Елизавета Дворецкая

Свенельд. В полночь упадет звезда

Часть первая

Глава 1

Хмурым утром предзимья, под одним из первых снегопадов, в Олегов город Киев въехал великан. Мелкий снег слепил глаза, мешал смотреть, и оттого эта удивительная фигура казалась мороком – вестником зимних вьюг; протри глаза, отдерни снеговую завесу – и не будет никакого волота верхом на вороном коне.

Но волот был настоящий – ростом в четыре локтя с лишним, и снаряжен как на бой – в высоком островерхом шеломе с бармицей, в кольчуге, с угорским луком в берестяном налуче, с полным кожаным колчаном стрел, с щитом на седле, а возле пояса у него был угорский же меч и кистень с каменным билом. Конь, хоть и крупный, был все же всаднику не в версту, и вместе они выглядели так, будто обычный человек вздумал прокатиться на черном козле. Но смеха вид путника не вызывал – только изумление и боязливый трепет, как перед порождением Темного Света. И пора стояла подходящая – сумрачные дни перехода с лета на зиму, когда преграда истончается и в белый свет выходит множество опасных гостей.

Появился великан, как и положено, с закатной стороны, с Моравской дороги. Люди на его пути хоронились за тыны, за углы, за кусты; иные, услышав о чуде, бежали поглядеть поближе и тоже прятались, изумленно ойкнув: и вправду волот! В толпе обычных людей он бы так же бросался в глаза, как конь среди козьего стада. Не замечая изумленной толпы, волот проехал предградья, миновал старый жальник и приблизился к Киевой горе. Осмотрев ее снизу – срубную стену на валу, ворота, – он будто впервые обнаружил поблизости людей и обернулся.

Все, кто шел за ним в почтительном отдалении, отшатнулись.

– Эй, люди добрые! – окликнул волот. Голос у него, против ожидания, оказался звонкий, да и бороды не имелось, стало быть, исполин был молод. – А что, князь ваш, Олег, на этом пригорочке живет?

Поначалу никто ему не ответил: каждый надеялся, что окрик относится не к нему, больший хоронился за среднего, средний за меньшего…

– Нет! – звонко выкрикнул мальчишка лет восьми-девяти, кажется, единственный, кто без боязни таращил круглые глаза. В этом возрасте любое диво еще воспринимается как должное. – Там бояре сидят!

– А где же князь? Поди сюда, воробей, не бойся! – Волот улыбнулся, и его румяное лицо показалось даже миловидным.

– А князь вон тама! – Мальчишка показал на Олегову гору. – Подалее проехать!

– Дорогу покажешь? А я тебя на коне прокачу.

– Взаправду?

– А то как же?

– Не лазь, малец, – опасливо предостерегли из толпы.

Но мальчишка, не слушая, подошел к волоту, продолжая зачарованно его разглядывать. Еще бы – у того все было больше, чем у людей, от черевьев до шлема. Каждый из его поршней был так велик, что иная баба могла бы в нем белье мыть, как в лохани.

– Давай! – Волот протянул руку – ладонь была с хорошую миску, – подхватил мальчишку и посадил перед седлом.

– Как тебя звать?

– Веляк.

Волот хмыкнул от этого несоответствия имени и его обладателя[1].

– Ну, поехали!

Веляк – названный так, надо думать, в надеждах на будущее, а пока щуплый, белобрысый мальчик с покрасневшим от холода носом, в потертом заячьем кожушке, – сидя перед великаном, напоминал воробья.

– На одну ладонь положит, другой прихлопнет, – пробормотал кто-то в толпе.

– На один зуб ему придется!

– Матери-то скажите!

– Это чей был?

– Да Белегостя-кожемяки.

– Смотреть за дитем некому, вот и попал…

Между киевскими горами теснились дворы, сады, огороды, и конь шел шагом, иначе подавил бы народ. Порой попадался воз, чей хозяин, завидев едущего навстречу доспешного[2] волота, замирал в изумлении, и тому приходилось придерживать коня и ждать, пока встречного добрые люди вытолкают с дороги. То и дело доносились выкрики, кто-то приседал, прячась за плетнем, чтобы тут же выглянуть опять: любопытство пересиливало страх.

– Ой божечки!

– Князю скажите! За отроками посылайте!

– Да он сказал, к князю и едет.

Такие гости не приходят просто так. Что за весть уроженец Темного Света несет князю Олегу, всему Киеву-городу? Вызов на бой? Требование дани? Сватовство Кощея к княжьей дочери?

Сопровождаемый суетой и гулом, волот стал подниматься на Олегову гору. Здесь пошли дворы богатые: Олеговых бояр, воевод и торговых людей. Хозяева выходили к воротам и разевали рты, а потом тоже шли следом.

– А ты издалека ль путь держишь? – деловито осведомился тем временем вожатый.

– С гор Угорских, из земли Трояновой.

– Ты там живешь?

– И я живу, и весь род мой.

– А к нам зачем?

– Много будешь знать – скоро состаришься! – Молодой волот улыбнулся.

– Все так говорят… – с такой привычной горечью вздохнул мальчик, что волот рассмеялся. – Тебе хорошо, – добавил Веляк, – тебе небось сроду не говорили: ты-де мал еще!

Волот аж в седле покачнулся от хохота. Тут и кияне начали несмело улыбаться: тот, кто так звонко смеется, едва ли может быть опасен.

– Вон княжьи ворота! – Веляк показал вперед.

– Ну, спасибо, что проводил!

Перед княжьим двором волот придержал коня и ловко спустил Веляка наземь. Помахал ему ручищей и проехал к воротам.

Ворота были открыты, но в проеме выстроились человек десять Олеговых гридей: тоже в наскоро надетых шлемах, передний ряд – с щитами и топорами, задний – с копьями.

– Стой! – выкрикнул десятский. – Кто таков? Чего надо?

Они не всех незнакомцев так встречали, но при виде этого десятский подрастерялся.

– Будьте живы, кияне! Надо мне князя повидать, Олега, – спокойно сказал волот. – Зла ему не мыслю, мать-сыра-земля мне послух. Он дома?

– Оружие сдай, – более мирно, но с оттенком настороженности ответил десятский. – Не положено у нас кому попало к князю с оружием заходить.

– Положено – сдам, – согласился волот.

Длинное, просторное здание гридницы – во время пиров там усаживались за столы человек триста, – состороны двора имело просторное гульбище, где можно было поставить столы еще человек на сто. Сейчас там толпились гриди, во все глаза глядя на диво. Челядь позабыла работать и застыла кто где. Сойдя с коня, волот привязал его у коновязи, оставил при нем кистень, меч, топор и саадачный пояс[3], потом повернулся.

– Все? Проводите меня к князю Олегу, добро сотворя[4].

Его спокойствие, вежливость, миловидное юное лицо и звонкий голос и нравились, и усиливали настороженность: от существа такого роста ожидали другого, и гриди, едва увидев гостя, было настроились на драку.

– Пойдем! – сам Рандольв, Олегов сотский, кивнул великану, приглашая за собой.

Но как странно было кивать тому, кто возвышается над тобой на две головы! Рандольв, мужчина средних лет, не считал себя обиженным ростом и силой, но сейчас испытал давно забытое ощущение – будто ребенок перед взрослым. Это его злило, но он держал себя в руках – не злятся на чудо. Все время хотелось протереть глаза, сморгнуть морок, чтобы увидеть стоящее перед тобой существо обыкновенным, как все. Но не получалось, и оттого Рандольва, как и прочих, не оставляло ощущение, будто эта встреча ему снится.

Следуя за Рандольвом, волот вошел в гридницу и между двумя рядами резных столбов, поддерживавших кровлю, двинулся в дальний конец. Князь киевский – русы и варяги звали его Хельги Хитрый, а славяне – Олег Вещий, – сидел на высоком сидении с резной спинкой, а у ног его лежали две огромные собаки-волкодавы: кобель пепельно-серый, а сука, его мать, почти белая. При виде неведомого гостя они подняли головы над вытянутыми длинными лапами, но остались спокойны: они привыкли к множеству чужих людей и были приучены ничего не делать без приказа.

– Вот так гость у меня! – Князь очарованно покачал головой. – Не думал, что найдется где-то еще один такой… Откуда ж ты?

– С гор я Угорских, из земли Трояновой, – гость вежливо поклонился. – Будь жив, Олег! Отчего же мне не быть? Весь род наш искони там проживет в горах каменных, в пещерах глубоких.

– Что же привело тебя?

– Службы ищу. Слыхали мы, что князь киевский Олег и славою славен, и силою силен, и богатством богат. Хочу к тебе в дружину оружную наняться.

Вошли несколько женщин: княгиня Бранеслава и младшая Олегова дочь, Брюнхильд-Стоислава. Обе они, как и сам Олег, были одеты в белую «печальную сряду» по Гриму, сыну Олега и Бранеславы, полгода назад погибшему в сражении с хазарами на далекой реке Итиль. Но если княгиня – побледневшая, постаревшая от горя, в белом походила на печальную богиню Желю, то Брюнхильд – рослая, статная, с длинной золотой косой, с золотыми моравскими подвесками на очелье и золочеными застежками варяжского платья на плечах – напоминала Солнцеву Деву, одетую в облако и убранную лучами.

Пройдя через гридницу, они осторожно обошли гостя – тот почтительно посторонился, – и приблизились к Олегу. Княгиня села на свою половину престола, а Брюнхильд встала рядом с нею – и еще две пары глаз, одни карие, утомленные, а другие ярко-голубые, блестящие жизненным огнем, – уставились на гостя. И тот, вопреки своему вежеству, кланяясь княгине, не сводил взора с Брюнхильд – впился глазами в ее лицо, и в ней что-то дрогнуло. Брюнхильд привыкла, что мужчины и женщины таращат на нее глаза: мужчин она влекла своей яркой красотой, а женщин изумляла роскошью греческих платьев и заморских украшений. Но эти глаза – тоже голубые, хоть и не такого чистого оттенка, – не столько выражали восхищение, сколько пытались пронзить ее насквозь, увидеть весь узор ее души до самого дна.

– Смотрите, какое ди… дело! – обратился Олег к жене и дочери, не в силах отвести глаз от гостя и невольно меряя его взглядом. – Вот… волот, прямо с гор Угорских, хочет ко мне на службу поступить. Как тебя зовут?

– Горыня, – ответил волот, и всякий бы признал, что это самое что ни на есть великанье имя отлично ему подходит.

– Ты шлем бы снял, Горыня, – тоже вежливо, но убедительно посоветовал Рандольв. – Здесь не набросятся… пока сам будешь тихий.

– Твоя правда, – кивнул волот. – Я чтобы видно было – ратной службы ищу и все нужное при себе имею.

Это гридям было понятно: богатый набор снаряжения приезжего у них вызвал понимание, а у многих – зависть. Сразу видно – не чащоба какая, человек доспешный.

Отстегнув ремень, Горыня стащил островерхий шлем вместе с подшлемником… и по гриднице вновь пролетел изумленный крик.

Стала видна толстая темно-русая коса, с затылка уходящая под плащ. И хотя в левом ухе у волота висела серебряная серьга – знак принадлежности к воинскому сословию, – без шлема и по лицу стало видно – это, несомненно, девица!

– Ты дева? – Сам Олег вытаращил глаза и подался вперед.

– Допряма[5] так, – великанша с достоинством кивнула.

– Ты, видно, самому Святогору-волоту сродни?

– Правду говоришь. На горах Угорских род наш обитает, испокон там сидим, от пращура нашего Трояна идет. Никакая иная земля тяжести нашей не держит. Стрыйный брат[6] деда моего так и вовсе выбрал в давние времена одну гору каменную, что крепче всех, там и лежит на ней, она одна на всем свете его тяжесть выдержать может. Как-то было, сказывают, заехал туда сам Перун, видит: гора каменная, а на ней волот лежит, сам как гора. Взял он палицу белодубовую да и вдарил со своей мочи волота по голове. А тот не шелохнется, вздыхает только. Взял Перун булатный меч, да как рубанул что было мочи! Волот вздыхает да говорит: ишь как нынче комарики разыгрались, покою нет! В третий раз ударил его что было мочи. Оглянулся волот, видит Перуна и говорит: ступай к себе на небо, перед синцами да игрецами силу показывай, а со мной тебе нечего меряться. Я и сам своей сил не рад, вот, выбрал гору да и лежу на ней…

Все в гриднице слушали в изумленном молчании: рассказ этот весьма напоминал кощуны и предания, но в устах существа столь необычного приобрел пугающее правдоподобие.

– Только теперь он уже не разговаривает, – с некоторой грустью докончила гостья. – Закаменел Троянушка, лесом порос. Теперь хоть топором его руби, хоть мечом секи, хоть дубиной колоти – не слышит.

– И много вас там таких? – спросил Олег с некоторым потрясением, высчитав, что гостья приходится двоюродной внучкой самому Трояну – великану, по имени которого названы далекие западные земли близ Угорских гор.

– Немало. Братья мои – Буря, да Туча, да Хмара. Дядья наши – Дивьян да Крушигор. Родни у нас много.

– Что же ты ушла оттуда? – спросила княгиня, никогда не видевшая столь огромной девы – на две головы выше любого в дружине и шириной в плечах не уступающей Олеговым телохранителям-берсеркам.

– Да я… – Девица-волот скромно опустила темные ресницы. – Я среди родни моей ростом не вышла, да и силой не удалась… Смеются надо мной… Мне матушка и говорит: поезжай в Киев, поищи себе службы, авось там пригодишься. А у нас-то с братьями не тягаться мне…

Кое-кто из гридей сдавленно засмеялся. Вот эта вот сосна бортевая – ростом не вышла? Силой не удалась?

– Каковы же тогда братья твои? – Олег улыбнулся.

Когда он немного пригляделся, Горыня начала его забавлять.

– Ну, каковы… Вот было, брат мой, Бурюшка, с женой повздорил, из дому убежал, бегает, ищет, на чем бы зло выместить. На Дунай-реку прибежал, в гору плечом уперся да двинул – гора на реку перешла да и русло засыпала. Вода людям луга и поля подмыла, они к отцу приходили, просили: Волот Волотович, не оставь милостью, сделай Дунай-реку как было!

– И что?

– Он Бурюшке велел: ты реку испортил, остолоп, ты и поправляй! Пошел поправил – отца не ослушаешься. Другой брат наш, Туча, ему подсобил: он может гору любую рукою взять за верхушку да и перебросить куда захочет. Младший наш, Хмарушка, как вдарит правым кулачищем по скале – вода пойдет. Вдарит левым – огонь заблистает. Стрый наш, Крушигор, такую забаву имеет: подбросит камень, да так высоко, что тот, покуда летит, подрастет, потом упадет – враз на том месте озеро сделается…

Горыня помолчала, вздохнула.

– А вуюшку нашего, Грознобоя, мы вовсе в цепях железных держим в пещере глубокой, уж больно он того… как раззадорится, так удержу не знает. Коли вырвется, то пойдет все подряд крушить от дурного ума. Нам и бабка заповедала его не выпускать, кроме разве какой войны. Говорят, у бабки нашей Камены девять голов, но я ее не видела никогда, меня к ней не пускают – говорят, молода больно.

– Сколько ж тебе лет? – с жалостью, будто перед нею была бедная сиротка, спросила княгиня.

Горыня хотела ответить, но задумалась.

– Помню, как Дивьян, вуйный брат матушки нашей, жену хоронил, – стала припоминать она. – Так уж он горевал, шапкой ей на могилу землю носил – сделались горы Кавкасинские, а потом сел над тою ямой да стал слезы точить, пока не сделалось море… Это помню. После помню, как по тому морю Кий князь в греки ездил к цесарю в гости – тогда мне уж лет триста было. А князь Кий давно ли помер?

– Да лет триста тому, – невозмутимо ответил Олег, будто каждый день разговаривал с теми, кто видел древнего князя из преданий.

– Стало быть, мне лет шесть сотен будет.

Олег прикрыл рот рукой, пряча усмешку. Его очень забавляла эта беседа, а верить ли во все рассказанное, он пока не пытался решить.

– Ты, видать, проголодалась, от гор Угорских-то путь неблизкий.

– И не говори, господин! – Гостья доверительно улыбнулась.

– Вели на стол подавать, – Олег кивнул тиуну. – Да и нам тоже время.

Боязливо оглядываясь, челядинки проводили гостью в девичью избу, где она могла умыться; там она оставила плащ и кольчугу, а порты и короткую мужскую рубаху сменила на женское варяжское платье, выкрашенное в цвет коры молоденькой осины и отделанное узкой полоской синего шелка. Взамен шлема она надела красное шелковое очелье с парой серебряных узорных подвесок моравской работы – такому и боярские дочери могли позавидовать. Когда она в этом обновленном виде явилась в гридницу, на нее там воззрились с не меньшим удивлением: теперь это была несомненно дева, но какая! Ростом мало не со столб! Женское платье и убор даже подчеркивали необычность ее, принадлежность к другой породе – носы челядинок приходились к ее локтю. Сигдир, один из телохранителей Олега, подошел поближе – на два шага – и осторожно примерился: Горыня оказалась выше на голову с лишним. А ведь к Олегу в бережатые отбирали самых здоровенных, каких могли найти!

– Да неужели ты и правда… вся такая? – почти в отчаянии воскликнул он.

Сигдир был родом из-за моря, но в Киеве жил уже лет десять и по-славянски говорил свободно. Северный язык, которым в Олеговой дружине пользовались так же часто, великаньей деве явно был непонятен.

– Может, там у нее не ноги, а ходули? – поддел кто-то из гридей.

– Попробуй, проверь, – почти дружелюбно предложила Горыня.

– А я проверю! – вперед вышел Неженец – киевский уроженец, здоровяк из числа тех, кого набрали в дружину недавно, чтобы возместить большие потери заморского похода.

Не тратя больше слов, Неженец бросился к ней, пытаясь подхватить под колени и опрокинуть. Но дева оказалась быстрее – Неженец сам оказался на полу и покатился по дубовым плахам под дружный хохот.

– Ну что – настоящие у нее ноги? – спрашивали его со всех сторон. – Пощупал?

– Ноги – не понял, – сидя на полу, Неженец почесал в затылке. – А руки того… настоящие.

Брюнхильд тоже смеялась, глядя от хозяйского края стола. Но ее удивление было не совсем то, что у прочих. Она примечала, что гостья посматривает на нее так же часто, как на самого Олега, если не чаще. Был бы волот мужчиной, то дивиться было бы нечему. Однако…

За столом Горыню посадили за стол для гостей – по левую руку от князя, но на самое к нему близкое место, чтобы можно было продолжать беседу. Поначалу Олег новых вопросов не задавал, а больше наблюдал. На верхних концах стола подавали лучшую еду – жареных гусей и оленину, похлебку из говядины, полбы и грибов, соленую белужину.

– С такой девой надо длинную ложку иметь – а то не поспеешь, – глядя, как бойко дева Горыня опустошает миску, хмыкнул боярин Божевек, которому досталось сидеть с нею рядом и делить посуду.

– Тут не только ложку надо длинную… – буркнул Сигдир.

Брюнхильд посмотрела на Горыню, но та осталась совершенно невозмутима.

– Не зевай, боярин, оно во всяком деле полезно, – ответила она Божевеку.

На Сигдира гостья и не глянула, будто не слышала. Уж верно, наслушалась за жизнь свою шестивековую разных глупостей, подумала Брюнхильд. А ведь для шестисотлетней великанши Горыня собой недурна: округлое свежее лицо, прямые темные брови, густые черные ресницы, короткий прямой нос. Подбородок маленький, и это смягчает черты; но скулы твердые, складка ярких губ жесткая. Казалось, если прикоснуться к ее румяному лицу, оно окажется прочным как камень. Брюнхильд, выросшая в Киеве и навидавшаяся разных удивительных вещей, колебалась: а что если это и правда… Трояна-волота внучка? Если смотреть только на лицо, то всякий назвал бы Горыню миловидной, а иной – и красивой. Русая коса – ниже пояса, толстая и тяжелая, такой косой драться можно, как дубиной. Без плаща и кольчуги стало видно, что там, куда дуралеи отроки всегда пялят глаза, у Горыни на двух девок хватит. Но красота эта грозна, нет в ней мягкости, женской податливости. И взгляд мужской – прямой, твердый, сосредоточенный. Даже балбес Сиги, не дающий проходу молодым челядинкам, пожалуй, долго бы собирался с духом, чтобы поцеловать такую деву…

Брюнхильд подавила вздох и взялась за кувшин. Серебряный, не то хазарской, не то сарацинской работы, кувшин был украшен чеканкой по золоченому полю: летят орлы, всадник стреляет из лука, потом двое борются – видно, добычу не поделили. Кувшин привезли из того похода Божевек с Унерадом и поднесли Олегу – князю, снарядившему войско, полагается третья часть добычи. Брюнхильд еще раз вздохнула, подумав о Гриме: если бы брат вернулся и сам привез свою добычу, таких сокровищ у них был бы полон дом.

Чашник налил в кувшин пива, Брюнхильд взяла его и пошла к верхнему краю стола – это была ее почетная обязанность, которую княгиня Бранеслава все чаще ей доверяла. Гостья тем временем показала, что и вместительностью чрева не опозорит свой род – гуся умяла в одиночку, только косточки на зубах хрустели. Гриди, бояре, гости, да и сам князь не столько сами ели, сколько наблюдали за нею. Брюнхильд бросила взгляд на Рагнара, своего последнего оставшегося в живых брата, – тот, похоже, вовсе забыл про еду и не сводил со Горыни потрясенных глаз.

– Закрой рот – ворона влетит! – шепнула Брюнхильд, подойдя к нему с кувшином.

Рагнар лишь подвинул ей свою чашу голубого стекла, но едва ли услышал.

– А скажи-ка, дева, – задал вопрос боярин Избыгнев, Олегов свойственник[7], – если ваше племя столько лет живет, то как же у вас умирают?

– А умирают у нас так, – Горыня обстоятельно вытерла опустевшую миску от похлебки ломтем хлеба, отрезанным во всю ширину каравая, и оглядев стол, подхватила кусок оленины. – Идут, скажем, трое по горам. И вдруг видят – каменная домовина лежит. Давай примериваться – для кого? Один ляжет – ему длинно. Другой ляжет – ему узко. Третий ляжет – ему будет в самый раз. И коли та домовина для него и назначена, то вдруг откуда ни возьмись сама собой крышка выскочит, накроет ту домовину, земля разверзнется, и она в глубь земную уйдет. Это значит – вышел срок волоту, сама земля-мать его назад позвала. А мы, родичи, к тому месту сходимся, каждый земли принесет – кто в шапке, кто в поршне, а кто просто в горсти. И как высыпем ту землю – вырастает новая гора…

В это время Брюнхильд подошла к ним с кувшином. Налила пива Избыгневу, потом Божевеку, перешла к Горыне. Не переставая рассказывать, та подняла на нее глаза, и ее взгляд показался Брюнхильд очень пристальным, говорящим. Горыня взялась за поданную ей чашу, придвинула ее к Брюнхильд и повернула кисть тыльной стороной вверх.

Невольно Брюнхильд глянула на эту крупную кисть – не меньше мужской – и что-то привлекло ее внимание.

Перстень на мизинце. Серебряный перстень с щитком, а на нем узор… в виде орла, раскинувшего крылья, с ягодой в клюве.

Брюнхильд резко втянула воздух. Несколько мгновений она неотрывно смотрела на перстень, убеждаясь, что глаза ее не обманывают, потом взглянула в лицо Горыне.

С близкого расстояния ее снова поразило, как же та огромна. Это не человек, это иная порода, люди такими не бывают – все это она уже думала раньше… только о другом знакомце.

А Горыня, прямо встретив ее взгляд, которого ждала, чуть заметно ей подмигнула. Слегка дрогнуло веко – не смотри Брюнхильд так пристально, могла бы не заметить.

Но она заметила. Руки ее слегка дрожали, когда она осторожно наливала пиво в чашу, а сама все смотрела на перстень.

Это тот самый. Перстень с орлом, уже ей знакомый. Так сильно забилось сердце, что Брюнхильд едва не задыхалась. Грудь вздымалась, кровь бросилась в лицо. От волнения загорелись корни волос. Так и хотелось спросить: это правда?

Хотя времени прошло достаточно. Два месяца уже есть, она и сама считала дни, думая, что уже пора бы тому человеку появиться. Но она ждала человека! А не великана, да еще девицу!

Она снова взглянула в лицо Горыне. Отвечая на вопрос в ее глазах, та значительно кивнула. А вслух добавила:

– Благо тебе буди, княжна.

Брюнхильд пошла вдоль стола дальше, не чуя под собой ног и даже забыв, зачем она здесь. Шага через три опомнилась – Избыгневовых сыновей миновала, обидятся. Вернулась, виновато улыбаясь. Ничего: ее волнение отнесут к встрече с поляницей-волоткой. Любая бы волновалась, увидев этакое чудо среди племени девичьего. Даже Олегова дочь.

Лишь бы никто не догадался связать эту великанку… с другим великаном, который был в Киеве два месяца назад. С Амундом, князем плеснецким. Но никто другой, кроме Брюнхильд, от него гонцов не ожидает. Ни одно чужое ухо не слышало, как в их последнюю встречу он сказал ей:

«Я уеду, а через месяца два-три к тебе приедет человек, скажется умелым сокольничим и попросится на службу. Он покажет это самое кольцо, и ты будешь знать, что это мой человек. Когда придет пора – отправь его ко мне. И я сделаю то, что ты надумаешь, или сам надумаю, как быть».

Никто бы не удивился, если бы к ней приехал наниматься на службу сокольничий – все знали, что дочь Олега любит ловчих птиц, сама их выращивает и охотится. Она и ждала какого-нибудь молодца. Но перстень – тот самый. В этом Брюнхильд не могла ошибиться: на память у нее осталась серебряная чаша, где на дне чеканкой изображен орел – точно такой же, как на этом перстне. То и другое было из Амундовой добычи сарацинского похода. Чашу он подарил Брюнхильд, когда она помогала ему приносить на Святой горе благодарственные жертвы богам. Но она увидела в этом даре нечто большее. Это было и признание, и обещание. Орел на дне чаши был не один – он увлекал с собою в небо обнаженную женщину, сжимая когтями ее бедра, а она подносила к его клюву какую-то большую ягоду. Брюнхильд догадалась: это Идунн с ее яблоками бессмертия, которую похищает Тьяцци, великан с севера в облике орла.

Она держала эту чашу в ларе с платьем и украшениями, как самое дорогое свое сокровище. Даже Олег, получив от греческих цесарей дань, не много привез чаш, подобных этой. Брюнхильд часто рассматривала ее, улетая мыслями в то самое небо, куда орел уносил богиню вечной юности. А потом ей снились объятия Амунда – то, чего она еще не испытала наяву, – и она просыпалась в горячем мучительном томлении.

Сколько она перевидала за жизнь удальцов и красавцев! Сколько из них пытались ей понравиться! Но понравился ей, вроде бы не прилагая к этому никаких усилий, тот, кого красавцем никак не назовешь. В ней вызвал страсть тот, к кому обычная женщина и подойти бы побоялась. Но она, Брюнхильд, не из трусливых.

И вот он здесь – обещанный посланец. Брюнхильд охватила лихорадочная радость. Пока что она не могла приблизить встречу с Амундом, но эта весть от него была ей дороже золота. Он по-прежнему желает заполучить ее… Хотя дело это настолько трудное, что без волшебных помощников не обойтись. Как в сказке, где трудному сватовству помогают три волота – Дубыня, Усыня и Горыня.

Обед продолжался. Горыня ела и пила за троих, да с таким вкусом, что и все прочие охотнее обычного налегали на еду.

– Ну, что ты думаешь? – шепнула Брюнхильд, подойдя с кувшином к отцу.

– Все наши косятся на нее… глаза по шелягу. Я бы и сам, не будь я князем, не очень бы обрадовался, если бы со мной в дружине состояла дева, да еще на две головы меня выше!

– Ну и что? Ни у кого в дружине поляниц нет, а у тебя будет! Пусть завидуют! А если боишься, что отроки будут недовольны, отдай ее мне. Ох, батюшка! – взмолилась Брюнхильд, как будто эта мысль явилась ей в этот самый миг. – Правда, отдай ее мне! Пусть она мне служит!

– Тебе она зачем? – Олег засмеялся. – Ратью на кого собралась?

– А пусть… охраняет меня! Я хочу, чтобы у меня тоже был свой бережатый! Ну ба-атюшка! – с привычным ей умильным задорным видом заныла Брюнхильд.

– Ты же дома живешь! К чему тебе бережатые?

– А вдруг поеду куда?

– Так со мной поедешь, не одна же!

– А как я по Киеву езжу без тебя, на стрельбище, или кататься, или птиц учить, беру с собой твоих отроков, и если возьму одного в месяц раза два, так они принимаются выдумывать себе невесть что! А будет у меня дева-бережатый – никто ничего не скажет!

– Это, конечно, лучше, – с сомнением подтвердил князь. – Да не слыхал я, чтобы у княжьих дочерей свои бережатые были!

– Вот видишь! – горячо подхватила Брюнхильд. – Ни у кого не было, а у меня будет!

Олег вздохнул, но притворно – такое отличие собственной дочери и его забавляло. Ему не требовалось объяснять, что дочь его Брюнхильд-Стоислава – необычная дева, единственная на свете, несравненной красоты, ума, ловкости и отваги, и она безусловно заслуживает иметь то, чего ни у кого больше нет! Такой он ее растил с детства, и такой она выросла. В самом Костянтин-граде такой нет – Олег знал это лучше всех. И пусть Бранеслава ворчит, что он избаловал девку сверх границ. Кого же баловать, как не любимую дочь князя киевского?

– Ну, Троянова внучка, – обратился он к Горыне, когда обед подошел к концу. – Коли по нраву тебе мой хлеб, то я готов тебя испытать. Если ты и впрямь не зря оружие носишь, то возьму тебя служить моей дочери. Чтобы девицы князьям служили, такого у нас не водится, а вот для дочери моей я такую поляницу возьму.

Горыня встала из-за стола и почтительно поклонилась:

– Испытай, княже.

– А оружие ей вручать тоже Стояна будет? – давясь от смеха, осведомился Рагнар. – Ох, хочу посмотреть!

* * *

Месяц назад Горыня сидела в такой же гриднице – чуть меньше размерами и с более старой резьбой на опорных столбах кровли. Бужанская русь, осевшая на дороге от хазар к моравам еще лет сто назад, гордилась тем, что не моложе руси смолянской, а киевской – старше. Здесь тоже имелся резной княжеский престол с конскими головами на подлокотниках, а восседал на нем истинный великан.

– Я обещал Брюнхильд, что пришлю своего человека, – рассказывал Амунд плеснецкий, то прохаживаясь перед Горыней – почти в рост с опорными столбами, – то присаживаясь на край скамьи или на престол. В этом сказывалось его волнение, хотя на длинном костистом лице с неоднократно сломанным носом и в низком звучном голосе никакого чувства не отражалось. – Чтобы этот человек мог передать весть от нее ко мне, когда придет время что-то делать. Если она поймет, что ее отец никогда не смягчится и не согласится отдать ее мне, придется обойтись без его согласия. Хотя, видят боги, я ничем Хельги не обидел.

– Ты, родной, обидел его тем, что домой воротился живым, здоровым, с войском и добычей, – сказал Хавлот – шурин Амунда, старший брат его покойной жены. – А у него и сын сгинул, и дружина полегла, и от добычи ему досталось – мышиные слезы. Как же тут не обидеться?

Не в пример своей сестре, княгине Вальде, Хавлот красавцем не был: узкое вытянутое лицо, длинный нос-клюв, вечно тревожное выражение глаз. Он не был ни трусом, ни глупцом, напротив, унаследовал чародейную мудрость своего деда, Хавтора, и воеводскую должность после отца, Фрустена; просто Амунд привык, что прежде чем получить от шурина толковый совет, надо дать ему время спокойно поволноваться.

– Уж лучше бы тебе посвататься к дочери Олава из Хольмгарда. Она как раз овдовела, а сама еще совсем молода…

Амунд сморщился, будто раскусил кислую клюкву:

– Пусть Хельги теперь сватает ее за младшего сына. А я себе невесту выбрал.

– Хельги тебе твоей удачи до самой смерти не простит! И чтобы на его дочери жениться, даже не думай! Скорее камень поплывет!

– Хельги – разумный человек, – возражал Амунд. – Ты сам его видел. Свою славу он заслужил. Но когда у человека убивают сына и с ним весь цвет старой, опытной дружины, он, конечно, будет обижен на судьбу и возревнует к тем, кому больше повезло. Надо выждать, пока он успокоится и начнет рассуждать здраво. И если он смягчится, Брюнхильд подаст мне весть, чтобы я прислал сватов. А если он не одумается… об этом мне тоже нужно знать, чтобы… взять ложку в другую руку. Мы с нею договорились, что я буду ждать год.

– Год! – воскликнул Хавлот. – Ты год вдовел до похода! Потом поход – три года. И еще год! Плеснецк пять лет будет жить без княгини! Народ не стерпит!

– Брюнхильд ждала меня три года, и будет справедливо, если я подожду ее столько же, а тем более какой-то годик. Милодара пока управится с делами. Ее мудрости хватит.

После смерти Вальды, пока Амунд не обзавелся новой княгиней, должность верховной жрицы в Плеснецке исправляла Милодара, двоюродная сестра Амундовой матери. Она не слишком обрадовалась известию, что Амунд сватается к дочери Хельги киевского, а значит, над ее первенством нависла угроза.

– Ничего из этой затеи не выйдет! – Хавлот упрямо тряс головой. – Мы не в саге, где ётунова дочь сама помогает себя похитить. Только зря потеряешь время! А тебе и так… уже сколько лет!

– Сколько? – Амунд взглянул на него, и правый угол его рта слегка дернулся вверх – он так усмехался. – Да мне всего тридцать! Это ты – старый трухлявый пень!

– Я пень? – Хавлот вскочил, но мгновенно остыл и сел на место. – Может, я и пень. Но ты скорее станешь старше меня в два раза, чем получишь эту деву законным путем. Превзойти Хельги киевского удачей – это все равно что на людях плюнуть ему в лицо. Он не простит тебя никогда. К тому же он понимает: его последний сын – не жилец. Хельги сам его переживет и знает это. И если его дочь будет замужем за князем, то вся земля Полянская когда-нибудь окажется в твоих руках. А этого не стерпят поляне. Они столько лет воевали с древлянами, но и нас любят не больше.

– Его старшая дочь уже замужем за князем. И у Предслава нет своей земли, он уж верно жаждет получить тестев стол.

– На морованина они, может, и согласятся. Но Хельги не захочет дать ему в соперники тебя! Не захочет, чтобы после его смерти два зятя передрались за наследство.

– Мы можем поставить такое условие брака – что я не буду притязать на Киев.

– Кияне тебе не поверят. Они нам не верят ни в чем. Думают, что мы перевет держали с хазарами[8] и потому уцелели. Ты один из трех князей вернулся живым, с войском и добычей! Я бы тоже заподозрил…

– Но раз я все-таки вернулся, значит, удача моя сильна. И мне она не изменит. Норны – женщины, они любят устраивать свадьбы. Правда, Горыня?

Амунд подмигнул девушке, и она заставила себя улыбнуться. Разговоры об Олеговой дочери, красавице по прозванью Золотистая Брюнхильд, она слушала с невозмутимым видом, даже слегка улыбаясь, но на душе у нее было смутно. Мысль о том, что князь влюблен, что возле него может появиться женщина, законная госпожа этого дома, была ей неприятна. Когда сама Горыня три года назад прибыла в Плеснецк, Амунд уже был вдов и хозяйки в доме не имелось. Иначе дела ее могли бы пойти куда хуже – если бы госпожа дурно ее приняла, не пожелала терпеть это «чудовище» среди женщин двора…

Но Вальда, говорят, была женщина добрая и разумная. А то дочь самого Хельги киевского! Недалеко от своего отца ушла – хитрого и коварного. Горыня уже знала повесть о том, как этот подлец придумал опоить Амунда каким-то зельем, чтобы помешать ему стать старшим вождем заморского похода и отдать главный стяг своему сыну Гриму – и никто иной как Брюнхильд своими руками поднесла Амунду отравленное греческое вино! Улыбалась ему, оплела льстивыми речами, а его потом всю ночь наизнанку выворачивало – бережатые рассказали.

Услышав об этом впервые, Горыня насторожилась. Кое-что она знала о таких делах.

– Это она ему приворотное зелье поднесла, – говорила она телохранителям. – Я слыхала о таких. Иные бабы глупые мужьям в питье чемерицу подсыпают, чтобы сильнее любил, потому что от нее в утробе у человека тоска поселяется. Но от этой тоски умереть проще простого.

– А что, сходится! – Телохранители переглянулись, и на лицах у них отразилось понимание.

От того питья князь сначала мучился утробой, из-за чего пропустил жребий, а когда оправился, ощутил любовь к той самой деве, что питье поднесла! Какое дело без чар не обойдется!

– А ведь даже Хавлот не догадался! – воскликнул Ярни, оружничий[9]. – Он же его лечил!

– Он, видно, про чемерицу не знал. А мне про нее баба Луча рассказала – Красная Баба, она в лесу живет и все-все про чародейные травы знает.

Как можно доверять такой змее! Горыня тайком кипела от возмущения, и будь перед нею не князь, а кто-то из простых, она бы ему высказала. Один раз опоила – и еще раз опоит! Выйдет замуж, приберет к рукам людей и хозяйство – а потом снова чашу поднесет мужу, да и на краду погребальную проводит! А земля Бужанская ее родителю достанется, змею сладкоречивому!

– И мне нужен верный человек, – продолжал Амунд. – Я обещал Брюнхильд прислать сокольника и думал выбрать кого-то из наших. Но когда поглядел, как ты за три года наметалась… – Он остановился перед Горыней, ровно под столбом с зарубкой, обозначавшей его рост, – то подумал: а что если деву послать? Брюнхильд – необычная девушка, она сама охотится с соколами, скачет, стреляет с седла, как угорский воин. Если к ней на службу попросится дева-волот – у нее ты ко двору придешься.

– Хочешь, чтобы я была тебе сватом, как Дунай у кагана аварского? – Горыня улыбнулась, намекая на сказание, где Дунай, сватаясь за дочь кагана для своего князя, чуть не перебил всех авар, едва оставив «на семена».

– Ну, не так шумно! – Амунд засмеялся. – Это дело очень важное и тайное, но я думаю, я могу тебе доверять.

В последних его словах Горыня уловила оттенок вопроса, и это заставило ее отбросить сомнения.

– Ну еще бы, княже! – Она прямо взглянула в его темно-голубые глаза, будто налагая печать.

Во взгляде Амунда, всегда твердом и уверенном, ей почудились затаенная печаль и надежда. И стало стыдно за свои сомнения. Амунд, хоть и князь, хоть и ростом четыре локтя, все же и человек, и мужчина как все – он тоже хочет иметь любимую и любящую жену, а эта Брюнхильд – красавица, все парни с этим согласны, кто был с князем в Киеве и видел ее. Заря золотая, а не девушка. Такую и без приворотных зелий можно полюбить без памяти. Даже у балбеса Фастара, когда он о ней говорил, делался мечтательный вид. Горыня немного дулась про себя: о ней-то никто мечтать не станет!

Но нет, этой обиде она воли не даст. Амунд к ней отнесся лучше, чем отец родной – да он стал ей родным отцом. Столько добра она ни от кого другого во всю жизнь не видела и не увидит никогда. Дренги говорили, что поначалу он злился на Брюнхильд, когда понял, что она его опоила. Но потом как-то ее простил. Наверное, за красоту. Что поделать – за красоту многое прощается. Три лета за морем он о ней помнил. Видно, и впрямь полюбил. И если ему нужна ее, Горыни, помощь, разве может она отказать?

– Я поеду, княже! – заверила она, будто очень горда поручением. – Все сделаю что надо, хоть за пазухой тебе эту деву привезу!

– Ты? – Хавлот вытаращил глаза. – Вы с ума спрыгнули оба! – Он взглянул на князя. – Да ей там проходу не дадут! Сбегутся, как на чудо морское!

– Мне, боярин, не привыкать, – скромно напомнила Горыня. – Я когда сюда приехала, вы тоже…

Амунд захохотал, вспомнив тот день. К нему самому бужане привыкли: он родился в Плеснецке и у них у всех на глазах к восемнадцати годам вырос до четырех локтей. Но когда на свете нашлась еще одна такая, да к тому же девка – весь Плеснецк сбежался смотреть. Незадолго до этого Амунд овдовел, и когда из гощения он вернулся с девушкой себе под стать, отысканной на самом краю земли Бужанской, по городу тут же пошел разговор, что князь-волот из Окольного добыл себе невесту-волота.

– Постой, но надо же придумать, кем тебе назваться, – сказал Амунд. – Хельги же спросит, чьих ты, откуда, почему оружником заделалась. Где тебя выучили? Они же знать не должны, что ты от меня.

– А я… – Горыня задумалась.

Если сказать, что я-де Волынской земли, Лужской волости, веси Волчий Яр, а отец мой – Ракитан-оратай, спросят, кто же ее на отрока выучил и с чего она в Киев явилась, в такую даль. Примутся искать – и впрямь разведают, как она из дома ушла и где последние три года обреталась. Нет, правду сказать – все погубить. Выдумать разве другого себе отца, какого на свете и не было?

– Такая дева – и ростом велика, и силою сильна, и оружна – только поляница удалая может быть, – хмыкнул Лундварь, самый старший и умный из Амундовых телохранителей.

– Про них сказания есть, нам бабка рассказывала, – подхватил Хавлот. – На тебя, Горынька, поглядеть – прямо из сказания и явилась.

– А где волоты и поляницы живут? – спросил Амунд.

– На Святогоровых горах! – сказал Лундварь.

– На горах Угорских! – добавил Хавлот. – Потому как они света дневного боятся и днем хоронятся в пещерах глубоких.

– Ты с троллями не перепутал? – усомнился князь.

– Тролли – это же ётуны?

– Да.

– Ну! – Хавлот показал на Горыню, дескать, чем тебе не ётун?

Амунд посмеялся, покрутил головой. Недруги звали ётуном его самого; зная об этом, он дал имя Ётун своему мечу-корлягу, который ковали для него на реке Рейн по особому заказу и который, как он был уверен, стал самым большим мечом на белом свете.

– Ну, пусть в пещерах. Вот бы она могла приехать верхом на волке и сказать, что она родом из темного леса Мюрквид…

– Тогда ее в Киев не пустят, – заметил Ярни. – Приедь она к нам на волке, мы бы ее к тебе ни за что не пустили, да, дренги?

– А пусть она скажет, – Хавлот оживился, – что она с гор Угорских, что весь род ее – волоты, а мать и сестры – поляницы. Волоты ведь не то что ётуны, они злыми чарами не балуются. Волотов народ уважает!

– Поверят? – Амунд с сомнением посмотрел на шурина.

– Поверят! Такое чудо своими глазами увидишь – во что хочешь поверишь. Кто усомнится – того сами побьют.

– Ну, – Амунд обернулся к Горыне, – хочешь быть из рода волотов?

– Да про меня и не то уже говорили. Лучше от Святогора родиться, чем от мамонта подземельного.

– Тогда готовься в дорогу. Надо тебе до зимы в Киев попасть.

Горыня угадывала в Амунде нетерпение любовной лихорадки: зная, что еще очень не скоро сможет получить свою возлюбленную, он старался сделать хоть что-то, чтобы приблизить этот день.

Стало быть, зиму ей предстоит провести в Киеве… Об этом городе Горыня много слышала, но, к счастью, не бывала там. В дружину Амунда она попала последней зимой перед большим заморским походом, и Амунд не взял ее с собой, велел оставаться дома и учиться. Тогда она была этим недовольна – можно подумать, ратники-весяне чему-то учились перед походом! Но воля Амунда была высказана, и ее оставалось принять. Еще в самом начале он взял с нее клятву повиноваться ему, как сестра повинуется старшему брату. Амунд тогда еще не знал ее и хотел иметь прочную узду на случай, если нрав девы-волота окажется так же неудержим, как ее сила. Эти опасения не подтвердились: Горыня обладал стойкостью и упорством, но нравом была покладиста и ни с кем не искала ссоры, если ее не задевали.

Теперь то, что она не ходила в поход и не показывалась в Киеве, оказалось ко благу: ее там никто не знает, и ей нетрудно будет выдать себя за внучку Святогора или Трояна, пращура всего рода великаньего. Уверенности ей нынче не занимать – не то, что раньше. И это тоже благодаря Амунду.

А уж когда она приедет в Киев, то на месте разберется, достойна эта Брюнхильд любви такого человека, как князь плеснецкий, или от этой невесты его нужно спасать.

Глава 2

Поселили Горыню в девичьей избе, где обитали служанки и с ними сама Брюнхильд – та спала на резной лежанке, на пуховых постельниках и за шелковой занавеской. Для Горыни на ночь раскатали на полу два постельника, набитых пухом рогоза, а на день убрали, чтобы можно было пройти.

– А она не с нами разве будет? – посмеивались гриди и кивали на гридницу и дружинную избу. – Коли она тоже теперь в гридях, должна с нами жить.

Горыня и ухом не вела. Дуралеи хоть и пытались ее поддеть, тем не менее выражали согласие принять ее в свой круг. На лицах иных она читала сомнение: рост-де вижу, а какова эта «оружница» будет в деле? Но на это вопрос они ответ скоро получат.

Поутру она вышла на широкий двор, где упражнялись гриди, по-вчерашнему одетая отроком, и в полном боевом облачении: шлем, кольчуга, круглый щит, обшитый кожей. В руках у нее был увесистый «вяз» с женское запястье толщиной и в два локтя длиной – вчера уговорились на испытании не применять железа. Хотя и этим вязом убить человека проще простого.

– Давай, воевода, поединщика мне! – к огромной радости всего двора потребовала Горыня у Рандольва. – Чего время терять?

Гриди, челядь все более густой толпой смыкались вокруг. В ворота лезли кияне: весь город успела облететь весть, что у князя появилась дева-волот. Сам Олег вышел на крыльцо с родичами и ближними боярами.

– За поединщиками дело у нас не станет! – усмехнулся Рандольв. – Кого выставим, княже?

– Самых лучших, кого имею, – Олег тоже улыбнулся и показал на своих телохранителей, в одинаковых позах, скрестив руки на груди, стоявших перед крыльцом.

Простого человека необходимость драться с кем-то из них могла бы смутить. Олеговы телохранители были на подбор: одинакового высокого роста – Горыне по плечо, – они и внешне были похожи, как родные братья. Светловолосые, со светлыми, золотистыми бородками, с голубыми или серыми глазами, даже чертами лица они были схожи, так что на первый взгляд было сложно отличить одного от другого. Только внимательный глаз определил бы, что одни немного старше, другие немного моложе, но все – от двадцати до тридцати лет. К тому же они походили и на самого Олега, из-за чего казались неким его продолжением. Быстро оглядев их, Горыня заметила разницу только в шрамах – у одного косая белая черта на щеке, у другого нос искривлен, у третьего бровь переломлена – и в выражении глаз. Одни глаза смотрели на нее с насмешкой, другие с любопытством, третьи оценивающе… Взгляд четвертых она не могла прочесть: он казался пустым, как серый лед. А тот, что стоял вторым слева, никакой тайны не скрывал – в этих серых глазах отражалась неприкрытая, вызывающая неприязнь.

– Кто желает с девой потягаться? – спросил Рандольв.

Ответом были издевательские ухмылки – желания никто не выражал, но никто бы и не отказался.

– Пусть она сама выберет! – предложила Брюнхильд, явно желая подыграть деве-волоту.

– Только вслепую! – ответил ей красивый светловолосый отрок. Горыня видела его вчера и знала, что это Рагнар, младший сын Олега и сводный брат Брюнхильд. – Пусть она как Скади: они закутают головы в плащи, чтобы видны были одни ноги, и пусть она выберет, какие ей больше понравятся!

Дружина закатилась хохотом: поединок еще не начался, а уже изрядно всех веселил.

– Только йесли конунг не вельит потом на ньей жениться! – произнес один из телохранителей; по-славянски он говорил вполне свободно, но, как Горыня и ожидала, выговор выдал его заморское происхождение.

– На ней сможет жениться только тот, кто сумеет ее одолеть! – возразила Брюнхильд. – А пока еще никто из вас этого не смог, так что не спешите!

– Пусть это будет Лютульв, – решил Олег. – Посмотрим заодно, как он себя покажет.

Свей Лютульв, или Льотульв, как он сам произносил свое имя, был новым среди его телохранителей человеком; он приехал в Киев только минувшим летом, из Хольмгарда, и даже еще не понимал по-славянски. В телохранители он попал, потому что их число нужно было восполнить, а только он один был для этого достаточно силен как боец и внешне схож с остальными, что у Олега было обязательным требованием.

– Гакк[10]! – Товарищ хлопнул Лютульва по спине и подтолкнул вперед. – Хон эст тин. Она твоя.

К Горыне шагнул тот самый, что смотрел на нее отстраненно и беспощадно. Из всех шестерых это был, пожалуй, худший выбор. Может, он и правда берсерк, мелькнуло у нее в голове. Такие глаза смотрят на противника так, будто он уже мертв, и этим подрывают его боевой дух. Но Горыня и до того слишком часто встречалась с такими попытками. Если бы она на них поддавалась, то сейчас была бы очень далеко от Киева. И в ответ на свирепый взгляд, говоривший «я тебя уничтожу», она лишь двинула бровью и дернула плечом, отвечая: уничтожил один такой.

Варяг тем временем подготовился: надел шлем, взял щит, кто-то сунул ему в руку дубину навроде Горыниной. Первые же шаги его выявили опытного бойца: он двигался не прямо, а вперевалку, приседая и выламываясь, что напоминало пляску медведя на Весновки-Марогоны. Все его мускулистое тело ни мгновения не оставалось спокойным, а на лице застыло холодно-враждебное выражение. Он то подступал ближе, то отшатывался, старался обмануть Горыню, делал выпад, будто намереваясь нанести удар, но тут же отскакивал в сторону.

– Не бойся, дай уже ей! – весело кричали отроки, но Лютульв, поскольку не понимал, то и не слушал.

А Горыню эта медвежья пляска начинала злить. Варяг как будто издевался над ней, не удостаивая ее настоящей схватки и в то же время не давая от него отделаться. За последние три года она набралась умения и опыта, но никогда еще не встречалась с такой повадкой – вроде бы уклончивой, но смертоносной. Отчетливо Горыня понимала – стоит ей на миг зазеваться, и…

Вот Лютульв снова подступил ближе, сделал ложный выпад и опять отшатнулся. Горыня быстро шагнула за ним следом и нанесла удар своей дубиной в голову, справа налево.

Этого коварный варяг только и ждал. Нырнув под дубину, он резко выбросил левую руку вперед и вверх, целя рантом щита Горыне в подбородок. Зрители разом охнули, оценив опасность выпада. Недовольный тем, что его заставили драться с девкой, пусть и такой огромной, варяг попытался закончить поединок одним махом. Попади такой удар в цель – мог бы вышибить дух, а то и сломать челюсть. Среди возгласов слышались и недовольные – от тех, кто помнил, что это всего лишь испытание и Горыня, ничего дурного Лютульву не сделавшая, не заслужила такого серьезного увечья.

– Тинн скельмир![11] – не злобно, скорее удивленно бормотнул тот варяг, что опасался женитьбы.

Против своих в дружине такой прием не применяют, и Лютульв тем самым обошелся с Горыней как с врагом.

– Да что он творит! – донесся с крыльца возмущенный голос Брюнхильд.

Лютульв почти достиг цели – Горыня не успевала уклониться, она лишь смогла прижать подбородок к груди и чуть откинуться назад, так что удар пришелся не прямо в лицо, а соскользнул на плечо. Кого другого сила удара все равно сбила бы с ног, но Горыня устояла, только пошатнулась. Перед глазами вспыхнули белые искры, рот наполнился медным вкусом крови – щеку изнутри порвало о зубы. Но боль не заставила ее растеряться – только разозлиться на гада ползучего. Ну раз ты так…

Со всей силы она толкнула растянувшегося в длинном выпаде противника плоскостью собственного щита. Слишком понадеявшись на свой коварный удар, Лютульв зарвался: от толчка в правую сторону тела его развернуло, он потерял равновесие, и тут Горыня без затей, но от души приложила его вязом по шлему. Сверху вниз, как раз над ухом. Аж гул пошел, в железной поверхности появилась вмятина, а Лютульв рухнул на колени, бестолково мотая головой. Он был оглушен и не мог продолжать бой. Хотела бы она – сейчас одним махом снесла бы ему голову с плеч.

Тяжело дыша и сглатывая кровь во рту, Горыня отступила. Постепенно до слуха доходили ликующие крики: теперь, когда она победила вопреки коварному опасному выпаду, зрители были на ее стороне.

– Вот так! Вы видели, видели! – радостно вопила на крыльце Брюнхильд. – Так ему и надо.

Товарищи подняли Лютульва, сняли с него шлем и увели в угол двора, чтобы облить ему голову водой. Горыня стояла, опираясь на свою дубину и ожидая, не прикажет ли князь дать ей еще поединщика. Может, даже двух – при испытании новичок в дружине должен выстоять против троих. И она такое испытание уже проходила… Совсем недавно – когда деревья стояли в золоте и Амунд, князь плеснецкий, вернулся домой после трехлетнего заморского похода…

…Первым Амунд выпустил на нее Берси – самого добродушного из шестерых своих телохранителей. В Плеснецке на Горыню смотрели как на кого-то вроде побочной княжеской сестры, и он был уверен, что никто из его людей не захочет причинить ей вреда, но все же тревожился – девка есть девка, хоть и ростом в четыре локтя без малого. В Берси, как и его товарищах, было три с половиной локтя. Выглядела «схватка волотов» устрашающе. На что Горыня способна, и князь, и его гриди толком не знали: пока дядька Виберн обучал молодую великаншу «на отрока», они были за морем, и насчет ее успехов им пришлось поверить на слово. На их глазах проходили только первые ее уроки: когда ей дали самый тяжелый щит из толстых досок – в каждой дружине есть такой, называемый «щит бессмертного», – чтобы проверить, сумеет ли она отражать удары, то есть можно ли вообще выучить девку «на отрока». То испытание она прошла, но в памяти князя и его гридей осталась едва умеющей прикрыть колени.

Проверяя, насколько уверенно Горыня держит оружие, Берси стал теснить ее, наседал, пока не подошел слишком близко. Не выдумывая ничего особенного, Горыня взмахом ноги ударила в его щит – и Берси вылетел из круга, опрокидываясь на спину, и рухнул наземь. Вопли и хохот взлетели над княжьим двором – зрелище было красочное, особенно при том, что в кругу осталась девушка с длинной русой косой, свисающей из-под шлема и заткнутой сзади за пояс, чтобы не мешалась. Горыня тяжело дышала – не столько от усилий, сколько от волнения. За эти три года она прошла через множество учебных поединков, но сейчас на нее смотрел сам Амунд и его дружина – люди, что эти три года провели среди опасностей войны и много раз бывали на волосок от смерти. Им она должна была показать, на что способна. Быстрая победа над Берси казалась ей подвохом.

– Давай ты, – Амунд, улыбаясь краем рта, кивнул Фастару.

Фастар был самым высоким из шестерых, но Горыне уступал. Равных ей не имелось в земле Бужанской – кроме самого Амунда, который был еще на ладонь выше. Лицо у Фастара было вытянутое, с грубыми чертами, с которыми не вязались младенчески-светлые волосы и такие же светло-голубые глаза; простодушие взгляда, граничащее с глуповатостью, придавало ему совсем невинный вид, что в свою очередь не вязалось с огромным ростом, длинными конечностями, широкими плечами и бугристыми мускулами.

На самом деле Фастар был не глуп, а всего лишь лишен воображения – что ему скажут, то он и сделает. К Горыне он с самого начала относился хорошо – девка величиной почти с самого князя, перед которым он преклонялся, ему казалась чудом, и он был рад, что привелось это чудо увидеть. Но дело есть дело, испытания для приема в дружину – не пляски под березкой.

Самым дружеским образом ей улыбаясь – с правой стороны не хватало верхнего зуба, – Фастар быстро нанес два верхних удара, отступил вбок и без передышки попытался достать Горыню под колено. Времени с полвздоха – ногу она успела отдернуть, но ощутила, что такое настоящий боец, умелый и опытный. Совсем не та хватка, с какой она встречалась здесь, среди оставшихся в Плеснецке отроков. Даже самому дядьке Виберну, ее главному наставнику, было до этого далеко – и рост, и сила, и быстрота не та.

Надо сосредоточиться. Дядька Виберн Горыней был доволен, и среди отроков, остававшихся с ним, ей к концу третьего лета соперников не находилось. Но сейчас, на втором поединке с княжьими бережатыми, она поняла: это испытание не чета прежним. Эти парни ниже ее ростом, но здоровее и гораздо опытнее. Победит она едва ли и будет молодец – то есть молодица, – если не «сольет» так же быстро, как ей слил Берси, не ожидавший, что она, девка, и правда чему-то научилась.

Горыня и Фастар закружили по площадке, приглядываясь друг к другу. Вновь сошлись, обменялись ударами и разошлись. Горыня заставила себя успокоиться: все же Фастар был ниже нее и она, привычно глядя на него сверху вниз, напомнила себе: я сильнее. Я – великанша. А он просто лоб здоровый.

– Фастар, пободрее! – насмешливо крикнул Амунд, будто подзадоривал ленивых. – Не проснулся еще?

Тот ответил широкой улыбкой, которая придавала ему придурковатый вид – но ошибся бы тот, кто этой придурковатости поверил бы. Он снова начал давить, быстро нанося верхние и нижние удары. Казалось, и меч, и собственное его тело ничего не весят – так легко он с ними управлялся, но вот удары оказывались очень даже весомыми.

Горыня немного попятилась под этим напором. Для решительной схватки ей приходилось раззадоривать себя – от природы злобы и боевого ража в ней не было. Родись она обычной девкой, неполных трех локтей ростом, а не четырех, среди других она ничем бы и не выделялась. Бойцом ее сделал только исполинский рост и сила, которым в жизни обычных женщин применения не находилось.

Помня, что нельзя все время защищаться, она сама решилась надавить: широко замахнувшись, рубанула слева направо и тут же прыгнула вперед, толкая Фастара плоскостью щита. С лязгом столкнулись стальные умбоны, но Фастар легко ушел в сторону. Оказавшись сбоку от великанши, припал на колено и длинным выпадом зацепил Горыню по левой голени.

– Есть! – чей-то выкрик с трудом пробился сквозь общий рев.

Горыня отошла назад, недовольно хмурясь. В руках Фастара, как и у нее, был тупой меч, но в ушибленной ноге ощущалась дергающая боль. Не собираясь сдаваться, она ударила низом, нарочно в край Фастарова щита, чтобы тот слегка развернуло, и тут же добавила верхний, в голову. Сбила своим щитом ответный выпад и еще раз ударила в голову. Раздался звон – клинок коснулся шлема, и этот звон отдался в сердце Горыни ликованием. Есть!

Но Фастар отскочил и вновь бросился на нее. Улыбка его еще держалась, но младенчески-голубые глаза похолодели и оттого стали жуткими. Горыню пронзил страх перед убийственной сущностью этого человека – той, что проступает, когда придурковатая улыбка перестает отвлекать внимание. Но, разозлившись уже на себя, она подавила этот страх. Она и сама страшная! Она – великанша, и этот придурок Фастар – мелочь перед нею!

Фастар тем временем крутанул обманный выпад и следующим ударом достал Горыню в бедро, но и сам получил под колено.

– Разойдись! – крикнул Амунд.

Он лучше обоих соперников видел растущую в них злость и опасался ее прорыва. Способности Фастара он хорошо знал, но мощь и ловкость Горыни тоже не обещали добра тому, кто сумеет ее раззадорить. Дядька Виберн и правда неплохо ее подучил за три года!

Противники разошлись; оба тяжело дышали.

– Хватит с вас! – решил Амунд. – Будем считать, ничья.

Фастар отошел к товарищам, снимая шлем. Обернулся, вытирая ладонью мокрый лоб и волосы и осматриваясь: кто следующий?

– Дай-ка! – Амунд вдруг протянул руки к его щиту и мечу.

Фастар отдал, еще не понимая. Амунд шагнул на площадку, где ждала Горыня: как был, в кафтане и с непокрытой головой.

– Ты что, княже… ты сам? – под изумленный гул отроков выдохнула Горыня.

– Парням не совладать с тобою, как видно, – Амунд ухмыльнулся правой стороной рта. – Хоть я за нашу честь мужскую постою.

«Нет, нет, я не хочу!» – чуть не крикнула Горыня, но смолчала из привычки не противоречить князю. Сердце трепетало, мысли метались. Биться с Амундом она совсем не хотела – он и выше нее на целую ладонь, и старше почти на десять лет, и опытнее! А главное – он же князь, в жилах его божественная мощь! Он – настоящий волот, куда ей… В этот миг она опять ощутила себя той девкой, которой была три года назад. Врожденная сила и Вибернова наука сделали ее равной самым сильным из гридей – но равной князю-волоту стать невозможно!

Однако Амунд ее мнения не спрашивал. Меч Фастара в его руке казался маленьким – его собственный в дружине именовали «веслом» – и крутился легко, как прутик. Амунд двинулся на Горыню, и она едва удержалась, чтобы не попятиться: на этого противника ей приходилось смотреть снизу вверх. И Амунд не собирался ее щадить: на Горыню обрушился град ударов, щит трещал, едва не вываливаясь из окаменевших пальцев. Стиснув зубы, Горыня кое-как обивалась и отступала вдоль площадки. Ничего другого она не могла поделать с этой живой горой, этой тучей, из которой сыпались молнии. Почти как в тот далекий день, когда Виберн, посмеиваясь, вручил ей «щит бессмертного» и сказал «Отбивай!».

– Ноги береги! Ноги! – кричали ей гриди, и Фастар в том числе.

А что ноги? И так понятно, что ноги, да поди их тут убереги!

Словно отвечая на эту мысль, тяжелый клинок стегнул ее по бедру, чуть выше колена – Горыня не успела бросить щит вниз. Коротко звякнул шлем – еще один удар пропустила. Шипя или рыча сквозь стиснутые зубы, Горыня все же собралась с духом: поднырнула под очередной хлесткий удар, отведя его верхней кромкой щита, и в длинном выпаде ударила понизу. Но Амунд ловко поддернул ногу; шаг вперед, толчок щитом… Горыня пошатнулась, и тут же меч хлестнул ее между лопаток, как что вышибло дух из груди.

Как удержалась на ногах, сама не поняла. Стояла, прижав руки к груди и силясь вдохнуть. Продолжать бой никакой возможности: в глазах темно, в ушах шум. Слившиеся в громкий гул голоса и выкрики казались далеким шелестом леса.

Когда Горыня наконец смогла оглядеться, Амунд, уже отдав Фастару щит и меч, расстегнул кафтан и весело улыбался ей.

– Ну вот! – Подойдя, он похлопал Горыню по плечу. – А вы говорили! – Он бегло глянул на толпу дружины. – Кто говорил, не выйдет из девки отрок? Подучили – и вышел. Не хуже всякого другого, а то и получше иных. Подучится еще, опыта наберется – и хоть на кагана аварского ее пускай. Да, Горыня?

…Помня тот день, Горыня спокойно ждала, оглядывая одинаковые лица Олеговых бережатых – сейчас на них отражалась одинаковая растерянность. Среди них не найдется равного Амунду плеснецкому, а значит нет такого, кто мог бы ее сокрушить. И само спокойствие ее ожидания убедило Олега, что продолжать испытание – только подвергать своих лучших людей напрасному позору.

– Довольно! – объявил он. – Я вижу, что дева-волот не зря оружие носит. И вот что я тебе скажу: если по нраву тебе у меня, то возьму тебя на службу, буду пять гривен в год платить. Идет уговор?

– Идет, господин, – Горыня наклонила голову.

Сегодняшнее испытание было легче, но куда важнее прежнего. Успешно его пройдя, она выполнила первую часть своей задачи – попала ко двору Олега киевского. Начиналась ее главная служба…

* * *

Сказав, что оружие Горыне будет вручать Брюнхильд, Рагнар пошутил, но об этом и правда вышел спор. Горыня и без того вооружена была лучше, чем иные Олеговы гриди, но дело не в клинке, а в клятве. Когда князь нанимает на службу ратного человека, то сам вручает ему оружие, и тот клянется: если предам господина моего, то пусть сей меч меня и зарубит. Нет хуже проклятия, чем погибнуть от своего оружия.

– Что ты будешь ей вручать? – говорил молодой князь Предслав, морованин и муж Олеговой старшей дочери. – Она ж из волотов, а волоты камнями и дубинами бьются, не мечами. Видел у нее кистень с каменным билом – во! – Он показал свой кулак. – Самое ей по руке. А меч или топор волоту – не для их породы.

– Давайте вручим ей стрелу! – предложила Брюнхильд. – Лук у нее есть. И вручать буду я.

– С чего это – ты? – Вся мужская часть семьи воззрилась на нее в удивлении.

– Она же ко мне на службу поступает.

– Пять гривен я ей буду платить, – напомнил Олег.

– Ну ба-атюшка! – привычно взмолилась Брюнхильд. – Она будет со мной! Меня провожать, меня беречь! Я хочу, чтобы клятва ее связывала со мной! Тебе незачем, у тебя и так вон полсотни орлов!

Горыня слушала этот спор, сидя на лавке еще с левой, гостевой стороны, и неприметно наблюдала за лицами своих новых хозяев. Княжеское оружие она получала – всего месяц назад, после испытаний, Амунд принял ее клятву и вручил угорский однолезвийный меч. Самые именитые и удачливые воины носили корляги, но такое сокровище нужно еще заслужить особо – или добыть. Ее верность уже была отдана Амунду, и именно его воля привела Горыню в Киев. Она принесла бы клятву Олегу – та все равно не имела бы силы, но если Брюнхильд настоит на своем, будет лучше. Амунду Горыня собиралась служить, а у Брюнхильд была одна с ним воля. Вот у Олега – совсем напротив.

– Такого не бывало, чтобы дева приносила клятву верности кому-то, кроме мужа! – внушала родичам Брюнхильд. – Она ведь не в жены тебе, батюшка, идет! – Брюнхильд фыркнула. – А я – дева. Мне девы служить могут. Как Улыбе служили девы, когда она на Девич-горе жила!

– Какая же она дева, когда в портах и во всем мужском! – возразил Рагнар. – Даже имя у нее мужское! Стало быть, она все равно что отрок!

– Вот уж истинно! – согласилась с ним мать, княгиня Бранеслава. – Ходит, будто ей тут Карачун каждый день да деды каленые[12]!

Княгиня встретила деву-волота без восторга и смотрела на нее нелюбезно. Венцеслава, старшая Олегова дочь, была так изумлена, что все не верила глазам. Она и промолвила слова, встревожившие Горыню:

– Я думала, князь плеснецкий один такой на свете! А тут еще и девка!

– Волотов на свете много! – ответил ей боярин Избыгнев. – Может, и Амунд им сродни.

– Что, девица, Амунд, князь плеснецкий, тебе не сродни? – спросил Предслав, впрочем, без задней мысли, шутки ради.

Горыня притворилась, будто задумалась.

– Нет у нас в родне таких.

– Его матушке виднее! – посмеялся Предслав. – От Плеснецка до Угорских гор недалече.

Больше они о сходстве Горыни с Амундом не говорили, но как знать, не задумается ли кто-нибудь о возможной между ними связи?

Однако решения в этом доме принимал Олег, и у домочадцев не водилось с ним спорить. Кроме Брюнхильд, но и та спорила, будто играла. Пожалуй, Олег, если и впрямь захочет, сумеет прижать и эту свою дочку, думала Горыня. Брюнхильд, очевидно, тоже это знала, поэтому для нее и было важно добиться своего исподволь. Ее воля не ломала стену отцовой воли – подмывала и просачивалась, как вода.

– Да ведь сколько есть преданий о девах-поляницах! – напомнила родичам Брюнхильд. – Как ехал витязь по чисту полю, видит, впереди едет дева-поляница, он ее палицей по голове бил, а она говорила, комарики кусают. А как разглядела витязя, так взяла и за пазуху посадила. Позовите деда Осляду, пусть он споет!

– Поляница – не женщина! – спорила с нею Венцеслава.

– Еще как женщина! Она ведь потом за того витязя замуж выходит! Была такая поляница – Златогорка, она и сына родила – Сокольника. А у Святогора была жена – она того… Перуна самого… – Брюнхильд запнулась, прекрасно зная, что хочет сказать, но также зная, что девице такие речи вести неприлично.

– Любовь с нею сотворить склонила, – пришел ей на помощь брат Рагнар.

– Вот! – подхватила Брюнхильд.

Как и ожидала Горыня, Брюнхильд в одиночку переспорила всех родичей: когда отец склонен был принять ее сторону, возражения всех остальных делались лишь для разговору. Если у них всегда так, то надежда Амунда, что Брюнхильд уговорит-таки Олега принять его сватовство, вполне состоятельна. Сошлись на том, что Брюнхильд вручит Горыне стрелу и будет пользоваться ее службой по своему усмотрению.

Посмотреть на это действо собралось столько народа, что гридница оказалась битком набита – явились и все Олеговы гриди, и городские старейшины-бояре. Те и другие таращились на Горыню с одинаковым любопытством. Но, не в пример былым годам, в этом любопытстве был оттенок почтения и опасения. Мельком оглядываясь и замечая эти взгляды, Горыня осознавала, какой долгий путь прошла за последние три зимы. Дева-волот, полностью вооруженная и умеющая с оружием обращаться, это совсем не то, что нелепая долговязая девка, в которой даже плохонький парень-весняк видит лишь легкую добычу для насмешек. Дескать, одолжи-ка дергу[13] свою, на реку собираемся, ветрило требуется. Или – треснула у нас верея[14] на воротах, постой-ка денек вместо нее, пока батю новую вырубит. Теперь-то ей никто такого не скажет. Но теперь Горыню мало волновало, что о ней думают и что говорят, и это означало, что она и в душе изменилась не менее, чем внешне.

Стрела оказалась непростая – с хитрым узором из медной и серебряной поволоки, врезанной в железо. Такое оружие, привезенное от корлягов, носили князья и самые прославленные витязи. Князья заказывают такие стрелы, чтобы вешать на стену в дни пиров, а не терять на поле битвы; видно, Брюнхильд раздобыла эту красоту у отца или брата.

– Я, Горыня, Волотова дочь, Святогорова внучка, принимаю эту стрелу из рук госпожи моей, Брюнхильд-Стоиславы, Олеговой дочери, – говорила она, стоя перед княжеским престолом. Напротив нее стояла Брюнхильд, гордая, как Улыба из сказаний, у которой была своя дружина из двенадцати знатных дев. – Клянусь служить ей верно, о благе ее радеть как о своем, исполнять ее волю, а если нарушу слово, то пусть стрела сия поразит меня в самое сердце!

Она приложила стрелу ко лбу, к обоим глазам и к сердцу, как делают, когда клянутся на оружии. Брюнхильд отпила немного меда из серебряной чаши, передала Горыне. Та тоже отпила.

– Пей до дна, – негромко велела Брюнхильд.

В два глотка Горыня расправилась с медом… и замерла, глядя в чашу.

На дне ее могучий орел расправил крылья, бережно сжимая в когтях бедра стройной женщины, одетой лишь в браслеты на руках и ногах, а в поднятой руке она держала какую-то крупную ягоду, поднося ее к клюву своего похитителя.

– Это великан Тьяцци уносит богиню Идунн, – пояснила Брюнхильд. – Ты знаешь эту сагу?

– Нет, – Горыня, с трудом оторвав взгляд от чеканного рисунка, взглянула на нее.

Глаза Брюнхильд горели, щеки разрумянились, она была полна воодушевления и тайного ликования.

– Я тебе расскажу, – пообещала она.

Но главное Горыня и сама поняла: чаша была подарком Амунда, именно потому орел на щитке перстня, который он ей дал как тайный знак, в точности совпадал с изображением на дне чаши. Только «ее» орел был без женщины.

И, судя по воодушевлению Брюнхильд, подарком этим она дорожила.

В честь девы-волота, принятой на службу, Олег устроил целый пир. Явился рослый дед Осляда, седой как лунь, с гуслями, и спел о деве-полянице, которая на равных сражалась с могучим витязем Дунаем, а в стрельбе его далеко превосходила. Судя по тем взглядам, которые князь киевский на Горыню бросал, он был рад такому прибавлению к своим домочадцам. «Ни у кого нет, а у нас есть!» – так с гордостью говорила Брюнхильд, и ее отец явно был с нею согласен. Любое чудо пришлось бы ему ко двору, лишь бы выделило его из ряда многочисленных князей и конунгов, разбросанных от Греческого и Хазарского морей до Варяжского. Горыня понимала, что ее здесь ценят как диковину, ну так что же, если она диковина и есть? Сотни взглядов не смущали Горыню, как не смущают они луну и звезды. Это в краю родном, в веси Волчий Яр, в глазах родичей и соседей она была неудобным дивом, которое они не знали, куда и девать. Только близ Амунда Горыня впервые в жизни ощутила, что нашла свое настоящее место. И три года трудилась, чтобы стать его достойной. Теперь, дадут боги, для ее силы найдется истинное применение, думала она, спокойным и уверенным взглядом окидывая пир в ее честь в гриднице самого князя киевского.

* * *

– Нынче поедем на стрельбище, – на второй день службы сказала утром Брюнхильд, пока сидела на лежанке, а челядинка, Зяблица, расчесывала ей длинные золотистые волосы.

Когда домочадцы закончили завтракать, Брюнхильд снова скрылась в девичьей, а потом вышла – уже не в обычном варяжском, а в угорском платье. Горыня, видавшая в Плеснецке угров, удивилась: уж очень Золотистая Брюнхильд не походила на это чернокосое, смуглолицее племя. Тем не менее на ней был наряд знатной угорской всадницы: белый кафтан с тонкой отделкой золотистого шелка, порты, высокие расшитые сапоги с загнутыми носами, круглая шапочка на соболе, крытая золотистым шелком, и белый кожух на черной кунице, подпоясанный поясом златотканого шелка. Из-под шапки спускалась длинная золотистая коса. Стало понятнее, почему Брюнхильд не очень удивилась при виде девы, одетой отроком: она привыкла к тому, что девы тоже иногда носят порты. А если их носят девы угров, то чем хуже девы волотов?

Впрочем, настоящие угры на Олеговом дворе тоже были: конюшии и сокольничьи. Смуглолицые, с длинными черными усами, они носили по две-три косы, белые кафтаны с отворотами и ушастые островерхие шапки. Даже среди пестрого собрания Олеговой дружины угры бросались в глаза.

– Это Елет, – Брюнхильд показала Горыне на мужчину средних лет, державшего золотистую кобылу под богатым седлом. – Он мой сокольничий. А это Бокош, конюший.

Брюнхильд показала на другого угра, намного моложе, и тот широко улыбнулся Горыне, показывая крупные зубы. Темные глаза его весело блестели, но во взгляде таилось опасение.

Поехали вчетвером: впереди двое угров, потом Брюнхильд, последней Горыня. Народ на Олеговой горе замирал на месте, привычно кланялся княжне, скользнув взглядом по ней и уграм, зато таращился на Горыню. Надо думать, и угры, и Олегова дочь в седле были зрелищем давно привычным, не то что дева-волот. Кольчугу и шлем она в этот раз не надела – незачем, была в кожухе и шапке, но вид огромной девы в мужской одежде и с косой вызывал ужас, как все непривычное, двойственное, потустороннее.

Однако, Брюнхильд дивилась ей только в первые мгновения. После того как она увидела перстень с орлом, изумление и настороженность из ее глаз исчезли. Едва она узнала, что Горыня – посланница Амунда, как из неведомого дива та превратилась в ее глазах в частицу самого Амунда, в залог их будущей встречи. Отсюда в глазах ее ожидание, надежда и даже смутная нежность – отстраненная, предназначенная тому, кого мысленный взор Брюнхильд видит за спиной Горыни.

Спустившись с Олеговой горы, миновали жальник и предградье.

– Это Ратные дома, – обернувшись, Брюнхильд показала плетью на несколько больших строений на широком пустыре. – Их поставили, когда отец собирал рать идти на греков. Там стоял Амунд плеснецкий, когда проезжал через Киев. И там рядом наше стрельбище.

На стрельбище уже толпился народ – несколько десятков молодцев и отроков метали стрелы в круглые мишени, свитые из соломенного жгута. Здоровяк, дававший им наставления, поклонился издали Брюнхильд и помахал Горыне. Она сразу признала одного из Олеговых телохранителей, но пока она их не различала и по именам не знала. Уж верно, не тот, кого она по шлему дубиной приложила. Того-то сейчас легко отличить от прочих по огромным синякам под обоими глазами.

– Это отроки новонабранные, – пояснила Брюнхильд. – После того похода у нас большие потери. Вместе с Гримом, моим братом, погибли две сотни лучших хирдманов. Это все были русы и кияне, что ходили с ним на Костянтин-град. Они все погибли в одну ночь на Итиле, последнюю ночь, когда войско уходило с того места.

«Я знаю», – хотела сказать Горыня, но опомнилась: едва ли в пещерах гор Угорских об этом много слышали. Поэтому сказала то, что было более кстати:

– С какого места?

– Это было на берегу реки Итиль, неподалеку от моря и от города Итиль, где живет царь хазар. Там хазары напали на стан русского войска, когда оно возвращалось из-за моря. В начале этого лета. Хазары причинили очень большой ущерб. В первый день они напали на людей из Хольмгарда, на войско Олава конунга, но его самого там не было, а были его доверенные люди. У них погибло несколько сотен и вдвое больше было ранено. Ночью хазары напали еще раз, и против них выступил Амунд. На следующую ночь собирались отплывать, и две трети войска были уже в лодьях, на берегу оставался только мой брат Грим и его ближняя дружина, самые лучшие воины. Они все там и погибли. Никто из них не догнал остальное войско. Потом Амунд и люди из Хольмгарда разделились, северяне отстали. Амунд прошел переволоку с Итиля на Дон, а что стало с теми людьми, неизвестно. Похоже, что хазары догнали их и перебили, но этого мы не ведаем допряма. Об этой битве очень много говорят. Из-за нее разорван торговый мир между моим отцом и хаканом, и у Олава из Хольмгарда тоже. Никто не знает, что будет дальше.

– Но получается, что твой брат не отомщен? – спросила Горыня.

Она отметила про себя: Брюнхильд ничего не напутала, а значит, очень внимательно слушала рассказы о тех сражениях.

– Нет. И пока неизвестно, кто и когда сможет собрать столько сил, чтобы была надежда отомстить. Хазары сильны. Три русских князя выставили войско – Олав из Хольмгарда, мой отец и Амунд плеснецкий. Для сарацин этого было довольно, но при столкновении с хазарами они смогли всего лишь отбиться, чтобы уйти живыми. И то не все.

Брюнхильд нахмурилась, ее яркие глаза потемнели. Они шагом ехали вдоль стрельбища, отроки оборачивались и кланялись Олеговой дочери. Та в ответ кивала, растягивала губы в улыбке, но Горыня видела, что улыбается Брюнхильд лишь по привычке оказывать милость, а мысли ее совсем не веселы.

– Это очень большое несчастье, – негромко сказала она, подтверждая догадки Горыни. – Амунд оказался единственным из трех вождей, кто почти ничего не потерял: он сохранил жизнь, своих близких, всю добычу, а в дружине у него потери не больше, чем стоило ждать в таком долгом походе. Его удача оказалась самой сильной.

«А ты пыталась ее отнять», – с пробудившимся вновь осуждением подумала Брюнхильд, вспомнив отраву.

– Он предлагал моему отцу поделиться с ним удачей, – продолжала Брюнхильд. – Таким способом, чтобы… если бы между нами… им и мною, был заключен брак.

Теперь она говорила так тихо, что слышала только Горыня, едущая с нею бок о бок, и, наверное, угры впереди. Пока что она рассказывала то, что было известно всем, и Горыня знала это от самого Амунда. Важен был голос Брюнхильд, звучавшее в нем тайное, глубокое чувство. Сейчас она говорила о том, что было для нее важнее всего на свете.

– Но мой отец отказался. Для его гордости невыносимо быть обязанным своей удачей… чужому человеку, тому, кто был соперником… Грима.

Горыне даже стало ее жаль. Брюнхильд опоила Амунда отравой, чтобы отнять у него главенство и передать своему брату; именно эта честь обрекла Грима на гибель, а подчиненное положение позволило Амунду спастись. И Брюнхильд все это понимала. Да и собственное ее счастье теперь зависело от того человека, кого она чуть не сгубила своими руками.

– А если бы он умер? – вырвалось у Горыни.

– Кто? – Брюнхильд обернулась.

Горыня уже пожалела о своей несдержанности, но отступать было некуда. За время пути от Плеснецка у нее имелось время все это обдумать не раз, но и сейчас ее охватывало возмущение от мысли, что для Амунда поход мог закончиться в Чернигове – там, где он только начинался.

И если бы так случилось, подумала она, то к этой золотистой деве ее привела бы месть. Все хотели бы отомстить за своего князя – и Хавлот, и бояре бужанские, и даже телохранители. Амунда в Плеснецке все любят, как ни трудно чужим людям в это поверить. Но все они мстили бы Олегу – затея была его, а Брюнхильд лишь исполнила отцовскую волю. Однако она знала, что делает и что подносит Амунду. И не должна была остаться безнаказанной. Мужчины деве не мстят. А для другой девы никакой обычай этого не запрещает.

– Князь Амунд. Тогда, в Чернигове… в начале похода, когда ты поднесла ему…

– Он бы не умер! – шепотом воскликнула Брюнхильд и быстро огляделась: нет ли кого слишком близко. Присутствие угров ее не смущало: они своими глазами видели, как все это происходило, и не кто иной как Елет передал Амунду приглашение Брюнхильд на тайное свидание. – Он вовсе не должен был! Никто не хотел, чтобы он умер! Он должен был всего лишь не прийти в святилище на жребий. И он не пришел. И благодаря этому остался жив! – полушепотом выкрикнула Брюнхильд. – Я погубила своего брата! Я уже наказана за это. И он, Амунд, это знает.

Не желая продолжать этот разговор, Брюнхильд поехала вперед. Вот почему он ее простил, подумала Горыня. Она уже сама себя наказала за умысел против него. Или боги наказали Олегов род. Добавлять к этому еще какое-то наказанье такой великодушный человек, как Амунд, посчитал излишним. Тем более что ему тот случай в итоге спас жизнь.

Невольно в душе Горыни шевельнулась жалость к Брюнхильд. Кое-что у них обнаружилось общее – у когда-то всеми презираемой верзилы-девки из глухомани и всеми любимой дочери могущественного Олега киевского. Кто бы мог подумать! Но если Горыня невзначай зашибла дуралея из соседней веси, то Брюнхильд принесла смерть собственному брату, надежде рода. Возможно, – судя по лихорадочному румянцу и постоянному сухому кашлю, сотрясавшему пятнадцатилетнего Рагнара, – последней надежде.

У края стрельбища Брюнхильд остановилась, Елет помог ей сойти с коня. На богато украшенном седле Брюнхильд привезла такой же лук в налуче, обильно украшенном серебром, и колчан, полный стрел. Лук у нее был угорский – с изогнутыми роговыми концами, укрепленный костяными пластинами и накладками. Не боевой – охотничий, боевой был бы ей не по силам, но на малый перестрел Олегова дочь стреляла весьма метко и несколько раз сажала две стрелы в одно и то же место. Выпустив стрелу и тем освободив правую руку, она опиралась ею о землю и делала ловкий и быстрый кувырок в воздухе, стоя на одной руке. А едва ее ноги касались земли, как она вставала ровно и прочно, вновь готовая к стрельбе. Проделав это метание, она бросала на Горыню задорный взгляд – вот как я могу!

Судя по одобрительным крикам оружничих, свою ловкость Олегова дочь показывала часто. Многие отроки оставили свои занятия и собрались толпой поглядеть, как стреляет княжеская дочь и ее новая «оружница». Горыне все яснее становилось, что такое обожание дружине Брюнхильд внушает не только красотой. В ней видят истинную деву из преданий: и красивую, и отважную, и способную кое в чем потягаться с отроками. Иные из парней для потехи пытались проделать тот же кувырок на одной руке, но под хохот товарищей бесславно падали наземь.

Вдвоем Горыня и Брюнхильд подошли к мишени посмотреть; обнаружив, что наконечник одной стрелы почти вытолкнул наконечник первой, вонзившись в то же место, Горыня не удержалась от удивленно-одобрительного взгляда. Даже ей такое удавалось считаные разы, и от княжеской дочери она подобной ловкости не ожидала.

– Я стреляю с шести лет, – сказала Брюнхильд. – Так что он велел передать?

Горыня не сразу сообразила, что теперь Брюнхильд говорит об Амунде. Быстро оглянувшись, она поняла: только сейчас на десятки шагов вокруг них никого не было, и хотя многие на поле видели их у мишени, слышать их разговор никто не мог. Так сложилось впервые за два дня; Олегова дочь постоянно была окружена ушами и глазами, днем и ночью. Похоже, случай поговорить без свидетелей будет выпадать им нечасто.

– Он сказал, что ты можешь мне доверять. Он готов ждать, пока твой отец не передумает и не согласится на ваше сватовство. А если он не передумает, то наш князь ждет от тебя знака. Он сказал, что готов пойти на твоего отца ратью и доказать, что его удача не меньше и он достоин получить тебя…

– Нет, нет! – испуганно воскликнула Брюнхильд. – Я вовсе не хочу, чтобы между ними была рать! Я хочу выйти за Амунда, потому что не знаю человека более знатного, доблестного и одаренного большей удачей. Но я не хочу, чтобы мой отец при этом потерял последние остатки своей удачи.

– Но как же тогда? Один из них получит тебя, а другой потеряет. Ты не можешь быть покорна воле их обоих, если они не согласны между собой!

– Я что-нибудь придумаю. А ты мне поможешь. Ну, как он поживает? – спросила Брюнхильд, как будто это и волновало ее больше всего.

– Ну, как? – Горыня слегка повела плечом, не зная, какого ответа от нее ждут. – Скучает.

Это была правда, насколько она понимала; наверное, Брюнхильд приятно это услышать, а Амунду было бы приятно знать, что она это слышит. Самой Горыне было бы приятно узнать, что по ней скучает кое-кто… Ну ладно, тому не бывать. Хотя как знать, чего хочет избалованная княжеская дочь?

Брюнхильд пристально смотрела ей в лицо, пытаясь понять, что это значит и насколько можно верить.

– Ты ему родня?

– Нет.

– Как твое имя на самом деле?

– Горыня. Меня взабыль так и зовут.

– Но оно же мужское! – Брюнхильд округлила глаза. – Вот было бы лихо, если бы меня отец назвал Хаконом! Но ты же правда девица, я знаю! – Она усмехнулась. – Девки говорили.

Она имела в виду девок, которые водили Горыню в баню после дороги. Та тоже усмехнулась.

– Как же так вышло? – Дочь Олега оказалась любопытной. – Тебя прямо от рождения так назвали? Или когда ты… – она окинула Горыню взглядом с ног до головы, – сделалась отроком?

– От рождения. Моя мать пока тяжелая ходила, живот был огромный и высокий, к носу лез, как говорят. Все ждали, что сын будет, а то и двое сразу. Мне бабка рассказывала, матери мать. А родилась я – и одна. Но я уже тогда с двух младенцев была. Матери дорого обошлась – умерла она. Прямо, бабка сказала, как будто мне жизнь передала: как я закричала, она и дух испустила. А бабка меня взяла и говорит: это, мол, не девка будет, а Горыня-волот. Так и прозвали. Отец мне имени и не хотел давать, злился сильно. А как три месяца прошли, все уже привыкли: Горыня да Горыня. Он говорит, пусть так и будет…

– Но как это чудно – ты почти такого же роста, как сам Амунд!

– Князь на ладонь меня выше, – Горыня показала свою ладонь.

– Вас таких только двое на свете, и вы не родня! Как так могло выйти?

– Да я сама бы знать хотела, – Горыня вздохнула. – Про меня с детства чего только люди не болтали…

Глава 3

…После смерти матери бабка Оздрава, сама вдова, других детей не имевшая, перебралась жить к зятю, Ракитану, чтобы нянчить внучку. Выкармливали ее сразу три бабы: Ракитанова невестка, жена старшего брата, и еще две соседки. А у невестки через полгода младенец возьми да и помри. Младенцы часто мрут, тут дивиться нечему, но уже тогда пополз слушок: великанье дитя де чужое дитя объело и уморило, жизнь выпило… Тетка после этого постегала Горыню веткой вербы, приговаривая: «Пущай твое кричит, а мое молчит» – в надежде, что явятся те невидимцы, которые подменили человеческое дитя на великанье, и обменяют обратно. Но Горыня так и осталась Горыней, никакие волоты или дивоженки за нею не пришли.

Росла Горыня точно как в сказании: в три года была с семилетнюю, в десять носила отцовы поршни и была ростом с обычную взрослую бабу, а в двенадцать те поршни ей стали малы.

Отец, напуганный растущим у него в доме «чудовищем», еще на четырнадцатом году попытался было Горыню сосватать. Приданое давал хорошее: корову, десять овец, не считая обычной скрыни с полотном и разным платьем. Да жениха отроки задразнили: дескать, она тебя за пазухой носить будет, на одну титьку положит, другой прихлопнет, а будешь с нею любовь творить – провалишься, придется «ау!» кричать… До того замучили, что отрок сбежал, как говорили, в Волынь или Устилог и там к торговому обозу пристал, уехал в ляхи или варяги, так его больше и не видели. По жениху Горыня не печалилась – родом из другой веси, Конетопа, он ее видел однажды тайком, а она его – никогда. Но бегством своим он разрушил, как выяснилось, единственный для нее случай зажить как все.

Горыня продолжала расти, и к следующему лету сравнялась с самым рослым в веси мужиком, дядей Почаем. В шестнадцать лет носы других баб уже смотрели ей в локоть. Сватать ее больше никто не хотел, на весенних игрищах, где находят женихов, над нею только смеялись: дескать, береза наряженная к нам сама пришла! Говорили, небось она столько ест, что и мужа проглотит невзначай! Отец, дурная голова, нет бы сказать, что девка работает за пятерых, сам жаловался, что, мол, ест много, не прокормлю. Кому ж такая нужна?

«Я и сам своей силе не рад», – часто вспоминала Горыня жалобы волота-лежебоки; бабка Оздрава часто ей рассказывала о волотах, подозревая, что внучка – из их породы. Отец в своих подозрениях шел еще дальше: выспрашивал у бабки, не ходила ли ее дочь ночевать на могилы высокие. Намекал, что мог ночью выйти волот из-под земли и с женкой того… блудное дело сотворить.

С другими девками Горыня большой дружбы не водила: они ее не считали за свою. Даже ее «сестры по плахте» воротили нос и считали несчастьем, что им привелось надевать плахты в один год с «дивоженкой». Горыня, нрав имея покладистый, только вздыхала и плакала тайком, но что же спорить, коли люди правду говорят? Когда надо было мять и трепать лен – делала работу за троих. Но в прядении не отличалась: скручивали Горынины пальцы слишком сильно и нитка часто рвалась, а ведь пряхе тем больше почета, чем нитка тоньше и ровнее. Когда стала учиться ткать, обращалась со станом и нитками так осторожно, что дело подвигалось медленнее, чем у других. За две-три зимы за Горыней укрепилась слава непряхи-неткахи, и от этого она горько плакала. Ладно бы, была ленива, но чем же она виновата, что пальцы такие огромные, а силища непомерная?

Отличалась она на тех работах, где нужны сила и упорство. Когда у кого-то истощалась делянка и требовалось выжечь новую, Горыня уже в пятнадцать лет наравне с мужиками валила лес и корчевала пни. Было бы девкам можно, пахала бы. Зато на сенокосе, на жатве, когда ей доставалось идти следом за жнущей бабкой Оздравой и вязать снопы – она делала столько, что трое не угнались бы. Когда никто не видел, она брала и серп и жала вместо умаявшейся бабки, захватывая в горсть сразу вдвое больше колосьев, чем помещается в ладонь обычной бабы, а серп в ее руке казался игрушкой. Бабка одна на свете ее и любила. «Это они, чадушко, силе твоей завидуют, – утешала она плачущую внучку, гладя ее по голове. – А еще боятся ее, потому и смеются. Люди часто над тем смеются, чего боятся, иначе как же им жить?»

Уже к пятнадцати годам Горыня знала: люди ненавидят то, чего боятся. А смех это так – покровец. Но за что же ее бояться? Чего она кому сделала дурного? Напротив – помогает всякому, кому есть нужда. О том, что можно как-то по-другому, ей не приходило в голову. Парень хоть может драться, ему только больше уважения будет. Но девка-то что может? Были бы у нее хоть братья, может, заступились бы, думала Горыня, в воображении наделяя родных братьев добротой, какую они имеют далеко не всегда. Но отец после смерти матери так больше и не женился. Куда, говорил, еще мне жениться, я это-то диво дивное не прокормлю, на нее ж и хлеба, и полотна как на троих требуется! Горыня ж оказалась виновата, что отец вдовцом живет, что другие жена и дети ему не по силам. Правда, если верить, что про мачех рассказывают, то оно и к лучшему. В первую же зиму велела бы свезти падчерицу-верзилу в лес и там под елкой оставить. В детстве Горыня и впрямь этого побаивалась. Если есть дочь и падчерица, от которой добрые люди избавиться захотят – то это она, уродина, объедала и опивала…

В семнадцать лет мало кто еще не замужем – только хромая Хромуша, глухая Тетеря да Горыня-волотка. Но на павечерницы зимой она продолжала ходить – как не ходить, не водится так. Все девки ходят. Хотя сильнее павечерниц она ненавидела только Ярилины дни, когда девки красуются в венках, а парни в играх стараются эти венки выменять на поцелуи и все такое. При виде же Горыни в венке парни покатывались со смеху – тебе, говорили, только в лесу с дубами зелеными круги водить!

На павечерницах было почти то же. Не всякий раз, но в месяц раза три-четыре, в Волчий Яр приходили отроки из Конетопа или Глушицы – с ними Волчий Яр обменивался невестами. Приносили веретена в подарок, заводили веселые беседы, игры. Девки в такие вечера наряжались и бывали особенно оживлены, одна Горыня старалась забиться в угол, где потемнее. Подаренные бабкой три бусинки – одна большая, белая, две черные с белой волной – смешно смотрелись на ее могучей груди, но где ж еще взять? Однако не было угла, чтобы укрыть этакую громаду – и сидя она была высотой с печь.

В тот вечер собрались, как обычно, в избе у одинокой вдовы Голованихи: каждая девка приносила ей или яичко, или пару реп, или полкаравая в уплату.

Сначала сидели смирно пряли, а Голованиха, как бывало, завела сказку. Девки просили «страшное», и для того пора была самая подходящая – снаружи темно, ветер веет, снег несет, а в избе натоплено, светильники масляные горят, веретена с глиняными пряслицами постукивают.

– Шли как-то девки в соседнюю весь на павечерницу, – начала Голованиха, – да мимо оврага, смотрят: кости лежат. Они озорные были, говорят: «Кости, кости, приходите к нам в гости!» Сказали, засмеялись да и дальше пошли, забыли. Вот сидят они, прядут, песни завели. Вдруг дверь отворяется – заходят какие-то парни незнакомые, собой красивые, веселые, одеты нарядно, орешков принесли, всех угощают. Одна девушка у самой печи сидела, она и видит: у парней зубы-то железные, а в поршнях не ноги, а кости! Она и давай другим шептать: девушки, подруженьки, пойдемте-ка по домам поскорее! А те не слушают, им с парнями весело. Она себе думает: сама уйду. Пробралась к двери, а парни не пускают. Она толкнула одного, кинулась в дверь, а они ей кончик косы дверью прищемили. Она выхватила нож, отрезала кончик и бежать. Бежит, слышит – гонятся за нею навцы. Кости бренчат, железные зубы стучат. Видит – баня, она туда забежала, просит: «Обдериха-матушка, укрой меня!» Обдериха ее спрятала, соломой прикрыла. Забежали в избу навцы, на обдериху напали: где наша девка, отдавай! Обдериха им отвечает: это не ваша девка, а моя, я сама ее обдеру! Вот я попала, девушка думает! А те все спорят. Навцы говорят: «Это наша девка, мы ее до костей обгложем!», а та им: «Не отдам, сама обдеру!» Девушка выбралась тайком из-под соломы, выскочила, дверь в баню поленом подперла, да бежать. А тут и петух пропел…

Не успела Голованиха умолкнуть, как в дверь постучали. Девки взвизгнули от неожиданности.

– Это кости! Я боюсь! – заблеяла в притворном испуге Любичада, самая красивая и бойкая из волчеярских.

Была она рыжей, с задорными глазами, и ее прозвали Лисичадой, а кликали Лисичей. Года на два моложе Горыни, она верховодила среди девок и на всех игрищах была окружена отроками. Каждый раз на павечерницах ей кто-нибудь подносил веретено своей работы – иной раз она получала и по два. Подаренное веретено в конце вечера полагается вернуть с пряжей; жених несет его домой, показывает матери и бабке, и те смотрят, хороша ли пряжа, ровна ли, много ли было обрывов – можно ли такую рукодельницу сватать. Вот кто скоро замуж выйдет, да еще женихов всех переберет, не без невольной зависти думала Горыня. А ведь лицом она не хуже Лисичи – если бы кто дал себе труд присмотреться. Да где там – прикидываются, будто на такой высоте им не разглядеть.

Девки заныли и закричали, подражая своей вождевице. Одна Горыня молчала, понимая, что к ней игривость и шуточный испуг не идут.

– Отвори, Чаруня, – велела Лисича самой младшей в избе девке – той, что лишь минувшей весной надела плахту.

Чаруня отворила, и в избу, занося холодный воздух и запах снега, ввалились четверо парней из Конетопа.

– Ай, ай, кости! – продолжали кричать девки; многие вскочили с места, роняя веретена, расшалившись, залезли на лавки.

– Вон у них зубы железные!

– А вон кости в поршнях!

– Тише, девушки, тише! – унимала их Голованиха. – Чего вы тут напрядете! Матери заругают меня, не пустят вас больше! Скажут, у тебя не прядут, а только дурачества делают!

Этого бы ей и впрямь не хотелось: девичьими подношениями вдова и питалась всю зиму.

Да где там!

– Ай, где кости! – завопил Хотим – старший среди конетопских парней. – Боюсь!

С воплями парни стали метаться по избе, прикидываясь, будто хотят спрятаться, но убежища искали больше под подолами у девок. Девицы визжали, вырываясь из шальных объятий, иные пары так вдвоем, сцепившись, и валились на пол, об них спотыкались другие и тоже падали. Всю избу захватила беготня, гомон, толкотня. Парни хохотали, хватали то одну, то другую, кто-то с наскоку обнял Голованиху. Чаруня упоенно визжала во всю голову, стоя на скамье возле двери. Вот так веселье на взрослых павечерницах, не то что на «младших» – там бабка скажет сказку, да и то не страшную, а то, говорит, с испугу описаетесь…

– А-а-а бабушка, спаси меня! – заорал Нечайка и лихо прыгнул к Горыне на колени.

– Да ну тебя! – Горыня спихнула его. – Нашел бабушку, внучок!

Она в эту суматоху не вмешивалась: сидела себе на дальнем краю лавки, сжимая веретено. Да если бы она принялась так скакать, всю избу развалила бы и печь разворотила. Да и глупо – взрослая девка, восемнадцатая зима!

Кто-то ее толкнул, на нее упали сразу двое парней, веретено выпало и покатилось под ноги.

– Да ну вас, уймитесь! – Горыня подняла этих двоих, держа обоих за шиворот, и поставил на ноги.

– Пусти! – Нечай отмахнулся. – Вилы-то свои убери от меня!

– Так нечего лезть, жихари! – Горыня выпустила их. – Веретено вон у меня укатилось.

В таких делах всегда она была не находчива.

– Хватит, хватит! – замахала руками Лисича.

Потом, задыхаясь от смеха, стала поправлять растрепанные волосы и сбитое очелье. Глаза ее блестели, щеки горели – в суматохе Хотим успел поцеловать ее, и она еще не решила, обругать его за это или сохранить дело в тайне.

– Мы вон веретена разроняли, матери заругают! – принялись преувеличенно возмущаться и другие девушки. – Сидели работали без вас, а вы пришли, сразу все вверх дном!

– У Горыни и то вон веретено отняли, храбрища! – фыркнула Червена.

– Уж прости, Горынюшка! – Нечай размашисто поклонился. – Экие мы колоброды! Ты уж не гневайся, прости нас. Мы ж не по злобе, а по малоумию.

Однако веретено ее нарочно толкнул ногой, так что оно укатилось далеко под лавку. Не лезть же ей туда у всех на глазах! И нитка оборвалась. Баба Оздрава ее бранить не будет, но девки видят. Опять, скажут, у неумехи нашей незадача вышла. А так хорошо начало получаться! За весь вечер ни разу куделю не оборвала, пока этих шишков конетопских встрешный бес не принес! Лучше б их по дороге навцы съели!

Слезы подступили к глазам от обиды, но Горыня стиснула зубы и глубоко вдыхала, подавляя тягу заплакать. Она здесь старше всех, кроме Голованихи, не говоря уж о том, что здоровее – если разревется, то и впрямь будет смешна!

Она могла бы взять этих двух охальников за уши и оттрепать, как пятилетних, но не решалась – на это другая сила нужна. Тогда ее девки и вовсе на павечерницы пускать перестанут – скажут, дылда всех женихов нам распугала. А те и сами не пойдут – кому же приятно бывать там, где его перед девками унизили.

– Ты уж прости нас! – умильно улыбаясь, поклонился ей и другой парень, Светляк.

Но Горыня видела, как перед этим он оглянулся на Хотима. Тот смотрел, насмешливо прищурясь. Уж не задумали ли они чего?

– Не хочет наша красавица нас простить! – Нечай повернулся к девушкам и развел руками. – Вот беда-то! А уж мы-то…

– Надо подарочек поднести! – подсказал Светляк.

– Истинно! А у нас ведь есть подарочек! Козля, давай! – Нечай махнул рукой.

Товарищ их, длинный и молчаливый Козля, вынул из-под кожуха какую-то палку в пару локтей длиной и передал Нечаю. Тот взял и с поклоном протянул Горыне.

– Прими, краса-душа, не побрезгуй! – сдавленным от смеха голосом добавил Нечай.

Плохо видя в полутьме, Горыня взяла и склонила голову, вглядываясь. Вокруг было тихо – все наблюдали за необычным действом, только слышались смешки. Само по себе было смешно – конетопские парни у Горыни прощения просят!

– Веретенце тебе! – пояснил Нечай, и в голосе его за внешней угодливостью слышалось предвкушение, уже готовое прорваться ликующим хохотом. – Как раз тебе по руке.

– Ты, что ли, веретенце ей подносишь? – фыркнула Лисича. – Она у нас пряха-то знатная, за один вечер столько напрядет… Матушка твоя посмотрит и на другой же день сватать снарядит.

– О-ой, вот мы Нечаюшку-то и сосватали! – запела Червена. – Скоро-скоро будем ему «лебедь белую» петь да кудри чесать!

В это время Горыня наконец разглядела, что ей подсунули. «Веретено» оказалось из тех, что на свадебных гуляниях суют в ведра с пивом – жезл, вырезанный в виде мужского «кура»[15].

Загорелось лицо. Первым побуждением было огреть «веретеном» по дурным головам и Нечайку, и Светляка. Но этого Горыня сделать не решилась и просто швырнула подношение на пол.

«Веретено» упало к ногам Червены. Та наклонилась, сразу разглядела, что такое, и залилась хохотом.

– Ой, стыдобушка! – задыхаясь, бормотала она, пока девки, теснясь, разглядывали «подарок».

Девки хохотали, зажимая руками рты, отворачивались будто в смущении, чуть не плакали от смеха.

– И не стыдно вам! – дрожащим голосом выдавила Горыня.

Судорога стиснула горло, она будто закаменела и только поэтому не заплакала. Чувствовала она себя как помоями облитая, но понимала, что ни в чем не провинилась и не заслужила такого обращения. И от этого откуда-то из самой глубины души поднималась злость, вытеснявшая даже обиду.

– Так а что ж еще? – Нечай упер руки в бока и качнулся. – Тебе такой кур только и впору, да только ни у кого такого нет!

– Хорошо, что хоть своего «петушка» верно оцениваешь! – от отчаяния Горыня чуть не впервые в жизни попыталась ответить достойно. – Вашими хилыми корешками только мышей пугать!

Девки опять захохотали, и Горыня приободрилась.

– Я, может, и напряду столько, да как ты своей матери потом такое поднесешь? Она тебе бы так и дала этим «веретеном» по лбу!

– Чего ты напрядешь? – видя, что смеются уже над ним, Нечай тоже начал злиться. – Ты, остолопина дурная, моего брата сгубила! Людям добрым от тебя один вред! К лешему тебе идти, мхи зеленые прясть!

– Я сгубила? Кого это я сгубила?

– А Бажилу? Какой парень был! А как вздумали его с тобой обручить – пропал совсем! Из дому ушел, может, его в живых уж нет! Твоя мать на могилах ночью гуляла, с навцом полежала, вот и выродила такую орясину! Всей нашей волости на позор!

– Не трожь мою мать! – рявкнула Горыня, и девки с испугу присели – до того Горыня так орала один раз в жизни, когда у всех на глазах медведь залез в овсы и надо было его оттуда выгнать. – Ее с навцами никто не видел! Своей матери ступай «куров» подкидывай! Может, выродится у нее что-нибудь потолковее тебя!

– Ты сама свою мать сгубила! Ступай теперь сама на могилы, может, там тебе выйдет из-под земли женишок, подарит лягушек мешок…

– Замолчи! – в отчаянии выкрикнула Горыня.

Поняла: сейчас она его убьет. Голову охватило пламенем, кулаки сжались сами собой. Вот бы он взял и исчез как-нибудь! Сквозь землю провалился!

Горыня вдохнула и поняла, что от ярости не может дышать, она не слышит, что он там говорит дальше. Над заставить его замолчать и не позорить дальше ее мать на том свете!

– Чарунька! – заглушая голос Нечая, крикнула она. – Дверь отвори!

Девчонка, привыкшая, что ей всегда отдают этот приказ, соскочила с лавки и распахнула дверь.

Горыня шагнула вплотную к опешившему Нечаю, ухватила его одной рукой за ворот кожуха – он так и не успел раздеться, – другой за порты, и приподняла, оторвав от земли. В несколько широких шагов она пересекла избу и с яростным замахом вышвырнула парня за дверь, наружу. В тот миг, как ее ворог с коротким воплем улетел в снеговую тьму, Горыня впервые в жизни испытала острое наслаждение души – то зло, которое осаждало ее без вины всю жизнь, наконец-то было выброшено прочь.

И она с шумом захлопнула дверь.

– Хи-хи, – первой не выдержала Червена.

Следом захохотали и остальные.

– Как она его, а?

– Ай да верзила!

– А вы думали!

– Будете знать, конетопские, как наших девчонок задирать!

Даже парни смеялись, хоть и были пристыжены. Самый лучший из их товарищей улетел, как сноп!

С горящим лицом Горыня села на прежнее место. Ярость схлынула, ей уже было стыдно и неловко. И кур этот дурацкий… и за мать обидно… Слухи, будто ее мать гуляла по ночам на жальнике и там повстречала мертвеца или мамонта подземельного, от кого и понесла, ходили очень давно и считались за правду, хотя бабка Оздрава уверяла, что ничего такого за ее дочерью не водилось ни до замужества, ни после. Но как же переубедишь людей, которые придумали себе средство объяснить непонятное?

Горыня села было к прялке, но вспомнила – веретено оторвалось и укатилось под лавку, лезть теперь у всех на глазах там шарить… Да и какая пряжа – руки дрожат. Пойти бы сейчас домой, к бабке… Да этот недоносок небось околачивается у избы. Не пойдет же он один ночью через поля.

– Пойдите подберите вашего витязя, – унимая смех и утирая влажные глаза, посоветовала Хотиму Лисича. – А то он там… корешок себе отморозит…

– Придется этот привяза-а-ать… – провыла Червена, кивая на «подарочек», так и валявшийся посреди избы, и все снова зарыдали от смеха.

Хотим, подергивая ртом – дескать, плевали мы на ваши глупые насмешки, – направился к двери. Выходя, кивнул Козле, призывая за собой. Обнаружив, что остается один среди вражеского войска, Светляк бегом кинулся за ними.

Он же вскоре вернулся.

– Э, э! – завопил он, снова распахнув дверь и встав на пороге.

– Да будет вам туда-сюда метаться, шишиги! – уже не шутя закричала Голованиха. – Всю избу выстудили, бей вас Перун, а у меня дрова на исходе! Вся изломалась, как из лесу ту корягу волокла!

– Э, коряга… – Светляк смотрел выпученными глазами, лицо его перекосило от ужаса.

Девушки смолкли.

– Он не шевелится! – бухнул Светляк; у него стучали зубы. – И не отзывается! Коряга… Об корягу… Приложился…

Зазвали в гости кости, только и подумалось Горыне.

Парня внесли в избу, уложили на лавку. Попробовали привести в чувство – он не откликался. Побежали за дедом Будняком, знахарем и костоправом.

– Эх-хе-хе! – приговаривал дед, заходя в избу и отряхиваясь. – Бывало, и я на павечерницах гуливал, да давненько-то не зазывали… Неужто нынче девок и повеселить некому? Ну, показывайте, какого-такого витязя удалого девки веретенами зашибли?

Все расступились. Дед склонился над парнем, взял за руку, подержал.

– Огня дайте! – махнул рукой, чтобы поднесли ближе светильник, поднял парню веко, вгляделся.

Выпрямился.

– Да он мертвый. Шея сломана, видать. Кто же его так приложил-то? – уже без ухмылки спросил Будняк.

Потрясенные, все дружно обернулись к углу у печи, где стояла Горыня, ни жива ни мертва.

– Ты, Горынька? – Дед удивился: никто не ждал буйства от смирной, хоть и непомерно рослой девушки. – Вот она, кровь-то волотова… Так я и знал – когда-нибудь да скажется.

Нечай неподвижно лежал на лавке. Как мертвый.

Мертвый он и есть… Дед же сказал…

И это она его… об корягу головой…

Навалился ужас – холодный, черный, как прорубь, и гулкий. И туда-то ее неудержимо затягивало, все глубже и глубже…

* * *

Ее же еще заставили отнести тело Нечая в Буднякову клеть – Голованиха вопила и причитала, что не останется в избе на ночь с мертвецом. Да и кто бы остался – мертвец нехороший, как раз такой, какие любят вставать… Горыня отнесла мертвое тело на руках. От ужаса она не чуяла ног под собой, а труп казался тяжелым, как мешок с камнями. Впервые в жизни ей пришлось какого-то парня обнять – и то уже мертвого. Доигрался, паробок, дошутился… На теле даже не было крови, и оттого в ужасный исход верилось с трудом.

Когда Горыня воротилась домой, отец и бабка уже крепко спали, похрапывая каждый на свой лад. На столе слегка мерцал оставленный для нее огонек жирового светильника. Горыню трясло, как с сильного мороза, зуб на зуб не попадал. Двигаясь с привычной осторожностью, она разделась, погасила светильник и легла на свой постельник – вдвое длиннее и шире других. Казалось, если делать все как всегда, то этот морок отступит, исчезнет. В голове стоял гул, мысли путались, но Горыня твердо знала: она не виновата. Она никого не трогала, пряла себе и пряла. Зачем им было ее дразнить, а хуже того, поносить ее мать? Да они, недоноски, ее в живых-то не застали! Но даже и так – разве она хотела Нечая убивать? Вовсе нет. Кто же знал, что глупая курица Голованиха приволокла из лесу корягу на дрова да так и бросила у двери? И что Нечай, вылетев через порог, об эту корягу приложится головой и сломает шею?

Горыня укрылась овчинным одеялом и кожухом, но все равно еще долго не могла унять дрожи. Кое-как заснула, а когда утром проснулась, то почти верила, что все это был страшный сон.

В обычное время поднявшись, принялись за дела. Бабка Оздрава кормила скотину, доила корову, Горыня чистила хлев и колола дрова – уже года три назад как-то так получилось, что все тяжелые работы от отца перешли к ней. Привычные заботы успокаивали, навевали ощущение, будто все идет как всегда, но Горыня проходила по родному двору, как по тонкому льду. Конетопские парни ушли домой вчера; надо было ждать, что вскоре после рассвета оттуда приедут за телом. Поди, уже едут. А что если конетопские набегут сейчас всей толпой и набросятся на нее? Отбиваться? Еще зашибешь невесть сколько народу. Что она им, мамонт подземельный? Но если полезут во двор – придется отбиваться. Здесь и отец, и бабка, и скотина… Горыня ежилась от мысли, что ей придется и дальше вести себя, как дикий волот, если ей не оставят другого выхода.

Но что делать? Исправить ничего нельзя. Оставалось ждать, чем дело обернется. Здесь мысль упиралась в тупик: Горыня не могла даже представить, что будет. На ее памяти ничего похожего в округе не случалось. Люди умирали от разных хворей, двое или трое погибли при встрече с лесным зверем, тонули в реке, дед Невмал как-то сверзился вниз головой с бортевой липы, тоже насмерть… В Глушице мужика, говорили, два лета назад молнией убило в лесу. Но никогда еще на ее памяти человек не умирал от руки другого человека, а то, что рука была ее собственная, только увеличивало недоумение Горыни.

Время и бежало, и тянулось, а ее тайный ужас перед содеянным все рос и рос. «Я и сам своей силе не рад» – она могла бы повторить эту жалобу за великаном с Угорских гор. Но теперь она по-настоящему его понимала!

Родным она не сказала о вчерашнем ни слова – язык не поворачивался. Как о таком расскажешь? Но от необходимости ждать, пока все неизбежно откроется само, опускались руки и кусок не лез в горло. Бабка даже спросила, не заболела ли она. Горыня молча потрясла головой.

Она еще не закончила с дровами, когда в воротах появились три волчеярских мужика, из числа уважаемых большаков. Увидев Горыню с топором в руке, переменились в лице и отступили, ничего не сказав.

Вздохнув, Горыня пошла в избу. Судьба придет – за печкой найдет.

– Батюшка, там пришли к тебе, – сказала она, кладя топор под лавку у двери. – Почай, Сухарь и Домыч.

– Так чего не заходят, раз пришли?

– Они сами не зайдут. Выйди к ним.

– Да куда я пойду в такой холод? Скажи им, чтобы заходили, дома я.

– Не пойдут сами, – повторила Горыня, догадываясь, что мужики поостерегутся подходить к ней близко, пока не выяснилось, совсем дылда сбесилась и на всех подряд кидается, или как. – Выйди.

– Вот же девка бестолковая! – ворча, Ракитан взял кожух и стал искать шапку. – Гостей в дом позвать не может! Непременно надо отца старого тревожить, на холод гнать… Вот наказала меня Недоля…

Горыня села у печки. К отцовскому ворчанию и мелким попрекам она давным-давно привыкла и пропускала мимо ушей, а тем более сегодня. Сейчас он еще не так разворчится! Но деваться некуда.

Отец ушел и не возвращался. Заходить в дом большаки, видно, не стали, изложили ему все у ворот и повели смотреть мертвое тело.

Не было отца довольно долго. Наконец стукнула дверь. Горыня не шелохнулась, так и сидела у печки.

Ракитан вошел – на нем не было лица. Вытаращенные глаза, рот открыт… в руке полено. Ошалелым взором он нашел Горыню; лицо его изменилось, растерянность сменилась яростью, и он бросился к ней, замахиваясь поленом.

– Убила… убила… – отрывисто, задыхаясь, выкрикивал он, норовя огреть дочь поленом по голове. – Убила… меня…

Горыня уклонилась, спряталась за печь, потом, когда отец сунулся туда, перехватила полено и убрала за спину. Ракитан схватил у печи рогач для горшков, но им размахнуться в тесноте было неудобно, и он раза два только задел Горыню по плечу.

– Что ты бесишься? – бабка Оздрава в испуге схватила его за руку. – Что она сделал, что ты на дочь накинулся, как на ворога? Да прям у печи!

– Убила меня! – Ракитан рухнула на лавку и схватился за голову. – Орясина! Дивоженка эта, проклёнуш, невидимец, а не девка! Прах ее дери!

– Да что она сделала?

– Парня конетопского насмерть зашибла! На павечернице!

– Да ну что ты? – Бабка не поверила. – Не может быть, чтобы насмерть! Отлежится, еще плясать будет!

– На том свете будет плясать! Он уже холодный! Поди у Будняка в клети глянь! Окоченел весь!

Оздрава оглянулась на Горыню. Видя, что отец унялся – его злости никогда надолго не хватало, – та вышла из-за печи и села на прежнее место.

– Что это отец говорит такое?

– Это правда, – Горыня вздохнула. – Конетопские… на павечернице… Сначала мне… срамной уд вместо веретена подсунули… А потом стали матушку поносить… ну, что она с мамонтом… гуляла. Я ему говорю, поди вон. Взяла его да и выкинула из избы. А там коряга лежала в снегу, Голованиха приволокла. Он на нее попал и шею сломал. Кто же знал, что там коряга? А смерти я ему не хотела, мать-земля мне послух.

– Будешь теперь старикам под дубом отвечать, чего хотела… – заворчал по привычке Ракитан, но тут же опять схватился за голову. – Ой, долюшка моя злосчастная! С меня же спросят! Уж лучше бы ей после матери живой не быть! Лучше б я ее малой в лес свел и там оставил! Пусть бы лешаки и дивоженки ее там растили!

Горыня вздохнула. Она и сейчас чувствовала себя крохотной девочкой, которую легко отвести в лес и там бросить на погибель. Но хоть она и выросла с бортевую липу, это может с ней случиться и сейчас.

– Мне теперь отвечать! – бормотал Ракитан, то грозя Горыне кулаком, то хватаясь за голову. – Мать свою сгубила… и отца теперь сгубила! Да что ж ты за проклятущая такая… Чтоб тебя лихоманки взяли!

– Хватит! – прикрикнула на него обеспокоенная бабка: родительское проклятье может сбыться. – Медовушке, знать, доля такая выпала, что же дитя винить?

– Сгубила меня! – не слушая, твердил Ракитан. – Да лучше я ее в зыбке придушил! Кабы знать… Ведь конетопские не ей мстить за парня будут – мне! Убьют меня! Смертию убьют! И ничего им не будет, так как по правде… по покону…

– Кабы знать, не отдала бы я Медовушку за тебя! – бросила в досаде бабка. – Это все Глазун, покойник мой… Приискал зятька…

Горыня прикусила губу. Отец винил ее в том же, в чем и парни – в смерти матери. Но они-то чужие. А он-то свой…

– Ты был бы мужиком, давно б унял тех охальников, кто и тебя позорит, и жену твою, и дитя! – сердито продолжала Оздрава. – Да тебе б только со своим детищем воевать!

– Пропадите вы обе пропадом! – Ракитан схватил шапку и пошел вон. – Чтоб вас обеих косой взял!

До вечера Ракитан не возвращался – ходил по дворам, жаловался на долю и выспрашивал, что дальше будет. Бабка тоже выходила потолковать с соседками. Выяснилось, что из Конетопа приезжали за телом и сговорились, что завтра у Перунова дуба будет разбор дела. Даже старики были в недоумении: кого судить и кого звать в видоки? Из всех причастных говорить за себя могла только Голованиха, вдова, а все прочие, кто был на злополучной павечернице, жили в воле своих отцов. Опрашивать девок и отроков не водится, их слова не имеют настоящей силы, и люди заранее качали головами: ничего, дескать, толкового из этого дела не выйдет. Головное дело есть, а видоков почитай и нет.

Горыня за весь день ни разу не вышла со двора. Сиди уж, сказала бабка, а то люди от тебя разбегутся. Толкуют теперь, мол, давно ждали, как волотова сила себя явит…

На другой день к полудню отправились к берегу Луги[16], к старому дубу, где жители окрестных весей собирались и на праздники, и на вече, и на суд. Пошли почти все мужчины, повели с собой Голованиху и шесть бывших на павечернице девок, в том числе и Горыню. Отвечать на обвинение в убийстве предстояло Ракитану.

– Чем я богов и дедов прогневил, что послали мне долю такую злую? – не переставал причитать он по дороге, пока правил лошадью. Позади него в санях сидела Оздрава, а Горыня шла рядом. – В недобрый час я на жене женился! Не в добрый час эту дивоженку зачал! Не в добрый час жена ее на свет породила! Да лучше б ее вештицы в утробе еще забрали! Да лучше б женка полено родила!

На Горыню это все наводило дремучую тоску. На второй день она привыкла к мысли, что гибель Нечая – не сон и не морок, но выхода по-прежнему не видела. Смерть – это все, конец, дороги дальше нет, один темный лес. Она нарушила покон, отняла жизнь человеческую, и теперь выходов было два: или как-то примириться с миром, чтобы жить в нем дальше, либо… не жить, уходить в дремучий лес… искать себе какое-то другое место. Но если их с отцом и бабкой изгонят из Лужской волости, можно ли выжить втроем? Как начинать все хозяйство заново в дремучем лесу? Чем лучше она осознавала, в какую тесноту засунула Недоля их маленькую семью, тем глубже ее затягивало в черную воду отчаяния. Было бы у отца семеро сыновей, да мать была бы жива… Но при семерых братьях конетопские паробки не посмели бы так зло шутить над нею и глупой напраслиной позорить память ее матери! И ничего бы этого не было…

В глубине души тлела слабенькая надежда, что отец беду как-нибудь сумеет избыть – на то ж он и отец. Старики придумают что-нибудь, чтобы выправить перепутанную пряжу судьбы, свить заново оборванную нитку. Если не Нечаеву, то хоть ее, Горынину. Но едва она успевала немного утешить себя, как совершенный ужас снова вставал перед нею во весь рост. Убийство! Это не яичко разбить. После таких дел нельзя жить, будто ничего не было. Что-то изменится… все изменится. Но как изменится – этого Горыня даже вообразить не могла.

Вот уже виден над рекой Перунов мыс, а на нем черно от народу. И на заснеженном поле, и на льду стояли сани. Конетопские уже прибыли. Шесть старцев от них стояли под дубом. Вился дымок – они расчистили выложенный камнем жертвенник и развели огонь. Тесным кругом стояли конетопские мужчины. Вид у них был хмурый, но кольев, дубин и топоров в руках не держали – уважение к Перунову дубу требует порядка. Подходя, Горыня мельком приметила Козлю – он имел по обыкновению немного сонный вид, и Хотима – этот выглядел злым.

– Ничего, Ракитка! – Им навстречу вышел дед Будняк, размахивая посохом. – Не кручинься так-то, чай голову не снимут! Меня слушай, что я буду тебе говорить, то и отвечай!

Его уверенный вид немного подбодрил Горыню. Бабка Оздрава слезла с саней и отвела Будняка в сторону, где принялась что-то оживленно ему толковать. Взглянув на них, Горыня вдруг узнала посох в руках старика – это был тот самый «срамной уд», с которого все началось. Тьфу! Нахмурившись, она отвернулась. Надо думать, дед подобрал эту дрянь в избе Голованихи, но зачем сюда-то тащить? Будто без того мало сраму!

Подошел Почай; Горыня осталась возле саней, а Ракитана Почай повел к дубу. Со всех сторон взгляды своих и чужих устремлялись к Горыне. Она старалась людям в лицо не смотреть, но, случайно встречаясь глазами с кем-то, замечала какое-то странное удовлетворение, понимание. Не то чтобы люди ей сочувствовали, нет – наконец-то она совершила то самое, чего от нее ждали много лет, и теперь стала людям понятнее. Глядя на смирную трудолюбивую верзилу-девку, люди настороженно ждали, в чем и как скажется ее нечеловеческая природа – и вот дождались.

Почай и Будняк входили в число шести старейшин, что были назначены разбирать дело со стороны Волчьего Яра. Всего судей набралось двенадцать, и они выстроились друг против друг перед дубом. Каждая сторона привезла рыжего петуха, того и другого зарезали, окропили кровью ствол спящего дуба и снег у корней, тушки подвесили на нижние ветки. Старики воззвали к Перуну, прося присмотреть, чтобы все было по правде и справедливости. Горыня невольно передернулась: петушья кровь, упав на корни дуба, пробудила бога, взор Перуна опустился с небес на землю, и теперь владыка гроз и молний видит ее, орясину, что не умеет со своей силой совладать…

Может, хоть Перун ее поймет? Ему ведь тоже случается молнии ронять куда попало от яростного изнеможения, оттого и мужика в Глушице убило – а он разве что Перуну сделал? Но богу виру не присудишь…

Начали разбирать. Первым Селила, отец Нечая, рассказал, как ночью паробки прибежали к нему с вестью, что его сын убит в Волчьем Яру. Как утром он взял лошадь и поехал за телом, как дед Будняк подтвердил ему имя виновной. Потом подозвали Ракитана и велели рассказать, что он об этом знает, но он мог только пересказать услышанное от Почая, которого дед Будняк на заре уведомил первым. Спросили Голованиху, как все вышло, но та больше жаловалась и плакалась на свою вдовью долю. На вопрос, с чего вышла драка, кто первый начал, мямлила что-то, как «молодежь шутила меж собою, как оно водится».

– Вот это чья шутка? – дед Будняк поднял деревянный уд. – Видала такое?

Несмотря на горестный повод разбирательства, со всех сторон послышались сдавленные смешки. «Давненько не видала – не узнает», – вполголоса бросил кто-то.

– Это кто к тебе в избу принес?

– Паробки принесли, – вспомнил Голованиха.

– А для чего?

– Горыньке подали…

В толпе опять засмеялись.

– Кто подал?

– Да эти вот… То ли тот, которого она… то ли другой с ним был.

– И дальше что?

– Она… осерчала.

– Я тоже сейчас осерчал, – Почай нахмурился. – К девке не сватались, на посад не сажали[17], по рукам не били мы с конетопскими, волос не чесали – а уды подносят? Видел бы я – такого бы леща сам отвесил, чтоб до завтра в голове звенело!

– Так на то и павечерницы – шутит молодежь, – вступились за своих конетопские.

– За такие шутки уши обрывают.

– Дальше-то что было? – спросил Деногость, конетопский старейшина, у Голованихи. – Дайте бабе толком рассказать!

Но Голованиха не хотела ничего рассказывать толком, а хотела, чтобы ее отпустили восвояси.

– Ну, девки смеяться стали, дескать, Нечай к Горыне сватается. Сейчас, дескать, она ему полное веретено напрядет…

– И что – она его этим удом по лбу не огрела? – спросил Будняк.

– Не было такого. Она ж… смирная.

В толпе опять зашумели. Все помнили, что «смирную» деву сюда привели за убийство, но если за поднесенный уд она в драку не полезла, тогда как же?

– А дальше что?

– Нечай стал отвечать, мол, не женюсь я на тебе, тебя мать от навцов родила… Тут она его взяла за ворот да из избы вон выкинула.

– Прямо так выкинула?

– Через дверь.

– И как же он убился?

На этот вопрос Голованиха не хотела отвечать, а вместо этого опять заплакала.

– Я вдова одинокая, ни детушек нету, ни брата, ни братанича, ни свекра, ни деверя, порадеть обо мне некому, все сама, все сама, и на реку по воду сама, и в лес по дрова сама, изломаешься вся, домой едва добредешь, а кто же знать мог, что такая беда приключится…

Устав от ее бормотания, Деногость и Почай позвали Хотима. Ему задавали почти те же вопросы и от него узнали, что Нечай убился об корягу, лежавшую за порогом в снегу. Его спросили, не говорила ли, дескать, Горыня, что сейчас его убьет, Хотим сказал «нет», Светляк сказал «да», но волчеярские девки возразили, что Горыня отвечала только про их корешки, которыми мышей пугать…

Наконец дошло дело до Горыни. Когда она встала под дубом и положила руку на его холодную кору, у многих дрогнуло сердце: грустная девушка огромного роста казалась сродни дубу, такому же могучему и молчаливому, опоре земного мира, способному служить дорогой на тот свет.

– За что ты на парня-то осерчала? – спросил ее Почай. – Расскажи людям. Не бойся, говори как есть. Мы чай не волки, не съедим.

В голосе его прозвучало сочувствие – все уже поняли, как складывалось дело. Срамной уд парни заранее вырезали еще в дома, в Конетопе; первым это придумал не то Нечай, не то Светляк, этого и сам уцелевший шутник не помнил. Но людям уже стало ясно, что смирная девка разозлилась не без причины и паробки сами вздумали поиграть с огнем. «Был бы вместо нее парень, такой же здоровенный, хрена с два кто-то стал бы ему такие шутки шутить, – говорил Будняк. – Понимали б, что одним пальцем зашибет. А девка, думали, безответная… Привыкли над нею измываться-то…»

– Он мою мать поносил, – неохотно ответила Горыня; про уд ей не хотелось упоминать. – И меня.

– Как поносил?

– Что она… по жальнику гуляла и навца повстречала. И что это я виновата, что она родами умерла.

– И чего ты с ним сотворить хотела?

– Выкинуть его вон. Чтобы замолчал и мою мать не срамил понапрасну.

– Об корягу головой?

– Я не знала про корягу. Ее под снегом и видно не было.

Другие девушки насчет коряги ничего внятного сказать не могли: собирались уже в густых сумерках, и коряга никому на глаза не попалась.

– Это еще выспросить надо, кто парня научил про мою дочь болтать непотребное! – сердито встряла бабка Оздрава. – Уж сколько лет вракают про навца! Не ходила моя Медова на жальник, кроме Весенних Дедов или если помрет у нас кто!

– Так ваши же и вракали! – ответила ей сестра Нечаевой матери. – Ваши же и болтали, им, чай, лучше было знать!

– Был бы у меня зять побойчее, давно бы за бесчестье спросил с тех, кто эти враки вредоумные по свету разносил! А то трепали языками, вот и дотрепались до беды!

Вступили в спор и другие бабы, и Почай с трудом унял шум, отогнав лишних подальше.

Старики под дубом принялись совещаться.

– Вот что мы решили, – объявил Деногость, когда все уже порядком замерзли и мечтали поскорее домой, к теплой печке. – Головное дело случилось, хоть и без намерения. За отрока надо виры взять десять гривен серебра…

– Мать-земля! – не удержался от вопля Ракитан и вцепился в волосы под шапкой.

– Но раз уж парень сам был виноват, то уменьшить на треть, – утешил его Деногость. – Семь гривен взять. А не хочет Ракитан платить – изгнать из Лужской волости. Потому как иначе за нами право на месть покон оставляет…

– А ты бы девку-то согнал из дому, – посоветовал Ракитану какой-то старик из конетопских. – Она у тебя нынче свою силу в руках почуяла. Была смирная, а теперь ее не тронь! Рано ли, поздно ли, опять она кого-нибудь зашибет, верно тебе говорю!

– Как зверь лесной – если крови человечьей попробовал, непременно опять придет! – добавил кто-то в толпе.

– Да я б ее сам в болоте утопил, проклятую… Семь гривен! Где я возьму столько!

– Ну уж это ты сам со своими решай…

С тяжким вздохом Почай и другие волчеярские хозяева приняли решение суда, с обещанием выплатить положенное не позднее следующих Дожинок. Всем было ясно, что Горыня не так уж и виновата и парень сам затеял ссору, но от убийства так просто не отмахнешься. Ракитан семь гривен серебра не соберет – неоткуда ему столько взять, даже если корову продаст, и вира разложится на всех хозяев, как если бы подняли мертвое тело и не сыскали виновного. Но приходилось радоваться и тому, что конетопские признали вину самого Нечая в его недоброй доле. Иначе могли бы отказаться от виры и оставить за собой право на месть[18]. А такие кровавые дела, раз начавшись, длятся порой годами и уносят десятки жизней.

Глава 4

Два дня все шло вроде бы как обычно. Горыня с бабкой возились по хозяйству, отец же дома почти не бывал. Ходил по соседям и родичам, жаловался на судьбу, толковал, как же быть с вирой. Горыня уже надеялась, что больше ничего страшного не случится и потихоньку все забудется – к весне, когда хочешь-не хочешь придется вылезать со двора и идти на пашню и огороды. При мысли о павеченицах ее передергивало, да в весенние Ярилины круги не тянуло. Чего уж ей теперь круги водить! Никто ее в жены не возьмет, пора оставить эти глупые надежды. Никакой жених к ней близко не подойдет! По всей Волынской земле сороки разнесут – де Ракитанова Горыня парня убила, который к ней сватался… Только подошел с речами любезными – а она его хвать головой об корягу…

На третий день после суда Ракитан пришел домой повеселевший и даже под хмельком.

– Дали мне умные люди мысль одну… умную! – объявил он бабке. – Как мне и беду избыть, и с вирой развязаться!

– Да ну? – недоверчиво спросила бабка, подбоченясь. – Это какую же?

– Надо эту чуду лесную в челядь продать!

– Че-во? – Оздрава наклонилась к нему.

– Что сказал! Люди говорят, в царстве Греческом девка либо парень стоят двадцать золотников, а серебром это будет – двенадцать гривен. До греков нам не добраться, а вот в Волынь ее отвезти и там князю продать – десять гривен он даст! Семь на виру отдам, и еще три мне за беспокойство! Надо ж будет работника нанимать, коли я один в дому останусь.

– Да ты что такое болтаешь? – бабка не поверила ушам. – Работника нанимать, а родное дитя в челядь продать?

– Какое она мне родное! – Ракитан вскочил с лавки и заорал так яростно, что бабка отшатнулась. – Кощею она родное! Мамонтам и дивоженкам! Я ее знать не желаю, и не дочь она мне! Под суд отца подвела! Чуть под кровную месть не подвела меня! Сгубила честь мою! В разор разорила! Как мне с нею жить после этого всего! Люди будут шарахаться. На всю жизнь я теперь под этим позором ходить буду из-за нее! И замуж ее только леший возьмет – и то еще мне позор, старая девка на руках! Давай, мать, пеки пироги, собирай меня в дорогу – на днях повезу ее в Волынь! А то дождусь – она и меня самого зашибет.

– Тьфу! Не старый вроде еще, а из ума выжил!

Горыня сидела, охваченная разом холодом и жаром, обездвижев от потрясения. «Не дочь она мне» – отец произнес слова отречения от кровного родства, и хотя без послухов они не имеют полной силы, его намерения стали ясны. От этого казалось, что земля тает под ногами и тянет тебя в бездну подземельную. Да неужели так она виновата? В ушах стучала кровь, на глаза просились слезы, но не могли пролиться.

Решив, что зять пьян и не в разуме, Оздрава не стала больше спорить. Но настало утро, а Ракитан от своего замысла не отказался. Напротив, явно повеселел, видя средство избыть разом все беды: расплатиться с вирой, избавиться от дочери-позорища и даже приобрести пару гривен сверх. Огорчала лишь необходимость куда-то ехать, но ближе Волыни покупателей на Горыню не найти. Через Лугу время от времени ездили торговые люди, пробираясь на Буг, а с него на Вислу и в ляхи, а то и до самого моря Велетского. Но ждать таких гостей можно было полгода и больше; волынский же князь каждое лето снаряжал обоз на море, где тамошние варяги охотно покупали челядь.

– Князь, может, десяти гривен и не даст, – мечтал Ракитан. – Но уж не меньше семи. Я ему скажу: в Костянтин-граде по двадцать, мы цены-то тоже знаем. А меньше семи нельзя никак. Мне дед Лихарь сказал – за морем Хазарским лежат страны бохмитские, а там за девку молодую дают серебра, сколько она сама весит.

– Да врет! – с досадой возразила бабка. – И на свете нет столько серебра, за всех девок платить!

– Врет, само собой. А вот если бы… – Ракитан смерил Горыню взглядом. – Она девка хоть уже и не сильно-то молодая… зато весит! Как иной бык! Это серебра будет… будет… – Он ошалело огляделся. – Всю избу доверху засыпать можно!

Горыня, слушая эти разговоры, только хмурилась. Она видела, что отец повеселел, найдя какой-то выход, но сам этот выход никак не укладывался у нее в голове. Он хочет ее продать? Князю, сидящему в Волыни? Чтобы тот или оставил ее себе, или отослал еще дальше, да хоть за то Хазарское море, где девушки стоят свой вес в серебре? Ранее ее опасения не шли дальше изгнания семьи из волости – тогда им пришлось бы искать свободный кусок земли, валить там лес и устраивать новую пашню, но это и без изгнания приходилось делать раз в несколько лет.

Но… оказаться в числе чьей-то челяди? В чужих людях? Утратить волю? При всей своей простоте Горыня не хуже других понимала разницу между свободными людьми и челядинами. Сейчас, будучи живущей при отце дочерью, она прав имела не больше челядинки, но здесь она могла стать свободной – выйдя замуж, заведя свое хозяйство и детей. Могла бы превратиться со временем в большуху не хуже Почаевой жены Ивины – уважаемой женщины, в чьи дела по управлению хозяйством и детьми с их семьями даже сам Почай не суется. Но в челядь? У челяди ни дома, ни рода, ни прав, ни чести нет. Там она опять кого-нибудь зашибет. И все из-за дурня Нечая? Если в первые дни Горыня отчасти жалела парня, то теперь почувствовала к нему почти ненависть.

И все-таки она не верила. Да разве б она продала отца, сколько бы он ни выносил ей душу своим ворчанием и попреками?

– Она ведь единственное твое дитя, какая ни есть! – внушала Ракитану бабка. – Отдашь ее в чужие люди – без детей вовсе останешься! Сгинет твой род!

– А я, – Ракитан даже оживился, – как ее избуду, заново женюсь!

– Ты? – Оздрава всплеснула морщинистыми руками и едва не засмеялась. – Надумал!

– Я на том серебре разживусь, за самую лучшую невесту вено заплачу! И будут у меня еще семеро по лавкам! Да не такие, а всем на зависть!

– Да куда ты в Волынь собрался? Говорят, там лихоманка ходит, люди целыми весями в лежку лежат! Пристанет и к тебе, да в дороге!

– Не пристанет! – отмахивался Ракитан. – Раз уж я решил, я так и сделаю!

Последним утром Оздрава разбудила Горыню, пока отец еще спал.

– Вот что, – зашептала она, отведя внучку в дальний угол за печь. – Видно, из головы у него не выбить эту дурь. Ты меня слушай как следует. Я замуж вышла в Глушицу, а родом я из земли Бужанской, из веси Круглодолье. Помнишь, я сказывала?

– Помню. – Горыня знала, что дед Глазун не находил себе в округе невесты по нраву и повстречал бабку на игрищах на берегах реки Черногузки, где начинались владения какого-то чужого князя, не волынского.

– Вам до Волыни за один день не добраться, тут на два полных дня дороги. Вы где-то встанете на ночлег, а пока он будет спать, ты уйди потихоньку. И трогайся на восточную сторону. Путь там нелегкий, а я его толком-то не знаю, – призналась бабка, – один раз я там прошла, с Глазуном, и было то сорок лет назад, – она вздохнула, вспомнив то безоглядное бесстрашие и веру в судьбу, что свойственны крайней молодости. – Помню, от Черногузки шли мы через лес целых полдня, вышли на другую какую реку, а уж по ней еще день шли до Луги. Стало быть, тебе от Луги надо на восток пробираться до Черногузки. А по ней за один день до Круглодолья дойдешь. Уж не знаю, жив ли хоть кто из тех, кто меня помнит, но уже дети-внуки их должны быть. Ты им родня, они тебя примут. Отца-то моего, Здравита, уж давным-давно нет на свете, а из братьев, может, кто и есть. Звали их Витенец, Погоняй да Изгод. Витенец тебе будет «старый вуй»[19]. При мне, еще как я дома жила, у него двое сыновей народилось. Твои они, стало быть, вторые вуйные братья, коли живы.

Ракитан заворочался на своей лавке, и Оздрава заторопилась.

– Я тебе в короб собрала: сальца, хлебца, рыбки вяленой, яичек печеных. Только уж ты старайся до ночи жилье какое найти, не в лесу ж тебе ночевать.

– Я постараюсь, – шепнула Горыня по привычке слушаться бабку, но еще не осознав толком, что ей предстоит сделать.

– А самое-то важное – вот, – Оздрава торопливо сунула ей в руку что-то круглое.

Глянув, Горыня увидела клубок серой тонкопряденой шерсти величиной с небольшое яйцо – как раз хорошо помещалось в ладонь.

– Это «дедова кость»!

– Что?

– Я когда замуж вышла, мне моя бабка в скрыню с приданым положила дедову кость. В ней помощь и защита чуров моих, материнского моего рода. Я Медове передала, как она за твоего отца вышла, у нее в скрыне лежала. Отдала бы я тебе, кабы… – «Кабы кто взял замуж», догадалась Горыня. – Ну да все равно пусть у тебя будет. Нечего моим чурам здесь оставаться, как помру, пусть лучше к своим возвращаются. А тебя «дедова кость» в пути оборонит, верный путь укажет, счастье-долю сыскать поможет. Как дойдешь в Круглодолье, отдай кто там большуха сейчас, Витенца хозяйка или кто. Она знает, как с этим быть. За пазуху сунь, чтобы отец не видел.

Горыня слышала про такие обереги: их кладут в скрыню с приданым, и в них живут чуры, приезжающие из отцовского дома в новый дом выходящей замуж девушки. Вид они имеют разный: бывает, куколка, свитая из лоскута старой бабкиной рубахи, или деревянный чур, или мешочек с каким-нибудь волшебным корешком, или вот – клубок. Но почему кость? Горыня осторожно пощупала серый клубок. Вроде бы есть там что-то твердое, но, может, это просто пряжа так плотно намотана.

И только потом, пока завтракали, до нее дошло, какой крутой поворот делает ее судьба. Она покидает родной дом – и скорее всего, навсегда. Бабка хочет спасти ее от продажи в челядь и переправить к своей родне. И там у нее наконец-то объявятся братья!

* * *

Дорога до Волыни Ракитану была известна: несколько раз он ездил туда с другими волчеярскими мужиками на торг. Горыня же никогда не отдалялась от родной веси, кроме как в лес по разным надобностям, на сенокос, или на поле, или к Перунову дубу. В чужой веси ей, кажется, и вовсе ни разу в жизни побывать не доводилось, и она заранее ежилась от мысли, как это – оказаться среди чужих людей, совсем незнакомых! Прежние свои восемнадцать зим она прожила под бдительным оком чуров, но вот осталась позади околица Волчьего Яра, и сюда их взор уже не достанет. Утешала ее только «дедова кость» за пазухой. Это самые сильные чуры – от матери к дочери, а потом к ее дочери, – и Горыня надеялась, что они и в чужих краях о ней порадеют. И все же было неуютно, будто теперь над нею другое небо – грозное и опасное.

Отец правил санями, Горыня шагала рядом. Чем дальше сани удалялись от знакомых мест, чем дальше тянулся заснеженный лес – молчаливый, черно-белый, лишенный красок, будто тот свет, – тем сильнее сгущалась тоска на сердце.

В санях лежал ее дорожный короб и еще один мешок – с одеждой. Скрыня с приданым – Горыня приготовила его, как всякая девка, хотя давно начала сомневаться, что понадобится, – осталась у бабки. Кому она там, у князя, стала бы дарить сорочки, пояски, рушники, предназначенные для новой родни? Горыня вздохнула, подавляя желание опять заплакать. Ей все еще казалось, что длится нелепый сон. Из обычной девки, отцовой дочери, она уже почти превратилась в проданную рабыню, в челядинку, без рода и без прав. Она хорошо помнила неподвижное лицо Нечая, застывший, удивленный взгляд, но ощущала при этом только досаду. Ни жалости, ни чувства вины. Она вовсе не хотела его убивать. Придержал бы язык – и сейчас еще шутил бы с девками. Дошутился – и себя, и ее погубил. Доля ему выпала недобрая – да и себе Горыня ничего хорошего не ждала.

– Скоро уже Ломовье, – отец обернулся к ней. – Зайдем к кому, обогреемся. Только ты того – молчи про тот случай. Не говори, что, мол, человека убила. Я скажу… не прокормить мне тебя, вот и везу.

Горыня не ответила – промолчала вместо обычного «хорошо, батюшка». Это уже был мятеж, но Ракитан ничего не заметил, воодушевленный возможностью наконец избавиться от «позора» – присутствия в дому дочери-дылды, которая, может, вовсе и не его дочь, а неведомого мамонта подземельного. А у Горыни на уме был совет бабки: с ночлега уйти потихоньку. Ему она и собиралась последовать. Не прокормить, говоришь? Уж я тебя уважу – никогда в жизни тебе больше кормить меня не придется…

Занятая этими мыслями, она вдруг заметила нечто странное – на заснеженном кусте, торчавшем из сугроба, висела рубаха. Горыня вздрогнула – белая сорочка среди леса была так неуместна, что пугала, навевала мысли о чем-то потустороннем. Казалось, пошарь глазами вокруг – найдешь мертвое тело. Вид у сорочки был несвежий, и, видимо, висела она здесь уже немало дней.

– М-мать-земля! – Тут и Ракитан заметил рубаху и с перепугу чуть не упал в сани. – Фух! Показалось, будто стоит кто. Белый стоит и руками машет…

Горыня поежилась: рубаха и впрямь напоминала некое белое существо у края речной дороги. И уж верно, недоброе. Боязливо на нее косясь, будто ожидая, что бросится, Ракитан проехал, прижимаясь к другому берегу, и только когда белое пятно на кусте осталось позади, успокоился.

– И надо же кому… – бормотал он. – Видно, ворожба какая… Или перекинулось… нечто.

И опять оглядывался, ожидая, что неведомая нечисть, притворившаяся простой рубахой, появится в своем истинном облике.

Вторая сорочка была серой и висела на ветке так давно, что приобрела вид грязного засохшего комка, усыпанного частичками коры и прочим лесным сором. Горыня увидела ее, только подойдя на два шага, и вздрогнула, будто обнаружила змею почти под ногами. Отшатнулась и вгляделась. Ну да, сорочка из небеленого льна – вон порванный ворот, вон рукав. А это здесь зачем? Горыня взглянула на отца – он ничего не заметил. Ну и ладно. Зачем ему зря пугаться?

Третью находку Ракитан обнаружил сам – это был насов, широкий и еще довольно новый, повешенный на ветку ивы и тщательно расправленный, как для сушки. Судя по тонкой черной отделке – стариковский. Теперь отец уже не испугался, а засмеялся:

– Может, у них тут дождь прошел – из одежи разной? Вот бы у нас в Волчьем Яру – мы бы понабрали себе, кому что надобно!

Придержав лошадь, он соскочил с саней, подошел к иве и осмотрел насов.

– Да новый почти!

– Это подношения могут быть, – сообразила Горыня.

– Какие подношения? Русалок одаривают по весне, на Кривую седмицу, а теперь что? Навки все спят давно, и просыпаться им еще не скоро.

Теперь они продвигались вперед, внимательно осматривая дорогу и деревья по сторонам. И заметили еще немало всякого тряпья: мужские, женские, детские сорочки, насовы, порты, дерги, платки. Они висели на ветках, на стволах, на пнях, или лежали, полузарытые в снег. Иные были здесь уже давно, а иные выглядели так, будто их принесли вчера или сегодня.

– Что за диво! – восклицал Ракитан. – В какую же мы такую землю заехали, что здесь платье на ветках растет! Бывал и я раньше в этих местах, а такого чуда не видывал! Мать-земля! Ты погляди, какая шапка!

Шапка и впрямь была хороша – на рыжей лисе, крытая синей шерстью. Она была надета на обломанный ствол чуть ниже человеческого роста, как что сухая палка напоминала идол-чур, наряженный ради велика-дня.

– Новая совсем! – Ракитан сошел с саней и осмотрел шапку со всех сторон. – Глянь, лиса-то какая!

Внимательно осмотревшись по сторонам, он снял шапку с кола. Горыня хотела его остановить, но находка уже была у отца в руках.

– Боярину будто какому! – Ракитан осмотрел ее внутри и снаружи, потер мех. – Мне как будто впору!

И не успел Горыня его остановить, как он скинул свой овчинный колпак и надел новую шапку.

– Как на меня пошито!

– Батюшка! – взмолилась Горыня. – Не трогал бы ты! Мало ли, кому это принесено!

– Ты отца не учи! – Ракитан снял шапку с головы и решительно сунул за пазуху. – Боги послали – что же от своего счастья отказываться?

– Не нам это послано! А те, чье это, огневаются, добра не будет!

– Да где ж они? Пока огневаются, мы уж за десять верст уедем. Ну, пошли, чего встала?

Было уже заполдень, когда впереди показалось Ломовье – с десяток дворов, растянувшихся вдоль реки на невысоком правом берегу, между ними под снегом огороды за плетнями. Проехали вмерзшие в лед мостки возле проруби, свернули по въезду на берег. Ракитан здесь бывал и знал кое-кого из хозяев. Миновав три двора, постучал у четвертого. Залаял пес, потом отворилась вырезанная в створке ворот дверь. Выглянула востроносая баба средних лет.

– Боги в дом! – бодро приветствовал ее Ракитан. – Дома ли хозяин?

Баба пристально оглядела Ракитана:

– Волчеярские, никак?

– Так Ракитан я, Дремлин сын! Где Корза, матушка? Нету его, что ли? Куда подался в такую пору?

– Дома он. Только лучше б вам своей дорогой ехать. Занедужил наш хозяин.

– Да мы не потревожим. Пусти, матушка, обогреться. Дочь со мной. Нам дорога еще дальняя – в самую Волынь едем.

Баба взглянула на Горыню, мявшуюся возле саней. Оглядывала ее довольно долго, отчего-то хмурясь. Привыкшая к таким взглядам Горыня горбила плечи, стараясь казаться поменьше.

– Ну, заходите, – баба все же не могла отвергнуть древний закон и отказать в приюте усталым зимним путникам. – Только невесело у нас нынче.

– Дак мы не на пляски! Погреемся да и поедем.

При упоминании плясок Горыня вздрогнула, вспомнив ту павечницу. Баба тем временем отворила всю створку ворот, и Ракитан завел сани во двор. Устроив лошадь, Горыня вслед за отцом вошла в избу. Другая баба сделала ей знак вести себя потише и кивнула на отгорожу:

– Хозяин наш там, худо ему. Третий день в жару мается.

Стараясь двигаться бесшумно, Горыня села на лавку у двери и боязливо огляделась. Изба была как изба – такая же печь в углу, как у них в Волчьем Яру, такие же лавки, полки и горшки, такие же кожухи, сукманы и коцы на деревянных колышках. Но все здесь казалось чужим и каким-то иным, даже запах, даже мелкий сор на полу. Горыня ощущала себя как на том свете, и болезнь хозяина составляла в ее глазах обязательную часть существования того света – обители горя. На том свете и не может быть светло и весело!

Хозяйка уже мешала мутовкой из тонкой еловой ветки жидкое тесто для блинов, полушепотом рассказывая сидящему у стола Ракитану:

– Да у нас в Ломовье человек десять хворает. Свирепица уж коли придет, то одной головы ей на поживу мало – всю зиму прогостит, проклятая, а кого и с собою утащит.

– И давно она у вас? – Ракитан поежился.

Свирепица – зимняя лихорадка – захаживала в былые годы и в Волчий Яр, но этой зимой о ней пока не слыхали.

– С месяц, может. После Карачуна и началось. Как стемнеет – слышно, ходит кто-то по дворам, в оконца скребется, в ворота стучит. А утром смотришь – под воротами следы козьи, да не от четырех ног, а от двух!

– Это как? – опешил Ракитан.

– Козьи ноги у ней, Свирепицы! Дед Невзвид первым с нею повстречался. Вышел по воду рано утром, чуть рассвело – смотрит, над прорубью стоит женщина роста огромного, простоволоса, вся в белом. Как увидала его – махнула красным платком. Он домой бежать, ведро уронил, ни жив ни мертв. Прибежал на двор к себе – дрожмя дрожит. Бабка его было липовым цветом поила – не помогло. Она тогда его сорочку на реку отнесла, положила. Вроде ему легче стало. Она уж думала – вынесли Свирепицу. А в ночь слышит: опять в оконце стучатся. К утру дед и помер. И другие у нас видели – идет из лесу белая такая баба, сама на лыжах, простоволоса, в руке платок красный, толкается помелом, а на помеле – череп…

За разговором хозяйка взглянула на Горыню и вдруг замолчала.

– А это кто с тобой? – осипшим голосом спросила она.

– Где? – Ракитан обернулся. – Да это дочь моя, Горынька. Я ж сказал: с дочерью еду.

– Точно? – Хозяйка села, оставив мутовку в широком горшке. – Точно ли дочь?

До того она видела Горыню на дворе возле лошади, и под открытым небом огромность гостьи не так бросалась в глаза, как в тесноте избы среди привычной утвари.

– Да уж мне ли ее не знать! – Ракитан хлопнул себя по коленям.

– А что она у тебя… великая собой?

– Уродилась невесть в кого! – Ракитан развел руками. – Такая мне судьба тяжкая Недолей напрядена.

– У меня нет красного платка, – Горыня показала свой, снятый и тепле избы, – обычный, серый. – И я не в бе… – Она поглядела на свой кожух из белой овчины и осеклась. – Ноги у меня не козьи.

Но вид ее ног – из-за поршней, набитых для тепла соломой, которые надевают поверх черевьев, они казались особенно огромными, – не успокоил хозяйку.

– Ой, божечки, сгубит она нас… – заволновалась вторая женщина, еще кто-то из родни хозяина. – Батюшка Перун, оборони…

– Да не бойтесь! – заверил ее Ракитан. – Коли вы про ту беду слыхали, с парнем конетопским, так то… другое дело. Там она без меня была. А при мне не дам я ей своевольничать, людей губить. Она при мне-то смирная.

– Ты уж, Ракитанушко… – Бледная хозяйка ловила воздух ртом, не зная, как быть. – Мы тебе завсегда… никогда зла не делали. Чтобы ты на нас-то ее навел… Уж мы-то… сами вас в дом пустили…

– Да не кручинься ты, мать! – утешал Ракитан. – При мне она смирная, говорю же. Не тронет у вас никого! Пусть только попробует – ужо я ей! – И погрозил Горыне кулаком.

– Да уж известно – кто ее в дом пустит, там ни одного человека не уцелеет! – пробормотала вторая женщина, комкая на коленях передник. – Ох мне!

– Я нынче ее в Волынь везу! Не воротится она сюда никогда!

– Увезешь? Верно ли?

– Истовое слово!

– Только как бы сделать, чтобы она не губила нас? Кто ее везет, того она не тронет, это ведомо, а вот кто попадется ей…

– Верь мне – не тронет она здесь никого, землей-матерью клянусь!

Но тревога не ушла с осунувшихся лиц – хозяйки не очень-то Ракитану поверили. Горыня молчала, не зная, как их понимать: не то сюда дошел слух о злополучье с Нечаем, не то ее приняли за ту самую лихорадку, Свирепицу, что бродит вокруг веси и насылает на людей хворь. За стол Горыню не позвали; начав жарить блины, хозяйка сперва покормила Ракитана, а потом сложила новые блины в миску и попросила его передать Горыне. Горыня поела, сидя на лавке возле двери. Было это очень обидно, но она была уже весьма голодна, а как знать, скоро ли удастся поесть еще. Раньше было как – куда ни уберешься по делам, в лес, или на луг, или на реку, всегда знаешь, что дома ждет бабка Оздрава с теми же блинами, или с кашей, или с щами. А теперь кто и где ее ждет?

Поев, Ракитан собрался дальше в дорогу. Заглянул за отгорожу – хозяин, Корза, лежал весь красный, потный, и вторая женщина вытирала ему лоб.

Когда Горыня, поклонившись в благодарность, тоже собралась уходить, к ней боязливо приблизилась та вторая женщина – Горыня так и не услышала, чтобы ту кто-то назвал по имени.

– Возьми, добро сотворя, – она протянула Горыне полотняный сверток. – Как поедете, положи на дороге где-нибудь от жилья подальше.

– Что это?

– Относ… ей. Чтобы отстала от Корзы-то. Ты… коли ты увезешь, оно вернее будет.

Горыня с сомнением посмотрела на сверток: это была рубаха больного, в которой сидела лихорадка. Не очень-то ей хотелось брать относ в руки, да и коробила мысль, что ее сочли сродни самой Свирепице. Разве она похожа? Только что росту великого, но не ее же в том вина!

– Что стоишь? – окликнул ее отец. – Просят тебя добрые люди помочь – так помоги! За хлеб за соль! – Он поклонился хозяйке. – Разве ж я добрым людям не помогу?

Он взял у женщины свернутую рубаху и сунул к себе подмышку.

* * *

Ближе к вечеру прибыли к веси под названием Своятичи; здесь была уже другая волость, и из здешних даже Ракитан почти никого не знал. Своятичи раскинулись на длинном холме, куда с реки поднимался пологий въезд; избы смотрели на реку сверху, и с холма река была видна на довольно большом протяжении. Надо думать, приезжих и увидели издалека: когда Ракитановы сани приблизились, на крайних мостках ждали человек десять мужиков. И в руках они держали не хлеб-соль, а луки и длинные рогатины.

– А ну стой! – крикнул один, когда сани приблизились. – Дальше нет тебе дороги, а не то стреляем!

– Люди добрые! – Ракитан в изумлении придержал лошадь. – На кого ж вы исполчились? Не на меня ли? Я ж не злодей какой, не разбойник! Добрый человек, Ракитан, Дремлин сын, из Волчьего Яра. У нас с вами отродясь никакого раздора не было… а что тогда Близята поляны выкосил, так я… А меня Тихогость знает, мы с Почаем стояли у него, как ездили, бывало… Позовите Тихогу, пусть он скажет!

– Кого везешь-то, Ракитан из Волчьего Яра? – перебил его тот же голос.

Он принадлежал еще довольно молодому мужику, со светлыми прядями в русой бороде; моложе других, он выделялся решительным и боевитым видом, а рогатину держал, будто готовился встретить медведя. Ракитан даже струхнул слегка, хотя и не верил, что кто-то может взабыль желать ему зла.

– Кого везу? – Ракитан оглянулся на Горыню; устав за целый день ходьбы, она под вечер уселась в сани. – Да это ж…

– Свирепицу везешь! – перебил его мужик. – К нам ей ходу нет! Проваливай к Кощею!

– Да какая ж она Свирепица! Это дочь моя, Горыня! Стал бы я Свирепицу возить!

– Она не спрашивает, кто стал бы, а кто не стал! Кого выберет, к тому и сядет в сани, а то и прямо на плечи! Возить себя по белу свету заставит. Разворачивай оглобли! Ее-то железо не берет, а тебя мы подстрелим, коли сам не уберешься.

– Да куда ж я уберусь на ночь глядя! – перепугался Ракитан. – Тут засветло ни до какого иного жилья не добраться! Могилами дедовыми клянусь! Пусть меня Перун убьет на месте – это дочь моя! Одно горе мне с нею! Не знаю, как избыть! Теперь вот и к добрым людям не пускают – с ее-то славой дурной! Пропадать мне теперь, в лесу сгинуть! Волки меня съедят! Добрые люди! – взмолился он. – Смилуйтесь, не гоните! Хоть в бане ее заприте до утра, если боитесь. Мне только дайте приют! В Волынь ее везу. Навсегда избуду, только не дайте пропасть!

– Вези хоть в Волынь, хоть к лешему в болото, а нам здесь не надобно ее! – поддержал молодого другой мужик, полный, широколицый, с почти седой бородой и большими мешками под недобрыми глазами. – У нас еще в прошлую зиму пять человек померло, и Тихогость твой тоже! Не надо нам ее здесь больше! Мы слыхали, что в Ломовье она гуляет. А ты оттуда и едешь. Нас не проведешь.

– Небось узелки с костями в поклаже у нее? – выкрикнул еще кто-то.

– Был я в Ломовье… – Ракитан растерялся, не зная, что бы такое придумать. – Ох, горе мое злосчастье! – Он вдруг вспомнил испуг тамошней хозяйки. – Шагу ступить за порог дурная твоя слава не дает! – напустился он на Горыню. – Жили-не тужили, а вот до чего ты отца довела – добрые люди на порог не пускают, гонят, будто волка, будто бешеного пса!

Мужики, слушали, как он ее распекает, и хмурились в сомнении. Негромко переговаривались между собой. Горыня молчала, не в силах даже вообразить, как теперь быть и куда податься. Враждебность здешних жителей ее не удивляла – на то чужая сторона. И вздумалось же отцу везти ее в какую-то Волынь! Сидели бы дома, как все добрые люди!

А сумерки сгущались, небо хмурилось, обещая к ночи снегопад. Кругом все было незнакомое, неприютное, после дня пути томили усталость и голод. Серые вороны прыгали по снегу и истошно кричали, будто вештицы.

– Люди добрые! – Ракитан опять воззвал к мужикам. – Если не пустите к себе, хоть укажите, нет ли где дворика, чтобы мне до утра переждать? Хоть какой дворишко, хоть заброшенный, лишь бы волки не съели! Замерзну ведь насмерть!

– К Затее разве что! – ухмыльнулся третий мужик, средних лет, румяный от мороза. – Она-то знает, как с нечистью управляться!

– Ты, что ли, отведешь? – Полный повернулся к нему. – Сами они ее не сыщут.

– Ну… отведу. Только пусть они близко ко мне не подходят. Эй, слышь! – Мужик махнул Ракитану. – Поезжай за мной, да на полперестрела держись позади. Отведу тебя в жилье. Коли там не примут, так больше и негде. Проезжай сейчас до крайних дворов, там жди. Я лыжи возьму и провожу вас.

– Смелый ты, Ходута! – буркнул еще один старик, когда Ракитан с санями проезжал мимо мостков. – А ты смотри! – Старик погрозил Ракитану рогатиной. – Вздумаешь шалить, мы враз прикончим!

Ходута, появившись вновь, был на лыжах, за спиной нес плетеный короб, а отталкивался рогатиной. Знаком предложив Ракитану ехать за ним, пустился дальше по реке, но довольно скоро сошел на ручей. По ручью ехали версты с три, потом поднялись на берег, вышли на поле, за полем углубились в лес и снова спустились на тропу, пролегавшую по руслу замерзшей мелкой речки.

На лесной речке продвижение замедлилось: по узкому, порядком заросшему руслу сани шли с трудом. Ветви ив почти перегораживали его, сани кренились, однажды чуть не опрокинулись.

– Далеко ль еще? – то и дело окликал Ракитан их вожатого, но тот, оглядываясь, на вопрос не отвечал и только знаком предлагал идти дальше. – Обожди, добрый человек! Не спеши так-то! Мне не поспеть!

Горыня шла позади, и несколько раз им с отцом приходилось чуть ли не переносить сани через препятствие. Быстро темнело; Ракитан причитал и бранился, изливая свою досаду на привычную голову дочери, будто это она придумала посреди зимы ехать куда-то на тот свет.

– Заведет он нас в лес дремучий и бросит! Сам уйдет! Сиди, дожидайся, пока Сивый Дед явится и спросит: тепло ль тебе… Уф! Мать-земля! Нет там двора никакого! Ведет он нас в лес на погибель!

Горыня была недалека от мысли, что отец-то прав. Может, своятицкие решили таким хитрым способом избавиться от гостей, в которых видели саму Свирепицу с ее поводырем? Ходуте ничего не стоило исчезнуть: он шел налегке, шагах в двадцати впереди, они видели след его лыж на снегу, но часто теряли из виду его самого, и, когда он пропадал за поворотом русла и за кустами, Горыня не была уверена, что они увидят его снова. Вот сейчас еще немного стемнеет, и пропадет лыжный след… И засядут они в глуши чужого леса, ночью, зимой… К утру только кости останутся и от них, и от лошади! И вздумалось же батюшке среди зимы в одиночку в странствия пускаться!

В небе уже висела луна, когда спереди донесся крик Ходуты:

– Эй, мужик! Где ты там?

– Я здесь! – заорал обрадованный Ракитан.

– Езжай сюда, пришли!

Взбодрившись, Ракитан снова принялся подгонять уставшую лошадь. Пройдя еще два десятка шагов, они увидели Ходуту: опираясь на рогатину, тот стоял у покосившихся мостков. Возле мостков чернела промоина под береговым ключом, на берег уводила узкая тропинка, на которой можно было сосчитать все отпечатки ног – видно, здесь ходил раза два в день только один человек.

– Вон туда! – Ходута показал рогатиной на тропку. – Я пойду вперед, вызову ее, а вы поднимайтесь.

Он ушел, а Ракитан потянул лошадь по тропинке. Они с Горыней так и не знали до сих пор, кто эта загадочная «она», к кому их ведут, – как ее назвали, Забава, Завея? – но допытываться было не время. Им было уже все равно – измученные тревогой, утомленный долгой трудной дорогой, замерзшие, голодные, они были бы рады даже той избушке на ножках, где лежит старуха с железной ногой и вросшим в потолок носом. Только бы прилечь где-нибудь в тепле…

В лесу было еще темнее. Теперь Горыня шла впереди, ведя лошадь, а Ракитан, спотыкаясь, брел позади. У него не осталось сил даже ворчать, Горыня слышала, как он кашляет и тяжело дышит. Вольно ж тебе было в чужие края пускаться, угрюмо думала Горыня, тоже уставшая. Ее бы воля – были б сейчас дома и спали давно, пирогов наевшись…

Наконец путаница деревьев вокруг узкой тропы кончилась, и они выбрались на поляну. На поляне стоял дворик за тыном, высотой Горыне по грудь, и она видела две-три низкие крыши. Ходута уже стучал в створку. На кольях что-то белело. Черепа, почти спокойно отметила Горыня. Ну а чего ждать в таком жилье, чаш греческих расписных, что ли? Уж здесь-то истинный тот свет!

Но вот из-за воротной створки послышался неясный голос; в нем звучала тревога.

– Затейка, отворяй! – закричал в ответ Ходута. – Гостей к тебе привел! Каких, каких! Увидишь – каких! Не разговаривай тут, отворяй! Я сам замерз как волк!

Наконец воротная строка заскрипела, блеснул огонь факела из смолья. К этому времени Ракитан и Горыня были уже достаточно близко, чтобы разглядеть женскую фигуру в наброшенном на голову кожухе.

– Свирепицу тебе привез! – бодро доложил Ходута; он тоже тяжело дышал после утомительного пути, но посмеивался. – И мужика, что ее возит. В жилье наши не хотят их пускать, послали к тебе. Приюти, уж ты с нею управишься!

– Смеешься ты надо мной, Ходутушка, – раздался в ответ тревожный женский голос, довольно молодой. – Какую еще Сви… и называть-то имя ее не стоило бы, накличешь беду!

– Да вон они! – Ходута обернулся и махнул рукавицей. – Сюда ступайте!

Ракитан и Горыня подошли. И едва Горыня оказалась в свете факела – еще смутным, но весьма крупным очерком, – хозяйка двора с криком отшатнулась и спряталась за створкой.

– Затейка! – Ходута уцепился за створку, не давая ее затворить. – Не дури! Принимай гостей! Я и сам замерз как леший, а мне еще вон куда назад шагать! Заводи скорее в дом, я обогреюсь за назад пойду!

– Да кого же ты привел?

– Да шиш его знает, сказался мужиком из Волчьего Яра! Вроде Тихогость его знал, да он помер той зимой, а его с этой чудой никто в дом пускать не хочет!

– Что ж это за чуда?

– Да леший их матерь знает! Говорит, дочь его. Может, и дочь, только наши все опасаются! Сама знаешь, кто вокруг бродит, а нам ее в дом пускать не хочется.

Хозяйка опять показалась из-за створки. Держа перед собой факел, боязливо выглядывая из-под кожуха, осмотрела гостей. Ее лица Горыня разглядеть не сумела: оно оставалось в тени, и женщина казалась страшным толстым существом: руки есть, головы нет.

– Боги в дом, хозяюшка! – несчастным голосом сказал Ракитан и поклонился. – Сделай милость, пусти обогреться! Или пропаду совсем! Ракитан я, из Волчьего Яра, Дремлин сын, человек добрый, никому дурного не делал, а вот так меня лешаки попутали, завели на чужую сторонушку, неприветливую…

– Кто же это с тобой? – Хозяйка повела факелом в сторону Горыни.

– Дочь моя! Уж сколько лет с нею маюсь! Уродилась такая, мне на горе! Бед от нее не оберешься, не знаю, как избыть! Но она зла никому не сделает. Пусти переночевать, а утром я ее в Волынь свезу.

Подгоняемая Ходутой, Затея наконец смирилась и распахнула ворота, позволяя саням заехать. Судя по проворным движениям и голосу, это была молодая баба, всего лет на пять-шесть старше Горыни – невысокая, щуплая, подвижная, в накинутом на голову кожухе она очень напоминала мышь.

На дворе у нее имелась клеть, где жили несколько коз, и туда же она разрешила поставить лошадь. Когда Горыня вошла в избу, согнувшись под низкой притолокой пополам, Ракитан и Ходута уже сидели у печи, а хозяйка возле стола резала хлеб и козий сыр. Ничего другого у нее в этот час не сыскалось, но гости и тому были рады. Рядом на полу стоял Ходутин короб, раскрытый, а на столе – десяток яиц в горшке, переложенные сеном, комок масла в берестене, пять-шесть репок, кусок копченого сала и ржаной каравай – видно, подношения из веси. Горел масляный глиняный светильник, но, хотя кожух Затея сняла с головы, разглядеть ее лицо, кроме глаз, в которых блеском отражался огонек фитилька, Горыня никак не могла. Ракитан заново рассказывал повесть своих злосчастий, и, когда Горыня вошла, хозяйка взглянула на нее с пристальным любопытством.

– Да куда тебе идти, Ходутушка, среди ночи! – уговаривала она второго гостя. – Оставайся! Заплутаешь в лесу, или волков повстречаешь, меня же виноватой выставят!

– Я даже под подолом у тебя не заплутаю, а в своем лесу дедовом и подавно! – хмыкнул Ходута, и Затея в притворном возмущении прикрыла лицо рукой. – А оставаться не могу. Коли не вернусь, у меня дома вой подымут. Сейчас отдышусь и пойду.

– Мы и сами уйдем чуть свет! – подхватил Ракитан. – Только дай до утра обогреться, хозяюшка, не погуби, не дай сгинуть в чужой стороне… И за что нас люди добрые принимают так неласково – ума не приложу! Худой славы за нами не водится, кроме того как Близята тогда поляны выкосил, но это ж когда было!

– Да неужто ты не слыхал, как Свирепица, да Грозница, да Зимница по белу свету ездят? – хозяйка повернулась к нему. – Их три сестры-лихорадки. А было так: сидел раз мужик под деревом, отдыхал в дороге. Вдруг видит – идет к нему женщина огромного роста, – она бросила взгляд на Горыню, – простоволосая, вся в белом, распоясана, а в руке у нее метла, а у метлы на верхушке – череп. И говорит: я, мол, Свирепица, иду по белу свету людей губить, малых детей сиротить, веси и городцы опустошать. Ты, говорит, понесешь меня, но сам не бойся – я тебе вреда никакого не сделаю. Видит мужик – некуда ему деваться, если откажется, Свирепица его самого в первую голову уморит. Взял ее на плечи и понес. Стали они ходить по городам и весям, идут – где Свирепица метлой махнет, там все мертвы лежат. Ходили-ходили, видит мужик – совсем скоро на белом свете живых людей не останется. Шли они мимо Дунай-реки, он и думает: все одно пропадать. Взял да и бросился в омут глубокий. Свирепица-то утонуть не может – она выбралась. Да так напугалась, что убежала в леса глухие, в болота сырые, на мха, на темные луга. Но как зима – опять появляются те три сестры, идут по белу свету, ищут, кто их в городцы и веси пронесет. Того, кто возьмется нести или на санях везти, они не трогают, а всех прочих – их! – Затея махнула рукой, будто сметая что-то.

– Так я что… – Ракитан тоже с опаской покосился на Горыню. – Она ж дочь мо… а может…

Ракитан переменился в лице, а вслед за ним и Горыня. Даже в их родстве он теперь сомневается? Видно, от испытаний пути батюшка немного в рассудке стал нетверд. Но привычная горечь оттеснялась раздумьем: как же ей уйти с этого ночлега? Ворота она отопрет изнутри, но сумеет ли найти дорогу из леса обратно к Луге? Если бы идти все время по одному руслу, но Ходута вел их через поле. Только бы не пошел ночью снег, только бы луна светила – тогда она по следам Ходуты выберется. А Своятичи придется как-то обойти…

– Да не кручинься! – успокоила Ракитана Затея. Разглядев гостей, она перестала бояться и приняла радушный вид. – Я про вас злого не мыслю. Вижу, ты человек добрый. Отдыхай, сколько пожелаешь, я тебя из дому не гоню.

– Ну, а я пойду! – Отогревшийся Ходута встал и стал заново подпоясывать распахнутый кожух. – Не то мои бабы вой подымут – скажут, съели меня в лесу!

Посмеиваясь, Ходута ушел. Опять накинув кожух на голову, Затея вышла проводить и затворить за ним ворота. Вернувшись, стала устраивать гостей на ночлег.

– А что ты, матушка, одна здесь живешь? – расспрашивал любопытный Ракитан. – Молодая еще такая…

– Одна, батюшка. Как я пять лет назад овдовела – всего только три годочка довелось мне замужем пожить, троих деточек я принесла, да всех троих деды назад прибрали, – осерчала на меня родня да и говорит: ступай куда хочешь. Я не здешняя, я родом из Боянца. Только у меня и осталось доброй родни, что две сестры – я из них младшая. Только они меня и любят, только и навещают, да у середней сестры муж больно грозен – не пускает ее ко мне, гневается. А я от старшей сестры всякую зелейную мудрость переняла, помогаю людям, хвори-недуги изгоняю, они за то мне помогают – то хлеба принесут, то полотна. Так и живу понемногу.

Сколько Горыня могла разглядеть при светильнике, жила Затея бедновато и неуютно. На стенах висели пучки сушеных трав, по углам и на полках среди обмотанных берестой горшков стояли зачем-то овечьи и козьи черепа. Было не прибрано, везде как-то сор. Болтая, хозяйка достала с полатей два старых, свалянных постельника, расстелила на лавках, потом положила на пол у печи какое-то тряпье и два потертых кожуха, кивнула Горыне:

– А ты здесь ложись. На лавках у меня ты, девица, и не уляжешься, пожалуй.

С высоты своего роста Горыня видела, что на полатях напихано еще множество всякого тряпья, по виду несвежего и давно не стиранного. Душный запах этого тряпья и плесени мешался с духом сушеных трав и горечью печного дыма.

– Ох, ох! – Стеная, как старый дед, хотя был мужчиной средних лет, Ракитан уселся на лавку, которую ему указала Затея. – Ох мне! Кости ломит!

– Отдыхай, батюшка! – приветливо кивнула ему Затея. – Хоть весь день завтра отдыхай, коли не спешишь, меня ты не стеснишь. Сколько надо, столько и живи!

– Помогай тебе боги, добрая женщина! – Ракитан сидя поклонился. – И впрямь не знаю, смогу ли встать-то завтра… Ох, недолюшка моя!

– Избудем и недолюшку, не кручинься! – Затея подала Ракитану кожух, чтобы укрылся, потом наклонилась и поцеловала его, будто родича.

Горыня в изумлении наблюдала за этим: никогда в жизни она не видела, чтобы отца кто-то целовал. Ракитан, хоть и давно жил без жены, невестами осаждаем не был, даже вдовами. И тут какая-то незнакомая женщина, чужая?

В это время Затея метнула на Горыню пристальный взгляд. Горыня вздрогнула от мысли – не хочет ли та и ее поцеловать? – но твердо знала, что не подпустит хозяйку близко. Это все равно что с жабой целоваться – так ей думалось, хотя не сказать чтобы Затея была так уж дурна собой. Баба как баба, хоть и неопрятная слегка, зато молодая, бойкая…

Перемежая жалобы выражениями благодарности, Ракитан улегся. Затея легла на другую лавку, напротив него, Горыня, задув светильник, – на пол и тоже укрылась своим кожухом.

Даже это неудобное и жесткое ложе после целого дня трудного пути принесло ей блаженство отдыха. Чужая избушка в глухом лесу показалась желанным приютом – все не на снегу остаться, на верную смерть.

Горыня закрыла глаза, но заснула не сразу. Несмотря на живость и приветливость, хозяйка не нравилась ей. Что-то лживое мерещилось Горыне в ее улыбках, бойких глазах, в оживленном голосе. Она и правда рада, что к ней на ночь глядя явился незнакомый мужик с дочерью-волоткой, которую в двух других местах приняли за саму Свирепицу? Неужели так соскучилась одна в лесу, что лезет целоваться к чужому мужику, немолодому и некрасивому? Даже Горыня видела в этом нечто странное, хотя ей самой ни разу в жизни не приходила мысль кого-то поцеловать и она не знала, как это бывает.

Кажется, впервые в жизни – не считая ночевок на сенокосе – Горыня проводила ночь не дома. В темноте чужой избы, куда добирались через дремучий лес под светом далекой луны, чувство пребывания на том свете захватило ее целиком. Будто лежишь глубоко под землей, откуда обратно в белый свет три года идти. Даже знакомое похрапывание отца не успокаивало – Горыня знала, что здесь он так же беспомощен, как она сама.

Только нащупав за пазухой «дедову кость» в сером шерстяном клубочке, она немного успокоилась. Прислушалась. Со стороны лавки, где улеглась Затея, не доносилось ни малейшего звука. Да дышит ли во сне хозяйка этой избушки?

И сейчас, с закрытыми глазами и в темноте, Горыня яснее, чем при светильнике, увидела истину. Ходута привел их как раз туда, куда она думала: в избушку на ножках. И то, что обитательница ее притворялась молодой и приветливой, скрывая длинный нос и железную ногу, делало ее только более опасной.

Завтра нужно уходить отсюда как можно раньше. Чуть рассветет, чтобы видеть следы Ходутиных лыж. А может, вовсе не стоит спать?

Но эта мысль была у Горыни последней – сон набросился на нее, как зверь из засады, и поглотил в одно мгновение.

Глава 5

Спала Горыня крепко, но тревожно: ей мерещились чьи-то стоны, но очнуться, открыть глаза не было никаких сил. Мелькала мысль – это хозяйка избы поедает отца, а потом за нее примется, – но все тело было сковано оцепенением, веки будто на замок заперты. Она знала, что должна встать и подойти к отцу; с огромным трудом она вставала, шла через избу, пыталась наклониться к нему… просыпалась, понимала, что это ей приснилось, что надо встать по-настоящему, опять поднималась, опять обнаруживала, что и это был сон…

К утру Горыня начала зябнуть – видимо, в избе были плохо проконопачены щели и сквозило. Сколько она ни натягивала кожух, ни старалась подпихнуть полы под себя, чтобы прекратить доступ холоду, ее слегка знобило. Шум разбудил ее окончательно – нечто темное возилось совсем рядом с нею, веяло теплом и запахом дыма.

С трудом разлепив глаза, Горыня обнаружила рядом хозяйку – Затея топила печь.

– Отодвинься – дыму наглотаешься, – велела та, заметив, что Горыня шевелится и поднимает голову.

С трудом Горыня села. Побаливали мышцы и даже кости – при всей своей выносливости, вчера она уж слишком устала. От дыма першило в горле, щипало глаза, но уходить от тепла огня в устье печи не хотелось.

Отец! Вспомнив о нем, Горыня поднялась. Прошла к лавке. Ракитан еще не встал – лежал неподвижно, свернувшись и укутавшись кожухом. Услышав ее приближение, поднял голову.

– Кто здесь? Ты, Горынька? Укрой меня чем – знобит.

– Сейчас печь разгорится – потеплеет, – ответила Горыня, потом взяла свой кожух и накрыла его.

– Неможется мне, – слабым голосом пробормотал Ракитан. – Голова болит… прямо будто не глаза у меня, а два угля пылающих. И за грудиной… Все кости болят… будто леший меня дубиной своей колотил…

Горыня осторожно притронулась к его лбу под спутанными волосами – тот был горяч, как горшок из печи.

– Эй, хозяйка! – Обхватив себя за плечи, она повернулась к Затее. – Неможется отцу моему. Жаром пышет. Как бы не …

Ей вспомнилось Ломовье, тамошний хозяин, натужное дыхание из-за отгорожи, тревожное лицо востроносой бабы… Свернутая сорочка, впитавшая лихорадочный пот – относ, попытка выселить хворь из человеческого тела в лес. Ракитан оставил ту сорочку на пне у дороги, но… Горыню пробило холодом от мысли – Свирепица перескочила с той сорочки прямо в отцову душу!

Она еще раз позвала хозяйку. Та послала ее на двор за дровами, а сама тем временем осмотрела Ракитана.

– Кабы не лихоманка привязалась, – когда Горыня вернулась с охапкой дров, Затея тревожно опустила углы рта. – Надобно ему лежать… Я зелья кое-какого заварю. А ты пока поди коз подои. Умеешь?

– Да что я, по-твоему, и правда лихоманка? – обиделась Горыня.

Взяв ведерко и светильник, она ушла в клеть, где стояла их лошадь и четыре хозяйских козы. Подоила коз, принесла сена из стога в углу двора, вычистила навоз. Привычная работа ее согрела, только очень хотелось есть; зрело нехорошее предчувствие, что отец захворал нешуточно и им придется на какое-то время остаться здесь. А значит, хозяйку надо бы задобрить и работой оплатить приют и заботы.

– Куда молоко? – спросила она, воротившись в избу.

– А в погреб, – Затея помешивала в маленьком горшочке, стоявшем в устье печи. – За клетью увидишь.

Горыня прошла за клеть – над снегом слегка возвышалась крыша погреба. Дверь была закрыта снаружи на прочный засов, чтобы не залез никакой зверь. Отворив ее, Горыня с трудом протиснулась в узкий лаз, осторожно протащила ведро и стала искать, куда бы его поставить. Дверь она оставила открытой; снаружи тем временем чуть-чуть посветлело, можно было оглядеться, хоть и с трудом.

Вот бочонки, видно, какой-то припас, сусек с репой и морковью, связки лука и чеснока. Пахнет кислой капустой и немного плесенью. На полках теснились берестени разной величины, а между ними еще какие-то небольшие темные чурбачки. Протянув руку, Горыня взяла один и вздрогнула – это оказался чур. Потемневший от времени чей-то «дед» с большой бородой и грубо намеченным лицом. Но почему здесь? Горыня ни разу не видела, чтобы чуров хранили в погребе, им место на полочке над столом в избе. Может, какой-то особый, оберегающий припасы? Она поспешно поставила чура назад, но заметила, что на полке таких еще с десяток. У Затеи, конечно, должны быть в доме чуры, но почему здесь? И почему так много? Ни в одном доме Горыня не видела их столько сразу.

Она проверила «дедову кость» за пазухой и немного успокоилась. Как бы ни было, пока она не потеряла своих чуров, чужие не причинят ей вреда.

Когда она вернулась, Затея кивнула ей:

– Я толокна сварила, отца покорми.

Горыня взяла горшочек и ложку. Приподняла отца и усадила, подсунув под спину кожух. Но он с трудом проглотил только две ложки и махнул рукой – больше не буду.

– Ох мне… неможется… – только и шептал он, показывая, что хочет снова лечь.

Горыня уложила его и сама доела толокно. У нее тоже побаливала голова и слегка пробирала дрожь, но заботы отвлекали, да и не привыкла она тревожиться о самой себе.

– Не в силах батюшка в дорогу пускаться, – сказала она Затее, вымыв горшок и ложку. – Ты уж будь милостива, позволь отлежаться. Куда я его повезу такого – помрет в дороге.

Мысль о дороге напомнила ей намерение потихоньку уйти с ночлега, но усталость не дала вспомнить об этом ночью. Оно и к лучшему – уйди она, на кого бы бросила больного отца?

– Да уж куда вам в путь трогаться! – Затея засмеялась над этой нелепостью. – Никуда батюшка твой на белом свете не доедет, на Темный Свет разве.

– Что же с ним такое? – Горыня стояла у печи, где Затея опять что-то варила, и пыталась наконец ее разглядеть.

– Что? – Та усмехнулась и покачала головой. – Свирепицу вы везли, а спрашиваешь, что.

– Как же мы ее везли? Она же, говорят, жена роста огромного, в красном платке и на козьих ногах!

– Не всякий ее видеть умеет! – снова хохотнула Затея. – Чтобы козьи ноги разглядеть – мудрость нужна.

– А ты умеешь?

– Я-то умею! Она мне сестра родная, как не уметь! Вы только показались, я сразу ее у вас на плечах приметила!

– Сестра родная? – Горыня в испуге отшатнулась.

Да куда ж ее встрешный бес занес! Ее охватил ужас, как будто она провалилась в зимнюю прорубь и чувствует, что не сможет выбраться. Прошлой зимой Уенегова молодуха так и утонула – белье полоскала, оскользнулась на мостках… Бежали, пытались ее спасти, но она ушла в воду у всех на глазах. Горыне долго потом мерещилось ее белое лицо и выпученные глаза, полные смертного ужаса.

Но ее-то кто спасет? Никто и не знает, где она теперь. Отец из надежды и опоры превратился в дитя, которое без нее само пропадет.

– Да ты не бойся! – Затея выпрямилась и ласково ей улыбнулась. – Я-то могу с нею совладать. Меня-то она послушается. Только ты смотри – все, что у меня на дворе увидишь и услышишь, не передавай никому!

Горыня промолчала. Нарочито ласковый голос Затеи внушал ей столько же доверия, сколько пронзительное шипение гадюки. Но что она могла сделать? Пока отец не поправится, им с места не сдвинуться. Они оба во власти этой женки, в глухом лесу. Правильно, стало быть, и в Ломовье, и в той второй веси… Своятичах, не хотели их пускать в дома. Свирепица и правда ехала на их санях.

– Но как же так, – обратилась Горыня к Затее, – ведь лихорадка не трогает того, кто ее везет.

– Вот тебя она и не тронула, – хохотнула хозяйка.

– Меня? – Горыня снова обхватила себя за плечи, чувствуя озноб. – Но разве я…

– Знать, тебя она выбрала. Понравилась ты ей. Ты для ее дел-то ох как способна. Ростом велика, могуча… Будто ее сестра меньшая.

– Я ей не сестра! – гневно ответила Горыня, с ужасом понимая, что это все значит – если она везла Свирепицу, то она и погубила отца! – Тебе она сестра, ты с нею и толкуй!

– Вот что! Мы простое средство на первый случай испробуем.

Затея вырвала с головы Ракитана три волоска и ловко связала между собой.

– Ступай к реке, – велела она Горыне, – найди вербу потолще, выбери щель, забей туда волоски и скажи: «Пусть тебя, верба, Свирепица треплет, а отца моего, Ракитана, солнышко греет!» – и так три раза.

Горыня исполнила, как было сказано, но до вечера Ракитану не стало лучше. У него по-прежнему был жар; среди дня он утих, уступив место бурной потливости, и Горыня порадовалась, что зелья и обереги Затеи оказали действие; но к вечеру жар поднялся снова. Ракитан жаловался, что болит голова – во лбу и за глазами, и, пытаясь перевести на что-то взгляд, стонал от боли. Просил, чтобы от него загородили светильник – свет причинял особенное мучение глазам. Много потел, Горыня то и дело обтирала ему лоб и шею. Несколько раз он то засыпал, выпив теплого зелья, но спал беспокойно, во сне постанывал.

В промежутках Горыня исполняла распоряжения Затеи – принесла два ведра воды от уже известной ей проруби на речке, залила березовую золу в бадье, наколола дров, нащепала щепы. После полудня Затея сама ушла куда-то в лес и вернулась только к сумеркам, зато принесла два каравая хлеба, пять или шесть яиц, глиняную кринку и пирог.

– К родне я ходила, вот, угостили, – пояснила она.

– Так ты ж говорила, не любит тебя родня…

– Сестры любят, – Затея с довольным видом улыбнулась. – Может, навестят меня, и ты с ними повидаешься. Много они мне добра делают! Угодишь им – и сама будешь жить хорошо.

«Очень надо!» – подумала Горыня. Потом вспомнила, что Затея назвалась родной сестрой лихорадки, и содрогнулась. Эти, что ли, сестры ее любят? «Их три сестры-лихорадки»… «Только у меня и осталось доброй родни, что две сестры – я из них младшая. Только они меня и любят, только и навещают…» Горыня еще раз содрогнулась. Не забрались ли они с отцом в дом к младшей из трех сестер-лихорадок? Вот попали так попали! Будь речь о ней самой – убежала бы отсюда прямо сейчас. Но отца на руках не понесешь… Уложить его в сани… да нет, помрет он в зимней дороге, и до Своятичей не доедет. И в Своятичах им не обрадуются. Здоровых не пустили на порог, а с больным и вовсе…

Мысль металась, но нигде не находила выхода. Отсюда им не выбраться – и идти некуда. Нигде на свете им приюта не будет.

– А она… Свирепица… – снова обратилась Горыня к Затее, – так и будет… со мной ходить? Или теперь отвяжется?

«Это сюда она хотела приехать? – добавила она мысленно. – Чтобы я ее к родне привезла?»

Затея вдруг обратила на нее такой пронзительный, пристальный взгляд, что Горыня опять вздрогнула. Затея, хоть и уступала ей намного ростом и статью, да и собой была неприглядна – мышь да и только, – но некая сила в ней ощущалась, и сила недобрая.

– Вижу… – Она смотрела не в лицо Горыне, а куда-то за ее плечо, и от этого пробирала дрожь. – Вижу ее, матушку… По нраву ты ей пришлась. Не хочет с тобой расстаться. Уйдешь отсюда – и она за тобой пойдет. Все веси, все городцы по земле Волынской выкосит, выметет.

– Но что же делать? – воскликнула Горыня. – Я вовсе ее возить не хотела! И не трогала ничего, что ей оставили…

Ей вспомнилась синяя шапка на лисе – та выпала у Ракитана из-за пазухи, когда он снимал кожух, и он положил ее к себе под изголовье.

– И не приходила к нам белая женщина, и не клала никаких условий… – продолжала она, отгоняя мысль о шапке.

– Да ведь есть нечто, – Затея прищурилась, будто заглядывая ей в душу, – сама ты знаешь. Отчего отец тебя среди зимы из дому увез? А? Знает ведь, что завладела тобой неведомая сила. С самого рождения она тобой владеет, оттого тебе ни в чем счастья-доли нет. Ведь верно?

Горыня опять обхватила себя за плечи, стараясь побороть ужас, но чувствуя, как он одолевает. Затея знала о ней больше, чем она сама. Ведь правда! С самого рождения ей ни в чем счастья-доли нет. Мать умерла, едва родив, ее последний вздох пришелся на Горынин первый. И люди знали, что с нею неладно, оттого и сторонились. С первого взгляда видно, что не человек она, не как все! И Нечай… Даже Ракитан, хоть и невеликого ума человек, это чуял в ней – и попытался от нее избавиться, убрать это зло из своей жизни. А оно не отпускает… Завело его в эту глушь и грозит совсем сгубить…

– Недобрая суденица при рождении к тебе явилась, недобрую судьбу напряла, – продолжала Затея. – Так ее нить за тобою и тянется. Никто из людей тебе не поможет, только я… да сестры мои.

– Вы суденицы, что ли? – вырвалось у Горыни.

– Может, и суденицы, – Затея хохотнула. – Ты верь мне. Я тебе пропасть не дам. Может, еще будешь и ты нам сестрою, тогда и горе-злосчастье от тебя отвяжется.

Горыня села на лавку, все еще обхватив плечи – как будто только так она и могла себя удержать от окончательной гибели. Затея, похоже, пытается ее утешить и подбодрить. Предлагает помощь и даже родство. Но не радовала Горыню ее доброта. Неужели ей среди добрых людей места не осталось и никто, кроме этой вот странной лесной женщины, не захочет посчитать ее своей?

Правда, что ли, от мамонта подземельного она родилась?

Попытать бы сейчас бабку Оздраву… Может, та больше знала, чем говорила. Но хотя Горыня провела вне родного дома всего одну ночь, ей казалось, что она покинула его года три назад. Все былое, оставшееся за горами и лесами, затянуло туманом. А будущего не было – был только этот вот дремучий зимний лес за тыном.

* * *

Горыня не заметила, как прошел этот день, и, когда стемнело, стало казаться, что все еще длится тот первый вечер. К ночи жар у Ракитана усилился. Теперь он непрерывно разражался сухим кашлем и при этом постанывал от боли в груди. Лицо и шея у него сильно покраснели, он то мерз, то потел – Свирепица трепала его без жалости, оправдывая свое имя. Затея хлопотала, заваривала какие-то травы, шептала над ними, поила Ракитана, но он от слабости мог сделать лишь несколько глотков.

– Эх, жаль, зима на дворе, – сказала Затея. – Никакого хорошего средства не найдешь!

– А что нужно? – Горыня с надеждой вскинула голову.

Так есть какие-то хорошие средства?

– Лучше всего бы жабу! Коли кого лихорадка треплет, то надобно ему жабу поцеловать и прочь пустить – лихоманка непременно с жабой уйдет! Еще хорошо лягушку в тряпочку завязать и на шее три дня носить. Или ночницу под мышкой – она верно лихорадку прочь уносит. Еще рака – рак пятится, и хвороба с ним от человека пятится. Или рачьи глаза истолочь и дать выпить…

Горыня поморщилась от перечня этих лечебных средств, но Затея была права – где же зимой найдешь жаб и лягушек? Жаба его уже сама поцеловала, подумала Горыня, вспомнив вчерашнее. Не от того ли он и расхворался так?

Она не смогла бы объяснить, чем ей так не нравится Затея. Лицом та не походила на жабу. Самое обычное лицо, невзрачные черты – глубоко посаженные глаза, тонкие бесцветные брови. Где хочешь таких баб найдешь целый пучок. Держится живо, бойко, приветливо, но эта приветливость холодна, притворна, а в ее коротком, деревянном хохоте прорывается бессердечие, черная дыра вместо души. Лучше бы тут сидела сварливая горбатая бабка, какими чаще бывают лесные ведуньи – не так было бы жутко.

– А вот что у меня есть! – О чем-то вспомнив, Затея полезла в скрыню, долго там рылась и вытащила нечто вроде ожерелья из гремящих белых орехов. – Вот! Головы змеиные! Девять змей, на Ярилин день взятых! Это тоже средство верное!

Она надела змеиные головы Ракитану на шею; он лишь слегка пошевелил веками. Потом Затея извлекла еще одну змеиную голову и через нее процедила для Ракитана питье – отвар какой-то травы. Отвар он выпил, но за весь день он ничего не съел, слабо отмахивался при виде горшка с толокном.

– Вот еще что есть! – Сходив в погреб, Затея принесла горшочек, обвязанный засаленной тряпочкой. – Сало ежовое!

– Что? – Горыня о таком и не слышала.

– Сало ежовое! Из ежа вытопленное! Надобно хворого этим салом намазать – у ежа колючки, Свирепица прикоснется к нему – потрепать, наколется и уйдет!

Горыня помазала отцу вонючим ежовым салом шею и грудь, сама потом долго отмывала руки. Она хотела смотреть за ним всю ночь, но заснула, сидя на полу и привалившись к лавке. Ей тоже немоглось: побаливала голова, ныли суставы. Она просыпалась от отцова кашля, вставала, вытирала ему лицо и шею, предлагала питье – горшочек стоял в печи, – страдая от того, что больше ничего не может сделать. Подумала, не сделать ли относ, как принято было изгонять лихорадку, но вспомнила, как мало толку от этого бывает. Может, выбросить к лешим ту синюю шапку? Да ведь поздно – лихорадка уже не в шапке…

Ни разу еще в ее жизни не было ночи тяжелее. Даже та первая ночь после смерти Нечая прошла легче – тогда Горыня еще не осознала, что привычная жизнь закончилась навсегда. Казалось, сама боль в ее теле порождена тоской, отрывом от дома, от своих. «Дедова кость» у нее за пазухой не могла помочь Ракитану – это были не его чуры.

И надоумил же его какой-то навец ехать в Волынь! Горыня не сомневалась, что сама болезнь отца возникла из-за того, что он покинул дом и пустился в чужие края, полные невидимого зла. И ехали-то недолго – а заехали прямо на тот свет, в темный лес, к младшей из трех лихорадок, и оставалось только ждать, кто одолеет: злыдня или Ракитанова доля.

Очнувшись от очередного приступа тяжкого сна, Горыня почуяла, что уже утро. Отец тяжело дышал, в груди у него что-то сипело, с губ рвались слабые стоны. Не то он спал, не то был без памяти. С трудом сбрасывая с себя оцепенение, Горыня встала, перечесала косу, умылась. Ее будто держали невидимые путы, и для простых движений приходилось напрягать все ее великанские силы. Не будя хозяйку, она растопила печь, поставила варить замоченное с вечера толокно и пошла к козам.

Когда она вернулась, убрав молоко в погреб, Затея уже встала и кормила Ракитана толокном. Утешала его, приговаривала, что вот-вот он станет молодец молодцом. Как ни мало Горыня ей доверяла, однако не могла не испытывать благодарности и надежды. Может, Затея и впрямь родная сестра лихорадкам, но кто же, как не она, сможет уговорить их выпустить жертву из когтей!

– Я за Ракитанушкой пригляжу, – сказала ей Затея, – а ты вот что, поди-ка белье вымой. Ему бы надо сорочку давно переменить, а у меня нет чистых. Санки возьми в клети, там же и бадья дубовая.

Проворно встав на лавку, Затея повыкидывала с полатей целую груду разного тряпья. Горыня собрала его в охапку и понесла в клеть. Нашла дубовую бочку с камнями на дне, поставила на санки, засунула туда белье и поволокла уже знакомой тропой к проруби. Набрала в лесу сушняка, развела костер, накалила камни, побросала в налитую водой бочку, чтобы нагреть воду, насыпала туда истертого гриба-трутовика, стала толочь белье. Приглядываясь, удивлялась: ну, женские сорочки и рушники – понятно, но мужские рубахи тут откуда? Детские? Все они были разной величины, и широкие, и маленькие, хотя никаких следов мужчин или детей в Затеиной избе Горыня не приметила. И видно, что работа разных хозяек – по-разному спрядено, по-своему выткано и сшито.

Постой, Затея ведь сказала… три года назад овдовела, пять лет замужем побыв… или наоборот. Троих вроде детей родила, но все померли… Что же она – три, пять лет хранит мужнины сорочки? Детские? Но вот эта, – Горыня вытащила одну, из тонкого беленого льна, источающую пар на холодном воздухе, – на десятилетнего пошита. Не могли Затейкины дети быть такими, если она вышла замуж, так или иначе, восемь лет назад! При всей неосведомленности Горыни в этих делах считать-то она умела не хуже всякого другого.

Умаявшись, она села на бревно у костра и протянула озябшие ладони к огню. Голова кружилась, щемило живот – она не сразу поняла, что от голода. Мысленно Горыня не могла найти себя в мире, понять, кто она и где. Восемнадцать зим все было ясно: она – дочь Ракитана и Медовы из веси Волчий Яр, Лужской волости, Волынской земли. Но прежняя жизнь ушла за тридевять земель. Горыня могла припомнить всего два дня вне дома – первый они с отцом провели в дороге, побывали в Ломовье и в этих, как их… Своятичах, второй прожили у Затеи, сегодня третий. Отец лежит больной, а она трудится на Затеином хозяйстве, отплачивая за гостеприимство. Но в то же время Горыня знала: еще тысячу, две тысячи таких же дней она просто забыла, а на самом-то деле ушла из Волчьего Яра много лет назад и там ее уже никто не помнит. Бабка Оздрава небось давно померла, Лисича, Червена и даже мелкая Чарунька вышли замуж, народили детей, постарели, растеряли зубы…

Нет, но отец не может годами лежать больным, не выздоравливать и не умирать! – внушал ей разум. Может, отвечало ему некое чувство, что выше разума. В таком месте – может. На том свете нет времени. Поэтому она, молодая еще девка, чувствует себя усталой, весь день клонит в сон, и поясница у нее ноет, как у старухи. Здесь не живут и не умирают, а находятся на меже того и другого, как нынче Ракитан. Бесконечно долго. И вот эта бесконечность, неподвижность тоски и отчуждения настолько угнетала Горыню, что она чуть не заплакала. Но сдержалась, да и слезы быстро высохли. Она уже не бабкина внучка, которую есть кому пожалеть.

Сложив в бадью выполосканное в проруби белье, Горыня еще немного погрела руки, загасила костер и потащила санки по тропке домой, то есть к Затеиной избе. Ворота оказались заперты, и она постучала. Вскоре выскочила Затея, с кожухом на голове, и сразу сделала ей знак молчать.

– Иди сюда скорее! – знаками призывая за собой, она увела Горыню в клеть. – Побудь здесь покуда.

– А белье развесить?

– Потом развесишь, как я скажу. А пока сиди тихо, как мышь, и на двор не суйся. Гости у меня, тебе их видеть не след! – строго добавила она, отвечая на удивленный взгляд Горыни. – Не всякий таких гостей увидеть может и живым остаться!

– А как же отец? – вскинулась Горыня.

– Он… спит он, не видит никого. Да они скоро уйдут. Смотри у меня!

Строго погрозив пальцем, Затея ушла в избу. Горыня распахнула кожух, развязала платок. В голове гудело, отчаянно хотелось прилечь – да хоть на козью подстилку, лишь бы голову преклонить. В мыслях рисовались какие-то жуткие чуды, пришедшие к Затее в гости. Мохнатые морды… Мертвые кости. Как в той глупой сказке Голованихи…

А что если это те самые сестры-лихорадки?

От этой мысли Горыню пробила дрожь. Что означает их появление? Они пришли утащить с собой отца? Или Затея уговорит их оставить его в покое? Горыня разволновалась по-новому. Пусть бы так и было! Ведь она старается, по двору работает, белье стирает…

Снаружи послышались голоса. Горыня метнулась к двери и выглянула в щель. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть Затею в ее кожухе и двоих гостей – мужика и бабу. Одеты они были обыкновенно, как любые весняки, и ни на леших, ни на лихорадок не походили.

– Так ты уж порадей, Затеюшка! – говорила на ходу баба. – Не поможешь, все пропадем! Уж и чуры нас покинули, горемычных, остались мы, беззащитные сироты!

– Да я ж вам растолковала, правда, Потёма? – утешала ее Затея.

– Уразумел я все! – заверил мужик. – Сковать крюк железный, вокруг веси в полночь обежать, у околицы зарыть!

– Да уж очень мы напугались, – твердила баба. – Вот такая жена, вся белая, простоволосая, как лук натянет, как стрелу метнет – у нас в оконнице застряла, не вытащить! А у нас и чуров-то нет, некому нас оборонить от злыдней…

– Сделаете, как я сказала, не придет она больше!

– Ты уж за нас порадей…

– Относ не забудьте! Без относа не усмирить ее!

– Да уж не забуду! Хлеба каравай, меда горшок, на сорочку тонкого полотна!

– Нынче же отнеси.

– Отнесу, мать-земля!

Наконец Затея выпроводила гостей и закрыла ворота. Горыня села на солому возле коз и притворилась дремлющей. Никакие это были не чуды и не лешии. Обычные мужик с бабой. Они чем-то были напуганы… Какая-то белая простоволосая баба пустила стрелу им в оконце… А Затея учит их ограждать все селение… Они видели ее же, Свирепицу. Вспомнив слова Затеи, Горыня оглянулась за плечо, но там была только коза, серая с черным на спине. Значит, не всегда Свирепица сидит в этой избе с нею? Или это другая – их же три сестры?

Мысли путались. В этом месте все не так, все нити перепутаны, время перемешано… И здешние жители легко могут быть разом в нескольких местах.

Но есть ли обычный мир за пределами этого леса? Тот самый, где павечерницы и простые живые люди? Или Темный Свет простирается во все стороны на три года пути?

Вскоре пришла Затея и позвала ее в дом. О гостях она не упомянула, и Горыня не стала спрашивать. Куда больше ее волновал отец. Лучше ему не стало: по-прежнему жар, хриплое дыхание. Он был красен и не похож на себя: кожа обтянула череп, закрытые глаза ввалились. Горыня тихонько окликнула его, но он, похоже, не слышал.

От вида этого лица жесткая рука стиснула сердце. Горыня ощутила себя на самом краю проруби – еще немного, и соскользнешь в черную воду. Отец не любил ее – какая уж любовь, если надумал в челядь продать! А она сама просто покорялась ему, чувствуя себя виноватой в своей несуразности. Он же отец, как еще? Если его не будет… Она останется здесь. В глуши того света, совсем одна!

– Затея! – окликнула она. – Ты погляди на него! Совсем батюшке худо!

– Да уж не хорошо! – Затея бросила на Ракитана беглый взгляд. – Давит его Свирепица.

– Так сделай что-нибудь!

– А вот мы сейчас его медвежьей шерстью покурим! Это средство верное!

Горыня вздохнула, подумав, что отец уже весь с ног до головы в этих «верных средствах», одно другого сильнее – то головы змеиные, то сало ежовое… Будь она Свирепицей, давно бы сбежала без оглядки!

Затея взяла из печи горящих углей на совок, бросила на них клочья медвежьей шерсти – небось в лесу набрала, на стволах сосен, об которые медведь чесал спину, – и стала ходить с ними посолонь вокруг Ракитана, нараспев проговаривая длинный-длинный заговор: про море-окиян и остров Буян, где на белом камне сидят семьдесят семь старцев. Как шли мимо них двенадцать сестер-лихорадок, как старцы подвергали их строгому допросу об их именах и путях, а потом насылала на них черного зверя медведя, чтобы прогнал их на сыр бор, на серое болото, на корчевое пенёвье, на мхи, на темные луга, на сухие леса, на гнилые колоды…

Горыня с трудом разбирала слова: от вони паленой звериной шерсти она раскашлялась, раскашлялся и Ракитан, сама Затея тоже чихала, прижимая к носу рукав, как мышь под веником.

– Там вам гулять, красова…ти… аапчхи! … ся… чхи!

Но хоть средство было не из слабых, Ракитану от него как будто стало еще хуже. Он дышал с таким хрипом, со стоном, что Горыня содрогалась.

– Можно ее попугать еще, – рассуждала Затея. – Взять горшок с водой ледяной и над головой его разбить. Или взять веревку толстую, девять узлов завязать, бить его той веревкой и приговаривать…

– Куда уж его бить, он и так чуть жив! – в возмущении воскликнула Горыня.

– Да не человека бьют, лихорадку! А вот еще – накроем-ка мы его корытом! – обрадованная новой мыслью, Затея подскочила. – Неси скорее!

Горыня принесла из клети большое корыто, в котором хозяйка, видимо, мылась, поскольку бани у реки Горыня не заметила. Вдвоем они положили перевернутое корыто на Ракитана, так что он почти скрылся под ним. Хозяйка принялась за новый заговор: как Свирепица приходит на двор, стучит у окна, спрашивает, здесь ли Ракитан, ей отвечают, что нет, она заходит, ищет его по всему дому, не находит… Говоря за Свирепицу, она гудела и подвывала, и выходило так убедительно, что Горыня невольно жмурилась и втягивала голову в плечи.

– Ох мне! – обычным своим голосом сказала вдруг Затея остановилась. – Я ж с вами дело важнейшее забыла! Ты сиди, а я пойду!

– Куда ты пойдешь? – Горыня встала.

– Не далеко, да и не близко, до ночи обернуться мне надобно!

– А отец?

Затея развела руками и схватила свой кожух. Горыня не стала ее удерживать. Ей было страшно оставаться с отцом одна – она-то что может? – но и от присутствия Затеи большой пользы уже не было. Еще какую-нибудь гадость придумает – с ежом и ужом целоваться!

Когда Затея ушла, Горыня сняла с отца корыто. Теперь он дышал, будто отрывал воздух кусками. Она положила руку ему на грудь – там что-то скрипело. На глазах у Горыни закипели горячие слезы – она видела, что надежды почти нет. У него уже и лицо не лицо, а будто череп… Тот самый, что Свирепица носит на палке…

– Да где же ты? – заорала Горыня во всю мощь, дико озираясь. – Где ты, жена роста огромного, распояса, простволоса! Покажись! Ужо я тебе! Я тебя не боюсь!

Если бы негодяйка показалась на глаза! Горыня чувствовала не страх, а только ярость. Она бы бросилась на нее, схватила своими сильными руками, скрутила в бараний рог! Должна же для чего-то важного пригодиться ее рост и мощь, из-за которых она всю жизнь была всем чужой!

Но Свирепица не вышла. Было тихо, мигал огонек светильника на столе, дрожали черные тени на стенах, хрипел Ракитан.

Горыня села к нему и взяла его руку. Рука была горячей, влажной и какой-то очень мягкой, будто и не мужская.

У отца задрожали веки. Горыня наклонилась ниже. Ракитан открыл глаза, и она встретила его взгляд.

– Батюшка! Родной… – у нее осел голос. – Держись, родимый! Все средства верные… Должно же хоть что-нибудь помочь!

Он слабо пошевелил губами, но даже если и пытался что-то сказать, разобрать Горыне не удалось. В глазах его было чувство, которого она никогда еще не видела – жалость. Кого он жалел? Себя, понимая, что умирает? Или ее – единственное свое детище, которое он завез на край света, в зимний лес, и вынужден здесь бросить в руках нежити, как тот старик из сказки?

Ракитан опять закрыл глаза. В груди у него захрипело, он приподнялся, будто силясь высунуться из заливающей его воды… и замер. Черты лица расправились, как будто ему наконец-то полегчало. Даже мелькнула мысль, а может, Свирепица насытилась и ушла?

Горыня смотрела на отца, пытаясь уловить дыхание. Но было тихо. Она хотела нащупать на шее бьючую жилу, но рука так дрожала, что ничего не удавалось. В глазах плыло, а мысли скручивались, как белье, когда его выжимают.

«Уж ты скажи, да родной батюшка, уж ты куда да снарядился?» – сам собой запел в ней чей-то голос, женский, тонкий и незнакомый. Запел, будто старался вернуть, воротить уходящего.

Она и правда чувствовала недоумение – только что ее отец был здесь, он страдал, боролся за жизнь… а теперь его уже нет. В его лице появилась расслабленность – борьба сменилась покоем. Какой-то частью сознания Горыня понимала, что случилось – отец умер, она теперь полная сирота. Но будто что-то держало ее за горло и не давало прорваться наружу ни плачу, ни причитанию.

* * *

Смерть – это дальний путь для ушедшего и много работы для оставшихся. Вернулась Затея, плюхнула на стол каравай хлеба в рушнике, горшок с чем-то – потом оказалось, что с медом, – сунула на полати свернутые десять локтей полотна и запричитала. Причитала она хорошо, сразу было видно умение. Прерываясь, велела Горыне натаскать из стога сена, расстелить на полу, накалить в печи камни и опять нагреть в бочке воды – обмывать тело, пока не окоченело. Одели покойника в чистое – порты и рубаху из выстиранных Горыней, и хотя на морозе одежда еще не высохла полностью и пришлось ее досушить у огня, даже Горыня понимала, что мертвому уже не будет холодно.

– Ох, а это что? – Затея вдруг наклонилась и подняла что-то с пола.

Горыня глянула на нее и по привычке сунула руку за пазуху – она выронила «дедову кость», пока неловко возилась с отцовским телом.

– Это мое, – она забрала клубочек у Затеи и сунула назад. – Бабка мне дала. Сказала, в чужом краю оборонит, верный путь укажет… – Голос у нее задрожал, опять показались слезы. – Батюшку только… не уберег…

– Завтра краду приготовим, а ты пока спи, сил набирайся, – сказала Затея и подала ей горшочек. – Выпей, легче уснешь.

Горыня выпила теплый душистый, чуть горьковатый отвар и без сил рухнула на свой постельник. Отец, в чистой одежде и с причесанными волосами, лежал на прежнем месте, но больше не нужно было к нему вставать, прислушиваться к дыханию… Горыня и хотела быстрее заснуть, но слезы текли от болезненного чувства одиночества. Казалось, вот теперь она достигла дна той пропасти, в которую летела. Некому больше вывести ее из леса дремучего во чисто поле. Она осталась здесь совсем одна, беспомощная и беззащитная перед владыками этого мира.

Что если и правда она приманила Свирепицу, привезла ее на себе? Или отец сам виноват, что взял ту шапку… или относ из Ломовья? Или только Недоля, что напряла им несчастливую нить? Каждая мысль причиняла боль, но не указывала никакого выхода.

Перед закрытыми глазами носились какие-то лица, в ушах звучали голоса. Горыня то проваливалась в черную глухую тишину, то начинала разбирать какие-то звуки. Сны путались, наплывали один на другой. Мелькнул огонь во тьме; кто-то склонился над нею, и она смутно увидела лицо Затеи, потом еще одной женщины. И тут же они пропали.

– Дубки зеленые, пеньки молёные! – с изумлением воскликнул незнакомый голос. – Вот это девка! Одеть ее в белое да косу распустить – я б сама решила, что это она доподлинно и есть!

– А подумай, в какую весь ее пустить – там все разом порты намочат со страху! – засмеялся голос Затеи.

– Что ж ты делать с нею будешь? – Второй голос казался постарше Затеиного и говорил тише.

– Себе оставлю. У них родни никого нет, идти ей некуда.

– Да как же ты ее прокормишь? Ей целого быка на один присест надобно!

– Относы нынче у нас хорошие, – Затея опять засмеялась, – что ни день, то каравай! Приходили ко мне – Потёма со своей бабой, пирогов принесли, яиц, сала, окорок притащили! Только, говорят, избавь от беды. Я их научила крюк сковать да относ отнести. Вон, забрала уже. Полотно хорошее, беленое! Тебя дожидается – твоя добыча! Она девка дельная, на любую работу ловка. А если, как ты говоришь, придется нам в путь-дорогу трогаться, то и в пути она нам хорошо послужит. Там и к делу ее пристроим. От Добрушки толку мало – не пускает ее тот шиш никуда, а мне сказал, еще раз подойду к двору – удавит, колота́ его возьми! Никакой воли ей не дает, она уж мне сколько раз плакалась. Да я ей дала кой-чего, как она в последний раз прибегала! Скоро он, проклёнуш, присмиреет…

Вязкая тьма затягивала Горыню, голоса отдалялись, она больше не разбирала ни слова непонятного разговора. Огонь погас.

Очнулась она с чувством, что ей нужно вставать и приниматься за какую-то важную работу, но не могла вспомнить какую. Отец… Он болен, надо за ним смотреть… Горыня стала приподнимать тяжелую, как камень, голову, еще не имея сил открыть глаза, и тут вспомнила. Отец умер. Вчера.

Не может быть. Это был страшный сон. Она села, закрывая лицо руками. Она боялась убрать руки, взглянуть на белый свет – на ту тьму, что вокруг, – боялась того, что ее там ждет. Где она? На том свете. На самом-самом дне… Там, где живут сестры-лихорадки. Вчера она видела их! Нет, не вчера, а ночью. Они приходили… Одна была похожа на Затею, другая – постарше. Они радовались богатой добыче, что столько животов человеческих сгубили. Они и отца сгубили. И про нее, Горыню, что-то говорили… Видно, наметили ее в новую добычу себе. Ну и пусть. Куда еще ей деваться, куда идти?

Наконец Горыня, услышав поблизости шум движения, разлепила глаза. Голова болела, мышцы ныли. Затея уже встала и зажгла светильник. При свете было видно неподвижное тело на лавке. Оно лежало точно так же, как его оставили вчера, и эта нерушимая неподвижность сама говорила о том, что случилось. Сколько ни причитай, ни призывай родимого батюшку встать-пробудиться, взглянуть на свое чадо милое – не встанет он, тьма его очи навек заволокла.

Из глаз Горыни потекли слезы. Вот что значит «слезами умываться», мелькнуло в голове. Сегодня мысль об этой смерти ранила ее даже сильнее вчерашнего – ночь прошла, но не унесла с собой этот ужас.

– Давай-ка, поешь да за работу принимайся, – сказала ей Затея. – Не век же ему так лежать. Возьми топор да ступай за дровами. Будем на краду класть, а там уж я прах до весны приберу.

В это утро она расщедрилась – выдала Горыне на завтрак хлеба, сала, печеных яиц, меда. Поначалу кусок не лез в горло, но, едва начав жевать, Горыня осознала, как голодна. Все эти дни еды ей доставалось мало, и хотя заботы отвлекали, она ослабела. А силы ей понадобятся.

И она совсем одна! Погребение – это дело для всего рода, всей веси. Собираются старухи обмывать и обряжать покойника, мужики кладут краду, потом ее поджигают, потом поминальный пир, потом собирают прах и насыпают над ним могилу… И все это она должна сделать сама, с одной Затеей! Чужой, опасной женщиной, которой она доверяет не больше, чем ужу и ежу!

Мысль сама собой обратилась к дому, понеслась в Волчий Яр. Умри Ракитан дома – сейчас тут распоряжались бы бабка Улюба, Оздрава, Ивина, Голованиха и другие сведущие женщины. Ей бы оставалось только причитать по отцу, и то ей бы подсказывали, когда это надо делать, а когда прекращать. У нее ведь это «первое горе», первая ее настоящая встреча с Темным Светом!

Если бы можно было оказаться дома! Горыня представила, как везет на санях тело отца назад по Луге, как привозит в Волчий Яр… И что дальше? Как на нее посмотрят люди? Несколько дней назад она, убив человека, уехала с отцом… и возвращается с его трупом! Да скажут, что она и отцу родному шею свернула! И не оправдаешься – не Затею же с собой в видоки звать!

Горыня помотала головой. С таким грузом воротиться домой она никак не сможет. И с самой вестью о Ракитановой смерти – тоже. А значит, в Волчий Яр ей путь закрыт. Даже раздобудь она где-то семь гривен, ради которых Ракитан пустился в путь, в прежний круг ее не примут. С таким злосчастьем только в лесу и жить.

– Ступай, ступай! – торопила ее Затея. – День-то короток. Я покуда ему сряду приготовлю. У вас с собой-то добра немного, я уж из своих пожитков снаряжу Ракитанушку, чтоб перед дедами было не стыдно…

Поточив Затеин топор, Горыня отправилась в лес. Весь день она рубила сухие деревья и таскала сушняк. Уже два-три лета она порой делала такую работу, когда кому-то требовалось расчищать в лесу делянку под новый пал[20], и к топору ее рукам было не привыкать. За один день, конечно, всего не успеть, да и слаба она была сейчас. Голова кружилась, поясница побаливала, во лбу ломило, сердце сильно колотилось, и то и дело приходилось присаживаться на бревно передохнуть.

Готовые дрова она при помощи своей лошади перетаскивала на поляну, указанную Затеей. Но только на второй день удалось выложить краду нужной величины, в половину человеческого роста, переложив поленья мелким сушняком и щепой.

Взяв тело отца на руки, Горыня перенесла его на краду, укрыла кожухом из запасов Затеи. На голове его была та синяя шапка на лисе. И впрямь он в ней хорош – будто жених… Сколько лет Ракитан жил вдовцом, не искал невесты – и вот его самого нашла невеста, от чьих объятий, раз уж она тебя выбрала, не отобьешься… Сам ее подарочек принял.

Крада долго не разгоралась, Затея несколько раз поджигала щепу и бересту, подсунутые под разные углы, но наконец смолье запылало, повалил густой дым, и постепенно огонь охватил всю кладку. Горыня и Затея отошли к деревьям, глядя на пламя. Сперва пахло обыкновенно – горящими сосновыми дровами, а потом пошел другой запах, знакомый Горыне по прежним погребениям в Волчьем Яру. Запах горящей мертвой плоти… Вот и все, нет у нее больше отца. Завтра Затея соберет прах в большой горшок… но с прахом уже не поговорить. Не услышит она ворчания, привычных попреков, жалоб и сетований – всего того, что прежде наводило на нее тоску, а теперь стало дорого. Не увидит она его блекло-голубых глаз, рыжеватых волос… Какой ни был – другого отца ей взять негде. На Осенние Деды накрывают стол, кладут ложки для невидимых гостей – для умерших, что придут проведать живых. На Весенние Деды живые сами ходят к ним в гости на жальник, и они всей семьей ходили на могилу к матери, с пирогами, пивом и яйцами. Но куда она, Горыня, теперь пойдет к отцу? Его могила будет в этом лесу.

И откуда она пойдет? Где ей самой теперь место? И невольно зрело ощущение, что и ее место теперь здесь, возле единственной родной могилы. Где еще ей хоть кто-то рад на белом свете?

Затея расстаралась и устроила поминальный стол куда лучше, чем Горыня от нее ожидала. Сварила кашу с медом, напекла блинов, выложила сало, козий сыр, хлеб, даже часть копченого свиного окорока. Горыня удивилась: козы и куры у Затеи были, но свиней она не держала, откуда же окорок? Смутно помнилось, будто совсем недавно кто-то упоминал окорок… но кто? Может, ей приснилось? Несмотря на сильный голод, Горыня принялась за него осторожно: Оздрава рассказывала, как лешии угощают случайных гостей свининой, а на вкус оказывается мох зеленый. Но мясо было как мясо, немного полежавшее, но настоящее.

– Ешь, ешь, родненькая! – ласково угощала ее Затея. – Сил набирайся. Нам, может, долгая дорога вскорости предстоит.

– Какая еще дорога?

Горыня подумала о дороге обратно – в Своятичи, потом в Ломовье… Мысль эта в ней вызвала и радость возвращения в белый свет, и испуг – с вестью о смерти отца белый свет ее не примет.

– В края далекие и неведомые! – с важностью ответила Затея. – Жила я здесь поживала, да нашлись злые люди, гибели мне хотят. Думали мы с моими сестрами да надумали: снимемся с места и поищем себе житья привольного. Совсем уж было мы собрались, да я вот думаю: как же мне тебя, сироту, одну на белом свете оставить? Не могу я так, изболится мое сердце! И сестре старшей я про тебя говорила, она согласна тебя принять. Станем мы тебя учить, в нашей хитрости чародейной наставлять. Будешь послушна да прилежна, сделаем тебя чародейкой мудрой и могучей, сами дубки зеленые перед тобой преклонятся!

Горыня не отвечала, пытаясь уловить смутные воспоминания, которые в ней вызвала эта речь. Сестра старшая… Ведь и правда, одну-две ночи назад ей снилось, будто Затея разговаривает с какой-то женщиной… и речь шла о ней, но Горыня не помнила, в чем там было дело. Дубки зеленые… Этот образ был связан с негромким, похожим на шелест, немолодым женским голосом.

Но что же это выходит – теперь Затея и ее загадочные сестры и будут для Горыни новой семьей? Обрадовалась она этому гораздо меньше, чем полагается бесприютной сироте. Еще бы те еж и жаба пришли да стали к ней в родню набиваться, звать к себе жить – на сухие леса и зеленые мхи. Неужели она так уж себя запятнала, что иного места ей и нет?

Круглодолье! Бабкина родная весь, куда та велела ей идти, тайком отстав по дороге от отца. Назад в Волчий Яр ей нельзя, но в Круглодолье не знают о ней ничего дурного – ни про Нечая, ни про Ракитана. Можно просто сказать: мол, отец умер, осталась я полная сирота, приютите меня, родня же. Не прогонит ее родной брат бабки по матери только за то, что уродилась ростом с бортевую липу!

– Благо тебе буди за ласку и заботу, – с усилием выговорила Горыня, – но только мне надобно завет исполнить…

– Какой-такой завет?

– Бабка моя, как в путь меня снаряжала, велела идти к ее родне. К чему мне твоим сестрам на шею садиться, когда у меня кровная родня есть. «Старый вуй» и вся чадь его.

– Не приживешься ты в той чади! – с жалостью ответила Затея.

– Почему это? – Горыня с вызовом взглянула на нее, но в груди похолодело от уверенности в голосе Затеи.

– Проклятье на тебе! – прошептала Затея, наклонившись к ней через стол, хотя они были здесь только вдвоем. – Знаешь, откуда самые сильные чародейки берутся?

– Откуда? – с опаской спросила Горыня.

– Из тех дочерей, что своими родителями прокляты!

– Я не проклята! – воскликнула оскорбленная Горыня и чуть не вскочила, но вспомнила, что это отцов поминальный стол.

– Твоя мать умерла, когда тебя рожала – это ли счастье? Зима твоя восемнадцатая кончается, а кто тебя замуж взял? Чуют люди, злой судьбы опасаются.

Горыне вспомнился сбежавший жених – Нечай ее попрекал этим. Сам предпочел уйти в чужие люди, лишь бы не связываться с нею…

– И тот парень, – Затея хитро прищурилась, будто насквозь видела ее мысли, – что ты прямо на павечернице кулаком насмерть убила. Отчего тебя родной отец решил в Волынь свезти да в челядь продать? Это ли не проклятье? Поди к той родне бабкиной – и она не за тридевять земель, раньше или позже и дотуда дойдут вести. Не будет тебе там доброй жизни с такой долей.

– Вовсе не кулаком… – прошептала Горыня, в растерянности от того, что Затея, оказывается, так много знает.

Откуда? Наворожила? Куды невидимые нашептали? Вспомнилось, как в первый день, пока Ракитан был еще в себе, Затея кормила его толокном, поила зельями, хлопотала. А Горыня не всегда сидела в избе. Отец мог ей рассказать. Он ведь был и по-своему хитер, и прост, как дитя: ища сочувствия, поверил Затеиным ласковым речам, льстивым глазам, и рассказал ей всю повесть о неудалой своей дочери.

– Не будет тебе жизни в той родне! – внушала ей Затея. – А у нас – иное дело. Мы сами не очень-то счастливые, – она вздохнула и подперла щеку рукой; Горыня взглянула ей в глаза и увидела в них, чуть ли не впервые, искреннее чувство – печаль и тоску. – Мне самой от роду счастья не было. И у меня ведь мать умерла, пока я еще и косу не плела, да мой отец был не чета твоему. Твой-то тебя одну лелеял, а мой через месяц новую жену привел! Ох и приняла я горя от мачехи! Что ни год – у нее дитя, а я их ночами качай, пеленки стирай, следи за ними! Мне десяти лет не было, меня уже зимой на прорубь гоняли их пелены и сорочки замаранные стирать! А кормили – кусочек хлебушка, с мою ладошку, дадут на весь день, и живи как знаешь! Летом хорошо – кореньев можно набрать, рогоза, сныти, заболони сосновой, высушишь тайком на солнышке, истолчешь, водой разведешь – вроде и сыта. Зимой худо мне приходилось. Да и мачеха все шпыняла меня – боялась, объем ее воронят. Померла она, своя же злоба ее удавила – а пеняли на меня, болтали, я ее извела, черным глазом сгубила… Хорошо, нашлась одна добрая душа…

Затея осеклась, и Горыня снова насторожилась. До этого она было пожалела Затею, порадовалась, что хоть от мачехи отец ее саму избавил – хоть и не ради любви к дочери, а из опасений новой неудачи.

– И сестре моей, Добронравушке, не легче пришлось, – Затея перешла на другое. – В девках было ей веселое житье, самая красивая была и бойкая, а как замуж вышла, тут и узнала горе! Не муж у нее, а лютый волк, никакой воли ей не дает, со двора не выйди, слова не скажи… Работой тяжкой морит с утра до ночи! Что не так – бьет нещадно! И решили мы – пойдем жить к старшей нашей сестре, Лунавушке. Теперь и настала пора. Пойдешь с нами – будешь счастливо жить, уж мы тебя не обидим, былым горем не попрекнем.

Горыня только вздохнула, не отвечая. На уме у нее был вопрос: откуда у Затеи эти две сестры? Только что же рассказывала про свое сиротское бытье. Дети от мачехи младше нее, а она себя называла младшей из трех – может, это дочери ее родной матери? И когда она горе горевала, они уже были замужем?

В мыслях была путаница. Перед глазами еще стоял огонь отцовой крады, от волос и одежды веяло запахом смертной гари. Требовалось время, чтобы разобраться, есть ли у нее еще надежда на место среди людей.

– Ну, не спеши, отдыхай! – Затея встала и по-матерински погладила ее по голове. – Утро вечера удалее, завтра еще потолкуем. Выпей вот нивяницы и спать ложись.

Она вынула из печи один из тех небольших самолепных горшочков, в каких заваривала зелья. К запаху и вкусу бледно-желтого отвара нивяницы примешивался еще какой-то, незнакомый, но Горыня сейчас хотела одного: заснуть и обо всем забыть, хоть немного отдохнуть от горя, тоски и неизвестности.

– Ложись на лавку, – Затея сама раскатала ей два постельника на том месте, где еще утром лежало тело Ракитана. – Отдохни как следует, будет тебе на полу-то ютиться.

Горыня улеглась, натянула на плечи кожух, а ноги Затея укрыла ей какой-то старой вотолой. Впервые за много дней Горыня была сыта, и хотя голова по-прежнему побаливала, все существо ее сладко предвкушало блаженство отдыха в тепле. Горести исчезли, сменившись каким-то вязким безразличием, но она была ему рада, как передышке от постоянной утомительной боли.

И едва успев все это осознать, Горыня заснула.

Глава 6

Холодные пальцы коснулись ее лица. Прошлись по чертам, будто угадывая – та или не та. Рука была жесткая, крупная, мужская.

– Затея! Затея! – прогудел низкий глухой голос. – Слышишь ли меня?

Как из-под земли…

Горыня сознавала, где она находится – в Затеиной избе. Непроглядная ночь, она лежит на лавке, где еще вчера лежало тело отца… и спит. Или нет?

– Затея! – снова позвал голос над самой ее головой. – Спишь ли ты?

Это он. Отец. Он пришел… вернулся из пепла крады, чтобы…

Сердце обрывалось от холодного ужаса, руки и ноги застыли. Будто льдом сковало жилы, по всему телу разлилась судорожная боль. Что ему надо? Добрые мертвецы не приходят. А если уж пришел, то хоть будь он твой отец или брат родной, добра от него не жди.

Горыня не так чтобы удивилась. В этом лесу, в этой избе она не ждала ничего доброго ни от кого и ни от чего. Обернись вдруг ложка в руке змеей, а хлеб во рту камнем – она и тому бы не удивилась.

Но вот случилось самое худшее.

Холодная, крепкая как железо рука взяла ее за горло и немного сжала. Не настолько сильно, чтобы перекрыть дыхание, но довольно, чтобы дать понять – она может это сделать.

А Горыня не могла и шевельнуться. Оцепенение сковало ее всю, она не могла даже поднять веки, как будто их зашили. Но что толку от глаз – в избе совершенно темно, да и таких гостей глазами увидеть невозможно.

Рука отодвинулась от горла, скользнула по ее голове.

– Кто меня зовет? – раздался испуганный, неуверенный голос Затеи от той лавки, где спала хозяйка. – Горынюшка, ты?

– Где ты? – спросил в ответ глухой мужской голос.

Раздался легкий шум… а потом Затея истошно взвизгнула. Еще бы не взвизгнуть, когда холодные руки из тьмы вдруг коснулись ее головы, лица, а потом сразу же вцепились в горло.

– Не узнаешь меня? – сказал мужской голос. – Я это, Верес, муж подружки твоей, Добронравы. Ты меня сгубила, змея подколодная!

Затея что-то пищала в ответ. Она полусидела на лавке, притиснутая к стене, а чьи-то руки держали ее за горло, не убивая, но и не давая свободно дышать.

– Всю правду мне расскажешь, иначе тебе живой не быть. Сей же час удавлю и с собой во тьму подземельную утащу, – пообещал голос. – Живо отвечай. Да или нет?

Говорить Затея не могла, но попыталась кивнуть. Поняв это как знак согласия, ночной гость ослабил хватку.

– В-в-все скажу, – просипела Затея. – Только не убивай… Вересушка… Ты сам-то… жив?

– А ты как думаешь? – спросил гость, и голос его подразумевал один ответ – не тот, какой подразумевается обычно. – Ты Добронраве злое зелье подсунула?

– Д-да я ж не хоте…

Руки опять крепко сжали горло, и ответ оборвался.

– Не лги, змеища! – злобно прошипел голос. – Что за зелье было?

– Ч-чемерица-трава.

– Для чего ее?

– Д-для… – Затея резко втянула воздух в узкую оставленную ему щель. – Д-для люб… ви.

– Для любви, говоришь? – Гость глухо хохотнул. – А что же у меня от того питья во чреве будто тыща бесов поселилась? И грызли меня изнутри, и терзали, и кололи… и наружу рвались с верхнего конца и с нижнего. Так и до самой смерти умучили. Это ли любовь?

– Оно д-для любви… Чтобы т-ты жене ни в чем не перечил и во всем п-покорялся…

– Ты ей дала траву чемерицу, чтобы я выпил и стал во всем Добрушке покорен?

– Истовое сл… М-мать-земля…

– Какая тебе земля-мать? – с презрением прервал ее покойник. – Дивоженки тебе и матери, и сестры! Где бабкины кудесы? Отдавай, иначе не пущу живой!

– В-вересушка… – У Затеи стучали зубы, так что было трудно разобрать ее речь. – Н-нету их у меня!

Дальше раздавался только писк – видно, сочтя это ложью, ночной гость снова сжал ее горло.

– Н-нету… – снова заговорила она. – Сестра моя забрала…

– Сестра? Морочь кого другого! Нет у тебя сестер больше!

– Н-названная моя сестра…

– Та змеюка, Лунава?

– О-она. Забрала и ушла… восвояси.

– Куда ушла?

– Н-не веда… – дальше раздался только стон.

– Говори! Где она хоронится?

– Ты не найдешь ее. Не покажется она чужому человеку. Только я… Отпусти меня, я через… три дня принесу тебе кудесы.

– Принесешь?

– Ты приходи… опять сюда… на третью ночь. Будут тебе кудесы.

– Постой! А кто у тебя на той лавке лежит? Не Лунава ли?

– Да ну что ты! Это я… дивоженку поймала в лесу!

Раздалось хмыканье – кто бы мог подумать, что покойники умеют смеяться. Горыня даже не сообразила, что речь идет о ней самой, и испугалась: тут еще какая-то дивоженка завелась?

– Какую-такую дивоженку?

– Она видом почти как девка, а ростом – с бортевую липу, на две головы тебя выше, едва в избу помещается. А назади у нее хвост, а вместо спины – дыра пустая, а ноги шерстью покрыты.

– Вот так диво! Надо бы поглядеть…

– Нет, нет, не гляди! Она тебя увидит – может кинуться!

– Ну, смотри… Ин ладно… – с неохотой согласился покойник.

Прошелестели легкие шаги.

– Слушай, Затея! – вновь донесся голос от самой двери. – Не вздумай меня морочить. Умерла ведь Добронрава-то. Она твою чемерицу мне в пиво намешала. Я пью – чую, какой-то сор травяной в пиве. И во рту жжет. Стал спрашивать, что это, она твердит: для любви мол, а то я мало люблю ее. За уши подрал, что полмесяца рубаху мне зачинить не может, вся спина лохмотьями, хожу, как волколак, а она на павечерницах только языком треплет с бабами… Ну а что же было – наградить? На тебя шлется, дескать, ты траву дала. Я ей говорю, коли это для любви и покорности, тогда сама пей – будешь делать, что я скажу, вот и будет у нас лад. Она выпила. А тут и началось. Мое счастье, я один глоток отпил. А у Добронравы все нутро выворачивало, потом корчец ее взял. На вечерней заре померла[21]. Ты, змеища, подружке своей смертное зелье дала, меня вдовцом оставила. Только для того и оставляю тебя в живых, что нужны мне бабкины кудесы. В ваших руках жабьих от них пользы не будет – вам куды не станут служить, вы их имен не знаете. А я знаю. Принесешь – живи, Сварогом клянусь, не трону больше, только убирайся отсюда куда хочешь. Не принесешь – удавлю.

Скрипнула и стукнула дверь. На миг прорвался холодный воздух со двора, и все стихло.

* * *

Когда Горыня сумела раскрыть глаза, через оконце сочился бледный дневной свет. Голова была тяжела как камень, на всем теле ощущались невидимые путы. И почти сразу Горыня вспомнила сон: будто был здесь… кто-то. Холодные жесткие руки, глухой голос… Приходил мертвец. Винил Затею в своей смерти, грозил удавить, утащить с собой… И еще чего-то от нее хотел.

С трудом сев, Горыня оглядела полутемную избу. Казалось, от ночного гостя должны были остаться выжженные следы на полу. Но ничего не изменилось. Только Затея сидела у стола, без обычной улыбки, с выражением отчаяния и ужаса на лице. Заметив, что Горыня шевелится, перевела на нее взгляд.

– Ты… – она сглотнула, – что-то слышала ночью?

– Что? – прохрипела Горыня.

– Слышала, как… Верес приходил?

– Верес?

– Добронравушки муж… сестры моей. Он… навцом приходил?

Затея сама была не уверена – явь то была или жуткий сон. Голос из тьмы говорил с нею, невидимые руки держали за горло… Мертвец… погубленный ее заботами…

Но он сказал еще кое-что, во что Затея не могла поверить.

– Ты слышала ночью голос здесь? Чужой?

– Да. Слышала. Я было думала… отец мой воротился.

– Это не отец. Это Верес, чтоб его лихой взял!

– Он… кто?

– Был, – Затея с презрением подчеркнула голосом это слово, – первый мой вуйный брат. От одной мы бабки – Вересеи. Она была зна-атная ведунья. Не было такой хвори, чтобы ее не слушалась. Да только меня не залюбили родичи… Ты слышала, что он сказал? Про Добронравушку?

– А это кто? – В растерянности Горыня взялась руками за ноющий лоб.

Неприятная слабость и сейчас владела ею, связывала и руки, и мысли.

– Подружка моя… Замуж ее отдали за этого проклёнуша… – Лицо Затеи исказилось, в глазах блеснули слезы. – Он сказал… померла она… с чемерицы… Ты слышала? – сквозь слезы она воззрилась на Горыню. – Он так сказал?

Горыня взялась за голову и попробовала вспомнить. Мертвец что-то говорил, уже стоя у двери…

– Толковал он про какое-то пиво… про сор… кто-то кого-то за уши подрал… рубаха… волколак…

– Он и есть волколак, чтоб его лютый хряснул! – с ненавистью бросила Затея.

– Выворачивало… его или другого кого. Потом… корчец взял[22]. Его самого, что ли? – Горыня, морщась, посмотрела на Затею. – Про корчец я помню, у нас деда одного взял корчец той зимой.

– Корчец… – повторила Затея. – Он говорил… что померла она.

«Ты, змеища, подружке своей смертное зелье дала, меня вдовцом оставила…» – вспомнился глухой, полный ненависти мужской голос. Он говорил о своем вдовстве. Значит, умерла Добронрава…

Уронив голову на руки, Затея зарыдала. Она билась лбом о стол и подвывала, а Горыня, сев на лавке, лишь смотрела на нее, мучительно кривясь, и не понимала, что происходит. В мыслях была вязкая путаница, одолевала слабость, хотелось опять прилечь. И пусть хоть пятеро навцов здесь топчутся…

До вечера Затея почти не говорила с Горыней, не давала никаких поручений. Горыня была тому и рада: ей хотелось просто лежать и не шевелиться. Болела голова, хотелось пить, но мысль о травяных отварах вызывала отвращение, и она пила просто воду. Один раз поела остатков со вчерашнего стола. Куда-то закатился ее клубочек с «дедовой костью» – ни за пазухой, ни под изголовьем его не было, и Горыня даже не могла вспомнить, куда его прибрала или когда в последний раз видела.

Затея ничего не готовила, сама не ела. С чем-то возилась, двигала какие-то горшки, что-то роняла. Несколько раз принималась плакать, но быстро переставала. Шептала кому-то проклятья. Горыня ловила их краем уха и все меньше понимала: как она-то сюда попала, зачем? Да кто эта женка, к которой по ночам ходят мертвецы и лихорадки? Как ее, Горыню, занесло в эту глушь, на тот свет? Почему она здесь остается? Сегодня Затея больше не звала ее к себе в сестры, но после ночного гостя Горыне еще меньше прежнего хотелось с нею связываться. Была б здорова – нынче же запрягла бы лошадку и поехала отсюда прочь. Выбраться к людям и узнать, как доехать до реки Черногузки, а на ней – Круглодолье. Там живые люди. Родичи бабки Оздравы. Какими бы они ни были – все лучше, чем эта изба, где живет лихорадка, по ночам к ней ходит разная нежить… Казалось, поверни сейчас голову – увидишь, как еж и уж хлопочут по хозяйству, жаба избу метет… Она еще немного отлежится… соберется с силами да и пойдет отсюда.

Ночью Горыня спала так крепко, что если кто и приходил, она не слышала. Утро застало Затею уже на ногах. Она немного осунулась, вместо прежнего оживления в чертах была угрюмая решимость.

– Я сейчас по делам пойду, – сказала она, заметив, что Горыня проснулась. – А ты поднимайся и собирайся в дорогу. Свои пожитки увяжи, что у тебя там, и здешнее все, – она обвела избу рукой, – платье, посуду. Из погреба припасы забери. Грузи все в сани. Если все не влезет, отбирай, что подороже. Из утвари и посуды что получше. Я ворочусь поздно, а завтра на заре тронемся из дому прочь.

– А отец? Крада? – вспомнила Горыня.

– И его возьмем! – Затея по привычке хохотнула, но смех вышел совсем деревянным. – Возьми какой хочешь горшок и собери батюшку. Повезем с собой, а там и найдем ему местечко. Славный нам будет спутник. Нельзя ж в пути совсем без мужика!

Затея была одета во все белое, в белом овчинном кожухе, только платок на голове был красный. Она достала с полатей берестяную личину с нарисованными черными зубами и надела на голову, так что ее легко можно было сдвинуть на лицо. Горыня поначалу не слишком удивилась – точно такие личины всяк себе делает на Карачун, – потом сообразила: сейчас не Карачун, рядиться не время. Но тут Затея вынула из-за лавки лук в налуче, колчан со стрелами и закинула то и другое за спину. Она еще и стрелять умеет? Стрелы лежали наконечниками вверх, и Горыня разглядела, что на каждую привязал клочок волчьей шерсти. Сами стрелы были не одинаковые, разной длины, древки разного дерева, наконечники и железные, и костяные, и кремневые, и острые, и тупые, какими бьют куниц на ветках. Наверное, Затея просто насобирала в лесу стрел, потерянных ловцами.

Потом хозяйка вынула из угла метлу, из-под лавки – козий череп и надела его на палку метлы.

– Ворота запри, без мня никому не отворяй, – наказала она Горыне. – К вечеру ворочусь. Отомщу им за сестру мою, без этого не уйду! Будут меня помнить!

Она погрозила кулаком куда-то в угол, взяла свое чудное снаряжение и ушла.

Обувшись, Горыня вышла запереть ворота. Затея, бодро шагая на лыжах и отталкиваясь метлой с черепом, быстро удалялась по тропе к речке, к дороге в белый свет.

Когда она скрылась за соснами, Горыня не сразу ушла, а еще постояла, оглядывая деревья, снег, испятнанный птичьими и заячьими следами. Вдохнула свежий холодный воздух – будто хвойный настой. Как хорошо здесь после дымной тьмы избы! И солнышко светит. Будто и не тот свет…

Сегодня Горыня явно чувствовала себя бодрее. Ощущалась небольшая слабость, но одновременно и прилив сил – хотелось что-то делать, двигаться. На душе и в мыслях прояснилось. Скорбь по отцу не ушла, но ее будто горшком накрыли – она уже не заливала всю душу, не заслоняла свет. Растворив дверь избы, Горыня вымела пол, заново растопила печь, поставила варить толокно. Заодно искала свою «дедову кость» – в пожитках и под всеми лавками, но не нашла. Куда ж закатилась-то? Пропажа все сильнее тревожила Горыню. Надо будет у Затеи спросить – может, она видела? Не куды же унесли!

Горыня поела толокна, проверила припасы. Вспомнила, что Затея сказала – готовиться к отъезду. И задумалась. Ехать куда-то с Затеей и ее загадочной родней совсем не хотелось. Куда лучше запрячь свою лошадку и двигаться на поиски Круглодолья. И можно прямо сейчас – ее-то что держит?

Но и обмануть Затею Горыне казалось неправильным. Она не доверяла хозяйке, но все же как-то сжилась с нею за эти длинные странные дни. Помочь ей собраться-то можно! У нее вон тоже горе – какая-то сестра померла.

Горыня принялась за дело. Пересмотрела тряпье на полатах, отобрала выстиранное – что получше, а драное оставила. Особых богатств у Затеи не нашлось. Осмотрела припасы в погребе – капуста в бочке, репа, лук, немного моркови, полмешка гороха. Хлеба уже нет.

Небось, принесет она хлеб – приносила же в эти дни, один или два раза. Горыня остановилась. В голове у нее прояснилось, и теперь все увиденное и услышанное понемногу связалось концами. Да ведь Затея ушла из дому в облике лихорадки… Так кто она есть на самом деле и кем притворяется? Она – человек или только прикидывается человеком, а взабыль она – лихорадка, младшая из трех сестер. Самая старшая была здесь на днях и ушла. Средняя погибла, отравившись чемерицей… А Затея что-то говорила о мести. А весь тот хлеб и прочее, что она приносила – это относы. Жертвы, оставляемые в лесу и на дороге для лихорадок, чтобы не трогали.

И рубахи – относы! Горыня содрогнулась и посмотрела на свои руки. Она состирывала с сорочек застарелый лихорадочный пот больных.

Зачем Затея зовет ее с собой?

Вернувшись в дом, Горыня села на лавку и задумалась. Уйти сейчас – самое умное. В добычу себе Затея ее наметила или в новые сестры – добра из этого не выйдет.

Ой, а батюшка! Чуть про отца родного не забыла! Стыдясь, будто он мог это видеть, Горыня нашла большой горшок, взяла совок и пошла на поляну, где осталась крада.

Хорошо, за эти два дня не случилось снегопадов. Осторожно разгребая головни, она выбрала прах с середины крады, с того места, где лежало тело и где попадались обгорелые кости. Не имея опыта, она провозилась с этим довольно долго. Это бабка Улюба хорошо умеет, да она ведь уже двадцать лет крады разгребает…

Собрать прах мало – надо ж могилу насыпать. На жальнике, близ дедовых могил. Но разве возможно переправить этот горшок назад в Волчий Яр? Придется взять его с собой в Круглодолье и попросить похоронить там – все-таки Ракитан тамошним жителям, Здравитовым потомкам, не совсем чужой. И люди там найдутся, чтобы помочь… Горыня утешала себя, что еще сумеет устроить батюшкино посмертие без урона для порядка и чести, но понимала: жизнь ее, да и отца, оторвалась от всякого порядка и влечет ее судьба, как перевернутый челн в бурном паводке. Куда-то ее прибьет?

Принеся горшок в избу, Горыня поставила его на лавку, выбрала драную сорочку из тех, что собиралась оставить, и обвязала горшок. Посмотрела на свои руки. Лицо тоже небось все черное – зола так и летела. Заглянула в ведро – пусто. Надо идти за водой…

Пока она пробиралась по тропинке, воздух посерел. День пролетел – она и не заметила. Это Горыню не удивило: время здесь идет как хочет. Хорошо, сама она уже не так в нем терялась, как раньше.

Вернувшись, она обнаружила ворота отпертыми – сама она запирала их снаружи, чтобы не залез какой зверь. Затея рассказывала, что как-то к ней на двор вперлось целое кабанье стадо и не ушло, пока весь двор не изрыло. Значит, Затея воротилась.

Ого! Во дворе стояли сани – не ее, чужие. В них только солома. Затея приехала аж на санях? Или это какие-то гости?

Оставив ведро, Горыня толкнула дверь. В избе горел светильник – она сама его оставила, – но на первый взгляд никого не было видно.

– Затея! – окликнула Горыня, шагая через порог. – Это ты?

Ответа не было, но, едва Горыня хотела разогнуться, что-то тяжелое навалилось ей на плечи. И тут же к горлу прижалось нечто очень холодное, тонкое и острое. Не видя, Горыня сразу поняла: это лезвие длинного ножа.

* * *

Удивительно, как это прикосновение прояснило ей и взор, и мысли. Теперь она увидела то, чего не заметила на первый взгляд: Затея была в избе, она лежала на той лавке, где Горыня спала ночью и не убрала постельник, думая прилечь еще днем. Теперь там почему-то растянулась Затея, укрытая своим белым кожухом. Она спала – глаза закрыты, рот приоткрыт… На лице какие-то темные пятна, и Горыня сразу подумала: это кровь.

– Стой тихо! – угрожающе шепнул в ухо голос того, кто держал ее за плечи, приставив нож к горлу.

И опять Горыня мгновенно и с уверенностью узнала голос – тот мертвец, что приходил недавно ночью и искал Затею.

Бойкий, однако, покойник!

– Ты кто? – спросил он.

– Горыня, – ответила она, понимая, что ему это едва ли что-то скажет.

– Но ты же девка! – Услышав мужское имя, он заподозрил ее в попытке обмана.

– Не твое дело.

Мертвец хмыкнул:

– Сейчас проверять мне недосуг. Откуда ты взялась?

– С Луги, из Волчьего Яра.

– А здесь чего тебе надо?

– Нас с отцом в Своятичах никто на ночлег пускать не хотел, сюда отвели.

– И где твой отец? – Горыня почувствовала, как мертвец у нее за плечами поднял голову и еще раз осмотрел избу.

– В горшке. – Горыня, не шевелясь, нашла глазами горшок, обвязанный тряпкой, возле той самой лавки.

– В каком еще горшке, жма мой живот!

– Вон в том, возле лавки! – тоже закипая, со злостью ответила Горыня. – Хочешь, и тебе такой спроворю! А то больно много ты по белому свету лазишь, в вашем звании мертвецком не положено так!

Раздался знакомый сдержанный смех. Горыня сообразила, как он сумел на нее напасть: он встал на скамью у двери, вот и оказался выше. А силы ему хватало, видно, и так.

– То-то от тебя крадой несет.

– Умыться не успела. Воды принесла.

– Это вы с Затеюшкой отца твоего сгубили?

– Я никого не губила! Мы приехали – он захворал. Свирепица его удавила. Третьего дня на краду положили. А я теперь… своей дорогой собираюсь.

– Будешь вести себя смирно, если я тебя пущу?

– Буду, если сам будешь смирен! А то у тебя ведь только и разговору: удавлю да удавлю.

– А с вами иначе никак! Руки покажи.

Горыня осторожно протянула вперед пустые руки. Ее отпустили. Горыня сделал шаг вперед и обернулась. Ее супротивник как раз соскочил с лавки на пол, однако нож сноровисто держал перед собой, готовый встретить выпад.

Она развела руки в стороны, настороженно его рассматривая. Кожа на горле еще ощущала холод ножа, а в мыслях мелькнул Нечай. Убить человека не так уж трудно. Но она не хотела делать это снова, если только не придется защищать свою жизнь.

Перед нею оказался крепкий молодой мужик – на третьем десятке. Продолговатое скуластое лицо, в нижней части оттененное русой бородкой, прямой нос, русые, чуть вьющиеся волосы. Не сказать чтоб красавец, но черты крепкие, мужественные. Настороженный взгляд, широкая кисть, сжимающая нож.

С лавки раздался стон. Горыня обернулась – это стонала Затея, но глаза ее оставались закрыты.

– Что с ней? – охнула Горыня и шагнула к лавке.

Даже в полутьме было видно, что Затея бледна как смерть. Ее трясло, хоть в избе было натоплено, а ее укрывал кожух. Горыня хотела его поправить и обнаружила, что две рубахи на груди Затеи порваны в клочья и залиты кровью!

Она отшатнулась.

– Стрела в нее попала, – сказал мужик.

– Стрела? – Горыня бегло оглянулась на него.

Вспомнила: Затея ушла из дому с луком и стрелами.

– Она пришла в Пирятин. Я там сидел, она знала? Мне до Боянца далеко, только вернусь, уже назад. Она обещала мне через три дня бабкины кудесы отдать. Я и не пошел домой. Сидел у Больмы, тамошнего кузнеца. Он рассказывал: видели белую жену в красном платке, стреляла в оконца, а оттого люди хворают. Я ему и говорю: покажется – стреляй сам, чего теряешься? Он и послушал. Железницу сковал, сам заговорил. А тут утром кричат бабы от околицы: Свирепица едет! Мы туда бегом. Больма лук схватил… я тоже. И впрямь едет на лыжах по реке, в избы стрелы пускает, красным платком машет. А Пирятин выше реки, нам сподручнее стрелять. Больма первым стрельнул – ну, и попал ей прямо в грудь. Она упала. Мы подбежали, личину сняли… Гляжу, сестра моя бывшая, Затея. Она еще в себе была, молила домой ее отвезти. Я перевязал ее да повез.

– Сгубили вы ее!

Горыня, пока слушала, осмотрела повязку на груди Затеи – сделано было старательно и умело, но сквозь полосы полотна – это был разодранный рушник – проступала свежая кровь.

– Да я ее спас! Ее чуть на клочки не разорвали! В Пирятине нельзя было оставить – бабы озверели, на двор к Больме рвались, удавить ее хотели. Уж сколько она людям крови попортила! Вторую зиму Свирепица людей мучает, а вот сама в руки попала! У них чуть не в каждом доме хворый лежит, а кто-то и помер уже. Всю зиму относы носят.

Затея вдруг открыла глаза. Взгляд ее был тревожным и бессмысленным, в нем отражалось невыносимое страдание и безнадежность. Она знала, что для нее все кончено.

Бледные губы ее шевельнулись. Потекла изо рта кровь на щеку.

Больше Горыня ничего не успела увидеть – мужик снова бросился на нее, схватил в охапку и сбил с ног. Рыча от злости – вольно ж ему ее хватать! – Горыня попыталась вырваться, и они покатились по полу. То он оказывался сверху, то она – хоть и по плечо ей, широкогрудый мужик был силен как медведь. Они вдвоем ударились о печь, но там Горыня все же одолела: прижала его спиной к полу и навалилась сверху.

– Да чего тебе надо, хрен ты конопляный! – рявкнула она, не умея выбраниться толком.

Никогда в жизни она так не злилась.

– Не смотри! – задыхаясь, ответил мужик. – Ее глаза…

– Что ее глаза?

– Помирает она! Будешь ей в глаза смотреть – ее кудов-порчельников в себя примешь.

Горыня оглянулась на Затею. Та лежала неподвижно, но почему-то по виду ее носа Горыня поняла: уже все.

Отпустив мужика, она отшатнулась и встала на ноги. Глядя в сторону, он взял рушник и набросил Затее на лицо. Потом через рушник пальцами опустил ей веки и крепко прижал.

– Она еще легко умерла, – сказал он через несколько мгновений молчания. – Такие, как она, бывает, по трое суток маются, покуда всех своих кудов обратно выродят и смогут уйти. Хорошую, знать, железницу Больма сковал. Всегда толковый был мужик.

Горыня села на другую лавку. Опять навалилась слабость. Затея… умерла? Та, с которой они эти несколько дней… или несколько лет прожили и впрямь будто сестры? Которая велела собирать пожитки, намереваясь убраться в какие-то неведомые края и Горыню с собой увести? Еще нынче днем Горыня не собиралась с нею ни в какие края. Но сейчас так растерялась, будто опять утратила намеченный путь. Затея хотя бы зазывала ее к себе в родню. А теперь до нее на всем белом свете никому нет дела.

– Ты кто? – наконец сообразила она спросить.

– Я Верес. Она, – мужик кивнул на Затею, – мне была первая вуйная сестра. Пока сама от нас не отреклась, от всей родни своей. А до того ее мать была моей матери родная сестра, бабка, Вересея, у нас была общая.

– Она хотела завтра поутру уйти.

– Куда? – Мужик живо оглянулся на Горыню.

– Не знаю. Говорила, в края далекие и неведомые. К старшей сестре своей.

– Жаба ей сестра! А правду сказать, то жаба и есть.

– Кто?

– Есть у них наставница какая-то, Лунава. Я ее видел-то мельком, раз или два, она не нашего корня, пришлая откуда-то, леший ее знает, из какого болота. Они две, Затейка с Добрушкой, давно с нею знались, но все тайком. Добрушка проговорилась, уже когда… – Верес запнулся и тяжело вздохнул, – когда того зелья выпила и смерть ей в очи глянула. Сказала, Лунава их еще девчонками с толку сбила. Набила им в головы бредней про силу чародейную. Поначалу, сказала, она только раз или два в год появлялась – на Ярилин день, выходила из леса, водила их с собой зелья собирать. Всевед-траву все искали. У нас многие ее ищут… Они ее чуть ли не за саму Макошь почитали. Затейку она подучила мужа извести. Да и мне, видать, от нее же зелье перепало.

Верес сел на лавку и сжал руки между колен. Во всем облике его проглянула глубокая усталость, спутанные русые волосы кольцами упали на лоб. Горыня заметила у него темные круги под глазами.

– Она мужа извела?

Он не ответил, разглядывая ее, и оба они одновременно подумали о другом.

– Ты ж не дивоженка! – сказал он, как будто был не совсем в этом уверен.

– Ты не мертвец! – сказала она, будто обвиняя.

– Пока нет, – подтвердил он, качая головой. – Но это мое счастье, а не ее заслуга, – он взглянул на тело Затеи. – Не знаю, хотела она меня насмерть извести или только Добрушке покорить. Затейка пятнадцати лет мачеху опоила и извела, ее тогда замуж отдали. Она через три года и мужа извела. Вольного житья хотела.

Горыня вспомнила, как Затея соблазняла ее «вольным житьем». Опять похолодела: неужели правда Затея сгубила двух человек? И считала, что Горыня ей годится в сестры… на ней ведь тоже смерть.

– Мы б ее не трогали, – продолжал Верес. – Да она к Добрушке стала бегать. И чемерицу эту принесла. А как Добрушка померла… Я ведь еще до того выследил, куда она ходит. Знал, что Затея здесь поселилась, в Грознооковой старой избе. Дед-то уж лет десять как помер, а покуда он тут жил, баба Вереся меня часто к нему водила. И ее тоже, – он опять посмотрел на тело Затеи. – Наши матери были близнята, а мы с Затеей – одногодки.

– Вы не похожи, – Горыня не видела никакого сходства между открытым лицом Вереса и мелкими чертами Затеи.

– И спасибо Сварогу-батюшке, – проворчал он. – Баба Вереся нас сызмальства учила травы брать, хвори гнать… «От земли корешок, от солнышка цветок. К чему ты, молчан-трава, пригодна, к тому и беру тебя всем добрым людям на пользу», – повторил он заговор, выученный еще семилетним мальчиком.

– Ты травник, что ли? – Горыня оглядела его широко раскрытыми глазами.

– Кузнец я, – Верес посмотрел на свои руки, отмеченные следами от ран и ожогов. – Но и бабкину науку помню. Она, как помирала, хотела мне свои кудесы передать. В кудесах ее та сила, что любую траву надо брать с ними – тогда сила их в девять раз усилится.

– Что ж это за кудесы?

– Жезлец осиновый, длиной в пол-локтя да полпяди, всевед-трава да полотенце. Без них траву возьмешь, а сила в земле-матери останется. Нас баба Вереся всей хитрости обучила. Тогда обе дочери ее были живы: и моя мать, и Затейкина, вуйка Забава. И как подходить – чтоб ни от солнца, ни от месяца тень твоя на траву не падала, – и как жезлецом осиновым круг очертить, и какие слова говорить, и как рвать: правой руки зажать под мизинец первый лист, потом под второй, потом под третий. И как пять сорвешь, на полотенце выложить, – Верес показал пальцами в воздухе, будто обрывает листы, зажимая их между всеми пальцами по очереди.

– Ого! – Горыня была поражена не на шутку. – Да ты истинный травник.

– Баба Вереся хотела мне кудесы свои оставить. А Затейка… украла их и сбежала. Она тогда уже вдовой жила. И будто сквозь землю провалилась. Год или два о ней и слуху не было. А с полгода опять объявилась, да я не знал, где она затаилась. Добрушка выдала ее нору. Про кудесы ты знаешь что-нибудь?

– Они каковы собой?

– Мешочек чуть длинней пол-локтя.

– Не видела. Но я здесь только… – Горыня задумалась и мысленно подсчитала. – Дня четыре. Или пять.

– Откуда ты взялась-то?

Верес, похоже, все еще колебался, можно ли верить незнакомой девке, которую застал в избе Затеи. Однако она не растаяла от прикосновения острого железа, а значит была человеком.

– Мы из Волчьего Яра ехали с отцом. Нас еще в Ломовье… нехорошо встретили. – Горыня вспомнила, как испугались хозяйки, разглядев ее, и нахмурилась. – А в Своятичи приехали – мужики навстречу вышли с луками и рогатинами. Сказали, уезжай, а то застрелим. Они думали, что я – Свирепица, а отец – тот мужик, что ее возит.

– А ты не Свирепица? – Верес прищурился.

– Нет! У меня ноги не козьи, – Горыня посмотрела на свои ноги в черевьях.

– Истинно… – Верес задумчиво оглядел ее мощные бедра. – Свирепица не бывает так… добра телом.

– А один мужик сказал, что проводит туда, где примут. И привел сюда… То есть что же, – Горыня опять взглянула на тело Затеи, – это она… Свирепицей по весям ходила, людей пугала и порчу пускала… А меня за нее было приняли? Слава чурам, не сразу пристрелили!

Она испугалась, осознав, какая опасность ей грозила. Могла бы, беды не чуя, войти в весь и тут же стрелу в грудь получить!

– Да чем же я на лихорадку похожа-то! – в отчаянии воскликнула Горыня. – Только ростом… но разве ж я виновата, что такой уродилась!

Сколько раз в жизни она задавала этот вопрос, но сейчас поняла, что великанский рост мог навлечь на не беду куда хуже насмешек.

– Да, пожалуй… – Верес еще раз внимательно ее оглядел. – Только ростом. А так вроде девка как девка… Красивая собой. Одна коса чего стоит.

Горыня вспыхнула: аж лицо и уши загорелись. Никто и никогда не называл ее красивой, и она не знала, поверить ему или принять за насмешку.

– Спина-то у тебя не пустая? – Верес усмехнулся.

– Чего? – Горыня исподлобья глянула на него.

– У дивоженок спины нет, дыра пустая.

– У меня спина есть.

– Дай пощупать!

– Ишь чего!

Верес захохотал на ее обиженный вид и добавил, стуча себя пальцем по щеке:

– Но по виду ты и впрямь дивоженка!

И Горыня вспомнила: да она же так и не умылась!

– Я как будто с крады вылезла, да? – Она схватилась за разлохмаченную голову.

– А говоришь, я – мертвец.

– Ты притворился! – Горыня вскочила и побежала за своим ведром.

Пока она умывалась и оттирала щеки, Верес прошелся по избе, заглянул в разные углы, открыл скрыню. Но, видно, быстрый осмотр ничего ему не дал, и, когда Горыня вытерла лицо, он спросил:

– Она сказала, что отдала Лунавке мои кудесы. Ты видела ее?

– Видеть не видела. А слышать слышала. Ночи две-три назад приходила какая-то… Я спала и не знала, во сне их слышу или наяву. Я как омороченная была.

– Может, и так, – Верес поглядел на горшочки у печи. – Могла она и тебе подмешать чего-нибудь… Слава чурам, не чемерицу.

Он принялся искать – перерыл скрыню, полки с посудой, пересмотрел все горшки и тряпье, пошарил на полатях, попросил Горыню проверить за балками под кровлей. Даже в печи поискал. Потом отправился на двор. Горыня пошла с ним – было любопытно. Снаружи стемнело, пришлось взять светильник. Войдя в погреб и слегка осмотревшись, Верес изумленно охнул:

– Жма мой живот! Вот они где!

– Нашел? – Горыня заглянула внутрь поверх его головы.

– Это ж чуры!

– Ты их искал?

– Да не я…

Верес стал водить светильником вдоль стен, рассматривая находки.

– Жма мой живот! Мать-земля! Вот кто их перестаскал! А мы-то думали…

– Что – думали?

– С прошлой зимы стали чуры у людей из домов пропадать! – Верес обернулся к ней. – На три волости кругом! Крик и плач везде стояли: мол, огневались на нас чуры, покинули, ушли, бросили без защиты! Жертвы приносили, волхвов пытали – что такое, чем разгневали, как поправить? Потом побежали эти жабы-лихорадки, народ хворать стал, целыми весями лежмя лежали. Собрались совсем пропадать: злыдни одолели, от чуров нет забороны… А они вот где! А она… Жма мой живот! – От избытка чувств Верес даже вцепился себе в бороду и оскалил зубы. – Ж-жаба мерзкая! Это она и сестры ее…

– Как же она собрала их? – в изумлении спросила Горыня. – Какой ворожбой можно из дому выманить чуров деревянных!

– Да какой там ворожбой! Украла она их. Трудно ли час выбрать, когда все в поле жнут, дома одни куры? Шмыгнуть в избу, взять и назад. Никто и не увидит.

– И зачем они ей были?

– Через них порчу наводить способнее всего. А может, и на голодный день берегла. Сказать, дескать, научу, в каком дупле вашего чура найдете – люди за это коровы не пожалеют. Глядь! – Верес вдруг схватил какой-то чур с полки. – Да это же наш Дед Боян!

В его руках был дубовый бородатый чур, с большим носом, в круглой шапке, обтертый, видно, что очень старый.

– Еще той зимой он у Творимира из избы пропал. В самый Карачун. Да как же она к нам-то залезла, ее б и на порог не пусти… Гля-а-адь! – Его осенило. – Да неужто Добрушка… пособляла ей? Она взяла?

С чуром в руке он присел на бочонок с капустой. Лицо у него стало совсем безумное от растерянности.

– Но вот же он, цел, – сказала Горыня, тоже присев, чтобы не нависать над ним. – Воротился к вам. Ты, считай, его из полону вызволил.

– Да. Воротился. – Верес бережно сунул чура за пазуху. – С прочими-то как быть?

– Людям назад раздать, как еще? Ты знаешь, где чьи?

– Пирятинского знаю. А остальных пусть сами своих выбирают.

Бабкиных кудесов в погребе не нашлось. Осмотр клети, где стояла скотина и лежало множество разного хлама, оставили на завтра – было темно, оба устали.

– Я с нею не буду в одном доме спать, – когда они вернулись в избу, Горыня кивнула на тело Затеи. – Ты мертвецом притворялся, а она-то…

– Ин я ее в погреб вынесу. Дверь отвори.

Без смущения Верес поднял мертвое тело, вскинул на плечо и вынес из избы. Горыня пошла за ним и, когда он уложил тело на пол в погребе – под присмотр краденых чуров, – заперла дверь снаружи.

– Боюсь, рваться будет, – пробурчала она.

– А есть у тебя чего поесть? – осведомился Верес в избе.

Закончив на сегодня с чудными открытиями, он вспомнил, что с утра ничего не ел.

– Поищу, – Горыня направилась к хлебному ларю. – Яйца есть… сало… хлеба одна горбушка.

– Горбушку отложи, если последняя. Для Затеи пригодится. Таких, как она, хоронить надо с хлебом, иначе вихленницей[23] станет, – пояснил он в ответ на недоумевающий взгляд Горыни.

– Ладно, – Горыня отложила горбушку в сторону. – Только это, – она предостерегающе глянула на Вереса, – яйца от здешних кур, сыр от наших коз, а сало и прочее – это относы. Она их из лесу приносила, а люди клали знаешь для кого. Будешь лихорадкино есть?

– Буду! Добру пропадать, что ли?

Поджаривая яйца с салом на глиняной сковороде, поставленной на угли печи, Горыня пыталась восстановить для себя всю эту чудную повесть. Верес и тот второй кузнец, что застрелил Затею, теперь прославятся, будут каждый как тот витязь, что княжескую племянницу от Змея Горыныча выручил. Только кто тут княжеская племянница – я, что ли? При этой мысли Горыня фыркнула от смеха.

– Куда ты теперь пойдешь? – спросил Верес, в ожидании еды развалившийся на лавке.

В этом доме он держался почти по-хозяйски; Горыня было удивилась, но потом вспомнила, что он еще в детстве бывал тут и считал эту избу принадлежавшей какому-то его знакомому деду, а вовсе не Затее-захватчице.

– Или тут останешься?

– Тут? – Вынув из печи сковороду, Горыня в изумлении повернулась к нему. – Чего мне тут делать?

– Жить-поживать. Хозяев больше нету, что же Грознооковой избе пустой стоять?

– Да как я буду жить? – Горыня поставила сковороду на стол. Мысль об одинокой жизни, не под началом у кого-то постарше и поумнее, не помещалась у нее в голове. – Чем?

– Я тебя ловушки на зверя и птицу ставить научу. Рыбу ловить. Буду хлебом помогать. Весной огород засеешь. Да и козы Затейкины с тобой останутся.

– Нет, я не хочу в лесу жить! – Горыня помотала головой. – Даже с козами. Я ж не зелейница.

– Я думаю: а что если Лунава воротится? Она ведь не знает, что ни Добрушки, ни Затейки больше в живых нет. Она придет, ты ее впустишь…

– И что? – Горыня содрогнулась при мысли об этой встрече.

– Скрутишь ее. Ты девка вон какая здоровая, меня чуть не скрутила. А Лунава – она баба как баба, в годах уже. Ты ее двумя пальцами…

– И что мне с нею делать?

– В погреб запереть и за мной бежать бегом. Я уж с нею потолкую…

– Про кудесы? – догадалась Горыня.

– Что если и впрямь у нее? Я чую – нет их здесь, на Грознооковом дворе. Ты говоришь, Лунава была здесь на днях. Затея могла отдать ей. Ты говоришь, она сама уходить собиралась. А где Лунаву искать – я ума не приложу. Она не нашего корня, откуда она родом, я и не ведаю. Без путеводного клубочка не сыскать. А сюда она сама придет. Рано или поздно – придет.

Горыня задумалась. Жить в этой избе, где за три дня образовался второй покойник, в ожидании ведьмы-порчельницы ей совсем не хотелось. Что ей до тех кудесов? До Лунавы? Пусть она хоть жабой обернется!

– Нет, я в Круглодолье пойду! – объявила Горыня. – Сам стереги свою Лунаву. А у меня родня есть, «старый вуй» и чадь его. Меня бабка к ним послала. Довольно с меня этих клюк чародейных[24]!

– Ин как знаешь, – Верес вздохнул, явно разочарованный. – Мне тебя не приневолить.

Горыня нашла ему постельник и устроила на той лавке, где при жизни спала Затея.

– Как же я на этом спать буду? – Она с отвращением посмотрела на тот постельник, на котором умерла Затея, и сбросила его на пол.

– Сейчас поправим.

Верес взял топор и трижды несильно рубанул по лавке, приговаривая:

– Смерть отсекаю, жизнь оставляю! Смерть отсекаю, жизнь оставляю!

– Теперь ложись смело, не повредит, – добавил он, убирая топор. – Но постельник мы с нею сожжем. Возьми тот.

Себе он подстелил сена из стога и накрылся кожухом. Запах сена с холода сразу изменил воздух в избе, принес ощущение чистоты и бодрости. Верес заснул мгновенно – Горыня даже удивилась, услышав с той лавки ровное дыхание. Этот звук некоторое время не давал заснуть ей самой. Отец ее храпел во сне, тоненько подсвистывая, и к этому она привыкла; бабка Оздрава громко сопела, а Затея спала совсем неслышно – так что Горыня сомневалась, а дышит ли она. Верес не храпел, но дыхание его было слышно, и Горыня прислушивалась к нему, осознавая очередную перемену.

Вспомнив о Затее, испугалась было: а ну как та сейчас начнет биться о дверь погреба изнутри? Но почему-то сама не поверила, что это может быть. Да и Верес связал покойнице руки и ноги, прежде чем запереть. Звук дыхания Вереса успокаивал, возвращал в обычный мир, где живут обычные люди и не водится страшных чудес. Горыня еще не поняла, что он за человек, но одно в нем было совершенно ясно: твердая уверенность, что нет такой злыдни и нечисти, перед которой он, мужчина и сын Сварога, отступил бы.

Глава 7

Утром, подоив коз, Горыня не решилась зайти в погреб и принесла молоко в избу. Верес как раз проснулся и умывался у лохани.

– Что мы будем делать с нею? – Горыня выложила в миску на стол свежие яйца и полезла за остатками сала. – Я в погреб соваться боюсь. Вдруг войдешь, а она бросится… как ты на меня вчера!

– Не бросится! – Верес взглянул на нее сквозь текущую по лицу воду, но по голосу чувствовалось, что он не так уж в этом уверен. Какого цвета у него глаза, она все не могла разобрать, но скорее они были темные, чем светлые. – На краду положим. Хоть она и жаба, а в лесу зверям на съедение не покинешь. На сегодня еда есть?

– Репа есть. И сыр. Сегодня новый сделаю. Куда-то надо теперь коз девать…

Помыв репу, Горыня стала чистить ее и резать кружками.

– А что это за всевед-трава?

Что-то такое Верес уже упоминал, когда рассказывал о тех бабкиных кудесах, ради которых гонялся за Затеей.

– Это такая трава чудесная, что цветок на ней цветет один раз в год, – охотно начал объяснять он. – Иные говорят, в ярильскую ночь, иные – в рябиновую[25]. Всевед-травой ее зовут, потому как если кто ее возьмет, тот все на свете будет знать: что лес говорит, будет понимать, что звери говорят, и птицы, и гады. Будет такой человек во всем удачлив и богат, ему всевед-трава подскажет, когда начинать пахать, когда сеять, и все прочее. Будет у него скотина вестись, и любые болезни будет он лечить. Все желания она исполняет, и еще… – Верес запнулся.

– Что? – Горыня взглянула на него, подняв глаза от деревянной миски.

– Девки болтают, что в любви помогает, но это девичья забота. Главное-то что: всевед-трава такое человеку может поведать, что будет он знать, как жизнь себе продлить до ста лет… а говорят, что и до полной вечности.

– И много таких? – без особого доверия спросила Горыня. – Чтобы полную вечность жили?

– Да мне пока не встречались. Ищут-то всевед-траву много кто, а находит мало кто. Не такое это легкое дело. Она цветет один раз в год, и надо так подгадать, чтобы в лесу в нужном месте оказаться. Ну, это не так уж трудно, у нас все знают, где она растет.

– Какова она собою?

– Да ее сразу видно – листья вот такие пышные, резные, – Верес показал руками. – Растут из-под земли будто бы хвостом песьим.

– Это папоротник, что ли? – догадалась Горыня. – Я слышала, будто он раз в году цветет, да цветков не видала никогда.

– Если б увидала, то была бы счастливей всех.

– Хорошо бы… – вздохнула Горыня.

Вот бы ей сейчас знать… пусть не все на свете, но куда ей теперь податься, где счастье свое искать! Даже пожалела на миг, что на дворе зима и до цветения волшебного цветка целых полгода.

– Мало кому его увидеть удается, а взять – еще того меньше, – продолжал Верес. – У нас в Боянце парни часто ходят искать.

– И ты ходил?

– И я тоже! – подтвердил Верес с таким видом, дескать, я хуже других, что ли? – Все ходят. Чаще по двое – водится у нас так. Но бывает, и по одному, если делиться неохота.

– Ты один ходил.

– Я один. Возьмешь с собой раззяву какого-нибудь, а он со страху все испортит. Там ведь нечистики всякие человеку мешают, не дают цветок взять. Пугать будут. А если испугаешься – не выйдет дела. Мне двое рассказывали: пришли они в нужное место, сели, стали полуночи ждать. Вдруг видят – едет воз сена, а на возу жаба огромная! Вот прямо со свинью! И берет она то сено, поджигает и в них мечет! Такой страх их взял – они бежать. Другой парень тоже так сидел, ждал, вдруг начало на него разное зверье валить! И кабаны, и волки! Побегают вокруг, но близко не подходят. Это он перетерпел. А потом видит: идут трое леших с косами в руках, траву косят, и все ближе, ближе к нему. Прямо на него идут и косят, а он в траве сидит. Уж почти плечи его задевают, он не выдержал и кричит: чего ты, нечистый, тут косой машешь, хочешь голову мне отрезать? А они захохотали, будто филины заухали, и пропало все. А если б он не забоялся, то ничего б они ему не сделали.

– А с тобой как было? – полюбопытствовала Горыня.

– А со мной… я глупее всех оказался, – с легкой досадой ответил Верес.

– Да ну? – Горыня метнула на него насмешливый взгляд, удивленная тем, что он признал себя глупцом: до того Верес ей казался человеком самоуверенным. – Быть того не может!

– Это было в то лето, пока я еще неженатый ходил. Сижу вот, жду, пока зацветет. В небе зарницы мигают – одна за одной, одна за одной. Светло как днем, а уж почти полночь. Вдруг вижу – выходят из лесу две девки, и такие… – он запнулся, – в одних сорочках, но я тогда не сообразил сразу. Вижу только, что белые все. Меня тут прямо дрожь пробрала. А они как давай плясать!

– Плясать?

– Ну да. Лучше всякого игрища. И так, и эдак! – Верес сделал плечами какое-то игривое движение. – Я и знаю – это они меня от всевед-травы отвлекают, и глаз оторвать не могу. Потом подходят и начинают меня к себе в гости звать. Я и смекаю – это навки, нельзя с ними идти! А они и так, и эдак… Сам не знаю как – встал, пошел с ними. Приводят меня в избу в лесу, за стол сажают, угощают. Потом спать кладут на перину пуховую… – Он помолчал, вздохнул. – Утром просыпаюсь – вода на меня льется. Голова что котел. Едва глаза разлепил – лежу под вывалом[26], на черной земле, меня дождем поливает… Домой еле дошел, потом два дня отлеживался.

– И что же? Больше не ходил?

– Долго потом не ходил. Как вспомню эту ночь, так стыдно станет. Не, думаю, глуп ты всевед-траву искать… А у бабки нашей она была. Она мне хотела оставить, да перехватили те две жабы, Затейка с Лунавой… Может, все-таки останешься? И козы будут при тебе.

– Не хочу я оставаться! – Мысль жить тут в полном одиночестве, не считая коз, сегодня нравилась Горыне не больше, чем вчера. – Тебе эта Лунава нужна, ты бы и оставался!

– Да как я останусь! У меня кузня, хозяйство! Лошадь, корова, свинья, птица всякая! Дитя пятилетнее! Не оглянешься – пахать придет пора. Не могу я.

– Ну и я не хочу с молодых лет в лешачиху превращаться! – Горыня налила в горшок с репой немного воды и поставила в горячее устье вытопленной печи. – Затея хоть была вдова, а я-то вовсе девка!

– Чего же ты хочешь?

Горыня задумалась. Затея желала жить по своей воле и ради этого сгубила двух человек, мачеху и мужа. Она же, хоть Доля и совала ей эту волю прямо в руки, очень хотела опять оказаться среди родни.

– Чего все девки хотят, того и я, – сдержанно ответила она. – Счастья-доли, как у всех.

– Замуж, стало быть?

– Чего зазорного? Или думаешь, мне жениха на всем белом свете не сыщется? Без того цветка – никак?

Еще месяц назад, сидя на павечернице у Голованихи, Горыня ни за что не решилась бы заговорить об этом – побоялась бы, что девки ее на смех подымут. Вспомнила Нечая с его «веретеном» в виде огромного уда – вот так окрестные женихи отвечали на ее невысказанные мечты. Но Верес вроде не такой дурак. Даже сказал вчера, будто она красивая… Если не шутил…

– Ну, отчего же? – Верес в задумчивости смерил ее взглядом. – Где-то, может, и есть… Я слыхал, в горах Угорских целое племя волотов живет. Тебе бы к ним пробраться – у них уж верно сыщется молодец тебе в версту.

– Да где эти горы Угорские? – Горыня вздохнула. – Есть ли они взабыль, или так, басни одни?

– У торговых людей надо спрашивать. Я-то в своей волости всех знаю, а дальше не бывал пока. Ладно, заболтались мы с тобою. – Он встал. – Топор у тебя есть?

Оставив репу в печи париться, Горыня пошла с Вересом в лес. Уже второй раз за недолгие дни ей пришлось рубить сухие стволы и стаскивать на жглище, чтобы выложить краду. Горыня, хоть заметно взбодрилась, еще ощущала сердцебиение и порой присаживалась отдохнуть.

– Это у меня после того, как Лунавка приходила, – пояснила она Вересу. – Я ее не видела, а слышала, как они с Затеей обо мне говорили. Потому и разболелась – от ее глаза черного.

– И что говорили? Чего они хотели от тебя?

– Не знаю. В сестры к себе звали.

– Видать, хотели тебя на добрых людей напускать! – Верес хохотнул, показывая белые зубы. – Затейка, мышь подлавочная, страху на целую волость навела, а если бы ты – да на лыжах, да в личине, да с красным платком, да с черепом! Ух!

– Ага, а потом подстрелил бы меня какой удалец, будто лебедь белую!

– Мог бы.

– Ты бы и подстрелил!

– Мог бы и я…

Горыня взглянула ему в глаза… и вдруг с криком отшатнулась, чуть не упала с бревна.

– Ты чего? – Верес кинулся следом, чтобы ее подхватить, но она замахала руками, не давая ему к себе прикоснуться.

До сих пор она видела его только в полутьме избы. Сейчас, впервые взглянув ему в глаза при ясном свете дня, она заметила: один глаз у Вереса светло-карий, а второй – глубокого зеленого цвета, такого, как бывает вода в заводи, когда в ней отражается близкая зелень ветвей.

– У тебя разные глаза! – крикнула Горыня, теперь понявшая: это, несомненно, признак его избранности духами, примета колдовских способностей.

– Тьфу! – Верес махнул рукой. – Ну, да, уродился я такой.

Горыня молчала, приходя в себя и переводя дух. Верес – любимый внук бабки-чародейки, желавшей ему передать свои кудесы. Столь яркая примета необычности пугала ее, хотя ей ли было пугаться? От нее самой люди всю жизнь шарахаются.

Может, потому Верес так мало обращал внимания на ее рост, что и сам был не как все? Он знал, каково таким живется?

Верес помолчал, потом добавил:

– Я ведь не знал, что это она, Затея. Там, в Пирятине. Думал, и правда лихорадка-Свирепица. А как она упала, мы с Больмой подбегаем, я личину снимаю – здрасьте, сестрица вуйная! Меня самого чуть корчец не взял. А Лунава, жабища, так и ползает где-то по свету белому…

– Как же мне теперь вылечиться? – Горыня вытерла потный лоб. – Ведь кто навел, тот и снимет, да?

– Я тебя отворожу, – сказал Верес и добавил, видя удивленный взгляд Горыни: – Не бывать Затейке сильнее меня! Что она зажгла, то я потушу, жма мой живот! Самое верное средство знаю.

– С жабой целоваться не буду! – Горыня покосилась на него и снова внутренне вздрогнула от вида его разноцветных глаз. – И ночницу за пазухой носить! И ежовым салом мазаться! И рачьи глаза пить!

– Тьфу! – Верес скривился. – Это Затейка так пользует? Моя бабка поумнее была. Тебе бы ивовой коры заварить, да липы, да малины, да вересовых ягод… Только тут у нее не найдешь ничего, я уж ее запасы видел. Есть еще средство. – Верес придвинулся к ней ближе на бревне и понизил голос. – Кто все имена лихорадок знает и может перечислить, к тем они ни за что не подойдут.

– А сколько их? Три?

Верес мотнул головой.

– Девять? Двенадцать? Тридцать три? – Горыня широко раскрыла глаза при мысли о таком множестве имен, но Верес упрямо мотал головой.

– Морочишь ты меня! Сколько же?

– Семьдесят семь!

– Врешь!

– Истовое слово. И бабка моя все до одного знала.

– Так она померла.

– Я-то не помер, – хмыкнул Верес. – Хотя мог бы, коли бы то пиво выпил, что мне поднесли…

Он подавил вздох, а Горыня вспомнила: да у него же на днях умерла жена! Вот почему вся одежда на нем выворочена швами наружу – в знак «печали»! И хотя из всего того, что Горыня о них поневоле узнала, не видно было, чтобы между ними сложился лад, все же жена – не рукавица.

– Ты смотри, – сказала Горыня, – абы какой мачехи дитю не бери.

Она понимала, что ей, девке, не годится давать советы чужому мужчине и вдовцу, но эта мысль была очень для нее важна. Не просто так же Затея, еще молодая девка, решилась подмешать в питье захворавшей мачехе чемерицу вместо другой какой полезной травы.

– Да какое там! – Он отмахнулся. – Это еще когда будет! А она, Затея-то… Знаешь, как мне бабка говорила? Злую судьбу злом не одолеть. Бывает, напрядет человеку Недоля на кривое веретено, да ты не пробуй другим криво прясть, чтобы свою пряжу выпрямить, не будет дела! Другим делай хорошо – Доля и тебе выпрямит. Ладно, пошли! – Он взглянул на небо. – До вечера проболтаем тут…

Вдвоем они управились с дровами еще до темноты и пошли за покойницей. Верес отпирал погреб с уверенным видом, но Горыня угадывала: ему тоже не по себе.

Однако Затея смирно лежала в том же положении, в каком ее оставили. Горыня держала топор наготове, а Верес поднял покойницу по-вчерашнему на плечо и понес на поляну. Горыня несла свернутый постельник. Они уложили тело на краду и прикрыли дровами сверху – так быстрее сгорит. Собрали все вещи, которыми Затея пользовалась, всю ее одежду и горшки. Пусть все забирает. Лишь бы не вернулась потом… Под руки положили последнюю хлебную горбушку и нож. Ничего, думала Горыня, глядя, как Верес бьет огнивом по кремню и жаркие снопики искр сыплются на трут и растопку. Она если и явится опять, то в избу свою будет стучаться. А там никого. Коз с курами Верес обещал забрать к себе.

Пока Верес высекал огонь, Горыня не сводила глаз с белого пятна, видного сквозь дрова, и не выпускала из рук топор. Она бы не удивилась, если бы Затея в последний миг попыталась все-таки сбежать с крады. Дрожь пробирала от мысли: вот она бродит, в белом, с кровавыми лохмотьями на груди, среди зимнего леса… Придет весна, растает снег, потом все зазеленеет, а она так и будет бродить, кроваво-белая, грязная, потасканная, остаток зимы среди живого летнего мира… Вот что станет истинным проклятьем всей округи!

Наконец крада разгорелась. Постепенно огонь подобрался и к белому пятну. Затея не пыталась сбежать, и, когда белое пятно исчезло среди огня и черной гари, Горыня наконец почувствовала облегчение. Дайте боги, чтобы все ее злосчастья сгорели в этом пламени!

– Повторяй за мной, – сказал ей Верес, тоже глядя в пламя. – Смотри в огонь и туда отсылай.

– Что отсылать?

– А про что буду говорить. На море черном стоит сыр-матер-дуб, под тем дубом бел-горюч-камень, на том камне сидит сам Велес-дед и зрит море черное…

– На море черном… – послушно стала повторять Горыня.

Это был новый для нее заговор, от бабки Оздравы или от Улюбы, самой старой и самой сильной в Волчьем Яру ворожеи, она ничего похожего не слышала. Страшные, могучие образы вставали перед глазами: бурного черного моря – оно ей виделось как много-много воды без берегов, – носимых вихрем волн, дуба от земли до неба, камня… и того божества, что само – камень мира…

И мерещилось ей, что у Велеса разные глаза, коими зрит он черное море: один карий, другой – зеленый. Наверное, он одним глазом порчу насылает, другим – снимает…

– Возмутилося море до облак, и вышли из моря семьдесят семь жен простоволосых, распоясых, зверообразных…

Горыня содрогнулась с головы до ног. В мыслях рисовались это лохматые «зверообразные» жены как существа с мохнатыми мордами, звериными лапами, хвостами, зубами… Именно такими должны быть те, кто мучит и губит людей, кто сгрыз отца и покусывал ее саму!

– И спрашивает их Велес: кто вы есте, жены зверообразны? Отвечают они ему: мы лихорадки, дочери Кощеевы. Спрашивает их Велес: каковы ваши имена? Отвечают ему лихорадки: имена нам такие – Трясея, Трясучка, Трясуница, Потресуха, Трясца, Огнея, Грозница, Зимница, Ледея, Ледиха, Озноба, Знобея, Студёнка, Знобуха, Подрожье, Гнетея, Гнетница, Гнетучка, Грудея, Глухея, Ломея, Пухнея, Летучка, Матуха, Поморица, Пухлея, Дутиха, Пропадица, Желтея, Желтуха, Желтуница, Коркуша, Корчея, Скорчея, Глядея, Огнеястра, Невея, Сухота, Сухея, Зевота, Блевота, Потягота, Сонница, Бледница, Легкая, Вешняя, Листопадная, Водяница, Синея, Горячка, Огневица, Палячка, Огница, Красуха, Златеница, Колючка, Свербенница, Стрельбица, Глохня, Ломотица, Ветровая, Вихревая, Водяная, Трясуха, Плясавица, Прудовая, Кладница, Ворогуша, Краснея, Белея, Синявица, Зеленица, Лесавица, Чернея, Повесенница, Подосенница, Свирепица!

Горыня повторяла эти имена, одно за одним, стараясь не сбиться. Это было так трудно – имена Кощеевых дочерей, то схожие, то различные, цеплялись одно за другое и путались в голове. Она не сводила глаз с пылающей крады, и у нее было прочное чувство, что каждый раз, произнося имя лихорадки, она бросает ее в пламя. Дрова трещали, рушились, и ей мерещились визги сгорающих лихорадок, в пляске языков огня она видела их безумные метания. И голос, звучавший над ухом, называвший все новые имена, шел, казалось, прямо с того камня под дубом, исходил от самого Велеса – огромного и без лица.

– И сказал им Велес: побегите от Горыни, Ракитановой дочери, и от всей волости Лужской и Пирятинской, за три дня, за три ночи, и быть вам на болоте глухом, на дереве сухом, на корчевом пенёвье, на мхах, на темных лугах, на гнилых колодах. А не побежите – призову я Перуна-отца и Сварога-кузнеца, будут они бить вас прутьями огненными по три зари утренних и три зари вечерних…

В пламени крады Горыня видела эти прутья, и те исполинские огненные фигуры, что их держали. Было отчаянно страшно – призывая имена, человек сам оказывается на глазах у богов, – но вместе с тем ее полнило ощущение невиданной силы. Боги услышали, они были здесь.

Верес закончил заговор, и Горыня крепко зажмурила воспаленные глаза.

– Пойдем, – Верес взял ее за руку и потянул прочь с поляны. – Дальше нечего смотреть, теперь не воротиться ей.

* * *

Спала Горыня спокойно, а проснувшись, ощутила прилив сил. В мыслях была ясность, в теле бодрость. И, оглядываясь, она не верила, что некая Затея совсем недавно жила здесь – память о ней казалась сном.

Утром Верес первым делом соорудил мешок из драной сорочки, взял совок и ушел на поляну. Собранный с крады прах он высыпал в прорубь, туда же кинул и мешок.

– Все, тронулись! – сказал он, вернувшись.

Выехали на двух санях. Из всего, чем разжилась Затея, взяли только кур и коз – их везла Горыня, а Верес положил в сани мешок с чурами. Двери всех строений и ворота тына он тщательно запер: двор еще крепкий, пригодится кому-нибудь.

– Может, Лунава сама здесь поселится, – сказала Горыня.

– Буду приходить иной раз проверять.

Проведя лошадей по тропе к речке, поехали через лес. Горыня оглядывалась, едва веря, что возвращается в белый свет из леса дремучего – кажется, тысячу лет там просидела. Туда ехала с отцом… Она посмотрела на горшок с прахом, обвязанный тряпкой. Правду те мужики в Своятичах сказали: везет она в санях узелок костей…

* * *

– Где это твое Круглодолье? – спросил кузнец Больма.

Горыня сидела в его избе на женской половине; жена хозяина прибирала со стола, где расположились сам Больма, двое его старших сыновей-молодцев и Верес. Городец Пирятин лежал ниже по Луге, там, куда Горыню с отцом не пропустили жители Своятичей. Это был «святой городок» уже следующей волости: на мысу, защищенном частоколом, располагалось святилище, обчины и двор владыки[27] – старшего жреца, а на берегу ниже мыса лежала довольно обширная весь. Здесь и жил кузнец Больма, давний знакомый Вереса.

На Горыню пялили глаза, но больше с любопытством.

– Нечего таращиться! – Верес отгонял слишком настырных. – Девка как девка, сирота, к родне пробирается.

Ужинать сели поздно: весь день в доме толпился народ. Весь Пирятин сбежался посмотреть на спасенных чуров. Своего – Деда Пиряту, иначе Пирогостя, как звали первого севшего на этом месте хозяина, тоже нашли и долго носили вокруг городца, оглашая воздух радостными криками. Вереса, которого хорошо здесь знали, чуть самого не понесли вместе с чуром, едва он отбился. Его пригласил к себе владыка, расспрашивал, потом прислали и за Горыней. До того она видела владыку – в своей Лужской волости – раза два в год и никогда с ним не разговаривала, поэтому теперь была очень смущена и опасалась, как бы он не разглядел в ней что-нибудь нехорошее. Но владыка Вышемысл – плотный широколицый мужчина лет сорока, из прямых потомков того самого Пирогостя, – отнесся к ней благосклонно. Верес представил ему дело так, что Горыня – сирота, чьего отца погубила Затея, а ее саму держала в неволе. Горыня не возражала, склонная к мысли, что такая участь ее и ждала. Даже огромный рост девки-сироты не казался таким удивительным – она явилась в Пирятин прямо из Сумежья, а там все не как здесь.

Но вот двери затворили и сели к столу. Больмина жена выставила зайца в лапше и овсяный кисель. Чужие чуры выстроились на лавке у входа, в ожидании, пока из окрестных весей съедутся хозяева и выберут своих. Пришло время решать, что делать дальше с самой Горыней.

Вернуться в Волчий Яр было бы проще всего – два дня пути по Луге, – но туда ей совсем не хотелось. Это для нее миновало сто лет – если она, уехав из дому с отцом, вскорости вернется с его прахом в горшке, то рассказ о заключении в дремучем лесу, во власти Свирепицы, не украсит ее в глазах соседей. Пожалуй, скажут, оправляйся-ка ты обратно, к нежити своей. Ведь все то, что разделяло ее и прочих волчеярцев, никуда не делось. И необходимость изыскать где-то семь гривен тоже.

Горыня держалась своего прежнего замысла попасть в бабкино родное Круглодолье, вот только не представляла – как.

– Бабка моя говорила, что Круглодолье на реке Черногузке, – ответила она. – Будто от Луги надо по какой-то еще реке идти на восток, она название за сорок лет забыла, от истоков ее еще на восток, а там будет и Черногузка. День… или полдня… – После всего пережитого Горыня затруднялась восстановить в памяти последний разговор с Оздравой. – Но не очень долго.

– Да уж, яснее ясного дорога, – хмыкнул Больма. – Поди туда, не знаю куда…

Был это рослый, жилистый мужик лет сорока, с черной бородой и волосами как вороново крыло, косо падавшими на высокий лоб. Глубоко посаженные глаза его казались узкими, и лицом он был решительно некрасив, но выглядел человеком толковым, как и говорил о нем Верес. С Вересом, хоть тот и был его моложе лет на пятнадцать или больше, пирятинский кузнец обращался на равных, уважительно и дружески, и даже, пожалуй, не только потому, что его жена была родом из Боянца и приходилась Вересу двоюродной теткой.

– На восток – это Свиноройка да Салец, – сказал Верес. – Салец вроде к Черногузке будет ближе, но я там не бывал.

– Веди к твоей бабке да у нее спрашивай. Она в той стороне живет, должна знать.

– Твоя же бабка умерла? – Горыня вопросительно посмотрела на Вереса.

Когда она смотрела ему в глаза, его зеленый глаз сильнее притягивал взгляд, чем карий, и она решила: этот глаз и есть колдовской.

– Это другая! – Верес улыбнулся. – У нас родни-то много. Мы – от самого старого корня дулебского. Испокон веку тут сидим. Обров помним, Змея Горыныча помним, как Сварог на нем борозду пропахал! Как волоты с земли ушли и люди взамен них появились, так и мы…

– Да и волотов, я вижу, рождает еще кое-когда земля наша щедрая! – подхватил Больма, и все усмехнулись – даже Горыня.

– Так вот, я тебе рассказывал про Вересею, – продолжал Верес, – она мне бабка по матери, а это у меня «старая стрыиня» – сестра моей бабки по отцу, баба Луча. Лучана. Она на Сальце живет и леса восточные как свой огород знает. Отведу тебя завтра к ней, а там уж надо мне к своему дому поближе. Все хозяйство на меньших брошено… И знаешь, – добавил он, подумав, – возьми-ка ты себе Затейкиных коз и кур. Не с пустыми руками к родне приедешь – сильнее обрадуются…

– И будет девушке хоть какое приданое, – подхватила Больмина жена и улыбнулась Горыне.

Не очень-то Горыне хотелось, не переведя дух после дремучего леса, пускаться в новый, туманный и опасный путь, но Верес явно торопился поскорее сбыть ее на руки Лучане и вернуться домой в Боянец, и она не стала спорить. «Уж дней десять у меня хозяйство без хозяйки, – хмурясь, говорил Верес, – Добрушка какая ни была, а все же дитя было при матери. А теперь все у девок на руках!» Девками он называл своих незамужних сестер, приставленных на время его похода следить за домом.

Выехали на другой же день, чуть свет. Горыня, кроме своих пожитков и горшка с прахом, везла в санях кур в дырявых лукошках из Затеиного хозяйства и четырех коз со связанными ногами. Верес отправился налегке, чтобы потом в своих санях вернуться.

– Далека ли дорога? – спросила Горыня.

– И полдня не будет. Отвезу тебя и нынче же к вечеру ворочусь.

– Она где-то в веси живет, бабка твоя?

– Нет, – Верес, поправляя упряжь, мотнул головой. – Одна живет, в лесу.

– Как Затея? – Горыня почти испугалась.

– Моя баба Луча – Красная Баба, как у нас говорят. Младенцев принимает, покойников на тот свет провожает. Такой не годится среди людей жить.

Это Горыня понимала: соседство женщины, которая близко имеет дело с тем светом, опасно для прочих людей.

– Но она не как Затея. Сама увидишь. Затее до нее было, как… – Верес присвистнул и смерил взглядом расстояние от земли до серого неба.

– Экие у тебя бабки, одна другой краше, – пробормотала Горыня.

– Что у тебя есть? – спросил у Вереса Больма, вышедший их проводить. – Лук взял?

– Да вроде воевать больше не с кем, – Верес подавил вздох, вспомнив недавнюю стрельбу. – Отбегалась эта злыдня…

– Не скажи. Поговаривают, волки из лесов выходиться стали. То ли с ловом им не везет, то ли так шалят, от лишней удали. Овец у Воютичей унесли. Хоть рогатину мою возьми.

– Ну, давай.

Пока ехали вдоль берега Луги, пошел мелкий снег. Свернули на русло другой речки, поменьше – она называлась Салец и вела на восток. Отдохнувшие лошадки бежали бодро. Горыня немного робела при мысли, что ей предстоит встреча с еще одной волхвитой вроде Затеи, но Вересу она доверяла. Да и что оставалось делать? Кроме Вереса, она никого здесь не знала и без его помощи никак не смогла бы найти дорогу в Круглодолье. Хотелось верить, что там живут добрые люди, которые примут ее в память о бабке Оздраве. Но на пути к ним предстояло одолеть лесное море, где путей-дорог не ведал даже Верес.

На Сальце им лишь раз попалась маленькая весь из двух дворов. Дальше потянулись леса – стеной вдоль обоих берегов. Раз Верес, ехавший впереди, придержал лошадь и переждал – перед ними реку переходило стадо из двух лосих с детенышами. Горыня и раньше замечала по пути обгрызенные лосями побеги ивы, кору и ветки осин.

– Лежку пошли искать! – вполголоса сказал Верес, обернувшись к Горыне, и показал кнутом в небо – дескать, снегопад надолго.

Она немного забеспокоилась: если снегопад будет долгим, поведет ли баба Луча ее дальше, на Черногузку? Или придется ждать, пока прояснится?

Снег не унимался, и скоро Горыня оказалась вся усыпана белыми крупинками. Куры спрятались в свои мешки, козы моргали, и она варежкой смахивала снег с их морд. Вот тоже – пришлось козам в путь далекий пуститься.

Еще через пару верст Верес вдруг снова остановил лошадь.

– Жма мой живот! – донеслось до Горыни.

Она выглянула из-за своей лошади: дорогу по руслу преграждал мерзлый ствол упавшего дерева. Проехать было нельзя. Верес выскочил из саней, чтобы его отодвинуть; Горыня хотела пойти помочь, но вдруг раздался резкий свист – аж уши заложило. Козы беспокойно заблеяли.

– А ну стой! – раздался спереди повелительный звонкий голос.

Горыня глянула… и с вытаращенными глазами села обратно в сани, съежившись. Ее пробрала дрожь. За бревном выстроились, выскочив из прибрежных кустов, три фигуры… кого-то. То ли люди, то ли звери, то ли нечисть – в накидках из косматых овчин, черных и белых, а вместо лиц – берестяные личины. Сквозь пелену снегопада эти фигуры казались призрачными и оттого особенно страшными.

К тому же двое из этих леших держали луки с наложенными стрелами, третий – рогатину. Острия были направлены на Вереса.

Сама собой явилась мысль о бегстве, и Горыня глянула назад. Но там обнаружился еще один такой же леший – на опушке, за кустами, шагах в пяти от Горыни, – и тоже с луком наготове.

– Вы кто такие? – Верес упер руки в бока.

– Волки мы лесные, – ответил ему тот, что стоял в середине и держал рогатину. – Застава у нас тут. Кто проезжает – плати выкуп.

– Не слыхал я, чтобы здесь выкуп брали. И чтобы у волков заставы были – тоже. Видно, на лову вам не везет, да? – без особой тревоги ответил Верес. – Вы чья стая? Посвистова? Заворуева?

– Не твое дело! – отозвался говорящий волк. – Отдавай твою живность! – Он показал рогатиной на коз и кур в Горыниных санях. – Тогда поедешь дальше жив.

– Ох, плохи дела у серых братьев! – с издевательским сожалением ответил Верес. – На бабьих курей польстились. У вас хоть кто козу подоить-то умеет?

Ведя эту беседу, он понемногу сместился назад к своим саням. Горыня догадалась зачем – там лежала, соломой прикрытая от снега, рогатина, которую ему дал с собой Больма.

– Твоя баба нам тоже пригодится, – насмешливо сказал второй, чуть ниже ростом, справа от вожака. – И козу подоит, и нас потешит!

По голосам судя, и первый, и второй «волки» были совсем молоды – лет четырнадцати-пятнадцати. Горыня наконец сообразила, кого видит: это были парни из «лесной стаи», куда отроков до женитьбы отправляли иной раз на несколько лет подряд, а иногда только на зиму, когда нет работ в поле. На это время они считались обитателями того света, жили только ловом и нередко промышляли набегами на соседние края.

А теперь какие-то из них нацелились на ее кур и коз. На то «приданое», которое она такой ценой спасла из лап лихорадок!

– А ну руки подыми! – приказал вожак, тоже заметив, что Верес смещается к саням, и заподозрив, что у него там что-то есть. – Дернешься – стрела в живот!

– Ин делать нечего! – Верес поднял руки. – Ваша взяла.

Он лишь оглянулся на Горыню, проверяя, где она. Что он и правда собирается сдаться, она не верила – не такой это человек, – но что он намерен делать? Хоть бы намекнул как-нибудь…

Один из «волков» остался на прежнем месте – за бревном, продолжая целиться в Вереса. Вожак и второй направились к саням. Вереса они на всякий случай обошли так далеко, как позволяла ширина русла – довольно небольшая.

Горыня оглянулась: тот, что стоят позади нее – самый рослый и широкий, с черной овчиной на плечах, – тоже приблизился, собираясь взять что-то из добычи. На нее никто оружие не направлял – засыпанная снегом баба, замотанная в платок и съежившаяся в санях, не казалась им опасной.

Все трое подошли к саням. Верес обернулся и смотрел на них; последний из четырех «волков» по-прежнему целился в него стрелой с железным наконечником. Горыня в смятении таращилась на разбойников, не зная, как поступить. Если бы Верес сказал ей, что делать!

И, когда «волкам» до саней оставалось шага три…

– Хватай! – крикнул Верес.

Ожидавшая знака Горыня вскочила и выпрыгнула из саней даже раньше, чем осознала, что он велел ей сделать. «Волки» отшатнулись и вскрикнули – вместо простой бабы перед ними вдруг оказался великан на две головы с лишком выше самого рослого из них! Не раздумывая, Горыня проделала то же самое, что однажды с Нечаем – схватила вожака, подходившего к ней первым, за пояс и за ворот и, подняв над собой, швырнула его в остальных двух.

В тот же миг Верес отшатнулся, уходя из-под выстрела, и припал к земле, прячась за своими санями; стрела вонзилась в борт саней, но рогатина уже оказалась у Вереса в руке, и он прыгнул на «волка», который после выстрела оказался безоружен, сокращая расстояние и не давая ему времени наложить новую стрелу. Быстрый выпад поверх бревна – и «волк» сел на снег, уронив лук и зажимая ладонью рану в правом плече.

Верес обернулся к Горыне. Трое «волков» перед нею катились по снегу – сбитые телом своего же вожака, двое других не устояли на ногах.

– Рогатина! – крикнул Верес, устремляясь к ней. – Бей!

Но мысль о том, чтобы взять рогатину вожака и заколоть кого-нибудь, Горыне не понравилась. Вместо этого она устремилась следом за врагами, схватила самого крупного из «волков» – того, что изначально был у нее за спиной, – рывком подняла его на ноги, развернула, обхватила левой рукой за плечи – как сам Верес обхватил ее, когда привез в избу умирающую Затею, – а правой сжала его горло. У нее был при себе нож, которым она чистила репу, но висел на поясе под кожухом, и вытаскивать его было слишком долго.

Еще через миг Верес с рогатиной в руке оказался между нею и упавшими «волками». Один – тот, которого Горыня швырнула, – так и лежал неподвижно. Последний, не успевая подняться на ноги, встал на колени; лук его остался лежать на снегу возле саней, стрелы разлетелись, и хотя за поясом сзади у него еще оставался топор, острие рогатины, нацеленной в грудь, не давало за него схватиться.

– Руки подыми! – в свою очередь велел ему Верес.

Тот повиновался, не вставая с колен. Но изумленный взгляд его был устремлен не на Вереса и не на рогатину, а на Горыню – великаншу, которая держала его товарища за горло, будто цыпленка. Его затылок не доставал ей до середины груди, будто взрослый, шестнадцатилетний парень вдруг опять стал десятилетним дитем.

Верес бегло оглянулся. Из четырех нападавших один был ранен, один пленен Горыней, вожак лежал на снегу, не подавая признаков жизни.

– Мордой вниз, руки в стороны! – велел он последнему.

Тот, не в силах отвести потрясенного взгляда от Горыни, не сразу его услышал, и пришлось слегка подтолкнуть его острием рогатины. Тогда «волк» повиновался. Верес живо сел ему на спину, содрал с него пояс и им же связал «волку» руки. Это было сделать уже нетрудно – под личиной скрывался парень лет на десять его моложе, и Верес был гораздо сильнее.

Потом он подошел к Горыне и связал ее пленника.

– Ну вот, ты молодец какая! – ухмыльнулся он и, уложив связанного «волка» в свои сани, похлопал Горыню по плечу. – Не растерялась!

Горыня не думала, что заслужила эту похвалу: ее же только и хватило повторить те два приема, которые она знала по опыту.

– Козы им мои нужны! – пробормотала она. – Как же! Разевайте рот пошире! Слушай, а вон с тем что?

Она опасливо посмотрела на вожака. Тот так и лежал, не шевелясь, и Горыню пробрало холодом. Что если она и этого убила, как Нечая? Тут никаких коряг вроде нету, но если он об лед приложился…

Слегка задрожали руки. Во время драки она не успевала подумать, но теперь до нее дошло, что она тут натворила.

Верес подошел к вожаку, перевернул его лицом вверх. Скинул берестяную личину – под ней оказалось обычное юношеское лицо, только бледное, – поднял ему веко и заглянул в зрачок, надавил на глаз. Потом развязал на «волке» пояс, распахнул кожух и приложил ухо к груди.

– Жив, без памяти только, – утешил Верес Горыню, распрямляясь. – Очухается. Ну что, оттащим бревно, да поехали.

– А эти как же? – спросила Горыня, взявшись за бревно.

– Мы этого хомяка с собой возьмем и через пару верст отпустим, – Верес кивнул на пленника в своих санях. – Он вернется и вон того развяжет. И пусть они сами своего зашибленного несут куда хотят. Игрушки их собери, – велел он Горыне, когда они управились с бревном и освободили себе путь. – Не доросли они еще до них.

Собрав три лука и рогатину, их уложили вместе с пленником в сани Вереса и поехали дальше. Оглядываясь, Горыня видела, как раненный Вересом «волк» поднялся и, пошатываясь, побрел к вожаку. Сел рядом с ним и стал здоровой рукой похлопывать по щекам, стараясь привести в чувство. По плечу его расплывалось яркое кровавое пятно.

Когда поле битвы уже скрылось за поворотами русла, Горыня еще некоторое время приходила в себя. Вот так дела: целое сражение случилось, и они вдвоем его выиграли, хотя вооружен был только Верес – против четверых!

– Это сопляки были! – крикнул ей Верес, обернувшись. – Видела, они в овчинах? Значит, младшие, их «баранами» зовут. Кто в лесу одну-две зимы, или три, но не отличился ничем. А кто зимы три в «волках» проходил, может важного зверя в одиночку взять, тех уже зовут «зверями», и они другие шкуры носят… У меня рысь была, – добавил он, хотя Горыня и сама уже догадалась, что Верес делится с нею собственным опытом. – Эти, я думаю, здешней, Посвистовой стаи. Но я их не застал – когда я там был, они еще у мамки без портков бегали. Правда, хомячок?

Но пленник не ответил. Он сидел со связанными руками, опустив голову в личине.

Версты через две Верес остановил сани, высадил пленника и развязал ему руки.

– Ступай, подбирай своих. И больше мне не попадайтесь – я вас, баранов, запомнил.

Ничего не ответив, тот поплелся назад, потирая запястья.

– Были б вместо них четверо «зверей» – мы бы так легко не отделались, – негромко сказал Верес, подбирая вожжи.

– Да мне и этих хватило… – вздохнула Горыня.

* * *

Еще через несколько верст на реке показались мостки и прорубь возле них, затянутая ледком.

– Не приходила сегодня баба Луча за водой, – сказал Верес, разворачивая сани в сторону берега. – Не убралась ли куда?

– А куда? – встревожилась Горыня.

– Ну, позвали куда-нибудь: принимать, обмывать, или на «бабьи каши». Худо, если ее нет – я долго ждать не могу.

Сани выехали на берег. Островки рощиц были разбросаны широко, сани свободно шли, пока не показался тын. Остановившись у ворот, Верес осмотрел их – внешний засов был не закрыт, – толкнул створку – оказалось заперто изнутри.

Верес постучал, потом крикнул:

– Баба Луча! Это я, Верес! Отвори!

Они прислушались, но внутри двора стояла тишина. Потом где-то там заблеяла коза. Ей ответила одна в Горыниных санях. Хорошо, что у бабки есть козы – значит, и сено должно быть.

– Баба Луча! Слышишь!

Верес еще постучал, покричал, но никто не отзывался.

– Она дома! – Он ударил кулаком в запертую створку. – Иначе снаружи бы засов наложила. Давай-ка, подсади меня!

Горыня подставила руки; опершись на них и ухватившись за верхушки тына, Верес живо подтянулся наверх и спрыгнул с той стороны.

На дворе все было как всегда. Он прошел к избе и стукнул в дверь. Та творилась ему навстречу, и в проеме показалась голова старухи в белом платке.

– Баба Луча!

– Иду, я иду! – несчастным голосом ответила та. – Отворяю!

– Я уж думал, случилось что!

– Да утин меня разбил, проклятый! По двору еле ковыляю, а козы по сей час не кормлены, не доены!

– Ничего, я тебе помощницу привез. Живо управится.

Отворив ворота, Верес завел двое саней во двор. Потом позвал Горыню в избу.

– Ты, баба Луча, не пугайся! Я девку привез, не простую, а золотую. Она видом грозна, силой сильна, но сердце у нее доброе. Звать Горыней.

Смущенная – уж очень Верес ее расхвалил, – Горыня, согнувшись, протиснулась в избу, ступила на пол и осторожно распрямилась – и чтобы не напугать, и опасаясь упереться головой в балку. Но ничего, высота избы позволяла ей стоять прямо.

Мгновенно ее охватил запах сушеных трав – такой густой, хоть ножом режь. Горыня сдержанно чихнула.

– Ма-ать-земля! – донесся до нее из тьмы чей-то потрясенный голос. – Ты кого ко мне привел, яхонт мой лазоревый?

– Горыня ее звать, – обстоятельно повторил Верес, явно довольный, что сумел так удивить свою мудрую родственницу. – Она сирота, нужно ей приютиться где… Ты ее не обижай уж.

Наконец и Горыня разглядела хозяйку. Старушка в белом платке, сидевшая у печки, была так мала, что, даже встав и выпрямившись, достала бы Горыне до пояса.

– Будь жива, мати! – Горыня вежливо поклонилась.

Верес кривил рот, стараясь не смеяться в голос, и она тоже прикусила губу, притворясь безобидной сиротой.

– И ты будь жива, – очарованно кивнула ей старуха. – Сколько живу… а ни разу живого волота не видела! – Морщинистое личико ее исказилось, будто она собиралась заплакать. – Ну, внучок… Порадовал бабку! Где ж ты ее нашел?

– В лесу, вестимо, – Верес перестал улыбаться. – На Грознооковом дворе.

– Постой, ты говорил, Затея там устроилась?

– Устроилась. Только больше ее там нет.

– Где ж она?

– Унесла ее косточки белые реченька быстрая…

Велев Горыне сесть, чтобы не застила свет, баба Луча приступила к расспросам. Верес начал с того дня, как, вернувшись из кузни и попросив у жены пить, почувствовал в пиве какой-то сор и сплюнул, а потом заставил Добронраву саму выпить пиво «с любовным зельем».

– Так я и не ведаю: хотела Затея меня жене подчинить или насмерть извести? – сказал он, и видно было, что этот вопрос не дает ему покоя. – Добрушка сама меня сгубить не желала – знала бы, что зелье смертное, не стала бы пить.

– Чемерица тоску в нутро наводит, это да, – подтвердила баба Луча. – Но если без ума ее пить, то умереть – плевое дело. Повезло тебе, яхонт мой лазоревый… Хотя какое уж везенье! – Она вспомнила, что внучок остался вдовцом, и пригорюнилась. – А дальше что?

– Я ее схоронил, с делами кое-как управился да и думаю: пойду с Затейкой переведаюсь, сердце горело на эту змеищу. Сел в сани да поехал к ней в лес…

Он рассказал, как перемахнул тын Грозноокова двора, как прошел в незапертую избу, где уже было темно и хозяйка спала, как наткнулся сначала на Горыню, как прикинулся мертвецом, рассчитывая испугом вытянуть из Затеи признание.

Пока он рассказывал, Горыня оглядывалась. Все стены, все балки избушки были увешаны пучками и мешочками с сухими травами. Вот метелки зверобоя с желтыми соцветиями, вон еще более пышный подмаренник, розовые хвосты дербенника, пижма, стебли зопника… На полках тянулись плотные ряды горшков, горшочков, берестеней и ступок разной величины.

– А девицу я забрал оттуда, – закончил Верес. – У нее родня есть на востоке, на Черногузке-реке, в Круглополье…

– Круглодолье, – поправила Горыня.

– Надо ей помочь туда добраться. Отведешь ее на Черногузку, а?

– До Черногузки-то я дорогу знаю, – с сомнением ответила баба Луча. – А про Круглодолье… не слыхала, пожалуй. У них там, за лесом, свои знахари, – добавила она с таким выражением, будто тех знахарей не слишком высоко ставит.

– Мне бы только до Черногузки дойти, – сказала Горыня. – Моя бабка сказывала, Круглодолье на самой реке, пути на один день.

– Не ходок я сейчас, – вздохнула баба Луча. – Третий день утин мучит, а полечить меня тут некому. По хозяйству еле ковыляю, до ворот вон дойти не могу. А одна она дорогу не сыщет. Даже и ты не сыщешь, пожалуй. От Сальца до Черногузки полдня пробираться. Там уже чужая земля, живут не волыняне, а лучане и бужане. Они хоть и нашего языка, а все же другого корня племя. Что поделать – оставляй девицу, – баба Луча еще раз окинула Горыню очарованным взглядом, не веря глазам, – а как оправлюсь, так сведу ее.

– Благо тебе буди, мати! – Верес встал, поклонился и взял свою шапку. – Пора мне восвояси. Хозяйство мое на меньших покинуто. Дитя у родителей, а за скотиной братья и сестры глядят.

Он встал, и у Горыни оборвалось сердце. Вот и все их знакомство? Сейчас он уйдет, и они больше никогда не увидятся? Что ей с него – чужой мужик, не брат, не сват. Но в эти дни Верес невольно заменил ей потерянный путеводный клубочек, стал единственным близким человеком, и расставаться с ним было не то чтобы больно, но странно.

Склонившись, Верес обнял бабку, потом посмотрел на Горыню, и его обычно жесткий взгляд смягчился, насупленные черные брови разгладились.

– Чудо ты лесное! – почти ласково, будто сам удивляясь, сказал он. – Ну, бывай здорова, не поминай лихом. Я, может…

Он запнулся, усомнившись в собственных мыслях, и повторил:

– Пойду я.

– Будь здоров! – пожелала Горыня ему вслед.

У самой двери Верес обернулся, и в душе у Горыни вспыхнула радость, как будто еще пара мгновений были подарком.

– Баба Луча! У нас в санях три лука и рогатина – это волков, то есть «баранов» из Посвистовой стаи. Я у тебя оставлю, а ты захочешь – отдай им, не захочешь… – Он махнул рукой.

– Откуда это? – Баба Луча в удивлении глянула на Горыню.

– Они нам по пути повстречались. Хотели наших коз отнять. Мы с ними… схватились. Верес одного ранил, еще один… зашиблен был малость. А оружие он забрал.

Баба Луча только качала головой, пока Верес заносил в избу оружие молодых «волков». Потом махнул им рукой на прощание и ушел. Молча они слушали, как он выезжает со двора.

– Поди-ка, девонька, ворота запри, – со вздохом сказала баба Луча, когда все стихло. – Мне нынче не дойти.

Горыня вышла, и двор, где стояли ее сани, показался ей каким-то очень пустым.

Глава 8

Баба Луча жаловалась, что «утин напал» – у нее третий день сильно болела поясница, не давая наклониться и затрудняя ходьбу. Она лишь давала указания Горыне, а та сама устроила своих коз и лошадь в хлев к тем, что там уже стояли, туда же кур, задала всем корм, подоила и стала делать сыр. Баба Луча только головой качала, глядя, с каким «приданым» к ней приехала «волотова девка» – лошадь и сани, четыре козы, десяток кур, прах отца в горшке, обвязанном тряпкой, и немного пожитков в коробе. Расспрашивала, какого она рода, явно пытаясь обнаружить там волота, но при этом в расспросах ее, в выцветших голубых глазах – будто пролески в дождливое лето, – отражалось лишь чистое, почти детское любопытство и детское же восхищение перед невиданным дивом.

– Ох мне! Вот была б ты из волотова рода, полечила бы меня, – сказала баба Луча. – Лечить-то можно тех, кто моложе тебя, да где ж мне взять, кого я моложе! Волоты по триста лет жили, сказывают, а деды их – по тысяче и дольше. Вот ты, хоть на вид девка молодая, а тебе, может, уже девяносто лет!

– А как утин лечат?

– Берут веник, топор, через веник по спине стучат и утин прочь гонят.

Горыня подумала. Вроде ничего сложного…

– Ну, был у нас в Волчьем Яру такой разговор… – Она прикинулась, будто вспоминает, – будто бы родилась я от мамонта подземельного. А это тоже, видать, волот. Он-то небось тысячу лет под землей у себя живет…

– А коли ты мамонтова корня, то и считай старее меня! – охотно подхватила баба Луча. – Я тебя научу утин засекать. Потом еще бы мне с сенной трухой попариться, да не натаскать самой столько воды…

Засекать утин оказалось даже весело. Велев растворить дверь избы, баба Луча улеглась на порог лицом вниз. Горыня встала рядом на колени, бабке на спину положила березовый веник и стала легонько ударять по нему обухом топора.

– Секу-секу-присекаю! Рублю-рублю-прирубаю! – приговаривал она, как ее научила баба Луча.

– Что, девица, сечешь? – спрашивала та.

– Утин секу!

– Секи да покрепче, чтоб не было его!

– Беги, утин, на болото глухое, на дерево сухое, на дремучие леса, на темные луга, на корчевое пенёвье, на гнилые колоды… – нараспев приговаривала Горыня. – А не послушаешься – призову я Перуна-отца и Сварога-кузнеца, возьмут они огненные прутья, будут тебя сечь и рубить на три утренние зари и на три вечерние…

– Ты откуда знаешь сии слова? – удивилась баба Луча, когда Горыня помогла ей подняться; той казалось, что она держит руками ребенка. – У нашего корня так заклинают.

– От Вереса знаю. Он меня научил и семьдесят семь лихорадок гнать.

– Это Вересея выучила его. А тебе впрок пошло: тебе богами стать и сила даны волотовы, возьмешь мудрость бабкину – выйдет из тебя такая волхва, какой давно люди не знали.

Горыня только вздохнула. Она не хотела быть волхвой, она хотела быть как все люди. Но разве есть где такие зелья, чтобы убавить ей росту на две головы и сделать подходящей парой для обычного мужчины… ну, вроде Вереса?

– Какая из меня волхва! Со своими-то чурами не сладила – была у меня «дедова кость», и ту потеряла…

Серый шерстяной клубочек она так и не нашла, так и сгинул он в Затеиной избе, будто куды унесли. Грустно было думать, что она никогда туда не вернется, а значит, никогда его не найдет, но сама она выбралась из того леса благополучно, в чем, надо думать, была заслуга «дедовой кости».

Вечером баба Луча попросила помолоть жита, чтобы завтра поставить хлеб. Горыня вращала каменный жернов, а баба Луча сидела рядом с веретеном, прядя белую шерсть, и рассказывала ей всякие местные предания и смешные байки. Особенно Горыню повеселил рассказ о том, как одна молодая баба, встретив в поле вихрь, показала ему голый зад, как в таких случаях советуют – чтобы не унес в небеса. А вихревой бес тоже не растерялся – и в известное время бабу Лучу позвали принимать младенца… с хвостиком!

– Что, так и живет с хвостиком? – давясь от тревожного смеха, спросила Горыня.

– Нет, отшептала я, – с важностью ответила баба Луча.

Горыня слушала и думала: хоть она и очутилась опять в лесной избе, у женщины вроде Затеи, но здесь ей нравилось гораздо больше.

Будто очнувшись, она спрашивала себя: как я сюда попала? Зачем? Восемнадцать лет жила себе дома, среди родных, а потом будто ее вихревой бес подхватил и понес. Ломовье, Своятичи, изба Затеи, Пирятин, теперь вот изба бабы Лучи… Раньше она и не думала, что белый свет так велик и в нем столько людей. Казалось, это сон. И еще казалось, что дома, в Волчьем Яру, все идет по-прежнему, и отец живет там, как жил… Но тут она бросала взгляд на горшок, обвязанный тряпкой, засунутый под лавку у двери, и понимала: это не сон, и жизнь ее не будет прежней. Да и Волчьего Яра она, наверное, никогда больше не увидит…

Наутро баба Луча уверяла, что утин отступил, хотя не полностью унялся.

– Давай-ка сенной трухи заварим, яхонт мой лазоревый, – сказала она. – Надо воды нагреть целую бадью да заварить трухи…

По ее указаниям Горыня нагребла в хлеву мелкой сенной трухи и поставила ее в печь кипятиться в большом горшке с водой. Тем временем натаскала воды в бадью, в которой баба Луча мылась; пока Горыня занималась козами и курами, баба Луча сама накаливала в печи камни и опускала в бадью, чтобы вода согрелась. Когда та стала горячей, велела вылить туда отвар сенной трухи. По избе поплыл дух распаренного сена, приводя на память жаркое лето и короткий теплый дождь.

– Помоги-ка залезть! – попросила баба Луча, оставшись в одной сорочке. – Мне самой не управиться.

Как ребенка, Горыня бережно взяла старуху на руки и усадила в бадью. Та велела дать вотолу и накрылась ею вместе с бадьей, так что торчала одна голова. Сидя в бадье, довольная баба Луча болтала без умолку, а Горыня сидела у печки, грея воду, чтобы подлить в бадью, когда начнет остывать. В избе бабы Лучи ей было хорошо; несмотря на пугающее звание Красной Бабы, старая Лучана обладала дружелюбным нравом, легким духом и, видимо, легкой рукой. Горыня подумала: случись захворать, одно ее присутствие уже должно приносить облегчение; морщинистое приветливое лицо, натруженные руки, казалось, сами заключали в себе опыт и благодетельную силу матери-земли. Невольно верилось: как ни будь тебе худо, уж эта старуха что-нибудь придумает, найдет в закромах своего опыта подходящее средство.

– Расскажи, бабушка, откуда судьба берется у человека, – попросила Горыня.

В последние дни она особенно много думала о своей судьбе, а теперь вдруг нашла того, кто знает об этом больше всех. Ведь Красная Баба, принимающая новорожденных, слышит спор судениц над ним, определяющий его судьбу.

– Сильно много от того зависит, яхонт ты мой лазоревый, в какой час судьбе решатся – в добрый или злой, – рассказывала баба Луча из бадьи, будто из того облачного колодца, откуда Макошь достает души новорожденных. – Было однажды: шел некий человек по лесу, набрел на избушку, попросился ночевать. А в избушке старая баба жила, и вот она все пряжу прядет, все прядет. Вот легли они спать. Вдруг в оконце стучат, и говорит чей-то голос: «Народилось двенадцать младенцев, какая у них будет судьба?» Бабка отвечает: «Судьба у них добрая, жить будут долго, богато и счастливо». Опять заснули. Снова стук в оконце, чей-то голос говорит: «Народилось двенадцать младенцев, какая у них будет судьба?» Бабка отвечает: «Судьба будет переменчивая: и болеть будут, и голодать будут, да потом выправятся». Спят они дальше. Под утро опять стучат: «Еще народилось двенадцать младенцев, какая у них будет судьба?» А бабке надоело уже, что ей покою не дают, она со зла и отвечает: «Да будьте вы прокляты с вашими младенцами!»

– Видно, и я в такой час родилась, что у Макоши добрые судьбы все вышли! – вздохнула Горыня.

– Нет, отчего же? – Баба Луча высунула голову из-под вотолы и взглянула на нее как-то по-особому пристально. – Я вижу ее.

– Кого? – Горыне почему-то подумалось о Затее, и она быстро обернулась.

– За всяким человеком судьба его ходит. У кого она добрая – дева молодая, красивая, с длинными волосами, в чистом платье. А у кого злая – у того старуха горбатая, чумазая да в рванине.

– Кто ж у меня? – еле вымолвила Горыня.

Жутко было – она себя ощутила тем путником, что зашел переночевать к самой Макоши. Да разве и не так? Разве не та избушка? Но если уж ты здесь, как же такой случай упустить?

– Вижу деву молодую, коса у нее золотая ниже пояса, платье все в золоте, – баба Луча смотрела, прищурясь, куда-то Горыне за плечо. – Очи у нее голубые, щеки румяные, сама смеется все.

– Это что же значит?

– Значит, что судьба твоя счастьем богата, да причудлива – сперва сумей ей угодить…

Уже какое-то время Горыне мерещились снаружи неясные звуки, отвлекавшие от разговора. Теперь они стали совсем громкими, и Горыня прислушалась.

– Никак в ворота стучат!

Баба Луча замолчала и тоже прислушалась.

– И верно! Поди-ка отвори.

– Это пришли про двенадцать младенцев сказать… – пробормотала Горыня, накидывая на плечи кожух.

Пока Горыня шла через двор, на уме у нее был Верес. Он уехал только вчера; так быстро он едва ли бы вернулся, даже если бы и захотел, ему ведь надо смотреть за своим домом в Боянце. Но почти никого другого она в этих краях не знала, да и Верес все еще занимал в ее мыслях слишком много места.

– Кто там пришел? – крикнула она, прежде чем снять засов.

– Баба Лучана! – позвал молодой голос. – Это мы, внучки твои. Горностайка у нас сильно захворал!

Услышав, что речь идет о больном, Горыня сняла засов и отворила створку.

Дальше она и гость одновременно вскрикнули: она – увидев парня лет пятнадцати с серой овчиной на плечах, а он – увидев ее. Личины нем не было, и перед Горыней оказалось обычное отроческое лицо, румяное от ходьбы по холоду, но толком разглядеть его она не успела – едва бросив на нее взгляд, парень с воплем отшатнулся и пропал с глаз.

Горыня живо закрыла и заперла ворота. Постояла, прислушиваясь, но на поляне за тыном было тихо.

Вернувшись в избу, Горыня невольно улыбнулась: баба Луча сидела в бадье, будто тесто в деже, только голова торчала.

– Кто там?

– Да какой-то… – Горыня растерялась, – заяц приходил, говорил, горностай хворает сильно… Меня увидел – бежать.

– Ну еще бы! От такого чуда неведомого не только заяц убежит!

– Да он, мнится, знает меня, – Горыня была почти уверена, что этот «заяц» был среди тех, кого они вчера повстречали на реке – его Верес связывал поясом. – Это из вчерашних наших супротивников. Но он твоим внуком назвался, я и хотела впустить. Чего им здесь надо? – Она нахмурилась. – Если опять разбойничать, так я еще раз угощу!

Стрелять она не умела, но рогатина из вчерашней добычи стояла в углу избы. Горыне она казалась легкой – пусть кто сунется, получит гостинца!

– Да ко мне они с дурным не придут! – Баба Луча в бадье махнула рукой, раздался плеск. – Я ж им тут, в лесу, и как бабка, и мать, и как Макошь! А тебя они после вчерашнего боятся, знать. И то – сколько живу, никогда у нас тут волотов не бывало! Поди-ка, яхонт мой лазоревый, опять туда, покличь их, скажи, пусть выходят, не боятся, я, мол, их в обиду не дам. Разузнай, что за дело, и пусть обождут. Не в бадье же мне их встречать.

Горыня вышла опять. Отворила ворота, осмотрела поляну. За кустами ей почудилось движение, но никто не показался.

– Эй, вы, яхонты лазоревые! – закричала она. – Выходите, не бойтесь! Коли вы бабы Лучи внуки, я вас не трону! Она велела узнать, с чем пришли.

За кустами опять зашевелилось, но никто не показался.

– Выходите живей! – строго крикнула Горыня. – Я вас тут до ночи ждать не стану!

Из-за стволов появились двое, причем в последний миг они будто пытались спрятаться друг за друга. Горыня ждала их, подбоченясь, и ощущая себя очень грозной. Да было бы кому грозить – к ней боязливо приближались два отрока, один лет пятнадцати, а второму не больше тринадцати.

– М-мы… эта… к бабе Луче, – сказал старший, подойдя шагов на пять.

Горыня воззрилась на них – как и сама бабка, эти гости не доставали ей до подмышки:

– Так заходите во двор. Ворота закройте и обождите, пока в избу позову.

Она ушла, чтобы помочь бабке вылезти из бадьи, вытереться и одеться. Усадив ее у печи, пошла за гостями. Но те решились войти не раньше, чем Горыня отошла в самый дальний угол, а баба Луча закричала им, чтобы скорее шли и не студили жилье.

– Будь жива, баба Луча! – сказал старший, кланяясь; младший поклонился молча. – Кланяется тебе Посвист и вся наша братия. Беда у нас… Горностайка… захворал сильно.

Он обращался к бабке, но взгляд его был как будто пришит к Горыне, а глаза вытаращены от изумления.

Никто в стае не поверил, что на реке они повстречали бабу-волота.

– Что же с ним приключилось?

– А вот… Повстречался он… я и еще двое наших… вчера… на реке… повстречался…

– Со мной, – помогла ему Горыня.

– С нею… вот…

– Хотели у добрых людей коз и кур отобрать, – так же сурово продолжила Горыня.

– Ну… Лов у нас не ладился…

– Лоси пришли. Целое стадо.

– Это мы потом уже следы увидели, как домой шли. А Горностайка… Она его… на меня и Плотву швырнула, а он с того захворал. Лежал как мертвый. Только как Плотва воротился, он очнулся, и то глаза не глядели, сам идти не мог. Плотва его нес, еле донес. Я Скворцу помогал идти – он раненый. И вот теперь, – видя, что Горыня, хоть и хмурится, сидит смирно и в драку не лезет, молодой «волк» немного расхрабрился, – лежит, не встает, и мутит его, и голову ломит, и глаза от света болят. Встать не может – голова кругом идет, земля из-под ног вырывается!

– Эх, вы, щеглы! – вздохнула баба Луча. – Как же вы деву волотова рода не узнали?

Она произнесла это так, будто не узнать Горыню мог только последний дурак.

– Да кто же знал! Она в санях сидит, в платке, козы у нее – баба и баба. Мы думали, мужик какой к теще едет на блины…

– Это племянница моя любимая, Святогорка, а родом она из волотов, от самых гор Угорских! А вы от добра́ ума обидеть ее вздумали! Поделом и получили!

Горыня с трудом сохраняла суровый вид. Вот у нее и новый род объявился – волоты с гор Угорских, – и тетушка заодно! Она ждала, что отроки сейчас засмеются: так мало огромная Горыня и достающая ей до пояса сухонькая баба Луча походили на родню. Но отроки смотрели изумленными, серьезными глазами. Могучая сила в обеих этих женщинах и впрямь роднила их, вопреки внешнему несходству.

– Прости… те дураков! – «Волки» еще раз поклонились. – Кабы мы знали, ни за что б… Так помоги Горностайке, баба Луча!

– Э-хе-хе, яхонт мой лазоревый! – Баба Луча покачала головой. – Не в добрый час вы ко мне явились. Сама я утином маюсь, вот, племянница приехала полечить меня, а то, кроме нее, в свете белом нет ни одной ведуньи, чтобы была старее меня. Хоть мне и полегчало, а до вас мне не дойти.

– Как же быть? – У «волка» от огорчения вытянулось лицо. – Нам его сюда не донести.

– Может, вот что… – баба Луча посмотрела на Горыню. – Племянница моя лечить горазда. А я с нею и потворничков моих пошлю, – добавила она, видя, что глаза Горыни расширяются от удивления.

Она-то знала, что все ее ведовство – это заговор от лихорадок да новое умение засекать утин.

– Что, Святогорушка, яхонт мой лазоревый, – обратилась к ней баба Луча, – пойдешь с моими потворничками мальцов лечить?

И подмигнула.

– Коли ты велишь… пойду, – неуверенно ответила Горыня.

– Поди-ка сюда.

Знаком баба Луча велела ей опуститься на колени, а сама встала, так что теперь их лица оказались почти на одном уровне. Взял Горыню за голову маленькими, но крепкими ладонями, баба Луча прижалась лбом к ее лбу и забормотала:

– Слуги мои верные, слуги мои невидимые! Собирайтеся ко мне с леса темного, с болота глухого, с дерева сухого! Кто на ветру живет – с ветра подите, кто на воде живет – с воды подите! Отправляйтеся с племянницей моей Святогоркой, служи́те ей верно, как мне слу́жите, во всем ее волю исполняйте! А кто не послушается – призову я Перуна-отца и Сварога-кузнеца, возьмут они по три огненных прута, будут бить вас по три зари утренних и три зари вечерних…

От ее шепота у Горыни что-то загудело внутри, как будто и правда ворвались в душу десятки невидимых духов, принесли силу могучую…

Молодые «волки» смотрели на них, приоткрыв рты…

– Идем, зелья выберем, – позвала ее баба Луча и посеменила в дальний угол.

– У хворого этого, мне мнится, никакой хвори особой нет, а голову ты ему зашибла, – прошептала она, пока Горыня доставал с балки пучок сухого зверобоя. – Ты ему зверобой завари, мяты да пустырника. И скажи, чтобы три дня лежал лежмя, на четвертый встанет молодец молодцом. А взамен требуй, чтобы они тебя на Черногузку отвели. Они, волки, леса знают не хуже моего, а на ногу проворнее. Я-то целый день ковылять буду, а они за полдня доведут. Теперь-то уж они ученые, почтение к тебе имеют.

Она хмыкнула и снова подмигнула, вкладывая Горыне в руки мешочек с сушеным зельем.

* * *

До логова «лесных братьев» пришлось пробираться через лес на лыжах. Баба Луча дала Горыне свои, а посох та вырубила себе в зарослях близ тына – бабкины были ей слишком коротки.

– Вы, стало быть, с бабой Лучей дружны? – расспрашивала Горыня по пути, как будто явилась с гор Угорских именно чтобы удостовериться, хорошо ли ее «тетке» здесь живется.

– Еще как! – отвечал старший из посланцев логова. Звали его Шилохвост, и постепенно он расхрабрился, видя, что дева-волот хоть и сурова, но в драку больше не лезет. – Мы ей дичь приносим. «Вихревые гнезда»[28] достаем, – он указал на вершины деревьев, густо усаженные этим волшебным растением. – Летом зелья собирать помогаем – она не управится одна. И рыбой делимся, если много наловим. А она за это наших лечит, во всякой нужде помогает.

Дичь, рыба, травы… Горыне вспомнилось, как Верес предлагал ей поселиться в избе Затеи, тоже жить дичью, рыбой и травами. Уж верно, скоро и к ней стали бы ходить за помощью: всяк живущий в Сумежье кажется мудрецом, будто мудрость оттуда ветром несет. Почти все девки и бабы знают кое-какие нужные зелья, хоть и склонны все подряд хвори пользовать каким-нибудь одним «чудесным корешком», полученным от матери и бабки. Но травы из рук истинно «знающих людей», ведающих подлинно «сильные слова», считаются более действенными, поэтому и любая такая травница и кореньщица летом запасается любимыми зельями на потребности тех весей, что привыкли искать у нее помощи.

– Вот еще что… – решилась спросить Горыня. – Не видали ль вы, волки лесные… в этих краях женщины…

Она запнулась, не зная, как описать загадочную Лунаву, которую никогда не видела.

– Не было ли в ваших краях жены, рослой, в белой одежде, в красном платке… Посох у нее, на посохе череп козий…

– Сами мы с Чечевицей не видели, – Шилохвост глянул на своего юного товарища, – а вот один брат наш, Кликун – он видел такую.

– Когда?

– Да уж… дней пять, как рассказывал, да, Чечевица?

– Где видел?

– А на реке. Шла, говорит, на лыжах, короб за спиной… И платок красный. Это лихорадка была, да?

– Она самая, – Горыня мрачно кивнула.

Выходит, Лунава ушла от Луги на восток – туда же, куда собирается она сама.

– У нас говорят, Горностайка оттого и захворал, что на реке в ее след вступил! – многозначительно добавил Шилохвост. И, поколебавшись, сообщил: – Была б ты в красном платке – мы б и не подумали вас тронуть. Мы ж не дурные!

– Я – не лихорадка! – отрезала Горыня. – И не смейте меня со всякими жабами ровнять!

Оба «волка» шли впереди, прокладывая путь, Горыня – позади.

– Уже скоро! – Шилохвост обернулся. – Тут летом болото, не пройти, если тропы не знать.

В этот время где-то за деревьями раздался вопль. Все трое остановились и прислушались.

– Дивоженка! Дивоженка за нашими гонится!

«Волки» вытаращили глаза; Горыня сообразила раньше них. Испытания последних дней научили ее осторожности; не дожидаясь разъяснения, она соскочила с тропы и прижалась к дереву.

Впереди загудел рог.

– Это наши! – с удивлением воскликнул Чечевица.

– Никак они меня испугались? – сказала Горыня. – Иди, – велела она Шилохвосту, – скажи им, что я не дивоженка. А то стрельнет еще какой карась…

Всем троим не хватило опыта догадаться, что о такой необычной гостье стоило бы предупредить заранее. Но теперь Шилохвост сообразил и убежал вперед с криком:

– Братья! Не бойтесь! Она Горностайку лечить пришла! Это бабы Лучи племянница!

Из зарослей доносились возбужденные голоса. Потом показались люди – пять-шесть «волков», без личин, с удивленными и встревоженными лицами. Самому старшему было лет восемнадцать-девятнадцать, и у него уже отросла почти настоящая борода. На плечах была часть медвежьей шкуры, и Горыня, помня пояснения Вереса, поняла, что перед ней «зверь», кто-то из старейшин лесной общины.

– Это Синица! – сказал ей Шилохвост, выбежав навстречу. – А это Святогорка!

Горыня сперва удивилась, потом вспомнила, что вместе со званием племянницы баба Луча дала ей и новое имя.

– Она родом с гор Угорских! – докладывал Шилохвост, довольный, что показывает собратьям это чудо. – Приехала бабу Лучу проведать.

– Где ж сама баба Луча? – спросил Синица, с недоверием оглядывая Горыню.

Чтобы посмотреть ей в лицо, ему приходилось задирать голову. Живя в лесу, молодые «волки» очень мало видели посторонних людей, а тем более – женщин. А тут вдруг к ним явилась такая женщина, какую в белом свете не увидишь.

– Утин ее разбил, лечится, – пояснила Горыня. – Меня к вам послала вместо себя.

– И потворников своих баба Луча ей дала! – будто похвастался Чечевица. – Самых сильных!

– Показывайте, где ваш Горностайка! – велела Горыня.

Синица не сразу ответил: он все рассматривал ее, сжимая в руке топор, не так чтобы враждебно, а скорее не веря глазам.

– Посвиста нет… – сказал он наконец. – На лову он…

– Я ждать его не буду. Веди к хворому или прощай.

– Ну, идем, – решился он.

Логово, обиталище стаи, оказалось тут же, за деревьями. Большая поляна, на ней четыре земляных избы, погруженных локтя на два, так что крыши их сейчас имели вид огромных сугробов. Из окошек пахло дымом. Никакого тына вокруг не было, лишь «клеть поставная» – еще одна маленькая избушка на высоких, в два человеческих роста, столпах, чтобы оберегать припасы от зверья.

Перед избами больше никого не было. Надо думать, остальные, во главе с вожаком, разошлись на раздобытки – зверя бить, рыбу удить. Горыню провели к одной избе и знаком предложил зайти. Наклонившись, она вгляделась в черный провал – будто под землю лезть. Вспомнился колодец, в который надо прыгнуть витязю из сказок, чтобы попасть на тот свет и отыскать похищенную мать или сестру. Еще месяц назад Горыня обмерла бы от страха перед этим жильем «лесных братьев». Но то ли опыт пережитых опасностей укрепил ее дух, не то баба Луча и правда послала с ней своих потворников, но Горыня не чувствовала никакой боязни.

Осторожно нашаривая ногами ступеньки, вырубленные в широком бревне, она спустилась в избу. Кто-то из мальцов скользнул вслед за нею.

– Огня дайте! – велела Горыня.

– Он просит не жечь огня, – сказал Шилохвост. – Глазам, говорит, больно.

– Тогда дверь не закрывайте.

– Не лезьте, ну! – Чечевица наверху расталкивал товарищей. – Свет застите! Кликун, отойди!

Кликун, отметила Горыня. Тот самый, что видел на реке Лунаву. Надо бы с ним потолковать еще…

Ее глаза привыкли к темноте, и она различила лежащего на лавке больного. В избе была только печь и лавки вдоль стен, не было даже стола и полок. Судя по свернутым постельникам и шкурам, распиханным под лавки, спали здесь в основном на полу, а ели, сидя вокруг большого горшка, – он стоял возле печи.

Горыня подошла. Парень приподнял голову и заморгал, прикрывая глаза рукой.

– Не бойся! – мягко сказала ему Горыня. Вид этого дикого жилья вызвал в ней жалость к его юным обитателям: даже у Затеи было уютнее. – Я тебе помогу.

– Лихорадка его схватила, – сказал рядом Синица; Горыня и не заметила, как он тоже спустился по всходцам и подошел к ней. – Она, Грозница, проходила по реке, он, видать, на ее след попал.

– Это истинно так… – многозначительно подтвердила Горыня. – Ну да ничего, я выгоню ее. Что, Горностайка, где она мучит тебя?

– Голова кругом идет… – ответил ей слабый голос, мало похожий на тот, что дерзко говорил с Вересом на реке. – В ушах шумит… Глаза болят… от света хуже.

– И потеет он! – добавил еще один юный «волк».

– А ты… кто?

– Не помнишь меня? – удивилась Горыня.

Казалось бы, драку на реке стоило запомнить на всю жизнь!

– Нет…

Знатно я его головой приложила, подумала Горыня. Отец тоже потел и страдал от света, но не забывал ни ее, ни Затею.

– В глазах все плывет… – добавил Горностай. – Я и тебя вижу… как будто ты со всю избу величиной. Ты кто?

Из отроков кто-то фыркнул. Горностай видел Горыню правильно, но относил это на счет своей болезни.

– Я бабы Лучи племянница, – так же мягко ответила Горыня. – Полечить тебя пришла. А вы, отроки, нагрейте воды небольшой горшок.

Кто-то побежал к ведру с водой и к печи, стал раздувать угли. Из мешочка, полученного от бабы Лучи, Горыня вынула горсть конопляного семени и обсыпала постельник Горностая.

– Приходи, Грозница, семя посчитать, и покуда не пересчитаешь, не смей Горностайку трогать… – шептала она. Потом велела остальным: – Через три дня сметете это семя и сожжете. А теперь самое важное…

По пути сюда она срезала три ветки можжевельника-вереса, сделав из них веничек. Этим веничком она стала обметать Горностайку, шепча уже знакомое:

– На море черном стоит сыр-матер-дуб, под тем дубом бел-горюч-камень, на том камне сидит сам Велес-дед и зрит море черное… Возмутилося море до облак, и вышли из моря семьдесят семь жен простоволосых, распоясых, зверообразных…

Как и в тот прошлый раз, произнося это вслух, Горыня содрогнулась с головы до ног. В мыслях вновь встали лохматые «зверообразные» жены; отроки попятились, видно, воображая их не менее ясно.

– И спрашивает их Велес: кто вы есте, жены зверообразны? Отвечают они ему: мы лихорадки, дочери Кощеевы. Спрашивает их Велес: каковы ваши имена? Отвечают ему лихорадки: имена нам такие – Трясея, Трясучка, Трясуница, Потресуха, Трясца, Огнея, Грозница, Зимница…

В тот вечер после сожжения тела Затеи Верес не отстал от Горыни, пока она не сумела один раз повторить все семьдесят семь имен. Делать было нечего, и она послушно твердила эти «Ледея, Ледиха, Озноба, Знобея, Студёнка, Знобуха, Подрожье, Гнетея, Гнетница, Гнетучка, Грудея…», пока одно не стало цепляться в памяти за другое. Знала бы, как скоро это ей пригодится!

Может, она и сбивалась немного – что-то забыла, что-то повторила дважды, – но не подала вида, а уличить ее тут было некому. Краем глаза косясь на отроков, она видела, как с каждым именем они все дальше пятятся, устрашенные этой нечистой, мертвящей ратью, незримо встающей вокруг Горыни. Только коренастый круглолицый Синица остался возле нее, хмуря светлые брови, будто готовый защитить своих младших братьев. А Горыне казалось, с каждым именем у нее прибавляется на глоток силы; казалось, она растет, вот-вот перестанет помещаться в этой норе…

– Ворогуша, Краснея, Белея, Синявица, Зеленица, Лесавица, Чернея, Повесенница, Подосенница, Свирепица!

А надо ли поминать Свирепицу, мелькнуло в мыслях, – ведь она мертва и сожжена! Но нет, поправила сама себя Горыня. Сожжена Затея, лишь служившая вместилищем и орудием злыдне. А лихорадок, дочерей Кощеевых, по-прежнему семьдесят семь. Любую из них можно изгнать, даже убить, но только на этот раз. Потом она вернется. И какие же сильные чары нужны, чтобы хоть какую-то из них прогнать от рода человеческого навсегда!

Наконец перечень закончился. Отослав лихорадок куда следует и пригрозив им огненными прутами, Горыня перевела дух. От кучки отроков тоже послышались робкие вздохи.

– Вот это подите сожгите где-нибудь в лесу, – она протянула веничек из вереса Синице.

Тот поколебался, прежде чем взять, справедливо полагая, что в нем теперь сидит собранная с тела Горностайки хворь.

– И покажи мне, кто у вас потолковее, я его обучу, какими травами и как Горностайку поить. Здоров будет через три дня, но мне с вами столько сидеть недосуг.

В глубине души она сама поражалась своей уверенности. Это она-то, Горыня, которая даже на павечерницах в родном Волчьем Яре с трудом находила слова, теперь распоряжается «молодыми волками», будто сама Яга. Но она была уже не прежняя: путешествие, изба Затеи, да и знакомство с Вересом и бабой Лучей изменили ее.

– Это вон Кликун, – Синица подозвал одного из парней. – Он и сам кой-какие зелья знает.

Подошел Кликун – обычный парень, русоволосый, с глубоко посаженными голубыми глазами на продолговатом лице, не красавец, но смышленый с виду. Отойдя с ним к печи, Горыня вручила ему три мешочка трав от бабы Лучи и растолковала, как их заваривать и как поить.

– Я слыхала, это ты Грозницу на реке видел? – спросила она потом.

– Я видел. Она одна шла.

– Какова она была собой?

Кликун описал тот облик, в котором сестры-лихорадки являлись людям, но это Горыня знала и сама.

– А лицо ее ты видел?

– Лицо… – Парень задумался. – Да у нее как будто и не было лица.

– Это как? Она была в личине? Или голые кости торчали?

– Нет, не голые… – Кликун хоть и был парнем толковым, мялся, не зная, как описать свое впечатление. – У нее как будто… темно было в лице. День был ясный, а у нее как будто тень. Будто вот так горсть тени взяли, – он показал пустую горсть, – и в лицо ей плеснули. Смотришь – а не видишь. Но… – он поморщился, – собой она нехороша, мне так показалось.

«Темно в лице…» Горыня вспомнила свое оцепенение, не дававшее даже приоткрыть глаза, шелестящий немолодой голос, тихий, вкрадчивый… Так могла бы говорить тень. Сделалось страшновато: а вдруг то существо и правда – лишь тень, навка, не живой человек? Проклёнуш из могилы? И очень опасно гоняться за нею, даже просто идти в ту же сторону, куда ушла она…

Но как иначе быть? Горыне тоже нужно на восток, на Черногузку, где обитает ее родня и где она наконец сможет зажить, как все обычные люди.

– Вы следите, – наказала Горыня Синице. – Она ушла, но может и воротиться. Не сразу, но когда-нибудь. И если увидите ее опять, то пошлите весть в Боянец, кузнецу Вересу. Он сумеет с нею разделаться.

– Пошлем, – согласился Синица, глядя на Горностая. – Не вечно ж ей людей губить!

* * *

Назавтра, едва начало светать, в ворота бабы Лучи опять постучали. Горыня, уже готовая в путь, вышла. Снаружи обнаружились трое: знакомые ей Синица и Шилохвост, а с ними мужик на пятом десятке, с суровым обветренным лицом, с мешками под глазами; борода и всклокоченные волосы у него были железной седины, и казалось, никакими силами их не пригладить – оттого, видно, и прозвище. Это и был Посвист – нынешний вожак «волчьей стаи». Он и не скрывал, что пришел своими глазами посмотреть на «дивоженку», «великанку» и племянницу бабы Лучи, которая подлечила Горностая и как ответную услугу желала, чтобы ей указали дорогу к реке Черногузке. Горыня приосанилась: смотри, меня искать не придется! И впервые поймала себя на дивной мысли: а ведь она гордится своей статью, которой раньше столько лет стыдилась.

– Вот зря ты остаться не хочешь! – качала головой баба Луча, прощаясь с Горыней. – Хорошо бы мы жили с тобой… Я уж старая, дряхлая, мне одной везде не управиться. А захочешь замуж – я тебе сыщу жениха. У «волков» нынешних есть толковые парни, не век же им в лесу жить, а они тебя уже знают, не боятся. Попривыкли бы – и еще передрались бы за такую невесту.

– Нехорошо к чужим приставать, когда кровная родня есть, – вздохнула Горыня.

– Какие ж мы чужие? – удивилась баба Луча. – Ты племянница мне, пусть так и будет.

Горыня чуть не засмеялась – похоже, баба Луча уже сама поверила в удачно придуманную сказку, – и обняла ее на прощание.

– Давала мне бабка Оздрава «дедову кость» и к своему очагу посылала доли искать. Кость потеряла я, так хоть сама дойду, – Горыня вздохнула. – Где другие «дедовы кости» лежат.

– Ну, бабкин наказ выполнять надо, – не без печали согласилась баба Луча.

Горыня вывела за ворота сани, куда опять уложила свое имущество: короб с пожитками, горшок с прахом, кур в лукошках и коз. Посвист проводил их немного по реке, напоминая своим парням приметы дороги. Помахав ему, втроем пустились в путь: парни впереди на лыжах, Горыня следом в санях.

Верст через десять-двенадцать река Салец окончилась. Остановились передохнуть: парни развели костер, вскипятили в котелке воды, заварили немного сосновой хвои – такой напиток и согревает, и придает сил. Лошадь тем временем паслась в молодых елках. Сами поели хлеба от бабы Лучи и копченой бобровины, которой запаслись «волки». Потом тронулись дальше.

По пути были не сплошные леса – этот край потомки древних дулебов обжили давным-давно, новый лес рос на месте заброшенных пашен. Через рощи и заснеженные луга не вели никакие тропы, и без русла реки, обычно служащего путеводной нитью, Горыня не нашла бы здесь дороги. Однако «волки» бывали на Черногузке – Горыня почти не сомневалась, что они ходили туда набегами, в поисках добычи, пользуясь тем, что там жили уже не волыняне, а бужане, племя родственное, тоже из дулебовичей, но другое и управляемое другим князем.

– Кто же у них князь? – спросила Горыня, впервые задумавшись об этом.

Пока она жила в Волчьем Яру, все чужие края для нее были одинаково «за тридевять земель», где сидит какой-нибудь царь Горох.

– Да там, говорят, князь из русов, – ответил Синица. – Давно уже, лет сто.

– Сто лет один князь? – Горыня невольно вообразила скрюченного старца, дряхлого, как гнилой пень.

– Да нет, род его. Ты смотри, – Синица слегка улыбнулся, чуть ли не в первый раз, – если тебе там не поживется, ворочайся к нам.

– В стаю меня примете? – хмыкнула Горыня.

– А что! Ты ж не просто девка – ты… – он запнулся, – дева-волот. Таким можно.

– Ни в какой стае нет таких, а у нас будет! – в восторге воскликнул Шилохвост.

Горыня вздохнула. Она только-то и хотела, что быть «просто девкой» – кем-то таким, кому не удивляются.

Был бы между Сальцом и Черногузкой сплошной лес, Горыне на санях пришлось бы худо. К счастью, по полям, петляя между перелесками, они довольно бодро продвигались вперед. Парни предупреждали, что до Черногузки можно добраться только к самому концу дня, и Горыня тревожилась, не застанет ли их ночь посреди поля. В зимнем лесу ей еще не приходилось ночевать, хотя ее провожатых эта мысль не смущала.

Но вот впереди показались голые кусты, протянувшиеся двумя рядами вдоль ложбины.

– Это уже Черногузка! – Синица показал посохом. – Далеко там твое Круглодолье?

– Бабка моя говорила, что меньше для пути.

– Сегодня уж не добраться.

– Пройдем еще немного, может, хоть какой двор найдем.

– Смотри, вон стога! – Шилохвост заметил стога сена, прикрытые снеговыми шапками. – Значит, жилье близко есть.

Они проехали еще пару верст вдоль кустов, обозначавших невидимое под снегом русло. И, когда уже темнело, впереди стали видны крыши на длинном пригорке.

– Ну, Круглодолье там ли нет, а теперь не пропадешь, – сказал Синица. – Ступай. Дальше нам нельзя.

Он сказал это истинно как сказочный проводник, доставивший витязя до границы доступного ему мира.

– Куда же вы пойдете? Не ночью же будете назад пробираться!

– А мы в леске себе логово устроим, – ответил Синица. – Костер разведем, поспим по очереди.

– Нам не привыкать! – важно заверил Шилохвост. – А в жилье нам ночевать нельзя, у «волков» так не водится.

– Ну, прощайте, волки! – вздохнула Горыня. – Благо вам буди, что довели.

По своим же следам оба «волка» направились назад, а Горыня шагом поехала к селению. Сгущалась тьма, искать приют было необходимо, но сердце одолела робость. До сих пор в странствиях кто-то вел ее, передавая от одного к другому: отец – Затее, Затея – Вересу, Верес – бабе Луче, баба Луча – «волкам». Но вот последние вожатые простились с нею и ушли своей дорогой. Она осталась одна, с лошадью, козами и курами – по пути еще приданым обзавелась! Впереди лежала неведомая земля Бужанская, но именно там Горыня надеялась найти себе родных людей и добрую судьбу. Зимняя ночь подталкивала в спину, не позволяла медлить.

Горыня оглянулась – «волки» уже исчезли за поворотами русла. Черный колодец остался позади; она прошла через дремучий лес и вышла… куда? На тот свет? Или обратно на этот? Да где же тот свет, где этот – она совсем запуталась. Как их различить?

«Где добрые люди, там и белый свет», – вдруг пришла мысль, как будто подсказанная каким-то из «потворников» бабы Лучи.

Дед Глазун ведь прошел здесь сорок лет назад, когда искал себе особенную невесту. И баба Оздрава прошла, когда решилась бежать после ярильских игрищ с парнем «с той стороны». Подумав об этом, Горыня вдруг увидела свою морщинистую бабку молодой отчаянной девкой, и этот образ придал ей смелости. А еще за несколько поколений до того в этих краях родился тот неведомый дед, чью кость бабка Оздрава замотала в клубок. И хотя клубок Горыня потеряла, у нее возникло чувство, что тот дед и другие деды с ним приглядывают за нею зоркими глазами звезд. В обиду не дадут.

Приободренная, она подхлестнула усталую лошадь.

* * *

Нужно было спешить. Такой, как Горыня, и при свете дня нелегко явиться перед незнакомыми людьми, а под месяцем ее могут и вовсе не пустить, сочтя за порождение ночи. Помня, как ее встретили в Ломовье и Своятичах, Горыня опасалась и здесь чего-то похожего. К тому ж Лунава ушла в эту сторону, а значит, Горыня следует за нею. Что если старшая из трех «сестер» – Верес гневно отрицал любое кровное родство между Лунавой и Затеей, своей сестрой, да и Добронравой, его покойной женой, – и здесь успела наследить, натворить дел? И хотя не слыхано было, чтобы лихорадка разъезжала на санях с курами и козами, напуганные люди скорее сперва стрелу метнут, а потом задумаются.

Весь была невелика – дворов пять-шесть. Кто бы там ни был, эти люди, наверное, пустят ее с живностью переночевать, а утром укажут дорогу в Круглодолье. Завтра она будет уже там.

К счастью, с пригорка Горынины сани заметили издалека. Когда она подъехала к крайнему двору, перед следующим уже стояли несколько мужчин – постарше и помоложе. Помня, что в санях не сильно отличается от обычных женщин, Горыня не спешила вылезать на снег и поклонилась сидя:

– Будьте живы, люди добрые!

– И ты будь жива! – с важностью ответил самый старший из мужчин, лет сорока. – Куда путь держишь?

Он и его сородичи настороженно ее разглядывали, явно ожидая пояснений, почему женщина в одиночку едет на ночь глядя с той стороны, где никто не живет. У двоих-троих Горыня приметила топоры за поясом.

– В Круглодолье пробираюсь. Родня у меня там. Далеко ль еще?

– Хм! Так Круглодолье здесь и есть! – ответил другой мужчина, лет на десять помоложе, и махнул рукой на дворы поблизости. – Оно самое и есть!

– Не может быть! – не поверила Горыня. – Бабка моя говорила, что от начала Черногузки-реки до Круглодолья день пути или чуть меньше. Она знала, она родом оттуда!

– Так она, видать, про старое Круглодолье говорила! – сказал третий мужчина, самый молодой. – До старого – почти днище, да. А у нас тут новое.

– Давно ли… – удивилась Горыня.

Бабка не упоминала о том, что Круглодолья два!

– Да уж лет… – задумался самый старший. – Турьян в первый год родился, как перебрались.

Горыне это ничего не сказало.

– А давно ль твоя бабка там была?

– Лет сорок назад… В девках еще. Родилась она там.

– Родила-ась! – протянул старший мужик. – Кто ж она? Как ее звали?

– Оздрава, Здравитова дочь!

– Так Здравит – это я! – радостно доложил средний.

Тут Горыня, не выдержав, выскочила из саней и выпрямилась. Мужчины, когда она вдруг воздвиглась перед ними во весь рост, отшатнулись.

– Ты не можешь быть моим прадедом! – в изумлении воскликнула Горыня.

Да неужели ее занесло в такую сторону, где люди не стареют!

– Прадедом! – повторил старший. – Так ты, что ли, правнучка того Здравита – деда моего?

– У моей бабки были братья – Витенец, Погоняй да Изгод.

– Я – Витенцов сын. Отца в живых уж нет.

– Стало быть… – Горыня задумалась, – ты мне – вуй малый[29]?

– Вот уж истовое слово – малый! – Мужик смерил ее взглядом. – Откуда ж ты взялась такая… великая?

На лицах было явное замешательство. Когда в дом является незнакомая родня – это важное событие, но и когда из густых зимних сумерек вдруг выезжает на санях великанка на две головы выше мужиков – это тоже не каждый день бывает. Здесь же случилось разом то и другое, и круглодольцы не знали, какой стороне этого события придать важнейшее значение.

– А баба Яворина сказывала, будто ее золовка убегом ушла замуж, – припомнил Здравит. – Не от нее ли ты?

– Заходи в дом, коли родня! – Мужик показал на ворота. – Что это у тебя в санях-то?

Как ни странно, именно козы и куры убедили круглодольцев, что Горыня – обычная девушка, только очень рослая. Любой хозяин ценит живность, и тот, у кого есть хорошая лошадь, куры и козы, должен быть человеком почтенным. Устраивая живность в хлеву и задавая корму, Здравит и его отец – его звали Стоян – уже поглядывали на Горыню скорее весело, чем тревожно.

– Ну, пойдем к бабке! – сказал Стоян и даже осмелился по-родственному похлопать Горыню по спине. – Из всех наших она одна Оздраву помнит.

Бабка Яворина – Стоянова мать – была женой Витенца, Оздравиного старшего брата. Сам Витенец давно умер, но его вдова правила всем Новым Круглодольем. Витенец со своими детьми переселился сюда через год или два после побега Оздравы – на прежнем месте истощились пашни, всех было не прокормить. Старое же Круглодолье еще были живо, но поуменьшилось – там остались только потомки Изгода, младшего из братьев, которому досталось отцовское хозяйство и угодья.

– Баба, баба! – опережая Горыню, кричали звонкие детские голоса. – К нам приехала наша сестреница!

– Нет, дщерьша!

– Малая вуйчишна!

– Не малая, а великая!

По малолетству новые родичи так и не смогли правильно вычислить степень родства, но главное видели не в этом.

– А она вели-кан-ка! – выкрикивал кто-то, разбивая слово на части, как получается, если при этом прыгаешь, желая прыжками подчеркнуть важность своей вести.

– Да что вы за галдеж подняли! – ответил им ворчливый голос из открытой двери, к которой подвели Горыню, – полный несуетного величия, как будто обладательница голоса была твердо уверена в своей власти. – Великанка! Разгоготались! Вот сейчас возьму хворостину и покажу вам, как с гусями крикливыми обходятся!

Стоян первым вошел в избу, за ним осторожно протиснулась Горыня. Надо было спускаться на глубину чуть больше локтя; ступив на пол, Горыня медленно распрямилась.

– Ох мне! – сказал тот же голос. – И впрямь… великанка!

– Это деда Здравита правнучка, – пояснил Стоян. – От его дочери Оздравы, говорит…

– Так это что же – Оздравка с волотом сбежала?

При свете двух светильников Горыня разглядела говорившую. На почетном месте женской скамьи сидела с прялкой морщинистая старуха с хрящеватым носом и резко очерченными глазными впадинами; складка увядших губ говорила о твердом, властном нраве, но, пожалуй, не о злобе. Горыня почему-то думала, что вдова Витенца окажется совсем дряхлой, но теперь сообразила: старшая невестка Оздравы должна быть старше той всего на несколько лет.

– Будь жива, мати! – Горыня почтительно поклонилась.

Именно к этой женщине бабка Оздрава ее посылала. От нее теперь зависит вся Горынина судьба. Если «старая вуиня» ее не полюбит, то больше искать себе доли будет негде.

– Дайте ж огня, не разгляжу ничего в потемках! – с некоторым раздражением велела Яворина.

Девки, молодухи, отроки вскочили, побежали за светильниками, налили масла, подожгли фитили. Поставили на стол. Изба осветилась. Бегло оглядываясь, Горыня видела, что здесь полно народу – все больше молодежь, – и в дверь все время суются еще чьи-то любопытные головы. Разлетевшись по маленькой веси, чудная новость вызвала наружу и тех, кто уже подумывал лечь спать.

– Вроде ты и похожа на Оздравку малость, – с сомнением сказала Яворина. – Только она была собой… не такая, – она еще раз смерила Горыню взглядом. – Что она – жива?

Вспомнив беглую золовку, о которой не было особой нужды вспоминать целых сорок лет, Яворина невольно вспомнила те годы – не столько Оздраву, сколько себя, еще совсем молодую жену, у которой из всей нынешней поросли детей, внуков и правнуков только и было, что два старших сына, едва учившихся ходить.

– Она жива. Кланяется тебе. Она говорили мне, что у брата ее Витенца была тогда жена и двое сыновей. – Горыня глянула на Стояна, с трудом веря, что он тогда был младенцем.

– Нет, – поправила ее Яворина, – Стоянка уже без нее родился. А были у меня тогда Твориня и Радовед. Кто же тебя привез?

Она никак не могла уразуметь, какие силы перенесли сюда эту необыкновенную девушку. А главное, для чего?

– Бабка моя хотела, чтобы я жила в ее родных местах, – начала Горыня.

За время пути от бабы Лучи она обдумала, как объяснить родным свое появление и не слишком при этом солгать. Им вовсе не надо знать обо всех ее невольных приключениях, но и начинать жизнь среди родичей с вранья – последнее дело.

«Злой доли злом не одолеешь», – кто же ей это сказал? Баба Луча? Нет, кто-то более важный для нее, тот, кому она сразу поверила.

– Видно, томилось сердце-то по родной земле, – Яворина кивнула, удовлетворенная этим объяснением. – Сама сбежала, род покинула, думала небось, пусть хоть внучка за нее здесь век проживет. Что, не очень много счастья-доли ей там выпало? Где она жила-то?

– На Луге. Доли… да не слишком много. Из детей у нее выжила только моя мать, Медова. Замуж вышла, да умерла, когда меня родила… – Горыня опустила глаза. От этой вины ей не уйти никуда, хоть за тридевять земель спрячься. – Отец мой, Ракитан, не женился больше. Бабка к нему перебралась и меня растила. Да только… не сыскалось мне женихов в наших краях. Отец и повез меня…

– Где ж он? – Яворина взглянула на своих домочадцев.

Те переглянулись: в санях у Горыня были куры и козы, но никакого отца.

– Умер он по дороге, – почти шепотом призналась Горыня. – Лихорадка по пути завладела им. На третий день…

Яворина глянула на ее одежду, надетую швами наружу – только так Горыня в дороге могла обозначить «печаль» по умершему.

– А я уж… завет бабкин выполнила. К вам приехала.

– Садись, – вздохнула Яворина, видно, уверясь наконец, что все это не сон. – Кожух сними. В баню уж поздно нынче… Голодна небось? Девки, дайте ей чего-нибудь.

«Девки», как Яворина называла молодое женское население, устремились к печи и погребу.

– Мне бабка с собою «дедову кость» дала, – призналась Горыня. – Ну, свою. Она ее забрала, когда из дому ушла, потом моей матери дала в приданое. Мне передала, чтобы в пути меня хранила, где судьбу искать, указала… Я ее берегла, – она со стыдом опустила глаза. – Да в одной избе она пропала… Был клубочек маленький, серой шерсти, а внутри что-то твердое такое…

– Истинно, – Яворина смягчилась лицом. – Здесь водится невестам «дедову кость» с собой давать. Говорила тебе бабка, откуда берутся эти кости?

– Нет.

– Как девка подрастает, собирают ей приданое, если в эту пору умрет кто из дедов или бабок – с крады погребальной берут кость малую и в клубок заматывают. Это кто же мог быть… – Яворина задумалась, – кто же у них помер перед ее… пока ее замуж собирали? При мне, как я за Витенца вышла, не умирали. Может, его дед Станигость, а может, бабка… Уж теперь не узнать! Не у кого спросить, во всем роду нет никого старее меня. Жаль, что пропала.

– Я искала. Все углы перерыла. Будто куды унесли.

Перед Горыней поставили миску чуть теплой каши. Взглядом поблагодарив чьи-то проворные руки, она взялась за костяную ложку с коротким черенком. Осторожно положила немного в рот. И то ли после долгой дороги, то ли от облегчения достигнутой цели ей показалась очень вкусной эта обычная просяная каша с каплей растопленного масла. Первая каша от родного очага ее бабки. И почему-то ей казалось, что сама Оздрава сидит рядом с нею перед этой миской – но не нынешняя, старая, а молодая, с длинной девичьей косой, еще не ведающая, какую пряжу приготовила для нее Доля.

– Ну да ладно, – сказала Яворина. – Без клубка ты до нас дошла, деды довели. А будешь замуж идти – я тебе другую «дедову кость» сделаю.

Глава 9

Наученная опытом своей долгой восемнадцатилетней жизни, Горыня и не ждала, что ей хоть где-нибудь обрадуются без всяких сомнений. Она посчитала за успех уже то, что в Круглодолье ее не прогнали от самой околицы, а приняли в дом, накормили и выслушали. Но и на другой день, когда ее сводили в баню и рассмотрели при свете дня, сомнения не ушли из глаз бабкиных родичей.

Ночь Горыня провела на полу, на постельнике, возле лавки, где спала Яворина. Та жила в избе с самым младшим из своих сыновей, Толинегом. Тот женился лет семь назад, о чем говорил возраст его детей – это они наполняли бабкину избу гомоном и суетой, будто стая воробьев. Остальные сыновья и часть женатых внуков населяли Новое Круглодолье, и когда женщины и девки по вечерам собирались к бабке прясть, самым младшим приходилось сидеть на полу и на полатях. Старший сын, Твориня, был почти глух, слаб здоровьем и от этого выглядел мало не ровесником своей матери; вторая его жена, Будана, была заметно моложе и управляла его домом. Второй и третий сыновья, Стоян и Радовед, друг на друга совсем не походили: Стоян был невысок и белобрыс, а Радовед – на голову его выше и рыжеват. Как рассказала Яворина, в последние годы их жизни в Старом Круглодолье хлеба с истощенных полей не хватало, ее старшие сыновья в детстве голодали и плохо росли. Радовед и Толинег родились уже после переселения в Новое Круглодолье и кормились лучше, оттого и выросли выше и крепче.

На другой день Яворина посадила Горыню около себя и приступила к обстоятельным расспросам.

– Рассказывай, что по хозяйству делать умеешь?

– Косить могу, – начала перечислять Горыня, – стога метать, сено возить. Молотить. Зерно тереть. Белье мыть. Лес валить.

Она могла еще и жать, и вязать снопы, но об этом умолчала: этого девке делать не положено, и будь жива ее мать, к серпу ее бы не подпустили.

– Вот как! – хмыкнула Яворина. – Да ты отрок или девка?

– Она девка, – робко доложила одна из ее внучек – Горыня еще не запомнила их по именам, да и в лицо различала неуверенно. – Мы с нею в баню ходили.

– А чего ж она ловка в таких делах, где мужики работают! Ты прясть умеешь? Ткать? Шить?

– Умею! – Горыня вспомнила, что забыла самое главное. – И еще… лихорадок заговаривать, утин засекать, – шепотом добавила она. – Меня в дороге научили… мудрые люди.

Яворина слегка нахмурилась: путешествие Горыни из такой дали казалось ей делом очень странным, да так оно и было. Горыне пришлось признаться, что это за грязный горшок у нее в санях, и попросить разрешения, как весна придет, насыпать для батюшки могилку невеликую на здешнем жальнике.

– Ин ладно, – Яворина благоразумно не стала углубляться в это дело, чтобы не узнать еще чего-нибудь нехорошего. – Ты давно взрослая, недоросточком тебя не назовешь, – при этом девки захихикали, – что же Оздравка тебя замуж не выдала?

Горыня открыла рот, вздохнула…

– Был один жених, – выдавила она, отгоняя неприятные воспоминания. – Да… сбежал. Говорят, в Волынь или Устилог, пристал к людям торговым да к варягам убрался. А то, говорил, задразнят насмерть… из-за меня.

– Видать, девки над тобой насмешничали, а отроки сторонились? – догадалась Яворина.

Горыня не ответила.

– Уж не знаю, где мы тебе жениха сыщем… – качнула головой Яворина. – У нас тут тоже люди как люди…

На лице ее отразилась озабоченность. Будучи матерью рода, она руководила устройством судьбы всех младших – детей, внуков и внучек. Если бы кто-то из парней остался бобылем или дочь – девкой, для бабки это была бы позорная неудача, которой она стыдилась бы перед людьми при жизни и отвечала перед собственными дедами после смерти. Еще вчера ей ничего такого не грозило – круглодольские девки были здоровы, красивы, дельны и разумны. И вот появилась среди них такая, с какой не знаешь, что и делать…

Вечером, когда все собрались прясть, Горыне тоже дали веретено с глиняным пряслицем и кудель. Она послушно взялась за дело, но под десятками горящих любопытством взглядов ладилось плохо. Особенно ловкой пряхой Горыня никогда не была, но сейчас сама удивилась: у нее как будто стали какие-то другие руки. В последний раз она пряла у Голованихи, в тот вечер, когда конетопские парни принесли ей деревянный уд… Когда среди общей беготни ее толкнули, веретено оторвалось и укатилось под лавку, а она не знала, как достать его у всех на глазах – еще угостят по заднице, и не увидишь кто, а все будут только ржать, как жеребцы стоялые… От одного прикосновения к кудели все это так живо встало перед нею, что задрожали руки и сбилось дыхание. Да сможет ли она еще когда-нибудь прясть?

Не так уж надежно былое осталось позади, как она надеялась. Все то, что толкнуло ее в дорогу, она невольно принесла с собой.

– Отвыкла я… – виновато сказала Горыня. – Не бралась за прялку давно…

– Пойдем с нами завтра лес валить! – шутливо предложил Толинег, красивый русобородый молодец. – Как раз пора подходит, а нашему Воробью года через два-три жениться!

– А пойдем, – охотно и даже с облегчением согласилась Горыня, откладывая веретено. – Если бабушка позволит.

Яворина пожевала губами. Девки не ходят валить лес. Не их это работа. Но внуку, Стоянову сыну Воробью, через пару лет понадобится свой дом, и нынешней зимой мужики собрались валить лес, чтобы до тех пор подсох. Отпустить с ними девку? Кто ж так делает?

– Я лес валила много, – виновато добавил Горыня, видя, что бабка колеблется. – И жечь могу. И бревна ошкуривать.

– И избы ставить? – засмеялся Толинег.

– Это нет. У нас дядя Почай хороший был умелец избы ставить, он указывал, а мы делали.

Яворина лишь покачала головой и снова принялась прясть. Горыня, тяжело вздохнув, тоже взялась за ненавистное веретено. Однако если бы Яворина потом размотала ее пряжу и проверила разрывы, не миновать бы ей еще одного позорища.

Когда на другое утро совсем рано Стоян пришел к Яворине с двумя топорами и спросил, не шутя ли мать согласна отпустить «новую девку» с ними в лес, Горыня с надеждой взглянула на бабку. Ей хотелось показать, что хоть в каких-то делах она ловка и может приносить пользу! Яворина, не менее желая в этом убедиться, только покачала головой и отпустила.

– Ну, сготовишь им там… – сказала она вслед, больше для себя и для других женщин.

Отправились на трех санях: мужчины, парни, кое-кто из отроков и Горыня. Кроме топоров, везли котел и припасы. Отроков брали с собой для того, чтобы было кому варить обед; они этим и занялись, а Горыня рубила наравне с мужчинами и сделала больше, чем иные из них. Те дивились, а она лишь гордилась – и раньше было так. Когда краду для Затеи делали, она больше Вереса нарубила…

Хотя бы один человек смотрел на Горыню с неподдельным восхищением – тот самый Воробей. На самом деле его звали Згодислав, но прозвище ему дали за внешность – он был мал ростом, подвижен, задирист с чужими и очень ласков со своими.

– Эх, была бы ты не девкой, а парнем! – мечтал он, пока все сидели на бревнах вокруг котла с кашей. – Мы б им всем показали!

– Кому – всем?

– Да всем! И «старым», – так он именовал родичей из Старого Круглодолья, – и «жабунькам», и самим этим, войтимиловским! Они б знали, каков наш корень!

– А чем худо, что она девка, – облизывая ложку, сказал Толинег. – Она и девкой любого парня побьет. Побьешь?

– Ну, не любого, – Горыня вспомнила свою схватку с «волками», – а кое-каких случалось побивать. Вот, ехали мы по Сальцу…

Она рассказала про «волков», чем развеселила родичей. Глядя, как они смеются, Горыня приободрилась: может, они ее и примут. Не только же плохое заключает в себе ее рост.

– С такой девкой сколько пала расчистить можно! – мечтал Стоян. – Умела б ты еще и пахать…

– Научи, – предложил Горыня. – Буду пахать. У меня вон и лошадь есть.

– Да не даст ей мать пахать! – отмахнулся более благоразумный Радовед. – Где ж это видано? Мы ж не чуды лесные! Еще скажи, в портах ей ходить!

Все дружно рассмеялись, и Горыня сникла. За что ни возьмись – а парнем ей не бывать, так и останется несуразной девкой, не знающей, куда девать свою силу.

Поднимаясь, Воробей ободряюще похлопал ее по спине.

– Мне бы такой рост, как у тебя! – не скрывая зависти, сказал он, пока они шли на делянку. – Уж я бы им всем…

Его плечо было ниже Горыниного пояса, и, наверное, его поддразнивали малым ростом, как ее – превеликим.

– Было б можно, я б тебе две головы своего отсыпала, – вздохнула Горыня.

Несколько дней круглодольцы валили лес и возили бревна. В эти дни Горыня была вполне счастлива: домой она приходила поздно, там ее кормили наравне с мужиками и прясть уже не предлагали. Но когда эта работа закончилась и она опять стала оставаться на целые дни среди женщин, ей пришлось сызнова взяться за прялку. А как быть – неткаха-непряха не оденет семью, а значит, в жены не годится. Горыня старалась как могла, но пряжа наводила на нее тоску. Еще и из-за мыслей, что все напрасно: из кудели не вытянешь себе жениха.

Яворина и другие жены тем временем расспрашивали: не отличался ли кто из ее отцовой или дедовой родни особым ростом? Понимая, к чему это ведет, Горыня сразу сказала: нет, в отцовой родне никаких волотов не было, все люди как люди.

Но это не послужило к ее пользе. Казалось, за прошедшие дни к ней должны были попривыкнуть, но, как замечала Горыня, чем больше к ней привыкали, тем большее смятение она вызывала. Женщины как будто пугались мысли, что это чудо теперь с ними насовсем.

Кое-кто и не скрывал недовольства.

– Это как же теперь с нашими девками быть! – говорила Яворине тетка Будана, ее старшая невестка. – Если от нашего корня девки такое чудо выродилось, то люди станут ждать, что и от других выродится! Как нам своих теперь замуж отдавать! Мати, у меня пять дочерей-девок! Кто их возьмет, когда от них волоты могут народиться! А эту так легко не сбыть, будет до старости у нас тут сидеть… как сноп.

– Она старается! – вступилась за Горыню Здравитова жена, Медляна, курносая женщина с простым приветливым лицом, очень искусная швея. – Мы ее еще подучим, будет не хуже других рукодельница.

– Да сколько тут ни старайся! – отрезала Будана. – Ей любой парень в пупок дышит! Не сыскать ей жениха в наших краях, и нечего держать, позориться!

– Ну а куда ее денешь? – ответила Яворина. – Коли она нашего корня, назад в лес не прогонишь!

Горыня была ей благодарна, хоть и видела, что Яворина сама несколько досадует на родовой закон.

Назад в лес… Может, вернуться к бабе Луче? Или даже… в бывшую Затейкину избу? Там-то некому будет попрекать ее ростом. И там… она будет иногда видеть Вереса. Мысль о нем почему-то была как порыв теплого ветра прямо в душу; Горыня и сама не знала, чем он может ей помочь, но мысль о нем бодрила, как ничто другое.

– В нашей земле один только волот и есть! – со значением произнесла Будана, наклонившись к Яворине, будто напоминая о чем-то. – Вот к нему бы ее и переправить! Может, она ему сродни? Пусть он сам ею как хочет, так и распоряжается.

Что? Горыня в удивлении встрепенулась. Услышав «один волот», она было решила, что тетка говорит о ней же, но та явно имела в виду кого-то другого!

– Да ну… – с явным сомнением ответила Яворина. – Она вот где… а он вон где! Как она может быть ему сродни?

– А мало ли как? Не наше дело. Но раз их только двое таких, то где ему место, там и ей!

Женщины сидели с удивленными лицами.

– Вы о ком? – осторожно спросила Горыня. – Есть другой какой-то… волот?

В мыслях мигом возникло нечто огромное, страшное, черное, как земля, косматое, в шкурах… Где-то тут есть настоящий волот? Мамонт подземельный? И ее хотят выгнать к нему?

Даже кровь оледенела в жилах.

– Так это князь наш, – сказала Яворина. – Ты разве не знаешь… А, у вас на Луге другой князь, да?

– Наш князь в Волыни сидит.

– А наш – в Плеснецке.

– И он что – волот? – Горыня не поверила.

– Еще какой! – подтвердила Яворина. – Я сама не видела его, а мужики говорят… Подите из дядьев кого позовите, – велела она детям. – Радоведа или Стояна.

Дети умчались и скоро привели обоих.

– И верно! – узнав, о чем у баб зашла речь, Радовед взялся за бороду. – Князь наш – волот, так и есть. Может, и впрямь он ей сродни. Двоих таких волотов я за всю жизнь видел – ее и его! Правда, правда!

Горыня в изумлении оглядывалась: лица кругом повеселели, будто люди нашли долгожданную разгадку, выход.

– Но он правда волот? – Изумленная Горыня встала и шагнула к Радоведу. – Как я?

– Еще больше!

– Не может быть! – в волнении воскликнула она.

– Верь мне! Он тебя на… – Радовед взглянул на свою ладонь, потом на голову Горыни, – на ладонь будет выше. Вот мне чтоб ясного дня не видать! Правда, Стоянушка?

– Правда!

– Где же вы его видели?

– В Войтимиле и видели. Как в гощение приезжает, мы все туда с ним пировать ездим, как спокону водится. В этот раз приедет… тебя с собой возьмем! – хмыкнул Стоян и подмигнул.

Яворина молчала, на лице у нее отражались колебания. Мысль о том, что Горыне место скорее рядом с другим истинным волотом, казалась ей здравой, но необходимость выставить перед всем родом бужанским этакое чудо смущала.

– Но я слыхала… князь у вас из русов? – вспомнила Горыня.

– Из русов он, – подтвердил Стоян. – И в дружине у него русов много – там, в Плеснецке.

– И как же я могу быть ему сродни? Мы нашего корня, лужского.

– Может, он знает! – сказал Радовед, убежденный, что князь обо всем на свете знает больше простых людей.

– А может, – глубокомысленно добавил Стоян, – он еще и обрадуется!

* * *

С этого вечера Горыня утратила покой. Немало чудес она успела повидать, но самым большим и важным чудом стала надежда найти еще одного такого же, как она. От волнения она едва смогла заснуть ночью. Сердце ее летело куда-то вдаль, туда, где среди обычных людей жил еще один настоящий волот. Но это несомненно было правдой: все мужчины и многие отроки, ездившие на жертвенные пиры в Войтимиль, видели князя Амунда своими глазами и теперь сами удивлялись, почему при виде Горыни не вспомнили о нем.

По их рассказам, князь Амунд был человеком не старым, хотя и не юнцом – на несколько лет постарше Здравита-младшего. Женился он молодым, как все отроки, и было это лет десять назад. Тогда еще был жив его отец, князь Вальстен; когда через несколько лет тот умер, княгиня Вальда один раз объезжала землю Бужанскую вместе с мужем, и ее тоже видели – это была женщина обычного роста, мужу примерно по локоть, приятная на вид и приветливая. О том, чтобы у них родились дети, никто разговоров не слышал. Горыня очень хотела знать, почему князь Амунд такой огромный – у него в роду были волоты? Может, род его вовсе не русский, а с гор Угорских? Но нет – все помнили князя Вальстена, и он был человеком самого обычного роста. Значит, Амунд был для своего рода таким же несуразным чудом, как Горыня для своего. Но ему повезло родиться мужчиной, да еще и князем. С двенадцати лет – пока он был еще почти обычным мальчиком, хоть и крупным, – он ездил с отцом в гощение и на глазах у всего племени бужанского подрастал от зимы к зиме, все выше и выше. Поначалу все радовались и гордились, что княжич в двенадцать лет – как шестнадцатилетний, в тринадцать – как в восемнадцать. Но к восемнадцати годам его уже и сравнить стало не с кем. Теперь о его мощи ходили предания.

– Возьмите меня в Войтимиль, – просила Горыня Радоведа и Стояна. – Я хоть погляжу, какой он.

Родичи сомневались, но склонны были поддержать ее желание. Девки не ездят никуда, пока их к жениху не повезут, но тут особое дело!

– Князь ведь тебе не жених, – сказала Яворина. – Мы роду не княжьего, да и есть у него жена. Чего же ты от него хочешь?

– Ну… Я у него спрошу… – Горыня и для себя самой затруднилась бы описать свои смутные, но горячие надежды. – Может, он знает, где еще есть волоты…

– А если нигде нет, кроме гор Угорских? Туда пустишься?

– Я бы тогда… хотела при князе остаться. Служить ему. Раз он сам волот, ему такая, как я, не помешает.

– Не слыхала я такого, чтобы девки на службу нанимались! – хмурилась Яворина.

Это было верно, но Горыня убедилась: обычные люди, даже кровная родня, не в силах признать ее своей. А значит, остается искать «своего» в единственном на свете великане, пусть между им и ею кровного родства быть не может. В доме, где хозяин – волот, никто не станет смеяться над ее ростом. Там рост будет не отторгать ее от прочих домочадцев, а роднить с самым главным из них. Ради этой надежды стоило еще раз покинуть дом.

– Да пусть едет! – убеждала свою свекровь тетка Будана, поневоле оказавшаяся Горыниной союзницей. – Ты-то что с нею будешь делать? А у князя, может, ко двору придется, долю свою найдет.

– А князь-то что с нею будет делать? В меньшие жены возьмет?

– И то лучше, чем на весь век у нас на шее засядет, роду на соро́м!

Слышать такие речи было неприятно, но Горыня и сама содрогалась, воображая себя через сорок лет – дряхлым страшилищем с лохматой седой косой, все такую же неловкую пряху, которую родня держит где-то в клети, как чудовище, и стыдливо прячет от чужих глаз.

И все же Яворина колебалась.

– Где же такое видано, чтобы девку из дому отсылать? – говорила она за пряжей. – Как сговорят, тогда везут к жениху, а больше никак. Даже и отрока отослать – чести не прибавит, значит, сами со своим детищем управиться люди не могут или прокормить не способны. Мы, что ли, кого из своих не прокормим?

– Но Горыня не то, что обычные девки! – убеждали ее сыновья. – На нее всяк посмотрит, сразу поймет, почему ее доля особая.

– Что нам, Здравитовичам, за честь такая – что от нашего корня этакое чудо родилось? Зачем перед всем белым светом ее выставлять?

Яворина не сказала «на позор», но эту мысль было легко угадать.

– Скажут, дедов мы прогневили чем-то, что нам такое чудо послали, – ворчал Твориня. – Скажут, покон не блюдем, дедов не почитаем как должно. Осрамимся на всю землю Бужанскую!

– Пусть-ка она дома сидит! – твердила Яворина. – У нас тут чужие редко бывают, никому она глаз не намозолит!

Приближался тот срок, когда князь обычно прибывал в Войтимиль, а Яворина оставалась непреклонной, и Горыня почти утратила надежду.

– Знаешь, был бы я вместо тебя, – сказал как-то утром Воробей, – я б плюнул да сбежал от бабки.

Едва рассвело, и они встретились у проруби, куда все ходили поутру. За ночь прорубь затянуло ледком, и Воробей расчищал ее – при всем его восхищении Горыней, он никогда не уступал ей мужскую работу, если мог сделать ее сам.

– Сбежать… – повторила Горыня.

– Ну да. Тут до Войтимиля – смех, а не дорога, и двух дней не будет, и все по реке – не заплутаешь. Прийти и сказать – так мол и так… А с бабками и просидишь всю жизнь, пока сама бабкой не станешь. Зачем-то ведь боги тебе дали… такое! – Он провел рукой сверху вниз. – Значит, и долю тебе назначили особую.

– Какую? На Змея Горыныча идти? Княжескую дочь добывать? То есть княжеского сына, – Горыня засмеялась. – Так он меня и дожидается где-нибудь. Все глаза проглядел.

– Ну, на какую-нибудь войну сходить. Добычу взять.

– Я – на войну? – Горыня опять засмеялась, вообразив себя воином.

– Были же поляницы удалые, они в поле полевали и целые рати побивали. Сама бабка нам и рассказывала. Был бы я как ты – только бы меня тут и видели.

Горыня задумалась. Зная Яворину и прочих Здравитовичей совсем недавно, она не ужасалась мысли расстаться с ними. Но все же прежнего, отцовского рода она лишилась не по своей воле. А решиться на разрыв самой – другое дело. Уходят из рода только совсем пропащие, кого никому не жаль, и даже им самим себя не жаль. Проведя какое-то время в дороге, она хорошо понимала почему. Человек без рода – что былинка, ветер дунет – и нет ее. Сгинешь – никто и не вспомнит, не оплачет. Судьба Затеи именно это и подтвердила – недолго та на вольной воле прожила, погибла нехорошей смертью, и прах ее спущен в воду текучую, и никогда ей не родиться вновь. Горыня не хотела себе такой судьбы.

– Ты ж была уже на том свете, – добавил Воробей. – Не так уж там и страшно, да ведь? Если хочешь, я сам с тобой пойду, – добавил он, тихо, чтобы даже водяной не подслушал. – Я ж твой брат. Мы и будем вместе… по-братски!

– Был бы у меня в Волчьем Яру такой брат, – вырвалось у Горыни, – мне бы оттуда и уходить не пришлось!

Как-то утром Стоян заметил, что кончаются дрова, и отправился в лес. С собой он взял двух сыновей и Горыню, которая подружилась с братьями больше, чем с сестрами. Яворина теперь охотно отпускала Горыню в лес, как будто находила, что там незадачливая внучка более на своем месте, чем дома среди женщин. Хотя в женских делах Горыня вовсе не была никчемной: с готовкой она управлялась лучше многих, и если она топила печь, дым никогда не валил на людей, а ровненько поднимался под кровлю и уползал в оконца, не мешая никому внизу дышать. Женщины даже оценили удобство иметь рядом одну, которая что угодно может достать, принести, передвинуть… Но в лесу Горыне было легче: на таких работах ее сила могла развернуться во всю ширь, и она знала, что приносит пользу благодаря своей удивительной стати, а не вопреки ей.

Когда дровосеки вернулись, Медляна встретила их у ворот и замахала рукой:

– От «старых» приехал Радила-младший! Прибыл князь в Войтимиль, завтра надо вам в путь пускаться!

У Горыни оборвалось сердце. Князь приехал! Другой волот, ее неведомый собрат, сейчас совсем рядом, в двух днях пути! В груди щемило от мысли, что он так и уедет, не узнав о ней.

– А ты… – Медляна повернулась к ней, – пока у нас побудь. Они дверь затворили, совещаются, там Радила, Радовед и Твориня. Девок выгнали, говорят, вести важные!

Надо было еще переложить дрова; пока занимались этим, руки Горыни работали как всегда, а сердце мучительно билось. Какие-таки «важные вести» пришли из Войтимиля? Скажется ли это как-то на ее судьбе? Или на судьбе всех Здравитовичей?

– Знаешь что? – шепнул ей Воробей, пока они перекладывали поленья из саней. – Если они тебя в город не отпустят, я напрошусь с отцом ехать, а там как-нибудь к князю проберусь и про тебя расскажу! Может, он тогда сам за тобой пошлет, и его-то бабка не ослушается!

Горыня благодарно взглянула на него. Князь не имел права указывать главам рода, как им обходиться со своими домочадцами, но уже то, что князь-волот узнает о ее существовании, давало надежду.

Едва они закончили, как прибежал малец из Толинеговых чад.

– Горыня! Баба тебя кличет!

Не в силах выносить неизвестность, Горыня побежала бегом, Воробей едва поспевал за нею. В избе возле Яворины сидели Радовед, Стоян, Твориня и еще один незнакомый мужик – из Старого Круглодолья, сын оставшегося там жить Изгода Здравитовича.

– Ого! – увидев Горыню, тот даже привстал. – И впрямь дева-волот! Да уж, такую можно за десять ратников отдать! И прямо сама к вам пришла?

Видно, ему уже о ней рассказали, но он не сразу понял, что родичи ничуть не преувеличивают, когда называют новую внучку волотом.

– Вот что! – Яворина строго взглянула на Горыню. – Поедешь ты к князю. Коли захочет он тебя принять, служи ему верно, рода нашего не опозорь. Мы на тебя полагаемся, жертвы принесем, чтобы помощь и милость чуров с тобою пребывала вовек. Но и ты уж нас, род прадеда твоего Здравита, не подведи.

– Я не подведу, – пробормотала ошарашенная Горыня, смущенная неожиданностью и важностью этой речи. – Но что… Что от меня нужно?

«Нужно вам», хотела сказать она, но не посмела. Для этой резкой перемены должна быть какая-то причина, и не окажется ли она хуже прежнего отказа?

Дядя Радовед встал и похлопал ее по плечу:

– В ратники тебя сдаем, для похода заморского! Ты одна за пятерых парней послужишь!

– В ратники? – повторила изумленная Горыня. – Меня?

Какой еще поход заморский? Это могло быть только шуткой, но Яворина смотрела на нее без малейшей усмешки, строго и взыскующе. Бабка понимала, что еще рано требовать с новой внучки благодарности за хлеб и ласку – не так много всего этого она успела получить, – но уже видела в ее появлении милость судьбы, не угаданную с самого начала.

* * *

К Войтимилю приехали к концу второго дня пути, уже в густых сумерках. Ночь перед этим провели в Старом Круглодолье, но родное гнездо своей бабки Горыня почти не разглядела – зато тамошние жители, потомки Изгода, усердно разглядывали ее. Вместе с тамошними старейшинами доехали по Черногузке до самого устья, где она впадала в большую реку Стырь, через земли лучан и бужан текущую с юга к далекой Припяти на севере. Войтимиль – «святой город» – стоял на высоком мысу, как все подобные ему места встречи людей с богами, и снизу было видно несколько длинных строений – обчин. Избы и дворы раскинулись со стороны поля, за валом, и вдоль берега.

Приезжая пировать с князем в конце каждой зимы, Здравитовичи останавливались у Доманца – он приходился вторым вуйным братом самой Яворине. Горыня радовалась, что они добрались до места так поздно и сумерки укрывают ее от любопытных взглядов. Даже позавидовала невестам, которых вывозят из дома, плотно укутав покрывалом с головы до ног.

Назавтра в полдень было назначено принесение жертв князем за благополучие Войтимильской волости, а после него совместный пир. На таком пиру князь и жители обменивались новостями, а если какие-то роды повздорят между собой и старцы не придут к согласию в истолковании обычаев – просили княжьего суда. Братья Здравитовичи полдороги спорили – каким образом показать князю Горыню? В святилище и на пир девок и женщин не водят. Да и Горыня вовсе не хотела оказаться выставленной напоказ всей волости. Сговорились, что после пира, на третий день, Радовед и Стоян пойдут к князю, изложат ему свое дело и тогда уже приведу Горыню, если он пожелает ее увидеть.

Что князь этого пожелает, Горыня была уверена – не каждый день такие встречаются. Но принесет ли ей это добро? Теперь, когда все устроилось по ее желанию, она начала сомневаться. Здравитовичи приняли ее и были к ней добры, а что ее рост их смущал, то не их вина, а ее злая доля. Но будет ли к ней добр князь? До того Горыня ни разу не видела никаких князей и воображала их только по бабкиным сказкам. А в сказках князья бывают или очень добрыми, или очень злыми. Что если князь-волот окажется злым и угрюмым? Но отступать поздно – отдать ее уже хотят и сами Здравитовичи. Вместе с вестью о прибытии князя из Старого Круглодолья привезли и главную его новость: о далеком походе аж на Хазарское море, куда князь собирался грядущим летом и созывал ратников со всей земли Бужанской. Он не имел власти принудить людей посылать с ним сыновей, но отказать в таком важном деле означало утратить честь и дружбу князя. Яворина же испугалась: отроков и молодцев у нее было не так много, девок рождалось больше, а поход мог продлиться два, три полных года. Кто в это время будет работать, детей и стариков кормить? А что если ратники не воротятся, если перебьют их там хазары… ну, не хазары, кто там живет на этом море? Толинег в шутку подсказал: отдадим Горыню, она одна за троих воев сойдет. А Яворина без смеха ухватилась за эту мысль. Это была возможность трех зайцев накрыть одной шапкой: избавиться от неудобной девки, не утратив чести, уберечь отроков от войны, да и порадовать князя редким подношением. А уж пошлет он Горыню воевать или еще куда – его дело.

Доманец, оказавшийся длиннобородым полуглухим дедом, Горыню даже не заметил и не спросил, зачем Здравитовичи девку привезли. Князь со своей дружиной стоял в самом городце, в обчинах, поэтому сегодня Горыня уже никак не могла его увидеть. Да и завтра… Будь она обычной девкой, можно было бы как-нибудь пробраться, замешаться в толпу, чтобы взглянуть на него, когда он будет приносить жертвы. Но ее же голова будет возвышаться над толпой, и среди людей ей не спрятаться, как кобылице среди овец.

Родичи и сами не хотели, чтобы слух о Горыне прошел по Войтимилю раньше времени. Ей было велено сидеть в избе и не высовывать носа наружу. Родичи даже за водой сами сходили. К полудню они ушли в святилище, куда тянулась целая толпа – Горыня видела ее в оконце, благо дворик Доманца был вместо тына окружен лишь невысоким покосившимся плетнем. К этому дню в Войтимиль попировать со своим князем съезжались старейшины со всей округи; здесь они обменивались новостями, делили свободные угодья, договаривались что-то купить-продать, сосватать детей… И для всего этого князь, как первый в племени человек перед богами, должен был призвать сегодня благословение Перуна, Велеса и Макоши.

Заняться Горыне было нечем – сейчас она и прялке обрадовалась бы, но у Доманца, давно вдовевшего, ничего похожего не водилось. Да и хозяйство его так одичало, что непонятно было, чем он живет, кроме привезенных Здравитовичами гостинцев.

Никогда еще короткий зимний день не казался Горыне таким длинным. Может, уже пришла весна, а она и не заметила? От скуки она принялась считать, вспоминая все пережитое. Если она и сбилась со счета дней, то не сильно; выходило, что та злополучная павечерница у Голованихи произошла лишь чуть больше месяца назад! Месяц, как она покинула Волчий Яр; дней двенадцать или пятнадцать успела прожить в Круглодолье. А казалось, три года, как в сказке, она странствует по дремучим лесам и быстрым рекам, и железные поршни уже поистерлись, железный посох изломался…

Дверь стукнула, и Горыня вздрогнула от неожиданности. В избу заглянул дядя Радовед; дойдя только до половины бревна-лестницы и держась за косяк, второй рукой он замахал Горыне:

– Где ты там? Пойдем скорее! Князь тебя видеть желает! Немедля.

Горыня живо вскочила, но пошатнулась: от волнения подкосились ноги…

* * *

Когда Горыня увидел князя Амунда, для нее перевернулся мир. Вниз ветвями, вверх корнями – как сыр-матер-дуб в заговорах, что растет на том свете…

– Вы же хотели… завтра! – говорила она, пока Радовед торопливо вел ее с берега на мыс, через ворота вала к обчинам.

– Да хотели завтра! Да как он стал говорить, что, мол, заскучал, хочу поразвеяться в ратном поле, скликаю мужей и отроков отважных – а Стоянка возьми да и скажи: мол, есть у нас, княже, для тебя такой ратник, какого на всем свете больше нет! Звать Горыня-волот. Ну, все люди – что еще за ратник такой, покажи! И князь говорит: ведите сюда, поглядим!

Слушая этот обрывочный рассказ, Горыня смекнула, в чем дело: гости на пиру изрядно угостились пивом и медом, развеселились и осмелели, вот у Стояна и не хватило терпения придержать свое чудо до завтра, как уговаривались.

Было еще светло, дверь в обчину распахнули настежь, оконца отворили, чтобы пропустить свежий воздух к множеству людей, сидевших в кожухах. В очаге посреди палаты горел яркий огонь на сухих дровах, дым поднимался к высокой кровле. Еще снаружи Горыня услышала гомон пира, множество мужских голосов – эти пиры посещали только старейшины-мужчины, а из женщин только те, кто прислуживал и подавал угощение. Она робела – вот сейчас в нее вопьются сотни любопытных, хмельных взоров. Но делать нечего.

«Другие великанки в поле полевали! – вспомнила она разговор с Воробьем. – Неужели я так уж хуже них?» И, глубоко вдохнув и расправив плечи, вслед за Радоведом вступила в обчину.

Длинные столы протянулись вдоль стен с двух сторон, каждый был окружен лавками, и на этих лавках тесно сидели многие десятки людей. При появлении Горыни все обернулись к ней, гомон усилился. Но она не вслушивалась и не смотрела на пирующих, а искала глазами его – князя-волота.

Князь сидел в дальней части обчины, за особым поперечным столом, окруженный самыми почтенными и знатными из местных старейшин. Даже так бросалось в глаза, насколько он крупнее обычных людей – старики по бокам от него казались подростками. По мере того как Радовед вел Горыню меж столов к дальней части, гомон и гул усиливались. А у Горыни с каждым шагом обрывалось сердце – из десятков взглядов он замечала только один, направленный прямо на нее взгляд.

Когда до почетного стола ей оставалось шагов пять, Радовед остановился, она тоже.

– Вот, княже, племянница наша! – сказал Радовед, обращаясь к мужчине в середине стола. – Спокон веку не рождалось на свете такой сильной девки – коли будет тебе угодно, она тебе за трех ратников послужит!

Не сводя глаз с Горыни, князь медленно поднялся на ноги. Он воздвигался все выше и выше, казалось, сейчас упрется головой в кровлю. Горыня смотрела на него, совершенно потрясенная – впервые в жизни она увидела человека больше себя и поняла, что ощущали, глядя на нее, обычные люди.

Князь Амунд и правда был выше нее примерно на длину ладони, и встал, как она догадалась, чтобы люди могли их сравнить. Как и она, он сразу понял, как это важно – еще один такой же, как он сам.

В глаза Горыне бросилось длинное костистое лицо, искривленный переломом нос, густые черные брови. Но еще сильнее ее поразили глаза – было недостаточно светло, чтобы разглядеть их цвет, но они показались ей необычайно ясными. Князь Амунд был не просто высок, он был могуч, как дуб, от него веяло мощью гор, густых лесов, грозовых туч. Сердце обрывалось и билось как сумасшедшее, все существо Горыни заливал неведомый ей ранее восторг. Никогда за восемнадцать лет жизни она не видела ничего настолько прекрасного, как этот великан в расцвете сил. Князь Амунд вовсе не был красив лицом, но Горыня, потрясенная его мощью, так никогда этого и не разглядела и навсегда сохранила свое первое впечатление. Если бы ей сказали, что перед нею бог, сам Перун, – она бы поверила сразу.

– Так ты девица? – густым низким голосом – такой мог бы раздаваться из грозовой тучи, – спросил князь. – А мне ратника обещали. Горыню-волота.

Теперь это следовало понять как шутку, но Амунд не смеялся. Обращенный к ней вопрос звучал мягко, почти ласково. Он видел огромный рост этой девушки, широкие плечи, сильные руки – но также видел свежее юное лицо, растерянный и потрясенный взгляд. Может быть, единственный на свете, он сразу увидел то, чего не мог разглядеть никто: Горыня – такая же девушка, как и прочие, только очень большая.

– Я и есть Горыня, – пробормотала она, испугавшись, что разочарует его. – И я вот какая… Хочешь, буду ратником. Как пожелаешь, так и пригожусь тебе. Только возьми меня на службу.

– Хочешь служить мне? – Амунд улыбнулся, и при этом левая сторона его рта осталась почти неподвижна, а правая поддернулась вверх, но и это показалось Горыне красивым.

– Хочу. Я знаю… так не водится, чтобы девки на службу нанимались, но я… Нигде я пригодиться не могу. Только у тебя, может…

– Откуда ты? Чья?

– Я волынского племени, с реки Луги, из веси Волчий Яр. Отец мой был Ракитан, дед – Дремля. А бабка моя Оздрава – из круглодольских Здравитовичей, ты их знаешь. И никогда, – ожидая знакомого вопроса, Горыня покачала головой, – у нас в роду волотов, кроме меня, не было. В кого я уродилась такая – никто не ведает.

– Расскажи, как ты сюда попала.

Князь продолжал рассматривать ее, и в глазах его светилась радость – внезапное ликование того, кто всегда был один на свете и вдруг наткнулся на родню.

– Жила я у батюшки, не тужила, а матушка моя при моем рождении умерла, – принялась рассказывать Горыня. Затихшая толпа гостей следила за их разговором, а Горыня не видела и не слышала никого, кроме Амунда. – Раз пошла я на павечерницу с девками. А девки бойкие были – идут, смотрят, в овраге кости мертвые лежат, они им и говорят: кости, приходите к нам в гости! Пришли на павечерницу, сидят, прядут. Вдруг входят парни – красивые, веселые. Орешками угощают, шутки шутят. А я смотрю – у них в рукавах кости, а портах – кости. Стала я к двери пробираться, а один загородил дверь, не пускает. Я его толкнула, да и бежать. Навцы мне дверью конец косы прищемили, да я нож взяла, конец отрезала и в лес убежала. Шла я по лесу, шла, заблудилась, притомилась. Набрела на избушку, а в ней – женщина. Я, говорит, из трех сестер младшая, имя мне Свирепица, мы втроем ходим по городцам и весям, людей губим, хворь наводим, узелки костей с собой носим. У нас, говорит, средняя сестра, Зимница, умерла недавно, своим же зельем отравилась, будешь вместо нее? Я говорю, дай время подумать. Не для того же мне моя сила дана, чтобы людей изводить. Она меня в избушке оставила, а сама ушла людей губить, хвори наводить. Да повстречала медведя, он ее и заломал. А старшая сестра, Грозница, напугалась да и убежала в сухие леса, на глухие болота. Похоронила я хозяйку да и пошла опять в темный лес. У меня с собой клубочек был, от бабки, он мне дорогу указывал. По пути напали на меня волки, да я их одолела, усмирила, и пришла я к другой избе, а там живет Красная Баба. Она меня напоила, накормила, разной хитрости научила. Оставайся, говорит, у меня, будешь мне дочкой. А я говорю: рада бы, да не могу, клубочек мой дорогу дальше кажет. Не для того же мне моя сила дана, чтобы только зелья варить. Привел клубочек меня в родне моей бабки, – Горыня взглянула на Радоведа, – да не помещаюсь я в избу, все головой в кровлю упираюсь, боюсь, пробью. Нигде для моей силы пристанища нет. Вот, к тебе пришла. Ты волот, и я волот, и коли нас на всем свете только двое, надо нам вместе держаться. Возьми меня на службу, я пригожусь. Для женской доли во мне силы больно много, так буду тебе отроком.

Гости зачарованно слушали сказание; в нем угадывалось немало знакомого, и оттого казалось, что и дева-волот известна им с детства. Она пришла прямо из того темного леса, полного страшных чудес, о котором им рассказывали бабки. Никакой иной ее жизнь быть и не могла, и никто не понимал этого лучше, чем князь Амунд.

А Горыня и сама не знала, кто подсказал ей эту чудную повесть. Примерно так она и видела свою дорогу, оставленную позади.

– Ин ладно, – Амунд опять улыбнулся. – Ты волот, и я волот, значит, будь мне сестра, а я буду тебе братом.

Он вышел из-за стола и медленным шагом приблизился к Горыне. Теперь она смотрела ему в лицо, задрав голову – до того она так смотрела только на вершины деревьев, – и сердце ее разрывалось от восторга и счастья. Прожив всю жизнь одинокой, она и не знала, что бывает такое счастье.

– И не грусти, что силе нашей трудно себе место найти, – Амунд положил руку ей на плечо. – Всегда помни: от племени волотов родились боги.

Часть вторая

Глава 1

Каждую зиму князь Олег киевский отправлялся в гощение по земле Полянской. Древние князья славян ежегодно объезжали подвластные им земли, и русские князья унаследовали этот обычай. Пришельцам не так легко было добиться, чтобы славяне уступили им священные обязанности, которые до того несли их князья-пахари – старшие сыновья своих богов. Но Олегу проложили дорогу те князья-русы, что правили полянами задолго до него: истребив киевских знатных хазар, они заключили союз с потомками древних Кия и Щека, от союза которых и повелся город Киев. Олег, без малого тридцать лет назад явившись на эти горы, истребил потомков князя Дира, подавил сопротивление потомков Кия и Щека, а женщин их семей взял в жены. Княгиня Бранеслава была из числа Киевичей, и браком с нею Олег закрепил свои права на землю полян. Древнейший обычай допускает два пути удалому охотнику занять чужой стол: взять за себя жену или дочь прежнего князя – либо убить его самого. Олег Вещий сделал и то, и другое.

Почти каждую зиму Олег брал с собой в гощение кого-то из сыновей. Изначально их было у него четверо. Двое старших, Асмунд и Ингъяльд, родились от первой его жены, но обоих давно не было в живых: Асмунд погиб лет пятнадцать назад, в битвах с уличами, а Ингъяльд – в походе на Костянтин-град. Это была немалая печаль для отца, хотя посмертная участь достойно погибших сыновей могла его только радовать. Куда хуже был последних удар – недавняя гибель на берегах Итиля Грима, старшего сына от Бранеславы.

С юных лет Хельги Хитрый почитал богов и видел в этом путь к удаче и успеху. Он не одобрял тех гордецов, которые верят только в свою удачу и пренебрегают богами. Непочитание богов есть соперничество, а как бы ни была удача человека велика, зачем понапрасну тратить ее на борьбу с теми, кто заведомо сильнее тебя? Это все равно что силой своих рук бороться с ветром и волнами моря, в то время как умный человек сядет в лодку, поставит парус и заставит стихии служить себе. Всякий пир князь Олег неизменно начинал с чаши в честь богов, чтил их жертвами в положенные дни каждого года и при каждом значительном событии в своей жизни. Почти каждый день он разговаривал с богами, чтобы не прервать связь, и приучил свой дух устремляться прямо к Асгарду. Произнося мысленно «Один, Бог Копья! Услышь меня! Славу воздаю тебе, брату Вили и Ве, Владыке Земли!», он ощущал легкий озноб – это острый взор единственного глаза Владыки Асгарда касался его души.

Но с недавних пор дух его с трудом находил знакомую дорогу. Из души ушла открытость, ушло доверие, взамен явились опасение и растерянность. Хельги Хитрый и не думал, что боги всегда добры и заботливы – боги как огонь или острое железо, с ними нужно уметь обращаться, иначе можно погубить и себя, и всех вокруг. Куда-то делась его вера, что он это умеет, и ровное потрескивание огня в очаге сменилось гулом мятежного пламени, знаком беды.

«Один, Советник в Пути, Древний Мудрец! Много лет ты был со мной, ты был моим вожатым и посохом, ты даровал мне победы, и я благодарил тебя, не скупясь. Ни к кому больше из асов и ванов я не чувствовал такой любви. Ты отнимал моих сыновей, но я не упрекал тебя, видя в том честь, раз уж они тебе понадобились и ты счел их достойными места за твоим столом. Асмунд и Ингъяльд служили тебе в Асгарде, как я служил на земле…»

Перед мысленным взором Олега вставали лица его старших сыновей. Асмунд, его первенец, погиб почти пятнадцать лет назад. Тогда ему было всего восемнадцать. Теперь это был бы зрелый мужчина, и Олег видел его в палатах Одина повзрослевшим, почти незнакомым. Второй сын, Ингъяльд, пал восемь лет назад, на берегу Боспора Фракийского. Олег хорошо его помнил, но помнит ли Ингъяльд о нем в Валгалле?

А теперь и Грим…

«Я знаю, удача моя была очень велика. Справедливо, что за нее с меня будет взята величайшая плата. Но если ты заберешь у меня и четвертого, если некому из моего рода будет унаследовать мой стол, то… выходит, что вся моя удача, победы, добыча и слава были обманом?»

Олег останавливал сам себя – хоть Один и носит имя Обманщика, слишком опасно попрекать его. Накатывала растерянность. Много лет он, Хельги Хитрый, Олег Вещий, мчался по жизни, будто всадник под победным стягом. В чужих краях он завоевал себе владения, неоднократно расширил их, брал дань и добычу в военных походах, получил богатейшие дары от греческих цесарей. Стал наследником полянских князей, и городок их возрос и расцвел в его руках. Имя его гремит от Варяжского моря до Хазарского и Греческого. И все это… ложь, морок? Все это тает в руках, как луна, когда пытаешь выхватить золотой шар из лужи? Ведь завоевать владения, добычу и славу мало – нужно передать их наследникам своей крови, навеки утвердить свой род и свою память. Иначе он задержится в памяти людей лишь одним из конунгов «древних времен», от которых и не осталось ничего, кроме преданий, и никто не сможет уверенно назвать имени ни отца его, ни сына.

В душе Олега зрело смутное чувство страха и обиды, как у жертвы предательства. Но упрекать в предательстве бога предателей? Глупо было думать, что Великий Обманщик именно с ним будет всегда честен. И как велика была его удача, так же велико будет и падение. Шутка в духе Бога Воронов, но Олег не хотел, чтобы тот шутил над его судьбой.

Из прямых наследников у Олега остался только младший из четверых сыновей, Рагнар-Святовид. Ему пошла шестнадцатая зима. И теперь надлежало взять его с собой и показать людям как их будущего повелителя.

Но чем ближе был отъезд, тем менее верилось, что Рагнар сможет сопутствовать отцу. Уже несколько лет он был нездоров: весной и осенью его трепала лихорадка, наваливался то жар, то озноб, мучил сухой кашель, от которого болело в груди, а румянец и блеск в глазах были совсем не те, что полагается иметь здоровому парню пятнадцати лет. Многие дни он был вынужден проводить в постели. В этот раз осенняя лихорадка было отпустила его, но зимой воротилась.

– Ты как хочешь, князь, а я сына в гощение не пущу! – сказала однажды княгиня Бранеслава, когда Олег зашел в шомнушу проведать сына.

– Матушка, да я скоро поднимусь! – утешал ее сам Рагнар, но звучало это не слишком убедительно: даже лежа неподвижно, он тяжело дышал, был бледен, а под зеленовато-серыми глазами виднелись темные круги.

– Куда ему ехать! – продолжала княгиня. – Уходишь ты его в дороге совсем! И так он у нас один остался…

Голос ее сорвался, в глазах заблестели слезы, и она замолчала.

– Успокойся, княгиня! – Олег приобнял ее за плечи. – Если он до конца Велесовых дней прохворает, я его с собой не повезу. Хотя… в эту зиму мне бы одному людям показываться не стоило… Неладно будет.

– А возьми меня! – улыбнулась Брюнхильд, сидевшая возле брата. – Вот и будешь не один.

– Еще чего не хватало! – в сердцах ответила ей Бранеслава. – Девушке да в гощение ходить! Может, в ратное поле еще тебе?

– А что же и нет? – вполголоса, будто самой себе, ответила Брюнхильд. – В былые времена ездили же девы в поле полевать.

Она покосилась на Горыню возле двери. В тесной клети огромность девы-оружника еще сильнее бросалась в глаза; казалось, она пригибает голову, чтобы не упираться в кровлю.

– То у них там… в горах Угорских, – княгиня тоже бросила взгляд на Горыню, но не такой дружелюбный. – А у нас тут такого не водится.

С тех пор как Горыня появилась в Киеве, везде начали вспоминать сказания о девах-волотах, и нынешней зимой их чаще всего пели на пирах и рассказывали на павечерницах. От этого всем девам киевским стало казаться, будто дева-поляница – самое обычное дело. Ну, хотя бы для старых времен.

– И впрямь, отец, ты подумай! – добавила Брюнхильд. – Гощение ведь не война. Загрустила нынче земля Полянская, я ее развеселю.

Олег улыбнулся: его самого вид Брюнхильд утешал среди забот и тревог, и в обходе земли она, как солнечная богиня, могла бы осветить и порадовать городки и веси.

– Возьми тогда уж зятя! – посоветовала мужу Бранеслава. – Где ж это видано, чтобы девы в гощение с князем ходили!

Олег не отвечал. Его лицо сохраняло привычное спокойствие, но по смарагдовым глазам было видно, что он не на шутку задумался. Он ведь не враг сам себе, чтобы показывать людям, как его наследник слаб здоровьем. Однако и ехать без наследника именно в эту зиму, когда всей земле Полянской уже известно о злополучном сражении на Итиле и гибели Грима, означало признать свое поражение в борьбе не только с хазарами, но и с самой судьбой. А это – смерть для любого князя. Лишенный удачи не может владеть никаким столом, не в его силах дать людям то, что им нужно от князя – благословение богов, мир, изобилие. Олег ворочался по ночам без сна, воображая, что уже вот-вот объявятся удальцы и предложат ему отстоять свою власть с оружием в руках. Если сыщется человек знатного рода, доказавший свою храбрость и воинскую удачу, обычай дозволяет ему потягаться с князем. И хотя Олег был еще не так стар, чтобы не поднять меча, полученный удар едва не поколебал его веру в свою удачу.

Эту удачу следовало чем-то подкрепить – и чтобы люди об этом знали. Мудрому князю были известны для этого способы, но к ним он не хотел прибегать без крайней необходимости.

– Отцу виднее, но Стояну с собой возить сейчас неосторожно! – сказала Венцеслава, Олегова старшая дочь, когда узнала, о чем зашла речь. – Она до сих пор не обручена. А пока Рагнар болен, ее замужество еще важнее. Ведь может так случиться, что ее муж… или мой муж…

Она запнулась, не желая говорить о смерти родного брата, но Олег кивнул, показывая, что понимает ее. Если Рагнар не доживет до смерти отца, то его место займут мужья сестер. Венцеслава уже была за человеком княжеского рода, а муж Брюнхильд, еще не найденный, станет его соперником. Не желая смерти Рагнару, Венцеслава тем не менее не могла не думать о том, что будет, если Олег останется вовсе без сыновей. Немного за нею понаблюдав, Горыня отмечала, что Венцеслава – женщина неглупая и предусмотрительная, довольно добрая в душе, но забота о чести рода делала ее строгой и осторожной. Врагом Горыне она не была, но смотрела на нее как на причуду сестры, из которой еще неизвестно что выйдет. Венцеслава не одобряла, когда что-то делают «не как у людей», но она любила Брюнхильд и все ей прощала.

– И если ты повезешь Стояну с собой, – продолжала она, – то люди подумают, будто ты для того ее и взял, чтобы просватать. Но еще не время для таких мыслей. Может быть, Рагнар успеет жениться и родить сыновей… Вот вернется из Хольмгарда Карл и расскажет, склонен ли Олав отдать свою дочь за другого твоего сына. Об этой свадьбе нам сейчас следует думать.

Родичи не возражали – Венцеслава рассуждала разумно, – но на лицах угадывалось сомнение, что женитьба нынче Рагнару по силам. Даже будь он здоров и крепок, стоило бы подождать еще два-три года. Но кто знает, есть ли у него эти два-три года в запасе?

– А не думали вы о том, чтобы его окрестить? – осторожно предложила однажды морованка Святожизна, свекровь Венцеславы. – Святое крещение уж верно отгонит любое злое колдовство. Милость Господня спасет жизнь Рагнара, а к тому же и душа его обретет надежду на вечность.

Святожизна и ее сын Предслав были христианами – моравские князья и знать приняли греческую веру почти сто лет назад, – но в Киеве старались не упоминать об этом. Христиан здесь по старой памяти считали сторонниками Аскольда, свергнутого Олегом, а значит, врагами нынешнего князя. Многие дивились, когда Олег дал приют двум знатным беглецам-христианам, да еще и принял их в семью. Ему понравился Предслав – в то время пятнадцатилетний отрок, неглупый и обученный всем искусствам знатного человека; незадолго перед тем Олег лишился второго своего сына, Ингъяльда, и для себя самого неведомо хотел обрести нового, такого, который войдет в семью и никуда не увезет Венцеславу. Он позволил Святожизне и ее сыну хранить свою веру, но следовать ее обычаям втайне. Они жили как все, лишь не посещали жертвоприношений на Святой горе и не ели вместе со всеми жертвенного мяса.

– И не говори! – отмахнулась Бранеслава. – Он же князь будущий, как ему жертвы не приносить, богам не служить?

Это была самая важная причина, по которой Предслав, муж старшей Олеговой дочери, едва ли мог бы стать его преемником. Чтобы народ его принял и вручил ему заботу о своем счастье, Предславу пришлось бы отказаться от своей веры, а на это он, человек мягкий, но обладающий твердой волей, не мог пойти даже ради княжеской власти.

Горыня, как ей и положено, по молчаливости могла бы соперничать со столбами кровли, но, поскольку Брюнхильд почти всегда держала ее при себе, тревоги Олегова рода для нее тайны не составляли. Здесь у нее имелась своя забота. Нетрудно было сообразить: если Рагнар умрет, то брак второй дочери станет для Олега делом первейшей важности и он отдаст ее только тому, в ком признает своего возможного наследника. Если же Рагнар выздоровеет, то князю будет легче расстаться с младшей дочерью, а Горыне – исполнить то дело, ради которого она здесь. Появится надежда, что Брюнхильд сумеет уговорить отца отдать ее за Амунда. Или хотя бы что Олег легче примирится с бегством дочери и со временем ее простит.

За эти пару месяцев Горыня неплохо узнала Рагнара. Чувствуя себя лучше, он охотно сопровождал Брюнхильд на прогулках верхом или пешком, ездил с нею на лов стрелять зайцев. Но лихорадка в него вцепилась очень стойкая и упрямая. Княгиня Бранеслава была мудрой женщиной, знала и травы, и «сильные слова»; ее заботами удавалось отогнать хворь на довольно долгое время. И все же та возвращалась. Зная, что ей, человеку чужому, пока полного доверия нет, Горыня не предлагала своей помощи, но однажды рассказала Брюнхильд, что знает имена семидесяти семи лихорадок.

– Я-то не ведунья, а вот если бы сама княгиня взялась, – с некоторым сомнением решилась посоветовать она. – Может, и попалась бы та, что княжича мучит.

Никто не удивился Горыниной мудрости, ни сама Брюнхильд, ни ее мачеха – волотам и положено земную мудрость хранить. Она уже готова была рассказать, что заговор передала ей прабабка-волотка, у которой девять голов, но сказки не понадобились. Повторяя за Горыней, Бранеслава перечислила по именам все полчище зловредных жен, распоясых и зверообразных, при этом обметая сына веничком из можжевеловых ветвей, а веничек потом бросила в печь.

Но средство не помогло – лучше Рагнару не стало. Целые дни он проводил в постели, и трижды в день ему приходилось менять мокрую от пота сорочку. Постоянный сухой кашель еще больше ослаблял его.

– Видно, хворь эту сильный какой-то злыдень навел, – сказала Бранеслава на другой день, убедившись, что среди названных семидесяти семи лихорадок не оказалось нужной. – Так вцепилась, что никак ее не выгнать.

– Но кто же сильнее, чем князь киевский! – удивилась Брюнхильд.

– Разве что другой какой князь… – покашливая, заметил Рагнар.

Спокойствие, с каким он переносил свою хворь и тревоги семьи о будущем киевского стола, подразумевавшие его скорую смерть, внушали Горыне уважение. Рагнар держался так, будто неотвязная болезнь причиняла ему лишь легкую досаду, а возможная смерть касалась кого-то другого, кого ему было вовсе не жаль. Пожалуй, князь из него вышел бы недурной, думала с огорчением Горыня: он был неглуп, а его власть над собой обличала твердый нрав и смелость. Знала бы она, где сидит та злыдня, сама бы на остров Буян за нею поехала!

– В том-то и дело, что другой князь. Только – какой? – Венцеслава многозначительно расширила глаза. – Уж не тот ли волот, – она покосилась на Брюнхильд, – что к тебе осенью присватывался?

– Не-ет! – поняв ее, Брюнхильд возмущенно затрясла головой. – Амунд не мог! Он три лета за морем провел – и захотел бы, не до того ему было, чтобы на людей порчу насылать. Но только он не захотел бы. Ворожбой только слабые воюют. А он сильнее всех на свете! Да и Рагнар хворает давно.

– Как раз три года! – возразила Венцеслава. – А ты с тем волотом три года назад впервые и свиделась. С Гримом он в поход ушел – не вернулся Грим, – при этих словах она резко понизила голос, не желая еще раз огорчать мать, – а Рагнар в ту зиму и захворал.

– У отца много врагов! Мало ли кто ему зла желает?

– В нашей земле таких уж и нет почти, – Бранеслава задумалась. – Из моей родни, Киевичей, и не осталось почитай никого. Из Щековичей разве что Семигость в Троеславле. Да мы с ним мирно живем… Сын его с Гримом на сарацин ходил…

– И живым воротился! – подхватила Брюнхильд, желая увести неприятные подозрения подальше от Амунда. – Может, это они нам пакостят!

– Если они, то худо дело, – Бранеслава озабоченно качнула головой. – Щековичи – дулебского корня. Они здесь не то что раньше варягов жили, а когда сам Кий с того берега пришел с родом своим, они уже на нашем берегу сидели. В Троеславле, в Домодеже, да и здесь, на Щекавице. Земля Полянская – им истинная мать. Они сюда пришли, когда корень дулебский, от обров спасаясь, на несколько ветвей распался. Одни на Волыни остались, другие на Тетереве да Уже осели и стали зваться древлянами, князя Драговита Старого внуки ушли на полуночь, на Припять, и стали зваться драговитовичами[30]. А меньшие на восточную сторону подались, на эти горы пришли и тут сели. Они полянами первыми прозвались и старшему роду, древлянам, платили дань. Потом хазары ими сто лет владели. Потом варяги пришли с князем своим Диром. И как прислали хазары за данью, варяги от полян им мечи свои передали. Мол, есть теперь здесь сила против вашей силы, и дани от земли Полянской вам больше не видать. До того было здесь трое князей: от Щековичей, от Киевчией и от хазар, те своим прадедом звали Хорива. Каждый своим родом владел, своим богам служил. А потом стал вместо Хоривичей Дир со своим родом русским. Когда же Олег пришел, разбил он и Аскольда, и Святовида, моего отца, и Велехвала с Щекавицы. Меня в жены себе взял и жен тех двоих тоже. Аскольдова жена уже в годах была, она через две зимы и умерла. Велехвалова жена, Солоница, была молода. Она через лето пошла с бабами на Днепр стирать да и утопилась… Сильно она злилась, что княгиней Олег меня взял, а ее в хотях оставил. Ну, так я была девица шестнадцати лет, а она лет на пять старше и уже вдова. Да и собой нехороша была, со мной не сравнить.

Это княгиня сказала без всякого самодовольства, да по ней и сейчас было видно, что в юности она была очень красива. Все слушали в тишине, прерываемой лишь сдержанным покашливанием Рагнара. В этом предании тесно переплелись судьбы древней земли Полянской и собственной их семьи.

– Я про Солоницу и не слышала раньше, – с удивлением заметила Брюнхильд. – У нее не было детей?

– От прежнего мужа был сын, еще не подстриженный[31]. Олег его отослал с глаз долой. Она, может, оттого и утопилась, что по сыну тоски не снесла. Уж больно много горя ей судьба дала: была женой знатной, богатой, в Киеве из первых, а стала полонянкой, вдовой, да еще и дитяти лишилась.

– И что с этим сыном? – оживленно спросила Венцеслава. – Ведь если он жив…

– Это Воист. Олег потом вернул его и при дружине воспитал. Он с Гримом в поход ушел, да с ним и сгинул…

– Воист был сыном прежнего князя щекавицкого? – От удивления Рагнар даже приподнялся на лежанке. – Я не знал!

– Никто не знал, выходит! – подхватила Венцеслава. – Я помню его – отрок был как отрок.

– А зачем было знать? Он и сам своего рода не ведал, слишком был мал, родителей не запомнил. Без нужды не обижали его, вырос отрок добрый, воин надежный. Но уж когда княжьему сыну удачи не хватило, что об отроках говорить? – вздохнула Бранеслава.

– А вот у кого был бы повод нам мстить, – задумчиво проговорил Рагнар, проводя влажным платком по лбу и шее.

– Он уже больше полугода как мертв, – сказала Брюнхильд. – Если бы он порчу насылал, она бы теперь сошла, раз его в живых нет?

– Если он не знал, то и незачем ему было нас портить, – рассудил Рагнар. – Видно, другой какой злыдень… А Воист хороший паробок был, я любил его…

И хотя имена семидесяти семи лихорадок Рагнару пользы не принесли, эта попытка и разговор не прошли даром. Подумав еще день-другой, Олег объявил, к восторгу Брюнхильд, что берет ее с собой в гощение.

– С нею мы легко узнаем, кто метит ко мне в зятья, – сказал он жене и старшей дочери, – и у кого, стало быть, есть причина моему сыну зла желать.

– Ты из Стояны, что ли, приманку для злыдня сделать хочешь? – с сомнением обронила княгиня.

– Да любой злыдень и подойти побоится, – Венцеслава бросила взгляд на Горыню.

– Любой побоится, а тот, кому очень надо, подойдет. Для самой Брюнхильд опасности никакой нет – тому злыдню она живой и здоровой нужна.

– Что если ее похитят? – Рагнар улыбнулся, но в глазах его была тревога.

– А дева-волот на что? У Брюнхильд теперь заборона такая, какой и у меня нет. Что скажешь, Святогоровна? – Олег взглянул на Горыню.

– Да пусть хоть семьдесят этих злыдней соберется, – спокойно ответила Горыня, – погляжу я, как они попробуют госпожу у меня отнять. Костей не соберут!

Уж конечно, она прибыла в Киев не для того, чтобы отдать неведомым злыдням ту, что нужна Амунду плеснецкому.

* * *

Под рукой Олега киевского находились обширные владения и разные племена, но сама земля Полянская была невелика. Заселенная выходцами с запада, с земли Деревской, область полян протянулась узкой полосой вдоль правого берега Днепра, и хотя уже лет сто или больше как поляне перебрались через реку и стали осваивать левый берег, большим числом они никогда похвалиться не могли. Их старинными гнездами считались десять городков полянских – от Переяславля на юге до Любеча на севере, и всю ее можно было проехать за десять дней, не слишком торопясь. Княжеское гощение делало в день даже меньше обычного перехода – князю киевскому спешить не к лицу.

В первый день, пустившись в путь на север, собирались ехать только до Вышгорода – основанной самим Олегом крепости на правом берегу. Обозу из саней и всадников пути было всего на полдня, и двигались шагом. Олег с дочерью, оба верхом, ехали позади княжеских телохранителей, а Горыня следовала позади, вместе с уграми – конюшими и сокольничими княжны. Для нее сшили такой же угорский наряд, как у самой Брюнхильд, не такой роскошный, но тоже с отделкой зеленого шелка, чтобы сразу было видно, чьей малой дружины дева-волот. Две служанки Брюнхильд ехали в санях с пожитками. Ловчих птиц и Олег, и Брюнхильд тоже везли с собой – совместные ловы князя с местными старейшинами были почти так же важны, как жертвенные пиры.

– Послушай, Брюнхильд! – вдруг обратился к дочери Олег, когда киевские горы скрылись позади.

– Да, батюшка? – Она повернула к нему голову.

– Не говорил ли тебе Амунд…

– Что? – Брюнхильд невольно вздрогнула.

Именно Амунд сейчас и был у нее на уме. Она часто о нем думала, а сегодня, когда все родичи остались дома и они с отцом находились почти наедине, она прикидывала, не будет ли удобного случая склонить его на свою сторону. Она знала мудрость и проницательность своего отца – но неужели он прямо видит ее мысли?

– Ты больше всех нас с ним говорила. Не поминал ли он, что, мол, у них в Плеснецке есть могучие колдуны и колдуньи, что умеют хвори насылать?

– Н-не-ет… – протянула Брюнхильд, мельком вспомнив разговоры с Амундом.

Какие там колдуны? Она подавила улыбку. Они говорили о себе и о своем будущем. В тот раз, три лета назад, Амунд рассказывал ей о своей покойной жене – это было главное, что она запомнила из того разговора в шатре ее сокольничих. А минувшей осенью в Киеве – о том, что хочет жениться на ней самой. Что им было до всех на свете колдунов?

Но Брюнхильд не слишком удивилась этому вопросу – в разговорах с родней возле Рагнаровой лежанки не раз уже заходила речь о вредоносном колдовстве.

– Ты думаешь о Рагнаре? – отважно спросила она. – Гадаешь, кто мог его испортить?

– Да, – Олег медленно кивнул. – Его мать – мудрая женщина княжеского рода, она немало знает о клюках чародейных. Сильнее нее, княгини, Киевой правнучки, не может быть в нашей земле чародейки! Не может быть такой, чтобы на ее сына наслала хворь, ее наузы одолела! И вот я думаю – может, здесь иные клюки? Те, чья сила идет не от здешних богов, а от Одина и Фрейи?

– Но кто же в этих клюках сильнее тебя! – воскликнула Брюнхильд.

Ее отец не зря прозван Вещим – в той мудрости, что принесена с берегов Варяжского моря, никто не может его превзойти!

– Есть особые чары, доступные только женщине и неподвластные мужчине. Это то, что называется «сейд». Женское колдовство, которое творят веретеном и пряжей. Мудрые женщины при помощи веретена могут сделать что угодно: наслать бурю на море или безумие на человека, отыскать того, кто прячется, и притянуть его к себе, заставить корабль плыть намного быстрее обычного. Женщине, сильной в этих чарах, очень легко наслать болезнь на человека, даже если она никогда его не видела. Если это так, если это зло насылается на нас именами Одина и Фрейи, то понятно, почему наузы матери не могут защитить Рагнара!

– Но кто мог бы наслать такие чары? – От изумления Брюнхильд даже придержала кобылу и подалась ближе к отцу. – Откуда в земле нашей такие мудрецы возьмутся?

– Вот и я думаю – кто? – Олег знаком велел ей ехать дальше и не задерживать дружину. – Такая мудрая женщина может сыскаться в каком-то месте, где есть северные люди. Может быть, в Хольмгарде. Сванхейд – мудрая женщина, и она королевского рода, как я слыхал, но она довольно молода… Да и зачем ей губить Грима, ее собственного зятя, и Рагнара? Какая Олаву от этого польза? Его дочь должна была стать княгиней в Киеве, и Рагнар ничуть этому не мешал, а смерть Грима сгубила все ее надежды, счастье и удачу. Если бы Сванхейд так сильно ненавидела падчерицу, Карл бы это заметил. Но он говорил, что они неплохо ладят.

– Ты думаешь, всех моих братьев губит… один и тот же человек?

От этой мысли Брюнхильд пронизала холодная дрожь. Пока о чем-то таком толковала Венцеслава, в опасность не очень верилось. Но когда об этом заговорил отец, чья-то сильная, злая воля стала угрозой, с которой нельзя не считаться. Один ее брат пал в сражении с хазарами, другого грызет лихорадка – и где-то есть недруг Олегова рода, способный повелевать всеми видами смерти?

– Другое такое место – Сюрнес, – продолжал Олег. – Там варяги живут давным-давно, колен пять или шесть. Они сели там раньше, чем Дир появился в Киеве и в первый раз сходил на Греческое море. А до того, я слышал, в тех краях жили какие-то иные племена северного языка. В том краю могло сохраниться старинное колдовство. Но я не думаю, чтобы у смолян были причины желать мне зла. И тогда остается только Амунд. Среди его ближиков может найтись и колдун… или колдунья.

– Он говорил… – Брюнхильд кое-что вспомнила, – что у его жены дед был очень мудрый человек… Он ему, Амунду, сделал руническую пластинку, а этих рун никто на свете больше не может разгадать, и пока этот оберег с ним, никто не в силах причинить ему зла…

Она вспомнила тот день в шатре, и пластинку потемневшего серебра на груди Амунда, темные волосы, видные в разрезе сорочки, крупную кисть руки с косым шрамом через нижние суставы пальцев, касавшуюся цепочки… Несмотря на холод, у Брюнхильд вспыхнула кровь и вернулось томление, что влекло ее к этому великану.

– Я в тот раз тебе рассказывала, – торопливо продолжала она. – Но то ведь был мужчина. А чтобы у него была женщина-колдунья – такого Амунд не говорил. Да и зачем ему вредить нам?

Олег поднял брови, будто намекая, что этого они не могут знать.

– Вовсе нет! – Брюнхильд отважно решила не упускать случай. – Какое дело Амунду, живы ли мои братья, если ему нужна я? Ему не нужен твой стол – у него есть свой.

– Но если бы он получил тебя, а я остался без сыновей…

– Тогда я бы скорее на Предслава подумала! – сердито прошептала Брюнхильд. – Он уже твой зять, и у него нет своего стола! Амунд всегда вел себя как благородный человек, – не в силах удержаться, горячо продолжала она, – хотя мы первые причинили ему зло!

– Он может желать отомстить нам за это.

– Если бы он желал мести, он бы вызвал тебя на бой! Но прибегать к чарам – это слишком низко для такого знатного человека. А он не давал повода считать его низким!

– Низким его никто и не считает! – Олег притворно рассмеялся, но его смарагдовые глаза оставались сосредоточенными и печальными. – Рост его высок… а вот высоки или низки его помыслы, мы не ведаем. Но руны дали знать, что мне угрожает сила турсов. Ах если бы все зло было так же ясно видимо, как этот ётун! – в сердцах воскликнул Олег.

Брюнхильд вздохнула и промолчала, скрывая разочарование. Она надеялась, что неприязнь ее отца к Амунду за прошедшие месяцы уменьшилась – как оказалось, напрасно. Олег по-прежнему ревновал к успехам князя-волота, и единственное, что может его смягчить – признаки возвращения собственной удачи. Но где же их взять? Как привлечь улетевшую птицу? Брюнхильд взглянула на небо, где тусклое, сонное зимнее солнце кралось, кутаясь в шубку из серых облаков, и еще раз вздохнула.

Впереди на высоком мысу уже виднелись бревенчатые стены и постройки Вышгорода. В передовом дозоре затрубили в рог, давая знать тамошней дружине: приближается господин.

Воевода Ольмод с ближиками вышел из ворот и по обходной тропе спустился на лед Днепра, чтобы встретить князя и проводить в город. С вышгородцев никакой дани не брали, напротив, им шла часть собранного хлеба, полотна, железа и прочих припасов. В тамошней гриднице Ольмод, предупрежденный заранее, уже приготовил пир. По этому пиру Горыня могла судить, что ожидало их дальше: отроки таращили восхищенные глаза на Брюнхильд, отвлекаясь только для того, чтобы с изумлением осмотреть саму Горыню. Брюнхильд они давно знали – с самого детства она не раз бывала здесь с отцом. К ее лошадям золотистой масти, к ее соколам и ловчим-уграм, к ее наряду знатной угорской всадницы все привыкли, но и Горыня отлично дополнила собой малую дружину Олеговой дочери. Вспоминая слова Амунда, Горыня отмечала: князь плеснецкий точно угадал, что она здесь придется ко двору, а значит, хорошо понимал свою возлюбленную, хоть его знакомство с нею продолжалось считаные дни.

Обычно на таких пирах женщины не садились за стол: хозяйка, жена Ольмода, угощала гостей, челядинки подавали блюда и разносили питье. Однако Брюнхильд усадили за почетный поперечный стол слева от ее отца. Справа сидел сам Ольмод. Горыня возвышалась у Брюнхильд за спиной, плечом к плечу с нею стоял Харгер – телохранитель Олега, с медвежьей шкурой на плечах. Считалось, что все телохранители князя – берсерки, в знак этого они красовались в плащах из медвежьей шкуры мехом наружу, которые летом накидывали прямо на обнаженные плечи. Но Горыню эти шкуры не обманули: еще в те три зимы, что она просидела в Плеснецке, старый Виберн, дядя Хавлота, оставленный старшим над дружиной, разъяснил: от настоящих берсерков больше вреда, чем пользы, никогда не знаешь, когда боевое безумие ударит в их дурные головы. В Киеве ей немного времени понадобилось, чтобы разобраться: Олеговы телохранители безумны не более, чем она сама, но ловко умеют прикидываться, когда нужно кого-то напугать. Она не раз видела, как они в этом упражняются, с ревом накидываясь друг на друга, а после бешеной рукопашной схватки с хохотом раскатываются в разные стороны. Сейчас Харгер косился на нее с невольной досадой: кому же понравится соседство женщины, у которой плечо на уровне твоей макушки?

– Что ты на меня пялишься – за руками следи! – не поворачивая головы, насмешливо шепнула Горыня Харгеру.

– Нашла кого учить, сосна бортевая! – краем рта ответил Харгер, тоже не поворачиваясь и поверх головы господина внимательно наблюдая за движениями рук сидевших ближе к нему вышгородцев.

– Недомерок!

На это Харгер не ответил: их неуместная болтовня могла быть замечена князем или вышгородцами. В Киеве Горыня мало соприкасалась с Олеговыми телохранителями – только утром во время упражнений, – но в этой поездке им придется все время быть бок о бок, как и самим их господам. Они, конечно, не считали ее во всем равной себе – она ведь не мужчина, – но и как на женщину никто из них на нее не смотрел. Что она не обычная девица, они убедились на другой день после ее появления в Киеве, когда она на испытании оглушила Лютульва, и ни один из его товарищей не решался утверждать, что ему повезло бы в этой схватке больше. Постепенно Олеговы ближики свыклись с этим чудом с гор Угорских и прониклись к деве-волоту настороженным уважением. Это легкое соперничество, полушутливая перебранка выражала именно то отношение, какого Горыня и хотела: быть не своей и не чужой, не другом и не врагом, а так, тенью на грани того и этого света. Только Лютульв косился на Горыню с явной неприязнью, но он пока знал по-славянски лишь несколько слов, и если он иногда бормотал себе под нос что-то про женщину-тролля, то Горыня спокойно делала вид, будто не понимает.

Однажды, где-то через месяц после прибытия Горыни в Киев, вечером в гриднице Харгер, Вилмар и Эрланд Крошка, подвыпившие и почти добродушные, взялись одолевать ее расспросами.

– Ну, расскажи, почему ты ушла из дома – там у вас, в горах Угорских? – допытывался Эрланд; он был киевским уроженцем и славянский язык знал как родной. – Ты говорила, что братья были сильнее тебя, но ты же могла выйти замуж. Великаны ведь женятся, как все, да?

– Ильи вас находьят в камнье? – добавил Вилмар; он изъяснялся понятно, только выговор у него был неправильный.

– Боялись меня женихи! – отрезала Горыня. – Я человека убила.

Сейчас ей было вовсе не трудно сделать это признание: ее былая жизнь ушла так далеко, что казалась чем-то вроде давней сказки.

– Да ну? – Варяги переглянулись. – Ты не врешь? Сиги, иди сюда, послушай!

– К чему мне врать?

– Как это вышло?

– Он был глупец и шутки шутил глупые. Я взяла его и выбросила за дверь. А он свернул себе шею.

– И ты нье смогла заплатить виру? – Вилмар мгновенно проник в суть дела.

– Да. Лучше было уйти.

Варяги еще раз бегло переглянулись, потом Вилмар подозвал Лютульва и обратился к нему на северном языке.

– Льотульв тоже убил человека в Свеаланде, и поэтому он здесь! – многозначительно пояснил Горыне Харгер. – Ему тоже показалось, что тот человек глупо пошутил.

Лютульв переменился в лице и вгляделся в Горыню. Круглолицый, скуластый, со слегка вьющимися светлыми волосами, золотистой бородкой и густыми светлыми бровями, обычно он держался невозмутимо и замкнуто, но легко загорался гневом, и тогда его светло-серые глаза вспыхивали бешеным огнем, а свирепость в чертах делала лицо страшным. Нетрудно было вообразить внезапную стычку, приведшую к убийству. К Горыне Лютульв проникся неприязнью еще до их поединка – он видел в ней отпрыска нечеловеческой породы, а на ведьм и троллей он был сильно обижен еще с родных своих краев. Но с тех пор как он узнал, что Горыня убила человека не колдовством, а голыми руками, и оказалась за это дело «вне закона», как это называлось в Северных Странах, его сердце поневоле к ней смягчилось – она стала ему куда понятнее и ближе. Яркая неприязнь исчезла из глаз Лютульва, сменилась сдержанным любопытством. Не в силах запомнить имя «Святогоровна», которым Горыню звали в Олеговой дружине, он сам изобрел для нее имя Свангейр, и на это Горыня откликалась. Все лучше, чем женщина-тролль! Да и прочие гриди стали смотреть на Горыню более дружелюбно. Такого рода повороты судьбы им были понятны, многие из них и сами по какой-то не самой красивой причине ушли из дома.

В Вышгороде, где князь Олег был по сути у себя и среди своих людей, особой опасности ему грозить не могло, но Горыня не теряла бдительности. Князя и в особенности его дочь следует оберегать не столько от вооруженного нападения, сколько от попыток навредить тайком. Ели и пили они в дороге из своей серебряной посуды, спали на настилальниках, привезенных с собой, и особый человек следил за тем и другим. Одна из служанок Брюнхильд сидела возле снятых плащей и кожухов, зыркая по сторонам, чтобы никто не приблизился к господской одежде и не снял с нее оброненный волос, а Горыня еще посматривала за нею, чтобы девка не отвлекалась на веселых отроков. Ей с высоты ее роста сподручнее было наблюдать за всей гридницей поверх голов. Под ее спокойным, пристальным, совершенно не девичьим взглядом сама вышгородская боярыня беспокойно пожималась, когда подносила Олегу и Брюнхильд блюдо с пирогами или жареным мясом, и улыбка у нее делалась деревянная. А Брюнхильд улыбалась всем вокруг без малейшего смущения, и великанша за спиной только подкрепляла ее обычную самоуверенность. Именно Горыни ей и не хватало раньше: дева-волот олицетворяла собой ту мощь власти и удачи, которой дочь Олега Вещего была окружена от рождения.

Да и сама Горыня порой думала: именно здесь она и на месте. Те ее качества, что в веси Волчий Яр казались нелепыми, здесь нашли применение, и в княжеской гриднице ее великанья суть наконец смогла развернуться.

* * *

В Вышгороде не задержались – здесь Олег и без того бывал довольно часто – и на другое же утро тронулись дальше. К вечеру приехали в следующих городок на Днепре – Добромышль. Здесь встреча была еще более торжественной: в ответ на звуки рога со льда реки с десяток мужчин вышли к воротам, чтобы проводить князя в обчину, а там ждали самые почтенные старейшины, чтобы поднести Олегу каравай и медовый рог. При виде Брюнхильд старцы несколько удивились – рядом с Олегом ожидали увидеть сына или хотя бы зятя, – а при виде Горыни и вовсе потеряли дар речи. Что не мешало ей обычным взглядом, спокойным и сосредоточенным, следить за братьями и сыновьями за спиной старейшины – не полез ли кто вдруг за пазуху, нет ли у кого в руках чего лишнего?

В Добромышле провели следующий день. Едва стало светать, как вокруг мыса, где стояло вознесенное над рекой святилище, столпился народ, собрались десятки саней. Лошади дышали паром. Князь осматривал и принимал привезенную дань: поляне платили ему по кунице с дыма, порой заменяя шкурки зерном, железом, полотном, медом, у кого что было. Каждая молодуха, вышедшая замуж с прошлой зимы, подносила князю кусок беленого полотна на рубаху. Этот кусок в составе приданого заготавливали особо и называли «княжьей сорочкой». Принимая его, Олег с улыбкой целовал молодуху и желал ей семеро сыновей и семь дочерей.

– Ты знаешь, откуда этот обычай пошел? – шепнула Брюнхильд Горыне.

Они стояли возле Олега, Брюнхильд улыбалась молодухам, пялившим изумленные глаза на ее наряд угорской всадницы; вид Горыни же приводил их в такую робость, что иные и не смели подойти со своим тщательно вытканным и отбеленным полотном.

– Откуда?

Горыня мельком вспомнила такую же «княжью сорочку», которую сама приготовила когда-то – лет сто назад, – когда еще надеялась выйти замуж, как все девки.

– Говорят, в давние Киевы времена князь-владыка сам с каждой молодухой первым ложился, а уж потом ее муж. Оттого и рассказывают, что у Кия было триста жен, да у Щека триста. Того князя особо чтили, при котором род полянский множился.

– Удалы были старые князья! – хмыкнула Горыня, быстрым взглядом пересчитывая молодух.

– Удали-то не хватало порой, видать! – фыркнула Брюнхильд. – Оттого и пошел обычай вместо тела белого брать кусок на сорочку, вроде выкупа.

– Заодно и прибыток, – согласилась Горыня, одновременно следя за руками очередной молодухи, подставлявшей румяное от смущения лицо под княжеский поцелуй.

Коснуться рукава и снять с него волосок – дело одного мгновения, моргнуть едва успеешь. А в нынешнюю зиму было наказано порчи опасаться пуще всего.

Покончив с этим делом, в полдень князь Олег со старцами принес жертвы на площадке святилища, потом начался долгий пир: княжья дружина и местные мужчины ели мясо бычка, пили пиво и мед, обсуждали новости и разбирали всякие дела, в которых требовалось участие князя. Брюнхильд там быть не полагалось, и она сидела в беседе у боярыни. Здешним женщинам уже случалось принимать в гостях княжескую дочь, хотя и не во время гощения. Принесли прялки и шитье, как на обычные павечерницы, но присутствие княжны сдерживало обычную живость, и девушки пряли чинно, будто дочери самой Макоши, сидящие на белом камне. Горыня села так, чтобы отделять Брюнхильд от прочих; она ничего не делала и внимательно наблюдала за женщинами. А Брюнхильд, приветливая и оживленная, тут же завязала беседу.

– Ну, молодушки, рассказывайте, как у вас свадьбы играли?

Никакой разговор не мог быть приятнее для молодых жен, покрывших голову минувшей осенью или после ярильских игрищ, несколько месяцев назад. Посмеиваясь, переглядываясь, они без слов уступили право начать той, которая до того была у них первой баяльницей. У всех полян свадьбу справляли одинаково: по уговору родителей, в избранный день ближе к вечеру невесту провожали к жениху, в его доме устраивали застолье, а наутро приносили приданое молодой жены. Ничего особенно не было в этих свадьбах, но каждой молодухе приятно было рассказать самой княжне, как она в первый раз увиделась с женихом: или знала его с детства, или повстречала на игрищах, или только в самый день свадьбы. А Брюнхильд так вовлеченно слушала, так оживленно расспрашивала: «А ты что? А он что? А мать что говорила? Ну, ну, а дальше?» – как будто речь шла о ее родной сестре. Молодухи, забыв смущение перед княжеской дочерью, охотно делились. Не забывая поглядывать и на прочих, Горыня видела на лицах женщин ласковую снисходительность: дескать, княжне самой замуж не терпится, что же отец ее до таких лет при себе держит? Брюнхильд и впрямь была старше всех этих молодух, не говоря уж о девах. Ну, не считая Горыни. Однако саму Брюнхильд это не смущало: если отец ее – красное солнце земли Полянской, то сама она – Заря-Зареница, вечно юная и прекрасная.

– Только свекровь моя и мать тогда заспорили: кого на свадьбу звать, Чурилиху или Несушку? – рассказывала одна из недавних невест. – Чурилиха баба добрая, да и оберегает хорошо, а Несушку не позвать – враз яйцо подбросит, не оберешься потом беды!

– А кто это такие? – спросила Брюнхильд. – Что за яйцо?

Все заговорили разом.

– А у нас тут две бабы есть, – замахав рукой на остальных, чтобы молчали, стала рассказывать боярыня. – Несушка – ведьмарка из Мокрецов, ее так прозвали, что она порчу через яйца наводит. Возьмет яичко, нашепчет да и подбросит людям – в огород, или в хлев, или во двор, или в поле. И куда подбросит, там ничего доброго вестись не будет – люди хворают, дети мрут, скотина молоко теряет…

– У нас телушка летось померла, – вставила какая-то из женщин.

– А вот в Кривляни был случай: у одной бабы дите стало собакой гавкать! Не плачет, а все гавкает! Искали, ничего не могли найти. Послали за Чурилихой. Она походила, пошептала, говорит, ищите под крыльцом! Стали искать – нашли лелёшку зарытую, из тряпья, а у нее внутри уголь печной и от трех яиц скорлупки. Дед взял эту лелёшку, через избу перекинул. Чурилиха дитя отшептала, а то бы так и гавкало всю жизнь!

– Она, Несушка, однажды на саму Чурилиху пыталась порчу навести! – подхватила еще одна баба. – Шла мимо ее ворот, взяла пест от ступы, колотит по воротам и говорит: пускай ваши овечки без волны[32] трясутся! Чурилиха тогда взяла свой толкач, пошла к ней, и тоже бух по воротам! Пусть, говорит, наши овечки без волны трясутся, а ваши куры пусть не несутся!

– И после того Несушка сама три дня по-куриному кокотала! – закричала другая молодуха, боясь, как бы кто не опередил. – Рот откроет, хочет что сказать, а слышно одно «ко-ко-ко»!

Все хохотали, хоть уже знали эту байку.

– Ну, а что еще она может? – стала допытываться Брюнхильд, едва отойдя от смеха.

Забыв о свадьбах, женщины стали наперебой рассказывать ей о состязании Несушки и Чурилихи – одна со зла наложит порчу или просто сглазит, а другая снимет. Внимательно слушая, Горыня мигнула Зяблице, чтобы тоже вострила уши, но та и сама знала. И надо будет княжьим бережатым передать, подумала Горыня. Заведенный Брюнхильд разговор раскрывал перед ними приемы порчи, принятые в здешних краях: если увидят яйцо на дороге, пусть знают, как с ним обходиться…

– Она тогда к Чурилихе пошла, та по воде погадала и говорит: это на тебя порчу навели женщина и черный человек, вот они у меня в воде стоят! – рассказывала тем временем еще одна молодуха, до которой дошел черед. – Три года у нее голова болела. А это старуха, соседка, на нее в огороде порчу навела по ветру – она перед смертью призналась, что испортила, но не до соснового пня[33], а так только, чтоб помучить…

Мельком глянув на лицо Брюнхильд – на губах улыбка, взгляд сосредоточенный, – Горыня вдруг сообразила: да ведь она нарочно вовлекла местных женщин в этот разговор. Мало что так охотно обсуждают на павечерницах, как сватовство и колдовство, это она помнила еще по Волчьему Яру. Брюнхильд и не пришлось даже спрашивать о том, о чем она хотела знать – со свадеб легче легкого перейти на колдунов, ворожбу и разные вредоносные чары, а там уж знай слушай. Не подавая вида, Горыня втайне восхищалась своей госпожой, ее ловкостью и присутствием духа. На уме у нее был тот давний случай перед началом похода на сарацин. Наверное, и тогда, в шатре сокольничих, куда посланец Брюнхильд зазвал Амунда, она вот так же улыбалась ему, непринужденно болтала, будто бы случайно перескакивая с одного на другое, а на деле уверенно подводя разговор к тому, что ей нужно. Неудивительно, что даже такой умный человек, как Амунд, оказался опутан мягкими чарами ее нежного голоса, зазывных улыбок, блестящих голубых глаз.

Не лукавит ли она и сейчас, с некой опаской подумала Горыня. С хитрой дочерью Олега Вещего нельзя быть уверенным, будто знаешь, чего она хочет. Оставалось надеяться, что в этот раз обманутым окажется ее премудрый отец. В то, что Брюнхильд и правда тянется к Амунду, Горыня верила. Пользуясь всяким случаем, когда они могли поговорить без лишних ушей, Брюнхильд заводила с нею разговор об Амунде: выспрашивала каждую мелочь, какую Горыня могла поведать о нем, его доме, его близких, всей его жизни; как сама Горыня к нему попала, что о нем думала поначалу и потом… Не меньше того Брюнхильд нравилось рассказывать и о своих немногих встречах с ним, вспоминать, как все это было, что они говорили друг другу, что она об этом думает… Горыня мало сталкивалась с влюбленными, и эту одержимость Брюнхильд Амундом она приняла бы за плод наведенных чар, если бы не знала уже, что приворот выглядит иначе, да и Амунду не к лицу этим заниматься. Впрочем, она и сама считала Амунда красивым мужчиной и самым достойным человеком из всех, кого знала; не скрывая этого от Брюнхильд, она приобрела полное доверие своей госпожи. Горыня была единственной душой на свете, с кем Брюнхильд могла быть откровенной на этот счет; свою любовь ей приходилось таить даже от Венцеславы и Рагнара, и благодаря этому Горыня стала ей чуть ли не ближе сестры.

– Ничего нет, – тихо сказала Брюнхильд отцу, когда Олег с ближней дружиной вернулся с пира и все стали устраиваться в обчине на ночлег, раскладывая на лавках и на полу шкуры и подстилки. – Обычная болтовня: соседка сглазила, с одной гулял, другую брал[34], та молодую испортила… Про таких сильных ворожей, чтобы до нас дотянулась, тут не слышно.

– Но за яйцами вы следите в оба! – добавила Горыня, обращаясь к Вилмару, который раскладывал свою валяную подстилку возле лавки, где собирался спать Олег.

– Что тебье до моих яиц? – прорычал варяг в ответ, не поняв, в чем дело.

– Вилмар, спасай свои я-а-айца! – Эрланд Крошка изобразил ужасный испуг, что при его росте – лишь на голову ниже Горыни, – выглядело очень смешно.

Все три женщины прыснули и засмеялись, даже Олег улыбнулся.

– На дороге… яйца, – с трудом одолевая смех, пояснила Горыня. – Или перед домом, или во дворе, или еще где – в тутошних краях водится порчу наводить через яйцо подброшенное. И вы если увидите, руками и ногами не троньте – через пук соломы берите, а лучше железным чем отпихните.

– И скажите: соль ему да печина[35] с его дурными очима, а кто подумает мне, пусть забирает себе! – добавила Зяблица. – И то место углем из печи посыпать.

– Н-ней! – Вилмар выпучил свои светло-голубые глаза под белесыми бровями. – Это слишком умно для менья!

– Ох, болезные! – прошептала Зяблица на ухо Горыне. – Им свои бы яйца уберечь!

Глава 2

На четвертый день пути, уже почти в темноте, добрались до Троеславля – города на мысу перед устьем Припяти, при ее впадении в Днепр. Горыня помнила, что княгиня Бранеслава упоминала это место: здесь жил старейший род из числа тех, кто переселился на берег Днепра с запада, в давние времена выделившись из древлян. Троеславль тоже был «святым городом», то есть на мысу за оградой располагалась площадка святилища и две обчины, а люди, в том числе владыка, жили в веси вдоль реки. Встреча гостей происходила при свете факелов; Семигость, здешний владыка, вышел навстречу и сам подал Олегу каравай хлеба на рушнике, с отверстием в верхней корке, куда была насыпана соль. Обряд этот означал, что хозяева поручают гостей защите и покровительству всех богов земли, неба и солнца, а стало быть, попытка причинить им вред была бы оскорблением богов. В обчинах приготовили ужин для приехавших, там же они должны были спать, и уже скоро, поев, все устроились на лавках и на полу.

Горыня раскатывала свой постельник перед лавкой, где Зяблица стелила постель для Брюнхильд, когда Вилмар, проходя мимо, наклонился к ней и шепнул:

– Давай я за тебья здесь льягу?

Горыня подняла голову, и он с самым важным видом подмигнул в сторону Зяблицы, которая должна была спать у Горыни под боком.

– Пусть она менья тому заговору еще поучит, который от злых яиц, а то я не запомнил. – Вилмар был неравнодушен к Зяблице, хоть это была девушка не самой свежей молодости, худая и смуглая. – А ты вмьесто менья с дренгами, а, Свангейр?

– Боюсь, придавлю твоих дренгов, – тоже понизив голос, ответила Горыня.

Хмыкнув, Вилмар пошел к своему месту возле Олегова ложа.

Маленькая мачта

К фьорду девы нежной

Не дает причалить.

Гребля же ручная

Викинга печалит!

– нараспев прочел ему вслед Эрланд Крошка, и сидевшие поблизости покатились от смеха.

Вилмар остановился, обернулся, нахмурился и через несколько мгновений выдал:

Да не в мачте дьело!

Просто ты лодьею

Правишь неумьело![36]

Под общих хохот Горыня взглянула на обернувшуюся к ним Зяблицу и развела руками: каждый шутит, как умеет, а этих не тому учили. Зяблица выразительно закатила глаза…

По-настоящему Горыня разглядела здешних хозяев только наутро, когда Олег и Брюнхильд, позавтракав, вышли принимать подношения. Был яркий день, светило солнце, но порой сверху сыпалось немного мелкого снега – будто из прорехи облачного мешка. Брюнхильд со смехом говорила «Грибной снег!» – и ловила снежинки белой меховой рукавицей. В шубе на бурых куницах, крытой золотистым шелком, она была будто молодая солнечная богиня – прекрасная, веселая. Солнце находилось под надежной охраной: за спиной у Брюнхильд выстроились шестеро одинаковых здоровяков в медвежьих плащах, с каменными лицами и холодными глазами, выражавшими готовность убить по первому знаку. Их одинаковость сама производила устрашающее впечатление – казалось, Олег умеет колдовством создавать себе совершенных воинов. И в придачу Горыня – на голову с лишним выше их всех. Ее мощные руки и ноги, суровый взгляд на миловидном лице заставляли содрогаться непривычного человека, как всякое пугающее чудо, которому не находится места в привычном образе мира.

Олег смотрел на Брюнхильд с таким обожанием, будто это не дочь его, а молодая жена. Поверх головы Брюнхильд оглядывая толпу, Горыня видела, что на ее госпожу устремлено куда больше взглядов, чем на ее отца. Люди смотрели с любопытством, с восхищением и тайным чувством… причастности, определила Горыня, подумав. Как будто все были влюблены в Олегову дочь. И это здесь, где живут люди, называющие себя «старшим родом земли Полянской», то есть теми, кто имеет право на власть и почет даже большие, чем сам Олег Вещий. Это и были те «поляне», кто первым заслужил это прозвание – именно те, кто выселился из «лесов» на западе и стал обитателями «поля». Их права на эту землю были больше и древнее, чем у Киевичей, пришедших с левого берега.

Возле князя стоял в бобровой шубе и собольей шапке Семигость – глава здешней округи. Был он тех же лет, что Олег, может, немного моложе, и даже в эти годы довольно хорош собой: овальное смуглое лицо, высокий лоб с несколькими поперечными морщинами, темно-русые, чуть вьющиеся волосы, зачесанные назад, красивая полуседая борода. В карих глазах отражался ум и спокойное достоинство. С князем он обращался почтительно, но не роняя себя; каким-то образом его умение уважительно держаться с Олегом подчеркивало его собственное высокое положение.

– А вот и сын мой, Благодан, – Семигость показал Олегу молодца немного за двадцать, похожего на него: такое же овальное лицо и высокий лоб, только волосы и бородка намного светлее и глаза не карие, а неожиданного ярко-синего цвета. – Ты его знаешь.

– Еще бы не знать! Будь жив, Благодан! – Олег приветливо кивнул, и никто, кроме Брюнхильд, не догадывался, как болезненно у него при этом сжалось сердце. – За моря сходил, теперь дома за дела принялся? Что, женил сынка-то? – Князь вопросительно взглянул на Семигостя.

– Покуда нет… – мнимо безразлично ответил Семигость. – До того похода вроде молод был, а теперь нам не всякая невеста сгодится. Сынок мой так себя показал, что нам нужна самая лучшая…

– Чтобы была красотой красна до ростом высока? – весело произнес Олег, намекая на сказания. – Лицо-то у ней бы было как белый снег?

– Очи у ней да были как у сокола, – со смехом подхватил Семигость. – Брови черны у ней были б, как два соболя…

– А реснички у ней, как два чистых бобра! – в один голос докончили они и дружно засмеялись.

– Уж мы с тобой знаем, какой должна быть невеста! – добавил Олег и слегка похлопал Семигостя по плечу, намекая на их возраст и опыт. – Станем выбирать – не оплошаем!

– Да у меня и отрок будет ей под стать! – Семигость кивнул на Благодана. – Наш купец доброго товара не опозорит!

Три лета назад Семигость собрал для Благодана дружину из трех десятков отроков, с которой тот и отправился на Хазарское море в числе Олеговой рати. Назад из них возвратилась лишь половина, зато привезли богатую добычу: расписные и серебряные чаши, блюда, кувшины, светильники, стеклянные кубки, шелковые одежды, серебряные ногаты, самоцветные бусы, кольчуги и шлемы, каких не делали на Руси. Благодана этот поход очень прославил: он показал себя и отважным, и удачливым, и добыча его красноречиво подтверждала и то, и другое. Особенно при том, что сын самого князя не вернулся с берегов Итиля. Встречать знатных гостей Благодан вышел в синем, под цвет глаз, сарацинском кафтане, в ухе у него была золотая серьга с подвеской из лилового прозрачного камня. Сильный загар, когда кожа делается темнее бровей, отличала его, как и других участников того похода, от сидевших дома. Горыня раньше не встречала Благодана, но сейчас мигом выделила его в толпе Семигостевой чади – некие признаки роднили его с людьми Амунда, которых она видела в Плеснецке по возвращении от сарацин.

А еще она отметила, что он волнуется, хоть и не подает вида. Благодан учтиво поклонился Олегу, потом Брюнхильд; на лице его отражалось смятение и удовольствие.

– Всякую зиму князь свою землю обходит, будто солнышко красное! – сказал он Брюнхильд. – А теперь и ты с ним, будто зоренькая ясная!

– Где солнце, там и заря-зареница! – Брюнхильд улыбнулась ему. – Как же мне от батюшки отстать!

И невольно задержала взгляд на его глазах – они притягивали своей неправдоподобной синевой, которая благодаря загоревшему за теплыми морями лицу делалась еще заметнее. Впечатление было настолько сильное, что Брюнхильд невольно рассмеялась. Благодан располагающе улыбнулся ей, сверкая белыми зубами: он знал о чудной силе своих глаз, и, как отметила Горыня, рассчитывал на нее. Золотистые брови на смуглом лице, синие глаза и белые зубы придавали яркости его довольно заурядным чертам, а богатый наряд и уверенная повадка довершали образ удальца и красавца. Наверное, минувшей осенью все здешние девки с ума посходили, отметила про себя Горыня. Но сам Благодан после похода метил выше…

– Ясное дело, что батюшка с тобой расставаться не хочет! – Он чуть заметно подмигнул Брюнхильд. – Кто на тебя взглянет, у того сердце веселится. Знать бы заранее, что ты тоже в гощение пойдешь, мы бы и для тебя дары приготовили достойные. Но уж что есть, тем и кланяемся.

Благодан сделал знак отроку, и к ним поднесли сорочок лисьих шкур, нанизанных на кольца из ивовых прутьев.

– Вот тебе наша дань! Ты куда пришла, сразу всех в полон взяла!

– У меня для этого дева-волот имеется! – Брюнхильд со смехом указала на Горыню. – Она коли захочет, любую рать одна побьет.

– Дева знатная! – с уважением согласился Благодан, оглядев Горыню. – Я вроде нее только одного человека видал – Амунда плеснецкого, да вот еще того буртаса, что он в степи у переволоки на боище одолел. Было б у тебя таких голов десять-двенадцать, и ты могла бы в поле полевать!

– За дар тебе спасибо, – Брюнхильд улыбнулась. – Пришли ко мне сестер твоих, я им отдарюсь.

Горыня заметила, как при последних словах Брюнхильд по лицу Благодана пробежала тень: он рассчитывал на другое. Если бы Брюнхильд, дева, поднесла дар отроку, это уже было бы мало что не обручение. Но она была не так проста, чтобы попасть на уловку, а к тому же с детства привыкла к мысли, что очень многие на нее смотрят как на дичь. И училась сама быть ловцом.

Олег оглянулся, давая понять, что чужой отрок уж слишком долго беседует с его дочерью. Брюнхильд немедленно подошла к отцу. Все так же улыбаясь, она заметила, что отец ее невесел: между бровей его появилась тревожная морщина, незаметная ему самому. Учтивый Благодан сын Семигостев за эти мгновения стал в его глазах если не врагом, то человеком опасным. Знатный родом, храбрый в бою, удачливый – он обладал всеми качествами, нужными для вождя и князя. А его внимание к Брюнхильд ясно показывало: он понимает, какой последний шаг отделяет его от надежд на княжий стол. В глазах Семигостя Олег улавливал ту же самую мысль. Владыка Троеславля держался спокойно, сдержанно, будто ничего такого у него и в мыслях нет, но Олег не зря носил свое прозвище: как на ладони он видел, что эта учтивость, нарядный кафтан с узорным шелком, дорогой дар для Брюнхильд складываются в попытку прощупать почву для сватовства. Взяв с собой в гощение дочь вместо сына, Олег сам широко распахнул ворота для подобных надежд: он как будто показал, что его наследница – Брюнхильд. Троеславль – первый на его нынешнем пути, где живут достаточно высокородные люди, чтобы лелеять такие замыслы. То же самое будет и в Любече, и в Чернигове, и в Переяславле, и еще кое-где.

Но Олег ведь затем и повез Брюнхильд с собой, чтобы тайные помыслы вышли наружу. Однако, как ни привык Хельги Хитрый прикидывать, чего могут хотеть те или иные люди, убедиться, что поляне и впрямь уже почти видят его стол пустым и свободным, было так неприятно, что защемило в груди. Ведь Рагнар жив! Он еще может выздороветь и окрепнуть, когда подрастет, так бывает со многими отроками. Дело было не в Рагнаровой хвори. Его, Олега Вещего, сочли утратившим удачу, а уж это повлечет за собой потерю всего – детей, власти, чести.

Прием даров продолжался обычным порядком: сначала старейшины сдают хлеб и прочее, князь осматривает, тиуны принимают и уносят в клети. Потом подошли молодухи с «княжьими сорочками». Горыне давно надоело топтаться на спиной Брюнхильд, но Олег все так же улыбался, с поцелуем передавая молодухам благословение на рождение многочисленного потомства. Да он и сам бы мог тому способствовать, подумалось Горыне: вон как светятся смарагдовые глаза Олега, как смущаются от его улыбки молодухи. Он еще далеко не старик и весьма хорош собой как мужчина. У тех, древних князей, что имели по триста жен, и сыновей бывало довольно – человек по двенадцать. Им не приходилось беспокоиться за судьбу наследства, что могло остаться без наследников.

Брюнхильд приветливо улыбалась молодым женщинам, приглашая посидеть с нею, пока отцы заняты своим. По князю и его дочери было вовсе не заметно, что их утомляет необходимость в каждом городке заново проделывать все те же дела и обряды. Олеговы «берсерки» с теми же грозно-каменными лицами стригли глазами по толпе и крышам, и Горыня так же пристально следила за всяким, кто находился перед Брюнхильд. Поймав взгляд Зяблицы, подмигнула ей на Благодана, и та понимающе кивнула…

* * *

Привели рыжего бычка, мужчины отправились в святилище приносить жертву. Потом расселись за столы в одной из двух длинных обчин, ожидая, пока мясо сварится в больших котлах. Прежде чем сесть, Семигость сам разжег небольшой огонь на жертвеннике перед чурами и положил в него кусок хлеба и кусочек мяса. Самый большой чур звался Троеслав и изображал прародителя здешних жителей; два других были поставлены в память его жены и брата, от которого пошла младшая ветвь рода, и ради такого события боярыня, Мировита, нарядила чуры в особые шапки и платок.

Хозяйка, Семигостева жена, управляла челядью, носившей пока угощение попроще: хлеб, сыр, сало, квашеную капусту, соленые грибы. Заметив ее ярко-синие глаза, – от нее их унаследовал Благодан, – Олег, как и в прежние годы, подумал: видно, когда-то давным-давно Семигость за эти глаза и выбрал ее из девичьего круга у воды, когда они сияли из-под пышного венка ярче барвинков…

– Живита! – окликнул Семигость одну из девушек, подошедших к почетному концу стола с блюдом печеных яиц и копченой рыбы. Олег мельком отметил, что блюдо – сарацинское, белое, с узором из непонятных черных значков. – Постой-ка.

Девушка остановилась, смущаясь и в то же время пытаясь сдержать довольную улыбку. Ей было лет четырнадцать: уже не недоросточек, но и до полного расцвета ей оставалось пару лет подрасти. Однако русая коса и сейчас была хороша, а свежее личико привлекало взгляд, как ягодка в листве. Красная полосатая плахта, белая вздевалка, обшитая шелком, такой же узорный шелк на очелье, серебряные колечки по сторонам лица с нанизанными голубыми бусинами, десяток стеклянных бус на шее делали ее нарядной и яркой. По лицу с крупными, в отца, чертами было видно, что нравом девушка бойка, и лишь почтительность заставляет ее хранить скромный и важный вид.

– Твоя дочь? – догадался Олег, окинув взглядом ее богатый наряд и карие глаза, в которых угадывалось сходство с Семигостем.

– Младшая. За последнее лето как вытянулась, а? С мать уже ростом.

– Невеста стала всем на зависть, – приветливо улыбнулся Олег.

Бывая в Троеславле каждый год, он знал семью здешнего владыки, но ранее эту девушку не допускали подавать князю угощение. Теперь же к ней притягивались взгляды всех гридей, в чертах читалось одобрение. Не сказать чтобы Живита была красива лицом, но в этом возрасте от каждой девы будто исходят лучи молодой силы и одевают сиянием, за которым лица и не разглядишь. Разве может молодая березка в свежей листве быть некрасивой? А ищущий взгляд теплых карих глаз пронзает сердце, будто вопрошая каждого отрока: не ты ли мой витязь желанный, мой Перун, мое солнышко красное? И хочется стать для нее Перуном…

– К ней уж год как сватаются. А я все раздумываю – отдать или подождать получше жениха? – Семигость помолчал мгновение, потом кивнул дочери: – Ступай.

Живита было метнулась прочь, но вспомнила, что она уже взрослая и на нее все смотрят, и пошла к двери «тихо-плавно», как дева-лебедь в сказании.

– Жаль, ты сына не привез, – добавил Семигость, вместе с Олегом глядя ей вслед. – Мы б их рядом поставили да посмотрели – хороша ли пара?

Он засмеялся, будто это всего лишь шутка гордого отца. Олег тоже улыбнулся.

– Ты ведь сына меньшого не сосватал еще? – спросил Семигость, будто эта мысль только сейчас пришла ему в голову. – Ему шестнадцатая зима нынче, верно? Жениться вроде рано, я знаю, у вас, руси, в эти годы не женят сыновей, но присмотреть невесту уже в самую пору. Моя вон тоже не перестарок пока, года два-три может обождать. Или у тебя иные замыслы имеются?

– Молод еще сын… – задумчиво ответил Олег, на самом деле прикидывая, насколько серьезны притязания Семигостя стать тестем Рагнара. – Да и спешить некуда. Так уж вышло, княгиню будем выбирать…

– Я к тому и говорю, – мягко ответил Семигость. – Раз уж так богам поглянулось, что старший брат голову сложил в чужом краю, для младшего жена нужна такая, чтобы земля Полянская ее в княгини приняла. А лучше нашего рода не сыщешь никого. Сын твой по матери из Киевичей, а мы, Троеславичи, ты сам знаешь – вашим Щековичам ровня. И они нас за ровню почитали, роднились с нами, невест у нас брали. Да и ты сам… – Семигость пристально взглянул в лицо Олегу, стараясь этим взглядом вызвать воспоминание. – Сам ты взял за себя Солоницу, Велехвалову вдову, а она ведь нашего корня была, здешнего, дочь моего «стрыя малого», Миромысла. И коли надумаешь ты за сына взять мою дочь или свою отдать за моего сына – никто нас неровней не попрекнет.

Глядя, как они сидят рядом, – почти одних лет, величественной повадки, один светловолосый и светлокожий, другой темноволосый и смуглый, одетые в бобра и куницу, крытых шелком, – всякий признал бы, что они друг друга стоят.

– Ты, княже, в большой силе был, когда на греков ходили, да, видно, позавидовал кто-то счастью твоему, – продолжал Семигость вполголоса, склонившись к Олегу. – А может, удача твоя чье-то злое сердце задела. Знаешь, как бывает? Ко мне осенью кое-какие люди приезжали… с древлянской стороны.

– От Любогнева? – Олег взглянул ему в глаза.

– Не сказали, чтобы им князь поручения давал, но люди были уважаемые. Нехорошие речи вели. Мол, кончилась удача князя киевского, и своего сына потерял, и нашего княжича, Любодана, не уберег со всей его ратью. Я-то тех речей слушать не стал! – спешно добавил Семигость, видя, как вспыхнули гневом ясные глаза Олега. – А они намекали, что, мол, есть у них друзья в закатной стороне. Думаю, про князя плеснецкого была речь. Сам тревожусь – платят они тебе дань, да как бы не вздумали перевет держать с бужанами или волынянами. Я-то твой друг верный, земле Полянской зла не желаю. Но коли людям мнится, будто счастье-доля ослабела, надо бы ее подкрепить… Один зять у тебя молодец, да он не нашего корня. А мы – самого ни есть старшего корня полянского, боги земли нашей никогда нас не покинут.

Слушая Семигостя, Олег взглянул на Благодана, сидевшего ближе к нижнему концу стола. Оттуда тот не мог слышать, о чем они говорят, но переменился в лице – понял, что означает этот взгляд. Невольно заерзал, хоть и пытался сохранить невозмутимость. Успех заморского похода сильно прославил его в земле Полянской, и не только Семигость теперь считал, что сын его достоин не просто лучшей невесты, а самой лучшей. И самой лучшей, самой высокой доли.

– Я род ваш почитаю, а дружбу ценю высоко, – уважительно ответил Олег Семигостю и на миг опустил веки над своими загадочными смарагдовыми глазами, по которым никому не удавалось угадать его мыслей. – Боги дадут нам, – он указал на бурлящий котел, из которого изливался запах вареного мяса с луком, морковью и чабрецом, напоминая о совместной жертве, – долгие годы такой же дружбы. Но сейчас, когда весь мой дом носит «печаль» по моему сыну, мы не можем чинить свадебные каши[37]. А что вынется нам на будущее… там и увидим.

Он еще раз опустил веки, будто намекая на некое обещание, не высказанное вслух. Семигость понял, что иного ответа не получит, и был слишком умен, чтобы настаивать на невозможном. И заговорил о другом.

Через какое-то время Благодан незаметно встал и вышел из обчины.

* * *

Во второй обчине тоже горели огни и раздавались голоса – звонкие, девичьи. Сюда ушла Живита, когда отец ее отпустил от столов, здесь же были ее синеглазая мать и старшие сестры, уже замужние. Хозяйка выставила пироги с ягодами, орехи в меду, квас и сбитень.

– Зоряна, ты вышла замуж! – воскликнула Брюнхильд, увидев старшую сестру Живиты, которая прошлой зимой еще носила девичью косу. – Расскажи, как все было?

Теперь Горыня уже не удивилась, что Брюнхильд так любопытна до чужих свадеб. Завязался разговор, княжна рассказала про состязания двух ведьмарок в Добромышле и очень смешно передала, как Несушка говорила «ко-ко-ко» по веленью более сильной соперницы. Все смеялись до упаду.

– А к вам звали «знающего» какого на свадьбу? – спросила Брюнхильд и взглянула на Зоряну, потом на ее мать.

Те вместо ответа переглянулись, как будто озадаченные.

– Да мы сами оберегали, – сказала боярыня. – Меня моя бабка научила…

– Опасно же никого не звать! – Брюнхильд сделала большие глаза. – Не позовешь, а ведьмарь обидится и всю свадьбу испортит! Молодые будут псами гавкать! Или у вас нет таких?

Женщины опять переглянулись.

– У нас вроде и было раньше разных баб… – начала Мировита. – Да они как-то… поумирали все в последние годы. Повывелись.

– Это потому что они Мечтану невзлюбили и вредить ей пытались, – сказала с важным видом Живита. – Да она посильнее оказалась – извела их всех.

– А кто это?

– Да вот, самая сильная наша ведьмарка нынче она, выходит, – пояснила боярыня, переглянувшись с дочерьми.

– Ну и что же – ее зовут на свадьбы?

– Нет. Она не бывает там, где много людей собирается. У нее глаза такие… как бы не было беды.

– Черный глаз?

– Не так чтобы черный. Но как глянет – человека дрожь пробирает.

– Зато она все-все насквозь видит! – с горячностью подхватила Живита. – Вот, когда Жирослав сына женил, они с молодухой все ссорились и дрались, никто не мог понять отчего! Жирослав сам к Мечтане пошел, она в воде посмотрела, пошептала, сказала: ищи, мол, под крыльцом! Стали искать, и знаешь что нашли?

– Что? – с готовностью спросила Брюнхильд, ожидая чего-то ужасного.

– Две жабы сушеные, брюхо к брюху палочкой проткнутые!

– Мать-земля!

– Точно! Все видели. И велела она тех жаб снести на реку, в воду бросить и сказать: «Все лихо за тобой!»

– Кто же такую гадость им подкинул?

– Ну, Жирослава сын гулял с одной девкой, а пришел по другую[38], – с неодобрением пояснила Зоряна. – А та девка и натворила, чтобы им не жить хорошо. Они, Буяковы девки, давно знахарничали. А как выбросили тех жаб, начала она сама чахнуть и к зиме померла.

– А другой был случай, – начала боярыня, – у Велуты почти вся семья за ту осень перемерла. Сперва он с женой, потом младший сын. А за ним и средний захворал. Тут уж Зазим, старший их, ко мне пришел, а я уж к Мечтане – он сам побоялся. Она в воду посмотрела, пошептала, сказала: пусть во дворе поищут в четырех углах. Поискали – нашли в одном углу головешку зарытую, в другом кости, в третьем мох, в четвертом тряпку шерстяную. Как все это сожгли на росстани – выздоровел Зазимов брат. Так теперь и живут вдвоем.

– Надо же, какая мудрая у вас ведьмарка! – Брюнхильд покачала головой.

– Это потому что у нее всевед-трава есть, – прошептала Живита. – Ну, папоротников цвет. У кого она есть, тот все-все знает, что на белом свете делается!

– Откуда ж она взялась такая? Что за женщина?

– Из Сумежья она, – вытянув к Брюнхильд шею и понизив голос, сообщила Живита. – Правда-правда, я знаю! Мы сами с Зорянкой ее нашли, еще тем летом, пока она не замужем была. Пошли мы на Ярилин день зелья собирать. Ходили, ходили да и заблудились. Уж мы и туда, и сюда, а кружит леший и кружит, не выпускает. Думали, так всю ночь и проходим. А устали, ног не чуем, и страшно! Лес шумит, перекликается! Зорянка мне и говорит: «Делать нечего, придется в лесу ночевать, давай уж тогда всевед-траву искать». А у нас люди знают: как найдешь место, садись и жди. Как настанет полночь, выйдет из леса кто-то – мужчина или женщина. И скажет тебе: «Что сидишь? Чего ждешь?» Ты отвечаешь: «Всевед-траву жду». И тут вдруг… – Живита в приливе вдохновения сделала страшное лицо и большие глаза, – этот человек как обернется чем-нибудь… ну, жабой огромной, или вепрем, или еще каким дивом! Если испугаешься – не получишь ничего, а то и с ума сойдешь. Нашли мы место, где папоротник растет, сели, ждем. И вдруг, как полночь, – идет к нам кто-то! Мы со страху чуть не… испугались очень сильно. Прямо из Сумежья, женщина незнакомая! Сейчас спросит, чего ждем, да как обернется жабой! А она так ласково заговорила с нами, дескать, не бойтесь, девочки, я вас не обижу. Взяла и вывела нас к реке, дорогу показала. И было-то близко, а без нее мы сами выйти не могли.

– Прибежали уж заполночь, обе ревут! – боярыня Мировита улыбнулась. – Все рассказывали про неведомую женщину. Мы с бабкой думаем, что там за женщина, а надо бы относ сделать. Утром дали им пирогов, яиц печеных, сала кусок – они отнесли туда, где она с ними рассталась, на пень положили. Назавтра пришли – нет на пне ничего.

– Мы потом только туда за зельями весь месяц и ходили, – добавила Зоряна. – Прямо как будто тянуло нас туда. И на другой день опять ее встретили. Кто она такая, откуда – ничего не говорила, только сказала, что зовут ее Мечтана. Зато о зельях, о кореньях разных столько всего рассказала – какое от чего помогает, как и когда брать, с каким приговором! У нас никто о зельях не знает столько, как она! Как будто зелья сами ей про себя рассказывают.

– Любые хвори она лечит! – подхватила Живита. – Нету такой, чтобы против нее могла устоять! Она такие сильные слова знает! Вот даже и твоего брата если бы она полечила – он бы сразу здоров стал!

Живита осеклась, будто сболтнула лишнее, на лицах женщин отразилось смятение.

– Князю-то самому виднее, кому его детей лечить, – сдержанно заметила боярыня. – Может, у него из греческих земель какой лекарь, зачем ему наши ведьмарки?

– Ну а что же… – задумчиво проговорила Брюнхильд. – Может, она бы и помогла, если такая сильная. Как бы мне ее повидать?

– Это ты лучше с отцом поговори, – посоветовала боярыня. – То есть с Семигостем. Да и князь позволит ли тебе…

Брюнхильд вопросительно взглянула на Горыню, и та чуть заметно качнула головой. Еще чего не хватало! Чтобы Олегова дочь ехала в какую-то глушь, к какой-то неведомой бабке из Сумежья?

– А может, ее сюда можно зазвать? – вкрадчиво предложила Брюнхильд. – Мы бы ее не обидели, за совет отблагодарили бы.

– Я не могу такие дела решать, – боярыня покачала головой. – Пусть отец скажет.

В конце того лета, как Мечтана появилась близ Троеславля, она однажды сама передала через девушек просьбу, чтобы Семигость ее навестил. Встревоженный тем, что в округе завелась и намерена остаться неведомая женщина большой колдовской силы, Семигость приехал на берег Припяти, к указанному месту. Разговаривали они наедине, но после этого Семигость велел время от времени отвозить ей припасы, однако бегать на лесной двор без большой нужды запретил и приказал остерегаться. Разговор свой с Мечтаной Семигость не передал даже жене. Испытывая смутные опасения, боярыня не разделяла желания дочерей похвастаться ведьмаркой перед княжьей дочерью и перевела разговор на другое. Стали обсуждать, как бы попросить у князя и Семигостя костей от жертвенного бычка – такие кости были лучшим средством от сглаза. А еще хорошо при себе иметь «отворотные нити»[39] – если такую нить на руке носить, никакой сглаз к тебе не привяжется…

– Давай съездим, – выбрав миг, когда к ним никто не прислушивался, шепнула Брюнхильд Горыне. – Надо эту их бабку пощупать поближе.

– Князь не разрешит. Больно тут молодец бойкий.

– А мы бережатых возьмем.

– С бережатыми нам никто дорогу показывать не станет. Они свою бабу, видно, берегут. Да и стоит ли сюда к тебе ее вести? А то как глянет своими глазами…

– Я сама на нее гляну! – с вызовом прошептала Брюнхильд. – У нее от Сумежья глаза, а мои – от богов!

* * *

Пока в обчине мясо варилось, а почтенные мужи вели неторопливые беседы, Благодан мчался верхом прочь от Троеславля – по замерзшей Припяти на запад. Верст через пять-шесть всадник свернул на русло ручья, уходившего в рощи, и здесь поехал шагом: снег был коню почти по грудь, под ним могла таиться какая-нибудь засыпанная коряга. Вскоре, когда путь преградили свесившиеся стволы ив, Благодан вывел коня на гребень оврага. Здесь уже виднелась слабая тропка от проруби, заново успевшей затянуться с утра. Слегка запахло дымом, давая знать о близости жилья.

За деревьями открылась поляна, а на ней небольшая заселица – три-четыре постройки, явно старых, потемневших и местами покосившихся. Когда-то здесь жил бортник по имени Крома с тремя сыновьями и тремя невестками. Бабы рассказывали, что Крома скупой был – весь мед возил в Троеславль выменивать, а своим и понюхать не давал. Однажды пошел он сеять, а невестки сговорились и съели у него немного меда. А он видит – мед кто-то взял, и со зла «нашептал». Невестки захворали и тогда признались. Да дед не сумел свою же порчу снять, так все три и померли. А сыновья его с горя разошлись кто куда. Остался Крома один, сам через несколько лет помер. Жилье лет пять стояло пустым, и только лето назад в нем снова растопили печь.

Однако двор за покосившимся плетнем и сейчас выглядел почти нежилым – лишь поленница под навесом и разбросанные щепки давали понять, что в низкой избе под дерновой крышей кто-то есть. Ни скотины, ни даже кур тут не водилось. Только вороны и сороки скакали по ветхому плетню, и при виде птицы Благодан каждый раз думал: не хозяйка ли перекинулась?

Спешившись, Благодан привязал коня к плетню и осторожно, стараясь не наступать на щепки, подошел к двери. Три земляные ступеньки вниз были расчищены от снега – сегодня кто-то выходил.

– Мечтана! – Благодан постучал. – Ты дома? Это я, Благодан!

Дверь со скрипом отворилась. Благодан взглянул на бледное лицо, смотревшее на него из полутьмы. В такие мгновения у него всегда занималось сердце – он знал новую хозяйку Кромова двора уже несколько месяцев, но каждый раз отчего-то боялся, что она предстанет перед ним в каком-нибудь пугающем виде. Ну, не жабы… А вдруг окажется голый череп вместо лица… Было в ней что-то такое, на что указывало и ее имя[40] – как будто сама она не живая женщина, а только мечта, морок.

– Что ты среди дня явился? – с неудовольствием ответил ему негромкий голос. – Будто обры напали!

Женщина отошла от двери, позволяя Благодану войти. Ступив на земляной пол, он помедлил, оглядываясь. Много раз он бывал в этой избе, но каждый раз невольно хотел убедиться, что здесь не затаилось нечто… нечто такое, что и не представить заранее.

– Закрой дверь, избу не студи, – велела хозяйка.

Она говорила тихо и спокойно, но в голосе ее была такая уверенная властность, что ослушаться не приходило в голову. И сам голос был чудным: с примесью шепота, но звучный, как речная вода, где на поверхности вроде бы гладко и искрится свет, а чуть ниже – мощное холодное течение.

Благодан затворил дверь, и после ясного дня снаружи будто ослеп. Хозяйка молча ждала, пока он привыкнет к темноте и пройдет вперед.

Вскоре после загадочного появления Мечтаны в округе выяснилось, что она поселилась на пустом Кромовом дворе. Девки уверяли, что не показывали ей, она сама его нашла. Откуда-то Мечтана знала и людей в Троеславле, хотя никто там не знал ее. Сама Мечтана побывала в Троеславле один раз – на Карачун, когда ходили ряженые, и не показывалась там, где собиралось много народу. Поэтому, хоть о ней знали все, она осталась для окрестных жителей истинной «мечтой» – не то есть она, не то померещилась.

– Что ты примчался? – мягко повторила она. – Занемог у вас кто?

В полутьме ее нежный голос, проникающий прямо в душу, очаровывал самим своим звучанием. В мыслях рисовался образ женщины, молодой и красивой, как заря. И только дневной свет выявлял, что эта красавица – ровесница Благоданова отца, что у нее округлое скуластое лицо с резкими чертами, которое даже в юности не было красивым. Благодан так и не сумел разобраться, как получается, что на ее лице все время лежит тень, как будто щеки и лоб припорошены золою. И не ему одному: мать как-то сказала о Мечтане, «будто с крады погребальной слезла». В такие лица лучше и не вглядываться.

– Не захворал, – ответил он. – Приехал князь с дружиной. И ее саму привез. Она здесь, в Троеславле, понимаешь! Прямо здесь!

– Дочь Олега?

– Да. Я сам с нею говорил. Надо же… сделать что-то. Кто же мог знать! Мы все думали, князь сына с собой привезет… а с ним дочь!

– А что сын? – живо спросила Мечтана. – Почему его не привез?

– Он не говорит. Но у нас все думают – раз не привез, стало быть, совсем он плох. Может, при смерти. То-то князь невеселый сам. Может, и помер уже!

– А что по вашему делу?

– Отец хотел с ним исподволь поговорить нынче. Но если его сын при смерти, то надо наше дело решить поскорее. А то он помрет – отовсюду женихи набегут. Надо что-то сделать! Раз такой случай – она сама здесь, как же упустить! – с мольбой воскликнул парень.

– Ты достал от нее чего-нибудь? Волос, гребень, от рубашки лоскут? След?

– Да как же я достану? – Благодан даже немного отшатнулся. – Ее берегут. Кто же меня подпустит к ее гребню или рубашке? Там бережатые Олеговы – им человека пополам разрубить, что плюнуть. Я ей дар поднес, она обещала сестрам отдариться, но пока не давала ничего.

– Что она даст, ты осмотри как следует – может, волосок пристал, а мне того и довольно.

– Посмотрю. А если нет? Времени мало. Они нынче у нас и завтра, а потом дальше поедут, им до Любеча на север, а потом на Чернигов путь держать.

Мечтана подумала немного.

– Попробовать разве на ветер сделать?

– Тебе видней, только сделай что-нибудь! – взмолился Благодан.

Его счастье-доля были совсем рядом, только руку протяни. Но времени в обрез: умри младший сын Олега, и на последнюю из незамужних его дочерей женихи налетят со всех сторон. Если бы удалось уладить дело, пока никто не знает, что именно муж дочери станет наследником Олега киевского! Почти никто…

– Ты обещала! – напомнил Благодан. – Обещала, что добудешь мне эту невесту и с нею стол киевский. За это отец тебе позволил здесь жить, кормит, оберегает…

– Я что обещала, то исполню, – спокойно подтвердила Мечтана. – Ты сам не плошай. Ступай туда к ним. Сможешь волос ее достать или гребень, или от рубашки хоть нитку – считай, она уже твоя.

– Берегут ее… – пробормотал Благодан; в памяти его мелькнуло суровое лицо Горыни, пристальный взгляд, но мысли его были полны Брюнхильд и тут же снова вернулись к ней. – Там тоже не дурные…

С тем он и отправился назад. Чуть погодя Мечтана тоже вышла из дома и по его следам пошла к реке. У нее давно было выбрано удобное место, где росли три сосны и небольшой мысок приподнимался над заводью.

Троеславля отсюда видно не было, но Мечтане не требовалось его видеть. Встав под соснами, она подняла принесенный с собой передник и похлопала им в воздухе, оборачиваясь по очереди во все стороны.

– На море-окияне лежит бел-горюч-камень, а на нем стоит сыр-матер-дуб, вниз ветвями, вверх корнями, – заунывно начала она, подражая вою ветра и продолжая хлопать по воздуху передником. – Сидят на том камне три зари-зареницы, три сестрицы. Идут они по чисту полю, встречают четырех ветров, четырех вихорей. Говорят им зори-зареницы: вы, ветры и вихори, не вейте вы по чисту полю, не гуляйте по синему морю, а идите вы по белу свету, соберите тоску-кручину со всякого человека, всякого скота, всякого зверя, всякого гада, с травы и с цветка. Понесите вы тоску тоскучую, рыду рыдучую, сухоту сухучую на Стоиславу, Олегову дочь. Где вы ее ни увидите, там вложите в нее тоску тосковую, горевую и плачевую, чтобы она сохла и чахла, душой, телом, черными бровями, ясными очами, всеми подсердечными жилами, юностью и яростью, сердечной немочью во всякий день, во всякий час…

Больше Мечтане не приходилось махать передником: вызванные ветры неслись над берегом, бросая в нее горсти мелкого снега, и она жмурилась, продолжая выпевать заговор голосом, в котором жили и звучали те «три тоски тоскучие». Она была сродни им, невидимым пиявкам, что пьют человеческую жизнь. И не под белым камнем они гнездились, а гораздо ближе – там, откуда припятская ведьмарка легко могла вызвать их в какой угодно день…

* * *

В сумерках пир в обчине окончился, женщины тоже стали расходиться. Олег с Семигостем и еще кое-кем из мужчин стояли у двери, провожая гостей. Киянам предстояло в той же обчине и ночевать, и они вышли, чтобы дать возможность там прибрать и вынести столы. Возле отцов Брюнхильд увидела и Благодана; не вмешиваясь в беседу старших, он стоял чуть поодаль, и вид у него был немного утомленный, но не так, как бывает от духоты пира и выпитого меда.

– Знаешь что? – шепнула Брюнхильд Горыне. – Мы про ту ведьмарку батюшке говорить ничего не будем.

– Ты передумала? – обрадовалась Горыня.

– Нет. Но он мне с нею увидеться не позволит. Лучше мы сами, тайком все уладим.

– Тайком? – Горыня подняла брови, намекая, что не одобряет этого.

– Тебе не привыкать! – с усмешкой напомнила Брюнхильд.

– Да на кой леший она тебе сдалась? – шепнула Горыня, раздосадованная готовностью, с какой избалованная дочь Олега ради забавы суется в пасть волкам.

Уж слишком Брюнхильд привыкла думать, что с нею ничего худого произойти не может!

– Ради Рагнара! Что если она и правда может его вылечить? Смотри, какая баба – всех прочих ворожеек да чародеек из округи повывела, будто лягух! А если Рагнар выздоровеет, то и наше дело легче уладится!

Вспомнив об Амунде, Горыня заколебалась. Она ведь здесь для того, чтобы помочь ему заполучить свою возлюбленную; если сын Олега будет здоров, тот благосклоннее отнесется к сватовству князя плеснецкого или хотя бы легче смирится с бегством дочери.

А еще она подумала, что Брюнхильд, при всей веселости ее повадки, скрытна и упряма, как вода: проложит себе путь хоть через камень. Понятно, почему Олег так ее любит – из всех его детей Брюнхильд больше всех от него самого взяла.

– Но как же мы найдем ту ведьмарку?

– Мы вон молодца попросим, он нам ее и предоставит.

Благодан, будто почуяв ее взгляд, посмотрел на них, и Брюнхильд издали улыбнулась ему. Притянутый ее приветливым взором, Благодан осторожно подошел.

– Мне сестры твои и матушка столько любопытного рассказали! – заговорила Брюнхильд, так тихо, что Благодану пришлось встать к ней почти вплотную, чтобы расслышать.

При этом Брюнхильд поместилась так, чтобы мощная фигура Горыни загораживала их от глаз; Горыня видела, что Благодан глубоко дышит от волнения, зато Брюнхильд была непринужденна и уверенна, как всегда.

– Что у вас ведьмарка есть, Мечтана, как она однажды с одним мужиком поссорилась и так сделала, что у него была полна изба лягушек и в день выносили по три ведра! – Брюнхильд засмеялась. – Неужели это правда? А еще говорили, что она любыми хворями повелевает, как своими слугами покорными. Как бы мне ее повидать? Ты ведь знаешь, где ее сыскать.

– Знаю, – Благодан взглянул на нее в полном изумлении. – Ты хочешь повидать… Мечтану?

Он был потрясен и даже растерялся. Дела их с Мечтаной хранились в глубокой тайне, о замысле женить его на Олеговой дочери и вывести в наследники киевского стола знали только они трое – ведьмарка, Семигость и его сын. И вдруг оказывается, что Олеговна, их будущая добыча, знает о Мечтане! В первый миг Благодан сильно рассердился на болтливость сестер, даже нахмурился; однако улыбка Брюнхильд заставила его разгладить лоб. Взгляд ее был дружелюбным, даже манящим, она явно не ожидала ничего дурного для себя. От этого взгляда и улыбки у Благодана сильно забилось сердце, душу окатило теплом радости и надежды. Две мысли перебивала одна другую. Первая: она не знает! Вторая: чары уже действуют! О тайных замыслах мать и сестры сами не ведают и не могли их выдать; они рассказали Брюнхильд лишь о том, что Мечтана – сильная ведьмарка и может изгнать любую болезнь. А само то, что Брюнхильд заговорила с ним, просит об услуге, означает, что Мечтана не зря ест Семигостев хлеб. Она уже пустила по ветру чары, назначенные привязать к нему душу и сердце Олеговой дочери. Оставалось ловить случай, и от этой мысли Благодана охватило лихорадочное возбуждение.

– Приведешь ее сюда? – прошептала Брюнхильд. – Завтра?

Она была так близко, что Благодан ощущал запах меха ее шубки. Еще бы не высилась рядом ее волотка-бережатая, дева-гора с пронзительным взглядом и руками, как у мужика!

– Преогромного лося весняки видели! – донесся до них голос кого-то из здешних, стоявшего перед Семигостем и Олегом. Это вернулись ловцы, которых боярин еще с утра посылал поискать дичь для князя. – Громадина! Рога – во! Прямо в том леске, что возле Кованцовой лядины, помнишь, такой небольшой?

– Завтра отцы на лов собираются, – взглянув туда, так же шепотом напомнил Благодан. Этот доверительный шепот, тайный сговор с Брюнхильд сам наполнял его восторгом и вожделением, как будто они уже сговаривались о женитьбе украдом. – Ты не поедешь с ними?

Он еще до похода не раз видал, как Брюнхильд сама пускает сокола или стреляет зайца с седла, а своих ловчих она и в этот раз взяла с собой.

– Ах да, княжий лов же завтра! – вспомнила Брюнхильд. – Может, мне больной сказаться?

– Отца обеспокоишь и нас всех подведешь, – напомнила Горыня. – Скажет, не уследили мы.

– Поезжай с князем, а как будем в лесу, мы с тобой от дружины отстанем, и я тебя к Мечтане проведу, – жарко прошептал Благодан. – Тут и шести верст не будет, верхом вмиг доберемся. А Кованцова лядина в ту сторону как раз.

В нем кипело ликование – Мечтана велела раздобыть лишь волосок, а получит саму Стоиславу! Уж она-то сумеет взять нужный ей волос, а нет – снимет след на дворе. Дело было почти слажено, Благодан чувствовал себя почти так, как будто сидел на деже перед печью и Брюнхильд вели, чтобы усадить к нему на колени и покрыть рушником, соединяя их судьбы до крады погребальной. Ее веселый, манящий взгляд подкреплял его надежды. От жара в крови шумело в ушах, голова пылала. Вот так это происходит – когда могучая сила из-под бела-горюча-камня изливается потоком и несет тебя к исполнению самых смелых желаний! Будто всевед-траву обувью случайно зацепил.

– Ну так я на тебя надеюсь! – шепнула Брюнхильд и убежала к отцу, ждущему ее возле двери обчины.

Благодан остался во дворе. Сняв шапку, подставил лицо под мелкий падающий снег. Казалось, снежинки, садясь на его лоб, испаряются с шипением, как на раскаленном железе. Вот это сила! В один день Мечтана почти заставила Олегову дочь покинуть отца и мать и следовать за ним. Правы сестры – эта женщина вышла из Сумежья.

Глава 3

Княжий лов был непременной частью гощения – в нем князь и утверждал свои властные права на землю и ее богатства, и снабжал дружину пищей на время пути. Как обычно, Семигостевы отроки еще вчера побывали в лесу и отследили, где можно найти дичь. Помогал и снегопад – на свежем снегу все следы были хорошо видны. На такую охоту собирались большой толпой: и княжья дружина, и мужчины из местных во главе с самим боярином.

На другой день после пира в обчине часть ловцов ушла совсем рано, еще в темноте – местные загонщики и княжьи гриди, которые должны были занять места на выходе дичи. Когда рассвело, в путь пустились и старшие – Олег с дочерью, Семигость с родичами. Предполагалось брать крупную дичь, поэтому ловчих соколов с собой не взяли, и Брюнхильд, кроме Горыни, сопровождал только Бокош, ее угр-конюший. Они ехали позади Олега и Семигостя; их окружали княжьи телохранители и прочие гриди. Брюнхильд украдкой огляделась, но Благодана нигде не заметила; Горыня, поймав ее взгляд, подмигнула куда-то назад. Она с высоты своего роста разглядела Благодана среди его родичей, но он благоразумно старался к Брюнхильд не приближаться и не привлекать внимания. У Брюнхильд висел на седле лук и тул со стрелами, а на всякий случай пара сулиц, но сегодня ей не предстояло поражать добычу собственной рукой – схватиться с лосем или вепрем бывает опасно даже для мужчины, и Олеговы телохранители знали, что обязаны оберегать княжескую дочь, если такие звери окажутся слишком близко. Горыня, не зная, с чем придется столкнуться, взяла почти все свое оружие: и лук, и каменный кистень, и даже угорский однолезвийный меч, полученный от Амунда.

Брюнхильд была оживлена и весела, как всегда в дни ловов: ей нравилось кататься по лесу вместе с отцом и его дружиной, нравилось воодушевление, охотничий раж, охватывавший всех вокруг, схватка с добычей, а потом возбужденные разговоры на пиру, похвальба и насмешки. И особенно нравились ей изумленные и восторженные взгляды со всех сторон. Она гордилась тем, как ловко сидит в седле в своем наряде знатной угорской всадницы, не стеснявшем движений, как уверенно управляет своей золотистой кобылой, как сверкает на зимнем солнце позолоченная отделка узды и седла. Иной житель лесной чащи, не привыкший, что девы бывают такими, подумал бы, что богиня Солонь сошла на землю.

Ехали на запад, вдоль Припяти. Семигость привел знатных гостей к нужному месту – узкой поляне неподалеку от реки. По берегу тянулась луговина, сейчас скрытая под снегом, шагов через пятьдесят лежал небольшой лесок. В этот лесок и уводил следы крупного лося, замеченные отроками еще вчера.

– Хорошо, ночью снег шел, – сказал Семигость, когда дружина встала. – Все свежие следы видать.

К князю приблизился Благодан, тоже верхом.

– Я отроков опросил – входной след есть, а выходного нет. Там он, голубчик! – Благодан показал плетью на участок густого леса. – С ночи там залег.

Когда лось ложится среди заснеженных кустов, его можно не заметить даже с очень близкого расстояния – так хорошо сливаются со стволами и ветками его бурая шкура и рога.

Часть ловцов Олег послал на луг между леском и рекой, на случай если зверь кинется туда. Но основная часть, в том числе сами Олег и Семигость, разместилась на лядине с запада, между этим леском и более крупным участком леса, где зверь наверняка будет искать спасения. Кусты и мелкие деревца на лядине скрыли ловцов, но зверь, когда выйдет из чащи, будет им хорошо виден.

Семигость кивнул, и Благодан затрубил в рог, давая знать загонщикам, что ловцы на месте.

– Ты отойди подальше, вон туда! – Олег показал Брюнхильд на самый дальний край лядины. – Тебе и оттуда будет видно.

– Хорошо, – ответила она и покорно поехала куда сказали, провожаемая Бокошем и Горыней.

Для Брюнхильд было лучше поскорее убраться с глаз – так будет легче исчезнуть, когда придет время.

– Я за кустами буду! – крикнула она отцу, когда их разделяло уже шагов двадцать. – Бокош и Горыня со мной!

На ее голос обернулись все, кто был на поляне – теперь все знают, что Олегова дочь намерена спрятаться, и не удивятся, что ее не видно.

Уже долетал издали знакомый шум – лай собак, стук палок по деревьям, голоса загонщиков – за обязанность кричать их называли «кличане». Медленно продвигаясь вперед с восточной стороны, они вынуждали лося подняться с лежки и двигаться прочь от шума, на запад, прямо на ловцов.

Брюнхильд выбрала место за густыми кустами – сама почти скрывшись от глаз, наблюдала, что делается на прогалине. Наверное, тем, кому издали слегка видно пятно ее золотистой кобылы среди зарослей, она напоминает солнце, запутавшееся в ветвях, подумала Горыня. У нее с утра на душе было смутно: все-таки они ввязались в весьма опасную затею. Даже если та ведьмарка не причинит Брюнхильд вреда и у Благодана нет никаких нехороших замыслов, им следует опасаться Олега. Проведай князь, что его дочь затеяла такой поход, а Горыня ее покрывает – ей грозит узнать, каков ласковый князь Олег бывает в гневе…

Шум загона приближался. Сам Олег спешился и держал наготове лук. Справа от него стояли бережатые, с луками и рогатинами. Горыня тоже сошла с седла, чтобы зря не утомлять ни себя, ни лошадь. Вооруженные ловцы растянулись вдоль прогалины – не знаешь ведь, где именно лось покажется из зарослей. Десятки глаз напряженно вглядывались в путаницу стволов и ветвей, каждый надеялся первым увидеть горбатую морду, костяной куст рогов над нею, могучее бурое тело…

Но местный леший, видно, решил посмеяться над киевским князем – выкинул шутку, какой никто не ожидал. В зарослях вдруг мелькнуло движение, и на прогалину вылетело нечто бурое, но куда меньше лося. Из леска выскочил весьма внушительный кабан и помчался прямо на ловцов. Снег доходил ему до боков, но не мешал передвигаться; кабан делал быстрые прыжки, мотая огромной тяжелой головой – так и казалось, что она сейчас перевесит туловище, – и взмахивая хвостом над снегами.

Зверя увидели; поднялся крик, свист. Полетели стрелы, кто-то из Семигостевых людей, к кому кабан был ближе, устремился ему наперерез с рогатиной. Но не успели ловцы опомниться, как под ветвями замелькали новые бурые туши. Кабанов в леске оказалось целое стадо – и взрослые, и сеголетки, и поросята. Вслед за своим вожаком-свиньей они бежали через прогалину, ища спасения в лесу; более мелких и не видно было из-под снега, и только белый бурун давал знать об их передвижении.

На прогалине поднялась неразбериха. Свиньи и поросята бежали врассыпную; ловцы, на миг было замершие от неожиданности, рванулись к ним – кто с рогатиной, кто пуская стрелы на бегу, кто пытаясь зарубить близко пробегающего зверя секирой. Крик и шум взлетели до самого неба.

Крупная свинья вырвалась из-за куста прямо перед Горыней. На пути у нее оказалась Брюнхильд верхом; ее кобыла испугалась, так что всадница не сразу смогла с нею справиться; кабан несся прямо на нее. Горыня мигом вспотела: ударом клыков кабан легко распорет брюхо лошади, а убраться с его дороги Брюнхильд не успевала. На ходу выхватывая из ножен свой угорский меч, Горыня шагнула вперед. Когда свинья оказалась перед нею, со всей силы рубанула по хребту.

На снег брызнула кровь; свинья завизжала и припала к земле – у нее отказали задние ноги. Горыня примерилась и расчетливо уколола под лопатку – одно из немногих мест, где можно нанести кабану смертельную рану.

Визг прекратился, свинья ткнулась клыкастым рылом в снег. Надо было радоваться добыче, но Горыню пробил холодный пот. Добралась бы эта хрюшка до Брюнхильд – сгубила бы лошадь, повредила бы ногу княжеской дочери, а упади та вместе с лошадью – могла бы совсем убить. А кто был бы виноват?

Тяжело дыша, дрожащими руками Горыня вытерла клинок и огляделась – нет ли еще кого? Совсем рядом за кустами продолжалась погоня и схватки: раздавался крик, визг, шум беготни. Свиней в леске оказалось множество – десятка два. Часть из них перекололи и подстрелили на прогалине, но не менее половины прорвались через цепь и ушли в лес – здоровые и раненые. Но и раненый кабан может далеко уйти – жир быстро закрывает его раны, не давая крови вытекать. Ловцы, верхом и пешком, ломились в лес, преследуя дичь.

А когда шум на прогалине почти стих и лишь десяток человек осматривали забитых свиней на снегу, из зарослей величественно и даже не особо торопясь выплыл огромный лось. Будто дождался, когда лишние уберутся с дороги и оставят его, лесного князя, с Олегом киевским один на один…

Вдруг перед Горыней оказался Благодан; молча он делал какие-то знаки, направляясь к Брюнхильд. Та стала разворачиваться вслед за ним – для того чтобы исчезнуть с глаз, случай был самый удобный.

В угаре схватки со свиньей Горыня успела позабыть, куда Брюнхильд собиралась. Однако, увидев, как та устремляется вслед за Благоданом, сама кинулась к лошади, вскочила в седло и погналась за ними.

– Ты куда? – окликнул сзади Бокош, не посвященный в замыслы госпожи, и пустился следом.

Продираясь сквозь кусты, Горыня догнала Брюнхильд, как вдруг позади раздался яростный крик на непонятном языке. С треском, будто лось, ломясь через заросли, кто-то обогнал их верхом, и Горыня увидела искаженное гневом лицо Лютульва. Угрожающе размахивая обнаженным мечом, он преградил им дорогу, крича что-то по-варяжски. Но и так было понятно – он намерен помешать Благодану утащить конунгову дочь в лес!

В мгновенной растерянности Благодан оглянулся на Брюнхильд. Лютульв с его плащом из медвежьей шкуры, со свирепым лицом и мечом в руке был страшен. После трех лет в заморском походе Благодан и сам был опытным бойцом, но сомневался, что ему стоит вступать в вооруженную схватку с Олеговым бережатым. Тогда их побег из почти шалости превратится в похищение, что повлечет за собой кровную месть…

Но Брюнхильд ничуть не испугалась. Придержав лошадь, она оживленно заговорила на северном языке: только она из всех беглецов его знала.

– Льотульв! – воскликнула она, как будто была ему рада. – Как хорошо, что ты нас догнал! Едем с нами! Нам нужен верный человек!

– Куда ты собралась вдвоем с этим троллем? – прорычал Лютульв.

– Мы едем ловить ведьму! – наклонившись с седла в его сторону, Брюнхильд доверительно понизила голос. – Может быть, это та самая ведьма, которая испортила моего брата Рагнара и отняла его здоровье! Если мы поймаем ее… это будет немалый подвиг! Едем с нами, ты нам можешь пригодиться!

– Но конунг…

– Если туда ехать большим отрядом, она испугается и сбежит! Этот человек, – Брюнхильд мигнула на Благодана, – согласен провести нас, но только малым числом. Едем, пока ее не встревожил шум!

Она кивнула Благодану, давая понять, что путь свободен, и устремилась за ним. Лютульв, несколько сбитый с толку, без новых возражений последовал за всеми. Горыне очень хотелось знать, что Брюнхильд ему сказала, но на расспросы не было времени.

Они углубились в лес. Поначалу справа и слева раздавался шум погони, треск сучьев, крики, но постепенно все стихло – ловцы и добыча остались позади, дружина рассыпалась по лесу, преследуя разбежавшуюся дичь.

– Свангейр! – окликнул Горыню Лютульв. – Пойедай перед!

Горыня обернулась, и Лютульв знаками велел ей обогнать Брюнхильд и занять место сразу после Благодана; в возбуждении он путал и те слова, которые знал, но Горыня его поняла. Сам он прикрывал отряд сзади, а Бокош, ничего не понимающий, ехал перед ним; таким образом Брюнхильд оказалась со всех сторон прикрыта своими людьми.

Вскоре Благодан вывел малую дружину к реке и повел по тропе вдоль опушки; тропа была под снегом, но неглубоким, и лошади шли легко. Ехали настолько быстро, насколько это было возможно: времени, пока Брюнхильд не хватятся, имелось мало. Брюнхильд надеялась, что в неразберихе, когда ловцы рассыпались по лесу и неизвестно, где кто и с кем, ее исчезновение не сразу будет обнаружено. Но когда наконец все соберутся… Олег увидит, что вместе с дочерью пропали Горыня, Бокош и Лютульв, то есть поймет, что она не одна; тем не менее, чем быстрее она вернется, тем меньше времени отцу останется на тревоги о ней и меньше будет его последующий гнев.

Из вчерашнего разговора с сестрами Благодана Брюнхильд поняла, что Мечтана живет не так уж далеко, если девушки могли ее навещать. Уже вскоре Благодан свернул от реки вдоль оврага, заросшего ивами, что указывало на ручей под снегом. Менее чем через версту показались утонувшие в снегу крыши за покосившимся плетнем.

– Это здесь! – взбудораженный Благодан придержал коня и спешился. – Я пойду к ней, а вы здесь подождите.

Привязав коня к жерди, он прошел в калитку. Остальные ждали, разглядывая двор, на котором лишь две-три узенькие цепочки следов выдавали присутствие обитателя.

– У нас был такой хутор, – проворчал Лютульв, – там жила старая колдунья. Потом однажды ей надели на голову мешок и утопили. Так она после этого все равно жила на своем хуторе, но только по ночам. Я там не бывал, но сдается, ее жилье выглядело вот так же.

Из слушателей поняла его только Брюнхильд.

Благодан вскоре вернулся.

– Мечтана просит княжну зайти к ней. Одну.

– Пусть она сюда выйдет! – возразила Горыня. – Я княжну одну туда не пущу.

– Я просил ее выйти, она не хочет. Она никогда не встречается больше чем с двумя людьми зараз.

– Тогда пусть сидит тут с жабами. Княжна одна к ней не пойдет.

– Скажи ей, что я не могу войти без моих людей. Хотя бы двоих, – добавила Брюнхильд. Она привыкла, что есть случаи, когда бережатые не послушаются ее приказа, и это был тот самый. – Иначе ничего не получится.

Благодан снова ушел, и на этот раз его не было дольше. Горыня и Лютульв переглянулись; не имея возможности посоветоваться, они оба были едины в решении ни в коем случае не пускать Брюнхильд к ведьме одну.

Наконец Благодан вернулся.

– Она согласилась, чтобы вошли еще два человека, но это может помешать делу.

– Фюрри эм эк, – Лютульв знаком показал Горыне, что пойдет первым.

Оставив лошадей Бокошу, они вчетвером пересекли двор. Лютульв толкнул дверь и спустился в избу; обнаженный меч он держал перед собой на случай всяких неожиданностей и как лучшую защиту от любого колдовства.

Немолодая женщина, закутанная в темный платок, неподвижно стояла у печи и напоминала тень; суровый взгляд ее глаз встретился с напористым, пристальным, недобрым взглядом варяга. Привычно Лютульв осмотрел все углы, пошарил под лавками, открыл ларь; Мечтана сделала движение, чтобы ему помешать, но он лишь убедился, что среди мешочков с сушеными жабами никто не прячется.

– Можешь заходить, госпожа! – крикнул он в дверь и сам занял место возле косяка.

Вошел Благодан, потом Брюнхильд, потом Горыня. Сделав два осторожных шага вперед, Брюнхильд остановилась напротив Мечтаны; Горыня обогнала ее и встала так, чтобы не загораживать их друг от друга, но не дать Мечтане подойти ближе.

Когда Горыня сошла на пол избы и осторожно распрямилась, стоявшая у печи хозяйка вздрогнула и попятилась.

– Не бойся! – сказала Брюнхильд. – Это служанка моя. Такой большой уродилась, но бояться ее нечего.

– Ох, лески зеленые, пеньки молёные… – пробормотала Мечтана.

Благодан только упомянул, что у Брюнхильд с собой «девка», но не сказал, какова она.

Лютульв, по их движениям понявший смысл этих слов, чуть слышно хмыкнул. И вид Горыни, и угорский меч на перевязи давали понять, что бояться ее все-таки стоит. Догоняя Брюнхильд, он успел заметить в зарослях тушу кабана, зарубленного в два мощных точных удара.

Горыня пристально вглядывалась в хозяйку избы, но в полутьме видела лишь бледное пятно лица с едва различимыми чертами. И сразу подумала: это морок, ведьмарка чарами мешает разглядеть себя. Женщина не шевелилась и молчала, но в душе Горыни крепло ощущение угрозы. И не оставляло чувство, что основное внимание хозяйки направлено не на Брюнхильд и не на Лютульва, а на нее саму. Но с чего бы ведьмарке, привыкшей ко всяким дивам, опешить при виде девы-волота, будто обычной бабе?

– Будь жива, – сдержанно приветствовала Мечтану Брюнхильд. – Я – дочь Олега киевского. Хотела с тобой повидаться. Мне рассказали, будто ты можешь любой хворью повелевать.

– И ты будь жива, – вполголоса отозвалась Мечтана. – Кое-что мне ведомо…

Будто против воли ее взгляд опять обратился к Горыне.

– Откуда ты, дева? Какого рода?

– С гор Угорских, – сурово ответила Горыня. – Троянова мы корня, Святогорова рода. Отец мой – Волот Волотович, мать – Снежевина, братья – Туча, Буря да Хмара. А тебе что за дело до рода моего? У меня к тебе дел нет.

– Не бывала ли ты… – начала Мечтана, но осеклась.

– Ты госпоже отвечай, – посоветовала Горыня.

– Что у тебя за нужда? – взяв себя в руки, обратилась Мечтана к Брюнхильд – ровным голосом, каким говорила с любым, кто к ней явится.

И снова бросила взгляд на Горыню, будто не могла совладать с любопытством.

– Моего брата, Рагнара, несколько лет лихорадка мучит. Какими только средствами не гнали ее – не уходит. Может, ты знаешь средство, чтобы ее избыть?

– Могла бы я помочь, но мне нужно от твоего брата что-то. Волос, от сорочки лоскут…

– У меня ничего такого нет, – Брюнхильд качнула головой. – С чего бы я стала в гощение брать его волосы?

– Тогда от себя дай. Ты сестра его, в вас одна кровь.

– У нас матери разные.

– Но отец ведь один. Кровь князя Олега в вас обоих. Этого мне довольно.

– А иначе разве нельзя? – с сомнением спросила Брюнхильд. – Я сколько раз видела, как его лечат – никогда волос не просили. Волосы нужны, когда хочешь саму душу человека уловить. А когда ловят хворь – к чему?

– Ну если ты, княжна, более моего сведуща, то чего от меня хочешь? – Мечтана слегка развела руками. – Сама тогда и лечи. Как же я без волоса душу его найду, чтобы из нее хворь гнать?

– Иные умеют! – поддела ее Брюнхильд.

– Иных и зови.

– Да уж придется. Свой волос я невесть кому не дам.

– Но почему ж невесть кому? – подал голос Благодан, в волнении наблюдавший за их беседой. – Мечтана – женщина уважаемая, нашего корня. У нас в верви ее всякий знает… И отец мой знает. Разве он бы принял к себе невесть кого, позволил бы жить здесь…

– Не трать слов попусту! – остановила его Мечтана. – Коли нет у княжны мне веры, так нечего было и приходить, Сумежье тревожить.

– Не бойся, Олеговна! – взмолился Благодан. – Мечтана великую силу имеет, она поможет!

– Только если она с нами поедет! – отрезала Горыня, которой давно уже не терпелось вмешаться, и кивнула Лютульву: дескать, будь наготове.

Он кивнул в ответ: понял.

– Пусть едет с нами в Киев, коли в ее силах княжичу помочь, – продолжала Горыня. – Поможет – князь ее наградит.

– А не помогу – я же буду виновата! – насмешливо подхватила Мечтана. – Лески зеленые, пеньки молёные! Мне за чужую вину ответ держать охоты нет.

– Стало быть, напрасно мы в путь пустились. Поедем-ка отсюда, княжна, господин наш, поди, уже обыскался.

Брюнхильд сделала движение, будто хочет уйти.

– Постой! – остановила ее Мечтана. – Дам я тебе кое-кто. Есть у меня зелье особое, особым обрядом браное. Поможет, нет ли, не ведаю, но если не оно, то уж ничто не поможет. Зелья этого ни одна порча не выдерживает. Вот, Семигостич подтвердит – помнишь, у Томилы внук все хворал? Вот этого зелья я ему послала – вытошнило его ящерками, а с ними и порча вышла. Обождите, я наговор сделаю.

Осторожно обойдя Горыню – та посторонилась, – Мечтана открыла укладку. Горыня пристально следила за нею, прикрывая собой Брюнхильд. Мечтана и так смотрела ей в локоть, а наклонившись, стала совсем похожа на мышь. Хотелось еще сильнее отодвинуться и поскорее уйти из этой избы. Смутная тревога все нарастала. Невыразительное, некрасивое лицо Мечтаны казалось мороком – ее глубокий, нежный голос, то суровый, то ласковый, не вязался с этим лицом, был гораздо глубже и сильнее, хоть и говорила та тихо.

И этот голос Горыне смутно что-то напоминал. Что-то нехорошее, неприятное. Такое, от чего даже мысленно хотелось бежать.

Мечтана отыскала в укладке мешок с нужным зельем, отсыпала в небольшой мешочек, поднесла к лицу и стала шептать. Разобрать слов никто и не пытался – ведуньи владеют таким шепотом, что не доступен людскому уху. И тем не менее с каждым мгновением чувство тревоги усиливалось: этот шепот созывал невидимых духов, они сбивались в стаю, висели облаком, будто комары, мешали людям дышать.

Горыня мигнула Лютульву на дверь: пора бы отсюда двигать. Он чуть заметно кивнул и указал глазами на Брюнхильд: выводи госпожу. На Мечтану он смотрел как на змею, будто прикидывая, как бы ловчее ее прибить.

Хозяйка заторопилась, шепот ее зазвучал быстрее. Потом она три раза подула на мешочек и крепко его завязала обрывком мочала.

– Вот, для брата твоего, – она протянула мешочек Брюнхильд. – Пусть его поят этим зельем на утренней заре и на вечерней – через три дня порча выйдет.

Горыня перехватила мешочек, не дав рукам Мечтаны и Брюнхильд соприкоснуться. При виде протянутой к ней руки великанши Мечтана вздрогнула и попятилась.

– Чем тебя наградить? – спросила Брюнхильд.

– Платок подари.

– Я пришлю тебе полотна, у нас его много.

Лютульв распахнул дверь, впуская дневной свет. Горыня вышла первой, потом Брюнхильд, последним сам Лютульв. Пропустив Брюнхильд вперед, Горыня шла за нею, тщательно затирая все ее следы на дворе.

Благодан догнал их, когда они уже дошли до лошадей, где переминался с ноги на ногу встревоженный Бокош.

– Ящерками тошнило! – пробормотала Горыня, чувствуя за пазухой мешочек с сушеной травой. – Такая зельем угостит, что ящерки в утробе заведутся! Со Змея Горыныча величиной.

– Поехали скорее! – Брюнхильд, хмурясь, при помощи Бокоша вскочила в седло. – Отец меня хватится!

По дороге назад Лютульв, ехавший последним, часто оборачивался, бросая назад настороженные взгляды, и сплевывал на дорогу.

* * *

Среди ночи Горыня вдруг проснулась. Села и широко открытыми глазами уставилась в темноту. В обчине все спали, было тихо, только доносилось разнообразное сопение и храп. Дозорный у очага следил за небольшим огнем.

То, что потревожило Горыню, находилось не здесь. Душой она еще пребывала в своем сне. Ей снилось, будто отец ее болен, а она давным-давно его не навещает; сон был полон острой тревоги о нем – кто его кормит, кто за ним ходит, жив ли он еще? Как она могла забыть его на год или на несколько лет? Поздно – он умер. Она видела неподвижное тело на лавке; рядом стояли женщины, Горыня не видела их лиц, но слышала голоса.

«Дубки зеленые, пеньки молёные! Вот это девка… Что же ты будешь с нею делать?»

«Себе оставлю… У них родни нет никого…»

«Ее не прокормить… быка за один присест небось съедает…»

Голос был тот самый. Негромкий, сразу нежный и грозный, похожий на глубокую воду, светлую и тихую на поверхности, но пугающе темную и губительно холодную там, куда не достает свет дня.

Горыня сидела на своей подстилке, глядя на низкий огонь в очаге. Ей казалось, она спит и бодрствует одновременно, находится здесь, в обчине Троеславля среди Олеговой дружины – и очень далеко отсюда, в лесной избе ворожейки Затеи.

Пробирала дрожь. Сон захватил ее душу, утянул в дальние края, в минувшие года, в Сумежье. Затеи давно нет в живых, но Горыня ясно слышала ее голос. И второй – тот, что говорил «дубки зеленые, пеньки молёные».

Как же ее звали, ту вторую, что однажды приходила ночью и исчезла, как тень? Лунница, что ли? Лунолика? Нет, Лунава. Старшая из трех сестер-лихорадок, которую Горыня никогда не видела, а лишь однажды слышала, когда лежала в полузабытьи, опоенная какими-то зельями. Затея сказала, что ее старшая сестра приходила и забрала… какие-то бабкины кудесы, которые хотел получить Верес, кузнец и зелейник… Как он говорил? Осиновый жезлец… и еще какие-то два. Потом о Лунаве говорили «волки», те лесные отроки, с которыми она и Верес подрались на реке… они потом приходили к бабе Луче. Один, такой худощавый парень со смышленым продолговатым лицом, Горыня забыла его имя… Лебедь, что ли? Он сказал, будто видел на реке идущую на лыжах женщину-лихорадку, в белой одежде, с козьим черепом… или человечьим. И он не смог разглядеть ее лица. Сказал, что на ней будто тень лежит, и она ходит в это тени, как в платье.

Истинно, это она и была! Мечтана – та самая ворожейка, что раньше жила в земле Волынской, где-то близ Своятичей или Пирятина, и носила имя Лунава. Она возглавляла дурные колдовские дела двух своих младших сестер… которые умерли еще тогда, три года назад. А сама она сбежала, понимая, что недруг ее, Верес, прочно встал на след и вот-вот ее настигнет.

Чего ему было нужно? Он хотел вернуть «бабкины кудесы» – Горыня помнила, как они вдвоем искали их по всей избе и в даже в погребе. Но зол он был не только из-за кражи кудесов. Говорил, что Лунава сбила с толку его жену и сестру Затею, научила их вредоносной ворожбе. Из-за этой ворожбы они обе и погибли. А может, Верес знал о Лунаве еще что-то нехорошее, раз пылал такой ненавистью и жаждал ее истребить. Поэтому он просил Горыню остаться в той избе и ждать, когда Лунава туда вернется.

Горыня потерла лицо руками, стараясь навести порядок в мыслях. Она была рада, что не послушалась Вереса – ее нынешняя жизнь при княжьем дворе, в дружине, нравилась ей куда больше, чем прозябание зелейницы в лесу. Выходит, она случайно нашла Лунаву, наткнулась на ее нынешнее убежище. Но Лунава, то есть Мечтана, живет под защитой самого здешнего боярина. Чем-то она сумела его привлечь к себе. Благодан за нее горой стоит! Может, она их обворожила? Не стоит ли рассказать им, кто она такая и откуда взялась, пока она и дочерям Семигостевым не заморочила головы, как Добрушке и Затее?

Тогда придется рассказать о свидании с Мечтаной. Эту поездку, к счастью, удалось сохранить в тайне. Лось, раненный несколькими стрелами, прорвался через тонкую цепь ловцов и тоже ушел в большой лес; пока привели от загонщиков собак, пока гнали его и брали – лось забился к густые заросли у бурелома, где к нему трудно было подступиться, – прошло немало времени. Когда с лосем было покончено и Олег стал искать Брюнхильд, еще какое-то время разбирались, все ли княжьи люди здесь. Когда же наконец пустились в разные стороны на поиски, малая дружина Брюнхильд довольно скоро откликнулась на зов рога. Брюнхильд уверяла, что погналась за молодым кабаном, который все-таки ушел и сгинул в густых зарослях, но раз с нею были Горыня и Лютульв, чего же ей бояться? Олег лишь слегка побранил ее за опрометчивость, и все поехали назад в Троеславль, чтобы там поджарить часть добычи и последним пиром завершить свое гостевание. Наутро предстояло ехать дальше, на север, к Любечу.

Нет, нельзя выдавать Брюнхильд.

Зелье! Вспомнив о «гостинце» от Мечтаны, Горыня сунула руку к себе под изголовье, свернутое из запасной одежды. Вот оно! Туго набитый мешочек, перевязанный мочалом, величиной с женский кулачок. Первым порывом Горыни было швырнуть его в огонь очага, но она сдержалась. Мало ли, какие злые духи вырвутся наружу, если эту траву сжечь? Да и что за трава? Одно ясно – ни Рагнару, ни еще кому из добрых людей ее не стоит даже нюхать, а тем более пить.

Что-то Мечтана-Лунава сказала о своем зелье. Особое зелье… нет, не то… С особым обрядом взятое, вот что! Каким это особым обрядом? Сперва осиновым жезлецом круг обвести, рушник расстелить… Что-то такое Верес ей рассказывал. Перед глазами Горыни встал Верес и ловкие движения его рук, когда он показывал, как надо обрывать целебную траву, зажимая по очереди между всеми пальцами от мизинца до большого. Не этот ли «особый обряд»? Тогда «бабкины кудесы» и сейчас у нее, у Мечтаны.

Ну и что? Стоит ли ей, Горыне, вернуться к Мечтане и отнять у нее эти кудесы? А дальше что с ними делать? Их надо отдать Вересу, но как? Когда-нибудь Горыня надеялась возвратиться в Плеснецк, а оттуда можно будет во время очередного Амундова гощения отвезти их к рубежам земли Волынской и как-нибудь переслать в Боянец. Но сейчас эта возможность рисовалась уж очень смутной и далекой.

Опасна ли Мечтана? То есть опасна ли настолько, чтобы стоило рассказать о ней Олегу, рискуя навлечь грозу на себя, Брюнхильд и Лютульва заодно?

Голова Горыни гудела от вопросов, на которые она не могла найти ответа, от догадок, которые она не могла ни подтвердить, ни опровергнуть. Она была почти уверена, что Лунава в Затеиной избе и Мечтана, к которой их привел Благодан Семигостич – одна и та же женщина. Но важно ли это? Для нее, Горыни, для Брюнхильд, для князя Олега? Для Амунда, ее истинного господина?

Для Амунда, пожалуй, нет, решила Горыня. Эта мысль внезапно ее успокоила, и она снова легла на спину. Амунду все равно, та баба или другая. И до тех «бабкиных кудесов» ему нет никакого дела. Его цели – получить Брюнхильд в жены – Лунава-Мечтана ни помешать, ни помочь не может. Ну и леший с нею.

Вспоминая ту давнюю зиму, Горыня и на себя смотрела как на совсем другую девку, только похожую на нее. Из растерянной и испуганной дылды, не ведающей, куда и к кому податься, она стала уверенной женщиной, заняла почетное положение и ест за княжеским столом. Вот удивился бы Верес, если бы сейчас ее увидел! Только по росту и признал бы! Любопытно, как он там? Небось давно женился опять, живет-поживает… Было приятно вспоминать его лицо – то сердитое, то оживленное, его густые брови над чудными разноцветными глазами: один светло-карий, другой густо-зеленый. Но и Верес уже казался ей, из такой дали времен и расстояний, не живым человеком, а молодцем из давно когда-то слышанной сказки… Тем самым, что идет искать что-то важное через темный лес, находит избушку Яги, а в ней – молодую Ягину дочь, которая только его и поджидала…

Думая о Вересе, Горыня незаметно заснула, а проснулась оттого, что вокруг зашевелились люди и зазвучали приглушенные голоса. Скромное зимнее утро незаметно подкралось сквозь густую синюю тьму: отроки разожгли огонь побольше, в воздухе поплыл легкий дым, поднимаясь к высокой кровле и узким верхним оконцам. Загремела дужка котла – стали варить кашу с остатками вчерашней веприны и лосятины.

Когда встала Брюнхильд, Зяблица подала ей умыться, расчесала косу, следя, чтобы волосы не падали на пол, потом тщательно собрала с гребня все волоски, скатала в комочек и бросила в огонь.

– Поди-ка сюда! – позвала ее Горыня, пока Брюнхильд сидела возле отца с миской каши на коленях и обсуждала с ним предстоящий день. – Выйдем.

Выведя Зяблицу наружу, в утренние сумерки, Горыня разрезала мочало на мешочке, держа его подальше от себя, будто злобный дух мог выскочить оттуда и накинуться на нее.

– Ты в зельях понимаешь – это что?

Зяблица запустила руку в мешочек, вынула немного травы. Потерла в пальцах, понюхала, взяла чуть-чуть на язык и принялась бурно плеваться.

– Ты где это взяла?

– Одна добрая баба дала княжне. Сказала, любую хворь выгоняет.

– С жизнью вместе выгоняет! Утробу выворачивает да корчи наводит.

– Чемерица, да?

– Она самая. Если что у человека внутри сидит, она выгонит, да – его со всех концов нести будет, до холодных корчей. Ее иные ворожейки на приворот заговаривают, да только не до любви будет девке, если она этого испробует… Так это кто-то дал госпоже для Рагнара? Та самая ведьмарка, про которую здешние бабы рассказывали?

Горыня кивнула. Зяблица плотно завязала мешочек и вложила его в руку Горыне:

– Знаешь что я тебе скажу? Если это нашему княжичу послали… его убить пытались. Может, по глупости, а может, и с умыслом. А заодно и тех, кто ему это зелье поднесет. Лучше ты поди да князю все расскажи.

– Если князю рассказать, он на дочь осерчает, – прошептала Горыня, оглядываясь на отроков. – Ты молчи пока.

Одну загадку разговор с Зяблицей разрешил, но создал новое затруднение. Что Лунава-Мечтана «угостила» их чемерицей, Горыня не удивилась – от этого же зелья погибла Вересова жена. Зяблица права – это следует считать умышлением на жизнь Олегова сына. За такое с виновного голову снимают, кто бы он ни был. И если она смолчит, то разделит с Мечтаной вину. Еще чего не хватало!

Но выдать Брюнхильд? А заодно и себя? Дочь-то Олег скоро простит, а вот Горыню под горячую руку может и выгнать – она приставлена была охранять Брюнхильд, а вместо того отвезла ее к ворожейке, которая грозила княжьим детям смертью. Но если ее выгонят из Киева, она подведет и Амунда, который послал ее к Брюнхильд, а такого позора Горыня не хотела. Амунд на нее как на сестру надеется!

Взаправду ли Мечтана хотела убить Рагнара? Или, как ее названная сестра Добронрава, возлагала на чемерицу иные надежды?

Не моего ума дело, одернула себя Горыня. Она слишком много думает, когда надо дело делать. И пошла к Брюнхильд.

Княжеская дочь, на ее счастье, как раз отправилась проведать свою лошадь и толковала с Бокошем. Когда Горыня коротко рассказала, что за траву им подсунула Мечтана, Брюнхильд переменилась в лице.

– Так эта тварь моего брата хочет извести? Я…

Она шагнула вперед, но Горыня ее остановила:

– Расскажешь князю, где мы были?

Брюнхильд застыла. Слишком много времени ушло бы на разговоры и споры, а дружина вот-вот тронется в путь.

– Позови Лютульва ко мне.

– Как будет «Пойдем со мной»?

– Гакк ду мед мер.

Твердя про себя эти слова, Горыня вернулась в обчину и отыскала хмурого спросонья Лютульва. И она, и другие бережатые удивились, услышав, что дева-волот вдруг заговорила по-варяжски, и начали строить разные игривые догадки, зачем он Горыне понадобился. Брюнхильд сказала Лютульву несколько слов, и в его серых глазах сверкнула вчерашняя ярость.

– Вы вдвоем поедете туда, – сказала Брюнхильд Горыне. – Дорогу найдете, тут все вдоль реки до тех кустов. Он говорит, что помнит. Поймаете эту змею и привезете сюда. Отец из нее вытянет, зачем она хочет моего брата отравить и кто ее подучил. Если Семигость причастен – худо дело, но не нам решать, как с этим быть. Ступайте. Если мы уже уедем, догоните. Я отцу скажу, что послала вас Семигостевым дочерям мои подарки передать.

– Вот будет для князя подарочек, если мы эту жабу выловим, – пробормотала Горыня.

Но Лунава-Мечтана была не так проста, чтобы даться в руки. Когда Лютульв и Горыня, почти не блуждая, пробрались по узкой тропке вдоль оврага и вновь увидели крыши за покосившимся плетнем, ведьмарки там уже не было. Ни перед воротами, ни во дворе, ни у дома на выпавшем за ночь снегу не осталось ни единого следа, и самой Мечтаны не нашлось ни в той избе, где они видели ее вчера, ни в других постройках. Печь остыла, не топленная со вчерашнего дня. Видно, змея уползла из норы сразу же, как только проводила гостей. Не зная, к чему приведет ее встреча с Олеговой дочерью, предпочла где-то скрыться, пока княжья дружина не покинет эти края. Лютульв и Горыня тщательно обыскали все, перерыли даже укладки. Лютульв, питавший ненависть к ведьмам, переломал и перебил всю утварь, какая попалась ему под руку. Горыня в свой черед искала «бабкины кудесы». Кажется, Верес говорил, это осиновый жезлец в локоть длиной вместе с полотенцем в особом мешочке… Но ничего похожего ей на глаза не попалось, хоть она пошарила везде, куда смогла дотянуться. Видимо, это было самое ценное имущество Мечтаны, которое та прихватила с собой.

Напоследок, плюнув, Лютульв хотел поджечь двор, но Горыня его удержала.

– Ней, не надо! – убеждала она, держа его за обе руки. – Если мы сожжем двор, об этом узнают в Троеславле, и здесь будут большие волнения меж людей. И она сюда не вернется! Она поймет, что мы ее разоблачили, и скроется в страхе за свою жизнь, так что ее не найти больше никогда! Оставим все как есть! Может, она еще вернется, и когда-нибудь позже ее можно будет здесь накрыть. Иначе где нам потом ее искать?

Лютульв, скорее всего, не понял из ее доводов не слова, но видел, что Горыня говорит с большим чувством. И свои руки не пытался отнять у нее, как будто его сковали железом. Когда она закончила, он слегка кивнул и отступил к лошадям.

Они догнали дружину, когда та, со всеми санями и всадниками, только вышла из Троеславля. Их отсутствие особого внимания не привлекло, лишь бережатые принялись шутить, что, мол, Лютульв сильнее всех не любил Горыню, а теперь у них вон как сладилось! Даже зима не помеха! Горыня пропускала эти шутки мимо ушей – дренгам только дай поговорить, у кого с кем «сладилось». Брюнхильд она коротко рассказала шепотом, как они съездили, и та кивнула.

– Никому не рассказывай. Лютульва я предупрежу. Но теперь… – Брюнхильд поколебалась, – я все больше думаю, что Рагнарова хворь без этой жабы не обошлась.

– Может, все же князю рассказать? Дело-то важное.

– Если это так, то придется спрашивать ответа и с Семигостя – он ее пригрел здесь. И выйдет… он хочет сосватать меня за своего сынка, и если потом мой брат умрет… Понимаешь?

– Его сынок сможет бороться с Предславом за Олегов стол?

– Да. Но я должна сперва подумать, как с этим быть. Не хочу ссорить отца с Семигостем. Он человек важный. И знаешь что? – Брюнхильд в седле потянулась к Горыне и зашептала: – Когда я выйду за того, за кого собираюсь выйти, им всем будет не нужна смерть Рагнара, она им тогда не принесет никакой пользы. И чем быстрее я это сделаю, тем меньше вреда они успеют ему причинить, понимаешь?

– Так надо послать ему весть, чтобы он поскорее… придумал что-нибудь, – оживившись, зашептала в ответ Горыня.

Выходит, чем быстрее исполнится желание Амунда, тем лучше будет и для Рагнара! Ах если бы им с Брюнхильд поскорее умчаться в Плеснецк, оставив всех этих ведьмарок позади!

– Я подумаю об этом, – пообещала Брюнхильд.

Глава 4

Через три дня княжеский обоз приближался к Любечу – самому северному городу из тех, которые посещало Олегово гощение. Этот город возник еще в Киевы времена, до первых варягов, и никто не мог точно сказать, кто такой был этот Люб – Любомир или Любослав, первым севший на горе у днепровских проток. В этой равнинной местности пригорок, вознесенный над рекой на «малый перестрел», был наилучшим местом для жизни и обороны. С верхней площадки городка открывался широкий вид на реку и на дальние поля; правда, сейчас, зимой, со всех сторон расстилалась безграничная белизна снегов. На самой вершине располагался княжеский погост, выстроенный Олегом лет двадцать назад, а у подножия горы жили северянские роды, переселенные сюда после покорения части Левобережья. Знатные люди левого берега много взяли от хазар и гордились своим отличием от полян-оратаев. Однако и они покорно вышли на призывный звук рога, чтобы встретить князя киевского караваем на рушнике и проводить его в дружинный дом, где уже несколько дней топили очаги.

Только этим вечером Брюнхильд, обдумав свое приключение в Троеславле, решилась кое-что поведать отцу. Олег сам помог ей. Проходя у нее за спиной, он наклонился и поцеловал дочь в макушку – среди всех его забот ее присутствие служило ему немалым утешением.

– Чует мое сердце, завтра и Добромысл к тебе присватываться начнет, – сказал он и сел рядом с Брюнхильд, перед миской с дымящейся кашей. – Придется нам между женихов состязание устраивать, как в сказании.

– Я вот что подумала, – тихо начала Брюнхильд, не улыбнувшись, как улыбнулась бы всякая дева на ее месте. Она уже знала, чьей женой хочет стать, и притязания всех прочих причиняли ей лишь досаду. – В Троеславле мне боярыня и ее дочери рассказывали, что есть у них ведьмарка большой силы, что может любыми хворями повелевать. Я и подумала: ведь кто умеет хворь выгнать, тот умеет и наслать. А Семигость сватал меня за сына… Понимаешь?

– Понимаю, – Олег живо уловил главное и слегка нахмурился. – Что за ведьмарка, откуда?

– Они много-то не рассказали. То ли боятся, то ли сами мало что знают. Неведомая женщина, два лета назад явилась им прямо в лесу, Ярилиной ночью, будто из Сумежья вышла. На люди не показывается, так и сидит в лесу. О себе ничего не сказала, кроме имени, да и то, сразу видно, сама придумала. Благодан раз обмолвился, что она их корня, оттого Семигость ее принял, велел кормить и не трогать. Но как же она может быть их корня, если кроме боярина ее не знает ни одна душа? Не баба, а мечта и есть!

– А что мне не сказали сразу? Я бы попытал, что за мечта у них завелась.

– Батюшка, послушай! – Брюнхильд взяла Олега за руку, лежащую на столе возле забытой костяной ложки. – Даже если та ведьмарка на Рагнара хворь наслала, им это на пользу пойдет, только если они меня для Благодана высватают. А если нет – что им за важность, Рагнар будет в Киеве сидеть или Предслав?

– К чему ты клонишь? Я их не сильно-то обнадежил…

– Если бы они все, Семигость и Добромысл, знали, что ты уже выбрал для меня мужа, то им стало бы незачем на Рагнара умышлять. Ну, если этот муж будет не из них.

– У меня пока такого нет… – задумчиво ответил Олег, заглядывая в глаза дочери.

У Брюнхильд отчасти отлегло от сердца: она боялась, что у Олега есть на примете кто-то для нее.

– Но можно же намекнуть, будто есть, – вкрадчиво шепнула она. – Ты ничего не говори, и я не буду. Но служанки мои, отроки… Могут слух пустить, будто ты меня сговорил. Если что – какой с девок спрос, мало ли что болтают?

– И кого же ты наметила? – Олег улыбнулся, но его смарагдовые глаза оставались серьезными, будто холодные самоцветы.

– Нужен такой, чтобы не чета прочим, – еще понизив голос, едва слышно ответила Брюнхильд. – А из таких только Амунд плеснецкий.

– Нет, – отрезал Олег, и у Брюнхильд оборвалось сердце – проходящее время не смягчало упорной неприязни ее отца к Амунду. – Если он… после всего…

– Но если мы пустим такой слух, это поможет Рагнару, – отважно стала настаивать Брюнхильд.

– Чем ему это поможет? – Олега стал сердить этот разговор.

– Если все будут знать, что ты отдаешь меня за Амунда, им не будет выгоды в болезни твоего сына. И если кто-то насылает на него эту хворь, они поймут, что им в этом деле нет никакой пользы.

– Слышать о нем не хочу! – гневно бросил Олег. – Лучше б этого клятого ётуна на свете не было! Грим погиб из-за него!

Брюнхильд замолчала. О Гриме и причинах его гибели они с отцом не говорили между собой – оба ощущали себя слишком к этому причастными, думать о своей вине было больно, и у каждого болело сердце и за другого.

«Я знаю, в этом есть моя вина, – могла бы сказать отцу Брюнхильд. – Но я признала ее перед богами, и они указали мне путь… Я пыталась отнять удачу у Амунда, и за эту попытку Фрейя отдала ему меня саму. Я не противлюсь ее воле. Амунд мог бы заменить тебе сына. Стать твоей опорой. Но ты…»

Она не решалась даже мысленно судить и угадывать, как ее отец держит ответ перед богами за это дело. Но, видя затаенную тоску в его глазах, понимала: отец слишком горд, чтобы даже перед Одином признать себя виноватым. А значит, никакого пути к спасению тот ему не укажет.

Продолжать этот разговор Брюнхильд не осмеливалась. Но ее попытка не прошла даром: уже в Любече князь намекнул, что выбрал для дочери жениха, и хотя называть его имя считает преждевременным, надеется, что следующим летом все решится…

После Любеча княжья дружина сворачивала на восток и шла к Чернигову, чтобы потом по извилистому руслу Десны вновь вернуться на Днепр неподалеку от Киева. Горыне было любопытно поглядеть на этот город, где зародилось желание Амунда жениться на Брюнхильд. В этой гриднице Олегова дочь подносила ему рог, в этих полях близ города они охотились с ловчими птицами, и Брюнхильд пленила князя-ётуна своей отвагой и ловкостью, недоступными обычным женщинам, красотой и умением держаться, нечастыми даже у столь же знатных. Но и саму Брюнхильд взволновала новая встреча с этими местами.

– Он сидел вон там, – шептала она Горыне, украдкой указывая на место за почетным столом. – Когда мне в первый раз было нужно к нему подойти, я думала, умру от страха! Но я же не могла струсить у всех на глазах! Я видела, что я ему нравлюсь, и это придавало мне смелости. Кому ты нравишься, тот находится в твоей власти, понимаешь? И тогда чувствуешь себя сильнее, и уже совсем не страшно. Поначалу я вся дрожала, когда он на меня смотрел, а потом даже стало приятно. Было забавно думать, что этот огромный человек, настоящий ётун, готов покориться мне, что я могу втайне повелевать им. И когда отец стал думать, как бы к нему подобраться, я сама предложила помочь…

Горыня отчасти ее понимала: ей бы тоже было приятно, если бы такой выдающийся человек, как Амунд плеснецкий, не сводил с нее глаз и хотел ей угодить. Она ждала продолжения, но Брюнхильд замолчала и отвернулась. Она весьма охотно ввязалась в отцовский замысел не допустить Амунда к жребию – ввязалась именно потому, что видела, что князь-ётун к ней неравнодушен и позволит ей то, чего не позволил бы другому. Подпустит так близко, как другого не подпустил бы. В душе она и сама слегка трепетала перед великаном, но ей было весело преодолевать собственный страх, утверждать свое превосходство над обычными, трусливыми женщинами. Особенно ее будоражила мысль, что этот ётун, не похожий ни на кого, смотрит на нее теми же глазами, что и любой мужчина, мечтает о ее поцелуях и всяком таком. Имей ты внешность великана и сердце из кремня – Фрейя найдет способ одолеть и такого. Брюнхильд, зная, как любима Невестой Ванов, мысленно назначила Амунда своей жертвой богине, как князья и конунги жертвуют богам битв лучшее из военной добычи. Она старалась прельстить Амунда, заставить думать только о ней и больше ни о чем. И это ей удалось. Из ее рук он принял зелье, которое помешало ему на следующий день явиться к жребию.

Олег был доволен ловкостью дочери: замысел полностью удался. Но Брюнхильд раньше отца поняла, как это дело оценено богами. Волнение от встречи с Амундом в шатре ловчих не проходило – ни на следующий день, ни потом. Ей виделись его темно-голубые глаза под темными бровями – словно два источника на склоне горы, ее не покидало ощущение его близкого присутствия, в памяти звучал его низкий голос. «Это оберегающее заклинание. Старый Хавтор уже умер, и теперь никто на всем свете не может разобрать эти руны. Только я один знаю, что в них заключено». «Это же означает, что никто на свете не сможет причинить тебе зла?» – спросила тогда Брюнхильд, и у нее оборвалось сердце. Она ведь явилась, чтобы причинить ему зло, и вдруг ее намерение наткнулось на такой прочный щит, оказалось заведомо обречено на поражение! А потом подумала: я все же попытаюсь. Ей казалось забавным бросить вызов силе богов, заключенной в рунической пластинке на шее у Амунда.

И боги, казалось, уступили. Брюнхильд сделала то, зачем пришла. Однако именно боги обманули ее, а не она их: то, что она считала вредом Амунду, оказалось благом и спасло ему жизнь. Но само намерение с ними спорить боги ей не спустили. Возникшую связь между нею и Амундом не удавалось разорвать. Проходили дни, а она все думала о нем, вспоминала каждое сказанное им слово. «Я не забуду, – сказал он ей на прощание. – Я умею помнить и добро, и зло…» Это была угроза, но мысль о ней приносила Брюнхильд странную отраду. Мысль о том, что он ее тоже не забудет.

Довольно скоро, еще до того как Амунд достиг Хазарского моря, Брюнхильд поняла, чем расплатилась за этот успех. Душа ее оказалась приковала к Амунду, чью душу она в том шатре попыталась уловить. Она достигла своей цели, но и сама стала добычей. Так Фрейя наказала ее за попытку использовать ее дары в нечестных целях.

Брюнхильд смирилась с волей богини. При всей своей отваге и ловкости она была слишком женщиной, чтобы противиться главной женской цели. Побежденный любовью испытывает куда большее счастье, чем победивший ее. Фрейя могла бы наказать ее куда сильнее – наполнить любовью к Амунду, а его сердце одеть льдом. Но богиня, смягченная ее покорностью, не погасила влечение к ней в душе Амунда, заставила его простить обиду.

«О Фрейя, Невеста Ванов, прекраснейшая из богинь! – каждый день взывала Брюнхильд. – Славься, богиня соколиного оперенья, чьей власти подвержены люди, великаны и боги! Услышь меня! Ты ранила мою душу влечением к Амунду плеснецкому, так смилуйся надо мной и сохрани в его душе влечение ко мне! Пусть мое сердце станет выкупом моей вины, а судьба моя навеки соединится с его судьбой. Поневоле я спасла ему жизнь, обменяв ее на жизнь моего брата, – так пусть жизнь Амунда принадлежит мне».

Женщина способна склоняться перед силой – людей, богов, судьбы, – не ломаясь и даже находить в этом свое счастье. Но отец Брюнхильд не мог так легко вырваться из ловушки, куда загнал сам себя.

Хватало князю киевскому и земных забот. В каждом городке его неизменно спрашивали: как же теперь с торговлей заморской будет? После битвы на Итиле торговый мир с хазарами оказался нарушен, а значит, больше нельзя сбывать им меха, получая взамен серебро, бусы и шелка. Олег успокаивал полян: у него теперь есть торговый мир с греками, и все товары в Костянтин-граде не хуже. Черниговский воевода Тростень был этим озадачен еще больше других. В прежние годы торговля с хазарами проходила через Чернигов – последний княжеский русский город. Оттуда купцы шли на верхнюю Оку и Упу, где начинались владения беков и каганов. Здесь собирались большие торговые обозы из земли полян, радимичей и кривичей, здесь летом бывал большой торг для тех, кто сам не имел позволения торговать у хазар. Теперь же эти щедрые времена закончились, и воевода Тростень был немало этим удручен. Утешало то, что его сын Чернигость вернулся из похода живым и привез добычу – от него воевода знал всю повесть о раздоре с хазарами и гибели Грима, – но эта добыча не могла возместить утрату былых доходов.

– Греки – это хорошо, – рассуждал Тростень, – да как знать, надолго ли их дружба?

– «Всегда и во все лета», – напомнил Олег слова из своего договора с цесарями Львом и Александром.

– С хазарами тоже было «во все лета». Вот дойдет до цесарей, что у нас с хазарами приключилось… Может, обрадуются, а может…

– Они обрадуются! – уверил его Олег. – Только как бы сами не начали чудить, зная, что больше нам с нашими куницами и бобрами податься станет некуда.

– Хорошо и разумно было бы подыскать для наших товаров другие торги. Что ты думаешь про Олава из Хольмгарда? Пропустит он наших людей на Варяжское море?

– У меня нет торгового мира ни с кем за тем морем, и нам придется продать наши товары Олаву.

– Но можно бы поехать мира поискать.

– Сейчас не могу тебе ничего сказать. Я послал к Олаву Карла, он вернется к лету, я надеюсь, и расскажет нам, как дела у Олава.

– Ну а если попробовать на запад? – предложил Чернигость.

Сын воеводы был крепкий чернобородый мужчина, показавший себя храбрым и удачливым в сражениях. В былые годы он не раз сам ездил в Саркел и Итиль, а теперь был не прочь отличиться в поиске новых путей.

– На запад? – Олег вопросительно взглянул на него. – К моравам? Там на пути сидит Амунд плеснецкий, а он, возможно, нынче нам не друг.

– Да уж мы знаем! – Тростень хитро прищурился на Брюнхильд. – Мы сами видели, как тот ётун на нашу княжну глаза пучил. Спрашивал о ней, как здесь был.

– Вот как? – Олег поднял брови, будто удивлен.

Брюнхильд ничего не сказала, но вскинула глаза, в которых светился жадный вопрос.

– Как он от хазар с войском пробирался, здесь у меня стоял, – Тростень кивнул в сторону поля, где располагался бужанский стан. – Приглашал я его в гридницу, он обо всех расспрашивал, и о тебе, и семье, и о дочери – не выдал ли ты ее, мол, замуж.

Брюнхильд опустила глаза. Тростень не сказал ей ничего нового, но ей было так приятно услышать, что Амунд спрашивал о ней у первых же людей, которые что-то знали, что слегка загорелось лицо. Он тоже, попав в Чернигов, вспомнил о тех днях. После трех лет в дальних краях, после опаснейшего обратного пути, когда он мог погибнуть в битве на Итиле, когда его едва не зарезал тот здоровенный буртас – он все-таки думал о ней! Никакие сарацинские красотки не вытеснили ее образ из его памяти.

– Замужем Брюнхильд или нет, Амунда это не касается, – сурово ответил Олег. – Он ее не получит, пока я жив.

– Твоя воля, княже, – сдержанно ответил Чернигость. – Твоя дочь в твоей власти. Но я бы сказал, в том походе Амунд себя показал человеком отважным и благородным.

– В его отваге я не сомневаюсь. Но удача его уж слишком велика, она не поместится в моих владениях! И я не позволю ему питать ни малейшей надежды… не позволю получить ни малейших прав на мое наследство. Пусть ищет себе жену в Ётунхейме, а моя дочь не для него!

Брюнхильд смотрела в сторону, стараясь не выдать своих чувств; Горыня делала вид, будто это ее не касается и она даже не слушает.

– Твоя воля! – повторил Чернигость. – Я ж ему не сват. Так я говорил о тех краях… Я слыхал, на Варяжское море ездят через Волынскую землю…

У Горыни слегка дрогнуло что-то в груди при упоминании ее родных краев, и она еще старательнее стала делать вид, будто следит за огнем в очаге.

– Через него на реку Буг попадают, а с нее на Вислу, а Висла уж течет прямо в море Варяжское.

– Это к поморянам надо ехать… У нас и с волынскими князьями торгового мира нет.

– Так отчего же нет? Снарядить бы тебе послов – глядишь, и будет мир! Сперва с Волынью, а дальше – как богам поглянется. Может, дадут удачи – и до поморян доберемся. У них, я слышал, большие и богатые есть города.

– Это правда, – задумчиво кивнул Олег; сам родом из Дании, те города он когда-то видел своими глазами. – Там есть своя Волынь. Щецин. Велиград. Любек. Старград. Ратибор. Стоит об этом подумать…

Но и когда пир окончился и все улеглись спать, Амунд не шел у Олега из ума. Здесь, в этой самой гриднице, где Амунда принимали перед началом похода и где Олегу пришла мысль опоить Гримова соперника и не допустить к жребию, мысли о тех давних днях царапались в голову, не отставали. И только теперь, после многих попыток мысленно спросить Одина, в чем его вина, Олегу пришло в голову: а почему я так боялся этого жребия? Тогда ему казалось, что если Один отдаст верховенство Амунду, его гордость этого не стерпит. Но почему он допустил, что Один подведет его, унизит? Если бы он верил, что Один на его стороне, и дал божеству свободно высказать свою волю, она оказалась бы благоприятной для киевского князя. Более того: как он теперь знал, если бы Один отдал главенство над войском Амунду, для Грима это и был бы наилучший исход. Тогда Амун погиб бы на том темном берегу Итиля, а Грим сейчас был бы дома, с отцом, с молодой женой… А он, отец, своими руками поменял им жребии. Слепец, вообразивший себя зорким.

Собственная глупость встала перед Олегом величиной от земли до неба, как сам Мировой Ясень. Он выказал Одину недоверие, попытался подменить его волю своей и тем погубил своего сына. Бог Желаний исполнил его желание, но эта мнимая сговорчивость и была его местью. Но нельзя послать себе в прошлое простой совет: если веришь, что боги тебя любят, доверяй им.

И за эту мудрость он, вещий князь, заплатил слишком высокую цену.

* * *

В Чернигове князь оставался дней пять или шесть, давая дружине отдых перед дорогой обратно в Киев и решая разные дела. К востоку от Чернигова начинались северянские земли; частью они были покорены и платили Олегу дань, которую собирал Тростень, частью оставались под властью хазар, и вот от этих Олег ждал неприятностей. Прослышав о ссоре киевского князя с Итилем, они могли и сами поискать в его владениях славы и добычи. Не раз возвращались и к разговору о Волыни. Сошлись на том, что Чернигость сейчас же, пока осталось еще не менее двух месяцев санного пути, отправится с дружиной на Припять, чтобы через Турью, ее южный приток, добраться до города Волыни и поднести от имени Олега дары тамошнему князю. И если тот примет их благосклонно, разведать насчет пути к Висле и поморянам.

Разговоры эти волновали Горыню, хоть она и не подавала вида. Они внушали ей мысль об одном деле, которое, строго говоря, ее не касалось, но тем не менее ей очень хотелось его сделать. Верес из Боянца, кузнец и зелейник, запомнился ей как один из первых, не считая бабки Оздравы, людей, кто отнесся к ней по-доброму и помог выбраться на верную дорогу. Она хотела отплатить ему за добро – хотя бы той малостью, какой могла.

Но тут требовалась осторожность. Идти напролом было нельзя, чтобы не погубить куда более важное дело. Несколько дней Горыня наблюдала на вечерних пирах за дружиной: люди Олега дружески общались с людьми Тростеня и Чернигостя, пили вместе и обменивались всевозможными дружинными байками. Очень много говорили о сарацинском походе; Грима поминали вполголоса, уважительно поглядывая на Олега.

В последний вечер перед отъездом Горыня, выбрав случай, подсела к Вилмару.

– Я видела, ты часто пил вместе с Чернигиными людьми, – начала она.

– Да, эти дренги неплохие, храбрые. Тебе кто-то пригльянулся? Льотульв может так огорчиться, что убить кого-нибудь.

– Мне никто не приглянулся. Тебя попросить хочу кой о чем.

– Ты можешь во всем положиться на менья, если это не во вред нашему конунгу.

– Клянусь тебе, нашему конунгу от этого никакого вреда не будет. Я хочу, чтобы ты нашел кого-то из них, – Горыня кивнула на людей Чернигостя, – кто поедет с ним в Волынь. Дал ему вот это, – она вынула из сумочки на поясе половинку шеляга и вложила в жесткую ладонь Вилмара, – и попросил передать одну весть. Они поедут через реку Лугу, на ней стоит и сама Волынь. За переход или два до города будет малый городок, Боянец. Надо отыскать в нем кузнеца по имени Верес. Кузнеца они легко сыщут. И сказать ему: Лунава живет близ устья Припяти. Вот и все. Только на меня не ссылайся, как будто это твое дело.

– Ты думаешь, этого мало? Ты хочешь, чтобы человек сразу запомнил столько слов?

Горыне пришлось несколько раз повторить все – Луга, Боянец, Верес, Лунава, – прежде чем Вилмар запомнил. И немедленно отправился к тому столу искать вестника – пока все выученное не испарилось из памяти, унесенное духами хмеля. Горыня наблюдала краем глаза, как Вилмар выбрал какого-то круглолицего бородача и завел с ним разговор. Половинка шеляга перешла из рук в руки, и у Горыни отлегло от сердца – бородач поручение принял. «О боги! – взмолилась она. – Только бы Вилмар ничего не перепутал!» Бородач выглядел человеком толковым: он не забудет порученного, но не станет беспокоиться о том, что его не касается. Была надежда, что Верес еще до исхода зимы получит-таки эту весть. Вот уж он удивится! И не будет знать, что и думать, когда спросит, от кого эта весть пришла…

Подумав об этом, Горыня вздохнула. В глубине ее души сидело желание напомнить Вересу о себе. Что бы он подумал, если бы услышал, что девка-сирота, вызволенная им из ведьминой избы в лесу, теперь живет при князе и получает пять гривен серебра в год! Олег выдал ей пожалование за первые полгода вперед, поэтому сейчас Горыня, живя на всем готовом, могла хорошо заплатить вестнику за труды. Узнал бы Верес, что та растерянная дылда, которую он обучал заговору от лихорадок, теперь состоит в дружине княжьей дочери и каждую ночь спит возле ее лежанки!

Ей вспоминался тот далекий день в зимнем лесу, лицо Вереса, его разноцветные глаза: один светло-карий, а другой глубокой водяной зелени. Что-то дрогнуло в душе при мысли об этих колдовских глазах. Карий – от огня-Сварожича, глаз кузнеца. Зеленый – от земли-матери, глаз зелейника. От себя она не могла послать весть, опасаясь выдать перед Олеговыми людьми свою связь с землей Волынской. Но может, Верес сам догадается, что весть, переданная через двух варягов, взабыль исходит от нее? Кому же еще знать о подлых делах Лунавы и о том, как жаждет Верес ее отыскать?

И если бы догадался, то понял бы, что дева-волот помнит добро…

Горыня вздохнула. Даже эта призрачная связь с Вересом согрела ей сердце. И возникло странное ощущение: как будто в жизни у нее есть некая цель, о которой сама она еще не знает. Как в сказании, когда витязь хочет идти куда-то за тридевять земель – сам не зная зачем…

Глава 5

Карл, давний соратник и доверенный человек Олега, вернулся в Киев «за первым льдом» – то есть сразу, как только вскрылся Днепр в верховьях и лед ушел в нижнее течение, уже свободное. По высокой воде его лодьи менее чем за десять дней домчались от Свинческа, где он провел вторую половину зимы. В Киеве его не было с самой осени, с дожинок. Олег отправил его в Хольмгард сразу, как только через Киев прошел возвращавшийся с Итиля Амунд плеснецкий, – узнать, вернулся ли кто-то из войска северных земель и известно ли Олаву конунгу об исходе всего этого дела.

В Киеве в это время уже все зеленело, скотину выгоняли на луга. Княгиня Бранеслава испекла на Святой горе печенье в виде плуга, серпа, косы: перед началом пахоты и сева их подносят работникам, начиная с самого князя, пашущего «божье поле», и закапывают в борозды, угощая и мать-землю.

Когда Карл со своими спутниками явился в гридницу, встречать его пришла вся княжеская семья, даже Рагнар – ко времени сева тому стало гораздо лучше. Олег обнял Карла, вслед за ним Бранеслава. И если князь лишь окинул своего соратника внимательным взглядом, то княгиня не удержалась от восклицания:

– Кругом давно трава, а у тебя на голове снег никак не растает! Видно, тяжело тебе дорога далась, старинушка! Поседел, как Сивый Дед!

За эту зиму Карл постарел: когда он уезжал, его волосы были рыжеватыми с проседью, а теперь стали почти седыми, лишь с проблесками былой темной рыжины; лицо с крупными чертами побледнело, голубые глаза глубже спрятались в чащу морщин. Однако у него хватило силы духа улыбнуться.

– Пока на голове снег, госпожа, – Карл провел рукой по своим прядям, – это еще не так плохо, как если на голове у человека вырастает зеленая трава!

– Ты здоров ли?

– Сейчас здоров, матушка. Зимой хворал в Хольмгарде. Как доехал туда, прямо и слег. Только к «новому йолю» кое-как поднялся. Сванхейд и моя внучка Ульвхильд[41] хорошо за мной ходили. У Сванхейд, конечно, хватало других забот, а к тому же она опять носила ребенка, но Ульвхильд почти от меня не отходила.

– И что – кого Свандра принесла? – с неизменным женским любопытством спросила Бранеслава.

– Не могу тебе сказать – я уехал оттуда еще до «старого йоля», а ее срок должен настать только в нынешние дни.

– Где же ты был, если уехал от Олава еще до йоля? – удивился Олег.

– Зиму я провел в Свинческе, у Рагнвёр и Улава. Мне бы стоило Улава назвать первым, но его я видел меньше, а по большей части мы провели половину зимы с мудрой госпожой Рагнвёр.

– Куда же делся Улав, если оставил жену с тобою? – лукаво улыбнулась Брюнхильд.

– Это самое главное, что я должен рассказать. Этой зимой, княже, случилась ни много ни мало как война между Олавом из Хольмгарда и хазарами…

– Еще одна война?

Общий крик изумления помешал ему продолжать, потом все заговорили разом – хозяева и гриди. Чего-то подобного ждали – повод мстить хазарам у Олава из Хольмгарда был не менее весомый, чем у Олега, – но трудно было ждать, что он примется за эту месть так скоро.

– Расскажи все по порядку, – приказал Олег.

Он переменился в лице и побледнел, смарагдовые глаза посуровели, будто он узнал об угрозе своей жизни и чести. От взгляда на отца у Брюнхильд екнуло сердце. Она живо сообразила, почему эта весть неприятно поразила его. Это его сын и наследник погиб из-за хазарского вероломства, это он был в первую голову обязан мстить. И вот, пока он спокойно совершал гощение по земле Полянской и поднимал ковши во славу богов и дедов, Олав, которому Грим приходился зятем, уже приступил к этому делу!

– Это длинная сага, и те, чьи имена в ней упоминаются, заслужили вечную славу, – начал Карл, сидя за столом с серебряной чашей пива в руках.

Брюнхильд стояла прямо перед ним, так, чтобы не загораживать его от отца; в руках у нее был медный кувшин, чтобы подлить Карлу пива, если у него от рассказа пересохнет в горле, и под этим предлогом она встала так близко, чтобы не упустить ни слова.

– Начать надо с того, что в первые дни зимы[42] люди Олава вернулись из похода. Они немало потеряли, иные их вожди сами пали, но сыновья Альмунда привели назад чуть более двух тысяч человек – русов, словен, кривичей, мерен. Они привезли очень хорошую добычу – я сам видел и серебро, и цветные одежды, и оружие, и кольчуги. Самой лучшей была та, что составляла долю твоего сына Грима, – размеренно рассказывал Карл, зная, что это очень важно для Олеговой чести. – Может, только в Валгалле есть такие роскошные золотые чаши и такие прекрасные шелковые одежды.

– Как же они в Хольмгард попали? – не без ревности воскликнула Венцеслава.

– Их привезли сыновья Альмунда. Когда Амунд плеснецкий был здесь, он рассказывал, что хотел забрать долю Грима и доставить сюда, но они сказали, что отвезут наследство вождя его жене. Ульвхильд просила передать, что если тебе, княже, нужны эти сокровища, она пришлет половину, хотя свою половину она предпочтет метнуть в Волхов…

Ответили ему изумленные и даже испуганные возгласы.

– Что же так? – удивилась княгиня.

– Похоже, что на сокровище этом, как на кладе Фафнира, лежит проклятье…

Карл вздохнул и замолчал, собираясь с мыслями; слушатели затихли. Отроки, сидящие на полу, постепенно подползали ближе, чтобы ничего не упустить, челядь топилась у дверей, забыв о делах, но хозяйки не замечали непорядка.

– Когда я приехал в Хольмгард перед «новым йолем», то застал мою внучку Ульвхильд в большом горе, – сделав над собой усилие, продолжал Карл. – Она уже знала о том, что стала вдовой в шестнадцать лет, всего после пары месяцев настоящего брака. Ей рассказали обо всем сыновья Альмунда, которые прибыли с войском в Хольмгард раньше меня. Она отвергала мысль об утешении и вела себя очень достойно – в ее-то юные годы! Ты был бы рад такой невестке, княже, она сделала бы честь роду, если бы жила здесь! – вырвалось у него, и при всех его усилиях держать себя в руках было видно, сколько горя причиняет старому воину злосчастная судьба юной пары. – Она не желала брать эти сокровища. Она говорила, что не будет пользоваться ими и не даст никому другому, пока не найдется человек, способный отомстить за смерть ее мужа. Из этого все и выросло. Старший сын Альмунда, Годред, на голове жертвенного вепря поклялся, что соберет дружину и пойдет во владения хазар, чтобы отомстить им. Взамен он потребовал лучшее из сокровищ Грима конунга – его вдову Ульвхильд. Не сразу, но она согласилась. Очень скоро сыновья Альмунда выступили в поход. Я поехал с ними до Свинческа, чтобы быть поближе к тем местам, где все произойдет. Они решили пройти через верховья Днепра и выйти к западной окраине кагановых владений. Но когда мы прибыли в Свинческ, нас там встретила одна госпожа Рагнвёр и рассказала, что ее муж ушел с войском на восток, потому что какие-то конные дружины разоряют земли смолян! Оказалось, что хазары и их подданные из буртасов и славян решили сами отомстить русам за ту битву на Итиле, воспользоваться нарушением мира, чтобы взять добычу и прославиться. Эта война шла почти всю зиму. Улав со своей дружиной и с войском смолян разорил верховья Оки и взял хорошую добычу людьми и скотом у оковских вятичей. Сыновья Альмунда пошли еще дальше – до Упы. Они разорили область волоков из Оки в Ванаквисль, уничтожили главный тамошний город, где сидели люди хакан-бека. Они увели оттуда много пленных, и торговцы полоном в Свинческе хорошо наживутся на этом деле. Ты, я думаю, еще увидишь их чуть позже – они собираются привезти свой товар сюда, чтобы отправить к грекам.

– Но выходит… пути на Итиль к хазарам больше нет? – сообразил Предслав.

– Думается, что так. Едва ли через Упу теперь смогут проходить торговые люди.

– Да мы не много и потеряли! – выкрикнул боярин Божевек. – Кто же теперь к этим навцам с товарами поедет?

В гриднице повис удивленный гул. Откуда ни глянь, новости были важнейшие. Самым важным было то, от чего побледнел князь Олег: Олав и его дочь уже попытались отомстить за гибель Грима. И во многом им это удалось – Хазарии нанесен весомый удар, и богатствам ее, и чести. Вдова и тесть Грима восстановили свою честь после беззаконного убийства. В то время как он, прославленный киевский князь, не сделал пока ничего для мести за собственного сына, чья смерть почти подкосила будущее рода.

Но кто же мог знать, что киевского князя опередит молоденькая женщина!

– Боги хотели этой мести… – прошептала Брюнхильд.

Ульвхильд, ее невестка, которой она никогда не видела, угадала волю богов. Ими была ей внушена непримиримая, яростная скорбь. Родной отец считал, что она ведет себя неразумно, но она приняла то, что было ей послано, и боги привели ее к победе. Брюнхильд хотелось закрыть лицо руками от стыда и горя – невольно Ульвхильд преподала им с отцом унизительный урок, хотя они и сами уже поняли, как были неправы. Ульвхильд, свято веря в правоту своей мести, доверилась богам, и это принесло ей удачу и честь.

– И что же, – стараясь сдержать дрожь в голосе, спросила Брюнхильд, – Ульвхильд теперь выйдет за того человека… который взял на себя ее месть?

– Нет, – с печалью ответил Карл. – Годред сын Альмунда заплатил за победу жизнью. Он погиб от стрелы при осаде того города на Упе, где сидели люди хакан-бека. Вернулся только второй из братьев, а у него уже есть молодая жена княжеского рода.

У Олега чуть отлегло от сердца: за восстановление чести Ульвхильд заплатила высочайшую цену. Хотя и это лишь способствует ее славе.

– Так бедняжка Ульвхильд теперь все равно что дважды вдова? – сочувственно произнесла Венцеслава.

Карл не ответил. За Годреда Ульвхильд не выходила замуж, а лишь обещала это сделать; но будущий второй муж погиб ради мести за первого, и можно сказать, что борьба с хазарами отняла у нее двух мужей. На лицах слушателей отражалось изумление перед горькой и славной судьбой этой молодой женщины, дочери конунга, – именно из таких судеб выходят саги, полные гордости, скорби, жажды мести и готовности отдать жизнь за честь. Таких женщин, чей дух могуч и непримирим, Один принимает в число валькирий. Брюнхильд с изумлением обнаружила в своей душе ростки зависти. Но усомнилась – смогла бы она на месте Ульвхильд послать жениха на смерть ради мести? Амунда? От этой мысли ее пронзил ужас. Но что было бы делать – ведь бесчестье отнимает всякую удачу, а значит, закрывает путь к счастью.

– И дорога наша в хазары теперь заколодела, замуравела, – протянул Избыгнев; боярина сердечные горести незнакомой дочери Олава волновали мало, а вот сбыт бобров и меда – совсем иное дело. – Даже если бы и замирились, ни пешему там будет не пройти, ни конному не проехать.

– Скорее камень поплывет, чем я стану искать мира с убийцами моего сына, – холодно ответил Олег. – И сомневаюсь, чтобы о мире попросил хакан-бек – для этого он слишком надменен. И я рад… что нашлись люди, состоящие с нами в родстве, чтобы хоть отчасти наказать хакан-бека за его вероломство…

Чувства Олега были смешанными: он и радовался, что подлый хакан-бек не ушел от скорой мести, и жестоко страдал, что месть эта свершена чужой волей, чужими руками, даже без его ведома. Но у него не было к ней никаких возможностей. Слишком мало его людей вернулось, чтобы можно было прямо сразу, в тот же год, собрать еще одно войско и отправить в те же края, где случился итильский разгром… Кому он поручил бы это дело, когда его последний сын слишком юн и слаб здоровьем? Предславу?

Олаву повезло, что у него нашлась такая непримиримая дочь…

Взгляд Олега упал на Брюнхильд, встретился с ее взглядом. Олег отпустил мысли вольно мчаться вперед: допустим, он тоже объявит, что отдаст дочь за того, кто отомстит. Где сыщется такой витязь, кто это может быть? Семигостев сын Благодан? Амунд плеснецкий? В душе что-то дрогнуло и загорелось. Поставить такое условие… отправить Амунда назад на Итиль… и если он оттуда не вернется, то исчезнет и соперник, и напоминание о той ошибке, что привела к гибели Грима… Это будет ход, достойный Бога Воронов…

«А если он поставит свое условие, встречное? – спросил чей-то голос в душе. – И вернется, да еще с успехом?»

Голос был похож на его собственный, однако Олег вздрогнул – уж не Один ли ему отвечает?

Тогда придется выдать за Амунда Брюнхильд и смириться с мыслью, что князь плеснецкий когда-нибудь получит киевский стол. Но зато Грим будет отомщен. А пока это не сделано, нечего надеяться на возвращение удачи.

Но он, Хельги Хитрый, будет глупцом, если еще раз попытается перехитрить судьбу. И на этот раз на кон придется ставить Брюнхильд…

Задумавшись, Олег забыл обо всем, что его окружало, и не слышал дальнейшего разговора. Никогда еще он не чувствовал себя настолько прочно загнанным в ловушку.

– Нет, нет! – ворвался в его мысли глуховатый голос и хриплый, но тем не менее веселый смех Рагнара. – Я верю, что эта женщина прекрасна и несравненна, но любовь к ней сгубила уже двух мужей, более доблестных, чем я! Я и без того слишком некрепко сижу в жизни, чтобы самому делать себе могилу, притязая на брак с этой валькирией!

Видимо, кто-то из родных намекнул, что рука Ульвхильд опять свободна и Рагнар мог бы к ней посвататься.

– Нет, нет! – поддержал его Карл. – Ульвхильд не захочет больше и слышать о замужестве. Может быть, через несколько лет… Лучше и тебе не спешить. Приятно видеть, что твои дочери, княже, светятся красотой и здоровьем, – обратился он к Олегу. – Но я вижу, вам тоже есть что мне рассказать. Очень хотелось бы знать, – взгляд Карла в который уже раз обратился на Горыню, – кто эта… дева, огромная и могучая видом, как будто породило ее племя волотов?

* * *

С приездом Карла княжий двор получил пищу для разговоров на много дней. Карл сам не ездил с дружинами в те края, где шли сражения, оставаясь в мирном Свинческе, но дождался там возвращения войск и обо всех событиях знал из первых рук. Выяснилось, что кроме самого Улава в походе участвовал и его единственный сын Сверкер. До этого он жил с другими отроками в лесу – у смолян уцелел этот очень древний обычай, и поляне, ничего такого не знавшие, дивились и просили рассказать подробнее. Оказывается, смолянские отроки перед женитьбой проводят по несколько лет в лесу, живя особым братством: иные года два-три, иные четыре-пять, а некоторые и навсегда остаются там, не заводят семьи и детей, а обучают новых «волчат». На время лесной жизни отроки порывают со своим родом и даже имена получают новые, лесные. Имелось такое имя и у Сверкера, но, когда в битве перед угренским городом Ратиславлем Улав был ранен в ногу и не смог продолжать поход, дружина пожелала, чтобы Сверкер его заменил и вел ее дальше. «Лесные волки» отпустили Сверкера раньше срока, и он хорошо показал себя в походе. Под его стягом был захвачен город Кудояр на верхней Оке, где жил старший жрец и князь оковских вятичей.

– Это очень много обещает, если сын конунга совсем юным приобретает добычу и славу! – уважительно говорили в гриднице. – Чего еще он достигнет, когда станет мужем!

– Расскажи-ка нам, Карл, что за люди эти Улав и его жена? – задала вопрос Венцеслава, бросив беглый взгляд на задумчивое лицо Олега.

В Киеве о смолянских русах знали мало: те поддерживали связи со Свеаландом через Хольмгард, где у их вождей была родня, и свои товары сбывали на север.

– Улав состоит в родстве с конунгом свеев, а значит, и со Сванхейд. Но его отец, как я понял, умер совсем молодым, раньше своего отца, поэтому никакого наследства Улава в Свеаланде не ждало. Да и старый Бьёрн все никак не хочет умирать, а вместо этого только хоронит своих наследников одного за другим. Ходят слухи, что он знает способ продлить свою жизнь, вытягивая чужую, так что его потомкам будет безопаснее подальше от него… Рагнвёр приходится старшей дочерью Харальду, конунгу Норвегии. Это очень мудрая женщина. Мы с ней в эту зиму много времени провели вместе, и она немало рассказала мне о своей судьбе. Она обучалась колдовству у одной финской колдуньи, и та увезла ее в святилище в своей стране. Там она постигла искусство сейда и сделалась «пряхой мира», как эти женщины себя называют, или «девой льна». Овладевая этим искусством, женщины становятся сходны с Девами Источника и могут разматывать и по-новому спрядать нити судьбы, спряденные норнами при рождении того или иного человека. Они могут очень многое, госпожа Рагнвёр рассказала мне о разных женщинах, которым это искусство давало немалое могущество. Можно сделать человека невидимым для его врагов, и они пройдут прямо перед ним, но ничего не заметят. Можно найти человека, который скрывается – неведомая сила будет тянуть его туда, где его ждут. Можно управлять волей человека на далеком расстоянии и заставить его делать то, что угодно колдунье, а он и не будет знать, отчего ему хочется так поступать. Можно наслать на человека хворь или излечить, выгнав дух болезни…

При этих словах Брюнхильд взглянула на Олега и приподняла брови, напоминая об их разговоре в начале гощения.

– Можно даже убить человека – неведомая сила поразит его, так что он упадет мертвым посреди своего двора, хотя никто не наносил ему удара.

– Это называют «удар дверга», – вставил Рандольв.

– Как это Улав не побоялся такую колдунью замуж взять! – удивилась Бранеслава.

– Она рассказала, как это вышло. Рагнвёр прожила в финском святилище семь лет, и молодой девушке порядком надоело среди старых колдунов. В это время Улав поехал по поручению Харальда конунга собирать дань с финнов. Финны не хотели давать ему дань и собрали большое войско. Улав разбил это войско в битве, и остатки финнов бежали к святилищу. Рагнвёр увидела Улава и нашла, что это весьма достойный человек. И тогда она решила бежать к нему и научить, как окончательно одолеть финнов и подчинить их, а взамен попросила, чтобы он отвез ее к Харальду конунгу, ее отцу. Так все и вышло. Но когда Улав привез ее к Харальду, тот нашел, что будет хорошей наградой выдать за него Рагнвёр, и дал ей богатое приданое.

– Видно, хитрая и ловкая женщина эта Рагнвёр! – Венцеслава покачала головой с видом насмешливого уважения.

– Уж это верно.

– Выходит, сын Улава и Рагнвёр – королевского рода с обеих сторон, и по отцу, и по матери! – отметил Олег.

– Именно так, поэтому нечего дивиться, что он уже в юных годах выказывает такую доблесть.

– И если он так юн, то еще не женат? – Венцеслава с любопытным видом округлила глаза.

– Нет, конечно, ему миновала лишь пятнадцатая зима, а до того он три года провел в лесу. Рагнвёр как-то упомянула, что еще и не задумывалась, где сватать невесту для сына, но полагает, им будет трудно отыскать такую, что была бы достойна его рода.

Все закивали с пониманием.

– Да есть ли хоть одна такая на свете! – воскликнула Венцеслава. – Вот разве что Стоянка! Ее мать ведь тоже до замужества при святилище жила.

Все засмеялись этому уподоблению, и Брюнхильд тоже. Хотя по сути дела Венцеслава была права: как и сама она, Брюнхильд происходила от княжьих родов и по отцу, и по матери, а мать ее своими родными была предназначена для службы богам и оказалась выдана за Олега лишь потому, что тот подчинил радимичей.

Такие разговоры повторялись не раз: каждый вечер в гридницу являлись старейшины киян и просили Карла заново рассказать о его поездке и новостях. Из всех, о ком он упоминал, юного Сверкера сын Улава обсуждали с наибольшей охотой. Он был точь-в-точь тот витязь из сказаний, что в пятнадцать лет собирает себе дружину из ровесников и идет воевать царство Аварское. То, что до этой войны Сверкер жил в лесном волчьем братстве, увеличивало сходство: «лесные волки» считаются сродни оборотням, и витязь Волх из сказаний умел оборачиваться и туром, и волком, и соколом, и муравьем. Поговаривали, что Сверкер тоже владеет этим искусством – любой успех ведь рождается не только доблестью, но и хитростью. Деда Осляду теперь просили по вечерам спеть про Волха, как тот еще в колыбели велел матушке пеленать его в кольчугу и покрывать шеломом булатным. Не хватало только рассказа о женитьбе на прекрасной царской дочери…

– Для самой лучшей дочери княжьей был бы жених славный, – заметил как-то боярин Избыгнев и словно невзначай посмотрел на Брюнхильд.

Избыгнев возглавлял один из старших киевских родов, имел четверых сыновей и трех дочерей от первой жены – почти у всех уже были свои семьи, в которых подрастало три десятка внуков и внучек. Несколько лет назад он еще упрочил свое положение при Олеге, женившись на Святожизне – вдо́вой матери Предслава, Олегова зятя. И еще кое-что роднило его с Олегом: он тоже потерял двух сыновей из четырех, в тех же самых войнах: второй его сын погиб в походе на Боспор Фракийский, а третий – на берегу Итиля, в той же ночной битве, что и Грим. Зато старший его сын, Честонег, уже достиг середины третьего десятка: это был уверенного вида чернобородый мужчина с густыми черными бровями и властным взглядом карих глаз.

– Может, это боги нам знак подают? – продолжал Избыгнев, не заметив, как что-то дрогнуло в глазах Олега при этих словах. – Может, хотят тебе, княже, опору послать к старости, а земле Полянской защиту?

– Да я и сам еще не умер, – улыбнулся Олег. – Сам еще земле Полянской послужу.

– Мы люди не молодые, – спокойно ответил Избыгнев. – Сын твой хворал всю зиму, сейчас полегчало ему, все кияне тому рады. Но случись что с ним… Пасынок мой – греческой веры, он нашим богам служить не может. Боятся поляне, как бы нам без защиты не остаться. Ведь пройди слух, что мы без князя – все, с кем ты за эти года ратился, придут за свои обиды взыскивать. И древляне, и северяне, и радимичи, и уличи с тиверцами. Пропадет земля Полянская, хуже, чем при хазарах придется ей. Сгинем, как обры. А тут нам боги случай посылают. И дочери твой, красавице, мужа достойного дать, и тебя на старости утешить, и людей успокоить.

Олег не сразу ответил. Другие киевские старейшины слушали Избыгнева, слегка кивая, на лицах отражалось согласие. Видно было, что боярин говорил от лица многих киян.

– Что ты скажешь о таком женихе? – Олег, слегка улыбаясь, взглянул на Брюнхильд.

Но глаза его оставались холодны, в них сквозило напряжение.

Брюнхильд вздернула подбородок и из приветливой девушки мигом превратилась в оскорбленную богиню.

– Если бы не честь твоя, Избыгнев, и не родство наше, я бы сказала, что ты смеешься надо мной! Да ведь это отрок… Карл! – Она повернулась к старику. – Сколько лет сыну Улава?

– Минувшая зима у него пятнадцатая была – госпожа Рагнвёр так сказала.

– Он моложе меня! Засмеют нас обоих, коли вздумают рядом посадить!

Брюнхильд предпочитала не называть в гриднице своих лет, но всем было известно, что из ее ровесниц ни одной не осталось в девках, у всех имелись дети, а у иных уже и подстриженные.

– Так как же быть? – не обижаясь, Избыгнев прищурил глаз, отчего приобрел сходство с хитрой птицей вороном; волосы у него уже седели, но брови оставались угольно-черными. – Мне в девичьи дела и бабьи расчеты вступать не к лицу, но не век же тебе, княже, нашу зорю ясную в дому держать!

– Лучше остаться с отцом, чем уронить честь рода недостойным браком! – отрезала Брюнхильд.

За столами негромко загудели от удивления. С чего это Брюнхильд так открыто пренебрегает Сверкером, который успел стать всеобщим любимцем?

– Чем же он тебе плох? – всплеснул руками боярин Угор, сам отец семи дочерей. – Перуна с неба, что ли, дожидаешься?

Брюнхильд улыбнулась, но потом снова нахмурилась:

– Ведь Улав не князь смолян! Ими правит другой человек, да, Карл?

– Князь Ведомил в Ольшанске сидит со своим родом, – подтвердил Карл. – Улав у него воеводой.

– Вот видите! – Брюнхильд с торжеством указала на Карла. – Мало будет мне чести, если я выйду за воеводского сына, да еще годами недоросточка, когда отец мой – князь и под рукой его князья. А было, что ко мне сватался истинный князь, зрелый муж! Скажут люди, что я дорогое упустила, а на дешевое польстилась!

– Это ты про плеснецкого того волота, что ли, толкуешь? – спросил старик Осляда.

Он и другие старейшины были в святилище на поминальном пиру в тот день, когда Амунд очень ясно намекнул, что готов поделиться своей удачей с Олегом, породнившись с ним. И когда Олег ответил, что не нуждается в подпорках.

Гриди и гости загудели громче – мысль о том, чтобы зятем и возможным наследником Олега оказался плеснецкий волот, всех смущала и тревожила.

– Если уж искать мне мужа, – отважно продолжала Брюнхильд, зная, что отступать некуда и пришло время решительно бороться за свою судьбу, – то следует оповестить всех князей, кто по роду своему достоин моей руки. И если их найдется несколько, то пусть они состязанием и поединками решают, на чьей стороне боги. Я пообещаю подчиниться воле богов, и тогда никто не упрекнет меня, что я уронила свою честь в самом важном деле.

– Поединком! – весело воскликнул боярин Божевек. – Да ведь плеснецкий волот тоже явится. Погляжу я на того удальца, кто с ним на поединок выйдет!

– Мы видели доспехи того буртаса, кого он в степи завалил! – подхватил Предслав. – Тот сам был как Змей Горыныч, и то Амунд его шкуру домой увез! Где ж ему поединщик сыщется!

– Улава сын, да, – вставил Рандольв, и гриди засмеялись.

– Бодалась блоха с быком!

– Да он его на один зуб…

– Плеснецкого волота нам здесь не надобно! – Олег повысил голос, будто намереваясь успокоить народ. – Волотам мы нашу землю не отдадим. Сверкер – по крови княжьего рода, а что никакого стола не наследует – то и хорошо. Был бы он князь, увез бы тебя за тридевять земель. А воеводский сын здесь с нами останется, будет земле Полянской служить. Пока я еще не стар, научим его всем обычаям нашим, узнаем его как следует…

Гул за столами сделался одобрительным.

Брюнхильд немного переменилась в лице, стиснула руки, прикусила губу. Она знала, что среди обитателей княжьего двора и в самом Киеве бродят смутные слухи о сватовстве ее за Сверкера, но считала это пустой болтовней, досадной и смешной. Но отец ее высказался ясно: ему нравится этот замысел.

– Ты, княже… – Ее голос слегка дрожал, когда она взглянула в глаза отцу. – Ты желаешь… этого брака?

Сердце у нее сильно билось от испуга. Она слишком привыкла получать все желаемое и не верила, что с нею может случиться что-то ей неприятное. Но то, что ее отец высказал свою волю в гриднице, при дружине и боярах, означало, что он думает об этом не шутя. А слово Олега всегда было последним даже для Брюнхильд.

– Я тебя неволить не стану, – мягко ответил Олег. – Но сама рассуди. Богатства наши из торга родятся. К хазарам отныне путь заказан, стало быть, серебро, паволоки, всякое узорочье, вино и прочее мы только у греков раздобыть можем. Но чтобы паволоки и узорочья выменять, надо грекам куниц и бобров возить. На Волхове сидит Олав – хоть и не родич нам больше, но друг. А посередине между ним и нами – земля Смолянская. Будем мы и с нею в родстве и союзе – прямая дорога от Варяжского моря до Греческого нам откроется. Хоть в греки будем ездить, хоть в свеи. Дадут боги милости, Рагнар окрепнет, а через год-другой Олава дочь от скорби отойдет, одумается – мы ее за Рагнара сосватаем. Будешь ты за сыном Улава – от Волхова до Киева все пути-дороги будут в руках наших родичей. Ну а напрядет нам Недоля горе… – Олег на миг опустил глаза, намекая на слабость здоровья Рагнара, – то из Сверкера не худший для меня преемник выйдет.

– Выйдет ли? – дрожащим голосом ответила Брюнхильд. – Мы ведь его не знаем! Карл его видел… эта война… сказанье вышло складное, но как знать, что он за человек?

– Ты хочешь сперва его повидать? – спросил Олег, будто идя на уступку, но Брюнхильд чувствовала себя так, будто ловушка вот-вот захлопнется.

И никто ей не поможет – на лицах бояр было полное довольство ходом этой беседы и согласие с речью князя.

– Я… Постой… – Брюнхильд лихорадочно пыталась поймать некую мысль, мелькнувшую в голове, пока она слушала отца. – Рагнар… Рагнар должен поскорее окрепнуть, чтобы можно было свататься к Ульвхильд. Он прав – от любви к ней погибли уже два человека, и нельзя толкать его на столь опасную тропу… Позволь мне подумать, как нам устроить это дело, не вредя ничьей чести.

– Подумай, – Олег кивнул. – Я уверен, когда ты обдумаешь это дело, ты поймешь, что я прав. Сейчас Сверкер, пожалуй, и впрямь слишком юн, но лет через пять это будет зрелый муж, и никто не догадается, видя вас вместе, что он моложе тебя.

На этом разговор о сватовстве закончился, но люди расходились из гридницы с чувством, будто брак Брюнхильд и Сверкера почти решен. Все знали, что князь разбаловал младшую дочь, но знали и то, что он всегда поставит на своем. Известное дело, перед сватовством всякая девка упирается, причитает, умоляет отца с матерью не отдавать ее в чужие люди, а сама-то рада-радехонька…

* * *

Желание Олега видеть Брюнхильд замужем едва ли уступало ее собственному. Не хуже других она знала, что в ее годы не замужем только рабыни и увечные и что ее долгое девичество уже вот-вот начнет бросать тень на отцовский дом. Да и самой надоело – все хорошо в меру, и даже вольное и веселое житье под крылом у родни начало тяготить, как тяготила бы птенца скорлупа на спине, не дающая расправить крылья.

– Я хочу быть хозяйкой своего дома! – жаловалась Брюнхильд Горыне, когда они вдвоем или втроем с Бокошем ездили прогуляться над Днепром.

Дома среди родичей Брюнхильд о таком не говорила, не желая подталкивать их к поискам жениха. Горыня единственная знала, в чьем доме Брюнхильд желает себя видеть хозяйкой.

– Мне уже двадцать лет! – восклицала Олегова дочь; считая Горыню отпрыском великаньего племени, Брюнхильд почти верила, что той шесть сотен, а значит, эта откровенность не могла ее уронить. Впрочем, Горыня и правда была на пару лет старше. – А я все еще хожу с косой, подчиняюсь отцу, княгине, сестре, брату, зятю! Неужели я еще не нажила своего ума? Я все умею: знаю, как вести хозяйство, как готовить пиры, делать запасы на зиму для себя и для всего двора, выбирать скот для забоя, следить за челядью, и готовить, и лечить, и шить, и прясть, и ткать! Я могу быть хозяйкой медовой чаши[43] не хуже любой княгини на свете! И сколько мне еще сидеть на ларях с моим приданым? Отец меня так сильно любит, но он мне не муж! У него уже есть жена! Я хочу, чтобы у меня был свой князь, а я была бы единственной госпожой его сердца, его дома и всей земли! Предлагать мне этого мальчишку – да это оскорбление! Я знаю, что такое настоящий мужчина!

– Никто не заставляет тебя сидеть, – утешала ее Горыня. – Ты знаешь, наш князь готов принять тебя в любой день. Нужно только придумать, как это устроить. Думаешь, твой отец не согласится на состязание женихов?

– Нет, ты же слышала. Он видел Амунда и понимает, что тот любого соперника побьет. Такое состязание превратится в насмешку, никто не захочет участвовать, и объявить его – значит сразу принять Амунда в зятья. А этого мой отец по-прежнему не хочет.

«А еще раз подделывать волю богов он не решится, – мысленно добавила Брюнхильд. – Мы и за тот первый раз уже слишком наказаны».

– Тогда Амунд может… – медленно начала Горыня, – просто прийти сюда и предложить поединок твоему отцу. Обычай такой есть. Твой отец не сможет отказаться.

– Такие вызовы делают, когда хотят получить все – власть, землю, дом, семью, все наследство. Гляди, дождемся, Благодан Семигостич с таким вызовом заявится! – фыркнула Брюнхильд. – Но я вовсе не хочу, чтобы Амунд стал киевским князем, а мой брат лишился всего! Чтобы мой отец остался опозорен – после всего, что он сделал, сколько земель покорил, греческих цесарей победил! Нет, так я не хочу.

– Но чего же ты хочешь?

– Мне придется бежать.

Легко сказать – бежать, но не так легко решиться. Избалованная отцом, Брюнхильд не была так глупа и легкомысленна, чтобы не видеть ничего, кроме своих желаний. Она понимала верность отцовских доводов: если Рагнар окрепнет, то зять-воевода в земле смолян будет очень ему полезен, а если нет, то из Сверкера выйдет достойная замена. Единственная замена – ведь Предслав христианин и не сможет обеспечить земле Полянской милость богов.

Стояла уже совсем летняя погода: теплая, ясная, зеленые горы над Днепром смотрелись весело, везде пестрели цветы. На нивах заколосилась рожь, близилась пора ее цветения, когда русалки выходят из воды и играют на берегу. Вечерами дымка над рекой казалась такой ласковой, синяя мгла – манящей. Девушки уже мечтали о гуляньях в честь Ярилы, о высоких кострах, о женихах, о близком счастье. А Брюнхильд лишь мучили свежие и пьянящие запахи расцветающей земли, шелест берез будто корил и дразнил ее; счастье не ждало ее в хороводах меж костров, сердце разрывалось от мысли, как далеко тот, для кого на губах ее зреют и бесплодно тают поцелуи. Ей только и было утешения, что рассматривать вычеканенный рисунок на дне серебряной сарацинской чаши, что подарил ей Амунд: огромного орла, уносящего в когтях женщину с плодом граната в руке. Такая мощь ей виделась в его распростертых крыльях, такая свобода полета, такое ликование девы, улетающей в небеса в когтях влюбленного орла… Как жаждала Брюнхильд броситься в объятия своего «орла с севера», чтобы он унес ее – к блаженству, вечной юности и бессмертию, уделу истинных богов.

Почти каждый день Брюнхильд ездила с Горыней на стрельбище. Каждый день ей было заново приятно посмотреть на Ратные дома, где она в последний раз виделась с Амундом, где они сумели коротко объясниться прямо под носом у Предслава, Рагнара и бояр. Снова она перебирала в памяти, как Амунд помог ей сойти с лошади, как тонула ее рука в его огромной ладони, какой радостью светились при этом его темно-голубые глаза… На княжьем дворе Брюнхильд плотно окружали родичи, дружина, челядь, и только здесь, вдали от лишних ушей, она могли свободно поговорить со своей единственной сообщницей. Здесь тоже были люди, но за ежедневным состязание княжны и ее телохранительницы отроки и кияне наблюдали издали, никто не смел дышать им в спину во время стрельбы.

– Умел бы Амунд орлом обращаться, как Тьяцци! Он бы прилетел за мной и унес вместе со всем приданым! – мечтала Брюнхильд. – И никто не мог бы ему помешать!

– Да, без Амунда тебе из Киева не выбраться, – согласилась Горыня. – Без него нам не убежать. Догонят нас, воротят. Я одна со всей вашей гридьбой не справлюсь.

– А мое приданое! – вспомнила Брюнхильд. – Как же я без него к жениху поеду!

Чем больше приданое, тем больше невесте чести, и Брюнхильд никак не могла уронить свою княжескую честь, явившись к мужу с пустыми руками.

– Ну а со всем приданым мы и вовсе далеко не уедем. – Горыня хорошо знала эти три больших ларя, набитых полотном, цветным платьем, куницей, соболем и прочими женскими сокровищами.

– Нужно, чтобы отец сам отпустил меня из Киева. – Брюнхильд наложила очередную стрелу и прицелилась в далекий, за сорок шагов поставленный круг из соломенных жгутов. – И позволил забрать хотя бы часть моего добра.

Она выстрелила, и стрела вошла в самую середину круга.

– Ну а куда же он тебя отпустит, кроме как замуж? – Горыня прицелилась в тот же круг. Лук у нее был вдвое сильнее, и это расстояние для нее было небольшим. – У тебя, может, в радимичах родня осталась, чтобы навестить?

Брюнхильд последила за полетом ее стрелы – та вошла на два пальца правее середины, – и задумалась.

– Я материнскую родню плохо знаю. У нее был отец, две сестры, но это же было двадцать лет назад! Мой отец к ним в гости не ездит, к себе не зовет, с них Тростень черниговский дань собирает, а если что, от него мы и новости узнаем. Вроде мои вуйки обе живы, но отец не поверит, что я вдруг захотела их повидать!

– Ну тогда притворись, будто хочешь за Сверкера идти! – Горыня со смехом выпустила еще стрелу. Обрадовалась, увидев, что та вонзилась вплотную к стреле Брюнхильд – такие меткие выстрелы ей редко удавались. – Вот он тебя и отпустит из дому со всем приданым. На полуночь ехать. А по дороге, у Припяти, мой князь тебя перехватит. Никто и знать не будет, что ты сама его позвала. Я его предупрежу. Он для того меня сюда и прислал.

Поначалу она предложила это в шутку, но Брюнхильд молчала, и Горыня сообразила, что, может, мысль-то и неплоха. Брюнхильд задумчиво подняла лук, потом опустила, не выстрелив.

– Сверкер еще ведь не сватался… – пробормотала она, не смеясь и не возмущаясь. – Чтобы нас сосватать, надо опять Карла или других мужей нарочитых в Свинческ посылать… Пока они проездят туда-сюда… опять осень придет. Амунд обещал ждать меня год…

– Он подождет больше, если будет знать, что успех времени требует.

– Я уже не могу больше ждать! – Брюнхильд вскинула лук и сердито выстрелила, почти не целясь. – Знаешь, как было, когда ётун Трюм украл у Тора его молот, а на выкуп потребовал Фрейю? Фрейя не захотела за него выходить, и тогда Тор сам нарядился невестой и Локи повез его к Трюму. Они приехали, Трюм стал их угощать, и Тор сразу слопал целого быка и выхлестал три бочки меда. Трюм сказал, дескать, никогда не видел, чтобы девушки столько ели. А Локи отвечает:

Так томила Фрейю

Страсть по Ётунхейму,

Что она семь суток

Кряду голодала.

– Трюм было обрадовался, что Фрейя так его хочет, и полез к ней целоваться; но Тор как глянул на него из-под покрывала, Трюм аж отскочил и спрашивает: «Что это у нее такие глаза бешеные?» А Локи отвечает:

Так томила Фрейю

Страсть по Ётунхейму,

Что она бессонных

Семь ночей рыдала.

– И хотя на самом деле Локи Трюма обманывал, я себя чувствую, как та невеста, – выдохнув, как от огромной усталости, призналась Брюнхильд. – Мне противна еда, я плохо сплю ночами, меня как будто что-то держит за горло… И мне не станет легче, пока Амунд не будет со мной…

Брюнхильд понимала: это поцелуи, которые некому дать, душат ее изнутри, это кровь в ней томится от любовной жажды, отчего ее давят разом утомлением и беспокойство. Но гордость ее отвергала мысль о любом другом мужчине, кроме того, что походил на выходца из сказаний о богах. Настоящая Фрейя сказала, что для нее было бы распутством сойтись с великаном; Брюнхильд знала об этом, но ей казалось низким, унизительным распутством принять в объятия кого-либо другого, кроме одного – самого лучшего, знатного, достойного, удачливого и необыкновенного.

– Заклинаний таких нет, чтобы сразу в Плеснецк перенести тебя. Я не птица Нагай. Вот бы у нас там была такая эта… – Горыня припомнила рассказы Карла о мудрой госпоже Рагнвёр. – «Пряха мира», да? Она бы спряла нить и веретеном выкрутила тебя отсюда прямо туда! Тогда бы и мне сюда ехать не понадобилось! – вздохнула она.

Горыне совсем не плохо жилось в Киеве, но она скучала по Плеснецку, где провела три года, по тамошнему княжьему двору и его обитателям, по князю-волоту, который значил для нее столько же, сколько мог значить старший брат, отец, пращур и бог.

– Выкрутила бы… – повторила Брюнхильд. – Если бы я обучалась у «прях мира», я сама могла бы…

Она не договорила и махнула рукой отрокам, чтобы собрали стрелы.

Неспешно они ехали назад.

– Все равно тебя отец в доме держать долго не будет, – говорила Горыня. – Если за Сверкера не отдаст, другого кого подберет. Если ты правда… знаешь чего хочешь, так тянуть нечего. Решайся, княжна.

Решайся! Брюнхильд знала: устами ее удивительной стражницы-волотки говорит судьба. Она оглядывала зеленую даль за Днепром, широкую реку, где плыли отражения облаков, будто паруса невидимых лодий. Теплый ветер нес пряные запахи трав, и с этими запахами в грудь входили сила, воодушевление, страсть и вера. Мир казался огромным, хотелось расправить крылья и лететь, лететь, туда где ждет ее любовь, в мыслях такая близкая. Сейчас казалось, что достичь ее совсем не трудно. Но куда же она полетит – княжеская дочь, за которой следят сотни глаз. Пусть следят с любовью и восхищением, но опутывают так, что не вырваться. Если бы Фрейя одолжила ей свое соколиное оперенье…

«О Фрейя, Прекрасная в Слезах! – мысленно воззвала Брюнхильд, глядя в даль между зелеными полями и небом, почти видя меж облаков золотоволосую Невесту Ванов. – Славься, прекраснейшая из богинь, могучая властью, от которой никто не свободен. Ты наказала меня любовью к великану, и я готова принять твою волю. Я сделаю так, как ты хочешь, хоть и горько мне покидать отца, когда он так во мне нуждается. Но, может быть, если я искуплю свою вину, боги простят и его. Помоги мне. Укажи верный путь, как мне попасть к Амунду, не вызвав раздора и пролития крови. Я не хочу стать новой Хильд и сделаться причиной вечной вражды между отцом и мужем. Возьми твою прялку и сотвори нить судьбы, которая привела бы меня к Амунду!»

Брюнхильд смотрела в небо, где солнечные лучи казались плотными, как кованый мост из золота. На сердце у нее стало легко, а в мыслях наступила ясность. Боги указали ей путь, но принять его или нет – зависело от нее самой. Приняв волю Фрейи, Брюнхильд ощутила облегчение. И сожаление – она оставляла позади все, что ей дорого. Но нельзя ни вечно стоять на месте, ни пройти, не примяв ни единой травинки. Где-то далеко могучий «орел севера» готовился расправить крылья и взмыть в небеса…

– Поедем к Венцеславе! – решила она и повернула лошадь к Олеговой горе.

Глава 6

К свадьбе своей старшей дочери с наследником моравских князей Моймировичей Олег поставил для них двор неподалеку от своего. Спасаясь от угров, княгиня Святожизна привезла немало дорогих вещей – одежды, посуды, украшений, и дом ее сына был не только одним из самых богатых, но и наполнен такой утварью, какой больше никто не имел. На полочке в углу, где у людей стоят деревянные чуры, у Предслава прятались две или три небольших темных доски с изображением каких-то людей – Брюнхильд знала, что это сам греческий бог и его мать с их ближиками. Бог все время прятался за шелковой занавесью и никто, кроме самого Предслава, его не видел. Брюнхильд иногда, особенно пока была помоложе, просила показать ей бога, непохожего на тех, к каким она привыкла. Святожизна и Предслав рассказывали ей про его жизнь, хотя Олег взял с них слово, что они будут соблюдать свою веру в глубокой тайне.

Кроме одежд и дорогой посуды, Святожизна и Предслав привезли кое-что, о чем почти никто в Киеве не знал – да и едва ли нашелся бы в Киеве человек, способный понять суть и назначение этой вещи. Даже Брюнхильд, хоть из любопытства уже не раз ее рассматривала, едва ли понимала, что это такое. Вещь называлась «святое Евангелие» и представляла собой толстую стопу выделанной кожи, обложенную сверху и внизу досками с позолоченным окладом. Святожизна объясняла ей: здесь живет сказание о том, как бог Иисус родился и жил на земле. Брюнхильд трудно было понять, что значит «живет сказание»: ведь сказание – это слова, они живут, если подумать, в памяти сказителя, а когда он откроет рот – прыгают ему на язык и оттуда в уши слушающих. Слова не могут жить в лукошке или ларце! Разве что слова сродни мелким кудам, которые могут жить в чем угодно, хоть в стенной щели. Они тоже невидимые.

Оказалось, могут. Когда Святожизна или Предслав открывали Евангелие, духи-слова невидимо и неслышно переходили с кожаных листов к ним на язык. Венцеслава или сама Брюнхильд этого чуда повторить не могли – им не удавалось разбудить слова. Для этого нужно было долго учиться.

А вот Олежка, сын Венцеславы, на седьмом году это чудо сотворить мог! Предслав упорно обучал его каждый день, и постепенно у него начало получаться! Когда Брюнхильд и Горыня вошли, отец и сын будили слова: Олежка, опираясь коленями на скамью, сидел над Евангелием и с трудом вытаскивал с листа одно за другим.

– …И про-хож-да-аше всю Галилею Иисус учя на со-но-миш-тих их. И про-по-ведая Евангелие Царствие и целя всек не-дуг и всеку язу в людех, – выговаривал он.

Колдовство было делом нелегким: за один раз мальчику удавалось подхватить два-три звука, и он произносил их по отдельности – пока не убежали, – разделяя промежутками, как будто рубил каждое слово топором на несколько частей. При этом некоторые длинные слова он выпаливал одним духом – видно, узнавал их по виду. Эти слова и были самыми непонятными.

Брюнхильд и Горыня тихонько вошли и сели у двери, чтобы не мешать. Брюнхильд жадно вглядывалась то в книгу, то в лицо сестрича, пытаясь понять, как же он это делает. Предслав, бросив на них веселый взгляд, кивнул и улыбнулся.

Зять госпожи Горыне нравился. Предслав был довольно хорош собой – большие темные глаза, темные волосы и опрятная бородка, – но главную его привлекательную черту составляло дружелюбное спокойствие. Он никогда не сердился, не горячился, не спорил, со всеми был ровен и приветлив, всегда хорошо одет, здоров и бодр. Как будто жила в нем некая сила, не допускавшая слабости ни в чем, но не враждебная к другим. И таких красивых узорных пуговиц из серебра, как на его кафтанах, не было больше в Киеве ни у кого.

– И и-зи-де слух Его в – всей Сирии. И при-веся Ему вся боляш-тяя раз-личными не-ду-гы и страсть-ми одр-жимы, и бесо-ны-я, и ме-сяч-ны-я злы неду-гы имуш-тя и ослаб-лены жила-ми. И ис-цели я! – добравшись до конца, с торжеством огласил Олежка.

– Кого там исцелили? – Брюнхильд поняла только последнее слово.

Сказание об Иисусе жило на моравском языке; Предслав говорил, что не на совсем моравском – он называл этот язык просто «славянским», но и от полянского наречия тот заметно отличался.

– Всех недужных, кого привели к Иисусу, – пояснил Предслав. – У кого какая бы болезнь ни была.

– Жаль, что он к нам не зашел – вылечил бы Рагнара, – вздохнула Брюнхильд. – Но это же было очень давно, мы все еще не родились.

– Чтобы бог вылечил кого-то, тому вовсе не обязательно жить с Иисусом в одно время. Тот, кто верует, будет спасен во всякое время. Если бы можно было убедить вашего отца…

– Этого не будет, – Венцеслава, уже знакомая с этими речами, махнула рукой. – Про это отец и слышать не хочет. Аскольд был христианином.

Она имела в виду то, что если бы Олег проявил склонность к Христовой вере, то тем самым усилил бы своих врагов из числа остатков Аскольдовых людей. Все, связанное с христианством, было связано и с прежним киевским конунгом, а значит, в глазах Олега находилось под запретом. Венцеслава боялась, что в ее муже Олеговы недруги увидят своего союзника, но Предслав от этих людей держался подальше и дружил лишь со своими сородичами-морованами, которые приехали в Киев вместе с его матерью или вслед за нею.

– Жаль. Если бы он мог через бога примириться с теми людьми…

– Перестань, прошу тебя! – Венцеслава скривилась. – Ты не примиришь отца с богом и теми людьми, а вот сами мы с ним рассоримся. Не надо его сердить! Он и так… У него и без того тяжело на душе, мы не должны его огорчать.

– Но бог не огорчает, а утешает всякого… – начал Предслав; он уже знал, что этот разговор ни к чему не приведет, но не мог удержаться, когда видел, как голодные сами отпихивают от себя хлеб.

– Не надо! – Венцеслава нахмурилась и глазами показала ему на невозмутимую Горыню.

Она вовсе не хотела, чтобы эти разговоры дошли до отца. Положение князя-христианина в Киеве было довольно шатким, и благополучие их семьи обеспечивала только милость Олега.

– Я придумала кое-что! – Брюнхильд видела, что сестра будет рада перемене разговора. – Как раз про это… чтобы исцелить Рагнара.

– Вот как! – Венцеслава выразительно округлила глаза и подняла брови.

Горыня тайком любовалась ее повадкой, величественной и игривой одновременно; Венцеслава, как жена и мать, держалась строже, чем Брюнхильд, но живость нрава все время в ней прорывалась. Сейчас ее взгляд говорил: что можно еще придумать, когда за последние года перепробовано все, кроме поцелуев с жабой и ежом. И то потому, что Рагнар решительно отказывался применять это средство. Нет уж, говорил, пусть жаба сперва в девку превратится, а уж потом я ее поцелую… Горыня восхищалась тайком, как упорно Рагнар даже в болезни сохраняет веселый дух.

– Я придумала… – Брюнхильд колебалась. – Вы скажете, что я обезумела… но почему же не попробовать, когда все прочее уже… Я боюсь отцу сказать.

– Но мне-то не боишься! – Венцеслава уже ерзала на месте от любопытства. – Рассказывай, не томи.

– Карл ведь говорил, что Рагнвёр в Свинческе – «пряха мира» и может выкрутить веретеном что угодно.

– Да. Мать говорит, что если ты выйдешь за Сверкера, то она – Рагнвёр – по-родственному употребит свое искусство для Рагнара.

– Зачем ей это будет надо? – прямо ответила Брюнхильд. – Зачем ей будет его лечить? Простите меня, но если я выйду за Сверкера, то Рагнвёр будет не надо, чтобы Рагнар был жив и здоров! Если он умрет, тогда ее сын станет киевским князем! И не глупо ли мне выходить за Сверкера и заставлять его мать желать смерти… ты понимаешь?

– Да… – Венцеслава склонила голову и задумчиво поджала губы. – Может, и так… Но что же ты надумала?

– Если «пряха мира» может спасти Рагнара, то я сама стану этой «пряхой мира»! – объявила Брюнхильд. – Я поеду к Рагнвёр и попрошу, чтобы она научила меня. А людям мы скажем, что я хочу получше узнать моего будущего мужа… Все будут довольны, если я поеду в Свинческ, даже если свадьбу пока отложат. Сверкеру надо подождать еще хотя бы года три, прежде чем ему не смешно будет жениться. За три года я всему научусь и вылечу Рагнара! И вот тогда…

Она замолчала и глубоко вздохнула.

– Может, я выйду за Сверкера. А может, и нет. Но сейчас нам нужен не он, а его мать. Как по-твоему – согласится отец меня отпустить?

Венцеслава задумалась, вертя в уме все изложенное и проверяя на прочность.

– Сама Рагнвёр уехала от матери с какой-то колдуньей, чтобы научиться всему, – напомнила Брюнхильд. – И ей тогда было всего двенадцать. А я уже взрослая.

– Ты не боишься? – Венцеслава слегка наклонилась к ней. – Ехать в чужую землю, к чужим людям… Да еще к колдунье!

– Всякая невеста так едет – к чужим людям и без возврата. И со мной Горыня будет.

Венцеслава безотчетно перевела взгляд на Горыню, но думала о другом.

– Если бы ты хоть обручилась…

– За три года разное может случиться. Лучше не связывать себя заранее. Думаю, отец с этим согласится. Если только он не желает выпихнуть меня из дома хоть как-нибудь!

– Я подумаю, – с сомнением сказала Венцеслава. – Но…

– Но если удалось Рагнвёр, почему не выйдет у меня? – подхватила Брюнхильд, на самом деле имея в виду вовсе не обучение у колдуньи, а то, что Рагнвёр удалось помимо этого. – Чем я ее хуже?

Когда ехали к Олегову двору, Брюнхильд была молчалива, и Горыня даже заметила у нее на глазах слезы. Она восхищалась хитроумием госпожи – та все же придумала способ выбраться из дома. Но за свои желания Брюнхильд предстоит заплатить немалую цену, и она это понимает. Ведь никакой ворожбе она учиться не станет. Рагнар и впрямь нуждается в помощи, но вовсе не ради этого Брюнхильд покинет родной дом…

* * *

Передавать свой замысел отцу Брюнхильд не спешила, давая себе время все обдумать и выбирая подходящий час. Венцеслава хоть и усомнилась, но не отвергла его сразу, и это давало надежду уговорить остальных. Осторожность боролась в душе Брюнхильд с мучительным нетерпением – теперь, когда она нашла хоть какой-то путь к осуществлению своих желаний, каждый миг промедления воспринимался как ужасная, невосполнимая потеря.

Так томила Фрейю

Страсть по Ётунхейму,

Что она бессонных

Семь ночей рыдала,

– то и дело приходили ей на ум слова сказания; и хотя в нем речь шла об обмане и вовсе не настоящая Фрейя приехала к турсам, чтобы выйти замуж за Трюма, Брюнхильд казалось, что Невеста Ванов разделяет и поддерживает ее стремление. Для нее настал тот час, когда родной дом, как бы он ни был хорош, становится постылым, а будущее счастье переезжает в дом мужа, и все помыслы девушки сосредотачиваются на том, чтобы последовать за ним.

К добру или к худу, но Олег тоже с нетерпением ждал, до чего додумается Брюнхильд. Ему хотелось решить дело уже этим летом, и он помог дочери, сам заведя разговор.

– Поди ко мне, моя валькирия, – позвал он ее вечером, когда в гриднице уже убрали столы после ужина и князь неспешно пил пиво в кругу ближиков. – Ты подумала о том, о чем у нас был разговор?

– Да, батюшка, – Брюнхильд не стала притворяться, будто не понимает. – Я просила Фрейю помочь мне и навести на нужное решение. И она подсказала мне кое-что. Осталось только, чтобы ты одобрил те мысли, на какие она меня навела.

– Вот как? – Олег улыбнулся и приподнял брови.

В дочери он видел себя, свои любимые приемы и ухватки, и это веселило ему сердце, хоть и заставляло насторожиться. Брюнхильд ссылается на Фрейю, то есть дает понять, что желает того, о чем сейчас объявит. А ему, если он выразит несогласие, придется спорить не с дочерью, а с самой богиней. Он тоже делал так, предлагая некие решения киянам и дружине – не зря же князь, приносящий жертвы, носит звание «друг Одина».

– И что же подсказала тебе Фрейя?

– Мы знаем, что госпожа Рагнвёр – «пряха мира», что она владеет искусством при помощи веретена добиться всего, чего пожелает. Ты сам говорил мне, что на Восточном Пути она одна такая – знатная женщина из Северных Стран, обученная сейду. Ведь это так?

– Если не считать Сванхейд из Хольмгарда, то, пожалуй, да, – согласился Олег. – Я не слышал, чтобы где-то были другие такие женщины. Разве что…

Он хотел сказать «в Плеснецке», но не пожелал напоминать дочери об этом месте. Не подозревая, что о Плеснецке и его владыке она думает день и ночь.

– Захочет она помочь нашему Рагнару или не захочет – если мы с нею вступим в родство, как ты желаешь, – этого мы не знаем. Ведь может так быть, – Брюнхильд понизила голос и почти зашептала, так что Олегу пришлось придвинуть к ней голову, – что если я выйду за ее сына, она подумает, что для него будет лучше, если у меня вовсе не останется братьев, ты понимаешь? И вот что подсказала мне Фрейя. Мне следует поехать в Свинческ и попросить, чтобы Рагнвёр обучила меня искусству сейда, – ровным голосом произнесла Брюнхильд, будто объявляя волю богини, а вовсе не свои желания. – И тогда я, быть может, выясню, не она ли желает нам зла. А если так, научусь, как ему противостоять. Ведь и сама Рагнвёр когда-то поступила так же – поехала обучаться колдовству у финнов, чтобы противостоять королеве, которая желала зла ей и ее матери. И это принесло ей удачу и славу. Разве я хуже нее?

– Ну… а как же юный Сверкер? – Олег не сразу ухватил весь этот замысел.

– Разве Карл передавал нам его сватовство? – Брюнхильд лукаво склонила голову набок. – Об этом еще не было речи, да, Карл? Этот замысел возник только у нас здесь. А в Свинческе о нем ничего не знают. И мы должны делать вид, что ничего о нем не знаем. Что я всего лишь, прослышав о мудрости госпожи Рагнвёр, хочу у нее поучиться. Едва ли она найдет предлог отказать мне в такой просьбе – то есть тебе. А живя у нее, я за зиму или две сумею разглядеть, что за человек юный Сверкер и что из него вырастет. Ведь бывает и так, что человек быстро спустит всю назначенную ему удачу и на дальнейшую жизнь уже не останется.

Олег задумался. Брюнхильд была права в том, что замысел сватовства возник у него самого, а Улав, Рагнвёр и Сверкер как будто не подавали к тому поводов. Не может он сам навязывать свою дочь юнцу, который если и отличился слегка, то, быть может, случайно. Если же он пошлет к Рагнвёр свою дочь, попросив обучить ее искусству сейда, Рагнвёр не увидит в этом попытки выдать девушку замуж. И в то же время Брюнхильд не отвергала его первоначальный замысел, а наоборот, ее предложение приближало его осуществление.

– Пожалуй, стоит это обдумать, – обронил Олег. – Посоветоваться с родными и дружиной…

Но Брюнхильд видела, что быстрый ум отца не нашел в этом замысле никаких явных недостатков. Сложится этот брак или нет – искусство сейда уж точно пригодится Брюнхильд, а возможно, и поможет найти тайного врага, что погубил уже трех его сыновей и покушается на четвертого. При мысли об этом лицо Олега стало жестким, в глазах появилась решимость. Он не мог найти этого тайного врага – так может, дочь сумеет это сделать при помощи способов, недоступных мужчине?

Ведь руны обещали ему, что спасение дома придет через деву.

В семье единственной, кто возразил, оказалась княгиня Бранеслава. Отпустить девушку, да в такую даль, да в чужие люди, да невесть на какой срок, без сватовства и обручения казалось ей немыслимым, и она ворчала и возмущалась целыми днями. Но, поскольку Брюнхильд была ей не дочь, Олег мог пренебречь мнением жены. Избыгнев и другие бояре, желающие видеть Брюнхильд за Сверкером, одобрили замысел – он выглядел как девичья хитрость, чтобы приблизиться к жениху. Уж конечно, чего бы там ни думал Сверкер сейчас, прожив зиму в одном доме с красавицей Брюнхильд, он о других девах и думать позабудет. Венцеслава и Предслав поддержали Брюнхильд; поддержал и Рагнар – он считал, что сестре наскучило дома и хочется самой сходить в женский поход. Он лишь вздыхал – и от зависти, и от нежелания расставаться с нею. А Брюнхильд при виде него с трудом сдерживала слезы. Она и в самом деле охотно поехала бы хоть в то финское святилище, если бы была надежда помочь ему. Перед ним ее особенно мучила совесть: ведь ее обещания помощи были ложью. Но может быть, утешала она себя, в Плеснецке тоже есть женщины, владеющие этим искусством, и когда-нибудь…

Но что ей было делать? Отказаться от мысли об Амунде она не могла – образ его так прочно врос в ее душу, что она не видела для себя никакого будущего, кроме как с ним. Она стала как река, что способна течь лишь в одном направлении, огибая твердые преграды и размывая рыхлые. «Так томила Фрейю страсть по Ётунхейму…» – звучало у нее в душе, и сама себя Брюнхильд видела героиней сказания, конец которого ей известен и твердо определен. С тех пор как создан мир, влюбленный орел севера уносит в когтях прекрасную деву, и на дне серебряной чаши из сарацинских стран Брюнхильд видела себя. Судьба ее была запечатлена в старинном серебре за века до ее рождения и сделалась тверже камня. Как раскаленный металл скользит в каменную или глиняную форму, чтобы стать украшением, так ей оставалось лишь скользнуть в ложе своей судьбы и принять уготованный вид.

Видя, что опасных противников у ее замысла не нашлось, Брюнхильд через пару дней осмелилась на следующий шаг, необходимый для успеха дела. Весь день Горыня ходила хмурая и молчаливая, а за ужином прочти не ела, сидела пригорюнившись и не смотрела по сторонам.

– Что-то наша дева-волот нынче печальна? – Даже сам Олег это заметил. – Здорова ли?

– Она страдает от любви к Лютульву, – с жалостливым видом подсказал Харгер: у гридьбы это сейчас была любимая шутка. – А он все никак не сыщет довольно высокую скамеечку, чтобы…

– Здорова я, княже, – вздохнула Горыня, не слушая шутников. – Да сон мне печальный привиделся.

– Что за сон? – обеспокоилась княгиня, которой теперь везде мерещились грядущие беды.

– Снилась мне матушка моя, Снежевина. Жаловалась, что здоровьем ослабла, лежит, не встает, думает, как бы не пришла ей пора помирать. И то сказать – девять сотен лет на белом свете прожила, десятая сотня пошла. Печалилась – дескать, вот помру, а тебя, мою дочь единственную, не приведется повидать… Вторую ночь уже приходит.

– Видно, и правда ее матушка захворала, – озабоченно сказала Брюнхильд. – Может, батюшка, отпустим Горыню с матушкой повидаться? Не простится с нею – и мы себя корить будем.

– До гор Угорских-то путь неблизкий. Пока она поедет, пока воротится… Может, тебе уже время придет в путь пускаться, как же ты без нее?

– Да уж ты ли не найдешь мне провожатых надежных… – начала Брюнхильд, обрадовавшись в душе, что отец, похоже, намерен отпустить ее к Рагнвёр.

– Давай, княже, я Стоянку отвезу, – предложил Предслав. – Послужу тебе.

– Я подумывал и сам… – начал Олег.

– Да зачем же тебе стольный город покидать? – сказала Венцеслава, пока Брюнхильд еще не успела испугаться. – Это до осени проездить придется, до жатвы не вернешься. Пусть Предслав съездит. Она ему свояченица, кому о ней порадеть, как не зятю?

– С Предславом я спокойна буду, – поддержала сестру Брюнхильд.

Она и обрадовалась, что отец сам хочет о ней позаботиться, и встревожилась: при Олеге будет куда труднее совершить то, что она задумала! И обхитрить, и силой одолеть зятя не так уж сложно, а вот сам Олег Вещий был бы слишком опасным противником для любого, кто задумает его провести.

– Да и когда мы еще в дорогу тронемся? – добавила Брюнхильд. – Может, Горыня до тех пор воротится.

На самом деле Брюнхильд не собиралась ждать в Киеве возвращения Горыни и намеревалась встретиться с нею уже далеко от дома – там, где все решится. Чтобы по Моравской дороге, имея заводного коня, добраться до Плеснецка, Горыне потребуется дней десять – если все пройдет гладко и без приключений. Не меньше месяца Амунду понадобится на сборы и на дорогу. В итоге две заговорщицы назначили встречу в Ярилин день в том самом Троеславле, что стоит при впадении Припяти в Днепр: через него будет пролегать путь Брюнхильд вверх по Днепру, к Свинческу, и туда же Амунд легко попадет через Стырь и Припять. Ему предстоит проделать путь куда более длинный, чем Брюнхильд, поэтому Горыне придется отправиться со своей вестью уже сейчас, а Брюнхильд – обождать дома еще около месяца. Назначив для себя срок отъезда, родным Брюнхильд пока об этом не объявляла, делая вид, что собирается дождаться возвращения Горыни «от матери». Но то, что Брюнхильд медлит с отъездом, никому не могло показаться подозрительным: путешествие она задумала удивительное и оно требовало все как следует обдумать.

И вот, через полгода после своего появления в Киеве, дева-волот его покинула – ненадолго, как она уверяла Олеговых домочадцев, но, как сама она знала – навсегда. И челядь, и гриди, и даже Олеговы бережатые имели удрученный вид: люди привыкли к Горыне, перестали ее опасаться и оценили ее добрый нрав. Горы Угорские, пещеры глубокие, где обитает род волотов – не просто другой край света. Горыня возвращалась в предание, из которого вышла, с приходом весны ей пришла пора исчезнуть, и мало кто верил, что она вернется. Люди чувствовали себя обделенными, как дети, когда кончается сказка. Лютульв в последний вечер все бросал на Горыню хмурые взгляды, будто хотел что-то сказать, но так ни на что и не решился.

Сопровождал Горыню угр-ловчий, по имени Илендо – доверенный человек Брюнхильд. В этом тоже не было ничего подозрительного: вдвоем в долгой дороге сподручнее, чем одному. У каждого было два верховых коня и еще по одному для разной поклажи. Оба путника хорошо вооружились на случай всяких дорожных превратностей, хотя мало нашлось бы охотников искать ссоры с девой-волотом.

Ранним весенним утром они отбыли на запад – туда, где лежали ведомые лишь из сказаний загадочные Угорские горы. Пока солнце не поднялось, было холодно – словно путники наступили в след ушедшей зимы, – но ясный свет обещал скорое тепло и волю лета. Брюнхильд с Елетом и Бокошем проводила их до последних киевских двориков и на прощание крепко обняла Горыню. Словно желая передать через нее тепло своих объятий тому, о ком думала в эти мгновения – Амунду плеснецкому, ее орлу севера.

– Скажи ему, что я жду его! – еще раз попросила Брюнхильд. – Скажи:

Так томила Фрейю

Страсть по Ётунхейму,

Что она бессонных

Семь ночей рыдала.

Горыня в ответ осторожно обняла ее. Поначалу она отнеслась к хитроумной Олеговой дочери с недоверием, но та не обманула надежд – она и правда страстно любила Амунда. Голубые глаза ее влажно блестели, сердце щемило как от тоски по жениху, так и от разлуки с Горыней – за полгода эта удивительная дева, единственная, кто знал ее истинные стремления, стала для Брюнхильд самым близким другом. Даже сестре она не могла раскрыть желания своего сердца и настоящие мечты о будущем, а Горыня и знала их, и помогала им сбыться. Глядя ей вслед, Брюнхильд мысленно клялась всем богиням сделать для блага Горыни все, что будет в ее власти как госпожи и княгини.

Долго еще Брюнхильд, сидя в седле, провожала глазами двух всадников, из которых каждый вел двух лошадей в поводу. Было чувство, что они увозят с собой ее прошлое, а взамен должны привезти ей счастье. Она страшно завидовала Горыне: уже через каких-то десять дней та окажется в том месте, где хотела оказаться сама Брюнхильд, – в Плеснецке, увидит того, кого она так жаждала увидеть. Брюнхильд рисовала себе длинное лицо Амунда, неоднократно сломанный нос, густые темные брови, темно-голубые глаза, от чьего взгляда ее пронизывал трепет. Дух занимался от невыносимого желания увидеть его, коснуться его – немедленно, сейчас! Месяца полтора, отделявшие ее от встречи, казались долгими, как несколько лет, и в то же время не верилось, что через полтора месяца – если Фрейя ее не покинет – она увидит эти глаза наяву.

Если бы превратиться в колечко, чтобы Горыня могла сразу увезти ее с собой! Но приходилось ждать, терпеть неизвестность, надеяться, что все части сложного замысла сойдутся как надо и никакая злая суденица не перепутает пряжу, которую Брюнхильд пытается спрясть по-своему.

Удастся ли? Совсем скоро она узнает, годная ли из нее «пряха мира».

Глава 7

В дороге Горыня с Илендо провели девять дней, и за это время весна сменилась летом. Ночами было еще холодно, зато зелень развернулась во всю мощь, густая листва скрыла черные ветви, в погустевшей траве вдоль дороги белели звездочки цветущей земляники. Пересвистывались, перещелкивали птицы, так что почти круглые сутки в лесу не было тишины. В окрестности Плеснецка путники въехали утром на десятый день и сразу поняли, какой сегодня день. Проезжая по тропе вдоль реки, откуда среди холмов и перелесков уже можно было в утренней свежей ясности разглядеть вдали стены города, Горыня расслышала пение.

Перепелка молодая,

Куда ты летала?

Ой лели-лели, куда ты летала?

– выводили где-то за ближними пригорками, в березовой роще, звонкие девичьи голоса, чистые и задорные, как блеск росы на траве.

Я ходила, я гуляла,

По чистому полю!

Ой лели-лели, по чистому полю!

– порывом сердца запела Горыня, и в этом пении рвалось наружу ее ликование.

Наконец-то она дома! Позади долгая дорога, Киев, впереди – Плеснецк, князь Амунд, все те люди, которых она за три года привыкла считать своими. И к тому же она вернулась в самый Живин день – девичий праздник, предваряющих ярильские игрища.

Я летала, я порхала,

По зелену лесу!

Ой лели-лели, по зелену лесу!

– во всю мочь пела она, подгоняя лошадь, и ликующий голос ее раскатился, казалось, до самого небокрая.

– Живее, Илендо! – Горыня оглянулась на своего спутника. – Опаздываю я! День-то нынче какой – мне в святилище надо быть!

– Сегодня ты девица? – поддел ее угр, блестя зубами в ухмылке, но и по его смуглому лицу было видно удовольствие, что приехали так удачно.

– Еще какая! Мне бы теперь помыться поживее да платье сменить.

Раз уж она прибыла в Плеснецк так вовремя, нельзя упускать свою часть торжества и веселья. В Волчьем Яру, где своего святилища не было, девки отмечали этот день просто: собирались к Голованихе, готовили яичницу и кашу, если находилась крупа, потом несли все это в лес, пировали под березой и плели венки в ее ветвях. Но в Плеснецке, где было старейшее и крупнейшее, наиболее уважаемое святилище всей земли Бужанской, Живин велик-день отмечали с куда большим размахом. До отъезда в Киев Горыня прожила в Плеснецке целых три лета и хорошо знала, как все будет. Заранее плеснецкие девушки собирали припасы и приносили их в святилище; под началом Милодары, Амундовой тетки по матери, они варили пиво, накануне вечером прибирались, выметали площадку. Этим утром они сошлись туда еще до зари; одни готовят угощение, другие наряжают Живу. Березовый идол Живы в этот день оживает: из укладок достают особые одежды – сорочку, плахту, очелье, плетут из чесаной кудели длинную косу. Каждая девка дает по бусине, и для богини собирают ожерелье. Потом идол ставят на особые носилки, и при стечении народа девичья дружина выносит его из святилища. С пением нарядную Живу носят по полям, передавая от нее животворящую силу свежим хлебным росткам, а потом относят в лес и ставят под заранее избранной березой – самой стройной и красивой…

В этот день девушки чувствовали себя важнейшей частью рода человеческого – даже больше, чем каждая в день собственной свадьбы. В Живин день они становились частью богини – той, которую несли и восхваляли. С утра затевалось состязание, у кого будет лучше венок – выше, пышнее, ярче, и теперь головы дев напоминали солнце, от которого во все стороны расходятся длинные густые лучи: розовые шарики клевера, белые нивянки, гусиный лук с его зеленовато-желтыми язычками-лепестками, темно-голубая горечавка, которую так красиво сплетать с ало-розовой гвоздикой, легкая белая ветреница. А во главе всех князь полевых цветов – закатно-красный, пышный, как само солнце, торжествующий мак.

В беленых рубашках, красных полосатых плахтах, красных очельях, почти не видных под пышными венками из ветвей и цветов, они шли от поля к полю, и такая же нарядная Жива возвышалась над их строем, как их повелительница и первая из них. Впереди шла самая бойкая из девушек – дочь Милодары, Бегляна, – приплясывая и вертясь на ходу, за нею старшие из девушек, а позади – самые юные, этой весной вступающие в круг невест.

Там где Живушка шла –

Ио, ио, лели-лели!

Будет рожь густа!

Ио, ио, лели-лели!

Оратаи – мужчины, женщины, старики – выходили к полевой дороге и кланялись матери хлебов. Многие пристраивались вслед шествию, и от поля к полю оно разрасталось. «Ио, ио, лели-лели!» – отвечали девам десятки голосов сзади, иной раз такие старые и скрипучие, что казалось, это поют деды из-под земли. День выдался ясный, солнце золотило свежую зелень, белые сорочки сверкали, соперничая с облаками в небе. Каждой из участниц шествия казалось, что они идут по облакам и голоса их разносятся за небокрай по всему земному миру, во всякой травке и ростке, во всякой букашке и птице пробуждая мощь и радость жизни.

Провожатые остались на лугу, в рощу за девушками никто не пошел – им предстояло таинство, доступное только им и их богине. Березняк был насквозь пронизан солнцем, белые стволы сияли, лиственные крылья колыхались, от запаха свежей земли, от зеленого солнечного шелеста томилась грудь. Живу поставили под березой, у ног ее разложили угощение – вареные крашеные яйца, яичницу, кашу, мягкий сыр, каравай, украшенный вылепленными из теста цветами. Все вокруг дышало, блестело, шуршало, свистело, плескало, и девушки украдкой боязливо оглядывались. В эту пору русалки-вилы ходят по земле и часто вмешиваются в девичий круг. Так и казалось – вот-вот колыхание ветки превратится в движение руки, в белизне ствола проступит лицо, в черных «глазках» коры мигнет живое око – и над корнями встанет дева, одетая зеленой прозрачной тенью… Но страшно впустить русалку в круг – столько силы не выдержит человеческий дух, можно навек лишиться ума.

– Будем старшую посестриму выбирать! – объявила Бегляна – девушка из числа взрослых, гулявшая свою последнюю весну. Светловолосая, с крупными чертами лица, она была не самой красивой, но самой уверенной и смышленой. – Старшие все берут платки, – пояснила она для младших, кто пришел в рощу впервые, – и мечем их на березу. Чей выше всех залетит, та будет старшая посестрима – что она скажет, то все и делают.

– Стой, Беглянка! – раздался вдруг из-за деревьев громкий голос. – Куда без меня разбежалась?

Свои были все здесь; в роще подкрепления девичья дружина не ждала. Голос задрожал и раскатился по роще, отдаваясь от стволов и смешиваясь с шелестом листвы. Взбудораженные девки взвизгнули от неожиданности, вздрогнули, присели, будто хотели бежать, натолкнулись одна на другую…

– Вила!

– Навка!

– Русалка!

Вмиг все попрятались за деревья и друг за друга, только Жива в ее пышном уборе гордо стояла над разложенным по белой скатерти угощением.

А к ней приблизилась истинная вила – ростом с дерево, в варяжском платье цвета коры молодой осинки, с косой, такой длинной и тяжелой, что походила на жердь. Сплести себе венок ей не хватило времени, и она просто набрала в ельнике ландышей и заткнула пучки их за очелье по обе стороны лица, вплела в косу жемчужные нити на тонких зеленых стеблях, а в застежку рубахи на груди вставила несколько красно-рыжих лютиков, и они сияли там, как маленькие, еще не дозревшие до полной силы солнышки. В сочетании с зеленовато-серым цветом длинного платья (помятого от долго лежания в седельной сумке) этот убор придавал ей вид истинной богини-земли в расцвете юных, но уже мощных сил.

– Здравствуй, Жива-матушка! – Вила поклонилась богине и огляделась. – Вы, букашки и козявки! Вылазьте, не бойтесь! Я теперь с вами – будем старшую посестриму выбирать!

И уперла руки в бока, давая понять, что выбор-то уже по сути сделан.

– Г-Горыня… – из-за ближайшего ствола высунулась Бегляна, изумленная, но не испуганная. Она первой сообразила, что такое они видят. – Это ты, или вила тобой перекинулась?

– А ты как думаешь?

– Тебе же положено на краю света быть… в горах Угорских, да?

Только самые близкие к Амунду люди знали, куда и зачем он услал Горыню, для прочих Хавлот и телохранители распустили слух, будто князь отправил деву-волота в горы Угорские – родню искать.

– Воротилась я. Ну что, как князь? Здоров? Весел?

– Здоров, да не больно-то весел! – Бегляна вышла из-за дерева, оправляя рукава сорочки и отряхивая с них лесной сор. – Вздыхает все, печалится. Известное дело – три лета как вдовцом живет, – важным голосом, подражая матери и прочим большухам, добавила она. – Еще бы не вздыхать – он ведь мужчина в самой силе. Уж моя мать его и так и этак уговаривает невесту выбрать – слушать не хочет.

– Ну теперь-то он повеселеет! – заверила Горыня. – Что одеревенели? Давайте-ка платок метать!

Прежде чем покинуть рощу, предстояло закончить обряд «впрыгивания в плахту» и посестримства. Это было дело долгое, а Горыне не терпелось увидеть Амунда. Она соскучилась по нему, но куда больше ее нетерпение подогревалось мыслью о том, какую радостную весть она ему принесла.

* * *

Общее гулянье под Божьей горой ожидалось только после того, как девушки покончат со своими обрядами и выйдут с Живой из рощи в луга. Но Амунд, князь плеснецкий, ушел из дома почти на заре, вслед за женщинами, которые отправились набирать травы и ветви. В этот день сам лес приходил в гости в человечье жилье. Повсюду, от самой бедной хижины до княжеской гридницы, пол устилали травой, на стены вешали венки из березовых и кленовых ветвей, в угол над столом ставили срубленную березку, так что домочадцы садились есть под сенью ее ветвей, в запахе древесного сока, будто в лесу. В каждый свободный горшок и кринку ставили пучок цветов и травы, и привычное жилье исчезло, оборачиваясь уголком зеленой рощи.

Амунду не сиделось дома. Сегодня не было ни обычных занятий, ни дел, ни упражнений; даже гриди мылись и причесывались, желая предстать в лучшем виде перед нарядными девками. Амунд смотрел на них, чувствуя себя истинным ётуном из льда и камня – не только по росту, но и по возрасту. Ему шло лишь тридцать первое лето, но ощущал он себя на все три сотни. Тот Амунд, что когда-то женился на Вальде, казался ему другим человеком, лишь слегка на него похожим. А этот, нынешний, устал от тоски по другой деве, по Золотистой Брюнхильд, так устал, как будто тоска эта была серым камнем с бычью голову величиной, и вот уже который месяц он таскал на шее этот камень, днем и ночью, зимой и летом. С которых пор? Он не знал. С прошлой осени, когда Брюнхильд дала ему согласие? С весны четырехлетней давности, когда он впервые понял, что хочет видеть эту деву своей женой? В походе он не так уж много о ней думал – очень далеки от нее были сарацинские страны, да и никто не обещал, что он из похода вернется живым.

И вот он вернулся, но всю радость от привезенной добычи, сознания своей удачи и славы заслонили голубые глаза Золотистой Брюнхильд, ее взгляд – то горделивый и властный, то податливый и нежный, способный растопить даже лед Ётунхейма. Дочь конунга была рождена подобной богине, но была женщиной и жаждала покориться – и от мысли, что эта богиня готова отдаться в его власть, у Амунда переворачивалось сердце в груди. Ее глаза манили, обещали истинное счастье, а без нее и в светлый день ему было темно. Киев, где жила Брюнхильд, представлялся ему земным Асгардом; в его памяти она сияла так ярко, что, казалось, лучи ее красоты должны пробиваться через кровлю княжьего дома.

У этого солнца была своя туча – упрямство отца ее, князя киевского Хельги Хитрого, что обхитрил сам себя, а страдать заставлял Амунда. Однако есть ли хоть один князь на свете, способный одолеть волю богов? И особенно – богинь.

Сегодняшний день, столь радостный для всех молодых, для старого ётуна Амунда оборачивался мучением. Для кого он окунался в холодную реку на заре, для кого расчесывал длинные волосы и приглаживал маленьким костяным гребешком густую бороду – ведь Брюнхильд его не увидит, ее не будет среди нарядных дев Живиной дружины. Для кого красный кафтан сарацинского шелка, с царскими зверями-симоргами – полупсами-полуптицами, – серебряная гривна, звенящая десятком золотых и серебряных перстней, золотые обручья, дорогой златотканый пояс? Собственные телохранители потрясенно присвистнули при виде него, могучего и красивого грозной подавляющей красотой, будто сам Перун – а он с трудом тащил эту мощь, как переполненная огнем и влагой грозовая туча, не находящая, куда пролиться. На что ему это все, если она, его богиня Жива, не видит? Сердце щемило от сожаления, что Брюнхильд нет здесь в этот светлый, душистый день. Что она не сидит за его столом, осененная шелестом пришедших в гости берез. Не ее небесные глаза блестят из-под пышного венка. Что он не может обнять ее сегодня, когда у всех отроков – а то и у людей постарше, – на уме одни объятия. Бесплодная страсть лишь его самого сжигает изнутри. Брюнхильд одна была в его мыслях, как одно солнце в небе.

С утра Амунд бродил по лугам вокруг города, схожий с красным солнцем, но не в пример ему печальный. Гуляли по траве многочисленные стада, издали круторогие коровы – соловые, серые, белые с рыжим или черным, – сами казались цветами. А ему приходило на память:

Коровы тут ходят

Золоторогие,

Черных быков

Немало у турса;

Вдоволь сокровищ,

Вдоволь каменьев,

Только мне Фрейи

Одной не хватало…[44]

Солнце поднималось все выше, заливая золотом зелень. Ветер нес запах трав – такой свежий, пряный, пьянящий, каким он бывает только в эту пору. Этот запах и возбуждает, и наполняет чувством счастья; от него кажется, что сама кровь твоя стала хрустально-прозрачной, как вода из ключа, и притом горячей, как огонь. Ты чист и легок, как ветер, и могуч, как бог.

Издали неслось девичье пение. Приглядевшись, Амунд с вершины холма разобрал, как пестрое шествие движется по тропке между ржаных полей, с нарядной Живой впереди.

Ио, ио, лели-лели!

Туча с громом, туча с громом

Соговаривалась!

Пойдем, гром, пойдем, гром,

Погуляем с тобой…

«Ио, ио, лели-лели!» – неслышно пел каждый цветок на склоне, каждая травка под ногами. В солнечных лучах Амунду мерещились протянутые для объятий руки, и от невозможности дотянуться, ответить разрывалась грудь.

– О Фрейя, Невеста Ванов, краса Асгарда, неутолимая жажда турсов, владычица лучшего на свете ожерелья! – позвал Амунд вслух, чувствуя, что в этот миг богиня слышит его. И как может не услышать, если ее духом полна его кровь. – Обрати на меня твой ясный взор, услышь мою мольбу! К тебе я взываю, пораженный твой неумолимой силой! Славься, прекраснейшая из богинь, источник красоты всех земных жен! Белой рукой ты нанесла мне невидимый удар, и никакой щит меня не прикрыл. Ты поразила меня любовью к Золотистой Брюнхильд, самой достойной из твоих земных дочерей. Ты наполнила губительной силой то вино, от какого я захворал, да так и не смог исцелиться. Облегчи мою тоску, обрати ко мне пути Золотистой Брюнхильд. Развей упрямство ее отца, Хельги Хитрого, приведи же ее ко мне!

Фрейе ни к чему кровавые жертвы. Зато услаждают ее слух любовные песни, и Амунд, хоть и не чувствовал особого тяготения к искусству скальдов, тем не менее знал, как приготовить для Фрейи подходящий дар. На зеленом холме, откуда виден был, казалось, весь земной мир, под лучами солнца, сам схожий с красным небесным светилом, он стоял, запрокинув голову, чувствуя, как горячее золото пылает за опущенными веками, и во весь голос нараспев произносил строки, в которых пытался рассказать сагу о своей удивительной любви.

Влекся клен победы

К пляскам хладной стали,

Вывел Видар сечи

Сто быков потока.

Хильд из дома Хельги

Карлов кровь сварила.

Светом вод сияли

Руки Ринд обручий.

Хильд из дома Хельги

Краше чаши неба

Пламя вод покрыло

Платье Суль кольчуги.

Тор секир за морем

Змеем ран упорно

Сек одежды Хервёр

Под луной ладейной.

Блеск волны добыл я,

Полон лось проливов.

Но печаль одела

Стук груди у князя.

Хильд из дома Хельги

Мне дороже ложа

Змеева и блеска

Льда опоры копий.

Долей Вали стали

Хильд щита владеет.

От вина доныне

Конунг копий болен[45].

Амунд мог быть доволен своим искусством – ни на каком пиру за такой стих не придется краснеть. Но… только сам Браги, может, и сумел бы выразить то, чем полнились его мысли. Какие слова вместят то блаженство, которое охватывало его каждый раз, как он встречался с нею глазами? Победительную красоту ее улыбки, изящество ее белых рук в золотых перстнях, созданных богами для того, чтобы подносить золоченый рог величайшему из воинов и владык? В Брюнхильд воплотилась красота земли и неба, солнца и звезд, и не было слов, чтобы передать восторг, распиравший его грудь. Сейчас Амунд верил: она будет моей. Уже скоро, совсем скоро. И сами собой вырвались новые строки, которых он не готовил заранее, но они, хоть и не так ловко сплетенные, куда лучше выражали переполнявшую его восторженную тоску:

Красотой с тобою

Мало кто сравнится.

Лишь луна и солнце,

Да Хозяйка Кошек.

Нежных рук касанье,

Что дыханье ветра.

Счастливым назовется,

Кто с тобою будет[46].

Чувствуя себя опустошенным, но успокоенным, Амунд неспешно спускался с холма. Прямо навстречу ему двигалась веселая девичья дружина. Девушки уже покинули рощу, и теперь первыми шли новые «сестры по плахте» – те, что созрели за последний год и теперь надели плахты, давая всем понять, что их уже можно сватать. Или умыкнуть, если выйдет сговориться… Именно в эти годы новые невесты так скованны и боязливы, а ведь никогда больше в жизни они все до одной не будут так прекрасны: нужно быть уж очень незадачливой, чтобы в возрасте тринадцати-пятнадцати лет не казаться богиней. На глаза Амунду попалось чье-то скуластое личико – как цветок, большие серые, лукавые глаза, чуть вздернутый нос, золотые веснушки на загорелой коже – ничего больше не надо в пятнадцать лет, чтобы свести с ума кого угодно.

Амунд с удовольствием скользил взглядом по свежим лицам, румяным от гулянья и пения, по качающимся цветкам в венках, по гибким станам, и на миг ему стало легче. И вдруг он замер. После ватажки самых юных, перед идолом Живы, шла дева, лишь немного уступающая богине в росте. С белыми цветами на очелье, с золотисто-рыжими цветами на груди, не в сорочке и плахте, как все, а в серовато-зеленом платье, которое он сам ей подарил полгода назад. Но она же… Этого быть не может. Она сейчас должна быть очень далеко. Там, где находились его мысли. Амунд моргал, удерживая желание протереть глаза; в душе взвились одновременно радость, надежда и тревога. Почему она здесь? Что это значит? От потрясения зашумело в ушах – солнечные лучи зазвенели, как струны. Земля поплыла под ногами…

Завидев перед собой самого князя – рослое солнце в блестящем красном кафтане, – девушки замедлили шаг, потом остановились. Князю-владыке не полагалось выходить навстречу Живе, и девы не знали, как им себя вести, но встреча была очень многозначительной.

И тогда вперед вышла старшая посестрима – Горыня.

– Будь жив, княже! – приблизившись на три шага, она низко поклонилась, придерживая рукой косу, чтобы не упала в дорожную пыль. – Здоров ли ты? Благополучен ли?

– Горыня… – хрипло от волнения пробормотал Амунд и шагнул к ней вплотную. – Это ты!

Он взял ее за плечи, и у видевших их захватило дух. Оба нечеловечески огромные, нарядные, красивые, щедро залитые солнечным светом, они напоминали Землю и Небо, готовых слиться в брачном объятии в этот священный день.

– Это я, – Горыня не посмела подмигнуть своему князю, но многозначительно прищурилась.

– Ты вернулась…

– С гор Угорских, – подсказала Горыня, выразительно раскрыв глаза и намекая, что об истинной цели ее путешествия не стоит объявлять. Пока.

– И как там… все?

– Лучше не придумаешь. – Видя его потрясенное лицо, Горыня все же не удержалась и подмигнула. – Кланяются тебе… жители гор Угорских. Передать велели: так томилась Фрейя страстью к Ётунхейму, что… в общем, все глаза выплакала! И вот еще… подарочек тебе.

Горыня вынула из-под платье крепкий ремешок, на котором висел перстень, и обрезала узелок. Перстень был греческой работы, немыслимой цены: золотой, с крупным ярко-голубым камнем в окружении мелких белых жемчужинок. Брюнхильд послала его Амунду, как залог своей руки. Как память о своих голубых глазах, льющих светлые слезы и устремленных к нему одному.

Амунд осторожно взял перстень и осмотрел. Узнал: он видел этот перстень, из Олеговой греческой добычи, на руке Брюнхильд еще в тот далекий день, когда она поднесла ему коварное вино. Попробовал надеть – налез только на мизинец, и то не до конца.

Но велика ли важность? От прилива чувств на темно-голубых глазах Амунда заблестели слезы – будто ливень собрался в грозовых тучах, готовый облить всю грудь земную. Горыня еще ничего толком не сказала, но весь вид ее, взгляд, и этот драгоценный дар говорили об одном: Фрейя услышала его мольбы. Уже вот-вот Брюнхильд будет с ним. И счастье, будто обжигающая лава, растопило и смыло серый камень тоски. Амунд едва мог вздохнуть, не чуял земли под ногами.

Не находя слов, он схватил Горыня в объятия и крепко прижал к груди. При всей ее силе, Горыня чуть не вскрикнула, ощутив мощь этих железных рук, но, очень польщенная, сдержалась и попыталась улыбнуться. В лицо Амунду пахнуло горьковато-сладким духом ландыша – любовных слез самой земли-матери; кровь будто вскипела, и от избытка чувств Амунд несколько раз жадно поцеловал вестницу.

От непривычности этого ощущения у Горыни округлились глаза. С поцелуями она была знакома только по обряду посестримства, когда девки целуются через венок на березе, но мужчина поцеловал ее впервые в ее жизни. Да он и был на свете один такой – мужчина, с которым ей было не смешно целоваться. Не зря эти лоси ушибленные, Олеговы бережатые, все шутили, что Лютульв никак не найдет скамеечку подходящую…

«Ну теперь и меня счастье не обойдет», – мельком подумала Горыня, стараясь прийти в себя и загнать глаза со лба на место. И, посмев расслабиться, не без удовольствия прильнула к широкой груди волота, что был выше нее!

Даже счастье у него великанское. Одной его капли простому человеку хватит на всю жизнь. Горыня понимала, что Амунд так же целует через нее Брюнхильд, давая выход своей удушающей страсти, как Брюнхильд на прощание пыталась обнять ее вместо Амунда, но накал этой любви, разделенной десятью днями пути, был так велик, что и у нее закружилась голова, а все тело пронизал трепет.

Мелькнула невольная зависть – счастлива будет Золотистая Брюнхильд, когда законной хозяйкой займет место в объятиях своего орла!

* * *

Амунду не терпелось расспросить Горыню – он хотел знать каждую малость, касавшуюся Брюнхильд, жизни в Киеве и того, с чем его посланница, собственно, приехала. Но сделать это сразу было нельзя: Горыня должна была закончить обряды во славу Живы, и даже князю приходилось уважать права богов. Живу отнесли на луг, поставили там, завели вокруг нее пляски с песнями. Быстро собирался прочий народ; везли бочонки пива и медовой браги, мужчины, женщины, старики располагались на траве, так чтобы хорошо видеть игры молодежи, дети носились туда-сюда с пучками трав и цветов, галдели, будто стая скворцов.

Амунд с приближенными сидел напротив Живы, на принесенных из города кошмах и овчинах; для князя расстелили сарацинский ковер, и он вытянулся на нем, будто горная гряда. Держа в руке медовую чашу, он наблюдал за девичьими играми. В середине широкого круга, возле Живы, стояла Бегляна, а остальные шли по кругу и пели:

Князь по городу гуляет,

Князь княгини своей ищет:

Уж как где моя княгиня?

Где княгиня молодая?

Это была обычная игра из числа предсвадебных – тех, что описывают любовное томление и брачный выбор, а потому так волнуют молодых. Последние двенадцать-тринадцать лет Амунд наблюдал их со спокойным сердцем, но сейчас каждое слово песни казалось обращенным именно к нему. «Княгиня молодая» – от этих слов лицо Брюнхильд снова вставало перед ним. «Я знаю, где она! – хотелось ему сказать. – Скоро она будет здесь!»

Уж и вот моя княгиня,

Вот княгиня молодая!

По загороду гуляет,

Шелковым платком махает,

Златым перстнем освещает…

– отвечала на его мысли песня.

Бегляна плясала, помахивая платком, а Амунд тайком ощупывал золотой перстень с бирюзой, сидящий на мизинце. Сегодня для него по-настоящему закончилась длинная, тоскливая, одинокая зима. Перстень Брюнхильд означал, что ее мысли с ним, что она уже отправилась ему навстречу; еще какой-то шаг – и его рука коснется ее руки. Сегодня, когда сама богиня любви и жизни вышла из своего дома и пребывала среди людей, каждая обращенная к ней мысль приобретала силу заклинания. То, что Горыня с вестью и перстнем появилась именно сегодня – это был знак, что боги на его стороне.

Девичий круг разделился на две половины, на концах их поднятые руки с платками образовали подобие ворот. «Княгиня» первой прошла через них, обозначая скорый переход в новую жизнь, и повела за собой всех девушек – у других и не было иного стремления, кроме как поскорее пройти через эти ворота…

Бегляна была опытной коловодой[47] – длинный строй скользил ровно, выписывая сложные круги и петли, не сбиваясь и не путаясь. Но был он уж слишком ровным – кое-чего важного не хватало. Амунд огляделся и увидел, что Горыня сидит на краю ковра и смотрит на него. Поставив чашу, нетерпеливым знаком он велел ей приблизиться; даже взял за руку и подтянул вплотную к себе.

– Рассказывай!

Горыня начала рассказывать все по порядку. Слушая, как она явилась в Киев и как ее там приняли, Амундовы бережатые постепенно подползали ближе; с Олеговыми бережатыми они были знакомы по нескольким встречам перед походом и после, и им очень понравилось, как Горыня одолела самого лютого из них. Ухмыляясь, они переглядывались, подмигивали друг другу. Дескать, вот как, наша-то девка их «берсерка» побила, пса переодетого…

Амунд сначала слушал, опираясь на локоть и глядя на девичий круг. Потом, когда речь дошла до намерения Брюнхильд уехать в Свинческ для обучения сейду, он подозвал Хавлота, и по глазам его было видно: окажись сейчас перед ним вместо пляшущих девок коровы в плахтах и венках – он не заметит.

Однако услышав о замысле выдать Брюнхильд за юного Сверкера, Амунд не выдержал – перевернулся на ковре, чтобы взглянуть Горыне в лицо.

– Что? За мальчишку? Который только что из «волков» вышел и оружие впервые взял две зимы назад?

От злости на Олега он едва не заскрипел зубами.

– Да он умом повредился! – воскликнул Хавлот. – А казалось, умный человек!

– Боги, видно, решили, что было дали ему слишком много ума! – хмыкнул старик Виберн. – И сгоряча отняли все!

– Наш князь того мальца по росту и возрасту превосходит ровно вдвое! – подхватил Берси. – А в прочем – и еще больше того!

Бережатые сдержанно заржали, прикинув это «прочее».

– Одного того ради, чтобы он больше свою дочь не бесчестил, стоило бы на Киев ратной силой пойти, – прорычал Амунд. – Этот змей уже однажды сам себя перехитрил, да видно, ничего не понял.

Последнюю часть замысла Горыня прошептала ему почти на ухо: этого, самого важного, пока никому не требовалось знать. Амунд старался сохранять невозмутимость, но на его длинном лице, будто вырубленном из камня, пробегали тени множества чувств – нетерпения, яростной решимости, негодования, отчаянных усилий сдержать себя. Как ему хотелось немедленно встать с этого ковра и устремиться вперед – навстречу своей Фрейе, уже готовой ради него покинуть родной дом. Было даже жаль, что сам Олег, скорее всего, не повезет Брюнхильд к Рагнвёр, а поручит это Предславу. Амунд жаждал схватиться за нее с самим ее упрямым отцом – даже не без мысли, что, одолев Олега, он получит право не только на дочь его, но и на все наследство. Но этого не хочет сама Брюнхильд – она велела Горыне непременно напомнить Амунду об этом. И он сдерживался, убеждая себя, что лучше решить дело более легким путем. Даже если ему придется биться за Брюнхильд с Предславом…

– Она думает, что Предслав не очень-то и противиться будет, – шептала Горыня. – Ведь если ее мужем окажешься ты, то может так статься, что все наследство Олегово Предславу достанется. Он и рад будет, если ты ее увезешь.

Амунд готов был повиноваться Брюнхильд, не желавшей кровопролития между отцом и женихом. Но в самой глубине души тлела досада… Если бы они сошлись с Олегом в поединке, как Хедин с Хёгни… Сами боги собрались бы посмотреть на эту схватку, и чем бы она ни кончилась, – она навеки войдет в предания по всему свету белому, от Варяжского моря до Хазарского. И тем вернее, чем ужаснее будет ее конец. Великанья душа Амунда не хотела детских побасенок, она жаждала дел и событий, способных потрясти сам остров Буян с его белым камнем и сырым дубом.

Но как знать – может, Олег все-таки возьмется отвезти Брюнхильд сам, утешал себя Амунд. Еще ведь ничего не решено. И если так, Брюнхильд не сможет взять слово назад, а уж он не сплошает.

Однако на все есть свой порядок и обычай. Особенно на такое важное дело, как женитьба самого князя. Ведь княгиня – не просто хозяйка дома и мать наследников. Если князь – солнце своей земли, то княгиня и есть сама земля – та, через кого небеса передают блага земным нивам, скоту, роду человеческому. От нее зависит, насколько нивы будут плодородны, стада плодовиты, а люди счастливы. Княгиня должна быть безупречна – и родом, и выучкой, и мудростью, и собственной красотой. Не случайно о том, как князь выбирает невесту и посланника-свата, поются целые сказания.

На другой день, когда Жива, под вечер облитая в реке водой, уже была возвращена в святилище на Божью гору, Амунд созвал к себе всех плеснецких старейшин. Гридница еще оставалась уголком зеленого леса – так ей стоять семь дней, пока девки не вернутся в рощу и не разовьют сплетенные в березовых ветвях венки, и лишь тогда всю увядшую зелень из домов вынесут и побросают в реку. Гости расселись за длинные столы, где чаши, кувшины и блюда стояли между разложенных ветвей; молодые березки были расставлены не в одном углу, а по несколько вдоль каждой стены, так что над каждой головой свисали зеленые листочки. В гриднице стоял пьянящий запах свежего сена, только скошенного, чуть приувядшего.

Как полагается, князь поднял братину за богов, за дедов, за род бужанский, пустил ее по кругу. Старейшины ответили братиной за князя. Потом Милодара пригласила гостей кушать. На тех немногих пирах, которые Амунд успел дать после смерти жены (три года он провел не дома), обязанности хозяйки исполняла Милодара, как самая близкая его родственница, при помощи жен Виберна и Хавлота. Милодара – женщина лет пятидесяти, очень полная, круглолицая, в сорочке с широкими рукавами и черной плахте, с высоко намотанным повоем, с яркими бусами на мощной груди, с толстыми руками и широкими ладонями, была сама как воплощенная земля-мать, но не могла заполнить пустоту возле князя. Его возраст, исполинское сложение, весь его исполненный силы облик взывали о молодой жене, способной дать продолжение его роду.

Пока гости ели, Хавлот взялся за гусли. Голос у него был высокий и звонкий, и певец он был весьма искусный. Как и сам князь, с детства одинаково хорошо владея и русским, и славянским языком, он мог исполнять и саги Севера, и сказания славянской старины. Этому никто не удивлялся. Но выбор песни плеснецким старейшинам показался многозначительным: чинно кушая яичницу, сыр и похлебку из курятины с репой и кореньями, они переглядывались и подмигивали друг другу.

Молодой-от князь ходит весел-радостен,

Он по светлой гриднице похаживает,

Да сам из речей да выговаривает:

Уж вы ой еси, бояре, старцы мудрые,

Да все же купцы, гости торговые,

Вы не знаете ли где мне обрученицы,

Обрученицы мне да красной девицы,

Красотой бы красна да ростом высока,

Лицо-то у ней было б в белый снег,

Очи у ней быв как у сокола,

Брови черны – как два соболя,

А реснички – два чистых бобра…

Невеста для князя должна быть не просто хороша собой – красотой она должна равняться с луной и солнцем, быть достойным воплощением для небесных богинь, чью силу ей предстоит нести. Только в сказаниях ее надо искать по всей земле – на самом деле круг девушек, подходящих для этой доли, неширок и хорошо всем известен. Не случайно тот витязь, что берется ее сосватать, верно знает, кто она и где живет. Судьба известна заранее – нужно лишь помочь ей осуществиться. Земная богиня должна иметь божественную кровь – происходить из тех родов, что ведутся от небесного пращура. И даже когда сказание уверяет, что выбор делается «из всех» девиц такой-то земли, на самом-то деле все заранее знают, на ком он остановится. Избирают эту деву сами боги, и еще при рождении суденицы возвещают родителям ее долю.

Амунд слушал эти восхваления будущей княгине, на лице его была решимость, а в темно-голубых глазах – нежность, отчего эти глаза делались похожи на два ключа живой воды. Поглядывая на него, старейшины дивились: с князем происходило что-то необычное. У него созрело решение – то самое, какого от него добивались со времени возвращения из заморского похода. Первое время после смерти Вальды ему не докучали, понимая, что душа его должна отпустить память умершей, но с тех пор как он вернулся от сарацин – с добычей и славой, но не привез с собой никакой дочери тамошних царей, чего все в Плеснецке уверенно ждали, – ему постоянно намекали: устала-де земля Бужанская сиротой жить, нужна ей владычица-матушка…

Уж ты ой, Дунай, полянин храбрый млад!

Послужи-ка ты мне нынче верой-правдою!

Ты уж силы-то бери да сколько тебе надобно,

Поезжай ты по девицу, Лебедь Белую,

А добром каган даст – так вы добром берите,

А добром не даст – берите силою могучею,

А грозой увезите да княженецкою…

Иные при этом поглядывали на Горыню, в женском платье сидевшую среди ближней дружины, сразу после бережатых. Она была единственной женщиной за столами в гриднице, и не только сегодня. Женщины приглашаются на пир и усаживаются наравне с мужьями только на свадьбе князя, а по случаю рождения у него детей сама княгиня устраивает для них особый пир. Но Горыня была слишком велика, чтобы умещаться в мерку обычаев. И девушка, и отрок разом, и человек, и волот, она занимала особое положение, и даже старики не знали, как к ней относиться. Приходилось просто привыкнуть к этому чуду. Сама Милодара, строгая поборница обычая, все те три года звала Горыню, когда нужно было в ожидании зимних хворей обвести Плеснецк плугом или совершить еще что-то такое, для чего нужна связь с Темным Светом – Горыня, как его загадочное порождение, для этого подходила лучше всех.

А ведь три года назад уже ходили слухи, что в Горыне князь-волот и нашел себе новую жену. Непонятно только было, чего он выжидает. Со вчерашнего дня эти слухи получили новую обильную пищу и вновь расцвели: уже болтали, будто-де Горыня ездила в горы Угорские просить позволения своей родни на замужество, что ее отцы и деды это позволение дали. Княжеские поцелуи и переданный перстень, о которых проболтались девки из Живиной дружины, казались тому веским подтверждением.

Единственное, что мешало в это поверить – это присутствие Горыни за дружинным столом. Избери князь ее в жены, он обращался бы с нею иначе и сажал на другое место. Но тогда к чему все это ведет? Величавые седобородые старейшины невольно ерзали на скамьях от нетерпеливого любопытства. Как там все прошло у Дуная-поляника с двумя дочерьми кагана аварского, все и так с детства знали. А вот каково будет это сказание у Амунда?

Однако их нетерпение было лишь слабым отблеском того нетерпения, что уже полгода томило Амунда, отравляло ему каждый день, давило на грудь. Всякому, кому случалось взглянуть в его глаза, делалось страшно – это были грозовые очи Перуна, готового перевернуть земной и небесный мир.

Но вот отзвучали бронзовые струны, и Перун подал голос.

– Для чего я позвал вас, мужи плеснецкие, – заговорил наконец Амунд, когда песня завершилась. – Выслушайте, что скажу. Пора мне жену взять, а земле Бужанской достойную госпожу дать. Как повелось, спрашиваю вас – где есть для меня невеста хорошая? Чтобы рода княжеского, в доброй славе, чтобы дева была зрелая – я не отрок, и жена мне нужна не из недоросточков. Чтобы и красотой была красна, и разумом сильна, и обучена всему обычаю – и богам служить, и чашу подносить, и гостей принять, и домом управить. Знаете ли где такую деву?

Он замолчал, и ответило ему молчание. Сам уверенный голос Амунда давал понять, что совершенства будущей княгини он перечисляет вовсе не для обычая, а в самом деле желает видеть возле себя именно такую – земную соперницу богинь, и не намерен ни на волос сбавлять требования. Да и кто бы, видя этого великана, мощного и по-своему красивого, занимающего стол отца и деда, посмел бы предложить ему жену хоть чуть-чуть хуже, чем он заслуживал?

Но где таких взять? Старейшины переглядывались, однако молчали. Как в песни, где «больший хоронится за среднего, средний за меньшего, а от меньшего ответу нет». Любой, у кого была незамужняя дочь или племянница, не смел объявить ее носительницей всех нужных свойств.

– Дозволь, княже, мне слово молвить, – раздался в тишине голос; бужане сначала испытали облегчение от того, что тишина нарушена, а уж потом осознали, кто это сделал.

Это сделал Хавлот, все еще державший гусли на коленях.

– Трудно сыскать такую деву, чтобы была тебя и твоего рода достойна. Но и на меньшем примириться ни я, брат жены твоей покойной, ни другой кто уговаривать тебя не станет. Вальда, сестра моя, была жена добрая и разумная. Я хочу, чтобы другая, что на ее место придет, того места не посрамила. – Хавлот взглянул на короткую сторону покоя, где когда-то стояло сиденье княгини; после смерти Вальды его убрали и поставили простую длинную скамью для служанок. – Но если на небо не ходить и к Солнцевой Сестре не свататься, то на земле мне лишь одна такая дева известна…

В тишине было слышно, как шуршит трава под столами, по которой в молчаливом томлении елозили ноги гостей. Речь Хавлота только подкрепляла всеобщее убеждение – Плеснецк ждет нечто необычное. Но что? Где на земле такая невеста, раз уж сказано, что на небо за нею не полезем?

– Да и сам ты, княже, эту деву знаешь, – продолжал Хавлот, и десятки глаз невольно обратились к Горыне. Она сидела, скромно сложив руки на коленях и опустив глаза. – Бывали мы в Киеве-городе Олеговом, видали там дочь Олегову младшую, по имени Брюнхильд-Стоислава. Лучше нее не сыскать в белом свете невесты тебе. По отцу и по матери она княжьего рода: отец ее – Олег Вещий, мать – Прозора, дочь Стоилы, князя радимичей. Дева зрелая, тебе под стать. Всему обучена – и гостей принять, и чашу поднести, и богам послужить. Я сам и прочая дружина, что была с тобой в походе, тому послухи. А уж как собой хороша – того словами не описать. Сватай Олегову дочь, княже. Таков мой совет тебе.

Полгода назад Хавлот противился желанию Амунда взять за себя киевскую красавицу. Но теперь его не пришлось долго уговаривать на эту речь. Время, твердая решимость Амунда, поездка Горыни и привезенный перстень Брюнхильд убедили его, что все течет в одну сторону и того не миновать. Да и где, в самом-то деле, можно было найти девушку лучше Брюнхильд, пусть даже ее совершенства затемняла упрямая неприязнь ее отца? Ссора с Олегом тревожила Хавлота больше, чем Амунда, но он видел каменную решимость своего зятя и не хотел бесплодных споров.

– Люба мне речь твоя, родич, – кивнул Амунд. – Может, кто еще хочет слово молвить?

Старейшины снова переглянулись. Но, хоть Милодара и стояла, скрестив руки на груди и с недовольным видом поджав губы, предложить что-то другое никто не решился. Киевский князь Олег после своего похода на греков изрядно прославился: о его добыче ходили сказания, и всякий признал бы, что такое родство для другого князя – самое лучшее и почетное. Ни один из старейшин не мог равнять себя с Олегом, а свою дочь или племянницу – с его дочерью.

– Дева-то, должно, хороша, кто ее видел, тому виднее, – заговорил боярин Огнекрас. – Но с самим Олегом-то как? Пожелает ли он породниться с тобою?

– Да не более, чем каган аварский желал, – Амунд усмехнулся, намекая на сказание, где сватовство закончилось избиением авар. – С Олегом я говорить не буду. Хочу, чтобы вы, мужи мои, всю правду знали. Дева согласна выйти за меня, – он поднял руку и показал всем перстень с бирюзой. – И чем идти ратью, кровь проливать, поступлю я так, как древний покон дедовский велит. Встречу ее у воды текучей в ночь Ярилину и с собой уведу. Для такой женитьбы отцова согласия не требуется. Водится ли так?

Со скамей послышались смешки и хмыканья: очень многие лет двадцать или тридцать назад обзавелись женами именно таким способом – «украдом».

– Сватов, стало быть, не потребуется тебе, – сказал другой боярин, Милост. – А я уж думал на старости в Киев проехаться.

За столами посмеялись.

– Сам себе буду сватом, – ответил Амунд. – А вы ждите: после Ярилина дня привезу вам княгиню молодую, да такую, что на всем белом свете лучше нее не сыщется. Или живым не буду.

И такая спокойная решимость звучала в его низком голосе, что кое-кто охнул. Окончательно стало ясно: князь решил свою судьбу, и никакие силы земли и неба не сдвинут его с избранного пути.

Глава 8

Летом найти бывшую Кромову заселицу, где теперь жила ведьмарка Мечтана, было труднее, чем зимой: ветви пышных кустов заслоняли узкую тропу. Да и сами тропы от реки разбегались: Мечтана не ходила одной и той же, кратчайшей, как делают все добрые люди, а пользовалась каждый раз уже другой. От этого все тропы, вившиеся причудливыми петлями-наузами, оставались едва намеченными, и чужой человек не понял бы, которую выбрать. Хитра была ведьмарка, что лиса. Старая Кромова баня у воды так покосилась, у порога так густо разрослись крапива и лопухи, что, казалось, живых людей здесь не бывало много лет и владеют ею лишь те, кому и положено обитать в банях. Кусты разрослись и возле плетня: свиньи их не ломали, козы не глодали – Мечтана никакой живности не держала. На дерновых крышах избы и клетей росла трава, и не слишком внимательный взгляд мог бы вовсе не заметить жилье.

С недавних пор Мечтана запрещала приближаться к ее обиталищу верхом, и коня Благодан оставил у реки, спрятав за кустами орешника и привязав к дереву. Дальше пошел пешком, пролезая, будто зверь в нору, под зелеными ветвями и стараясь не сорвать даже листа – за следы Мечтана строго выговаривала. Благодан не раз уже задавался вопросом – кого она боится? От кого прячется? Но, глядя на Мечтану, не мог спросить об этом, язык не поворачивался. Казалось, страхи Мечтаны таковы, что простой человек их и вообразить не может. На свое счастье… Благодану хватало того страха, какой внушала сама ведьмарка. С минувшей зимы этот страх усилился: тень, лежащая на ее некрасивом лице, как будто стала плотнее, сгустился овевавший ее холод, а нежный голос приобрел зябкую звонкость капели, наводившую на мысль о призывах русалок. С некоторых пор Благодан подумывал: когда случится то, ради чего они с отцом кормят Мечтану, не лучше ли будет от нее избавиться? Пусть идет куда знает – в Сумежье, откуда вышла, там ей самое место, там ее родня.

Даже чтобы отворить калитку, Благодану пришлось пролезть через куст бурьяна. Сбросив с плеч мешок, он сначала протиснулся сам, потом протащил мешок. Мечтана, вопреки обыкновению, сидела на пороге избы и держала на коленях миску с недочищенной репой. Может, оттого, что он застал ее за таким простым делом, на лице ее отразилось недовольство. Благодан пришел слишком рано – до полудня, а ведь у них было условлено, что появляться он будет только в сумерках, чтобы едва дорогу разглядеть.

– Будь жива! – пожелал Благодан, подходя к избе с мешком в руке.

И сам осознал, какой смысл вкладывает в это обычное приветствие: будто просит эту женщину оказаться живым человеком, а не тем, на что она так похожа…

– Она здесь! – добавил он, не дав Мечтане времени для упрека.

Вспомнил вдруг, как точно так же, этими же словами, уже объявлял цель своего неурочного приезда чуть менее полугода назад.

– Она приехала! Сама! – добавил он, понизив голос почти до шепота.

– Зайди! – Мечтана встала, сняв с колен миску и отложив нож, спустилась на три ступеньки в избу, давая Благодану дорогу.

Он вошел вслед за нею, опустил мешок с припасами на лавку, плотно закрыл дверь. Теперь их могло увидеть и услышать только то – не имеющее в белом свете облика и голоса, – чей взгляд он постоянно чувствовал из сумрака углов. Мурашки по спине…

– Приехала Олегова дочь, – продолжал Благодан. – Вчера к вечеру. С нею Олегов зять, Предслав, на двух лодьях они. Сказали, едет она к смолянам, там сидит какая-то ведунья, Стоислава у нее хочет ведовству учиться, отец ее послал.

При этих словах Благодан невольно хохотнул, мельком подумав, что для обучения ведовству Олегова дочь могла бы отправиться не в Свинческ на верхнем Днепре, а сюда, в эту избушку. Уж тут бы ее научили!

– Долго она пробудет?

– День-другой, сказали. Что делать будем? Если сейчас ее упустим, то больше не взять! Она туда надолго – сказала, может, года на три! Там ее не достать! Чтоб на край света за женой ходить – мы ж не в сказке! Да и нельзя ждать три года. И она сама состарится, и мне нельзя еще три зимы неженатым ходить! Я и так уж почти в «старых хлопцах», куда еще три года!

– Уймись! – Мечтана слегка сдвинула брови, и Благодан умолк. – Наше дело к успеху идет. То пришлось бы тебе самому на Ярилин день в Киев ехать, а так – видишь? – наша дева сама к тебе прибыла. И как ей не прибыть, когда всевед-трава ей приказ отдает? Всевед-травы никто ослушаться не может, такая ей великая сила землей-матерью дана.

Благодан знал, кто на самом деле отдает неслышный приказ через леса и реки, но от этих слов сама Мечтана с ее затененным лицом показалась духом всевед-травы, принявшим человеческий облик.

А может, так и есть? От этой мысли у Благодана оборвалось сердце, и он невольно чуть попятился. С самого своего появления здесь Мечтана намекала, что владеет всевед-травой, откуда идет ее волшебная сила, но что если она сама эта всевед-трава и есть? Уж больно она не похожа на человека, пусть и умелого знахаря, сумевшего раздобыть волшебное зелье. Сестры каждое лето ходят искать всевед-траву, да что-то не верится, что с нею станут такими же сильными… И ни к чему им это.

– Что дальше делать? – взяв себя в руки, с деловитой надеждой спросил он. – Только день у нас и есть.

– Я дам тебе зелье приворотное, – Мечтана направилась к скрыне и подняла крышку, – исхитрись как-то ей его дать. Много не давай, вот столько, не больше, – она показала половину ногтя. – Если выпьет, то уехать не сможет и до Ярилина дня здесь просидит. Уже и осталось всего ничего… – Ведьмарка задумалась и мысленно подсчитала, – пять дней. – И будет она тогда по тебе тоской тосковать, сухотой сохнуть. Только пожелай – и она твоей женой станет. В такую ночь и без отцовского согласия обходятся – не найдут ее до утра, и она навек твоя. А с нею и все, что за княжеской дочерью следует – и богатства, и честь, и стол киевский. Я сама ее приведу… Э, а та волотка при ней? – Вдруг вспомнила Мечтана. – Что зимою с нею приезжала?

– Волотки нет. Говорят, отпросилась домой, в горы Угорские, мать проведать. Мать, дескать, во сне стала ей являться, просила навестить.

– Ну и слава богам! – с явным облегчением ответила Мечтана. – И здесь всевед-трава помогла, с дороги это чудо убрала. Она, волотка, опасна… В ней кровь нечеловеческая, на нее управу трудно найти. Она двух моих сестер названных сгубила, да и мне погибель принесет, если доберется…

Мечтана замолчала, на ее лице проступило выражение угрюмой ненависти. Благодан снова попятился. До его слуха донесся шепот – такой невнятный, что он не поручился бы, Мечтане принадлежат эти слова или прошуршало их нечто невидимое из сумрачных углов:

– Была бы она здесь – пришлось бы ее убить…

* * *

Въехав в ворота отцовского двора, Благодан увидел под навесом крыльца сидящих на лавке троих: двое были чужие отроки, а поодаль от них, на дальнем конце скамьи, устроилась его младшая сестра Живита. Ей шло пятнадцатое лето, и она, зная, что при таком роде и приданом в девках не засидится, приобрела важный вид, как совсем взрослая женщина. Только если что-то ее приводило в волнение, карие глаза раскрывались шире и в них вспыхивала искра девчоночьего озорства. Длинная темно-русая коса лежала на ее плече, спускаясь на грудь, как стяг ее торжествующего девичества и вызов тому удальцу, кто убедит эту деву покрыть голову повоем. Сейчас Живита шила сорочку, всем видом показывая, что не видит и не слышит тех отроков. Впрочем, они и ей разговорами не досаждали, и между собой почти молчали, лишь иногда с любопытством косились на гордую деву из богатого дома. Им о такой можно было только мечтать.

Благодан отвел коня в конюшню, потом вышел и направился к крыльцу. Кивнул отрокам и присел возле Живиты, будто не зная, чем заняться. Занятие он себе нашел бы – уже начали косить, поэтому отец и прочие домочадцы ушли в луга. Но о работе он не мог думать – узелок из серой тряпочки, куда Мечтана завязала щепоть волшебной травы, жег его за пазухой. Всю дорогу от избы ведьмарки он размышлял, как выполнить ее наказ. Из его рук Брюнхильд ничего не примет. Он даже подойти к ней не может. Ночевала она в Семигостевой избе – жить в обчине вместе со своим зятем, Предславом, и его дружиной, но без отца, она сочла неприличным. Но и Благодану неприлично было оставаться с нею на ночь под одной кровлей, поэтому мать выселила его к родичам.

– Ну, что она? – шепнул Благодан, немного посидев рядом с Живитой.

При Брюнхильд оставались две служанки и двое отроков-бережатых, которые иногда менялись: двое очередных и сидели сейчас на крыльце. Наверное, они могли расслышать, о чем Благодан спрашивает сестру, но в любопытстве к знатной гостье ничего недозволенного нет.

– Отдыхает, – так же вполголоса ответила Живита.

– Выходила?

– Нет.

– А где мать?

– Со всеми на лугу.

– Кто же там с нею?

– Свои челядинки да вон бабка Неждана. Мать ее привела.

Живита кивнула на старуху, что возилась у летней печи под навесом, приготовляя обед. Ей помогала вторая из киевских челядинок, что постарше – Черемха. Сейчас они сидели на скамье перед печью и негромко о чем-то судачили, дожидаясь, пока горшки отбулькают свое.

– А! – сказал Благодан, как будто теперь ему все стало ясно. – Пойдем. Тебя стрыиня Веся зовет зачем-то.

Стрыиня Веся была та, у кого он ночевал в обществе четверых стрыйных братьев; Живита без удивления встала и пошла за ним. Идти было за два двора; заведя сестру за ворота, в избу к тетке Благодан не пошел, остановил Живиту в тени у тына, где росла раскидистая старая яблоня. Начал кто-то ей шептать. Поначалу Живита широко раскрыла глаза и как будто испугалась, потом немного успокоилась и неохотно кивнула. Оглядевшись, будто собрался воровать, Благодан сунул руку за пазуху и передал Живите маленький тряпичный узелок. Она поспешно схватила его, словно уворованное, и тоже сунула за пазуху. Узелок был так мал, что на ее девичьей груди почти не выделялся под сорочкой.

– Ступай! – повелительно шепнул Благодан и кивнул на избу.

Живита скрылась внутри. Через какое-то время показалась снова, держа за ручку на крышке берестяной туесок. С ним она вернулась к себе на двор и вошла в родную избу.

На скрип двери обернулись два девичьих лица. Брюнхильд сидела на лавке, где обычно спал Благодан, а теперь устроили лежанку для нее. У Олеговой дочери было с собой целое приданое: свои постельники, настилальники, подушки. Челядинка, уже знакомая Живите Зяблица, стоя за спиной Брюнхильд, расчесывала ей волосы. Даже в приглушенном свете избы было видно, как роскошны эти солнечные волосы, сплошным золотистым потоком залившие спину и плечи Олеговой дочери. Густые, длинные, блестящие, они сделали бы красавицей даже ту, кому менее посчастливилось с чертами лица, чем Брюнхильд; сами они были вместилищем божественной силы, присущей женщине из княжеской семьи. Глядя на них, Живита заморгала, как будто ей случайно довелось увидеть тщательно охраняемую святыню.

В первый миг Живите показалось, что на лицах обеих мелькнуло недовольство, но тут же Брюнхильд дружелюбно ей улыбнулась, и ощущение недовольства пропало. А скорее, ей померещилось – от мысли о том, что такое она принесла, у Живиты тряслись поджилки и она сама с трудом сохраняла на лице приветливую улыбку.

– Как твое здоровье, княжна? – вежливо, даже с некоторым заискиванием осведомилась она.

– Усталость… – с томным видом ответила Брюнхильд и запрокинула голову. – Слабость одолевает. Вроде и ехали всего три дня, а неможется, как будто месяц с лодьи не сходила. Жара, солнце печет, а в лодье куда от него спрячешься? Плащом накроешься – душно. Вода блестит, глаз режет. Голова болит… Да и ветер такой был на Днепре… до сих пор в ушах гудит.

– Как бы тебе того… ветром что худое не принесло, – прошептала Живита, в душе обрадовавшись этим словам. – Вот, моя стрыиня Веся тебе посылает. – Она поставила на стол берестяной туесок. – Она у нас искусница зелья собирать, от своей бабки знает отвар троесильный. Силы укрепляет, если есть какое дурное поветрие – снимет. Хочешь, я воды согрею, заварю тебе?

Зяблица, переглянувшись с Брюнхильд, подошла к столу и сняла крышку с туеска. Высыпала горсть трав на ладонь, перебрала их, принюхиваясь. Распознать состав «троесильного отвара» знающему человеку нетрудно: лист крапивы, сушеные плоды шиповника, мята, хвощ, зверобой, почки березы и сосны, сушеные головки нивянки, корень бараньей травы…

– А какие травы там собраны, стрыиня Веся никому не говорит, – прошептала Живита. – Обещает, что как станет помирать, одной из нас кому-то откроет, из сестер.

– Стало быть, у вас и свои есть зелейницы? – спросила Брюнхильд. – А что же Мечтана? Вы мне про нее зимой рассказывали, я помню. Что про нее слышно?

Услышав это имя, Живита содрогнулась, как от внезапной вспышки пламени. Благодан строго запретил ей упоминать о Мечтане, и показалось, что Брюнхильд смотрит прямо ей в мысли и видит, от кого на самом деле главный дар.

– Да… ничего, – несколько растерянно ответила Живита, стараясь не выдать, что ее как будто огнем охватило. – Ничего с зимы не слышно. Может, она и не живет больше в наших краях… подалась куда-то в иные места.

Брюнхильд тайком переглянулась с Зяблицей и еще раз пожалела, что при ней нет Горыни. Похоже, ведьмарка после поездки Горыни и Лютульва к ней в избу, испугавшись, что ее заставят отвечать за попытку извести княжьего сына, больше не вернулась в свою нору и подалась куда-нибудь к лешим. Кстати и Рагнар всю весну был крепче, нежели осенью и зимой: взбодрился, разрумянился, чаще стал ездить на лов, не так быстро уставал и с вполне здоровым любопытством косил глазом на девок.

– Завари, добро сотворя, – попросила Брюнхильд Живиту. – А то как бы мне не расхвораться совсем. Путь еще не близкий.

Живита отыскала на полке подходящий горшок, забрала туесок и скользнула за дверь. Когда она исчезла, Брюнхильд кивнула Зяблице, выразительно округлив глаза. Сейчас в избе не было никого чужого – только Олегова дочь и ее служанка, но она не хотела говорить лишнего из опасения, что в чужом месте кто-нибудь исхитрится подслушать.

До намеченного дня встречи с Амундом оставалось еще время, но Брюнхильд поторопилась с отъездом из Киева. Целый месяц она медлила дома, прикидываясь, будто обдумывает поездку к Рагнвёр и ждет возвращения Горыни. Каждый день после отъезда девы-волота тянулся бесконечно; Брюнхильд тайком считала их, делая зарубки на палочке. Зарубок набрался уже целый лес, и вдруг она испугалась, что пропустит срок. Что если Амунд явится раньше? Что если ее что-то задержит в пути? От Киева до Троеславля всего три дневных перехода на лодье, но мало ли что случится? Дурная погода вдруг нагрянет, весла поломаются… Брюнхильд не удивилась бы, если бы некие злые силы пустили в ход колдовство, чтобы ей помешать. Княгиня Бранеслава шепталась со своими боярынями, тайком толковала о чем-то с Олегом, Венцеслава тоже порой хмурилась. «Если хочешь ехать, то трогайся поскорее! – как-то посоветовал Брюнхильд брат. – Как бы отец не передумал».

И вот, когда до Ярилок оставалось еще почти десять дней, Брюнхильд пустилась в путь. Отец был невесел, несколько раз упоминал, что хотел бы поехать с нею сам, и это пугало ее. Но все же ему, киевскому князю, было бы неуместно появляться в землях смолян без приглашения от их князя, Ведомила, и потому Олег остался дома.

Только очутившись в лодье с Предславом и его отроками, когда высокие, зеленые киевские горы остались позади, Брюнхильд немного приободрилась. Но до полного облегчения и покоя было далеко. Надежды воодушевляли ее, тревоги выматывали. День и ночь томила тайная лихорадка: вот еще один гребок ближе к Амунду… Еще один день ближе к встрече… Радость, волнение – все ли пройдет гладко? – нетерпение, боязнь неведомых препятствий так измучили Брюнхильд, что она не слишком притворялась, когда жаловалась на усталость и слабость.

Три перехода вверх по Днепру миновали без задержек. Вот она и в Троеславле. Попав в нужное место, Брюнхильд могла бы вздохнуть с облегчением, но как теперь пережить эти пять-семь дней? Они казались долгими, как семь лет. Что если Амунд не поспеет к сроку? Что если у Горыни с Илендо случились в пути какие-то приключения, которые помешали им попасть в Плеснецк вовремя? Ведь их только двое, а между Киевом и Плеснецком восемь или десять переходов по рубежам древлян и угличей, где ни киян, ни бужан никто не любит. Или Амунда не оказалось дома? Может, близ его земель обнаружились разбойные дружины угров? И сколько ей придется ждать, пока он воюет? Долго притворяться больной и сидеть в Троеславле не получится – придется ехать дальше. И тогда Амунду придется искать ее уже в Свинческе, а это и гораздо дальше, и труднее. К тому же такому человеку, как он, сложно путешествовать тайком. Любой, кто его увидит, будет всем рассказывать о встреченном великане, даже если не догадается, кто это был.

Волнение от всех этих мыслей так давило грудь, что Брюнхильд почти задыхалась. Она и впрямь была бы рада какому-нибудь «троесильному» средству, чтобы успокоилось сердце. Иначе она не вынесет этих дней ожидания!

Захваченная своей нынешней заботой, Брюнхильд почти забыла обо всем, что ее тревожило раньше. Благодана она видела вчера вечером лишь мельком, когда Семигость с родичами вышел ее встречать. Он лишь поклонился ей издалека; как подумалось Брюнхильд, его изумленный вид означает, что он за эти месяцы так же успел про нее забыть, как она забыла про него. О Мечтане Брюнхильд тоже вспомнила только тогда, когда Живита заговорила о зельях. Казалось, загадочная ведьмарка растаяла вместе с зимней тьмой, и если появится снова, то не ранее первого снега. А уж к тому времени Брюнхильд будет далеко.

Живита вышла во двор, держа в одной руке горшочек, в другой – туесок с зельем. Поставила то и другое на стол и пояснила двум женщинам:

– Княжна велела.

Налила в горшок воды из ведра и поставила его в устье печи, пристроив меж двух больших горшков. Потом ушла к избе и снова села на скамью, чтобы подождать, пока закипит. Здесь еще лежала сорочка, которую Живита шила с утра; она взялась было за нее опять, но отложила – так тряслись руки, что отроки могли заметить. Живита была достаточно взрослой и сообразительной, чтобы понимать, в какое опасное дело ввязалась. Колдовской умысел, да еще на дочь самого князя киевского! За такое могут голову снять с плеч, а если отец воспротивится, то и весь Троеславль разорят и сожгут. Живита остро сознавала смертельную опасность, от чего холодело в груди и хотелось отпрянуть, как от края высокого обрыва. Сейчас она еще не сделала ничего страшного, утешала она себя, пытаясь сдержать дрожь. Вот когда вода закипит, нужно будет добавить в нее кое-что сверх того зелья из туеска, которое уже осмотрела челядинка княжны.

Но и отказаться от дела Живита не могла. «Если она сама не захочет, мне придется ее силой умыкнуть, – шепотом объяснял ей Благодан. – А тогда может выйти побоище, может, меня там и убьют».

Этого Живита не хотела. Похитить волю и сердце княжны не так опасно, как ее саму. А если она в ярильскую ночь добровольно согласится выйти за Благодана «убегом», брак их будет законным и сам князь киевский ничего не сможет с этим поделать.

А если дочь Олега выйдет за Благодана, то он и станет Олеговым наследником. Их род имеет на это все права: ведь они – из «старших родов» всего племени полянского. Велехвал, полянский князь при Аскольде, был им не более чем ровней, и взял жену из Троеславля. Олег сгубил их всех: Велехвала, его жену молодую и сына маленького. Если сейчас Благодан всего лишь возьмет в жены Олегову дочь без его согласия – это будет совершенно законная, но недостаточная месть. Без нее честь рода останется ущербной. Ради этого можно решиться на что угодно. Благодан будет в куда большей опасности, чем она – ведь ему придется бросить Олегу вызов открыто. А не как она – тайком. Но она, сестра его, перед дедами и богами полянскими обязана сделать все, что в ее силах. Даже если придется заплатить за это жизнью…

В животе что-то обрывалось от этих мыслей, но Живита крепилась. Благодан сказал, что их отец желает его женитьбы на Стоиславе, а значит, она выполняет волю рода. Деды ей помогут. И боги полянские помогут, хоть варяг Олег и присвоил себе право приносить им жертвы за всех полян. Но он потерял сына – может, он не так уж богам угоден и они желают восстановления древнего покона… Возвращения князя из старших родов, чьи могилы дедовы здесь, а не за морем. Обрывки таких разговоров, которые велись уже год, всплывали в мыслях Живиты, помогая укреплять решимость, но руки все равно дрожали, а душа леденела, как будто шла она к проруби, и нет пути назад…

Ин ладно, но как же это сделать? Достать узелок надо так, чтобы никто его не увидел. А тут на дворе четыре пары глаз. Бабы болтают между собой и не оглядываются, но если она сейчас полезет за пазуху, отроки этого не пропустят!

Глубоко вдохнув, Живита встала, отложила рубаху и с самым гордым видом направилась к отхожему чулану в дальнем углу двора, за кустом. В другой раз она и по настоящей нужде лучше бы потерпела, чем пошла туда на глазах у чужих отроков, но сейчас ничего другого она придумать не смогла. Закрывшись на веревочную петлю, вынула узелок и высыпала половину зелья себе в левый рукав. Колдовская трава была растерта довольно мелко. Это и хорошо – не будет в горшке заметно среди других, и плохо – трудно ухватить и легко рассыпать. На рукав она натянула тонкий бронзовый браслет, так что он образовал у запястья мешочек, сунула потощавший узелок обратно за пазуху и вышла как раз в тот миг, когда бабка Неждана крикнула от печи:

– Кипит! Иди делай, что там у тебя!

Ой божечки! Живита едва не схватилась за сердце. Да разве можно так вопить! Казалось, бабка на весь Троеславль возвещает все то, о чем она думала, стиснув зубы.

С дико бьющимся сердцем Живита прошла к печи, ухватом вынула горшок и поставила на приступку. Принесла со стола туесок и сняла с него крышку. Присела так, чтобы загораживать собой горшочек от всех – от женщин и от отроков под навесом. Сначала взяла из туеска полную горсть «троесильного зелья» стрыини Веси – оно-то было и впрямь целительное, Живита и ее сестры пили его не раз, когда случалось прихворнуть. Потом, когда цветки нивянки, сосновые почки и прочее уже были в горшке и ноздрей ее коснулось первое дуновение распаренных трав, Живита подвинула браслет, сунула два пальца под рукав и захватила сколько получилось тайного зелья. И бросила в горшочек. По дороге сколько-то просыпалось, но не страшно: Благодан предупредил, что его нужно совсем чуть-чуть. Тут же главное – дух, сила тайного слова. Чтобы его перенести, воз травы не требуется.

Живита помешала в горшочке рябиновой ложкой на длинной ручке и снова поставила в печь. Теперь нужно дать прокипеть. Стоять столбом около печи у нее не хватило духу, лучше пока уйти. Она направилась было к избе, но ужаснулась мысли сидеть возле отроков, которые здесь именно для того, чтобы оберегать княжну. В избу? Живита свернула было к двери, но представила, как она войдет, а княжна взглянет ей в глаза… Ой, нет! Она отшатнулась, услышала, как отроки сдержанно фыркнули от смеха. Ее метания выглядят нелепо – идет шатается, будто пьяная! Как курица без головы!

– Я… – невесть кому сказала Живита, – пойду… туесок стрыине Весе назад отнесу!

Счастливая тем, что ей пришла эта спасительная мысль, она подхватила со стола туесок и так шустро кинулась со двора, будто за нею уже гнались. В избе Веси она поставила туесок на полку, рухнула на скамью. Что-то ответила тетке. Чувствуя, что задыхается, опять вышла и сидела под навесом, глядя, как куры гуляют по двору, роются, клюют навоз в углу, как трое мальцов секут прутьями крапиву, крича, что побивают войско кагана аварского…

– Я уж вынула, а то перекипит, вся сила в пар уйдет, – сказала Неждана, когда Живита наконец нашла в себе силы воротиться к себе на двор. – Процедить?

– Давай я, – Черемха встала. – Где у вас решето?

– В клети вон там, на стене справа висит.

Живита было дернулась, чтобы самой довести дело до конца, но передумала. Хорошо, что Неждана вынула горшочек. Если дело откроется, окажется, что кроме нее к горшочку прикасались еще две женщины…

* * *

– Да где это чер… это теткино зелье? Дайте его сюда!

Благодан стоял перед избой, уперев руки в бока. Перед ним, не с таким вызывающим, но суровым и хмурым видом стоял Предслав – Олегов зять, а за ним толпились пять-шесть человек его отроков.

– У своей сестры спроси, где зелье. Она его принесла, она и унесла.

Благодан обернулся к навесу. Там стояла Живита, бледная, как будто сама выпила отравы; отчаянно стиснув зубы, чтобы подавить судорогу в горле, она не сразу сумела ответить.

– Оно… назад отнесла… к стрыине Весе…

– Пойдем! – Благодан кивнул Предславу, приглашая за собой, и быстрым решительным шагом направился со двора.

Живита села. Было трудно дышать: горло что-то стиснуло, сердце и сильно билось, и леденело. Цепенели руки и ноги. Казалось, она умирает. Неужели это ей наказанье за то… И то же самое испытывает княжна…

Выпив принесенный отвар, Брюнхильд поначалу была спокойна и даже вышла на воздух под навес. Был жаркий день, и выбираться на солнце не хотелось. Посидев, она ушла назад в избу и прилегла. Потом пожаловалась, что ее трясет и бросает в пот. Потом ее стошнило, и тут она вспотела так, что сорочку хоть выжимай. Челядинка послала в обчину за Предславом, а он и сам уже шел проведать невестку…

Теперь весь Троеславль знал – Олегова дочь расхворалась не на шутку. Послали в луга за Семигостем, а пока Предслав сам пытался выяснить, что случилось. Зяблица тут же рассказала про «троесильный отвар».

– Ну а ты куда смотрела, воронья голова? – возмутился Предслав. – Тебя зачем к княжне приставили? Глазами хлопать?

– Да я смотрела то зелье! – в ужасе от возможных последствий недосмотра, оправдывалась Зяблица. – Посмотрела, понюхала, разобрала! Обычные там травы были, целебные! Все их пьют!

– Мы все теткино зелье пьем, если занеможем… – бормотала Живита; теперь уже ее испуг никому не показался бы странным. – И я пила сколько раз, и сестры, и братья…

Благодан появился быстро и встал между нею и Предславом. Вдвоем они отправились к стрыине Весе. Та возилась в курятнике и даже не видела, как они вошли.

– Где зелье ваше… троесильное? – спросил Предслав у девчонки, хозяйкиной внучки.

– Вон. – Та сразу показала туесок на полке, привыкшая, что за ним часто приходят. Правда, не киевские бояре.

– Это Живита брала? – спросил Благодан.

– Да.

– Ты видела, как она этот туес забрала и вернула? – уточнил Предслав.

– Чтобы брала, я не видела, мы на реке были. А как вернула – я видела и Горишка.

– Ну, вот это зелье! – Благодан с громким чпоком выдернул тугую деревянную крышку и высыпал половину на стол. – Что в нем худого? Давай я сам выпью!

Предслав вгляделся в россыпь сушеных листиков и цветов, но вредны они или полезны, определить не мог.

– Давай сюда. – Он забрал у Благодана туес и пошел обратно.

Предслав повзрослел при Олеге Вещем и, как человек неглупый, понимал, как бы сейчас действовал его мудрый тесть.

Убедившись, что туес тот самый, Предслав велел заварить того же зелья еще раз. Брюнхильд стошнило уже трижды; она с трудом глотала воду, чтобы не давиться от бесплодных позывов. Зяблица не отходила от нее, не решаясь предложить трав из собственных запасов. У нее тоже дрожали руки: если Брюнхильд захворает опасно и служанку сочтут виноватой, то князь велит ее повесить или утопить. Зяблица и сама себя винила, только не знала, что сделала не так. Может, там не в зельях дело, а в наговоренном слове, его же не видно! Но зачем она взяла зелье у чужих людей! Ведь госпожа взабыль вовсе не была больна, а если захворала бы – свои зелья есть! Но им хотелось именно этим людям показать, что госпоже неможется и поэтому она не едет дальше. А тут на их хитрость своя, видать, нашлась…

С лугов прибежали встревоженные Семигость и его жена. Стрыиня Веся – пухлая старуха с бледным лицом, выцветшими голубыми глазами и вечно уныло искривленным ртом, – уже давно сидела у печи и жаловалась, что-де от ее зелий сроду никому вреда не было. Остаток зелья в туесе разобрали по листику, нечего подозрительного не нашли. Живита, примерзнув к скамье, дрожала, но в душе радовалась, что сообразила сразу, как только ее отвар был готов, еще раз навестить отхожий чулан и выбросить в яму узелок с остатками колдовского зелья. Труху из рукава она вытряхнула туда же и теперь знала, что уличить ее нельзя. И все равно каждый миг ждала, что кто-нибудь скажет: а я видел… Если боги пожелают открыть истину, то и курица заговорит человеческим голосом!

Семигость и Мировита сами выпили новый отвар на глазах у Предслава, за ними Благодан. Брюнхильд тем временем больше не тошнило, но она лежала неподвижно и на вопрос, как ей сейчас, лишь слабо шевелила ресницами.

День клонился к вечеру. Во дворе было не пройти: перед избой собрались все двадцать отроков Предслава, по сторонам толпились жители Троеславля, обсуждая происшествие. Олегова дочь захворала! Говорят, испортили! Отравили! У всех были вытаращены глаза от испуга и возбуждения; все понимали, что гнев Олега, если что, обрушится на весь Троеславль, но дух захватывало от такого события. Семигость с домочадцами сидел под навесом, перед глазами толпы, будто на судилище, и ждал. Времени прошло достаточно, однако ничего худого с ними не случилось.

– Безвредное то зелье, – все смелее убеждали хмурого Предслава Мировита, Веся, Зоряна и другие женщины. – Видишь – с нами ничего. Не от зелья княжна захворала.

– Так отчего же тошнило ее?

– А то, боярин, порча выходила, – боязливо сказала Мировита. – Порча всегда с тошнотой выходит. Бывает, если сидит что в человеке, то от сильного слова и от зелья наружу выходит как бы ящерками… или жабой, или еще чем. Вот ее Весино зелье и выгнало…

– Жабой! Господи Иисусе! – Предслав скривился от отвращения, невольно схватился за крест под сорочкой, хотя обычно избегал этого делать. – Была там… ящерка? – Он вопросительно взглянул на Зяблицу.

– Не было ящерки, – однако не без сомнения ответила та. – Каша была, какую утром ели.

– Порча и невидимой выходить может, – поддержала стрыиня Веся. – Ящерками – это когда сильно тяжелая порча. Когда человек или псом лает, или еще что… А ведь княжна… ничего такого?

Сказать вслух о том, что Олегова дочь может лаять, старуха не посмела.

– Княжна еще до того на нездоровье жаловалась, – шепнула матери немного опомнившаяся Живита.

– Это да, – подтвердила Зяблица. – С утра еще.

Утром эти жалобы были притворны, а после полудня – хворь явилась взаправдашняя. Зяблица знала об этом, но не могла выдать хитрости княжны, которые внезапно обернулись правдой.

Не дразни богов! Услышат – получишь, чего просишь.

До позднего вечера Брюнхильд больше не тошнило, но она была так слаба, что отказывалась разговаривать. В этот раз Предслав сам остался ночевать в той же избе, велев постелить себе на полу. Он был не менее встревожен и пристыжен, чем Зяблица – ему Олег доверил свою дочь, но присмотра его хватило на три дня! Беда подкралась – а он узнал, когда поздно было. Как можно полагаться на баб! И отроки, обалдуи, смотрели, как девка у них на глазах бегает с зельем и горшком, и хоть бы что! Однако выходит, что зелье ни при чем, а девка не виновата. А порчу, пущенную по ветру, он, Предслав, никак не мог увидеть или предотвратить. Он ведь не колдун и во все эти бесовские умения не верит!

Ночь прошла спокойно. Зяблица и Черемха по очереди сидели возле Брюнхильд, и сам Предслав несколько раз вставал убедиться, что она жива – все равно ему не спалось. Внутри все леденело от мысли, как бы не пришлось ему привезти Олегу любимую дочь мертвой… Лучше тогда самому сразу в Днепр броситься.

* * *

Утром Брюнхильд открыла глаза и смогла заговорить. Жаловалась на мутную слабость.

– Не знак ли нам подают, – Предслав показал вверх, – что недоброе дело ты затеяла?

Брюнхильд внутренне вздрогнула. Он знает, что она затеяла? Да нет же, он не может знать!

А что если он тем не менее прав? Что если боги не одобряют замысел ее побега?

– Может, не надо тебе ни в какие смоляны ездить и никакому этому колдовству учиться? – продолжал Предслав, и у Брюнхильд немного отлегло от сердца, когда она поняла, о чем он говорит. – И само это все колдовство – дурное дело, это сатана людей учит, и ничего доброго из этого не выйдет. Не лучше ли тебе к отцу воротиться, как окрепнешь? Он только рад будет.

– Нее-ет, – слабым голосом, но решительно простонала Брюнхильд. – Я в Киев не вернусь… Я должна ехать. Это пройдет скоро.

Сегодня ей было вовсе не так худо, как она прикидывалась. От вчерашней тошноты осталась небольшая слабость, и даже она не помешала бы Брюнхильд встать. Очень хотелось есть – верный признак вернувшегося здоровья. Но здоровье ей лучше было скрывать. Хворь, принесенная ветром или зельем, пришлась очень кстати: теперь весь Троеславль в видоках, что она хворает и поэтому не едет дальше.

С печальным вздохом Брюнхильд закрыла глаза. И снова подумала об Амунде – мысль о нем подбадривала и утешала ее. Вот и еще одним днем, одной ночью ближе к встрече, какой бы ценой они ни достались.

Вспомнилось, как она напоила его греческим вином, куда кроме душистых приправ было подмешено немного тайного зелья, которое Олеговы люди привезли из лавок Костянтин-града. В ту ночь ему пришлось куда хуже, чем ей. И если нынешней хворью Фрейя еще раз наказывает ее за тот случай… Брюнхильд даже приятно было думать, что она хворает так же, как хворал по ее вине Амунд.

Предславу же и в голову не могло прийти, что в этой беде есть что-то приятное. До полудня он просидел под навесом избы, будто ожидал, что неведомые злыдни сделают новый приступ. Семигость с домочадцами ушел опять на сенокос, запретив кому-либо соваться во двор, пока русы сами не позовут. До полудня Предслав ждал, не полегчает ли Брюнхильд. Когда к обеду она лишь согласилась на несколько ложек жидкой каши из толченого проса, он решился и осмотрел своих отроков: на всякий случай их с ним сидел целый десяток.

– Слушайте, паробки… Давай ты, Воронец. Я сговорюсь с Семигостем, даст тебе коня получше. Отправляйся в Киев. Будет конь хорош – за два дня доберешься. Будет плох – в Добромышле возьмешь другого. Скажешь, для князя надо, дадут. Расскажи ему – мол, дочь захворала, жива, но слегла. Скажи, мы стережем ее во все глаза, чужого никого не подпускаем, но я не ведун… Пусть он сам решает, как с нею быть. Ступайте, найдите Семигостя.

В тот же день гонец уехал. Свояченице Предслав не стал объявлять об этом, и Брюнхильд ничего не знала. Еще три дня она пролежала, жалуясь на слабость, и только потом начала садиться и получше есть. Была она бледна, глаза лихорадочно горели.

– Мне много лучше, – утешила она Предслава на четвертый день. Она и выглядела лучше: одевшись, вышла во двор и сидела с зятем под навесом. – Но в дорогу пускаться повременим пока. Через три дня Ярилки. До них обождем, чтобы мне как следует окрепнуть. Тогда и тронемся.

– Как скажешь, – согласился Предслав.

Он считал, что им вовсе не следует никуда ездить, и на задержку эту возлагал свои тайные надежды…

* * *

Еще в первые дни болезни Брюнхильд нашла в себе силы передать Семигостеву семейству, что на них она не держит зла и не считает ни в чем виноватыми. Поэтому день на третий даже Живита уже могла подойти к ее лежанке без дрожи в поджилках. Все обошлось: княжна жива и выздоравливает, никого не винит. Деды не обманули – уберегли. Не раз Живита задавала себе вопрос: так чего она добилась? Ради чего у нее едва сердце не разорвалось, пока она сыпала в горшок колдовское зелье из рукава? Оно должно было поселить в душе Брюнхильд тоску по Благодану, но пока этого не заметно. Но, может, действие зелья должно сказаться прямо на Ярилин день? Чтобы раньше времени никто не знал?

В пору сенокоса люди мало бывают дома, часто и ночуют целыми семьями в лугах, чтобы не терять времени, пока погода ясная. Однако по просьбе самой Брюнхильд Семигость каждый день оставлял с нею какую-то из своих женщин: то Живиту или Зоряну, то саму боярыню, то Благоживу, самую старшую дочь, а иногда являлись бабка Неждана или стрыиня Веся. Они прибирали, готовили еду, а на досуге развлекали княжну беседой. Чем ближе был желанный срок, тем неспешнее для нее тянулось время, и она была рада всякому разговору, но особенно – о близких уже Ярилках. Для Брюнхильд это было почти то же самое, как говорить об Амунде, а приятнее этого предмета ни для какой влюбленной девы ничего нет.

– А еще в эту ночь ходят у нас всевед-траву искать, – рассказывала Зоряна. – Это такая трава полезная, что если ее найдешь – все будешь знать, что на свете делается.

– Какова она бывает? – расспрашивала Брюнхильд, пытаясь отвлечься от своих мыслей. – На что похоже цветет?

– Да говорят, бывает цветок черный, бывает белый или желтый, или красный, как бы огонечек, а еще я слышала, бывает, что всякими цветами разными сияет. Если сорвешь его, то всякое желание твое, что хочешь себе придумай – сделается. Но не всякое лето он цветет, а только если выдастся ночь рябинная – чтобы гроза, или зарницы. И вот тогда надо сидеть и ждать. В самую полночь будет диво – с западной стороны упадет звезда огромная, говорят, с конскую голову! – Зоряна обрисовала перед собой руками в воздухе большой шар. – Такая звезда ясная-ясная. И как она прилетит, то все вокруг осветится, и все деревья в лесу заговорят! А всевед-трава только в том свете и будет видна.

– Тогда и надо ее брать?

– Надо-то надо… Да не так все просто.

– Нечисть придет? Всякие гады и жабы?

– Гады-то гады… Стрыиня Веся нам рассказывала, что под звездой той появляется князь-уж, над всеми гадами лесными старший, а на голове у него как бы золотые рожки. Сам он огромный, с человека, и черный.

– Вот это страх! – Брюнхильд передернула плечами. – Ужак с человека, да еще с рожками!

– И он будет тебе загадки загадывать, и если все отгадаешь – сам сорвет всевед-траву и тебе даст. А иначе никак ее не взять.

– Ты зимой говорила, вы с девками ходили уже искать, – вспомнила Зяблица. – Неужели вам не страшно такого ужака встретить?

– Ну, он ужак-то ужак, но не всегда… Бывает, что просто выйдет или женщина, или еще какой человек и спросит тебя: «Что сидишь? Чего ждешь?»

– Может, это и есть князь-уж, только он человеком притворяется? – догадалась Брюнхильд.

– Может, и так. Вот когда возьмешь всевед-траву, – Зоряна вздохнула, – тогда все на свете будешь знать и даже любую ведьму с одного взгляда распознаешь. А пока не возьмешь – гляди во все глаза, а не поймешь, не то это князь-уж, не то так, кто-нибудь…

– Да, без такой травы чудесной опасно в Темный Свет соваться, счастья искать… – пробормотала Брюнхильд. – Голову там оставишь…

Однако ни князь-уж, ни сам Змей Горыныч не устрашит девушку на пути к счастью – а любовь и есть то волшебное зелье, с которым человек способен хоть сквозь огонь пройти. В последние два дня перед Ярилками Брюнхильд выходила прогуляться и всем отвечала, что больше не чувствует ни малейшего нездоровья. Обещала девушкам пойти с ними на игрища. Предслав недовольно хмурился: ему не нравилась мысль о многолюдных игрищах между рекой и лесом, где к его бойкой свояченице может подобраться кто угодно – хоть князь-уж с золотыми рожками, хоть крылатый зверь симорг с Олегова нарядного кафтана, а если в лесу – то и елефандий, который, говорят, ростом с избу и два хвоста при себе имеет, спереди и сзади. Но что он мог возразить? Идти на ярильские игрища нужно всякому, кого ноги носят, иначе ни здоровья, ни удачи весь год не видать. И уж тем более девушке! Княжьей дочери не нужна слава «пень-колоды». Но не мог же он окружить Брюнхильд отроками, чтобы не отставали ни на шаг! Она сама от них сбежит!

– В полночь с закатной стороны упадет звезда огромная! – с воодушевлением рассказывала ему Брюнхильд. – Самая большая на белом свете! И как упадет она, весь лес тогда ярким светом озарится, всякое дерево заговорит! А под тем светом расцветет всевед-трава – будто огонек, красный, желтый, белый, черный, разным цветом переливается. И кто возьмет сей цветок, тот все на свете будет знать! Я пойду счастья попытать. С тем цветком можно и ведьм распознавать, и любые хвори лечить. Всякое желание, что ни придумаешь, – исполнится. Я только ее и жду – как в полночь упадет звезда, тут и счастье мое придет.

Брюнхильд была так взволнована, так лихорадочно блестели ее глаза, что Предслав смотрел на нее не без опасения: не помешалась ли девушка? Даже отроки вокруг него были ошеломлены ожиданием таких чудес.

– Ну, что же, дело хорошее… – с сомнением ответил Предслав. – Если взять такой цветок и все на свете узнать, тогда и ехать в землю Смолянскую не нужно…

Глава 9

К Троеславлю Горыня приплыла под вечер, и блеск огромного костра на возвышенности берега указывал ей путь. Она одна орудовала веслом в долбленке, одетая, как все женщины в этот вечер: в сорочке и красной нарядной плахте, опоясанная жгутом из трав. Затеряться в толпе ей, с ее ростом, надежды было мало, но она повесила венок на грудь – авось при беглом взгляде будет не очень заметно, что над этим венком есть еще целая голова.

Амунд с полусотенной дружиной остался на Припяти, между Нелеповым – последним к востоку древлянским городком, – и устьем реки, где стоял Троеславль. Они подоспели только нынче в полдень, когда древлянские и полянские девы уже вовсю ходили по рощам и пригоркам, собирая целебные травы и сплетая себе венки. До реки то и дело долетало пение.

Около сыра дуба

Лели-лели, дуба!

Растет чернь-черница;

Лели-лели, черница!

А во той ли во чернице,

Черна куна скачет.

Поскачи, поскачи, куна,

По чистому полю;

Поплыви, поплыви, утя,

По синему морю.

Ищи себе друга,

Которого любишь…

Один невидимый голос начинал, другой подхватывал в ином месте, потом отвечал третий – в третьем. За гребнем берега, за кустами и деревьями певиц не было видно, и оттого казалось, что поет сама земля – то одна травка, то другая. Даже и слова были не важны; сама сила этих звонких голосов говорила земле и небу о мощи расцветшей жизни, о готовности делать самое важное, для чего рождаются на свет куницы и уточки. Протяжное пение разносилось над рекой, будто ветер, оставаясь позади и вновь возникая впереди; голоса порхали солнечными мотыльками, с цветка на цветок. Отроки из лодий бросали взгляды на берег, искали среди берез этих «черных куниц» и «серых уток», и в глазах их светилась невольная, безотчетная надежда оказаться тем самым «которого любят». Но веселье им не светило: всю ночь придется ждать готовыми скорее к схватке, чем к пляскам.

А во той ли во чернице,

Лели-лели, во чернице!

Красны девушки гуляли,

Лели-лели, гуляли!

Скачите вы, девушки, пляшите,

Вы, молодцы, не смотрите,

Смотрючи девушку не взяти,

Взять ли, не взять ли по любови,

По доброму уговору…

Дружина укрылась в лесу, спрятав лодьи под ивами в заводях. Дальше Горыня отправилась одна. Ей предстояло отыскать Брюнхильд, если та окажется в уговоренном месте, и увезти ее вверх по Припяти. Была надежда, что в ночь всеобщих гуляний Олеговой дочери не хватятся до утра, а утром никакая родительская воля не сможет вырвать ее из рук жениха, которому она сама вручила свой венок.

Но здесь ли Брюнхильд? Горыня не могла знать, насколько той удался ее хитрый замысел. Что если Олег передумал отпускать дочь? Или она опоздает с приездом? Или Олег снабдит ее такой охраной, что она и на шаг не сможет отойти? На Амунд не намерен был отступать ни в коем случае. Если Брюнхильд стерегут так строго, что тайный побег невозможен, Горыне нужно будет предупредить об этом, и тогда на Ярилин луг ступит полусотенная дружина с волотом во главе. «А добром ты дашь – так мы добром возьмем, а добром-то не дашь – так мы возьмем силою…»

– Если в темноте вы не явитесь, я сам за вами приду, – пообещал Амунд, когда Горыня садилась в долбленку. – Ну, поляница, да будет с тобою моя удача!

И поцеловал ее в лоб, передавая эту самую княжескую удачу.

Темнота сегодня придет не скоро, лишь после полуночи, да и ненадолго. Горыня понимала, как тяжело Амунду сидеть и дожидаться решения своей судьбы и как рвется он вступить в бой за свое золотистое счастье, как положено витязю и князю. Но нельзя. Стоит такому, как он, возникнуть на берегу, как целая толпа прибежит на него подивиться.

Того, что Амунду придется вступить в дело самому, Горыня особенно не ждала. В суматохе игрищ девушки всегда теряются – для того игрища и затевают. На стороне Брюнхильд и Амунда будут те самые боги, кого чествуют в эту ночь – Жива, Ярила, Солнце и сестра его Заря-Зареница. Они приоткроют для хитрой девы дверцу к счастью, которая весь остальной год плотно запечатана обязанностью повиноваться отцовской воле и власти. «А я вроде как ключ, – раздумывала Горыня, выискивая подходящий куст, чтобы привязать долбленку. – Жаль, что такой заметный».

Берег под луговиной, где шли гулянья, был густо усеян лодками, большими и малыми – к Троеславлю собирались люди на целый день пути со всех сторон. Одни лодки были привязаны к ивам и корягам, другие вытащены на сушу. Горыня выбрала укромное место за осокой, откуда до берега надо было брести по воде, зато здесь они будут скрыты от глаз – стоит в сумерках нырнуть за кусты, за высокую травяную завесу, и никто не увидит, как они сядут в долбушку. Если кто и приметит их здесь, подумает, девы купаться полезли.

К этому времени празднество шло уже давно. Семигость, как здешний владыка, поджег «живым огнем» высокий костер, от него запалили костры вдоль всего берега. Приближаясь, Горыня слышала женские вопли и погребальные причитания: это бабы с нарядной Мировитой во главе принесли на носилках «Ярилу» в человеческий рост, сплетенного из травы, жалуясь, что-де умер, а был такой хороший да красивый… Потом послышался вой и визг: «покойника» разорвали на клочки и толпой побежали бросать в реку. Теперь шло гулянье: во многих местах кружились девичьи хороводы, гудели рожки, народ плясал. Горыня шла через толпу к большому костру, оглядываясь и выискивая хоть какое-нибудь знакомое лицо. Порой кто-нибудь из гуляющих, наткнувшись на нее, изумленно говорил «ой» и принимался тереть глаза; тогда Горыня улыбалась с таким видом, показывая зубы, будто хочет встречного съесть, и тот предпочитал отступить. Может, ее принимают за русалку, ну так что же – в эту ночь и русалкам можно гулять где хотят, в последний раз.

Как пошли наши подружки

В лес по ягоды гулять!

Вею, вею, вью, вью,

В лес по ягоды гулять…

– пели в одной стороне.

Горыня окинула зорким взглядом девушек в кругу, а особенно ту, что в середине. Нет, не она. Брюнхильд, с ее красотой и знатностью, должна быть где-то в самых больших кругах, возле главного костра. Ее горделивый стан, ее золотую косу, ее богатое платье и уборы узнать будет нетрудно, только бы она попалась на глаза!

Но все кругом бежало, мелькало, скакало, пело, хохотало и взизгивало. Нарядно одетые девы, в пышных венках, почти закрывающих лицо, с цветами в косах, все казались одинаковыми. Когда Горыня найдет Брюнхильд, эта суматоха будет им на руку – но до того она очень мешает!

В другом кругу в середине ходил какой-то парень, останавливаясь около то одной, то другой девушки; избранница начинала плясать, а остальные качались, переступая с одной ноги на другую, и пели:

Околь Дуная, батюшки Дуная,

Добрый молодец гуляет,

Ой лели-лели, молодец гуляет!

Табун коней загоняет,

Ой лели-лели, коней загоняет!

Кони-кони вороные,

Ой лели-лели, кони вороные!

На них узды золотые,

Ой лели-лели, узды золотые…

Горыня приметила несколько девушек с длинными золотыми косами, но они стояли к ней спиной, и она задержалась, приглядываясь. Вон та вроде довольно высока, может быть…

– Кого ты тут, девушка, высматриваешь? – раздался прямо у нее за спиной мужской голос. – На меня посмотреть не хочешь?

По уверенному тону было ясно: говоривший ее знает. Горыня вздрогнула от неожиданности, испугалась чего-то… Кто-то из Олеговых людей? Пока она искала Брюнхильд, невесть кто нашел ее саму, ловец попал в добычу! Она еще не узнала голос, но это, как видно, и впрямь был знакомец: голос напомнил ей что-то очень важное… хоть и так далеко ушедшее, что казался поклоном с того света.

Она обернулась. Перед нею стоял молодой, в самом цвете сил, мужчина; шапка на русых кудрях, украшенная травой и цветами, была лихо сдвинута набекрень, белая рубаха облегала широкую грудь и сильные плечи, и на шее тоже были какие-то цветы. Он стоял, с вызовом уперев руки в бока, и так же лихо улыбался. Взгляд Горыни упал на его глаза, и она вздрогнула еще раз. Один – светло-карий, другой – глубокой водяной зелени, как бывает в заводи, где отражаются заросли… Бросило в жар и в холод, сердце оборвалось и покатилось вниз, будто этот зеленый глаз был входом в бездонную воду.

– Ве… – охнула она и отшатнулась, прикрыв рот рукой.

– Что ты скачешь? – Мужчина поймал ее за руку и снова подтянул к себе. – Не ты ли меня зазвала сюда? А сама бежать?

– Я? – все еще ошеломленная встречей, Горыня не верила своим глазам. – Я не бегу…

Это был Верес, кузнец и зелейник из Боянца, с кем она встретилась впервые в избе ворожейки Затеи… Почти такой же, как она его запомнила… хотя за три минувших года он еще возмужал. И в то же время не такой – раньше она видела его только в зимней одежде и запомнила снег и тьму как нечто неотделимое от него самого, а теперь вокруг была зелень, густые закатные лучи лежали на траве… Верес, освещенный ярким солнцем, изменился, как сама земля; это было так странно, как будто какой-то бог, ранее представший перед ней в хмуром зимнем облике, разом расцвел и помолодел.

– Ведь ты же мне весть послала? В конце зимы проезжали через наши края люди от князя киевского, воеводы черниговского, искали меня. Подай им, дескать, кузнеца. Я думал, им поправить чего надо, а они мне весть принесли. Дескать, живет Лунава при устье Припяти. От кого, спрашиваю, весть? Варяга какого-то называют, я про такого и не слышал никогда. А тут вдруг вижу: такая дева ходит, какая одна только на свете и есть!

– Божечки… – Горыня взялась за щеки.

Теперь она вспомнила, как зимой, во время гощения Олега в Чернигове, дала половину ногаты кому-то из людей Чернигостя, который собирался на Лугу по торговым делам. Посланец не обманул, порученное выполнил.

– Как ты-то сюда попала? – продолжал Верес.

– Ох, долго эта сказка сказывается… – пробормотала Горыня.

Она не могла сообразить, что отвечать, с чего начать. При виде Вереса она будто провалилась на три зимы в прошлое и стала почти той, прежней Горыней, которая еще не знает ни Амунда, ни Олега и Брюнхильд, ни даже бабы Лучи и своих родичей-Здравитовичей из Круглодолья.

Рядом что-то загремело, загудело, зазвенело: какой-то отрок стал скакать вокруг них, как шишига, стуча в бубен колотушкой с подвешенными бубенчиками, и Горыня отшатнулась, чтобы с ним не столкнуться. Незнакомая дева, опьяневшая от плясок и круженья, в венке из розовых клеверных головок, обхватила Вереса за плечи и потащила в круг; широко ей улыбаясь, он снял ее руки со своих плеч и кивнул на Горыню: дескать, нашел уже себе ладушку.

– Пойдем-ка, а то затопчут! – Верес взял Горыню за руку и повел в сторону зарослей, к кустам.

Русалка хохотал им вслед, кто-то кричал нечто веселое, но Горыня не услышала бы даже грома с неба. Кровь в ней вскипела от изумления и волнения; сердце билось как бы во всем теле разом; она забыла, как и зачем попала на этот луг, но и вспоминать не хотела. Сквозь изумление все устойчивее пробивалась радость. Она как будто клад нашла… или не клад, а что-то очень нужное, важное, дорогое, что считала безнадежно потерянным… как будто уронила в воду перстень золотой (какого у нее и не было никогда), а его волной назад на берег вынесло… «Это Верес!» – твердила она себе, сидя на траве у высокого берега и глядя в обращенные к ней пытливые и радостные глаза: один карий, другой – зеленый. Ей хотелось провести пальцами по его лицу, чтобы убедиться – не морок. И как будто разом все в ее судьбе наладилось, даже рост перестал ощущаться…

– Ну, рассказывай! – Верес, с таким же жадным любопытством ее разглядывавший, снова взял ее за руку. – Как живешь? Как ты сюда попала? Вижу, не замужем, – он окинул взглядом ее косу. – Далеко же ты забрела. Каким ветром занесло?

– Замужем! – через силу хмыкнула Горыня. – Скажешь тоже! Где ж мне… На всем свете один нашелся жених мне в версту, да и тот…

– Это кто же такой? – Брови Вереса слегка сдвинулись.

Горыня вспомнила Амунда, за ним Брюнхильд, затем и цель своих поисков. Но эти мысли тут же отступили, вытесненные потрясением. Ей хотелось расспросить Вереса обо всем – о Затее, о ее избе, о бабе Луче и всей его жизни, но она не находила слов. Да и что о Затее спрашивать – ее в живых давно нет. Та жизнь, в которой они впервые встретились, давно растаяла, ее не вернуть.

– Лучше ты расскажи, – промолвила она. Ей хотелось только слушать его голос и привыкать к мысли, что это не сон. – Ты по моей вести и явился?

– Только теперь и выбрался. За зиму уж было не успеть обернуться, а надо ж пахать, сеять. После сева у отца отпросился и уехал. Братья скосят, а к жатве надо бы мне воротиться. Времени мало. Ты живешь здесь теперь?

– Да, – ответила Горыня, плохо понимая, что говорит. – Нет. Я… в Киеве жила…

– В Киеве? – Верес в изумлении поднял свои черные брови. – А как же… Круглодолье?

Горыня мельком вспомнила, как мечтала рассказать ему о своей службе у Олега, чтобы он удивился… Но сейчас усомнилась – стоит ли рассказывать про такую несообразную для девушки долю. Все замуж идут и детей растят, а она гридем-бережатым стала, ага…

– Я при Олеговой дочери состою, по ряду[48], – сказала она, и сейчас ей вовсе не хотелось хвастаться тем, как она одолела на поединке княжеского бережатого. – Только я… потеряла ее где-то здесь… – Горыня бегло огляделась. – Надо мне ее найти. Это важно.

– Найдем мы твою подругу. – Верес, похоже, не задумался о том, что Олег – это киевский князь. – Ты про Лунаву расскажи. Где эта змеища притаилась? – Он придвинулся ближе к Горыне, и в его зеленом глазу блеснула злость. – Верно ли она? Я ее три зимы выслеживал. Ни единого дня не дремал, жма мой живот! В Грозноокову избу наведывался сколько раз – ни единого следа. «Волкам» велел смотреть. Никто ее не видел. Думал, сгинула и бабкины кудесы мои к Кощею уволокла. Где ты ее приметила?

– Нынешней зимой, здесь неподалеку. Только ее теперь Мечтаной зовут, – шепнула Горыня, склонившись к нему, чтобы никто не услышал это знаменитое в округе имя.

– Вот оно что! Жма мой живот! А я людей про Лунаву спрашиваю – никто не ведает.

– Она сюда пришла летом после той зимы… ну, нашей. Когда от вас сбежала. Поселилась тут недалеко, верст пять-шесть по Припяти, на брошенной заселице. Здешний боярин ее привечает, и даже обмолвился один отрок, будто она их, здешнего корня. Она тут в большой славе живет, но на глаза людям не показывается.

– Я и думал: на Ярилках покажется! – Верес быстро огляделся. – На Ярилки всякая жаба выползает. Проведешь меня к ее норе? – Он крепче сжал руку Горыни.

«Проведу», – уже хотела сказать она, но сдержалась.

Они с Брюнхильд и потом с Лютульвом были в избе Мечтаны зимой, ехали туда верхом. Сейчас, летом, когда лед растаял, а зелень распушилась, найти тот ручей среди кустов будет трудно. И времени на это уйдет, даже если в долбленке плыть, порядочно. А у нее…

Жма мой живот, невольно повторила в мыслях Горыня. Она не могла разорваться, отыскивая Брюнхильд и Мечтану разом. И поиски Брюнхильд были важнее – их нужно закончить до темноты.

– Вот что! – решила она. – Я тебе помогу, а ты мне поможешь. Лунава, если не сбежала еще из этих краев, и до завтра не сбежит. А мне нужно госпожу мою, Олегову дочь, до темноты найти. Пойдем со мной. Я как ее найду, мы поедем по Припяти на запад, как раз туда и тебе надо. По пути лаз в ее нору отыщем.

Верес поднялся на ноги, свистнул и махнул рукой. Не успела Горыня удивиться, как возле них выросли три молодца – лет восемнадцати-двадцати.

– Будь жива, Святогоровна! – не без смущения ухмыльнулся один, круглолицый и светловолосый.

Другие просто поклонились.

– Это кто – братья твои, что ли? – Горыня вопросительно взглянула на Вереса.

– Братья. Лесные. Не узнала? Вот этот был Кликун, этот – Горностай, этот – Синица. Только теперь их всех уже по-другому зовут.

– Ты ж меня лечила, не помнишь? – улыбнулся ей тот, которого назвали Горностаем. – Вместо бабы Лучи к нам приходила.

Верес подмигнул ей. Она вспомнила драку на реке: трое «волков» в личинах преградили им с Вересом путь, но они отбились, и одного, вот этого самого, она зашибла об лед, так что потом пришлось звать Красную Бабу на помощь. Эти лица она тогда разглядела плохо, да и времени прошло достаточно: отроки и вытянулись, и возмужали, а двое, судя по опрятным молодым бородкам, и женились. Бывший Горностай тоже вырос и окреп: прежними были светлые вьющиеся на концах волосы, но открытое приятное лицо с приветливым и смелым взглядом лишь слегка напоминало прежнего отрока, которого она видела слабым, бледным, с огромными синяками под обоими глазами.

А они ее запомнили: волотку-племянницу бабы Лучи, как та ее величала, чай не каждый день встретишь.

– Вот что, братья лесные, – сказала Горыня, приободрившись. – Нужно нам найти деву-красу, золотую косу. Да только я не знаю, здесь ли она!

– Что за дева? – спросил круглолицый Синица. – Если красивая – враз сыщем.

– Да тут все красивые! – с задором и смущением добавил Горностай, последний из товарищей, кто не был женат и приглядывался к каждой девке.

Горыня открыла рот и опять закрыла, не зная, как описать им Брюнхильд – никто из них не знал и не мог знать ее в лицо.

– У людей спросим, – предложил Синица. – Чай люди ее знают. Как зовут, чья дочь, какого рода? Среди каких искать?

– Это дочь Олега, князя киевского, – объявила Горыня. – Зовут ее Стоислава. Но если спросят – что вам до нее за дело?

– Как – что? – удивился Кликун. – А поглядеть? Я в жизни ни одной княжеской дочери не встречал. Она, говоришь, собой хороша?

– Как заря золотая. Высока, стройна, лицом бела, румяна, коса золотая, очи голубые…

– Так вот! Я б глянул. Борилка тоже – во, погляди на него, все глаза загорелись! – Кликун засмеялся, кивая на Горностая. – Чего чудного, если отроку любопытно на красавицу поглядеть?

– Только б нам самим здесь не потеряться, – Горыня безнадежно оглядела кипящую вокруг толпу. – Тут же хуже, чем в лесу. И не позовешь – не слышно.

– Видишь березы? – Верес взял ее за плечо и слегка развернул, показывая на три или четыре высокие березы, тесной стайкой росшие поодаль от опушки. – Пойдем искать, и будем к тем березам подходить и совет держать. Кто найдет – жди там других. Давай, Милята, ты иди к большому костру, – велел он Кликуну, – ты, Стеня, вон к тем кругам, а ты, Борилка, вдоль реки пройдись. А мы… – он вопросительно взглянул на Горыню.

– Бегать по игрищу, девок разглядывать, этак до утра можно, – с досадой сказала она. – Делать нечего: пойду поищу из боярской чади кого. Эти должны знать, где у них княжна гуляет!

* * *

Глядя, как пляшет Олегова дочь в кругу у самого большого костра, никто и не подумал бы, что всего несколько дней назад она была больна, слаба и не могла подняться с лежанки. Теперь же ярильский огонь наполнил все ее существо: лицо раскраснелось, глаза блестели, с губ не сходила задорная улыбка. То один, то другой отрок приближался к ней, вызывая поплясать с ним, и от ее ловкой, умелой, задорной пляски нельзя было отвести сглаз. Ее руки скользили по воздуху сильно и плавно, ноги мелькали легко и уверенно, она вертелась так, что коса ее летала густым золотым лучом, и ощущение счастливого задора уверенной в себе юности будто разбрызгивалось от Брюнхильд по всему лугу. С битвы на Итиле, где погиб ее брат, миновал год с лишним, и она могла больше не носить «печаль»; на ней было ее любимое греческое платье из золотисто-желтого узорного шелка, золотые обручья и подвески на очелье, что делало ее в глазах людей самой Солнцевой Дочерью, спустившейся с небес.

В широком кругу собрались лучшие люди Троеславля: сам Семигость со всей нарядной семьей, Предслав в красном кафтане с шелком и узорными серебряными пуговицами, старейшины окрестных весей. Самые лучшие женихи считали за счастье, если Брюнхильд немного пройдется с ними, лучшие невесты и сгорали от зависти, и не могли одолеть восхищения. Княжеская дочь – Солнечная дева, никто ей не чета. Даже Благодан устал и отошел, а она лишь после того тоже отошла и встала возле Мировиты, чтобы передохнуть.

– О-ох! Пойду посижу! – воскликнула она, тяжело дыша.

Как ни любила Брюнхильд плясать на летних игрищах, как ни гордилась своей неутомимостью и ловкостью, она ни на миг не забывала, что сегодня все это – для отвода глаз. Вкладывая весь задор души в эту пляску – дар и жертву, которую сегодня хотят получить боги, – она не забывала о том ответе, какого ждала от богов на свой дар. На все мольбы к Фрейе и Заре-Заренице за последние годы. Пронизывал трепет от мысли, что Амунд уже может быть где-то здесь, совсем близко. Конечно, пока светло, он не покажется на глаза толпе. Но едва сгустятся сумерки, князь-волот выйдет на свет костров – как Велес из-под земли, в чью власть мир переходит в эту ночь. Явится за своей добычей – земной Живой, самой красивой из дев.

Но чтобы он мог ее найти, ей нужно скрыться из-под присмотра. Брюнхильд отошла к дереву и присела на траву, обмахиваясь лопухом. Семигость и Предслав несколько раз оглянулись на нее, потом и сами сели на расстеленную овчину, возле кошмы, уставленной горшками, кринками и блюдами.

Подошла Живита.

– Отец и боярин просят княжну к себе, – она кивнула туда, где Предслав призывно поднял кувшин.

– Принеси мне пить, – изнемогая, попросила Брюнхильд.

Живита принесла ей кувшин кваса. Напившись, Брюнхильд поставила его на траву и будто вспомнила:

– А как же всевед-траву искать? Вы мне столько нарассказали! Пойдем поищем!

– А… – Живита в нерешительности огляделась. – Еще не время…

– Как раз время. Зоряна говорила: в полночь упадет звезда, и весь лес осветится, и всякое дерево заговорит! Я три ночи не спала, так мне хочется это диво увидеть! А теперь полночь уже скоро. Вон и солнце село.

– Я Зоряну позову! – Живита приметила старшую сестру возле матери. – Втроем не так страшно.

Она сбегала за сестрой, что-то сказала матери. Та в сомнении посмотрела на Брюнхильд, но та уже встала, полная решимости. Весело помахала рукой Предславу, всем видом выражая предвкушение новых забав. И направилась к лесу, предоставив Семигостевым дочерям ее нагонять.

Пока они будут ждать прилета звезды, темнота сгустится. И тогда она пойдет к реке. И даже позовет своего орла. Если Семигостевы дочери и туда увяжутся за нею – не страшно. Им бы с Амундом только найти друг друга – а потом уже ничего не страшно, хоть каган аварский приди…

Зоряна и Живита повели Брюнхильд прочь с луговины, по широкой, наезженной дороге через рощу. За ними спешила Зяблица, неуверенно озираясь. Ее-то любовь не согревала, и она тревожилась: ну, куда бежим? В темный лес! Да и нечисть в эту ночь не спит – как бы не наткнуться на что-нибудь нехорошее. В роще по обе стороны дороги мелькали белые рубахи, перекликались веселые голоса. Ау, ау! Поди пойми – девки с парнями резвятся или русалки людей заманивают на погибель. «Она спросит: полынь или петрушка? – припоминала Зяблица на случай такой встречи. – Только ответить: полынь. Тогда скажет: сама сгинь… Меня мати породила, на свет белый не пустила, – всплывали в голове обрывки русалочьих песен. – В венке на лавку положила… Ой, божечки!»

Закатная сторона играла множеством красок – багряным, желтым, золотым, – воздух казался неповторимо легким, создавая ощущение прозрачности всего огромного мира, близости с небом и землей, единения с ними. Небо оставалось светлым, шелковисто-голубым, и на нем висела, будто ровненькая, новенькая серебряная ногата, полная белая луна. Только в эту ночь, когда открываются ворота Занебесья и Подземья, когда в этих воротах можно встретить и великий страх, и великую радость, с каждым шагом переносишься в какой-то новый мир. Травы и деревья говорили сотнями тонких голосов, птицы свистели и щелками с особым смыслом, и душа усиливалась понять их язык. В такие ночи становится особенно ясно, откуда эта жажда человека овладеть волшебной травой и понять наконец те речи, которые святая мать-земля испокон веку к нему обращает… Пробирает дрожь, сами передергиваются плечи – не то от вечерней росистой прохлады и запаха ликующих трав, не то от плывущего над полянами белесого тумана. Прямо к душе прикасается эта великая, неисчерпаемая сила Живы, с которой человек когда-то был един и все пытается к ней вернуться.

Почти не разговаривая, взволнованные каждая своим, девушки поспешно прошли через рощу, миновали еще несколько широких, уже скошенных полян, где одуряюще пахло подсохшим сеном, вошли в другой лес, более густой и темный. Здесь росли ели, и меж ними тени сгустились почти в настоящую ночь. Мир уже не казался открытым – наоборот, стал многозначительно-таинственным и пугающим. Зоряна и Живита замедлили шаги. То и дело они оглядывались на ходу, будто ожидали кого-то увидеть. Стал попадаться папоротник – сперва отдельные кусты зеленых пышных хвостов среди мха, потом они пошли гуще, постепенно смыкаясь в настоящую кровлю над землей, высотой человеку по бедро. Девушки пошли осторожнее. Шуршала трава под ногами, поскрипывала старая хвоя, иногда пощелкивали мелкие веточки. Листья папоротника с шелестом задевали за подолы и потом еще долго качались, будто подавая знак кому-то широкой зеленой ладонью.

Где-то прокричал коростель.

– Вот хорошее место, – Зоряна, шедшая первой, показала на длинный ствол упавшей ели; серая, чушуйчатая, она походила на исполинского змея. – Здесь сядем, нам будет все видно.

Это был вывал – на нижнем конце ствола виднелся круг черной земли, засохшей на корнях. Вокруг ствола во все стороны простиралось целое озеро пышных перистых листьев. Брюнхильд так и видела, как все это пространство заливается голубым цветом опустившей звезды и где-то среди этих листьев мелькает огонек – красный, желтый, белый, черный… И если она его поймает, то долгожданное счастье наконец окажется в руках!

Девушки осторожно присели. Теперь, когда звук их шагов не нарушал тишины, стало слышно лишь пение вечерних птиц. Сидели затаив дыхание, и, как всегда бывает, скоро стало казаться, что здесь вовсе никого нет, а непотревоженный лес живет своей жизнью. Вдали кто-то аукал…

Сквозь вершины виднелось светлое небо, но у земли было сумрачно, и девушки сидели, словно на дне озера с прозрачной серой водой. Словно под землей… Наверное, в эту ночь грудь земная делает проницаема для взгляда снизу, подумалось Брюнхильд. И все те, кто там внизу, вот так же видят их, живых, как она видит эту белую, полупрозрачную луну. Могут ли они подняться, дотянуться? Или только слушают ярильские песни, как она сейчас слушает трели дроздов? Вот долетело от кустов за гранью ельника переливчатое пощелкивание соловья. Камышовка – трещит, посвистывает. Опять закричал коростель…

* * *

Расчет Горыни оправдался: у самого большого костра она быстро заприметила среди нарядных женщин синеглазую боярыню Мировиту. Будучи главной на нынешнем празднестве, та носила цветочные плетни и на груди, и на поясе, а венок на голове ее был величиной с колесо, как особое пестро-зеленое солнце. Увидев Горыню, боярыня остолбенела и даже стала махать перед собой пахучей веточкой полыни. На лице ее отражалось изумление: вот так смелая русалка, в толпу лезет, к самому огню!

– Не русалка я! – Горыня показала веточки полыни в собственном венке. – Горыня я, служанка княжны Стоиславы Олеговны. Ведомо вам, где она?

– Откуда же ты взялась? Она говорила, ты в свои горы Угорские воротилася… – припомнила боярыня.

– Родных я повидала и назад приехала. Госпожа моя велела мне в Ярилки здесь быть и ее встретить. Так она прибыла?

– Приехала уж дней шесть или семь как. Девки мои ее повели всевед-траву искать.

– Где это? – Горыня и обрадовалась, что Брюнхильд явилась, как было условлено, и взволновалась, успеет ли сыскать. – Где они всевед-траву ищут?

– А в ельнике. Где она растет.

– Как туда пройти?

– А вот ступай… – веточкой полыни боярыня показала вдоль луга, – вон за теми кустами будет одна тропка… Первушка! – окликнула она пробегавшего мимо мальчонку лет десяти. – Погоди. Проводи княжны девушку в ельник, где всевед-трава растет.

– Где лисички берем? – Первушка остановился и в изумлении уставился на Горыню. – Ой, вот чуда…

– Сам чуда. Проводи меня до всевед-травы, не бойся, – Горыня улыбнулась по возможности безобидно.

– Только я в лес не пойду!

– Покажи мне дорогу, а в лесу ты мне не надобен.

Первушка пустился бежать, как будто за ним гнались, так что Горыня и Верес едва поспевали. По пути удачно наткнулись на Кликуна – то есть Миляту, – а Стеню Синицу увидели у самой тропы: пройдясь меж пляшущих кругов, он направлялся к березам. Следуя за мальчишкой, пробежали через рощу и увидели ельник.

– Вот там. Я пошел.

Первушка исчез, будто сквозь землю провалился – все-таки опасался, что провожает русалку.

– Идемте-ка цепью, – предложила Горыня. – Тут следов не видно.

– А кто найдет, как даст знать?

– Волком взвыть, – по старой привычке предложил Милята.

– Напугаешь всех, побегут из лесу, как мураши, все игрище перебаламутят.

– Ну, коростелем. Три раза.

Они вошли в лес и рассыпались цепью, будто собирались искать грибы. Горыня почти сразу потеряла своих спутников из вида: они умели передвигаться бесшумно и незаметно. Сама она этому искусству не обучалась, но старалась выбирать путь, чтобы не наступать на сухие сучья и поменьше задевать одеждой за кусты. Постоянно озираясь, она осторожно прошла шагов сто, но нигде не увидела никакого движения.

Идти нужно туда, где больше папоротника. Но он тут везде! Горыня огляделась, повсюду замечая перистые зеленые хвосты. Если девки ищут всевед-траву, они затаились и сидят тихо. Только сами себя выдадут с перепугу, если ее увидят. Может, просто позвать Брюнхильд по имени? От нее-то таиться нечего.

Горыня уже хотела так и сделать, как услышала неподалеку тихий свист. Обернулась и двинулась в ту сторону. Вскоре увидела, как ей машет рукой Милята Кликун. Подошла.

– Нашли мы твоих девок, – шепнул он. – Одна рослая, коса золотая, одета богато – видно, та самая.

– Где?

– Вон туда, еще шагов сто, там будет поляна с папоротником, они на бревне сидят. Четыре головы всего.

– Ваши где?

– Мы тут еще кое-кого выследили.

– Кого?

– Кажись, это Лунава и есть. Верес ее со спины вроде признал. Мы за нею и пошли, а уж она нас к той поляне вывела. Сейчас он ее перехватит, а меня к тебе послал.

– Вот это да! – шепотом охнула Горыня. – Все здесь, кагана аварского не хватает.

– Борилка потерялся где-то. Теперь еще его искать, чучелко. Ну ладно, я – туда, а ты – к девкам. У опушки встретимся, – Милята показал в ту сторону, откуда они пришли, и исчез.

Горыня торопливо двинулась в указанном направлении. Верес уже нашел Лунаву! Этой-то жабище что здесь было искать – тоже всевед-траву? Или Брюнхильд?

* * *

Девушки сидели на поваленном стволе не шевелясь, вслушиваясь в звуки леса и мысленно растворяясь в них. Ночной воздух ельника был свеж, прохладен, сладок после дневной жары и напоен смолистым, земляным духом. Этот влажно-хвойный запах тревожил, будто пристальный взгляд со спины.

– Уже есть полночь? – шепотом спросила Живита.

Когда в лесу тихо, не решаешься говорить в полный голос, даже если бояться нечего. А как не бояться, когда явился на встречу с чудесами?

– Нет, раз соловей еще поет, – так же шепотом ответила ей Зоряна. – Он после полуночи унимается.

– Но жаба сейчас приедет, – будто обещая, шепнула Брюнхильд.

– Какая жаба? – Живита вытаращила глаза.

– Чтобы нас пугать.

– Ой! – Живита вскочила и быстро огляделась, ожидая, что нечто страшное подкралось сзади. – Ты меня не пугай! Нет тут никакой ж-жабы… Еще же ничего не показалось.

– Но всегда сперва жаба появляется, а потом всевед-трава, – делая серьезное лицо, Брюнхильд в душе забавлялась, поддразнивая Живиту, как маленькую. – Или зверь какой-нибудь… волк, медведь, или князь-уж с рожками.

Живита и правда растеряла свою важность славной невесты, в ней снова проглянула та девочка, какой она была всего пару лет назад.

– Нет, сперва должен прийти кто-то, кто с тобой разговор заведет, – шепнула Зоряна. – Мужчина или женщина… Может, старушка старая, может, молодец удалой. И кто придет, тот тебе судьбу скажет.

– А я хочу на князя-ужа с золотыми рожками поглядеть, – призналась Зяблица, хоть и озиралась боязливо, обхватив себя за плечи. – Что это за рожки у него такие…

Они помолчали, вслушиваясь в звуки леса.

– Сова! – Живита показала промелькнувшую меж елями тень.

Брюнхильд опять взглянула в небо. Не довольно ли стемнело? Не пора ли?

– О-о-о… – вдруг протянула Живита. – Он… вон…

Она хватала воздух ртом, ее не слушался язык. Все посмотрели туда же, куда она.

За елями мелькало движение. Кто-то шел к ним. Это было не видение – потрескивала сухая хвоя, шуршала трава. Кто-то – огромного роста, выше человеческого, прямой, на двух ногах. Весь белый, с рогами на голове…

Зоряна издала всхип, вскочила, хватая за плечо опять присевшую было Живиту, и дернула ее, пытаясь увлечь за собой. Живита хотела встать, но от испуга упала. Не заметив этого, Зоряна метнулась прочь, не смея закричать и все силы сосредоточив на усилиях бегства.

Лесное чудище вышло на поляну и очутилось в десяти шагах от них. Это было существо, похожее на человека, даже, кажется, на женщину, но ростом с березу. «Полынь или петрушка?» – мелькнуло в мыслях Зяблицы, но язык окаменел во рту.

Живита, не сумев сразу встать, метнулась назад, ударилась о ствол, зацепилась подолом за обломанную ветку, потом все же поднялась, перепрыгнула ель и бегом кинулась в другую сторону. Сучки трещали у нее под ногами, шуршал папоротник, хлеща по красной праздничной плахте. Только когда она была уже в полусотне шагов, послышался визг – и сразу оборвался.

Зяблица так и застыла, съежившись и обхватив себя за плечи. Но она увидела в лесовухе достаточно знакомого, чтобы не ошалеть от страха, и лишь смотрела на приближающееся существо, вся обратившись в вытаращенные глаза.

Одна Брюнхильд осталась спокойной. Она увидела лицо Горыни – которое так хорошо знала, но почти не ожидала увидеть здесь. И не рога это вовсе, а высокий пышный венок, отчего Горыня и впрямь кажется ростом с хорошую березу.

Сообразив, что означает появление девы-волота, от потрясения Брюнхильд поначалу онемела. Радость и облегчение от сбывшихся ожиданий лишили ее сил.

– Что ты сидишь? – воскликнула Горыня, будто они договаривались встретиться совсем в другом месте. – Чего ждешь?

– К-князя-ужа… жду… – пробормотала Брюнхильд, не заметившая бегства Семигостевых дочерей.

– Так он не здесь! – Горыня всплеснула руками. – Как же он тебя сыщет в такой глуши? Он у реки будет! Пойдем же!

Она потянулась к Брюнхильд и схватила ее за руку.

– Только тише! – шепотом предостерегла Горыня. – Тут в лесу не одни мы бродим. Ведьма лютая к тебе подбиралась…

– Мечтана? – сразу сообразила Брюнхильд.

– Она, змеища.

– Так где же она?

– Не бойся. На нее управа уж нашлась…

Больше ни о чем не спрашивая, Брюнхильд устремилась за нею. Полночная звезда упала с неба, хоть и выглядела не так, как обещали.

Глава 10

Борила, бывший Горностай, вовсе не потерялся. Он возвращался после дозора вдоль берега и успел заметить рослую Горыню – с венком на голове она казалась еще больше, – спешившую куда-то прочь от гулянья. Припустив бегом, Борила увидел позади Горыни спины своих товарищей, и все исчезли в ельнике.

Надо думать, они выследили добычу. Борила устремился было за ними, но замер. Из рощи высыпала стайка молодух – растрепанных, в помятых цветах, усталых и возбужденных. К таким только подойди – не пропустят, облепят, будут теребить, щекотать, хохотать, целовать, по траве валять до полной одури. Эта ночь освобождает молодух от присмотра родни, и они торопятся нагуляться даже пуще девок. Красивого отрока не выпустят, пока не натешатся. Парни рассказывали, иной раз такое приключается с этими молодухами…

Сейчас это ни к чему. Борила скользнул за березу и замер. Вынул из-за пазухи темную кожаную личину, одну из тех, что еще зимой носил в лесу. Бывшие «волки» взяли с собой личины: могли пригодиться тем, кто ярильской ночью затеял ловить ведьму. Борила надел ее и, прячась за деревьями, осторожно двинулся дальше, к ельнику. Если и заметят теперь – бросятся не к нему, а прочь.

Ты заря ли моя зоренька,

Заря вечерняя, ты веселая!

– запела какая-то из молодух. Прочие подхватили:

Вы играйте, красны девушки,

Покудова вы у батюшки,

У родимыя у матушки…

Борила проскользнул за спинами шагах в трех, но молодухи, увлеченные пением и видом красной зари, его не заметили. Он пустился в глубь ельника, слыша за спиной:

Свекор-батюшка у ворот стоит,

Он меня, младу, домой зовет

Я нейду домой, не слушаю,

Не доиграны наши игры,

Не допеты наши песенки,

Не добаины басенки…

Песня стихла позади, Борила неслышно скользил меж елями, вслушиваясь в звуки леса. Вот трижды прокричал коростель – не птица, пожалуй, человек. Борила не слышал, как его товарищи сговаривались об этом знаке, но его не раз использовали и раньше, так что быть при сговоре, чтобы понять, ему не требовалось. Надо думать, кого-то выследили. Он прибавил шагу, двигаясь так же неслышно.

И вдруг резко припал к дереву – кто-то шумно мчался ему навстречу. Кто-то не из своих – судя по громкому шелесту одежды, женщина. Вот он увидел ее – девка с косой, красивая, опрятная, видно, что из хорошего дома, почтенных родителей. Даже венок небольшой, гладкий, не попорчен в игрищах, где его то перекидывают, то выменивают, то отнимают друг у друга. Совсем не похожая на тех растреп, что, ошалев от медовухи и гулянки, пытаются на одну ночь вернуть ушедшую волю девичества. Эта не смеялась и не пела; она бежала так, будто ее что-то напугало, будто что-то страшное ее преследовало. У Борилы невольно екнуло сердце: мало ли жути может вылезти в лесу в ярильскую ночь? Но она бежала именно с той стороны, где кричал коростель. И Борила-Горностай вспомнил прежние волчьи привычки, от которых за весну едва начал отходить. Самое жуткое, что есть в лесу, это мы, говорил им вожак, Посвист.

И едва все это пронеслось в голове Борилы, как девка открыла рот и издала пронзительный вопль.

Вот это совсем ни к чему – сейчас люди сбегутся со всего игрища. Борила живо шагнул из-за дерева девке наперерез; она почти налетела на него и, пытаясь на бегу остановиться, замахала в воздухе руками.

Борила подался к девке, одной рукой притиснул ее к березе, а второй зажал ей рот. Вопль оборвался так же резко, как возник.

Парень успел встретить взгляд темных глаз, безумных от ужаса, а потом девка зажмурилась и втянула голову в плечи, будто ждала, что он сейчас откусит ей полчерепа. Борила не сразу сообразил: на нем кожаная личина, девка видит перед собой чудовище с черной мордой и острыми белыми зубами.

– Тихо, тихо! – предостерег он, и его голос из-под личины прозвучал глухо, как рычанье. – Не вопи! Ты чья такая? Куда летишь?

Девка не отвечала и не поднимала головы. Борила легонько ее потряс; из крепко сжатого рта вырвался глухой писк.

Тьфу! Обеспамятела совсем. Окочурится тут от страха, что с ней будешь делать.

Борила хотел выпустить свою добычу, но она стала падать – не держат ноги. Тогда он усадил девушку наземь и снял с себя личину.

– Эй! Девушка! – позвал он. – Открой глаза, не бойся! Я не чудище, не зверь, лесной, я человек.

Без личины его голос изменился, стал яснее и звонче, и это дошло до сознания испуганной Живиты. Медленно она подняла голову и приоткрыла глаза, подглядывая сквозь ресницы. Чудище не обмануло: звериная морда с зубами сменилась обычным человеческим лицом. В сумраке ельника она плохо разглядела чудище, что вдруг на нее бросилось, но теперь это было не оно.

– Т-т-ты кто? – едва сумела выговорить она.

Страх еще сжимал ей горло. Там позади – огромная рогатая лесовуха с лошадиным черепом вместо лица, здесь – чудище… зверь… оборотень? В эту ночь звери могут оборачиваться людьми, люди – зверями. Кто же перед нею?

– А ты кто? – обычным человеческим голосом спросил оборотень. – Чья?

– Ж-живита я… Семигостева…

Чудище явно услышало это имя впервые тем выдало свою чуждую природу: на день пути вокруг Троеславля все знали, кто такой Семигость. Да и Живита раньше не видела этого лица. Приятное лицо, даже красивое. Парень по виду года на три-четыре старше нее – в самую пору. Видела бы она раньше эти открытые черты, нерезкие, но твердые, эти глаза под светлыми бровями, эти слегка вьющиеся волосы – не забыла бы. У девок на такое глаз зоркий и память крепкая.

– А т-ты кто?

– Горностай! – Парень задорно улыбнулся, и от блеска его зубов у Живиты снова оборвалось сердце.

Все-таки он зверь! Зверь обернулся человеком, чтобы поговорить с нею!

– Куда ты так летела? Что там? – Горностай кивнул в ту сторону, откуда она примчалась.

Девушка глянула было туда и снова дернулась, будто хочет убежать.

– Там… там… Ог… огром… такое… – Она с трудом дышала от страха и не могла подобрать слов. – Чу… чудище… с березу… белое… рога…тое… Оно наших… На наших…

– На кого – ваших?

– Сестра моя… и княжна… Олегова дочь. И челядинка ее. Мы ждали… всевед-травы. И вышло… то чудище. Я убежала… а они… остались. Теперь пропадут… – Живита съежилась и закрыла лицо руками. – Зачем мы пошли туда? Это все она, Стоислава. Пойдем да пойдем. Теперь все… пропадут. Кто у всевед-травы чудище увидит и не сладит – с ума сойдет или умрет. А как с таким сладишь? И меня…

Она опять дернулась, желая встать, и Борила поднял ее на ноги. Но стоять она не могла и невольно уцепилась за него.

– Оно не придет сюда?

– Не знаю, не знаю… – Борила старательно сохранял суровый вид. – Может прийти. Но ты не бойся. Я тебя чудищу в обиду не дам. Девка такая красивая, толковая, роду хорошего, да? Зачем же ее чудищу отдавать?

– А ты кто? Ты – в-волк?

Живита дрожала от страха, но все сильнее ею овладевало любопытство к этому существу, которое впервые явилось ей зверем, потом стало пригожим молодцем – точно как в сказках, – и обещало за нее постоять.

– Раньше был волком. А теперь человеком хочу стать.

– Но ты же… человек? – Живита оглядела его, сколько получилось.

Руки-ноги человеческие, хвоста нет…

– Я на эту ночь человек. А потом опять волком сделаюсь, если…

– Что – если? – Живита вгляделась в его лицо сквозь густеющие сумерки.

Жаль будет, если такой хороший парень опять станет волком. А что он – хороший, она уже откуда-то знала: о том ей говорило его лицо, звук его голоса, ощущение тепла его тела, почти прижатого к ее телу. От этого с нею делалось что-то удивительное: страх сменился волнением, в каждой жилке закипела жизнь, как будто она сама собиралась превратиться в кого-то другого. Было тревожно, но и так радостно, будто она… поймала всевед-траву.

– Если себе невесту не найду. Знаешь ведь, как оно бывает? Выходит девушка за зверя – он человеком делается. Женится парень на лесовухе – она простой бабой становится. Вот и меня отпустили невесту поискать. Не найду до утра – придется еще год в волчьей шкуре на четырех лапах бегать.

– И что же ты… – с невольным беспокойством, отдававшим ревностью, спросила Живита. – Нашел?

– Пока не было мне счастья. Ведь не со всякой девкой сладится у такого, как я. Это нужна девка смелая. Живу я далеко – за реками, за лесами, за долами. Кто же со мной в такую даль пойдет?

Живита очарованно слушала его, будто вспоминая нечто известное давным-давно. Нечто сужденное ей изначально, как приговор судениц, пришедших к ней в час рождения, хотя тогда она не могла их понимать. А теперь, когда те речи сбылись, она вспомнила! Чудесный жених-зверь всегда приходит из очень далекой страны… Тот свет неблизко! И он всегда бывает очень хорош собой и удал – точно как вот этот… Горностай. Она никогда не слышала сказок про молодца по имени Горностай, но именно это убедило Живиту в истинности всего происходящего: это была ее собственная сказка, не чужая, а про нее!

– Я пошла бы… – шепнула она, уже видя всю эту сказку.

– Ты выйдешь за меня? – Горностай оживленно склонился к ней ближе. – Не побоишься?

– Твои родичи не съедят же меня? – робко улыбнулась Живита.

– Не съедят. У нас дом будет хороший, как у всех людей.

– И ты не будешь больше… оборачиваться?

– Нет. Кто женится, тот никогда больше не оборачивается.

– Тогда я согласна.

Живита слегка отодвинулась, стащила с головы венок и подала ему. И год, и два года назад многие отроки хороших родов домогались этого венка, а получил зверь лесной, кого она впервые видит.

Борила взял венок и, крутанув сплетенные стебли, разорвал. Огляделся и увидел между елей яму, где на дне блестела вода. Не река, но тоже подойдет. Он бросил разорванный венок в яму, тот упал в лужу, на опавшие листья, и тем союз их был заключен – вода и земля скрепили уговор.

Борила обнял Живиту, прислонил к дереву и поцеловал. Она закрыла глаза, и от касания его теплых губ все в ней вспыхнуло и заиграло. В небе вспыхнула зарница, но казалось, это ее сердце выбросило вспышку в небеса. Настала полночь – звезда ярильская сходила с неба прямо над их головами…

* * *

Лунаву, которая в здешних краях из хитрости взяла новое имя – Мечтана, Верес близко-то никогда не знал. Его жена, Добронрава, еще в девках повстречалась с нею на каких-то игрищах – может, тоже на ярильских. Но таила от всех, кроме подружки своей, Затеи. Лунава всегда таилась от людей, особенно от мужчин, избирала из девок и молодух двух-трех, кому легче заморочить голову байками о всемогущей силе колдовской, и через них ладила свои грязненькие делишки. Сам Верес ее видел-то мельком, несколько раз за пять-семь лет. Но теперь сразу узнал, даже со спины. Нечто особенное было в ее суетливой, как у мыши, вороватой походке. Она оставляла за собой в воздухе невидимый, но ощутимый след чего-то неприятного, как клейкий след слизня на листе.

Однако услышать позади себя Вереса, сохранившего умение тихо ходить по лесу, она не сумела. Он заметил ее впереди и, отпустив немного, условным знаком позвал к себе товарищей. Лунава прошла еще немного и притаилась за деревом перед поляной. На поляне сидели на бревне четыре девушки – вернее, три девы и одна молодуха, – и тихонько болтали. Одна из дев явно была той, которую искала Горыня. Верес послал за нею Кликуна, а сам тихонько подошел к Лунаве вплотную и ловко сзади зажал ей рот, чтобы с перепугу не вскрикнула. Потом перекинул через плечо и понес прочь от поляны, в глушь. Ведьмарка дергалась и извивалась, колотила его по спине, но не кричала – слишком привыкла за всю жизнь помалкивать.

– Ты ошалел совсем – бабу от девки не отличишь? – сердитым шепотом начала было она, когда ее поставили наземь на черное пятно земли под вывалом, как под высокой стеной. – Глаза-то бесстыжие протри…

Видно, думала, что на нее наткнулся некий охотник до игривых утех. Но осеклась. Ее окружили трое, и вместо лиц на нее смотрели черные личины.

Другая баба начала бы вопить с перепугу. Но Лунава молчала, лишь бегала взглядом с одной личины на другую.

– Что это вы, молодцы? – почти спокойно произнесла она, еще надеясь, что это какие-то свои, от Благодана, с кем она сумеет совладать. – Нарядились, будто теперь Карачун…

– Кому и Карачун, – глухо из-под личины сказал один. – Тебе, Лунавушка.

Вот теперь она заметно вздрогнула. Тревожно, часто задышала. Под этим именем ее знали очень далеко отсюда. И если ее догнало то, что она намеревалась оставить за горами и долами… добрых надежд это не внушало.

– Кто ты? – вырвалось у нее. – Какую-такую тебе Лунаву? Я не знаю такой!

– Зато я знаю. Меня тебе не провести. Я тебя насквозь вижу. Из-под земли, веришь ли, хорошо таких, как ты, видно нам… Долго ты от меня бегала, да вот добегалась.

– Из-под зем… – Лунава сглотнула. Было видно, что ее взяла дрожь. – Кто ты такой? – повторила она, и ее обычно спокойный голос едва не сорвался на визг.

Настала самая темная часть этой короткой ночи. Вспыхнула в небе зарница, облила рыжим светом небо, в этой вспышке стало лучше заметно, как черно в лесу, как хмуры еловые стволы, как неподвижны личины гостей с того света. Лунава хотела еще попятиться, но за спиной была холодная, черная земля вывала. Было похоже, что она лежит на спине… в яме… и ждет, что такая же черная земля начнет сыпаться на лицо.

– А ты вспомни тех, кого под землю спровадила. Была девушка, Затеюшкой звали. И была у нее мачеха… не припоминаешь? Хотелось девушке вольного житья, да научил ее кто-то взять травы чемерицы и мачехе дать, чтобы была покорлива и сиротку любила. А мачеха возьми да и помри. Своих пятерых детушек сиротками оставила. Выдали девушку Затеюшку замуж, а она пожила годик и опять захотела вольного житья. Опять ее кто-то научил – подсыпь-де мужу в питье сухой чемерицы, будет он тебя любить, ни в чем не перечить… Он выпил – взяли его корчи холодные, да к утру и земля позвала горемычного… Как звали его, – собеседник немного придвинулся к Лунаве, и она отшатнулась, уперевшись затылком в землю на корнях вывала, – не припоминаешь?

– За… Завидка… – почти невольно пробормотала Лунава, чувствуя, как растекается по жилам холод.

– Признала, – с оттенком удовлетворения откликнулся собеседник. – Знает змея, кого ужалила. А нас ведь немало таких – кого ты сгубила, а еще больше – кого хотела сгубить. Чего ты за Олеговой дочерью ползла? На нее жало свое нацелила?

– Что тебе надо от меня? – севшим голосом пробормотала Лунава.

– Надо мне то, что ты у подружки своей Затеи утащила. А она – у своей бабки, Вересеи. Кудесы бабкины где?

– У меня их нет.

– Ну а нет – на том и конец тебе, – будничным голосом сказал выходец с того света и мигом сжал ее горло крепкими, как кузнечные клещи, пальцами.

Лунаве они показались раскаленными, как настоящие клещи. Горло пронзила боль, в груди кончился воздух, а пальцы все давили, выжимая остаток жизни. Дикий ужас – сейчас все кончится! – пронзил все ее существо до самых пят. Она издала слабый хрип, глаза ее полезли на лоб, и она из последних сил тряхнула головой.

Клещи разжались, но злодей крепко держал ее за плечи, не давая осесть на землю.

– Нет их у тебя? Все еще нет? Тогда здесь тебя и зароем. Самое тебе место – под корягой еловой. А уж я зарою так зарою – не вылезешь. Серпом железным, острым тебе шею белую прижму, головы не поднимешь больше.

Лунава с шумом втягивала воздух, впервые осознав, что самое большое в жизни наслаждение – не то, к чему она стремилась, а вот это, которого не замечаешь, пока не лишишься.

– Или они у тебя есть? – шептал ей прямо в лицо глухой голос из-под черной личины, и казалось, дыхание гостя холодно, а от тела пахнет землей. – Кудесы бабки Вересеи? Отдай – тогда, может, помилую. Чего не помиловать – тебе и так по земле ползать недолго осталось, я-то ведаю. Но все же подышишь еще… не скажу сколько. Иначе – вот в этом вывале будет тебе тесна хороминка. Что решила?

Лунава колебалась, оттягивала время, делая вид, будто не может говорить.

– Решайся живее. Уже рассвет недалеко – мне восвояси пора. Не сговоримся – тебя с собой заберу. Нынче всякий себе невесту находит – вот и я не без добычи буду, – покойник хмыкнул.

– Так ведь жена твоя с тобою давно! – в сердцах прохрипела Лунава: горло болело. – Умерла Затея! Сгубила ее великанка, волотова девка, ростом с бортевую липу, чтоб ее лихо взяло! Я как увидела ее – поняла, не будет от нее добра! Да Затеюшка жалостливая больно была – приветила…

– Я знаю: вы с Затеюшкой ту волотову девку хотели лихорадкой наряжать и к добрым людям подсылать, чтобы относы вам носили богатые, – перебил ее покойник. – Да только на нее ты напрасно вину валишь. Не она Затею истребила. Это я. И тебя истреблю. Ну – отдаешь кудесы?

– Д-да, – с трудом выдавила Лунава. – Только их при себе у меня нет.

– Что же так? Нынче та самая ночь, когда кудесы пригодятся – травы самые сильные собирать.

Лунава промолчала. Нынче ночью она отправилась в лес искать не травы, и мешок с кудесами ей только помешал бы.

Покойник вдруг нагнулся и быстро ощупал ее сверху донизу. Она дернулась – ох как много лет ни один мужчина ее тела не касался! – но позади была земляная стена.

– В этот раз не врешь – нет. Где ж они? Говори живее – до зари не успеем, в Подземье тебя уволоку. На другое лето опять выйдем искать.

– Они у меня в избе. Верст шесть добираться, вдоль реки.

– Так и пойдем.

Покойник снова наклонился, и не успела Лунава понять его намерений, как он завернул ее бурую дергу и набросил полу ей на голову. Лунава забилась, глухо закричала из-под дерги, но покойник шлепнул ее по заднице:

– Молчи! Будешь орать – придушу.

И понес свою пленницу через ельник, в сторону реки.

Когда вышли на опушку, было еще довольно темно, однако вся восточная сторона неба заметно посветлела. Ярильская ночь завернула к концу.

* * *

Отыскав все, за чем пришли, трое ловцов уже не смотрели по сторонам так пристально, поэтому не заметили, как из куста у них за спинами выползла на четвереньках молодуха в перекошенном убрусе. Зоряна забилась в этот куст, устав бежать от рогатой лесовухи; сердце разрывалось, в глазах темнело, а несколько молодых елочек и куст среди них обещали надежное укрытие, нору, где можно перевести дух. Сколько она там сидела – Зоряна не знала, но казалось ей, что очень давно. Ночь должна была уже пройти, и Зоряну, одетую только в рубаху и плахту, пробирал предрассветный холодок. Что с остальными? Ей казалось, Живита бежит за нею, но крик – вроде бы ее – раздался где-то далеко, совсем в другой стороне. Выходит, они разделились, и лесовуха погналась за Живитой? И настигла? И разорвала? Зоряну передергивало от мысли, на что теперь похожа сестра – окровавленные клочья тела и лоскуты залитой кровью одежды… Недавно такое осталось от одной женщины, повстречавшей медведя-шатуна, Зоряна сама не видела, но слышала от людей, какое жуткое было зрелище. Сжавшись в комок на жесткой хвое, Зоряна дрожала, ожидая, что сейчас лесовуха пойдет искать ее и найдет в этом кусте… Но и выбраться наружу боялась – тут-то ее сразу увидят. До рассвета – ни-ни. А потом придется идти к отцу и рассказывать, что нет у него больше младшей дочери-девицы… Доигрались, доискались всевед-травы!

Ох! Мысль о всевед-траве привела за собой и другую – о Мечтане и брате, Благодане. Не просто так они с сестрой взялись отвести Олегову дочь в лес. К ним туда, на поляну, должна была прийти Мечтана. Олегова дочь, выпившая тайное зелье, будет во всем ей покорна. И Мечтана увела бы ее к берегу реки, там, где будет ждать Благодан с большой лодкой и кое-кем из отроков. Стоислава отдаст ему венок, и он увезет ее в избушку Мечтаны. А утром объявит ее зятю, киевскому боярину Предславу, что теперь она – его жена по закону, и никуда она больше отсюда не поедет…

И как же теперь? Что если Олегову дочь лесовуха разорвала первой, и никаким женихам она не достанется? От этой мысли Зоряну потянуло встать, но благоразумие победило. Рано вылезать. Самой бы голову уберечь…

Об этом она размышляла, когда услышала рядом негромкий говор и шаги нескольких человек, вроде бы мужчин. Молодые, незнакомые, как оценила Зоряна, выглянув между елочками. Она успела заметить, что у них какие-то ровные, черные лица… и тут увидела на плече у одного какой-то мешок… Или это тело?

Мужчины прошли, и Зоряна, изумленная и изнывающая от тревожного любопытства, вылезла, чтобы посмотреть как следует.

И, будто нарочно ради нее, в небе ярко вспыхнула зарница. В огненном свете Зоряна ясно увидела: незнакомец нес на плече Мечтану, обернув ей голову ее же дергой.

Зоряна застыла, едва не разинув рот. Мало того, что такого непочтительного обращения с ведьмаркой она и вообразить не могла. Кому Мечтана понадобилась, чтобы так ее тащить? Не девка чай, лучшая невеста волости.

Разве что как в тех баснях, где ведьма знается с навцами, но не исполняет нужных условий, и тогда…

Навцы ее уносят.

* * *

– Мечтану навцы утащили? – Благодан в полном изумлении воззрился на сестру. – Ты рехнулась?

– Я… видела… матерью-землей… – Зоряна едва дышала: убегалась искать брата по всему игрищу. – Тащили… трое… лики черные, несли… ее на плече, и голова… дергой обернута.

– Она… была живая? – Благодан вообразил себе это зрелище.

– Не… не знаю, – Зоряна снова растерялась.

– Она шевелилась? Кричала?

– Н-неет…

Несколько мгновений Благодан думал, отчаянно сжав зубы. Весь заранее подготовленный и выверенный замысел полетел к лешим. Мечтана должна была привести Брюнхильд на берег реки, а сестры – предупредить его. Но вот настала и прошла полночь, а ожидаемые гонцы не прибыли. Стихли соловьи, сгустилась тьма, и суета на лугах у берега поулеглась, только кое-где еще скользили в воздухе факелы, выписывая огненные кольца в темноте. Доносилось пение самых неугомонных, а в роще слышались крики – там продолжались какие-то ночные забавы. Благодан был в ярости и растерянности: куда все провалились? Понадейся вот на баб!

– Стоислава где? – Он снова взглянул на сестру, вспомнив, что целью всего этого была не ведьмарка, а Олегова дочь.

Если Мечтану навцы унесли, туда ей и дорога, пусть забирают. Но случая завладеть Олеговой дочерью, которого он так долго ждал, больше может не выпасть.

Судя по ошарашенному лицу Зоряны, о Стоиславе она позабыла напрочь. Благодан едва не зарычал. Ему хотелось ее встряхнуть, но он боялся вытряхнуть ненароком последние остатки разума.

– Ну, Зорюшка, сестричка! – пересиливая себя, взмолился он. – Ты ж замужняя баба уже год, понимать должна! Где Стоислава? Мать сказала, вы втроем пошли всевед-траву искать. Дошли, куда надо? Где ты ее потеряла?

И где Живита, мелькнуло в мыслях. Младшая сестра, хоть и девка, в деле с заговоренным зельем показала себя толковой и храброй, может, и сейчас от нее было бы больше пользы. Но если сама не нашлась, то искать сразу двух – глаз не хватит.

На лице Зоряны отразилось отчаянное усилие: она пыталась по следам памяти вернуться к началу ночных приключений. Благодан затаил дыхание. Княжеская дочь и все Олегово наследство ускользали, уже будучи почти в руках. Ну, ну, смекай же…

– Мы были в ельнике… – зашептала Зоряна. – Ждали. А потом пришло… это… – она слабо повела в воздухе руками, видно, боясь даже обозначить словами то, что видела. – Оно было огромное, как дерево, белое, и с рогами. И лошадиный череп вместо морды.

Как это нередко случается, Зоряна сейчас не могла различить, что было на самом деле, а что ей померещилось со страху.

– Русалка? – Благодан в изумлении поднял брови.

Кто кого морочит? Зоряна никогда не была хитра на выдумки.

– Русалка-то русалка…. А может, лесовуха. Или Ма… – Зоряна сглотнула. – Мар… ну, она сама.

– И что? – осипшим голосом спросил Благодан.

Все его дело погибло, раз уж сама Владычица Мертвых встала на пути.

– Я бежать… мы бежать… Я и Живита. А они вроде как там остались.

– Кто?

– Стоислава и девка ее, что с нею была.

– А дальше?

– Не знаю. Я весь лес пробежала и в куст забилась. Чуть сердце не выскочило. И там сидела, пока тех навцов не увидела. С Мечтаной.

Благодан сел на землю и схватился руками за голову. Ну и ночка выдалась! Лучше было бы сразу послать к Кощею все эти замыслы про Олегову дочь и бегать с девками в роще – куда веселее и безопаснее. Мечтана не пришла, потому что ее унесли навцы. Зоряна и Живита разбежались не то от русалки, не то от Марены. Кому же досталась Олегова дочь? Ужу рогатому?

– Вот что, – собрав мысли в кучу, Благодан поднялся. – Пойдем, покажешь, где это.

– Я туда не пойду! – Зоряна отшатнулась, будто ждала, что брат схватит ее за руку и потащит силой.

– Покажи, где вы в лес вошли. Дальше не ходи, если боишься.

Он свистнул и махнул рукой, созывая к себе товарищей. Среди отроков и молодцев Троеславля давно ходили тайные толки о замыслах их вожака раздобыть себе особенную невесту. И когда Олегова дочь объявилась здесь сперва зимой в гощении, а теперь прибыла как нарочно на Ярилки, всем стало ясно, о ком идет речь. А то, что привез ее всего лишь зять, а не отец, подкрепляло ожидания, давая впечатление, что Олег на самом деле тоже хочет этого брака и почти сам прислал Стоиславу, чтобы в ярильскую ночь Благодан получил венок из ее рук.

Похоже, время пришло.

Решительно шагая впереди своей возбужденной ватаги, уже уставшей от игр и плясок, Благодан даже вообразить не мог, с чем предстоит столкнуться. Чтобы вбыль Марена явилась – в это он не верил. Русалка – может быть, но с целой ватагой ей не совладать. Скорее, нарядился кто-то, на ходули встал и череп на голову нацепил – глупых девок пугать. «Вот я найду этого шуткаря рогатого, рога ему в задницу затолкаю!» – мысленно грозился Благодан, опасаясь, что чужая глупая шутка испортила ему так хорошо подготовленный замысел.

На поляне у опушки ельника топтались молодухи и с ними какие-то парни, несколько мужиков и баб. О чем-то оживленно толковали.

– Не видали ль вы тут… – начал Благодан, сам не зная, о чем спросить.

Не про русалку же рогатую!

– Видали! – охотно ответил отрок с помятым венком из нивяниц на шее. – Девку тащили какие-то чуды неведомые. Только не здесь, а подалее! – Он махнул рукой вдоль ельника.

– Какие чуды?

– А неведомые. Тут одни говорят, будто навцы, но я-то видел…

– Да не навцы, обычные молодцы были! – поддержала молодуха.

– Ты со спины видела, вот тебе и обычные! – возразила ей баба. – А я с лица – у них черепа черные были, а не лица!

– Ты подол-то не обмочила со страху? – засмеялся кто-то из Благодановых отроков.

– Да вы бы сами полные порты наложили! – обиделась баба. – А девку тащили, да.

– Куда?

– А туда, к реке.

Кивком позвав за собой своих, Благодан повернул к реке. Может, эти гуляки тоже видели Мечтану и ее «навцов». А может, это была Стоислава. Не сидит же она до сих пор в лесу одна, всевед-траву стережет, когда одних ее подруг навцы унесли, других у нее на глазах русалка распугала!

Уж не подстроено ли все это кем-то, кто пытается перехватить у него добычу, думал Благодан. Вот он достанет этого хитреца…

Да и какая теперь всевед-трава – полночь давно позади, скоро будет светать.

* * *

– Он уже здесь? – спрашивала Брюнхильд у Горыни по дороге, и дух занимался от быстрого шага и от нетерпеливого ожидания.

Теперь, когда до встречи с Амундом оставались считаные шаги, на Брюнхильд навалилась слабость.

– Не знаю. Он обещал приехать после полуночи, как стемнеет, если до того я тебя не привезу. Я весь вечер тебя искала. Нам сейчас до челна бы добраться. У меня долбленка в осоке…

Брюнхильд надвинула венок пониже, чтобы скрыть лицо, но те гуляки, что попадались им навстречу, с криком отшатывались при виде Горыни, а ее спутницу и не замечали. Горыня свой венок уже сняла и где-то бросила, но и так ее фигура в густых сумерках, иногда опаляемых рыжими всполохами зарниц, одним своим видом отбрасывала с дороги.

Они вышли на берег Припяти. На длинной отмели народу еще хватало – по обычаю люди купались перед тем, как на рассвете пойти спать. Девки, у кого никакой отрок не попросил венок – или не пожелавшие его отдать – пускали венки по воде, отсылая решение судьбы своей на будущие лета.

Пробежав мимо купающихся, Горыня привела Брюнхильд на край песчаной береговой полосы, где оставляли лодки. Дальше начинались ивы и прибрежные заросли осоки, мешавшие купаться, и где-то в этих ивах запрятала свой челн Горыня.

Да где же, лихо его возьми? Она приплыла сюда еще при ярком свете, когда даже солнце не село, а теперь, когда ивы густо чернели на фоне голубовато-серого предрассветного неба, поди пойми, какая ива – та самая.

– Вон там она, сдается, – Горыня выбрала иву, вроде похожую, за которой чернел в воде целый лес из осоки. – Обожди здесь. Если найду, позову.

– Да возьмем любую! – Брюнхильд в нетерпении указала на лодки. – Челнов тебе мало?

Но Горыня не привыкла так легко распоряжаться чужим добром, пока есть надежда найти свое. Подобрав подол, она полезла в воду и скрылась за шуршащей стеной осоки.

Вот он, челнок. Нащупав и отвязав его, Горыня позвала Брюнхильд. Та не откликнулась. Горыня позвала еще раз, потом, выругавшись, потянула челнок за собой к берегу. Все равно с воды не влезть – опрокинется. Сквозь осоку челн шел тяжело, несколько раз она поскользнулась, вымокла чуть ли не до пояса, извозилась в тине…

Вдруг с берега раздался голос Брюнхильд – та звала ее. Горыня выломилась из осоки и увидела: на песке стоит Брюнхильд в окружении каких-то парней, а прямо возле нее торчит один, в котором Горыня сразу, несмотря на полумрак, признала Благодана – синеглазого красавчика, что зимой провожал их в избу Лунавы-Мечтаны.

Да еще и за руку госпожу ухватил, пес переодетый! Как теперь от него отвязаться? А медлить нельзя, вот-вот рассвет, невесту же свою Амунд должен получить ярильской ночью, а не утром.

Брюнхильд, вдруг увидев возле себя Благодана, в первый миг тоже взглянула на него как на досадное препятствие, грозящее задержкой, но не более.

– Стоислава! – Он вырос перед нею, тяжело дыша после беготни. – Что… ты здесь?

Догнав ее – люди не обманули, она нашлась на берегу, – Благодан и обрадовался, и растерялся. Мечтаны, обещавшей уладить все дело, нигде не видно. Судя по лицу Стоиславы, ему она не рада. Не станешь же так сразу говорить, поди, мол, за меня… Но ладой ходить[49] времени совсем нет.

– Мы с моими девушками купаться собираемся, – не в силах скрыть досаду, ответила Брюнхильд. Даже ее выработанное самообладание начало изменять при виде этого последнего, совсем ненужного препятствия. – Ступай-ка ты отсюда, и отроков своих забери.

– Я… не могу… Я тебя искал.

– Зачем же? – Брюнхильд выразительно удивилась. – Кончены пляски. Сейчас окунемся, солнышко встретим, да и отдыхать.

– Отдай мне венок твой, – без долгих запевов сказал Благодан; ничего, кроме главного, он второпях не мог вспомнить. – Ты суждена мне, а я – тебе.

– Это кто ж тебе сказал? – еще сильнее удивилась Брюнхильд. – Какие-такие суденицы?

– Ты не уйдешь от меня! – Благодан подался к ней и схватил за руку.

Все текло не так, но Благодан не намерен был сдаваться и пошел напролом. Слишком долго он ждал этого часа и готов был ухватить свою удачу любой ценой.

– Не смей меня трогать! – Брюнхильд отшатнулась и попыталась вырвать у него свою руку. – Не получишь ты моего венка.

– Ты моя! Ты приворотное зелье выпила, теперь нет у тебя другой судьбы, кроме как моя!

– Я знала! – Брюнхильд сердито прищурилась. – Знала, что это вы меня опоили. Да не сладилось ваше дело. Вытошнило меня – приворот весь вышел. Не принимает тебя моя судьба.

Она усмехнулась, и усмешка ее ясно говорила, что он, Благодан Семигостев сын, в ее глазах не дороже той вонючей лужицы.

В его крови вскипела ярость.

– А вот посмотрим, лихо твою мать! – прорычал Благодан. – Я моей доли никому не уступлю. Давай, отроки, лодку!

Благодан сделал знак своим товарищам, и сразу несколько побежали к ближайшей большой лодке на песке, стали разбирать весла.

– Тинн скельмир![50] Не поеду я с тобой никуда! – с непривычной злобой прошипела Брюнхильд и снова попыталась высвободить руку. – Ты рехнулся, тролль тебя возьми! Без моей воли – это незаконно! Да ты знаешь, что мой отец с тобой сделает? Со всем родом вашим? Мести княжеской захотели? На семена вас не останется, весь город ваш прахом пойдет!

– Да пусть приходит твой отец! – Благодан тоже разозлился. – Пусть на поле меня зовет! Я с ним переведаюсь, грибом старым! Покинуло его счастье, и я его не боюсь! Пусть бьется со мной! И что было его – и ты, и стол княжий, – все мое будет! Я его на поле позову, как богами велено, пусть он выйдет против меня, если в силе! Я был в сарацинском походе! Я вернулся живым! Я показал, что я не трус и не глупец, что доля добрая со мной. Вся земля Полянская знает, с кем нынче боги – с полянами или с варягами. И отцу твоему со мной не тягаться, его уже деды его варяжские заждались. А ты будешь моя, и все, чем он владеет…

– Горыня-а-а! – завопила Брюнхильд, видя, каким безумным пылом дышит его торопливая речь, как мало он сейчас склонен прислушиваться к ее словам.

Еще раз поскользнувшись, Горыня окунулась по плечи и вылезла на мелководье, мокрая насквозь. При виде нее иные из отроков на песке отшатнулись – выглядела она, как настоящая водяница, огромная и страшная, с потоками воды по телу, с зеленой травой, зацепившейся за косу. Даже Благодан в первый миг попятился, но потом остановился – узнал ее. Вспомнил, что мать упоминала о возвращении великанки, но он тогда думал только о невесте и пропустил мимо ушей.

И еще он вспомнил, что о Горыне говорила Мечтана в тот день, когда вручила ему зелье. Великанка – опасна, если она вернется, то может погубить все дело.

То-то сама Мечтана сгинула уже…

И вот великанка вернулась, вылезла, как черт из болота, в самый последний миг, когда еще можно повернуть веретено судьбы в нужную сторону.

– Да распятнай тя в глаз! – рявкнула Горыня и левой рукой выхватила весло из своего челна в осоке. – Леший тебя возьми, шишига бесхвостая! Ты к кому свои клешни кривые тянешь? В рыло захотел, пес переодетый? Я тебя угощу!

И не успел Благодан опомниться от этого внезапного явления, как Горыня оказалась возле него и от всей души вмазала кулаком свободной правой руки ему в челюсть:

– В тур пошел!

Мощный удар отбросил Благодана от Брюнхильд, он отлетел и прокатился по песку.

– Бе-е-ей! – дико заорал кто-то из приведенный Благоданом отроков. – Бей чуду!

Поначалу застывшие в изумлении, при виде поражения своего вожака они опомнились и всей толпой бросились на Горыню.

Но даже не успели приблизиться: Горыня ухватила весло уже двумя руками и отмахнулась. Толпа, устремившаяся было к ней, так же разом отшатнулась. Кое-кто повалился на песок – весло задело по ребрам. Раздались крики.

Широкими взмахами, орудуя веслом, как дубиной, Горыня никого не подпускала близко; кое-кто догадался тоже взять весло, но с такой же легкостью управляться с ним ни у кого другого не хватало сил, и орудия противников Горыня выбивала из рук. Полетели щепки, кто-то уже баюкал сломанную руку. Поднялся крик; народ на песке, где купались, заметил драку, и теперь бабы с визгом бежали прочь, а мужчины, полуодетые и даже совсем не одетые – сюда. Но, увидев, кто дерется, многие с криком отшатывались и отступали; не все знали и смогли узнать Горыню в предутренних сумерках, и видно только было, что нечто огромное и черное, нечто вылезшее со дна реки, с грозными воплями машет такой же огромной дубиной.

Брюнхильд в самом начале быстро отступила Горыне за спину и стояла у самой воды. Мелкая волна смочила ей ноги, но она не замечала.

– Бей их, слизняков! – кричала она.

Брюнхильд ничуть не смутилась и не испугалась драки; что-то подобное она видела нередко и теперь только радовалась, что у нее есть дева-волот, способная в одиночку стоять против целой толпы мужиков.

Тем временем Благодан опомнился. В первый миг у него пламенные звезды ринулись из глаз, и он не заметил, как упал на песок – опомнился уже лежа. Но упорства ему и впрямь было не занимать. С трудом поднявшись, он сумел окликнуть кое-кого из младших отроков, что держались в задних рядах его воинства, и велел им сдвинуть челн с берега. Паробки навалились; нос челна выехал на воду.

Благодан сделал шаг; его качнуло, но он оперся на плечо ближайшего паробка и утвердился на ногах. Вкус крови во рту прибавил ему злости и помог собраться, одолевая звон в голове. Больше он ни о чем не думал, сосредоточив всю силу на деле. Пригнувшись, проскользнул по песку, сделал несколько шагов по мелкой воде и вдруг схватил Брюнхильд сзади.

Она завизжала, но Горыне было некогда оглянуться – сразу три мужика, вооружившись веслами, стали ее теснить.

– Княааазь! – во весь голос завопила Горыня, и противники присели от этого голоса, как от удара. – Да где же ты, глядь! Сюда, сюда! Княааазь! Мы здеееесь!

Вскинув Брюнхильд на плечо, Благодан шагнул к челноку. Брюнхильд извивалась, лягалась и тем мешала ему идти. Шатаясь и едва не падая в воду вместе со своей строптивой ношей, Благодан пробрался к челну и хотел шагнуть через борт…

То, что случилось потом, навек вошло в предания Троеславля, хотя даже видевшие это сами едва верили своим глазам. Зеленая стена осоки раздвинулась, и оттуда вышел некто ростом с иву – огромный, черный, мокрый. Будто исполинская коряга, что пролежала на дне сто лет, поднялась и вышла на призыв великанки. В два-три шага водяное чудовище одолело расстояние до челна…

Благодан вдруг ощутил, что неведомая силы выхватывает Брюнхильд у него из рук, а потом поднимает его самого. Земля ушла из-под ног, он разом вознесся куда-то в самое небо, истошно крича от изумления…

Взяв Благодана одной рукой за пояс, а другой за шиворот, водяной вскинул его над головой – прямо к предрассветному небу – и зашвырнул в реку. Вопя как вихревой бес, Благодан улетел во тьму, и не так уж скоро из темноты послышался тяжелый всплеск.

Великан взял Брюнхильд на руки.

– Горыня, ступай за мной! – низким голосом прогудел он.

Драка прекратилась; вид водяного чудовища отбросил людей прочь. Одни с воплями бежали прочь от реки, другим отказали ноги и они в полубеспамятстве осели на песок. Горыня швырнула весло в толпу противников и вслед за чудищем бросилась к воде. Унося Брюнхильд, великан прошел по мелководью – где человеку по пояс, ему было по колено – и снова скрылся за стеной осоки. Горыня нырнула за ним.

Некоторое время на берегу все было неподвижно – лишь колыхалась и шуршала потревоженная осока, с реки доносился плеск и неясные голоса. Протрубил рог – Темный Свет возвещал о своей победе. Из тех, кто не убежал, никто не смел шевельнуться – ждали еще каких-то чудес. Но река умолкла. На истоптанном песке остались щепки сломанных весел, сидящие и лежащие люди, а Горыня и Олегова дочь исчезли.

Послышались стоны и разные охи – опомнившись, бойцы принялись проверять зубы и ощупывать пострадавшие ребра.

Потом снова кто-то вскрикнул – из осоки вылезло еще нечто. Но это нечто не казалось опасным – оно еле ползло, согнувшись, а мелководье одолело едва не на четвереньках, опираясь на руки, кашляя и постанывая.

На сушу Благодан выполз, как издыхающий зверь. Так он себя и чувствовал – избитый и едва не захлебнувшийся. Он лежал на песке, ноги его оставались в воде, но не было сил их вытащить. Промокшая одежда казалась тяжелой, как железная. Он совсем не понимал, что произошло – какая неведомая сила, во много больше человеческой, оторвала его от Брюнхильд, вскинула в небо, а потом зашвырнула едва не на середину реки. Чудом он сумел вырваться из глубины и выплыть.

Жив – почти единственное, что пробивалось в сознание сквозь пламя в закрытых глазах и дикий гул в голове. Кажется…

Но понимал он и кое-что еще. Полночная звезда прилетела, огонек желаний расцвел, почти дался в руки, подразнил, а потом ускользнул. Олегова дочь растаяла, как сон, разом унеслась куда-то за тридевять земель, а ярильская ночь, уходя, затворила ворота.

Глава 11

Рассказывают, будто на рассвете после ярильской ночи солнце «играет» – перемигивается лучами, пускает по небу разные цвета. Поэтому стараются не заснуть до зари и выходят на высокое место – посмотреть на игру солнца, а потом уж расходятся по домам. Исполняя обычай, Семигость с женой и старейшинами поднялся на пригорок, к воротам святилища, откуда рассветную реку и всю округу было видно далеко. Уже выпала роса, давно развеялся дымок над огромным черным пятном от священного костра, уплыли в Днепр венки. Восход солнца должен был довершить победу дня над колдовской ночью.

Ой на Яри-и-илу ра-а-а-но

Солнце игра-а-ало!

– запела синеглазая боярыня Мировита.

Как главная распорядительница празднества, она очень устала за ночь, но все положенное нужно исполнить до конца. Да еще и дети куда-то подевались: ни дочерей, ни Благодана родители не видели с полуночи и тревожились.

– Ой лели-леееели, игра-а-аало! – устало, но дружно подхватил женщины, заклиная солнце показаться и тем завершить долгожданный, самый важный в годовом кругу праздник.

Женщины пели, жители Троеславля не отрывали глаз от небокрая на востоке… и сами не понимали, что видят. Будто в ответ на призыв, из рассветного тумана протрубил рог, а затем на реке показались большие лодьи – одна, две, три… пять, шесть…

Певицы смолкли – никогда еще солнце не подавало рогом ответного знака и не высылало лодьи вместо «игры лучами». Вот лодьи пристали, где обычно, из них стали высаживаться люди – многие десятки людей, все мужчины. В глаза бросался красный стяг – хорошо знакомый Семигостю княжеский Олегов стяг. В изумлении он смотрел, как пришельцы поднимаются к воротам, как вьется красный плащ на мужчине впереди. Кто это – само Солнце, прибывшее на золотой лодье?

Вот красный пришелец приблизился, и Семигость, будто прояснилось в глазах, узнал Олега, князя киевского.

– Будь жив, Семигость, – первым поздоровался Олег, понимая по потрясенным лицам, что его принимают за виденье. – Где дочь моя, Стоислава-Брюнхильд?

Подходя, он успел оглядеть женские лица и нужного не нашел. Предслава, своего зятя, он тоже не увидел: тот давно ушел со своими отроками на поиски Брюнхильд, как только понял, что она слишком долго «ищет всевед-траву», что после первой белой зари уже не имело смысла.

– Будь жив, княже, – вымолвил Семигость.

И замолчал, не зная, что сказать еще. Где Брюнхильд, он не знал, но знал, что в эту ночь Благодан пытался выпросить у нее венок. Но чем дело кончилось? Если бы она отдала, если бы позволила парню разорвать красу своего девичества и бросить в воду – это означало бы согласие на брак. После этого Благодан намеревался увезти ее до утра… но утро настало, и им бы пора вернуться.

– Не молчи! – сурово велел Олег. – Ты не баба – умей ответ держать. Я знаю, что вы пытались ее зельями опоить, едва не отравили. Где она сейчас? Она жива?

– Она жива! – подала голос Мировита, напуганная мыслью, что князь считает их убийцами своей дочери. – Здорова совсем! С вечера с нами гуляла, с девками…

– Где она? – Олег повернулся к ней.

– Не возвращались они… – едва выговорила боярыня.

У нее кровь стыла в жилах: дошло, что долгое отсутствие дочерей и Стоиславы ничего хорошего не обещает. Вспомнились недавние тревоги из-за болезни Стоиславы: Предслав винил их в отравлении, а теперь с этим же прибыл сам князь, да целое войско с собою привел! А они даже не знают, где сейчас княжна!

– Если вы сгубили мою дочь… – начал Олег; лицо его было спокойно, голос ровен, но смарагдовые глаза смотрели будто с того света, – то лучше бы вам всем сразу сквозь землю провалиться.

– Никто ее не губил, – заставил себя ответить Семигость. – Да разве мы навцы какие… девушке зла пожелаем?

– Тогда где она?

– Загулялась, видать, с девками… – пробормотала Мировита. – Они молодые…

– А сын твой где?

Ему не ответили.

– Послушай, Семигость! – Олег придвинулся к боярину почти вплотную. – Время дорого, я в загадки играть с тобою не стану. Ты ведь меня глупцом не считаешь? Ты еще зимой хотел взять мою дочь за твоего сына. Ее у тебя в дому зельями опоили. И вот она исчезла в ту самую ночь, когда венками женятся. Если он ее умыкнул… я найду его под землей и напополам разорву. По полю по клочкам размечу. Я весь твой род под корень выведу, в пень повырублю! Вот где вы у меня сидите, старых князей внуки! Все о былых временах мечтаете? Хотите прежнее воротить, когда каждый кулик на своем болоте княжил? Не выйдет. Я и род мой русский здесь навсегда. Земля Полянская – теперь Русская земля, и Русскую землю даже греки знают. Ни хитростью, ни силой я вам власть над нею заново взять не дам.

Олег кивнул Рандольву, тот сделал знак отрокам. Пока Олег говорил, они обошли толпу женщин со старейшинами и взяли их в кольцо.

– А ну вперед! – послышался повелительный голос. – Все шагом вниз! К лодьям!

Вооруженные отроки стали теснить толпу прочь от ворот, к берегу и лодьям. Донесся ропот, потом женский испуганный крик. Но эта усталая толпа не могла противиться вооруженной дружине, блеск копейных наконечников, нацеленный в лица, лишал воли.

На месте остался только Семигость.

– Если с моей Брюнхильд что-то дурное приключится – если она исчезнет, или погибнет, или какой хрен ползучий вздумает ее хоть пальцем тронуть, – продолжал Олег, глядя в лицо боярину и не замечая поднявшейся суеты, – то я всех вас утопить прикажу, а город ваш, и верхний, и нижний, сожгу. Кто уцелеет – грекам в челядь продам, и будут здесь только вороны граять. Клянусь богами!

Он вынул из ножен длинный ударный нож, приложил ко лбу, к глазам, поцеловал клинок возле рукояти, а потом обратил острую грань к горлу застывшего Семигостя, приблизив почти вплотную.

– Ну? Ты вспомнил, где моя дочь? Или ты со своими скоро в Нави встретишься.

– Она… – выдавил Семигость, – может быть… у Мечтаны.

Единственное, что он мог предполагать, видя отсутствие Брюнхильд, – замысел Благодана удался и тот, добром или силой, ночью увез девушку к ведьмарке, чтобы удержать в руках до утра. Оставалась одна слабая надежда: что зелье оказало свое действие, заронило в душу Брюнхильд любовную тоску, и та по доброй воле вручила Благодану свой венок. Тогда это не похищение, а освященный древним обычаем «брак на игрище у воды», женитьба таким же порядком, как это делали предки славян тысячи лет назад. Олег почти сказал ему: он не признает такой брак, его дочь была обманом опоена травами. И он докажет это, если понадобится. Но чем быстрее Олег получит свою дочь назад, особенно если она окажется невредима, тем больше у Троеславля останется надежд на спасение.

– Где это? – Олег отодвинул нож от его горла. – Веди.

* * *

Драки на берегу и всего дальнейшего Верес и его товарищи не видели – к тому времени их уже не было близ Троеславля. Борила Горностай им так и не попался, и они немного поспорили, стоит ли его искать и ждать, но сочли, что не стоит: он не дитя, не пропадет, даже если и загулялся где-то, а вот с Лунавой надо дело покончить поскорее. На всякий случай ведьмарку связали по рукам и ногам – ожидая этой встречи, Верес запасся веревками – и, по-прежнему с обмотанной подолом дерги головой, положили ее в челн.

Освободили, только когда выгребли из устья и прошли версты две или три вверх по реке. Здесь Верес со спутниками уже проходили, но совсем не знали этих мест.

– Показывай, куда править, – велел он ведьмарке. – Будешь упираться, прямо так тебя в воду и спустим. Круги разойдутся и утихнут, будто не было, никто и не хватится.

Ошалевшая, полузадохнувшаяся Лунава сначала только втягивала свежий речной воздух, но потом просипела:

– Гребите… Увидите мыс, на нем три сосны большие… За ними ручей…

Когда достигли нужного места, три старые сосны уже четко рисовались на посветлевшем небе. Под мысом причалили. Указывать дорогу в полутьме, вися на плече у Вереса задницей вперед, Лунава не могла, и пришлось освободить ей ноги. Однако руки ведьмарки оставались связанными, да еще Верес накинул ей на шею веревочную петлю, а конец намотал на руку. Сколько Лунава не шептала, что утомилась и не в силах бежать, доверял он ей не больше, чем лесной гадюке. Вздумай она дернуться – сама бы затянула петлю у себя на шее.

Поплутав по кустам, добрались до Кромовой заселицы. Стеня Синица пролез в калитку, стоптав пышный куст бурьяна, за ним Верес втащил Лунаву.

В избе зажгли светильник, огонек озарил стены бедного, по виду почти заброшенного жилья. Незваные гости осмотрелись. Небогато жила ведьмарка: два-три горшка, миска, корец, ступки в углу, жернов и печь, дощатая скрыня. На столе ни хлеба в рушнике, как у людей положено, ни соли.

– Там? – Верес кивнул на скрыню.

– Развяжи руки, – попросила Лунава, без сил опустившись на скамью. – Я достану.

– Я сам достану, скажи только, где они.

Лунава молчала. Даже закрыла глаза, будто пытаясь прийти в себя.

– Ты мне голову не морочь, – раздался рядом ясный мужской голос. Вересу надоела личина, из-под которой он и сам плохо видел, и он ее снял. – Здесь тебе ни один навец не поможет. Или отдаешь бабкины кудесы, или я тебя этой же веревкой удавлю. Хватит тебе по земле ползать, добрых людей губить.

– Это ты-то – добрый человек? – Лунава подняла веки. Она и правда немного отдохнула и старалась собраться с силами. – Ты ведь не Завид. Ты – Верес, Добронравушки муж. Не она тебя, а ты ее сгубил, шкура волколачья. И не стыдно тебе мне в глаза смотреть?

Смотреть ей в глаза и правда было трудно – взгляд этих прищуренных серых глаз из-под прямых темных бровей резал, будто нож.

– Не я того злого зелья в ковш намешал. Кто намешал – тому и пить. По-хорошему, надо было тебя угостить. Чтобы помирала, как она, от вечера до самого утра, в корчах. Да возиться с тобой неохота. Мне нужны кудесы моей бабки.

– А нужны, так что же худо искал? Они ведь там, в Затеиной избе лежат.

– Врешь! – яростно крикнул Верес. – Она их тебе отдала!

– Только сказала, что отдала. Зачем я их стану брать – это ее бабки наследство, не моей. Так и лежат, где ты ее загубил.

– Нет их там! Я искал!

– Припрятаны как следует, чтобы всякий малоумок не нашел, – в тихом голосе Лунавы проскользнула насмешка. – Зачем мне их брать? Всевед-трава уже у меня в руке. Или ты не ведаешь, что ее не в мешке хранят, а под кожу кладут, она в кровь втягивается и изнутри силу дает? А еще учила тебя бабка! Худо учила…

Верес изменился в лице: покорность Лунавы вся вышла, перед ним снова была неуловимая и упрямая ведьмарка, которую нельзя заставить согнуться даже под угрозой смерти.

Но он не успел сказать ни слова: дверь избы со скрипом отворилась сама собой.

– Слуги мои верные! – с неожиданной силой вскрикнула Лунава. – А ну ко мне! Рвите их, кусайте, грызите! На клочки размечите!

Верес и два его товарища дернулись, но защищаться было нечем: топоры и луки, взятые в дорогу, остались в лодке со всеми пожитками.

На призыв Лунавы откликнулся огонь. В раскрытую дверь влетел горящий факел и упал почти посередине; пламя пригасло, но тут же вновь разгорелось. Вслед за тем в избу стремительно вскочил какой-то рослый человек, прикрываясь щитом; подался в сторону, освобождая проход, за ним последовал еще один такой же.

– Всем стоять! – повелительно рявкнул какой-то из них. – Руки на виду!

Двое под щитами стояли по обе стороны двери, из-за щитов виднелись блестящие лезвия мечей… В открытую дверь просунулись два жала длинных копий.

В избе все замерло: не столько повинуясь приказу, сколько от изумления.

– Княже! – крикнул один из ворвавшихся. – Ее здесь нет! Три мужика и какая-то баба старая.

Копья в двери раздвинулись, в избу спустился еще один мужчина – немолодой, но крепкий, со светлой бородой, в дорогом кафтане, отделанном шелком. Выпрямившись, огляделся, взгляд его остановился на Лунаве.

– Вы кто такие?

– А ты-то сам кто? – оторопело спросил в ответ Верес.

Он бы не удивился, набеги на призыв Лунавы разные навцы с самим Кощеем во главе. Но еще один нежданный гость скорее походил на кого-то из светлых небесных богов – такая сила и уверенная властность сказывалась в каждом его движении, во взоре, в звуке голоса. Да и мечей с щитами навцы не носят.

– Я – Олег, князь киевский, – ответил новый гость. – Где моя дочь, Стоислава-Брюнхильд?

Никто ему не ответил. Верес и его товарищи помнили, как Горыня говорила, что ищет Олегову дочь, и они вроде даже ее нашли… в ельнике среди ночи. Но встретилась ли с нею Горыня и что вышло из этой встречи, а тем более где девушки сейчас, трое ловцов не знали, поскольку с тех пор занимались только своей добычей.

Вслед за Олегом в избу вошли еще двое, и стало совсем тесно. Один из них был Семигость, имевший тревожный, озабоченный и раздосадованный вид.

Олег сделал знак: бережатый поднял с пола факел и приблизил его к лицу Лунавы – единственной здесь женщины.

– Я ее знаю, конунг, – по-варяжски сказал Лютульв. – Эта ведьма живет здесь. Мы видели ее зимой.

– Это не Стоислава, – устало произнес Семигость. – Это…

Но Олег его перебил, подняв руку и призывая молчать. Будто боялся, что его собьют с мысли, а правды не скажут.

Он наклонился ближе к женщине, вгляделся. Лунава утомленно отвернула голову, но он сам взял ее за подбородок и развернул к себе. И потрясенно выдавил:

– Сол… Солоница? Так ты живая?

Женщина не ответила и опустила веки, будто подводя черту всей своей жизни.

* * *

В огне уж не было нужды: через отворенную дверь и оконце проникало достаточно света снаружи. Ярильская ночь миновала, но сам Олег чувствовал себя как во сне: он видел перед собой ту, которую уже двадцать лет как числил в обитателях Подземья.

– Давно она у вас? – убедившись, что женщина ему не мерещится, он глянул на Семигостя.

– Мечтана? – повторил тот, явно смущенный и раздосадованный.

– Солоница. Или скажешь, не признал свою сестру? Не крути хвостом, Семята! – устало посоветовал Олег. – Я признал, а ты и подавно. Так ты двадцать лет от меня ее прятал? Ты ей скрыться помог?

– Нет. Я сам двадцать лет не знал, что она жива. Сказали, утонула, ну, такая ей доля… Только два лета назад объявилась. Сама попросила со мной повидаться. Я и приютил ее. Сестра все же, свой корень, своя кровь. То дела давние, я думал, ты и позабыл. Да и зачем она тебе, старая уже?

– Я знаю, где она была, – подал голос Верес, и все посмотрели на него. – Она у нас, в земле Волынской, скрывалась. То в одной волости, то в другой. По лесам таилась, людям на глаза не лезла. Там ее Лунавой звали. А она взабыль, ты сказал, Солоница?

Олег слегка качнул головой. Солоница – Лунава – Мечтана, эта женщина будто перемещалась от солнца к луне, от дня в ночь, пока не сделалась совсем призрачной. Но ярильская ночь поймала ее за хвост, ворота затворились, не дав ей ускользнуть, как она привыкла. И тайна двадцатилетней давности выплыла на утренний свет.

– И много она зла сотворила, – продолжал Верес. – Я всего-то не ведаю, но она сестру мою, Затею, и жену, Добронраву, с толку сбила, научила людей злым зельем изводить насмерть. Они, три ведьмарки, по зимам лихорадками обряжались, по весям на лыжах ездили, в оконца стреляли стрелами с наговоренной шерстью, люди хворали, относы носили, а они их забирали и тем всю зиму питались. Жена моя из-за нее умерла, а Затея за эти дела стрелу в грудь получила.

– Злым зельем, говоришь, насмерть изводила? – Олег призадумался, вспоминая, что ему говорила об этой ведьмарке Брюнхильд.

Дочь упоминала о ней еще зимой. Намекала, что ведьмарка Мечтана, живущая возле Троеславля, повелевает лихорадками, а кто умеет изгнать, тот умеет и наслать. Княгиня Бранеслава, да и сам он, дивились, откуда выискался такой ведун, что может наслать порчу на их, Олега и Бранеславы, княжеских детей, защищенных всеми богами. Он было думал на госпожу Рагнвёр из смолянской земли. Но и на Семигостев род думал тоже. И тут попал, как белке в глаз. Солоница, дочь старшего полянского рода, вдова князя Велехвала с киевской Щекавицы, обладала нужной силой и умением. А он-то думал, что ее двадцать лет как нет в живых. При всей его твердости духа Олег содрогался, постепенно осознавая, что все двадцать лет удачу его рода подтачивали чары той, которая имела для этого достаточно сил. Все равно как вдруг найти под крыльцом своего дома, где по десять раз проходил каждый день ты сам и твои дети, огромного гада, что все это время выдыхал в воздух яд…

– Так это ты на моих детей порчу насылала, – полувопросительно проговорил Олег, не сводя глаз с некрасивого скуластого лица.

Около двух лет эта женщина, вдова убитого Велехвала, прожила у него в младших женах. Все как положено по обычаю. Вместе с нею он взял и все права, принадлежавшие когда-то ее мужу. Она убежала от него на тот свет, сменила имя – и не один раз, – чтобы обратить ему во зло те силы, какие он не смог у нее отнять.

Шли мгновения, и Олег все лучше осознавал, что произошло за эти годы. Асмунд… Ингъяльд… Грим… Рагнар… Исчезнувшая Брюнхильд…

– А ты чего ждал? – Мечтана, то есть Солоница, подняла веки и устремила на него прямой, без тени страха взгляд серых глаз. – Ты всю жизнь мою загубил, все племя мое унизил и поработил. Ты убил моего мужа. Была я княгиня полянская – стала полонянка, хоть[51] твоя, челядинка! Был у меня сын, звездочка ясная, – ты и его сгубил. Я тогда поклялась: сколько ни будет у тебя сыновей, всех я отниму, как ты моего отнял. А силы у меня есть. И умения есть. Слышит меня земля-мать, я ведь от корня ее. А не ты. Тебе не тягаться со мной. Убить ты меня можешь, это тебе по силам. Но снять чары мои не по силам никому. Дочери своей ты больше не увидишь. Сын твой меньшой поживет недолго. Сгинет род твой в Киеве, как из-за тебя сгинул мой, и на столе твоем чужак сядет, как ты сел…

– Молчи! – сперва изумленный, что опять слышит этот странный голос, нежный и в то же время грозный, Олег наконец опомнился. – Ничего ты не знаешь, змея подколодная.

– Я всю правду-истину знаю. У меня всевед-трава имеется – та, что всякий ищет, да не всякий находит.

– Врешь.

– Не вру. Пусть твои люди вон в той ступке посмотрят. – Солоница кивнула на одну из ступок на полке в углу.

Верес дернулся, однако благоразумно остался на месте. Один из Олеговых бережатых – так похожих один на другого и на самого князя, что с непривычки было чудно, – подошел к ступке, снял ее с полки, опасливо заглянул внутрь, потом перевернул.

На земляной пол высыпался какой-то сор, сброшенные змеиные шкуры, сушеная жаба – и мешочек в пол-локтя длиной.

– Это они! – выкрикнул Верес. – Моей бабки кудесы!

Олег взглянул на него:

– А ты кто такой?

– Верес я, кузнец из Боянца, что в земле Волынской, на Луге-реке. Я сюда ради этих кудесов и явился. Мои они, моей бабки наследство. Сестра, Затея, у бабки их украла – вот эта змеища ее на то подбила, – и ей отдала. А врала, навья кость, что нету у нее! Я не верил – как знал. Отдай мне их, Олег! – попросил Верес. – Тебе они без надобности, а мне бабка завещала. Я тех кудов знаю, и как их зовут, тоже знаю. Проверь, коли не веришь. Там жезлец осиновый, рушник и всевед-трава, в лоскут зашитая, в этом она не врет. Я ведь поймал эту змеищу, иначе тебе б ее не взять. А она к твоей дочери подбиралась как раз, когда я ее перехватил!

– К дочери моей? Так что ж ты молчал! Говори живее, что знаешь?

– Знаю не много. Была твоя дочь с тремя девами в лесу, в полночь, сидели на бревне, чего-то ждали. А эта змеища из лесу к ним кралась. Тут мы ее и перехватили. Что с теми девами дальше было – не ведаю, землей-матерью клянусь! – Верес наклонился и тронул рукой земляной пол.

Олег помолчал, переводя взгляд с одного лица на другое. Если Верес унес Солоницу из леса, не дав ей подойти к Брюнхильд, она тоже не может знать, куда делась девушка. Куда Солоница собиралась ее увлечь, он уже знал: сюда, в эту избу, вместе с Благоданом. Здесь их нет, но где Благодан, до сих пор неясно. И где те девы, которые были с Брюнхильд.

Но от Солоницы, выходит, ему больше пользы нет.

– Плохо тебе послужила всевед-трава, – сказал Олег Солонице. – Самого для себя важного ты от нее не проведала.

Солоница ничего не сказала, но в ее взгляде отразился вопрос.

– Твоего сына двадцать лет назад никто не губил. Жил он, целый и невредимый, сперва в Вышгороде, потом у меня на дворе в Киеве. Добрый был отрок, отважный и верный. Он с моим сыном Гримом в сарацинский поход пошел. И с ним в один час погиб. Ты у моего сына удачу отняла, а у них одна удача была на двоих, у наших сыновей. Ты и моего сгубила, и своего заодно.

Несколько мгновений было тихо.

– Врешь! – прохрипела Солоница, и звонкая нежность ее голоса сменилась задушенным скрипом.

– Нет. Клянусь, – Олег коснулся серебряного молоточка на шее. – Его звали Воист, и он погиб всего год назад, прошлой весной, на реке Итиль, в царстве Хазарском. А не слала б ты чары на моего сына – сегодня бы своего живым увидела.

Солоница промолчала, взгляд ее опустел.

Олег немного подождал, не скажет ли она чего, но напрасно. Потом оглядел потрясенные лица вокруг – Семигостя, своих бережатых, кузнеца Вереса из земли Волынской и его двоих молодых товарищей. Оставаться было больше незачем. Брюнхильд здесь нет, а искать ее следы нужно близ того места, где ее видели в последний раз. В рощах возле Троеславля, где шумело ярильское гулянье.

– Берите ее, дренги, и пошли, – велел он бережатым. – Рандольв, пару отроков оставь тут на всякий случай, может, объявится кто. А мы назад, к Троеславлю. Ты, Семята, думай! – велел он боярину. – Пока моя дочь не нашлась, твои бабы у меня останутся.

– А с этим что делать? – Сигдан концом меча показал на мешочек с кудесами, так и лежавший на полу.

– Сжечь.

– Князь Олег! – взмолился Верес. – Отдай мне! Землей-матерью клянусь, это кудесы моей бабки! Никакого вреда тебе от них не будет, я-то на твой стол не мечу и в женихи твоей дочери не набиваюсь! Я же тебе ее поймал, ты меня не обидь! Серебра и золота не прошу, но мое мне верни!

Олег вздохнул. В эти мгновения он испытывал такое отвращение к чарам, что охотно сжег бы все на свете кудесы вместе с их хитрыми хозяевами. Но Верес и впрямь оказал ему важную услугу, а это не годится оставлять без награды.

– Ин ладно. Бери, коли нужны.

Олег вышел; Сигдан убрал меч в ножны и вскинул на плечо Солоницу, по-прежнему со связанными руками. Верес коршуном кинулся на свои родные кудесы и, прижимая их к груди, устало опустился на лавку.

Вот так погуляли на ярильскую ночку! Он едва верил, что добыл наконец сокровище, за которым гонялся несколько лет, и сам не мог в путанице мыслей понять, что случилось на самом деле, а что померещилось.

Олег и его люди ушли, в избушке настала тишина – такая тишина, будто здесь десять лет людей не бывало.

– Куда ж еще Борилку вихревые бесы унесли? – нарушил ее Стеня. – Когда такие дела творятся…

Верес посмотрел на него. Ему пришла еще одна мысль; разноцветные глаза раскрылись шире и тревожно замерцали.

А где Горыня? Она-то, надо думать, знает, где Олегова дочь. По ее следу сейчас устремляется князь со всей дружиной. И что эта встреча ей сулит?

* * *

Олег с его людьми еще не дошел по путаным тропкам сквозь кусты обратно к реке, как заросли впереди затрещали и перед ним предстал его зять, Предслав Святополкович, – непривычно растрепанный, запыхавшийся, осунувшийся от бессонной ночи, в расстегнутом кафтане, изнывающий от тревоги и стыда. Тесть доверил ему свою любимую дочь, а он ее потерял, оставил на растерзание тем злобным силам, которые, как выяснилось, упорно за нею охотились.

– Княже! – выкрикнул он. – Я узнал!

– Что ты узнал? – Не тратя лишних слов, Олег почти бегом устремился ему навстречу.

Потревоженные ветки обрызгали его росой. Рассвело окончательно, при ясном свете дня все чудеса ночи казались досужими выдумками.

– Я искал! – стараясь отдышаться, отрывисто говорил Предслав. – С ночи еще. Везде отроков разослал. Спрашивал людей. Люди видели. Ее, Брюнхильд. На берегу, где купались. Было так. Она стояла там с Благоданом, – он бросил быстрый взгляд на Семигостя. – Он куда-то ее тащил за руку, она упиралась. Они бранились. Потом из воды вышла водяница и стала с Благодановыми отроками драться.

– Водяница?

– Люди так сказали – огромная девка, била людей веслом. Только это была не водяница, а Горыня-волотка. Я там Зяблицу нашел, она ее узнала. Пока она дралась, Благодан хотел Брюнхильд утащить в лодку. И тут из реки вышел огромный черный… – Предслав запнулся, – одни говорят, муж, другие – уж. Огромный и черный. Говорят, тот самый князь-уж, что в эту ночь ходит с золотыми рожками. Он Благодана в реку зашвырнул – тот и сам подтвердил, – а Брюнхильд взял и в реку унес. А водяница, то есть Горыня, за ними убежала.

– В реку?

– Люди говорят, в реку. Но мои отроки нашли кой-кого, что на пригорках песни пели, те говорят, видели в это время на реке две, не то три лодьи большие, все с людьми. Слышали, рог трубил. И ушли те лодьи по Припяти вверх.

– Ее увезли?

– Вот я что смог, то разузнал. Княже, смилуйся! Там ошалели все от страха, почти все пьяные, клянутся матерью-землей, что видели ужака с золотыми рожками и ужак Брюнхильд унес в воду! И того насилу добился. Но там ее видели, это верно, видоков полсотни человек.

Олег закрыл лицо руками, стараясь сосредоточиться и вычленить из этого бреда что-то полезное. Брюнхильд была на берегу реки – этот след более свежий, чем прежний, лесной. Там была Горыня. Откуда взялась? Но в этом никакого чуда нет – как уехала, так могла и приехать, хотя очень странно, что она не проезжала через Киев и, догоняя Брюнхильд, не дала о себе знать ему, Олегу.

А этот огромный черный муж из воды… огромный черный уж…

Мысли метались. Олег не отвергал и ту, что его любимую дочь, лучшую деву земли Русской, и впрямь забрали боги. Что это – последнее наказание за попытку обмануть судьбу, вмешаться в волю Одина? Но разве мало он наказан? Боги отняли Брюнхильд – его орудие в том нечестивом замысле?

– О боги! – пораженный этой мыслью, как ударом копья в грудь, простонал Олег сквозь ладони. – Если я так разгневал вас, возьмите мою жизнь! Один, Бог Копья! Пусть поразит меня мое оружие, если я настолько виноват и ты не хочешь меня простить! Но моя дочь… неужели она понадобилась тебе среди твоих валькирий…

Он с трудом мог вдохнуть, в сердце как будто засела стрела.

– Княже! – Предслав осторожно тронул его за плечо. – Я подумал-то что… Огромный человек… по Припяти уплыли. Мы ж знаем такого человека, огромного. Может, это… Амунд плеснецкий?

Несколько мгновений Олег молчал, а потом смысл эти слов дошел до его потрясенного сознания. Он опустил руки, взглянул на зелень, где уже сохла роса. Мир был чист, напоен свежестью и солнечным светом. В траве пестрели розовые, желтые, белые, лиловые головки цветов. Особенно нежно, по-утреннему, щебетали птицы, будто и голоса их были освежены сверкающей росой. Все на свете как будто идет своим чередом, когда он, могущественный князь киевский, готов призвать к себе смерть.

Постепенно мрак в мыслях отступал. Амунд плеснецкий? Именно с ним была теснейшим образом связана его, Олега, вина перед Одином. Амунд тоже хотел жениться на Брюнхильд, как Благодан, и тоже получил отказ. Как и Семигостев сын, он мог счесть, что раз боги лишили князя киевского удачи, теперь можно силой отнять у него все самое дорогое. А если и был на свете человек, к кому перешла ускользнувшая от Олега удача, то именно он – плеснецкий князь-волот. Единственный из трех знатных вождей сарацинского похода, что вернулся домой живым, с умеренными потерями и хорошей добычей.

Еще не зная, верить ли этим рассуждениям, Олег тем не менее уже был готов действовать. Люди видели две-три большие лодьи, и они ушли по Припяти на запад. Увозя Брюнхильд. Кто бы там ни был – Амунд плеснецкий, ужак с золотыми рожками, сам Нидхёгг – решение было только одно. Немедленно вдогон!

Глава 12

Погоня много времени не отняла, и найти своего врага для Олега труда не составило. Проплыли по Припяти еще несколько верст и заметили у берега пять-шесть таких же больших дружинных лодий, а на берегу – стан с кострами, где что-то варилось. От стана к лодьям бежали вооруженные люди с щитами в руках.

Среди костров стоял всего один шатер, но зато весьма большой, с целую избу. Такой величины шатер Олег уже видел – в стане Амунда плеснецкого под Черниговом, несколько лет назад. Когда провожал своего сына Грима в его первый и последний поход…

Отроки на берегу выстроились в «стену щитов», но по Олеговым лодьям не стреляли. Олег тоже не приказывал стрелять, а велел причалить. За свою жизнь он не боялся ни капли, его переполнял гнев. У него похитили сокровище, и он жаждал взглянуть в глаза похитителю. Если тот вздумает поднять руку на ограбленного им – пусть, боги все видят.

Из шатра вышел человек огромного роста, в накинутом на плечи красном кафтане сарацинского шелка. Олег содрогнулся – этого человека невозможно было не узнать. Предслав верно угадал, кто такой этот «огромный черный муж» – или уж. Тот самый, с кем они виделись в Киеве три четверти года назад и кто снова явился за тем сокровищем, в каком ему было отказано.

Большая лодья не могла подойти к берегу вплотную, но по знаку князя отроки выскочили и вытолкали ее настолько близко, что можно было перекинуть сходни на сухое место. Люди Амунда ждали, не двигаясь. Амунд спустился с берега, на ходу надевая и застегивая кафтан, и встал позади них. Он ждал Олега и не собирался уклоняться от этой встречи. Зная свою правоту, он не пытался бежать подальше от Троеславля сразу, как только завладел добычей – как сделали бы многие на его месте. Он остался в прежнем стане, намереваясь сегодня же послать гонцов с известием к Предславу и Семигостю. Он только не мог знать, что в Троеславле объявился сам Олег. Но это, как он решил, даже лучше. Таким людям о таком важном деле лучше объясниться лицом к лицу.

Сперва на берег сошел Вилмар с щитом, за ним сам Олег. Больше он никого с собой не позвал: его охраняла честь Амунда и воля богов. Видя это, Амунд сделал знак, его люди расступились, и он вышел навстречу Олегу. Из оружия при нем был только скрамасакс на поясе. То, о чем Олег лишь догадывался, Амунд точно знал: они – родичи, им нельзя направлять оружие друг на друга.

– Здоров будь, тесть мой любезный! – Амунд почтительно поклонился.

Он был моложе Олега годами, а теперь еще и вступил в число его младшей родни.

Услышав слово «тесть», Олег передернулся. Земля закачалась под ногами – худшие его предположения стали правдой. Уже стали. Назад пути нет.

– Где она? – едва выдавил он из пересохшего горла.

– Я думаю, ты говоришь о госпоже Брюнхильд? Она здесь, в моем шатре. Пойдем, и я узнаю, готова ли она повидаться с тобой.

Амунд понимал, что у Брюнхильд может и не хватить духа прямо сейчас предстать перед отцом, которого она полагала находящимся за два дневных перехода.

Он сделал приглашающий знак и стал первым подниматься к шатру.

Почти сразу они одновременно увидели Брюнхильд. Как солнечная богиня в своем золотистом платье, несколько помятом и запачканным во время ночных приключений, она стояла перед шатром. Сердце едва не выскакивало из горла, ее плохо держали ноги, но она не собиралась прятаться. Какие бы чудеса ни принесли сюда ее отца – боги хотят, чтобы они увиделись, и ей не к лицу отступать. У нее был новый источник силы – знание того, что она уже не прежняя Брюнхильд. Уже нет.

…За эту ночь и утро весь мир Брюнхильд перевернулся вниз ветвями, вверх корнями. Когда в предрассветных сумерках Амунд вдруг появился, как истинный бог, прямо из реки, она не поверила своим глазам. Прямо по воде он перенес ее в большую лодью, стоявшую позади стены из осоки, передал кому-то, влез сам. Потом втянули Горыню и тронулись от берега прочь. У Брюнхильд все плыло в сознании. Когда Амунд вырвал ее из рук Благодана, она не удержалась на ногах и упала в воду; там было совсем не глубоко, и она сумела встать, цепляясь за борт челна, но платье промокло насквозь, и теперь ее била дрожь. Уноси ее орел в когтях на самое высокое небо, она едва ли была бы потрясена больше.

– Это ты? В самом деле ты? – шептала она, в полутьме касаясь его лица кончиками пальцев.

– Это я. – Амунд сжал ее руки и поцеловал их, при этом почувствовал, что она дрожит. – Ну вот я и пришел за тобой. Ты замерзла?

Он закутал ее в свой плащ и обнял. Брюнхильд затихла; закрыв глаза, прижалась к его груди, пытаясь уяснить себе, что это, о чем она думала без малого год, наконец осуществилось. Случившееся во мраке, это казалось сном, но она чувствовала близ себя живое тело, такое огромное и сильное, что принадлежать оно могло только одному человеку на свете.

Когда они добрались до стана, уже почти рассвело, бледное небо наливалось дневной голубизной. Амунд на руках перенес Брюнхильд из лодьи в свой шатер – мокрое платье путалось в ногах и мешало ей идти. Вознесенная на такую высоту, она невольно смеялась от возбуждения. Вот она и летит…

В шатре в ожидании госпожи приготовили все нужное, чтобы она могла отдохнуть. Ей предложили хлеба, каши, теплого отвара трав. Брюнхильд была голодна, но от потрясения кусок не лез в горло. Она промокла почти насквозь, но переодеться ей было не во что – все ее пожитки остались в Троеславле. Амунд не придумал ничего другого, кроме как предложить ей свою запасную сорочку – Брюнхильд она пришлась как раз до пят. Когда она позвала его обратно, он вошел в шатер и увидел, что Брюнхильд подворачивает слишком длинные рукава.

– Невесте обычно предлагают вставить ногу в «родовой башмак», – смеясь, сказала она. – А я всю себя вставила в твою сорочку – едва ли можно полнее войти в новый род.

– Ты и в этом очень красивая, – сказал Амунд, улыбаясь и скользя по ней ласкающим взглядом. – Никогда раньше мне мои сорочки так не нравились.

Его рубаха висела на ней мешком, плечи пришлись на локти, но в его глазах ее красота ничего не потеряла. Ее золотистое платье и собственная промокшая сорочка валялись возле ее белых ног, будто сброшенное лебединое оперенье валькирии. Оперенье большей ей не нужно – лебединая дева прилетела к своему конунгу.

– Но… ты уверена? – вырвалось у Амунда. – Я все время верил, что ты сдержишь слово, но ты… твердо знаешь, что твои желания не переменились?

Вид Брюнхильд в его рубахе убедил Амунда, что решительный шаг сделан; в своем выборе он не сомневался, но в глубине души не мог не тревожиться: не разочарует ли Фрейю встреча с ётуном севера? Ведь до того они знали друг друга так мало!

– На свете нет другого мужчины, кому я могла бы покориться, не роняя себя, – Брюнхильд улыбнулась ему улыбкой гордой и нежной, и у него перевернулось сердце. – И у меня нет других желаний… кроме как быть с тобой.

Она подошла к нему вплотную и провела рукой по его рубахе.

– Ты тоже весь мокрый. У тебя же есть еще сорочка?

Пока Амунд нес ее через воду к лодье, он сам вымок почти целиком.

– Ты хочешь, чтобы я ее надел? – Амунд слегка улыбнулся правой стороной рта и сверху вниз заглянул ей в глаза.

Она смотрела на него, запрокинув лицо, и в ее голубых глазах отражалось потрясение и восторг, от которого трепетали ноздри. Брюнхильд и сама порой тревожилась, в самом ли деле встреча с Амундом принесет ей то счастье, какого она ожидала три четверти года. Что если он окажется не таким, как ей запомнилось? Ведь это ее судьба до самой смерти, изменить будет ничего нельзя.

И тем более нельзя, что она, выбрав Амунда, принуждена будет навек порвать с отцом и всеми родичами.

Но опасалась она напрасно. Когда она смотрела на Амунда, сердце разрывалось от волнения, но вместе с волнением шла победительная радость. Это длинное костистое лицо с густыми бровями и неоднократно сломанным носом казалось ей красивым. Что там нос? Какие у него глаза – темно-голубые, теплые… Взор их полон восхищения и такого же, как у нее, недоверчивого восторга. Все решено навсегда, для нее нет иной судьбы и иных суженых. Она не желает других. Она достойна самого лучшего, самого необычного мужчины на свете, и благосклонные боги послали ей именно такого.

– Ты согрелась? – Амунд осторожно положил руки ей на плечи.

Вид Брюнхильд в его сорочке, волнение и жадное внимание в ее глазах, ощущение уединения с нею вдвоем будили в нем желание, хотя он не знал, как много она готова ему позволить прямо сейчас. Если бы она предпочла держать его на расстоянии до Плеснецка и свадьбы, он бы подчинился без колебаний.

– Еще не совсем, – многозначительным шепотом протянула Брюнхильд.

А потом положила руки на пряжку его пояса, словно заявляя на нее права, и стала расстегивать ремень. Амунд слегка переменился в лице. Если мужчина развяжет пояс чужой женщины, это приравнивается к насилию; если это делает женщина, то в ее намерениях тоже не стоит сомневаться. Но она ему не чужая. Она его будущая жена… и не хочет откладывать это будущее надолго.

– Теперь ты наконец мой, – дразня, как будто не оставляет ему другого выхода, шептала Брюнхильд, и от этого шепота у него огонь разливался по жилам. Ее забавляла и возбуждала эта игра – как будто это она чуть ли не силой принуждает к любви великана, способного поднять ее на одной руке. – Я так долго ждала… почти год… я больше не хочу ждать.

Отбросив его пояс в сторону, Брюнхильд подняла руки и расстегнула маленькую серебряную застежку на вороте его рубахи. Амунд стянул влажную сорочку и бросил на пол. Потом встал на колени, и теперь их лица оказались почти на одном уровне. Он не торопился: видя, как она глубоко дышит от волнения, как бурно вздымается ее грудь, давал ей время решиться, хотя от вида ее волнения и в нем самом стремительно росло возбуждение.

Брюнхильд с трепетом положила руки ему на плечи.

– Так томила Фрейю страсть по Ётунхейму, – шептала Брюнхильд, овевая его висок со шрамом своим теплым душистым дыханием, – что она бессонных семь ночей рыдала…

Мощь этого полуобнаженного тела завораживала, темные волосы на широкой груди придавали Амунду сходство со зверем, с чем-то стихийным, природным, будто крутой склон дикой горы. Но то, что иную женщину напугало бы и оттолкнуло, Брюнхильд наполняло томительным влечением, от которого кружилась голова и слабели ноги. Серебряная пластинка на его груди, старинные «вязаные» руны оберегающего заклинания казались одним из тех священных предметов, на которых держится вселенная. Она так сильно жаждала этой великаньей, божественной мощи, что душа легкой тенью отделялась от тела – навстречу его душе, а в теле все стонало от мучительного желания.

Брюнхильд коснулась этой пластинки. Она убедилась в силе рун старого Хавтора и теперь только радовалась, что никто на свете не в силах причинить Амунду зла. Сглотнув от волнения, Амунд обнял ее, и она выдохнула, наконец наяву ощутив то, что так долго лишь воображала.

– Теперь мне теплее… – Она обвила руками его шею и приблизила лицо к его лицу.

Казалось бы, после всех потрясений должно ей быть не до любви, да и привыкнуть к Амунду она не успела. Но Фрейя внушила ей истинную страсть к этому удивительному человеку – страсть, которую она при первой встрече не узнала и приняла за страх, а после второй была вынуждена долго таить. Теперь же она только и ждала, пока ей дадут волю. Его поцелуй был внешне осторожным, но полным скрытого нетерпения: давняя страсть великана легко вспыхнула в ответ на призыв Фрейи. Горячая волна ударила ей в затылок и растеклась по всем жилам. Брюнхильд прижалась к нему как могла теснее, чтобы ощутить настоящую близость того, кто так долго был близок ей только в мыслях.

Чувствуя, что она повисает у него на шее, Амунд приподнял ее и осторожно уложил на приготовленные овчины на широкой сенной подушке; руки Брюнхильд призывно скользили по его спине, на лице с закрытыми глазами было бездумное, самозабвенное томление, а приоткрытые губы ждали новых поцелуев. Именно такое лицо – томимой страстью прекрасной богини – бесплодно мечтали увидеть все великаны Ётунхейма, но удалось ему одному. И – насколько он сейчас был способен думать, – Амунд понял: Брюнхильд, давно уже взрослой девушке, нелегко давалось ожидание единственного мужчины, которому она могла отдаться, не роняя себя. Но она его дождалась, и к его страстному восторгу примешивалась благодарность. От каждого прикосновения его рук к ее телу Брюнхильд издавала вздох, похожий на вскрик, но в нем был не страх, а лишь потрясение перед той новой жизнью, в которую она бестрепетно вступала.

Как мужчина рвется в битву, чтобы через кровь, смертный ужас и упоение победы приобщиться к божеству, так Брюнхильд стремилась к любви великана – единственного, кто мог поднять ее на желанную высоту. От жара его поцелуев, от прикосновения усов и бороды к коже у нее шумело в голове; когда его язык решительно проник ей в рот, все ее тело пронзило ощущение подвластности, бессилия перед этой настойчивой силой. Все плыло перед закрытыми глазами, веки налились тяжестью, в животе сводило сладкой болью, а между ног будто бил горячий родник – вот почему это дело уподобляют поению коня в источнике.

Ее руки гладили его по спине, по плечам, потом опустились к животу, а пальцы вцепились в узел гашника. Амунд слегка приподнялся, чтобы дать ей развязать узел. Она выражала готовность покориться ему, но на деле он шаг за шагом следовал за ее желанием. Замирая от сладкого ужаса, бурно дыша, Брюнхильд освободила его, а потом, не решаясь взглянуть на этого «жеребца», откинулась на спину и раскинула руки.

Амунд тяжело дышал, разрываемый между страстью и опасением за Брюнхильд; десять лет прожив в браке с обычной женщиной, он умел с нею обходиться, но понимал, что обычной женщине, тем более неопытной девушке, нужно сначала одолеть естественный страх и к нему приладиться. Но смелость Брюнхильд и готовность без оглядки окончательно скрепить их союз внушали ему восхищение. Он много ждал от этой их встречи, но она превзошла его ожидания.

Чувствуя, как он наваливается на нее сверху, Брюнхильд с усилием подняла тяжелые веки, чтобы поймать его взгляд. Она ощущала себя и жертвой, и богиней разом – в точности как Один, когда принес себя самого в жертву себе же. Амунд уже не мог сдержаться, хоть и опасался повредить ей; однако Брюнхильд, широко раскрыв глаза, устремила на него жадный взгляд; говорить она сейчас не могла, вихрь чувств и ощущений смыл из памяти все слова, но глаза ее требовали – иди! Не останавливайся. Ощутив, что он проникает в нее, Брюнхильд снова закрыла глаза и вцепилась пальцами в его бедра, давая понять, чтобы он не отступал. Она готова была терпеть неизбежную боль; она вскрикнула, но в ее голосе была не только боль, но и упоение жертвы, которая, отдавая себя божеству, сливается с ним.

И, когда последняя преграда была преодолена, еще одна мысль вдруг сверкнула в голове у Брюнхильд. Вот куда и для чего вела ее Фрейя; через нее Фрейя испытала то, чего не позволяется богине Асгарда. Богиня в эти мгновения была в ней, упоение боли и торжества сливали земную и небесную невесту в одно. Она слышала над собой хриплые выкрики низкого мужского голоса, и казалось, она проваливается в глубины бездны и возносится в небесные выси.

Когда боги берут судьбу смертного в свои руки, с этим он ничего не может поделать. Но не разочаровать богов, чтобы утрата воли не оказалась напрасной – зависит только от него. И тогда божество, вливаясь в человека, позволит человеку ненадолго ощутить себя божеством.

* * *

…И вот Брюнхильд стояла у шатра, глядя, как к ней идет ее отец, и смотрела на него совсем новыми глазами. Она стала другой, и отец казался ей чужим. Впервые она не почувствовала той живой связи с ним, с которой прожила всю жизнь, их будто разделила прозрачная стена. И главное, что она к этому человеку испытывала, было сочувствие – так боги смотрят на своих любимцев, чья честь и слава в их злополучии, но мало чем могут помочь. Олег держался с привычной властной невозмутимостью, но Брюнхильд, словно лицо его было прозрачным, видела, с какой мучительной болью в душе он делает каждый вздох и каждый шаг. Он чувствовал свое поражение, невозвратимый проигрыш. Он проиграл ее, свою дочь, в игре с богами, которые оказались более искусными игроками, чем он.

Но разве с кем-то бывало иначе?

– Будь жив… господин Олег, – промолвила Брюнхильд, когда он оказался перед нею.

Она не посмела назвать его отцом, и ее князем он больше не был. Ее князем и владыкой теперь был муж.

– Почему ты здесь? – Олег взглянул ей в лицо.

Он держался так же ровно, но Брюнхильд понимала: он задал самый важный вопрос. Почему?

– Я стала женой Амунда, князя плеснецкого, – по возможности так же ровно выговорила Брюнхильд, но на имени Амунда губы ее невольно дрогнули, и сердце застучало еще сильнее. – Я сделала это по своему желанию и по уговору с ним. Мы заключили этот уговор… давно. А теперь исполнили, в ярильскую ночь, когда боги дозволяют соединиться тем, в кого они вложили это желание.

– Не думал я… – Олег коротко взглянул ей в глаза и отвел взор, – что боги вложат в душу моей дочери желание обмануть и предать меня.

Он отчаянно гнал от себя мысли о том, что, скорее всего, уже произошло, но глаза его Брюнхильд уже были глазами другой женщины. Чужой женщины. Эта подммена одновременно и бесила его, и лишала сил.

– Ты сам вынудил нас к этому, – сказал Амунд. – Твое упрямство… Но я готов заплатить выкуп за похищение госпожи Брюнхильд, и я дам ей свадебные дары по закону.

– Я не возьму у тебя выкупа.

Брюнхильд вздрогнула и опустила глаза. Этого она и боялась: Олег отвергал примирение, которым обычно кончаются такие дела. Тем он отказывался признать законность ее брака, а это задевало ее честь женщины и достоинство княгини.

– Как ты вынудил мою дочь так поступить со мной? – Олег посмотрел в лицо Амунду, и сейчас он не замечал разницы в росте между ними. – Она всегда была покорна мне и предана чести рода. Какими чарами ты ее обвел?

– Это не он! – воскликнула Брюнхильд, не давая Амунду самому ответить: обвинение в колдовстве было весьма оскорбительным и могло довести до вызова на поединок. – Это воля Фрейи! Вспомни, что мы сделали… то, о чем ты знаешь. Фрейя наказала меня тем, что привязала мою душу к Амунду. С того самого дня я думала только о нем – а ведь миновало четыре лета! Я не знаю в белом свете никого, кто был бы доблестнее Амунда, а если бы я пожелала себе менее доблестного мужа, то осрамила бы свой род. Я покорилась воле Фрейи, и тогда она пообещала мне прощение. Отец, смирись! – выкрикнула она, в порыве чувства снова взывая к самому близкому человеку ее прежней жизни. – Признай, что боги разгневались на нас за дело и что мы должны им выкуп. О́дин взял с нас выкуп через смерть, а Фрейя – через жизнь. Я исполнила ее волю, и она даст мне удачу. И ты можешь еще вернуть милость Одина, ведь ты еще не стар, и Рагнар…

– Довольно! – Олег поднял руку, и она умолкла. – Не так уж я оплошал, чтобы собственная дочь учила меня, как служить богам. Боги сильнее смертных, и если они решили отнять у меня всех детей, так тому и быть. Но согнуться они меня не заставят.

С этими словами он повернулся и пошел назад к лодьям. Глядя ему вслед, Брюнхильд едва дышала от боли в сердце, но понимала, что иного ответа он дать не мог. Судьба может быть зла к человеку, даже к тому, что носит священное звание «друг Одина». Но тот, кто достоин этого звания, никогда не склонится под ударами судьбы и примет смерть, сражаясь.

– Надо признать, кое-какие чары и правда были, – пробормотал Амунд, глядя, как Олег поднимается на лодью. – Ты ведь тоже немножко выпила того вина, когда мы сидели в шатре.

– Да, – Брюнхильд вздохнула. – И с того дня я утратила покой. Но… надо сказать… Ни одной женщине на свете боги не смогут послать счастья-доли, более огромной, чем моя…

* * *

Дружина Олега видела, как он разговаривал с Амундом и Брюнхильд перед шатром. Олег не пожал руку Амунду, не обнял дочь, не вошел в шатер. Вот он идет обратно… поднимается в лодью. Лицо его было спокойно, шаг ровен, но бережатые, помогая ему влезть, ощутили, что он дрожит.

– Назад, – чуть слышно велел Олег и махнул в сторону Троеславля.

Лодья развернулась, за ней остальные. Битвы не случилось, но лицо у князя было как у человека, потерявшего все.

Он молчал и не двигался всю дорогу, пока шли до Троеславля. Когда город на мысу приблизился, Олег посмотрел на него, потом на середину реки и поднял руку:

– Держитесь на реке. И приведите сюда вон… ее.

Он кивнул на Солоницу. Ведьмарка полулежала со связанными руками на дне лодьи, куда ее опустили, опираясь на край скамьи.

Телохранители подняли ее и подвели к Олегу. Он знаком показал, чтобы ее развернули лицом к городу. На берегу толпились люди: уставшие от гуляний, жители Троеславля не могли уйти на покой и зажить обычной жизнью, не зная, чем кончится дело с похищением Олеговой дочери огромным ужом с золотыми рожками. Мнение, что это был именно уж, то есть водяной хозяин в облике ужа, успело вытеснить все прочие. Причем его поддерживал и Благодан: быть побежденным божеством не так обидно, как любым из смертных. Хотя положение оставалось тревожным: отец еще не вернулся, младшая сестра не нашлась, мать и старшие сестры были у Олега в заложниках.

Олег встал со своего места у кормила и подошел к Солонице. Она вопросительно взглянула на него. Хотя бы часть ее предсказаний сбылась: свою дочь Олег потерял безвозвратно.

Олег вынул из ножен ударный нож и взял Солоницу за плечо.

– Боги! О́дин, Бог Повешенных, Тор, хозяин Мьельнира, Фрейр, Фрейя, Тюр! Хель, Сестра Волка! Я отдаю вам эту женщину – дочь старейшего полянского рода, княжеской крови.

Он кивнул Лютульву, чтобы крепче держал Солоницу, левой рукой взял ее за повой и запрокинул ей голову. Он говорил на варяжском языке, но во взгляде Солоницы отразилось понимание того, что сейчас произойдет. Только на миг этот взгляд дрогнул – будто ветерок всколебал поверхность серой воды – и снова стал спокоен.

Уверенным движением Олег провел острым длинным лезвием по ее горлу, перерезав гривную жилу. Кровь хлынула мощной струей, облила тело женщины и борт лодьи.

Олег сделал знак, и Лютульв толкнул тело вперед. Перевалившись через борт, оно упало в воду и исчезло в глубине. На миг среди волн мелькнули полосы разбавленной крови, но их тут же развеяло.

Подняв скрам к лицу, Олег коснулся губами окровавленного лезвия.

– Силой этой священной крови я проклинаю Амунда, сына Вальстена, князя плеснецкого. Как он отнял у меня мое самое дорогое сокровище, так пусть боги отнимут у него радость продолжения рода. Пусть до самой смерти он не дождется ни сыновей, ни дочерей, даже если проживет три срока жизни, и если мой стол после меня займет чужак, пусть то же случится и с ним. Да славятся боги!

Олег отступил от борта и снова сел. Окровавленный скрам он не убрал в ножны, а держал на коленях, пока лодья шла к берегу. При ее приближении народ, наблюдавший за этим зрелищем, стал отступать, потом побежал прочь, будто от самого Кощея. Будто первый же шаг владыки этой лодьи на берег омертвит все вокруг.

Когда Олег сошел на причал, там было пусто. Обернувшись, он кивком подозвал к себе Семигостя. Тот подошел, осунувшийся, готовый ко всему и не знающий, чего ждать после увиденного.

– Забирай свою малую чадь[52], – сказал Олег, как будто теперь это не имело ни малейшего значения. – Боги приняли эту кровь, и теперь моя удача вернется. Но что отдано, то отдано. Скажите всем, – он обернулся и глянул на Предслава, Рандольва, телохранителей и прочих, кто стоял поблизости. – Пусть никто даже не вспоминает о том, что у меня когда-то была младшая дочь.

Воля князя была выполнена. Даже в семье больше ни разу не произнесли имени беглянки, что обманула доверие отца и предалась тому, кого он мнил похитителем своей удачи. Даже когда киевский стол заняла племянница Олега, Эльга, дочь его младшего брата Вальгарда, только через пятнадцать лет она узнала, что на свете жила когда-то ее двоюродная сестра по имени Стоислава-Брюнхильд. Но и тогда она услышала об этом не в Киеве, а в Плеснецке, от Амунда Ётуна, дряхлого старика, которому суждено было пережить всех до одного участников этих судьбоносных событий.

* * *

Не заходя в Троеславль, князь велел вести лодьи обратно в Киев. Хозяева тому были только рады: после всего увиденного они не могли прийти в себя от ужаса и с трудом верили, что сокрушительный княжеский гнев их миновал и на выкуп вины взята жизнь одной только Солоницы-Мечтаны. Семигость знал: выкуп этот не мал. Даже искусному чародею трудно и опасно бороться с князем – «другом богов». Боги на стороне того, из чьих рук получают жертвы, из чьих уст – восхваления. Только знатность собственного рода позволила Солонице бросить вызов Олегу, пусть и тайком. Силы и удачи ее хватило на много лет, и успехи ее были не так уж малы. Но однажды удача Олега одолела. Может быть, Брюнхильд была последним даром, что боги желали от него получить?

Когда княжеские лодьи скрылись ниже по Днепру, Троеславль еще долго не мог успокоиться. Несмотря на бессонную ночь, не ушел отдыхать никто, кроме маленьких детей; люди ходили туда-сюда, осматривали место драки Благодана с водяными, толковали на все лады и спорили, как же оно все происходило. У всех было чувство, будто ночью сюда мощной волной нахлынул Темный Свет, принеся множество чудес, а теперь откатился, оставив на берегу обломки прежнего спокойствия.

Боярыня Мировита ходила и у всех спрашивала, не видал ли кто ее младшую дочь, Живиту. Та единственная из семьи пока не нашлась. Неужели и эту водяные унесли?

К счастью, Живита вскоре объявилась сама, живая и здоровая. С нею пришли аж четверо незнакомцев: один отрок и трое молодцев.

– Это, матушка, жених мой, – смущаясь и робея, доложила Живита, поставив Борилу перед печью. Щеки ее горели румянцем смущения, она едва осмеливалась поднять глаза, но во взоре сияла гордость. – Я венок ему отдала.

Всплеснув руками, Мировита так и села. Захваченная пугающими событиями, она упустила из виду то самое, ради чего испокон затеваются игрища у воды – забыла о самой обычной причине исчезновения девок в эту ночь. Русалки, думала, увели! А она с парнем убежала…

Спешно послали за Семигостем. Стали расспрашивать жениха, откуда он да какого рода. Оказался издалека – аж из земли Волынской, с реки Луги. Говорил больше Верес, как человек зрелый, разумный и основательный, а еще Стеня Синица, который Бориле приходился вторым вуйным братом. Борила, оглядывая богато убранную избу, куда его привела невеста, едва мог опомниться и сам не верил такой удаче. Понятия не имея, кто такой Семигость, он и не знал, что случайно пойманная добыча принадлежит к такому знатному роду.

И Борила, и спутники его понимали, что таких дорогих невест родичи легко не отдают кому попало. Но, к их тайному изумлению, Семигость даже обрадовался, что младшая дочь нашла свою судьбу так далеко от дома. Пока здесь был Олег, Семигость отчаянно боялся, что князь потребует его дочь и обвинит ее в попытке опоить княжну. И хоть Олег уже покарал главную виновницу, за дочь, чьи руки поднесли Брюнхильд наговоренное зелье, Семигость не мог быть спокоен. Что если Олег, придя в себя, вспомнит и про Живиту? Отослать ее как можно дальше отсюда, в чужую землю, родителям казалось наилучшим средством избежать Олегова гнева. Живита и сама понимала опасность: она собиралась привести жениха домой еще на рассвете, как положено, но, завидев на реке Олеговы лодьи, тут же подумала, что ее-то князь и ищет. Пришлось Бориле опять прятать ее в лесу, а самому идти разведывать, что происходит, благо его тут не знал ни один человек. Показаться она решила только после того, как князь с дружиной уехал, а Борила наткнулся на Вереса с друзьями, вернувшимися к Троеславлю искать его.

Те и другие нашли больше, чем искали. Желая обезопасить дочь, Семигость и Мировита дали согласие на свадьбу. Да и жених им понравился: отрок был собой пригляден, говорил разумно. Настоящую свадьбу играют в доме не у невесты, а у жениха; в тот же день Мировита, спешно созвав ближайшую родню, отпустила дочь из дома. Живита принесла жертвы печи, прощаясь с родными чурами, и получила свою скрыню с приданым, где на самом дне в особом мешочке хранилось некое тайное вместилище «дедов», призванных оберегать ее на чужбине.

Пока все это делалось в избе Семигостя, Верес стоял во дворе с местными мужчинами и пересказывал им события на Кромовой заселице, где Олег встретился с Мечтаной. Закончив, он вдруг увидел перед собой молодого киевского боярина Предслава. Тот не уехал вместе с Олегом – ему нужно было время собраться в дорогу. А как теперь выяснилось, у его задержки была еще одна тайная цель.

– Ты, добрый человек, отсюда куда будешь путь держать? – вежливо спросил Предслав.

– Восвояси, – сдержанно ответил Верес. – Невесту заберем да и поедем.

С Олегом он не ссорился, даже сумел оказать ему услугу, но из природной осторожности не обрадовался любопытству Олегова зятя. После всего случившегося у него было одно желание: поскорее убраться отсюда и замести следы. Но приходилось ждать, пока устроятся Борилины дела – раз уж парню так повезло с женитьбой!

Ну и еще хорошо было бы выяснить, что с Горыней…

– На закатную сторону, в Волынскую землю?

– Туда.

– Окажи услугу мне, – Предслав беспокойно огляделся, будто хотел доверить некую тайну. – Отойдем-ка.

Удивленный Верес последовал за ним. Предслав привел его к пристани, где стояли две его лодьи, уже готовые к отплытию. В одной с грустным и потерянным видом сидела смуглая девушка с длинной темной косой.

– Вот это – челядинка, служанка… ну, ее, – Предслав даже сейчас не решался упомянуть имя Брюнхильд, на которое князь уже наложил запрет. – Той девы, которую водяной унес. Смекаешь?

– Да смекаю понемногу.

Сейчас уже все, кажется, на день пути вокруг знали о бурных событиях ночи.

– Вон те лари – ее пожитки. Она в долгую дорогу собиралась, в землю Смолянскую. А ушла в чем была. Возьми-ка лари и челядинку. Поедете по Припяти, догоните… князя-ужа… то есть Амунда плеснецкого. Он через день-два в каком-нибудь городке остановится. Отдайте ему. Он вас наградит.

– Это можно! – сообразив, что ему сулит это поручение, Верес оживился. – Правду говоришь: в ту же строну едем, чего же не взять? Нехорошо такой деве совсем без приданого. Возьмем, возьмем! И девку возьмем, и укладки. Не сомневайся! Мы Амунда плеснецкого уважаем – доставим в целости!

О пожитках Брюнхильд Олег, разумеется, даже не вспомнил и не сказал ни слова. О них вспомнил сам Предслав, да и Мировита спрашивала, куда девать Зяблицу и оставшееся у нее добро княжны. Поначалу он думал просто взять это с собой, но, увидев жителей закатной стороны, придумал передать добро хозяйке. Зная, где должно закончиться ее путешествие, Брюнхильд тайком уложила все самое дорогое, что у нее было. Может, Олег и не позволил бы ей забрать лари, когда б у него спросили: если родители не прощают невесте бегства, не признают зятя, то и приданого она не получает. Но Предслав нарочно не стал напоминать об этом грозному тестю. Зато он был уверен: Венцеслава хотела бы, чтобы сестра-беглянка все же получила свое имущество. Жена будет ему благодарна, если он это устроит.

Да ему и самому было бы глупо гневаться на свояченицу: бежав с Амундом, Брюнхильд отказалась от прав на Киев для себя и своего мужа. И если Рагнар… если случится то, чего в княжеской семье боятся, то в наследниках Олега останутся только Венцеслава и ее муж. Предслав не особенно-то верил в действенность чар, творимых злобными женами. Жизнью и смертью людей правит воля божья, и жаль, что его умный тесть никак не желает признать, что борется с силой, с которой ни один из смертных бороться не способен. И возможно, во всех его неудачах кроется высший замысел, который станет понятен людям лишь много времени спустя.

Сам Предслав, как христианин, едва ли сумеет занять киевский стол. Но у него растет сын, вовсе не случайно названный в честь прославленного деда…

Глава 13

Полусотенная дружина Амунда плеснецкого шла вверх по Припяти, на запад. С одной стороны тянулись земли древлян, в другой – дреговичей, но бужане проходили мимо городков и весей, останавливаясь лишь, чтобы купить молока, яиц, еще каких-нибудь припасов для госпожи Брюнхильд. Скоро придется купить пару сорочек, плахту и свиту, с печалью думала она, и попроситься в чью-то баню, иначе новая княгиня прибудет в Плеснецк, похожая на кикимору запечную. Ее лучшее греческое платье из золотисто-желтого шелка совсем не подходило для долгого речного путешествия, но другого у нее не было. По прибытии на место Амунду придется сначала одеть ее, как подобает княгине, а уж потом показывать народу его новую владычицу.

Во время пути и на привалах, когда ставили огромный Амундов шатер и разводили костры, Брюнхильд держалась весело, но счастливой себя в эти дни не чувствовала. Она добилась того, чего хотела, но жизнь ее перевернулась и еще не устоялась на новый лад. Почти кожей она ощущала, как с каждым вздохом, с каждым взмахом весел увеличивается расстояние между нею и родным домом, близкими, Киевом, могилой матери, всем, к чему она привыкла. Когда она окажется в Плеснецке и займет место хозяйки в новом доме, станет легче. Со временем, не сразу. Первый год замужней жизни – самый трудный, поэтому уборы молодух так пышны и богаты разными оберегами. Оба они, она и Амунд, были рады, что их дело удалось и они соединились вопреки препятствиям, но смотрели друг на друга с невольным изумлением, едва веря, что долгая мечта стала явью, и это навсегда. И в прежней, и в будущей жизни найдется немало хорошего, но переход от одной к другой всегда мучителен.

После встречи с Олегом Амунд не ждал с восточной стороны никаких вестей, ни хороших, ни дурных. Тем сильнее всех удивила неожиданная радость: на третий день к вечеру, когда уже расположились станом на берегу и стали готовить ужин, дозорные привели молодого незнакомого мужчину, догнавшего их в лодке с несколькими спутниками. От княжеского шатра увидев идущих, Брюнхильд ахнула: в девке, что спешила за незнакомым молодцем, она узнала свою Зяблицу, а два ларя, которые несли отроки, были ее собственными, взятыми из Киева в дорогу.

– Вот, госпожа, сии люди внизу пришли в лодке и говорят, будто к тебе у них дело и поручение важное! – поклонился десятский.

– Будь жива, госпожа! – Незнакомец тоже поклонился, сняв шапку, и Брюнхильд с изумлением заметила, что у него один глаз светло-карий, а другой – темно-зеленый. – Кланяется тебе родич твой, боярин Предслав, посылает добро и служанку твою.

– Предслав? – удивился Амунд, пока Брюнхильд бросилась к Зяблице и обняла ее на радостях.

Хоть одно привычное лицо было подарком в ее новой жизни. Зяблица, благополучно добравшись до своей госпожи, разрыдалась от облегчения. Хоть она и могла прикинуться, будто не знала о замыслах Брюнхильд и не меньше других удивилась явлению сперва Горыни, а потом и Амунда, княжеский гнев легко мог сокрушить ее как пособницу без долгих разбирательств.

– Он мне все вручил и вам передать просил, – подтвердил Верес.

Разговаривая с Амундом, он невольно бросал взгляды в сторону – на другую, почти столь же рослую фигуру. Горыня наблюдала за его приближением, скрестив руки на груди и недоверчиво улыбаясь, но за этой улыбкой прятался тайный восторг. Только сейчас она думала, что, наверное, теперь еще три года его не увидит!

– А ты кто таков? – спросил Амунд. – Княжий человек?

– Нет, господин, я не из Киева. Звать меня Верес, Волынской земли, из Боянца, что на Луге-реке. По своим надобностям пробираемся, да вот заодно рады и тебе услугу оказать.

– Я знаю его, – покусываю губу, чтобы подавить улыбку, сказала позади Брюнхильд Горыня.

Верес бросил на нее быстрый взгляд и подмигнул зеленым глазом.

– Хороший человек? – спросил у Горыни Амунд.

– Да уж неплохой… – протянула она с сомнением, которое, однако, говорило в пользу гостя.

– Тогда иди садись, – Амунд показал в сторону костра, где были положены у огня несколько бревен, покрытых кошмами и плащами. – И рассказывай все путем. Ты же из Троеславля нас догонял?

Почтительно поблагодарив и даже немного щеголяя своим вежеством, – дескать, и мы обхождение знаем, – Верес попросил позвать его спутников, после чего уселся на указанное место, напротив Брюнхильд. Себя Верес считал человеком бывалым и много чудес повидавшим, однако сейчас перед ним было редкое зрелище: прекрасная дева с золотистой косой, в платье словно из солнечного света, а по сторонам от нее – два волота, Амунд и Горыня, будто стражи плененной Зари-Зареницы. Однако Брюнхильд приветливо улыбалась, лишь в голубых глазах ее таились тревога и печаль. Ей очень хотелось расспросить человека, который видел ее отца, зятя и жителей Троеславля уже после того, как им стало известно о ее бегстве, но она сдерживалась, не желая показаться любопытной.

Вересу было немало что порассказать – ведь он знал много такого, чего сами Амунд и Брюнхильд не знали. Начал он, как и просили, со своей беседы с Предславом. Рассказ еще не дошел до конца, как Брюнхильд громко ахнула:

– А это кто? – Она даже привстала от изумления. – А эта как здесь оказалась?

К кострам подходили трое бывших «волков» и с ними донельзя смущенная Живита.

– Эта дева – невеста товарища моего, Борилы. В ярильскую ночь он ее раздобыл, теперь домой везем.

– И этот раздобыл! – хмыкнул Амунд не без одобрения. – Садитесь.

Лари унесли в шатер, Зяблица отправилась разбирать вещи госпожи, потом и Брюнхильд ушла, чтобы сменить платье. Вернулась она, неся в руках серебряную чашу с позолотой, где на дне был изображен орел и дева, уносимая им в небеса. Еще в Киеве Брюнхильд тайком спрятала ее на дно ларя под рубашки – подарок Амунда, свое главное сокровище.

Сколько дней она любовалась этой чашей, мечтая, как и ее унесет великан – орел севера. И вот свершилось – она летит…

И теперь пришло время задуматься: а что будет там, где он опустит ее на землю?

– Ну что… Олег? – спросил Амунд у Вереса. – Ты видел его после… когда он вернулся в Троеславль?

– Видел, господин! – Верес многозначительно опустил углы рта, словно говоря: уж это было зрелище! – Предивное дело там совершилось…

К тому времени как Олег вернулся к Троеславлю после свидания с Брюнхильд, Верес со спутниками был уже там, на берегу, и видел вместе со всеми конец Лунавы. Он лишь не мог слышать, какие слова Олег произнес после того, как ее тело исчезло в волнах – к счастью для Амунда и Брюнхильд, до которых суть Олегова проклятия дошла много времени спустя. Сейчас они лишь удивились поступку Олега – они ведь знали, что ведьмарка к бегству Брюнхильд с Амундом никак не причастна. Но у Вереса и для этого нашлось объяснение.

– Повесть сия из давних времен тянется, – начал он, будто настоящий седобородый сказитель. – Когда князь Олег только в Киев с дружиной явился…

Он пересказал сначала то, что узнал о судьбе Мечтаны-Солоницы от других, потом о своем знакомстве с нею – когда она носила имя Лунава. Заодно и Горыне пришлось рассказать о своих приключениях в избе Затеи, где она и познакомилась с Вересом. Слушая эту дивную повесть, Брюнхильд и Амунд только ахали, да и плеснецкие отроки, сидя и лежа на земле плотным кругом, едва дышали, чтобы не упустить ни слова.

Рассказывая, Верес все смотрел на Горыню. В суете ярильского вечера было не до того, но теперь он заметил, что за три минувших года она сильно изменилась. Как ему показалось, даже еще подросла (хотя это вряд ли), по-женски развилась и окрепла. Ее мощный высокий стан, широкие плечи, высокая грудь, сильные бедра наводили на мысль о богатстве и изобилии жизненных сил, как у самой земли-матери; лицо ее имело здоровый румянец, в голубых глазах светились уверенность и понимание. Глаза, брови, губы – все стало как-то четче и выразительнее. Если три года назад он замечал миловидность ее лица – если отвлечься от роста, – то теперь она поражала самой настоящей красотой, и этой красоты было столько, что хватило бы на трех обычных девок. Одна коса темно-русая, толщиной в руку обычной женщины, чего стоила. Если в избе Затеи Верес смотрел на «дивоженку» с любопытством и некой снисходительностью, то теперь ее оценивающий, немного насмешливый взгляд внушал ему непривычное чувство неуверенности. Но это же он воспринимал как вызов – к неуверенности он не привык.

– Стало быть, кудесы бабкины наконец у тебя? – спросила Горыня.

– У меня.

– Покажешь, что хоть за кудесы? Ради чего ты в такую даль пустился?

– Покажу, – Верес оглянулся к реке, где осталась возле Амундовых лодий его лодка. – В пожитках лежат. Завтра отыщу. Теперь темно уже возиться.

– Не ходи с ним в темноту! – заботливо предостерег Лундварь. – Девушке надо о своей чести заботиться…

Горыня фыркнула, отроки вокруг засмеялись. Кто покусится на Горынину честь – много чего потом не досчитается в хозяйстве…

– Да я, может, не только за кудесами пустился… – под нос, будто самому себе, задумчиво пробормотал Верес.

Длинный летний вечер неприметно перешел в светлую ночь, и все пошли спать. Горыня, укладываясь на своей подстилке в шатре телохранителей – дозор при князе несли попарно в три смены – сама дивилась, до чего у нее весело на душе. События ярильской ночи разворачивались так стремительно, что она, едва успев наткнуться на Вереса, почти сразу его и потеряла, и дальше ей было некогда не то что его искать, а даже о нем вспомнить. Вспомнила она потом – когда уже сидела в Амундовой лодье возле Брюнхильд и каждый гребок уносил их все дальше на запад. Казалось чудом, что она снова встретилась с ним, хотя это чудо она сотворила своими руками – когда послала ему весть через людей из Чернигова. К тому времени давние приключения в избе Затеи уже казались ей сказкой из детства. Та Горыня, что жила в Волчьем Яру, была совсем другой девушкой. Даже Ракитана нынешняя Горыня вспоминала как часть чужой жизни. А для нее, нынешней, подходящего отца надо искать в горах Угорских…

Из всего, что в той жизни оставалось, только Вереса ей хотелось бы повидать снова. Ну, еще бабу Лучу.

Сидя в свой черед у княжеского шатра, Горыня посматривала на яркие звезды и даже в них видела какой-то отклик своим мыслям. Взгляд Вереса в этот первый вечер на Припяти как будто подкреплял ее неясные надежды – в нем читалось удивление, невольное восхищение и ожидание. Каждый вздох освежал в груди чувство счастья, и время летело стрелой. Что такое? Она как будто опьянела. Сказала бы «будто опоили», если бы не знала: когда опоят, пытаясь навести любовную тоску, не счастье это приносит, а только тошноту.

Наутро, пока все просыпались, ходили умываться и варили кашу, Горыня снова увидела Вереса возле реки, и заново удивилась, что он ей не приснился, и заново обрадовалась. Обернувшись, он встретил ее взгляд и подмигнул – будто у них были какие-то тайные общие дела, о которых он хотел ей напомнить. Горыня фыркнула и отвернулась.

– Ой, не нравится мне этот мужик разноглазый… – пробормотал рядом с ней Берси, маленьким костяным гребешком расчесывая длинную бороду.

– Это почему?

– А потому! – Берси тоже подмигнул, но совсем по-другому: предостерегающе. – Увидишь!

– Может, ему того – рыло начистить да и в реку? – с готовностью предложил Ярни.

– Хорошо бы, да у князя он в милости за госпожи пожитки. Мы, однако, будем за ним следить! – многозначительно заверил Берси, и остальные закивали.

Вереса и его спутников Амунд велел, в благодарность за услугу, кормить из дружинных запасов, но к своему котлу утром не приглашал, и Горыня видела его только издали. Также было и днем, когда остановились отдохнуть на самое жаркое время и сварить обед. Только вечером, когда снова устроили стан, Верес подошел к Горыне, сидевшей на траве под березой. Солнце еще полыхало на закатной стороне неба, бросая на траву яркие рыжие лучи. При виде Вереса у нее забилось сердце. Она все время как будто ждала от него какой-то вести и боялась, что ее не будет. Но какой? Обо всем, что их связывало в прошлом, они уже поговорили…

– Как баба Луча поживает? – Горыня вспомнила, о чем еще хотела узнать.

– Все так же. – Верес сел на траву рядом с нею. – Жива покуда.

– Все утином мается?

– И это есть. Тебя вспоминает, – Верес глянул на нее.

– Так уж и вспоминает!

– Да каждый раз, как зайду. Беспокоилась, даже, было, гадала о судьбе твоей – все ли хорошо.

– И что? – Горыня повернулась к нему.

– Сказала, что видела тебя в большом доме богатом, в платье цветном. Я было не поверил… а теперь вижу – зря. – Верес бросил взгляд на Амунда и Брюнхильд, сидевших перед своим шатром.

– Да уж баба Луча… – Поглядев на Брюнхильд, Горыня тоже кое-что вспомнила и от удивления выпрямилась. – Она как Макошь – судьбу человеческую насквозь видит. Я вот что вспомнила: я когда у нее была, спросила, видит ли она мою судьбу. Она сказала: вижу деву прекрасную, с золотой косой, в золотом платье. И, дескать, смеется. Я спрашиваю, что же это значит, а она – судьба твоя счастьем богата, но сперва сумей ей угодить… Я подумала, она меня байками тешит. А теперь знаю – истинно она вот эту судьбу видела, – Горыня кивнула на Брюнхильд. – Я уж как старалась ей угодить…

– Как же ты к княжеской дочери в дружину попала? Хотела же родню своей бабки искать? Кругло… селье, что ли? – Он нахмурился, хотя отлично знал, что – Круглодолье.

– Я сперва не к ней, я сперва к Амунду в дом попала. Была я у родичей, да там и узнала, что есть на свете еще один волот, навроде меня. Дай, думаю, пойду к нему, может, хоть там пригожусь.

Горыня стала рассказывать, как пришла к Амунду, как жила три года в Плеснецке, как потом была отправлена им к Брюнхильд. Верес слушал со все возрастающим изумлением.

– Так ты не в девках при ней, а в… отроках? – Он поднял брови, и его разноцветные глаза от удивления широко раскрылись. – Я слыхал, будто ты одна со всеми мужиками в Троеславле дралась и всех побила, да подумал, со страху им померещилось.

– В поляницах я, – Горыня слегка нахмурилась.

При Вересе она не хотела позволить, чтобы ее зачисляли «в отроки».

– Так лучше, – он дернул ртом, пытаясь улыбнуться. – А то где же видано, чтобы отроки были… такие…

Он выразительно окинул глазами ее грудь и бедра. Горыня подумала – и пихнула его локтем, так что он полетел спиной в траву, взметнув ноги в небо.

От костров донеслось довольное ржанье наблюдавших за ними Амундовых гридей.

– Эх… – Верес приподнялся и снова сел, но уже не так близко от нее. – А я было думал, – продолжал он, отряхиваясь от лесного сора, – может, ты надумаешь к ней воротиться. Да куда той избе против княжеских палат?

– К бабе Луче?

– Ну да. Старая она, одной тяжко…

Горыня вздохнула. О бабе Луче она сохранила теплую память, как о родной душе, да и мысль о том, чтобы обосноваться там, куда Верес нередко заглядывает в гости, соблазняла ее. Но… это было бы хорошо для той Горыни, которой она была три года назад.

– Не выйдет уж из меня зелейницы, – вздохнула она. – Привыкла я к Плеснецку… и ко мне там привыкли. Почти уже не таращатся, как на чудо. Князь ко мне милостив, ровно брат родной…

– От княжеской милости, конечно, уходить не годится… – согласился Верес и задумался, полулежа на траве.

Глядя на княжеский шатер, Горыня ощущала на себе его внимательный изучающий взгляд.

– А я ведь знал, что ты к князю плеснецкому ушла, – вдруг сказал он.

– Да ну? – изумленная Горыня обернулась к нему.

– Я был там, в Круглоселье вашем. То есть в Круглодолье. На другую зиму, через год.

– Зачем?

– Да узнать хотел, как ты, чудо лесное. Прижилась ли… там мне рассказали ваши, что в Плеснецк отослали тебя.

Горыня не ответила, смущенная и втайне обрадованная. Выходит, Верес тоже вспоминал о ней, даже беспокоился… Аж настолько, что отправился на чужую сторону.

Но, сделав это признание, главную его часть Верес от нее утаил. На другую зиму после их встречи, всерьез думая о новой женитьбе, он никак не мог выбрать невесту: любую, какую он мысленно примерял к этому месту, заслоняла дева-волот, встреченная в лесу, – могучая, как медведица, с ясным, простодушным взглядом голубых глаз, неутомимая в работе и приученная стесняться своей силы, угнетенная разлукой с привычной жизнью и так живо отвечающая на доброе отношение. Не так чтобы он ехал в Круглодолье, собираясь ее посватать… Но взглянуть еще раз, понять, есть ли в ней что-то особенное, кроме роста, или он блажью мается?

Теперь у него наконец появилось время присмотреться. И смотреть на Горыню было с каждым днем все приятнее, даже ее рост его уже не поражал, а умилял. Если бы эту радость не отравляло сомнение: а нынешней-то Горыне, сидящей возле князя и его невесты чуть ли не на правах названной сестры, охота ли глядеть на него, кузнеца боянецкого?

* * *

День за днем Амундова дружина продвигалась на запад. Вересу нужно было ехать с бужанами в одну сторону, причем почти до конца пути. Через половину Припяти, потом по Стыри до Луческа, откуда Вересу придется сворачивать на запад, а Амунду идти дальше на юг. Да везде вверх по течению – это дороги дней на двадцать. Горыня так радовалась этому, как будто каждый из этих дней обещал ей какие-то невиданные дары. Каждый раз появление возле нее Вереса все меняло – будто внутри нее самой от взгляда на его колдовские разноцветные глаза просыпалась некая сила, заливая душу радостью. Она как будто все время ждала от него чего-то; чего – она и сама не знала, но чего-то хорошего. Как будто он один умел открыть для нее ворота в какую-то новую жизнь, полную счастья.

Живита, убедившись, что Брюнхильд на нее не держит зла, прибилась к ней и стала ей прислуживать, помогая Зяблице и стараясь искупить свою вину.

– Ты прости уж меня, госпожа! – однажды решилась она, не в силах отвязаться от мыслей о том зелье. – Брат меня просил ему помочь, как же я могла старшему брату отказать?

– Я не сержусь, – задумчиво ответила Брюнхильд, которую козни покойницы Мечтаны сейчас занимали очень мало. – Ее зелье никакой силы не имело. Не могла Мечтана меня ни к кому приворожить: мою судьбу уже Фрейя на своем веретене спряла, а с нею никакой ведьмарке не тягаться. Но мой отец все сделал как должно. За женщину такого рода… Теперь ее нет, и больше она не будет своими чарами отнимать нашу удачу. В ответ на это дар… я молю богов, чтобы они приняли ее и вернули удачу моему отцу.

И снова у нее мелькнула мысль, которую Брюнхильд гнала от себя: дар, на который Олег мог бы ждать ответа от богов, – не Мечтана, а она сама.

– Добрые у тебя родители! – с тайной завистью добавила Брюнхильд. – Не всякие бы так приданое отдали, когда жених будто с дерева слетел…

Она осеклась, не желая наводить разговор на печальное, и добавила:

– Вот когда Горыня соберется замуж, я ей приданое соберу, как сестре родной!

– Она хочет замуж? – Живита удивилась, как если бы замуж собралась вон та береза.

– Ну а чем она хуже других? – горделиво улыбнулась Брюнхильд. – Где еще такую красоту найдешь?

– Столько красоты сразу, госпожа, нигде на свете нет! – почтительно согласился Верес, но Горыня не поняла, не издевается ли он.

– Кому попало она не достанется! – Брюнхильд бросила на него насмешливый взгляд. – Только самому счастливому!

– А может, я и есть тот – самый счастливый? – Верес не без вызова глянул сперва на Брюнхильд, а потом вопросительно – на Горыню.

– Ты? – Брюнхильд с выразительным удивлением подняла брови. – Амунд! – позвала она своего жениха, который толковал о чем-то с Хавлотом. – Иди скорее сюда! Нашу Горыню сватают!

Ее звонкий голос, привыкший говорить сразу для сотен почтительно внимающих ушей, разнесся по вечернему стану. Было еще совсем светло – шли самые длинные дни в году, – солнце еще не село, воздух был свеж, плотный, одуряющий дух скошенного и уже подсохшего сена на том лугу, где они встали с краю у реки, вытеснял даже дымный запах костров. Побросав все дела, отроки живо собрались к княжескому шатру. Видно, дивные дела еще не закончились!

Горыня ощутила, как загорелись уши и щеки. Сердце тяжело застучало в груди, заухало, как филин в ночи. Двойственное чувство разрывало ее душу: именно этого она все время ждала, почти в тайне от самой себя, и все же сомневалась – может ли такое быть?

Кто-то хочет на ней жениться! Да еще и этот кто-то – Верес!

– Кто же такой смелый? – Амунд, уперев руки в бока, что окончательно придало ему вид божественного владыки земного мира, неспешно подошел и воззрился на Вереса, будто только сейчас по-настоящему его заметил.

– Я говорил, я говорил! – закричал Берси. – Я его сразу раскусил!

– Кое-кто слишком спешит! – из толпы отроков живо вылез Ярни. – Эта дева – наша, ее нельзя вот так прийти и взять!

– Ага! – выразительно подтвердил Фастар, улыбаясь своей детской простодушной улыбкой, что так плохо вязалась с жестким взглядом убийцы.

– А ты жадноватый мужичонка, я смотрю! – Лундварь глянул на Вереса сверху вниз. – Хочешь взять самое большое счастье!

– На себя пеняйте, если никто из вас, раззяв, не догадался посвататься к ней раньше меня! – Верес ответил ему вызывающим взглядом снизу вверх.

– А давай, княже, кто хочет на нашей Горыне жениться, сперва будет с нами биться! – деловито предложил Лундварь.

– С троими, – добавил Ольрад, будто речь шла об испытании при приеме в дружину.

«Да разгони ты этих ветрозвонов!» – мысленно воззвала Горыня к Брюнхильд, но вслух не могла вымолвить ни слова. Понятно, отчего Амундовы гриди раззадорились: Горыня для них разом и свой брат-оружник, и единственная на всех сестра, поэтому обычная ревность братьев, когда чужак является за девушкой, у них горячее в два раза, а уступать хоть что-то хоть кому-то без драки они и вовсе не привыкли.

– Биться я не прочь, – почти не меняясь в лице, ответил Верес Лундварю, твердо глядя на него. Он и не ждал, что это дело сладится легко. – Если господин так пожелает, – он взглянул на Амунда и движением головы изобразил почтительный поклон. – Но госпожа сейчас сказала: Горыню получит самый счастливый. А у меня такое счастье есть, какого ни у кого нет.

В толпе отроков поднялся гул и крик: перебивали друг друга предположения, где у него это счастье находится и насколько мощно. Но Верес не слушал.

– Что же это за счастье? – с любопытством спросила Брюнхильд.

– А помнишь, госпожа, я рассказывал, что остались мне от мудрой бабки моей кудесы? Одна ведьма их украла, другая за тридевять земель унесла, я и пустился от Луги до самого Днепра, чтобы бабкино наследство вернуть.

– Да, помню, – Брюнхильд бросила взгляд на Горыню.

– Да ты кудесник! – поддел его Ярни; из Амундовых бережатых только он и Фастар были не женаты и поэтому попыткой увести Горыню оказались задеты сильнее прочих. – Кудесники, я слыхал, не женятся, они того… с навцами разными… любовь сотворяют!

Верес только глянул на него, слегка прищурив зеленый глаз, и сам этот взгляд так громко сказал «Дурак ты!», что это было почти слышно.

– Я, госпожа, расскажу тебе, что это за кудесы, – продолжал Верес, обращаясь к Брюнхильд. – Их три. Я знаю их имена, но их не следует называть посторонним. Первый – осиновый жезлец, им обводят обережный круг возле той травы, какую хотят взять. Второй – рушник, моя бабка его соткала, пока еще была юной девой, как вот эта, – он кивнул на Живиту, – и его раскладывают на земле, чтобы класть в него сорванные травы. А третье – это сама всевед-трава. Ею владела моя бабка Вересея, и потому в силе и мудрости не бывало равных ей. Ведомо ли тебе, какую силу имеет всевед-трава?

– О, немало я о ней слышала! – протянула Брюнхильд и засмеялась. – Всевед-трава излечивает болезни, приносит знание всего на свете, даже языка трав и птиц, может бесконечно отгонять от человека смерть… Исполняет желания, помогает в любви… – Она пристально взглянула на Вереса, немного расширив глаза: – На эти ее свойства ты надеешься?

– Той колдунье эта трава плохо послужила! – заметил нахмуренный Хавлот.

– Не трава, а те злые желания, что она имела, привели ее на дно речное! – ответила ему Брюнхильд. – Покажи-ка мне эту чудную траву, – попросила она Вереса. – Видеть ее можно?

– Рукой моей бабки она была зашита в мешочек, но мешочек могу тебе показать, госпожа.

Верес ушел к своей лодке, где лежали пожитки, и вернулся с мешком длиной в половину локтя. Горыня тоже посмотрела на него с любопытством: она столько слышала об этих «бабкиных кудесах», и вот наконец ей выпал случай на них взглянуть. В тот самый час, когда от силы кудесов, похоже, зависит ее собственная судьба.

Опустившись на колени перед Брюнхильд – толпа отроков еще теснее сгрудилась вокруг, иные ползли по земле меж ногами, иные сели, чтобы не заслонять задним, – Верес потер ладони одна об другую и развязал мешочек.

Сначала он вынул свернутый рушник из старого, столетнего полотна; однако нити были так хорошо выпрядены, что полотно ничуть не попортилось от времени, не пожелтело, даже почти не обветшало. Развернув его и расстелив на земле, Верес вынул жезлец – ветку осины с палец толщиной, очищенную от коры, с сучком на верхнем конце, напоминавшим человеческую голову без лица. Держа его перед собой, Верес слегка ему поклонился в знак почтения и положил на рушник. Отроки следили за ним, затаив дыхание, шутки прекратились.

Запустив руку в мешок, Верес пошарил там, отыскивая третий кудес. На лице его вдруг отразилось изумление, рука замерла. У Горыни оборвалось сердце. Да неужели всевед-трава пропала?

Душу пронзило холодом. Если всевед-трава исчезла в тот самый миг, когда Верес поставил на нее свою и ее, Горыни, судьбу, это может означать только то, что их доля этого не хочет!

Но Верес вынул маленький, свернутый из лоскута мешочек, с зашитым верхним краем и почти плоский, и положил на рушник.

– Вот она, госпожа, – пробормотал он, но так, будто думает о другом.

Потом снова засунул руку в мешок, подержал ее там, а потом вынул что-то еще и осторожно опустил на рушник.

– Ой, мышь! – взвизгнула Живита.

На первый взгляд маленький серый комочек и правда был похож на мышь. Но когда Горыня бросила на него второй взгляд… у нее опять оборвалось сердце, а потом по жилам хлынул холод и жар. Кровь застучала в ушах.

Она шагнула вперед, упала на колени, наклонилась над рушником, а потом осторожно взяла комочек в дрожащую руку.

– Это… мое… моя… «дедова кость»! – выдохнула она. – Божечки! – Она взглянула в чуть сумеречное голубое небо с белым месяцем. – Как она сюда-то…

Не договорив, Горыня принялась осматривать и ощупывать находку. Все верно: клубочек серой шерстяной нити, а внутри что-то твердое. Та самая «дедова кость», что вручила ей перед уходом из дома бабка Оздрава. Горыня лишилась ее в избе Затеи и думала, что куды унесли ее оберег.

– Так она что… – Горыня устремила изумленный взгляд в разноцветные глаза Вереса, – у Затеи была?

– Это ж твой оберег! – сообразил он. – Помню, ты жаловалась…

– Это Затея у меня украла! – в гневе воскликнула Горыня. – Вот жаба! Вот змеюка подколодная! Крыса переодетая! Самой счастья нет, хотела мое присвоить! В тот же мешок засунула, да так и Лунаве отдала!

– Что это такое, Горыня? – окликнула удивленная Брюнхильд. – Ты знаешь… эту вещь?

– Это, госпожа, – Горыня повернулась к ней, – оберег моего рода материнского, «дедова кость», в такие наши бабки чуров сажали, чтобы внучкам с собой замуж дать. Это – от моей бабки по матери, Оздравы. Когда я из дома уходила, она мне дала. Не знаю, сказала, где ты судьбу найдешь, да пусть с тобою будет, от зла охранит, верный путь укажет… А пока я в той избе хворая лежала, в беспамятстве, Затея, жма ей в живот, украла у меня бабкино наследство! Может, думала, там сила какая чародейная, а может, просто хотела меня защиты лишить и себе подчинить. А потом вместе с теми кудесами Мечтане, то есть Лунаве, то есть, тьфу, Солонице, отдала. У нее она и была, с прочими вместе. А теперь… воротилась вот, – тихо закончила она, снова повернувшись к Вересу.

Он смотрел на нее остановившимся взором, его глаза немного расширились, так что стала еще яснее их двойная природа: светло-карий глаз – от огня, темно-зеленый – от земли.

– Такой оберег дают в вашем роду, чтобы девушка взяла с собой в замужество? – медленно повторила Брюнхильд. – Это те «чуры», что живут в невестиной скрыне?

– Да, госпожа. Скрыни у меня нет, – Горыня отвела глаза, – да хоть чуры теперь есть.

– Хм! – сказал Амунд, который тоже кое-что понял.

– А что я говорил, госпожа! – Верес наконец ожил, улыбнулся, уверенно взял Горыню за руку и вместе с нею повернулся к Амунду и Брюнхильд. – Горынина «дедова кость» сама пришла к кудесам моей бабки. Моя всевед-трава ее к нужному месту притянула. А раз ее чуры уже с моими, стало быть, сами боги ей путь в мой дом кажут. Путь к судьбе указала – я и есть ее судьба! Что, неужто худо мое счастье?

– Я бы сказал, это счастье вполне достаточное, – Амунд улыбнулся не без одобрения. – Горыня, что ты скажешь? Ты хочешь выйти за этого человека? Только ты должен знать, – не дождавшись ответа, обратился он к Вересу, – Горыню я не отпущу из Плеснецка.

– И я не отпущу! – воскликнула Брюнхильд. – Она мне мало что не сестра!

– Она должна жить при нас. И я хочу, – значительно и веско добавил Амунд, что означало «и так будет», – чтобы сыновья моей девы-волота, сколько их ни родится, служили у меня в дружине! Но и тебе при моем доме дело найдется. Нигде не помешает хороший кузнец и отважный человек… а главное – человек такой большой удачи!

– Уж это ты, господин, правду сказал, – ответил Верес и снова повернулся к Горыне. – Такой большой удачи ни у кого на всем свете нет!

– Кроме меня, – поправила Брюнхильд и бросила выразительный взгляд на Амунда.

Горыня подумала, не вдарить ли Вересу еще раз локтем, чтобы дрыгнул ногами в небеса, но не стала. Она же теперь невеста, а не мамонт подземельный!

* * *

Свадьбы Горыне пришлось подождать до самого конца осени: Вересу требовалось время, чтобы вернуться домой, убрать в последний раз свое поле, продать лишнюю скотину и орудия, двор в Боянце, собрать домашнюю и кузнечную утварь и переправить все это в Плеснецк. С собой он привез своего сына от покойной Добронравы – тому было уже восемь лет, – и Борилу с Живитой. Борила успел похвалиться перед родней и приятелями молодой женой – знатного полянского рода, с богатым приданым! – но сразу же после свадьбы Живита умолила его присоединиться к Вересу. Ей куда больше хотелось жить в большом городе – Плеснецк ведь больше самого Киева, – где она может быть в приближенных у самой княгини, чем в каком-то Боянце!

Под первым снегом, как бывает у покорных дочерей, выдаваемых замуж старшей родней, справили свадьбу Горыни. К исходу первого года, под конец жатвы, она родила сразу двух мальчиков, двойняшек. Посторонним пока нельзя было видеть мать и детей, но Брюнхильд – теперь она звалась княгиня Стоислава, – вместе с Милодарой помогавшая Горыне, вернулась сразу, как только отнесла эту весть своему мужу.

– Князь тебе кланяется, – сказала она, – и велит передать: «А что я говорил!» Я не спросила, – Брюнхильд засмеялась, – а что он об этом говорил? Ты знаешь? Неужели он предрекал тебе двойню?

– Я… – Горыня глубоко вздохнула.

Ожидая родов, она не показывала вида, что боится, и ни с кем не говорила об этом. Но, судя по глазам Вереса, он тоже помнил: мать Горыни умерла первыми родами, когда произвела ее на свет. Огромный живот наводил на естественную мысль, что в нем скрывается великан, и если он достанется матери так же трудно, как она – своей…

Но все обошлось благополучно. Горыня была не в пример крепче, чем ее мать, и даже двоих великанов – младенцы были весьма крупные, – принесла без вреда для себя. Теперь она испытывала не только облегчение, но и невероятно обостренное чувство прозрачной значимости всего мира. Лежа в полутемной бане, она как будто видела отсюда весь мир насквозь, до самого сыра-матера-дуба. Дети… сыновья… живое продолжение всех тех, кто дал жизнь ей и Вересу – бабки Вересеи, бабки Оздравы и той ее неведомой Горыне бабки, матери матери, что спряла клубок для «дедовой кости»… От ясного чувства присутствия их всех, вышедших из серого клубочка, на глаза наворачивались слезы.

И да, она понимала, о чем сказал довольный исходом дела Амунд.

– Он сказал мне однажды… в тот день, когда я пришла и в первый раз его увидела… «От племени волотов родились боги» – вот что он сказал. А ведь когда двойнята – говорят, одно дитя от отца, а другое – от бога…

– Знать бы – который! – улыбнулась Брюнхильд и взглянула еще раз на двух красных, щекастых младенцев с щелочками закрытых глаз, лежащих у Горыни под боком.

Оба были, как положено, завернуты в старые рубахи Вереса.

– Я б ему «божью сорочку» принесла… – наклонившись к Горыне, шепнула Брюнхильд, чтобы не услышала Милодара. – Но мы узнаем, который от бога. Как они подрастут немного, будет видно – по глазам.

Родились оба младенца с одинаковыми серыми глазками. Верес, как и князь, немало от них ожидавший, обоим дал великаньи имена – Дивьян и Крушигор, как будто в честь дядьев Горыни с загадочных и древних гор Угорских. И к тому времени, как детям исполнился год, стало видно, что отец не прогадал. У одного мальчика левый глаз сделался светло-карим, а правый – голубым; у второго левый глаз оказался светло-зеленый, а правый синевато-серый. Несмотря на это различие, во всем остальном они были очень схожи и всегда держались вместе, не давая повода думать, что один из них силой и способностями хоть немного уступает другому.

Ну а работы на белом свете хватит даже для самых деятельных божественных рук.

Пояснительный словарь

Асгард – небесный город божественного рода асов в скандинавской мифологии.

Асы – главный род богов в скандинавской мифологии.

Бабьи каши – обряд угощения повитухи, проводившийся после родов.

Бармица – кольчужная сетка, защищающая шею, могла защищать все лицо, в этом случае называется круговой.

Баяльница – старшая над девичьим коллективом, заводила.

Бережатые – охрана, конвой, здесь – телохранители.

Берестень – туесок, сосуд\коробочка из бересты.

Берсерк – «медвежья рубашка» – легендарные скандинавские воины, чьи боевые возможности превышали обычные человеческие. Обладали несокрушимой мощью и отвагой, в бою не чувствовали ран, умели призвать в себя дух дикого зверя; бывали подвержены приступам бешенства, необузданной ярости. В знак воплощения в себе медведя носили на голое тело медвежью шкуру. Поверье это является остатком медвежьего культа и, возможно, воинских духовных практик первобытных мужских охотничьих союзов. Есть разные мнения, что такое ярость берсерка – результат тренировок, наследственность или психическое расстройство.

Беседа – помещение для зимних женских собраний-посиделок. Могло быть отдельным, или для этой цели использовалась изба какой-нибудь одинокой вдовы.

Ближики – близкие, приближенные.

Боище – место сражения, поединка.

Бойщик – соперник в поединке.

Большак – старший мужчина в семье, глава дома.

Большуха – старшая женщина в семье.

Бортевая сосна – большая сосна, внутри которой дупло диких пчел (борть).

Бортник – добытчик дикого меда.

Бортничество – древнейший промысел по добыче меда диких пчел из дупла (борти).

Борть – дупло диких пчел.

Боспор Фракийский – пролив Босфор, ведущий из Черного моря в Мраморное, ведет прямо к Царьграду.

Бохмиты – мусульмане, то есть жители арабского Востока.

Браги – один из асов. «Он славится своей мудростью, а пуще того, даром слова и красноречием. Особенно искусен он в поэзии». Есть мнение, что образ возник из реального исторического лица, скальда по имени Браги.

Братанич – племянник, сын брата.

Братина – большая чаша для пиров, передаваемая из рук в руки.

Бужане – одно из славянских племен, проживавшее на западе Древней Руси, на Волыни, в верховьях Буга.

Буртасы – довольно загадочный народ, проживавший на Средней Волге, между булгарами и хазарами, вероятно – тюркоязычный, хотя возможно с иранской либо финно-угорской примесью.

Буян – волшебный остров из славянских заговоров, на котором находится исток всех вещей. Есть версия, что в этом образе отразилось знание о священном острове Руян (совр. Рюген) в Балтийском море, где в раннем средневековье обитало славянское племя руян. Сейчас принадлежит Германии.

Валгалла – дворец Одина, где он собирает павших воинов.

Валькирии – воинственные девы полубожественной природы, помощницы Одина, по его приказу переносящие павших героев с поля битвы в Валгаллу. Поэтому считаются тесно связанными с войной, имеют эпитеты «шлемоносная дева» и так далее, в поэтическом языке битва именуется «пляской валькирий», например. Изначально это был образ женских духов-посредников, переносящих души из мира живых в мир мертвых.

Ванаквисль – скандинавское название реки Дон.

Варяги – (здесь) родившиеся в Северных Странах наемники либо купцы-норманны (в отличие от руси – уже ославяненных потомки скандинавов).

Варяжское море – древнерусское название Балтийского моря.

Велетское море – еще одно название Балтийского моря.

Вено – выкуп за невесту, часть обрядов законного брака.

Вервь – одно из древних общинных объединений славян, соседско-родственная община, объединенная общей территорией, меньше волости.

Верста – 500 саженей, или 1066 м. Упоминается в источниках с XI века.

Весенние Деды – весенний срок поминания мертвых, когда устраивались трапезы и веселье на кладбищах. Обычно когда растает снег.

Весновки-Марогоны – придуманное автором название праздника конца зимы, который отмечался около весеннего равноденствия (21 марта). В современности сохранилось только позднее христианское название Масленица. С этого срока древними славянами отсчитывался новый год.

Весняки (жен. веснянка) – жители веси, то есть деревни.

Весь – неукрепленное поселение, деревня.

Весяне – то же, что весняне.

Вещицы – в славянской мифологи: ведьмы в виде птиц, похищающие младенцев.

Вздевалка – архаичная девичья одежда в виде прямой рубахи с короткими рукавами, белого цвета, из тонкой шерсти или полушерстяная.

Видок – свидетель неких событий.

Вилы – женские духи, покровительницы растительности либо природных объектов, часто связанных с водой.

Вира – штраф за тяжкие преступления.

Волость – округа, гнедо поселений (обычно родственных), объединенная общим вечем и сакральным центром. Обычно – на день пути, то есть километров тридцать.

Волот – великан.

Восточный Путь – общее название стран, расположенных вдоль торговых путей на Восток. Начинался от Западной Прибалтики и проходил в значительной степени по территории Древней Руси. Собственно, это все территории от Балтийского до Каспийского моря.

Вотола – толстая шерстяная ткань, из которой делались простые прямоугольные плащи (либо одеяла).

Встрешник (встрешный бес) – злой дух в виде вихря.

Всходцы – небольшая лесенка.

Вуй – дядя по матери.

Вуйка – либо тетка по матери, либо жена дяди по матери.

Вышгород – киевская крепость в 30 км выше по Днепру.

Гарды – «Города», скандинавское название Древней Руси (в основном северной ее части).

Головное дело – уголовное, то есть дело об убийстве.

Городец – небольшое укрепленное место. Как правило, располагаются на приречных мысах, укреплены валом и рвом. Не обязательно было обитаемо постоянно, во многих случая оно скорее служило святилищем и местом собраний, так как укрепления (валы) служили скорее разделению человеческого пространства и сакрального, чем реальной защитой от нападения.

Гощение – самый архаичный вид полюдья, объезд земли князем ради осуществления его сакральных задач. К сбору дани как форме эксплуатации еще не имел отношения.

Греческое море – Черное море.

Греческое царство – древнерусское название Византии.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, даже железа.

Гривная жила – сонная артерия.

Гриди – военные слуги князя, составлявшие его дружину. Гридьба – собирательное понятие.

Гридница – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Гульбище – галерея вдоль внешней стены большого дома, «сени».

Дверг – подземный карлик в скандинавской мифологии. «Ударами дверга» назывались болезненные симптомы, колики и так далее без видимых внешних причин, то есть раны, нанесенные невидимой рукой.

Дежа – кадка, в которой ставят и месят тесто на хлеб; как символ достатка, играла важную роль в архаичном свадебном обряде, являясь центром «нецерковного венчания».

Дерга – самый, наверное, архаичный вид славянской женской одежды, юбка из куска грубой ткани, который просто оборачивался вокруг талии и закреплялся поясом. Сохранился в украинском народном костюме.

Дивоженки – «лесные бабы», дикие лесные женщины, лешачихи.

Днище – дневной переход, расстояние, пройденное за день. В среднем 25–30 км.

Дожинки – праздник, посвященный окончанию жатвы, примерно 6–7 августа, но в разных местностях, в зависимости от местного климата, срок мог меняться. Также называется Спожинки, Госпожинки и так далее.

Долбушка – долбленый челн.

Древляне – одно из племен Правобережья Днепра, жило южнее Припяти и севернее Роси.

Дреговичи – одно из летописных восточнославянских племен, обитавшее на правом берегу Днепра, севернее древлян.

Дренги (сканд.) – молодые воины. Употребляется в значении «парни».

Дулебы – одно из древнейших славянских племенных объединений, к X веку уже распалось, дав начало летописным племенам полян, древлян, дреговичей и волынян.

Еловец – можжевельник.

Ётун (иначе йотун) – злобный великан в др.-сканд. мифологии.

Ётунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение крайнего севера, недоступного для людей.

Жальник – кладбище.

Жглище – место для сожжения мертвых тел, после чего прах погребался в другом месте.

Железница – кованный из железа наконечник стрелы либо копья.

Желя – (предположительно) – богиня печали и погребальных плачей.

Жива – (предположительно) – богиня весны, расцвета природы, плодородия.

Заря-Зареница – олицетворение зари, что видно из ее имени, а также, вероятно, покровительница юности и сопутствующих ей любви, страсти и брачного выбора.

Заселица – небольшой двор в лесу.

Зелейник – травник, знаток целебных зелий.

Золовка – сестра мужа.

Игрецы – злые духи грозовых облаков.

Идунн – богиня Асгарда, хранительница яблок вечной молодости.

Итиль (город) – столица Хазарии, располагалась в нынешней Астраханской области, в наше время ее местоположение только что предположительно обнаружили.

Итиль (река) – Волга, в древности главным образом в нижнем течении.

Йоль – праздник зимнего солнцеворота. «Новый йоль» приурочен к солнцевороту, «старый йоль» вычислялся иначе и отмечался на несколько недель позже.

Карачун – славянский праздник зимнего солоноворота (ок. 21 декабря), самая длинная ночь в году, время разгула нечисти и проведения охранительных и заклинательных обрядов.

Кияне – общность полян как исконных жителей Киева и утвердившихся в нем русов.

Клеть – отдельно стоящее помещение, обычно без печи, использовалась как кладовка или летняя спальня.

Кличане – загонщики.

Кожух – полушубок из меха, обычно из овчины.

Корец – ковшик.

Корляги (др. – русск.) – жители Франкской державы от герм. Karling-.

Корляги (здесь) – дружинное обозначение рейнских мечей, буквально «французы», от герм. «Karling».

Костянтин-град – древнерусское название Константинополя, столицы Византии.

Коц – деталь западноукраинского народного костюма, шерстяное полотнище, которое в стужу использовали как плащ.

Кощей – владыка мира мертвых (Кощного).

Кощуна – песня мифологического содержания.

Крада – погребальный либо жертвенный костер.

Куд – по словарю Даля, злой дух, бес, сатана; волхвованье, чернокнижье. Видимо, так назывались духи, с которыми волхвы могли вступать во взаимодействие; отсюда «кудесить», «кудесник» и так далее. Однокоренное со словом «чудо».

Кудесы – предметы, имеющие отношение к колдовству.

Лелёшка – кукла.

Липа бортевая – дерево, где в дупле живут дикие пчелы (это дупло – борть).

Локоть – мера длины, в Древней Руси равнялся 54 см (54,7).

Лядины – участок брошенной пашни, заросший лесом.

Макошь – верховное женское божество Древней Руси, покровительница женских работ и создательница судьбы.

Мамонт подземельный – мифологический персонаж, великан либо чудовище, образ возник на основе находимых в земле огромных ископаемых костей.

Марена – богиня смерти, владычица зимнего времени.

Медвежина – медвежья шкура.

Мьёльнир – молот Тора, орудие, которым он сражается с великанами, причем после броска Мьёльнир сам возвращается в руку хозяина.

Мюрквид – темный лес на границе между Мидгардом и Муспелльхеймом. Точно не определено, к какому миру относится этот лес, поэтому принято считать его переходным между двумя мирами.

Навки – персонажи низшей славянской демонологии. Возникают из недоношенных либо рано умерших младенцев, которым до 12 лет не дали имени. Опасны главным образом для своих родителей, близ которых невидимо обитают, но могут причинить вред и посторонним.

Навцы – упыри, разновидность мертвецов, ходящих в теле и сосущих кровь.

Навь – мир мертвых. Нави (навьи) – злобные духи чужих враждебных мертвецов.

Насов – архаичный вид славянской мужской одежды, вроде халата либо верхней рубахи.

Настилальник – простыня.

Науз – разновидность оберега, состоял из нити либо тканой тесьмы, выпряденных с особым обрядом, возможно, с заговоренными узлами.

Невидимец – нечисть, черт.

Нивяница – цветок ромашка (от «нива»).

Нидхёгг – дракон подземного царства в скандинавской мифлологии.

Ногата – одна двадцатая гривны серебра, то есть дирхем, он же шеляг, 2,7 г серебра.

Норны – скандинавские богини судьбы.

Обдериха – нечисть, хозяйка бани, женская разновидность баенной нечисти. В основе образа лежит представление об умерших предках, чьи души живут в бане, но обдериха – персонаж вредоносный и пугающий. По поверьям «обдирает» тех, кто зашел в баню не вовремя, после наступления темноты.

Обры – авары, подданные могущественного Аварского каганта, который в былые века притеснял славян, но к этому времени уже распался и сгинул без следа. Была древнерусская поговорка «сгинуть, как обры» – то есть бесследно.

Обчина – в славянских городищах помещение для пиров и собраний, длинный дом с очагами.

Один – старший из богов Асгарда, мудрец, создатель рун, отец и предводитель прочих богов, считается богом мертвых и колдовства.

Окольное – то, что за краем обжитого мира, граница того света.

Оратаи – пахари, от «орать» – «пахать».

Оружники, либо Отроки оружные – либо же «оружники» – военные слуги непосредственного окружения князя либо другого знатного лица, телохранители.

Осенние Деды – поминальные обряды (около середины октября), проводы предков в Ирий до весны.

Отгорожа – занавеска.

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Павечерница – посиделки, вечерние собрания женщин в зимний период для совместного занятия шитьем, прядением и прочими такими работами. Были важной частью девичьих инициаций, определявшей саму возможность замужества.

Пал – участок с выжженным лесом под посевы.

Паробок – парень.

Перестрел – мера длины. Обычный – 40 шагов, большой – 100, степной – 200.

Перун – бог грома у славян.

Печаль (печальная сряда) – траурная одежда, белого цвета.

Плахта – архаичная часть славянского женского костюма, набедренная одежда вроде юбки, из одного куска ткани, обернутого вокруг бедер. Носилась половозрелыми девушками и замужними женщинами.

Плеснецк – старинный город племени бужан на Волыни, основан в VIII веке и к X вырос в крупный центр.

Повой – женский головной убор, скрывавший волосы, нижний, поверх которого еще надевалась украшенная кичка (кика, сорока и так далее).

Полник – богатырь (от «поле», «полевать», то есть ездить в поле на подвиги).

Поляне – восточнославянское племя, проживавшее на Среднем Днепре в районе древнего Киева, составило один из центров формирования древнерусской народности. Принадлежит к потомкам более древнего племенного объединения дулебов.

Поляница – сохранившаяся в былинах женская форма от «полник» либо «поляник» (см.), то есть богатырша.

Поршни – кожаная обувь простой конструкции. Могли надеваться вторым слоем вроде калош.

Послух – свидетель при договоре, сделке или клятве.

Постельник – матрас, тюфяк.

Проклёнуш – нечто среднее между нечистью и человеком, неупокоенный мертвец, живущий в ямах и курганах.

Пряслень – глиняное колечко-противовес на веретено.

Радимичи – славянское племя, жившее по Сожу и Десне.

Рогатина – копье с длинным лезвием и поперечиной-упором.

Сварог – бог – небесный кузнец в славянской мифологии, бог огня (Сварожича).

Свеаланд – «земля свеев», Швеция.

Сверкер – персонаж родился из списка русских послов 945 года в Византию, где имеется среди других некий «Гримъ Сфирковъ», то есть «Грим от Сверкера». Можно предположить, что своего посла отправил каждый из самостоятельных вождей, участвовавших в походе и являвшийся вследствие этого выгодополучателем от договора. Помещение этого Сверкера именно в Смолянскую землю – фантазия автора, но основанная на том, что Гнездово является одним из наиболее ярко выраженных скандинавских центров на Руси.

Свинеческ – древнейшее городище при впадении в Днепр реки Свинки (Свинца), в дальнейшем вокруг него формировался комплекс поселений и погребений, называемый в науке Гнездово, иначе – первоначальный Смоленск. Гнездово – один из крупнейших очагов скандинавского присутствия на Руси, существовал с конца VIII века.

Свита – верхняя суконная одежда, нечто вроде «демисезонного пальто».

Северные Страны – общее название всех скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии.

Сестрич – племянник, сын сестры.

Сигурд Убийца Дракона – величайший герой древнескандинавского эпоса.

Синцы – злые духи грозовых облаков.

Скади – инеистая великанша, покровительница охоты, лучница, лыжница. Дочь великана Тьяцци. Когда асы убили его, Скади пришла в Асгард искать мести. В качестве выкупа боги предложили ей выбрать их них себе мужа, но при условии, что она будет видеть не лица их, а только ноги.

Скрам (скрамасакс) – длинный ударный нож, использовался как статусный заменитель меча для посещения тех мест, куда нельзя входить с оружием.

Скрыня – большой сундук.

Смолье – щека соснового пня, из нее делали факелы, так как горит ярко и ровно.

Смоляне – предположительно существовавшее одно из малых племен, проживавшее на верхнем Днепре и давшее название Смоленску.

Солонь – (Солнцедева) богиня солнца. Солнце, как и другие светила и небесные явления, в народной культуре могут представать персонажами как мужского, так и женского пола; по мнению А. Н. Афанасьева, древнерусские книжные формы «слъньце» и «сълъньце» образованы при помощи суффикса уменьшительно-ласкательной формы «-це», а если его отбросить, то получим первообразные женские формы «слънь» и «сълънь», то есть «слонь» и «солонь». Эти же формы сохранились в словах «посолонь», «противусолонь», «солоноворот».

Сорок (сорочок) – набор на шубу из сорока шкурок, сам по себе мог служить крупной денежной единицей. Существовала так же единица «полсорочка».

Сряда – наряд, костюм как комплекс предметов. «Горевая» (от слова «горе»), «печальная» сряда – траурная, носившаяся в случае смерти кого-то из родни. По этнографическим данным, горевая сряда имела несколько степеней, в зависимости от близости родства, давности потери и так далее.

Старший род – понятие из этнографии, обозначавшее потомков первопоселенцев какой-либо местности. Считался носителем особых прав на данную территорию.

Стрыиня – жена дяди по отцу.

Стрый – дядя по отцу.

Стрыйный брат (первый) – двоюродный брат по отцу. Второй стрыйный брат – троюродный и тд.

Суденицы (судички) – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям их две или три.

Сукман – верхняя одежда из сукна.

Сумежье – граница своего мира и чужого, могла восприниматься и в физическом, и в сакральном значении.

Сыр-Матер-Дуб – мировое дерево.

Сюрнес – см. Свинеческ.

Тиун – управляющий княжеским хозяйством.

Тор – бог грозы и грома, постоянно воюющий с великанами, защитник Асгарда.

Торсхаммер» – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Турсы – злобные великаны скандинавской мифологии, то же, что ётуны.

Тьяцци – скандинавский великан-ётун, обитатель дальнего северного края – Ётунхейма. В облике огромного орла похитил богиню Идунн с ее молодильными яблоками, поэтому зовется орлом севера.

Убрус – головной убор замужних женщин, длинный кусок полотна, обернутый вокруг головы и скрывающий волосы.

Угорские горы – старинное название Карпат.

Угры – древнерусское название мадьяр (венгров). В описанное время были полукочевым народом, близким по культуре к печенегам, совсем недавно переселившимися с востока на правый берег Днепра, западнее славян.

Укладка – сундук.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Утин – народное название ревматизма.

Фафнир – персонаж скандинавской мифологии, сын колдуна, получивший много золота и охранявший его, приняв облик дракона (змея).

Фрейя – прекраснейшая из богинь Асгарда, управляет плодородием, любовью, плодовитостью.

Хазарское море – Каспийское.

Харальд Харфагри (Харальд Прекрасноволосый) – знаменитый норвежский конунг, объединитель Норвегии.

Хедин, Хёгни, Хильд – персонажи ужасного древнескандинавского сказания, в котором Хедин похищает Хильд, дочь конунга Хёгни, тот преследует его, они сражаются и убивают друг друга, но чары заставляли их постоянно оживать и повторять сражения, а Хильд сидела и смотрела на это. И так продолжалось сто сорок три года, пока они не были освобождены от чар.

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины. Было основано в середине IX века (постройка укрепления произошла, по дендродатам, в 859–861 годах). Есть версия, что в ранних источниках (когда современного Новгорода еще не было) Новгородом именовалось именно Рюриково городище, но они с Новгородом никогда не были единым поселением (как и сейчас), и мне кажется сомнительным, чтобы два разных пункта могли по очереди или одновременно носить одно и то же имя.

Хоть – наложница, возлюбленная, младшая жена.

Чадь – обозначение совокупности младших членов какого-либо объединения, родственников кого-либо, подчиненных и так далее.

Черевьи – башмаки, сшитые из кожи, обычно с брюха (черева), отсюда и название.

Чуды – см. «куд».

Чуры – духи предков (обычно отдаленных, с которыми ныне живущие не были знакомы, в отличие от «дедов»)

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Шомнуша – спальный чулан, хозяйская спальня. Образовано от слова somnhus (спальный покой).

Ярила – одно из главных славянских богов, бог производящих сил природы в период ее весенне-летнего расцвета. В христианский период его образ слился с образом святого Георгия.

Ярилин день – по мнению этнографов, Ярилин день – более раннее название праздника Купала, то есть летнего солнцестояния (21 июня). К нему бывали приурочены обрядовые «похороны Ярилы» как переход с летней половины года на зимнюю.

Пояснения к скальдическим стихам

Скальдические стихи строятся на основе кеннингов – описательных поэтических выражений, состоящих из двух имен, где одно поясняет другое. Кеннинги применяются вместо обычного названия человека или предмета. Например, мужчина обозначался именем бога либо названием дерева плюс некий предмет из мужской сферы деятельности. Также вместо рифмы в скальдическом стихе использовались внутренние аллитерация (созвучия), расположенные в строчках по определенной схеме.

Клен победы – мужчина, воин, то есть Амунд.

Пляска стали – битва.

Видар сечи – мужчина, воин, то есть Амунд (Видар – имя бога).

Бык потока – корабль.

Кровь карлов – мед, пиво, вино, некий напиток.

Свет вод – золото.

Ринд обручий – женщина, то есть Брюнхильд (Ринд – имя богини).

Чаша неба – солнце.

Пламя вод – золото.

Суль кольчуги – женщина, то есть Брюнхильд (Суль – имя богини).

Тор секир – мужчина, воин, то есть Амунд (Тор – имя бога).

Змей ран – меч.

Одежды Хервёр – кольчуги (Хервёр – богатырша, дева-воин из преданий).

Луна ладейная – щит.

Блеск волн – золото.

Лось проливов – корабль.

Стук груди – сердце.

Ложе змеево – золото.

Лед опоры копий – серебро (опора копий – рука, лед руки – серебро).

Вали стали – мужчина, воин, то есть Амунд (Вали – имя бога).

Хильд щита – женщина, то есть Брюнхильд.

Конунг копий – мужчина, воин, то есть Амунд.

В некоторых кеннингах поэтически обыгрывается имя Брюнхильд: оно состоит из частей со значением «кольчуга»+ «битва», и в то же время Хильд – имя одной из валькирий. В кеннинге «Суль кольчуги» Хильд как имя валькирии заменено именем богини Суль, в кеннинге «Хильд щита» кольчуга заменена на щит.

Сноски

1

Веляк – великан.

2

Доспешный – снаряженный для боя.

3

Саадачный пояс – второй пояс, помимо воинского, носимый лучником, на нем висел лук и колчан.

4

Добро сотворя – пожалуйста.

5

Допряма – именно так, точно.

6

Стрыйный брат – двоюродный брат по отцу.

7

Свойство́ – некровное родство, возникшее благодаря браку других родственников.

8

Держать перевет с кем-то (из врагов) – совершить предательство.

9

Оружничий – оруженосец.

10

Иди! (др.-сканд.)

11

Вот ты мерзавец!

12

Деды каленые – одно из названий ряженых на праздник зимнего солнцеворота (позже – святки). Один из немногих дней в году, когда надевать одежду другого пола не только разрешалось, но почти предписывалось обычаем.

13

Архаичный род юбки, кусок ткани, обернутый вокруг бедер и закрепленный поясом.

14

Верея – столб, на который навешивают створку ворот.

15

Древнерусским словом «кур» обозначали и петуха, и мужской орган.

16

Здесь имеется в виду не та Луга, которая в Новгородской области, а та, что в Волынской области Украины.

17

Сажать на посад – основная часть свадебного обряда, соединяющего жениха с невестой.

18

Собственно, по законам родового общества в случае убийства законодательных исходов дела было три. Родичи убитого имеют право на кровную месть – это первый; чтобы избежать смерти, виновный должен покинуть владения общины – это второй; если он хочет остаться с правом сохранения жизни, должен выплатить виру – это третий.

19

Вуй – брат матери, старый вуй – брат бабки. Второй вуйный брат – троюродный.

20

Пал – участок леса, выжигаемый для обработки при подсечно-огневом земледелии.

21

Чемерица сильно ядовита, и отравление ею может привести к смерти. В последние годы 18 века случилось очень похожее уголовное дело: некая молодая жена подсыпала сушеную чемерицу в пиво мужу, считая ее за приворотное зелье, но привело это лишь к расстройству здоровья. Смысл в том, что чемерица вызывает тошноту, то есть «тоску», а тоска была в народном сознании тождественна любовному влечению.

22

Корчец – судороги.

23

Вихленник (от «вихлять») – одно из народных названий вредоносного ходячего покойника. Хлеб – универсальный оберег, однозначно положительный персонаж.

24

Клюки чародейные – колдовские хитрости.

25

Рябиновая (иначе воробьиная) ночь – летняя ночь с грозой и зарницами, не имеет календарной привязки.

26

Вывал – дерево, поваленное бурей.

27

По мнению ученых, титул «владыка» у древних славян изначально принадлежал старшему жрецу, носителю высшей сакральной власти, а позднее был позаимствован христианством и стал обращением к епископу.

28

«Вихревое гнездо» – омела.

29

Вуй малый – двоюродный брат матери.

30

Есть версия, что название племение дреговичей происходит не от «дрягва» (болото), а от имени Драговит. В ее пользу говорит и способ образования на «-чи», как отчество. От «болота» должно было бы образоваться название типа «дреговяне», как «поляне» от «поле».

31

То есть моложе трех лет.

32

Волна – овечья шерсть, то есть пожелание овцам не иметь шерсти.

33

Порча «до соснового пня» – с целью убить жертву.

34

С одной гулял, другую брал – посватался не к той, с которой до этого гулял.

35

Печина – кусочек глиняной обмазки от печи, обладает оберегающими свойствами.

36

На самом деле автор стиха – Дмитрий Ворыханов.

37

«Чинить кашу» – древнерусское выражение, обозначавшее свадебный обряд.

38

Пришел по другую – стал свататься к другой.

39

Отворотные нити – нити, которые остались после заправки ткацкого станка, еще какие-то остатки от ткачества.

40

По-древнерусски «мечта» – наваждение, призрак.

41

Карл – давний соратник Олега, у него была дочь Гейрхильд, на которой в юности женился Олав, воспитывавшийся в Киеве. После ее смерти Олав женился второй раз, на Сванхейд, внучке шведского конунга. Ульвхильд – дочь Олава и Гейрхильд, поэтому во время брака ее и Грима Карл находился в родстве и с Олавом, и с Олегом.

42

Зима по древнему счету начиналась с первым снегом, примерно в конце октября.

43

Имеется в виду ритуальная роль знатной хозяйки на княжеских пирах.

44

Старшая Эдда, Песнь о Трюме, пер. А. Корсуна.

45

Истолкование смысла стиха – в пояснительном словаре в конце книги.

46

Эти две строфы принадлежат Дмитрию Ворыханову.

47

Коловода – тот, кто водит хоровод.

48

По ряду – по договору о службе с сохранением личной свободы.

49

Ладой ходить – водить хороводы под песни с припевом «ладо-ладо».

50

Ах ты мерзавец!

51

Хоть – младшая жена, наложница.

52

Малая чадь – жены, дети, младшие домочадцы.

Content

Елизавета Дворецкая
Свенельд. В полночь упадет звезда

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Пояснительный словарь

Пояснения к скальдическим стихам

Сноски