Олег Смыслов

Любви все звания покорны. Военно-полевые романы

© Смыслов О. С., 2012

© ООО «Издательский дом «Вече», 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2012

* * *

От автора

В этой книге нет ни одной придуманной истории. Она написана только на основе фактов, документов и свидетельств, потому что ее герои – люди известные не только в нашей стране, но и за рубежом. Потому что у них есть потомки, которые, как и все мы, не любят лжи о своих великих и знаменитых предках.

Военачальники Гражданской войны (П. Е. Дыбенко, В. И. Чапаев, М. Н. Тухачевский, Г. И. Кулик), полководцы Великой Отечественной (Г. К. Жуков, К. К. Рокоссовский), генералы (А. А. Власов, Л. И. Брежнев) и летчики (С. С. Щиров, В. И. Сталин) – все они любили и были любимы. Но, не смотря на положение, высокие воинские звания и награды, место действия (война или мирная жизнь), любовных романов десяти героев этой книги хватило бы с лихвой не на одну сотню самых обычных людей. Виной тому, как правило, была их тяжелая ратная служба, бесконечная кочевая жизнь, членство в партии и зависящая от этого карьера. Виной тому были репрессии, войны, походы, вожди, просто обстоятельства, а также их личные качества и характеры.

Хотя они и носили красивую военную форму, но в своих чувствах к женщинам были самыми обычными мужчинами, мужиками, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Любовные романы героев книги отличаются лишь конкретным временем, его периодом и их количеством, в том числе и на стороне. «Шерше ля фам» – так звучит на французском языке фраза «ищите женщину». Военачальники, полководцы, генералы и летчики тоже искали женщин и шли к ним. Ведь общеизвестно, что все начинается с нее – с женщины! И счастье, и боль, верность и предательство, подвиг и подлость, надежда и поражение. А еще любовь – прекрасная, великая, низменная и подлая. Словом, для них любовные истории точно так же, как и для простых смертных, стали романами драматическими, только, в отличие от последних, «военно-полевыми» в силу особенностей и специфики профессии – Родину защищать.

Красный роман матроса Дыбенко и дворянки Коллонтай

«Заем свободы»

Это было незадолго до революции, той самой, в которой победили большевики. Повсюду висели разукрашенные плакаты с надписью красно-белыми большими буквами «Заем свободы». Тут же можно было прочесть и соответствующий лозунг: «Военный заем во имя спасения родины и революции. Кто не подпишется, тот явится врагом родины и революции». На следующий день в 12 часов дня было назначено внеочередное заседание Гельсингфоргского Совета с участием всех судовых и армейских комитетов и профессиональных союзов. Повестка дня соответствующая плакатам: «Заем свободы».

Однако мнения по поводу этого призыва разделились уже накануне. Например, большевистская фракция постановила голосовать против займа.

День заседания выдался ярким и солнечным. Улицы наводнили многочисленные демонстранты. До заседания оставался один час, когда члену совета от большевиков Павлу Ефимовичу Дыбенко позвонили и передали, что из Петрограда от ЦК партии прибыла товарищ Коллонтай, которая выступит с докладом о «Займе свободы».

«Спешу к театру, где происходит заседание и куда стекаются толпы “желтых” демонстрантов и колонны, идущие под большевистскими лозунгами, – напишет в своих мемуарах Дыбенко. – Около театра царит оживление. Пестрые наряды дам, элегантные костюмы мужчин перемешались с черной и серо-зеленой массой матросов, рабочих и солдат. Театр переполнен. Чудится, что его стены, привыкшие к посещениям изысканной финской и русской буржуазии и чванливого офицерства, с удивлением смотрят на новых хозяев положения. Воздух вместо тонкого запаха парижских духов насыщен крепким запахом казенных смазанных сапог. И этот запах наполняет сердце жаждой борьбы, так как он исходит от тех, кого эксплуатируют, кого десятками, сотнями тысяч посылают умирать за чуждые им интересы.

Когда я вошел в театр, Коллонтай доказывала, что военный заем, хотя и заем «свободы», на деле предназначен для обслуживания империалистических замыслов Временного правительства. Правительство хочет продолжать братоубийственную войну. Долой военный заем! Никто не должен голосовать за него!

Закончила. Похлопали ей, крикнули “ура”, но не совсем густо… Как ее встретили, не знаю, не был при том. Видно, многие “не поняли” ее. Матросы ведь тогда еще не знали “иностранных слов”. После товарища Коллонтай выступало много ораторов. Но еще до голосования видно было, что меньшевики одержали победу. Незначительным большинством голосов резолюция о военном займе прошла. Мы потерпели поражение».

Но оно было временным… На агитацию матросов Балтийского флота, на работу с ними, агитатора-большевика Коллонтай направил лично В. И. Ленин. Он знал, кого посылать на самое трудное дело. И это был очень коварный и смелый шаг. Ведь «братишки» находились под влиянием анархистов и большевиков не жаловали. Им нужен был свирепый оратор, способный не просто, ошеломив, убедить толпу, но и привести ее в состояние истерики. А тут еще и женщина. Да какая!

Отправившись на военный корабль, Александра Коллонтай была встречена председателем Центробалта Павлом Дыбенко. Целый час она заставила матросов слушать свою пламенную речь о неподчинении властям и реакционном смысле займа «Свободы». А потом Павел пронес Александру по трапу на катер на руках и договорился о свидании. Во время этой встречи матрос почему-то «рассеянно оглядывался вокруг, поигрывая неразлучным огромным револьвером синей стали». Он растерялся от нахлынувших на него чувств: таких прекрасных женщин, как ОНА, он никогда не встречал. И с этого дня сопровождал товарища Коллонтай во всех поездках.

Александра и сама была потрясена, увидев ЕГО в первый раз. Рослый, чернобородый, уверенный в себе… Он покорил ее с первой секунды. Тогда же она решила, что встретила человека, предназначенного ей самой судьбой.

«Это человек, в котором преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия, – напишет Коллонтай про Дыбенко. – В нем, в его страстно нежной ласке нет ни одного ранящего, оскорбляющего женщину штриха». Что ж, для тщеславия Александры был необходим именно такой мужчина, который не только отдавал ей должное как великой женщине, но и считал ее явлением непременно высшего порядка.

Это было в апреле 1917-го. Именно тогда, хоть и медленно, но начался этот «Красный роман», растянувшийся на целых пять лет.

Очень скоро они стали привлекать всеобщее внимание своей прекрасной и удивительной любовью. Однажды после бурного заседания Центробалта они выйдут вдвоем на улицу и будут разговаривать целую ночь. Потом Коллонтай назовет эту ночь «солнечной». Они действительно не стеснялись демонстрировать свои чувства на людях.

Л. Д. Троцкий вспомнит, как они со Сталиным явились на первое заседание большевистского правительства в Смольный. Оказавшись в кабинете Ленина, где некрашеная деревянная перегородка отделяла помещение телефонистки и машинистки, оба услышали сочный бас Дыбенко: «…он разговаривал по телефону с Финляндией, и разговор имел скорее нежный характер. Двадцатидевятилетний чернобородый матрос, веселый и самоуверенный гигант, сблизился незадолго перед тем с Александрой Коллонтай, женщиной аристократического происхождения, владеющей полудюжиной иностранных языков и приближавшейся к 46-й годовщине.

В некоторых кругах партии на эту тему, несомненно, сплетничали. Сталин, с которым я до того времени ни разу не вел личных разговоров, подошел ко мне с какой-то неожиданной развязностью и, показывая плечом за перегородку, сказал, хихикая:

– Это он с Коллонтай, с Коллонтай…

Его жест и его смешок показались мне неуместными и невыносимо вульгарными, особенно в этот час и в этом месте. Не помню, просто ли я промолчал, отведя глаза, или сказал сухо:

– Это их дело.

Но Сталин почувствовал, что дал промах. Его лицо сразу изменилось, и в желтоватых глазах появились искры враждебности…»

Любовь Дыбенко и Коллонтай была столь яркой, мощной и просто необычной на фоне революционных событий тех кровавых лет, что им просто не могли не завидовать. «Мой ангел!» – всегда обращался обыкновенный матрос к «милой, дорогой Шурочке». А дальше был нескрываемый восторг и такая же нескрываемая страсть: «Как бы мне хотелось видеть тебя в эти минуты, увидеть твои милые очи, упасть на грудь твою и хотя бы одну минуту жить только-только тобой!». Или: «Я никогда не подходил к тебе как к женщине, а как к чему-то более высокому, более недоступному…»

Александра Коллонтай вспоминала:

«Наши встречи всегда были радостью через край, наши расставания были полны мук, эмоций, разрывающих сердце. Вот эта сила чувств, умение пережить полно, сильно, мощно влекли к Павлу». А когда ее спросят: «Как вы решились на отношения с Павлом Дыбенко, ведь он был на 17 лет моложе вас?» – Александра Михайловна не задумываясь ответит: «Мы молоды, пока нас любят!».

По описанию Ф. Раскольникова, Павел Дыбенко «был широкоплечий мужчина очень высокого роста. В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой кудрявой бородой и вьющимися усами. Темные блестящие глаза горели энергией и энтузиазмом, обличая недюжинную силу воли…».

Наш современник В. Воронков находит Дыбенко несколько другим:

«На флоте его считали великаном, ибо в нем два аршина, семь и четыре восьмых вершка роста – так записано в документах. В привычной нам метрической системе измерения это всего 175,5 сантиметра. От великана в нем был густой, словно колокольный звон, бас, иссиня-черная борода и неимоверной силы руки – он гнул подковы и вязал узлом кочергу».

И еще одно описание оставила известная поэтесса Зинаида Гиппиус:

«Рослый, с цепью на груди, похожий на содержателя бань, жгучий брюнет».

Ему было тогда всего – двадцать восемь. Ей – сорок пять. Ее современники отмечали, что в двадцать пять лет она выглядела на десять лет старше, в тридцать пять ей нельзя было дать больше тридцати, когда же ей было за сорок, она казалась двадцатилетней. Занимаясь неженским делом, Александра всегда оставалась женщиной, умудряясь сочетать элегантные наряды, революционную борьбу и пылкую страсть. Не потому ли ей довелось быть одной из ключевых фигур революции?

Вождь балтийских матросов

Павел Ефимович Дыбенко родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Новозыбковского уезда Черниговской губернии. Сам он в автобиографии свою семью назвал семьей батраков, однако известно, что его отец Ефим был, скорее всего, середняком: у него имелась лошадь, две коровы и около пяти гектаров земли.

«Хватка середняка. Много икон… Вряд ли он в душе за советскую власть», – побывав в доме отца Дыбенко, напишет Александра Коллонтай.

Автор книги «Авантюристы Гражданской войны» Виктор Савченко, где он рассказывает и о Павле Дыбенко, убежден, что в его биографии много надуманного:

«В автобиографии Павел пишет, что в 1899 году поступил в трехклассное городское училище, однако просидел в трех классах четыре года, очевидно, «за неуспеваемость». «Неуспеваемость» Павла в области счета проявляется и в автобиографии, когда он пытался обмануть читателей, рассказывая о своей «детской» революционности. Он пишет: «Будучи учеником городского училища в 1905 г., еще не отдавая точного отчета, что именно происходит, принимаю участие в забастовочном движении учеников реального, технического и городского училища, за что… привлекался к ответственности Стародубским окружным судом. На суде был оправдан».

Но если Павел поступил в трехклассное училище в 1899 году и прозанимался там ровно четыре года, то закончить это учебное заведение он должен был летом 1903 года, когда до революционных событий 1905-го было еще полтора года. Может быть, Дыбенко просидел в каждом классе по два года или, что наиболее вероятно, просто обманывал читателей, приписывая себе «героическое детство»…

В семнадцать лет Павел пошел работать в казначейство в городе Новоалександровске, «где казначеем был один из родственников». Однако очень скоро он был изгнан из казначейства «как состоящий в нелегальной организации».

Опять фантазии. Неизвестно, к какой организации он принадлежал и кто мог бы эту информацию подтвердить. Дыбенко лишился места, скорее всего, за халатность или растрату. Вот почему он так внезапно покидает родные пенаты и уезжает в далекую Прибалтику. Судьба занесла Павла в Ригу, где он работает грузчиком в порту и посещает курсы электротехников. Однако работа в порту была сезонной, и Павел частенько оставался без работы и без денег. «На дне» Риги он научился кулачному бою. Частенько он приходил в рабочий барак с окровавленным лицом и стиснутыми в злобе зубами. Может быть, уже тогда он чувствовал, что придет и его час убрать.

Осенью 1911 года за неявку на призывной участок и уклонение от воинской повинности Дыбенко арестовали и отправили в город Новозыбков, где призвали на Балтийский флот. Там он был определен в минную школу и с марта 1912 года начал свою службу на учебном крейсере «Двина».

С декабря Павел Ефимович проходит службу на линейном корабле «Император Павел Первый» электриком. Спустя годы в своей книге он с удовольствием подчеркнет о тех днях, о морской романтике:

«Много пасмурных и тяжелых дней в службе моряка, но есть дни удали и беспечности. Морская школа выковывает бесстрашие, силу воли и своеобразный задор… Разве нет своей прелести в безмолвной борьбе гиганта-корабля с клокочущим морем, разбушевавшейся стихией, кипящими седыми грозными волнами? Среди бурных, разъяренных волн этот великан, как бы насмехаясь над стихией, чуть кренясь, прорезает себе путь…

Нет! В морской жизни есть много своих прелестей, есть то, что воспитывает из вас сурового, грубого, угрюмого человека, но в то же время есть и то, что рождает в этой суровой, грубой натуре особо мягкое, доброе, умеющее по-своему любить и ценить…»

В партию Дыбенко вступает там же на флоте в 1912 году. Тогда она, как известно, именовалась РСДРП – Российская социал-демократическая рабочая партия. По мнению историка Леонида Млечина, «свободолюбивая или, точнее, анархистская натура Дыбенко не принимала суровой флотской дисциплины. Он не мог примириться с необходимостью подчиняться командирам. Словом, служба вызывала у Дыбенко ненависть и отвращение. И он присоединился к тем, кто намеревался разрушить всю существующую систему, – к большевикам».

Во всех биографиях Дыбенко называется одним из организаторов восстания на военных судах в 1915 году. В своих воспоминаниях он вообще называет себя руководителем восстания матросов. Историк В. Савченко считает, что «так называемое “восстание” было не чем иным, как ночной сходкой части матросов, на которой звучали антиправительственные лозунги. Утром все рассеялось, как туман. За организацию “незаконной сходки” на корабле “Император Павел Первый” были арестованы матросы Ховрин и Марусев. Но вот руководитель – Дыбенко – оказался вне подозрений».

На второй год Первой мировой войны, осенью 1915 года, Дыбенко включили в состав отдельного морского батальона под Ригой. Эта вновь сформированная часть должна была поддержать в наступлении сухопутные части. Но моряки категорически не хотели воевать, как обыкновенная пехота, считая себя выше «царицы полей». Отказ идти в бой они объяснили просто: «Нас не кормят, офицеры забрали наши деньги, не хотим воевать!»

В результате неблагонадежный батальон был разоружен, расформирован. Моряков же под конвоем отправили в Гельсингфорс на главную базу Балтийского флота. После разбирательств, многих моряков арестовали. А Павел Ефимович «заболев», на два месяца лег в госпиталь. И только после выписки его все-таки арестовали и приговорили к двум месяцам тюремного заключения.

С лета 1916 года унтер-офицер Дыбенко, как ни в чем не бывало, служил на транспортном судне все в том же Гельсингфорсе.

Во всех биографиях Дыбенко называют участником Февральской революции 1917 года в Петрограде. В марте в Гельсингфорсе его избирают членом Совета рабочих и солдатских депутатов, куда входили и матросы. В конце апреля он является одним из организаторов Центробалта. В мае 1917-го на транспорте «Виола» он избирается председателем ЦК Балтийского флота, являясь одним из шести большевиков (и еще пятеро им сочувствовали) в составе 33 членов ЦК этого высшего выборного органа матросских коллективов.

2 мая Дыбенко избирают председателем делегации 1-го съезда моряков Балтфлота (25 мая – 15 июня), где он выступил содокладчиком по вопросу «О взаимоотношениях Центробалта со штабом флота» по которому съезд принял предложенную Дыбенко резолюцию: Центробалту предоставлялось право контролировать деятельность командующего и его штаба. На полученном приказе командующего флотом Д. Н. Вердеревского о сформировании шести матросских батальонов для участия в готовящемся июньском наступлении на фронте Дыбенко написал резолюцию: «Ввиду недостатка специалистов на кораблях и угрозы наступления немецкого флота ни один матрос, верный революции, не может покинуть корабль… Тот, кто добровольно покинет корабль, исключается из списков флота и считается дезорганизатором последнего».

Именно Павел Ефимович добился принятия устава, в котором говорилось, что Центробалт (ЦКБФ) признает Временное правительство, но все распоряжения командования флота исполняются исключительно с разрешения Центробалта. В устав было записано: «Отказываясь от предварительного контроля операций, ЦКБФ оставляет за собой право контролировать оперативные действия после их свершения…»

Как отмечает Л. Млечин, «Временному правительству пришлось смириться с самостоятельностью Центробалта, потому что балтийские моряки были мощной силой, с которой никто не рисковал ссориться. Сухопутные войска сражались на фронте, далеко от Петрограда, а балтийцы были рядом, разгуливали по столице, и правительство понимало, что лучше иметь их в союзниках.

Дыбенко с товарищами отправились в Петроград, на прием к главе Временного правительства. Вес и роль балтийцев были таковы, что Александр Федорович Керенский незамедлительно их принял и узаконил существование Центробалта.

Когда глава Временного правительства, в свою очередь, приехал на Балтийский флот, то вынужден был прийти к Дыбенко в Центробалт. Причем Павел Ефимович, понимая собственную значимость, разговаривал с Александром Федоровичем на равных, если не свысока».

В июле во главе делегации Центробалта Дыбенко прибыл в Петроград с требованием к ВЦИК о переходе власти к Советам. На следующий же день его арестовали и заключили в знаменитую тюрьму «Кресты», где он просидел сорок пять дней. Потери же от той акции оказались куда более серьезные: Центробалт был разогнан Керенским, более того – его правительство временно приводит Балтийский флот к повиновению. Освободили Павла Ефимовича по настоянию большевиков 5 сентября, правда, с запретом выезжать в Гельсингфорс. Однако он буквально через несколько дней вернется туда и включится в работу Центробалта и в подготовку созыва 2-го съезда Балтфлота. Вскоре будет принята резолюция, в которой Центробалт откажется признавать власть Временного правительства.

В дни Октябрьского вооруженного восстания Павел Ефимович Дыбенко будет руководить формированием и отправкой из Гельсингфорса и Кронштадта отрядов революционных моряков и военных кораблей в Петроград. Это будет уже совершенно новая биография русского революционера, советского политического и военного деятеля, 1-го народного комиссара по морским делам РСФСР и командарма 2-го ранга.

Валькирия революции

Александра Михайловна Домонтович (Коллонтай) родилась 1 апреля 1872 года в Петербурге, в богатом трехэтажном особняке, в обеспеченной дворянской семье, своими корнями уходящей в Средневековье. Отец Александры (Шуры), полковник Михаил Домонтович (принимал участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и сразу же после войны был назначен тырновским губернатором в Болгарии), женился в сорок лет на женщине (Александре Масалине-Мравинской, дочери финского фабриканта, торгующего лесоматериалами) с тремя детьми, которая ушла от своего первого мужа, военного инженера Мравинского. В сущности, Александра Коллонтай – «дитя любви», так как брак между ее матерью и ее отцом был заключен накануне ее рождения. Полковник вскоре был произведен в генералы, а Шура стала генеральской дочкой.

В девочке удивительным образом перемешалась русская, украинская, финская, немецкая и французская кровь. Ее дальним предком по отцу был средневековый князь Довмонт Псковский. Сводная сестра матери, Е. К. Мравинская, – известнейшая оперная певица. Словом, немудрено, что в такой семье Александре удалось получить самое настоящее разностороннее домашнее образование. Она знала по меньшей мере шесть иностранных языков: английский, немецкий, французский, шведский, норвежский, финский. Но и это еще не все… Она серьезно интересовалась литературой. В 1888 году сдала экзамены за курс в гимназии в 6-й мужской гимназии в Санкт-Петербурге. Она посещала Школу поощрения художеств. Она брала частные уроки рисования. Она была введена в великосветское общество и посещала балы. Она была награждена природой, казалось бы, всем: и красотой, и грацией, и обаянием, и умением любить, и умом… Не потому ли с юных лет пользовалась огромным успехом у мужского пола самых разных возрастов?

Обаятельной шестнадцатилетней девушкой из приличной семьи увлекся Иван Драгомиров, внук знаменитого героя Русско-турецкой войны генерала Драгомирова. Они вместе танцевали на балах и считались самой блистательной парой. Тем более, что внук генерала был мечтой всех барышень. Но предложение «быть вместе навеки» сделал именно ей. А она, придя в восторг от такого признания, просто посмеялась над ним, решив «помучить влюбленного». Только все обернулось трагедией: Ваня застрелился из отцовского пистолета, оставив предсмертную записку, которую ей не показали. Свою вину за эту смерть Александра Коллонтай несла на сердце всю свою жизнь.

Когда страсти улеглись, новым претендентом в мужья Александры оказался адъютант самого императора Александра III, сорокалетний генерал Тутолмин. Он просил ее руки, но, поддержанный родителями Александры, получил категорический отказ самой невесты.

Однажды отец, отправляясь в Тифлис, взял с собой в эту поездку и Шуру. Потом он об этом сильно пожалеет, ибо там она будет проводить время с черноволосым красавчиком, но бедным офицером. Владимир Коллонтай доводился Александре дальним родственником – троюродным братом. Все их разговоры сводились к политике, социальной несправедливости, ненависти к царизму. Соответственно, и читали они с упоением только Герцена. Через все это офицер сумел покорить сердце красавицы и ради этого поступил в столичную Военно-инженерную академию. Стало быть, поближе к ней.

Генерал Домонтович выступил категорически против этого союза. Чтобы охладить ее пыл, он отправляет ее за границу, в Европу. Но там, в Париже и Берлине, Шура узнает про все запретное в России: профсоюзы, «Коммунистический манифест» и Клару Цеткин. Более того, она переписывается со своим возлюбленным, а потом выходит замуж.

«Если бы мне не оказывали дома такого сопротивления, я, возможно, и отказалась бы от Коллонтая», – напишет спустя годы Александра.

Свадьба состоялась через два года после знакомства. И поначалу семейная жизнь ей нравилась. Муж старался ей угождать во всем. Придумывал веселые домашние забавы. Был мягким к ней и добрым. А вскоре у них родился сын Михаил. Шура начала работать в публичной библиотеке, где собирались разного рода вольнодумцы. От них она черпала все новые и новые факты о несправедливости и очень скоро загорелась желанием принять участие в избавлении мира от вселенского зла. Наконец, Коллонтай познакомилась с Еленой Дмитриевной Стасовой, молодой особой, дочерью одного из крупнейших адвокатов Петербурга. Через нее она и приобщилась к кружку марксистов.

Желание выдать свою подругу, Зою Шадурскую, за друга мужа, офицера Александра Саткевича, привело Александру к решению пригласить их в свой дом – жить «коммуной». С работы она приносила социальную публицистику, которую вечерами в «коммуне» читали только вслух. В доме появлялись все новые друзья хозяйки дома, участвуя в бесконечных спорах о политике. Как итог Зоя ушла из «коммуны», а на ее съемной квартире тайно встречались Александра и друг мужа, Саткевич, так и не пленившийся ее подругой. Вспоминая прошлое, Александра Михайловна объяснит все банально просто: «К Владимиру Людвиговичу оставалась девичья влюбленность. Но “мужем” он не был и никогда не стал для меня. В те годы женщина во мне еще не была разбужена. Наши супружеские отношения я называла “воинской повинностью”… мне он весь нравился и был мил, и даже было жалко его, точно жизнь его обидела». Любовный треугольник с Саткевичем она объяснит еще проще: «Мы все трое хотели быть великодушными друг к другу, чисты перед собою… и все усложняли».

В августе 1898 года Александра Коллонтай, оставив сына на попечение родителей, в двадцать шесть лет отправилась за границу. На вокзале она передала запечатанный конверт для мужа. Вспоминая свой отъезд, она напишет:

«Ночью я горько плакала, обливая слезами твердую вагонную подушку, и мысленно звала мужа. За что я наношу ему такую обиду и такой удар!.. Я знала, что еду не на время и что мой отъезд означает действительно конец нашего брака».

В Швейцарии она поступает в Цюрихский университет к профессору Гекнеру, а в 1899 году по его совету отправляется в Англию изучать английское рабочее движение. В том же году Коллонтай заболела нервным расстройством, переезжает в Италию, но по совету врачей возвращается на родину, где делает попытку жить нормальной семейной жизнью. Однако ничего не получается: роль заботливой жены ей быстро надоедает, а свидания с Саткевичем заводят ее в тупик. Тогда Коллонтай вновь уезжает за границу, лишь изредка появляясь в Санкт-Петербурге.

Эффектная и молодая Александра Михайловна быстро заводила новые знакомства и связи. Например, в Берлине она познакомилась с Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом и Карлом Каутским. В Париже – с супругами Лафарг и с Георгием Плехановым. Выбрав для своего пера «женский вопрос», она пишет статьи об эмансипации женщин, о причинах проституции и борьбе с нею. Много пишет о женском движении, о пролетарской нравственности, которая придет на смену буржуазной. Ее печатают как в России, так и в Европе. У Коллонтай выходят три книги по социальным проблемам, а брошюра «Кто такие социал-демократы и чего они хотят» – не что иное, как самый настоящий утопический проект экономического переустройства России.

Бытовые проблемы у Александры Коллонтай возникают однажды лишь со смертью отца. В наследство она получает имение с весьма большими доходами. Заниматься финансовыми отчетами и добыванием денег ей было некогда, и она поручает все эти дела Саткевичу. Продав отцовский дом, Александра сняла хорошую квартиру, взяв в домработницы свою верную подругу Зою.

Петербург 1905 года дал Александре Михайловне много. Во-первых, у нее обнаружился скрытый талант оратора, и она занялась самой настоящей агитационной работой, с пафосом выступая на рабочих собраниях. Во-вторых, во время Первой русской революции она инициировала создание «Общества взаимопомощи работницам». В-третьих, во время расстрела демонстрации 9 января 1905 года была вместе с народом. В-четвертых, познакомилась с В. И. Лениным. И, наконец, в-пятых, Александра Михайловна познакомилась с экономистом-аграрником, меньшевиком, выступавшим против ленинской программы национализации земли, Петром Масловым.

Это знакомство состоялось на одном из рабочих собраний, где проходило ее выступление. Тогда он был соредактором первой легальной газеты социал-демократов в России, и его сильно критиковал Ленин. Петр Маслов был степенным, расчетливым человеком. Несмотря на законный брак, он бросился в омут любви… Лысенький, пухленький, хитренький, он встречался с ней тайно, жутко боясь огласки. Например, даже за границей он приходил к ней каждый день, но ровно в половине десятого спешил к семье, которую таскал всегда за собой. За шесть лет Александре Михайловне это все надоело…

В 1908 году Коллонтай из-за бурной революционной деятельности пришлось эмигрировать из России на долгие восемь лет. Против нее были выдвинуты обвинения в призыве к вооруженному восстанию в брошюре «Финляндия и социализм». Ее арестовали и выпустили под залог. Пока ей готовили заграничный паспорт, она укрывалась у знакомой писательницы.

В эмиграции примыкала к реформистскому крылу РСДРП, поддерживала ликвидаторов, читала лекции во фракционной школе в Болонье. Посетила Бельгию, Великобританию, Германию, Данию, Норвегию, Францию, Швейцарию, Швецию. Дважды посещала США. Делегировалась РСДРП на международные социалистические конгрессы в Штутгарте (1907), Копенгагене (1910) и Базеле (1912). В 1914 году за публикацию антивоенной статьи арестовывалась шведской полицией. Была выслана из страны и, поселившись в Копенгагене, наладила тесную связь с Лениным. В дальнейшем выполняла все его поручения. К большевикам окончательно присоединилась в 1915-м, с которыми ее сблизило осуждение империалистического характера войны.

Тогда же в эмиграции, расставшись с Масловым, она влюбляется в будущего члена ВЦИК большевиков Александра Шляпникова. В 1911 году они встретятся на похоронах супругов Лафарг, покончивших жизнь самоубийством. Ему было 26. Она на 13 лет старше. В период этого страстного романа, которым без всяких стеснений делилась Александра с верной подругой, пришли и неприятности. Разворованное имение пришлось продать и позаботиться о заработке самостоятельно, уповая на литературные способности и ораторский талант. Наконец-то в Париже она подпишет бумаги на расторжение брака с первым мужем, который уже давно жил с другой женщиной, а та воспитывала их сына.

Редкие встречи двух революционеров, встречи и расставания через несколько лет приведут к окончательному разрыву со Шляпниковым. Следом Коллонтай получит письмо от Саткевича, который сообщит о своей женитьбе. Все это расстроит ее. Долгая разлука с Россией, бездеятельность, одиночество и чувство ненужности приведут к очередной депрессии. В Копенгагене она с болью напишет: «сколько сил, энергии, нервов ушло на “любовь”. Нужно ли это было? Помогло ли в самом деле выявить себя, найти свой путь? Чувствую себя в эти дни ужасно “древней”». Спустя несколько лет из ее сердца звучит тоже: «…Меня прямо пугает мысль о физической близости. Старость, что ли? Но мне просто тяжела эта обязанность жены. Я так радуюсь своей постели, одиночеству, покою. Если бы еще эти объятия являлись завершением гаммы сердечных переживаний… Но у нас это теперь чисто супружеское, холодное, деловое… если бы он мог жить тут как товарищ!.. Но не супружество! Это тяжело».

От депрессии Коллонтай спасет приглашение с лекциями в США и просьба Владимира Ильича Ленина. Он поручит ей перевести его книгу и попытаться издать ее в Штатах. Александре Михайловне удалось объехать 123 города США, где она прочитала по одной-две лекции, покорив Америку. Выполнила Коллонтай и просьбу Ленина.

В Россию она вернулась после Февральской революции 1917-го, вскоре став членом Исполкома Петроградского совета. Ее бывший муж, произведенный к тому времени в чин генерала, умирал, и она, посидев один час у его постели, поспорила с ним о политике и ушла к своей новой жизни…

В октябре 1917-го Александра Михайловна примет участие в заседании ЦК РСДРП(б), на котором будет принято решение о вооруженном восстании, и проведении Октябрьского восстания в Петрограде. 30 октября лично от Ленина она примет пост народного комиссара общественного призрения в первом составе Совета народных комиссаров. При наркомате Коллонтай создала отдел по охране материнства и младенчества и Коллегию по охране и обеспечению материнства и младенчества. Достаточно сказать, что после этого впервые в истории России охрана материнства как специфической функции женщины стало прямой обязанностью государства.

В ноябре 1917-го представитель французской военной миссии в России Жак Садуль, встретив Александру Михайловну Коллонтай, описал ее прежде всего как женщину: «Народный комиссар государственного призрения в элегантном узком платье темного бархата, отделанном по-старомодному, облегающем гармонично сложенное, длинное и гибкое, свободное в движениях тело. Правильное лицо, тонкие черты, волосы воздушные и мягкие, голубые глубокие и спокойные глаза. Очень красивая женщина чуть больше сорока лет.

Думать о красоте министра удивительно, и мне запомнилось это ощущение, которого я еще ни разу не испытывал ни на одной министерской аудиенции…

Умная, образованная, красноречивая, привыкшая к бурному успеху на трибунах народных митингов, Красная дева, которая, кстати, мать семейства, остается очень простой и очень мирской, что ли, женщиной…

Коллонтай не верит в окончательную победу большевиков. Над меньшевиками и большевиками должны в скором времени возобладать умеренные партии. Может быть, удастся создать подлинно демократическую республику? Однако, какую бы судьбу ни уготовило будущее революции, каким бы коротким ни было пребывание у власти русского народа, первое правительство, непосредственно представляющее крестьян и рабочих, разбросает по всему миру семена, которые дадут всходы…

Коллонтай производит сильное впечатление поистине убежденной, честной, искренней женщины…»

Красный роман

В «Автобиографии» Дыбенко писал: «Ликвидировав авантюру Керенского, лично арестовал Краснова и доставил в Смольный». С октября 1917-го по апрель 1918 года был наркомом по морским делам. Командовал он и разгоном Учредительного Собрания. Известные в истории слова матроса Железняка, начальника караула: «Караул устал!», были придуманы людьми с большим юмором. На самом деле начальник караула, обращаясь к народным депутатам, сказал следующее: «Комиссар Дыбенко требует, чтобы присутствующие покинули зал». Как утверждает историк В. Савченко, «до этих “исторических” слов Дыбенко намеревался разогнать “учредиловку”, как только ее покинут советские наркомы. Тут, по воспоминаниям Дыбенко, у матроса даже “вышел конфликт” с Лениным. Дыбенко хотел немедленно разогнать собрание, а Ленин требовал разгона только “по окончании сегодняшнего заседания”. В этом споре фактически победил Дыбенко, и собравшимся не дали даже договорить».

После этого «разгона» Павел Ефимович стал одним из самых влиятельных военных – руководителем матросской стихии в столице. По мнению историка, его стали опасаться не только соратники Ленина, но и сам вождь.

Однако ему еще придется поскользнуться не раз. И первый такой случай представится в феврале 1918-го… Когда 28-го числа во главе 1-го Северного летучего отряда революционных моряков он отправится защищать Нарву от наступающих немцев.

«Для обороны демаркационной линии, установленной после заключения Брестского мира, была развернута так называемая завеса, состоявшая из разрозненных отрядов Красной армии, – пишет историк Л. Млечин. – Северный, Западный и Южный участки завесы потом были преобразованы в соответствующие фронты.

Военный руководитель Комитета обороны Петрограда, бывший генерал Михаил Бонч-Бруевич, сказал Дыбенко:

– Ваши «братишки» не внушают мне доверия. Я против отправки моряков под Нарву.

Но поскольку нарком Дыбенко был о себе высоко мнения, то он проигнорировал мнение какого-то бывшего генерала.

В те дни под Нарвой проявились все дурные качества Дыбенко: авантюризм, импульсивность, самоуверенность. А тут еще балтийцы захватили цистерну со спиртом, что добавило им уверенности в собственных силах. Дыбенко всегда был склонен к неумеренному употреблению горячительных напитков. На поле боя это пристрастие особенно опасно.

В первом же настоящем бою моряки, привыкшие митинговать и наводить страх на мирных жителей Петрограда, понесли большие потери и отступили. А в общем наступлении Дыбенко вообще отказался участвовать, сославшись на то, что ему не помогли артиллерией и не обеспечили фланги…

Павел Ефимович не захотел и перейти в подчинение начальника Нарвского участка обороны, бывшего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского, который пытался организовать оборону.

«Встревоженный сообщением Парского, – писал потом Михаил Бонч-Бруевич, – я подробно доложил Ленину. По невозмутимому лицу Владимира Ильича трудно было понять, как он относится к этой безобразной истории. Не знаю я и того, какая телеграмма была послана им Дыбенко.

Но на следующий день, всего через сутки после получения телеграфного донесения Парского, Дыбенко прислал мне со станции Ямбург немало позабавившую меня телеграмму: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому», – телеграфировал он, хотя отмененное титулование это было применено явно в издевку».

Отряд матросов бросил фронт и самовольно ушел в Гатчину. Ленин говорил о «хаосе и панике, заставившей войска добежать до Гатчины. В результате Нарва была потеряна.

Возмущенный Ленин отозвал Дыбенко с фронта».

К слову сказать, бежали эти «войска» до Гатчина аж целых 120 километров. А по пути, на железнодорожной дороге, снова захватили несколько цистерн со спиртом и уже выпили, скорее всего за свое здоровье. Потом этот отряд был переформирован и после основательной чистки направлен на другой фронт.

В марте 1918-го на IV съезде Советов на повестке дня стояло обсуждение «поведения члена РКП(б), наркома по морским делам товарища Дыбенко Павла Ефимовича, беспричинно сдавшего Нарву». Его сняли с поста наркома и арестовали прямо во время съезда. Причем сделано это было по требованию комиссаров нарвских отрядов и его заместителя, Федора Раскольникова. Обвинение было коротким: «он беспробудно пил и в таком состоянии сдал Нарву немцам».

Александра Михайловна Коллонтай, в свою очередь, не согласилась с намерением Ленина принять немецкие условия и подписать Брестский мирный договор на любых условиях. За это вождь мирового пролетариата не включил ее в список членов ЦК, а после ареста Дыбенко она сразу же подала в отставку с поста наркома государственного призрения. Но что интересно, она же помогла написать Павлу Ефимовичу Дыбенко заявление, словно под копирку повторяя свое выступление на VII съезде партии, таким образом вытаскивая его из тупиковой ситуации: «Стоя на точке зрения революционной войны, я считаю, что утверждение мирного договора с австро-венгерскими империалистами не только не спасает Советскую власть в России, но и задерживает и ослабляет размах революционного движения мирового пролетариата».

Много лет спустя Александра Михайловна расскажет в беседе с помощником Молотова, В. Ерофеевым, как члены большевистского правительства на все это реагировали:

«Я, наверное никогда в своей жизни не слышала таких ужасных слов в свой адрес, которые произносили выступавшие по очереди мои коллеги – вчерашние друзья и товарищи. “Революция в опасности, а Коллонтай покинула свой пост, дезертировала, изменила революции со своим любовником, предала дело рабочего класса”, – и все в том же духе. Требовали изгнать меня из правительства, исключить из партии, отдать под суд, чуть ли не арестовать немедленно… Когда все высказались, наступило тягостное молчание, ждали, что скажет Ленин. Он начал медленно, без обычной скороговорки, четко выговаривая каждое слово: “Да, я целиком согласен с выступавшими товарищами, Коллонтай совершила тяжелый проступок перед революцией и должна понести суровое наказание”. Душа у меня ушла в пятки, перехватило дыхание. “Поэтому, – продолжал Ильич, – я предлагаю потребовать от Коллонтай, чтобы она… вышла замуж за Дыбенко”. Все разразились дружным смехом…»

В эти мартовские дни все тот же французский офицер Жак Садуль встретил Александру Михайловну возле гостиницы «Националь», куда незадолго переехало все советское правительство. Коллонтай покупала какие-то фрукты, остановившись перед тележкой. Француз заметил, что за последние два месяца она постарела на десять лет: «Сегодня она мне кажется особенно уставшей и отчаявшейся. Очень волнуясь, она рассказывает, что накануне был арестован ее муж, совершенно беззаконным образом, по чудовищному обвинению, которое грозит ему расстрелом с судом или без суда в самое кратчайшее время. Он содержится в Кремле, куда она собиралась отнести ему немного еды».

Настоящими причинами ареста Дыбенко она назвала французу следующие:

«1) это – репрессивная мера Ленина против товарища, который посмел поднять пламя бунта. Это также способ запугать большевистских лидеров, которые вздумают последовать примеру наркома по морским делам и перейти в оппозицию;

2) это верный способ помешать Дыбенко уехать сегодня вечером на Юг, где он должен был принять командование над новыми большевистскими частями.

Возглавив части, Дыбенко мог (по крайней мере, Ленин должен был этого опасаться, потому что хорошо знает активность и недисциплинированность Дыбенко) либо немедленно начать военные действия против немецких сил и разорвать мир, либо выступить на Москву и возглавить движение против большевистского большинства».

Как записал в свой блокнот Жак Садуль, «Коллонтай убеждена, что следствие, начатое против ее мужа, ничего не даст; с другой стороны, верные Дыбенко матросы направили Ленину и Троцкому ультиматум, извещающий, что, если через сорок восемь часов их дорогой нарком не будет им возвращен, они откроют огонь по Кремлю и начнут репрессии против отдельных лиц. Коллонтай могла бы быть совершенно спокойна, не опасайся она в какой-то степени, что ее мужа могут поспешно казнить в тюрьме».

Но с матросами Александра Михайловна ошиблась. Их гнев, а их было несколько сотен, остановила магическая речь Льва Давидовича. Троцкий не испугался разбушевавшихся не на шутку «братков» и очень энергично объяснил свою позицию относительно дезертира Дыбенко. Вопрос после речи члена ЦК был исчерпан.

Что оставалось делать Коллонтай? Бороться дальше. И она боролась как умела. Например, поддерживая любимого Павла, писала: «Счастье мое! Безумно, нежно люблю тебя! Я с тобой, с тобой, почувствуй это! Я горжусь тобой и верю в твое будущее. То, что произошло, до отвращения подло, самое возмутительное – несправедливость. Но ты будь покоен, уверен в себе, и ты победишь темные силы, что оторвали тебя от дела, от меня. Как я страдаю, этого не скажешь словами. Но страдает лишь твоя маленькая Шура, а товарищ Коллонтай гордится тобою, мой борец, мой стойкий и верный делу революции товарищ…»

«Вся душа моя, сердце, мысли мои, все с тобою и для тебя, мой ненаглядный, мой безгранично любимый. Знай – жить я могу и буду только с тобой, – без тебя жизнь мертва, невыносима… Будь горд и уверен в себе, ты можешь высоко держать голову, никогда клевета не запятнает твоего красивого, чистого, благородного облика…»

По мнению В. Савченко, «Коллонтай развернула бешеную деятельность по спасению своего любимого. Она молила Троцкого и Крыленко о пощаде, бегала к Ленину и Крупской. Александра натыкалась только на безразличие или жестокость, а иногда на циничный вопрос: “А вы кто такая будете подследственному?”

На какое-то время она впадала в отчаяние, думала “вместе взойти на эшафот”, поднять восстание матросов… (мысли из дневника Коллонтай). Александре посоветовали хлопотать о судьбе Дыбенко не как любовнице, а на правах законной жены. Но ранее она доказывала буржуазность и порочность института брака, была адептом свободной пролетарской любви… От этих убеждений пришлось отказаться, чтобы спасти “матросика” или сочетать свою жизнь с приговоренным к смерти.

Это было в духе романов Дюма и Гюго… В газетах Коллонтай поместила заявление о том, что она сочеталась первым гражданским советским браком. Об этом знаменитом браке написано немало, но нигде не говорится, что он был фикцией, так как заключался без согласия “жениха” и без самой регистрации где-либо. Ведь Дыбенко в этот момент находился под арестом. Однако, на удивление, этого оказалось достаточно, чтобы Шура Коллонтай на правах законной жены взяла Дыбенко до суда на поруки. Старая большевичка дала слово, что подследственный не исчезнет из Москвы до суда и будет являться “на допросы”».

Уже 25 марта Дыбенко выпустили на поруки, и он, погуляв, исчезает из новой столицы большевиков вместе со своим отрядом. Сначала устремляется в Курск, потом появляется на Волге, в Пензе и Самаре. Как писал Жак Садуль, «…Коллонтай, она безумно влюблена в своего прекрасного Дыбенко и совершает в последнее время одну нелепость за другой… Она отчаянно кинулась в оппозицию…»

Александре Михайловне ничего не оставалось делать, как самой раствориться в Петрограде. Ведь теперь потребовали арестовать не только Дыбенко, но и Коллонтай.

В мае 1918-го, после того как в Москве уверовали, что супругам ничего не грозит, Дыбенко явился на суд, проходивший в Гатчине. 17-го числа он оправдал Павла Ефимовича. Якобы «перед ним были поставлены такие сложные задачи, как «прорыв к Ревелю и Нарве, к решению которых он, не будучи военным специалистом, совершенно не был подготовлен…»

Из суда матросы его вынесут на руках и он, снова забыв про свою спасительницу, отправится в Москву погулять, а потом к своему брату в Орел.

«Узнав о бегстве “гражданского мужа”, Шура Коллонтай решает порвать с ним, – пишет В. Савченко. – Ленин, встретившись с Коллонтай, упрекнул ее за увлечение “недостойным субъектом”. Она согласилась с вождем, пообещав больше не встречаться с Павлом. Четыре месяца Коллонтай не встречалась с Дыбенко, хотя ее постоянно тянуло к нему.

Ленин ломал голову над тем, что делать с пьяным “орлом”, засевшим в Орле. Во искупление грехов Дыбенко было решено отправить на подпольную работу и оккупированную немецкими войсками Украину. Под псевдонимом Алексей Воронов Дыбенко оказывается в июле 1918 года в Одессе. Однако, побыв там две недели и не связавшись с подпольем, Дыбенко уезжает в Крым. Там через десять дней “подполья” он был арестован как “большевистский лидер”. Его держат в кандалах, так как он пытается бежать из тюрьмы. За массовые убийства офицеров в 1917 году ему грозит расстрел. Но уже через месяц, в конце августа 1918 года, советское правительство обменяло Дыбенко на нескольких пленных немецких офицеров».

Весной 1919 года дивизия Павла Дыбенко вошла в Крым через Перекоп и быстро захватила весь полуостров, кроме района Керчи. Автор статьи о Дыбенко Сергей Ченнык пишет, что «“Крымская операция” комдива была нарушением приказа командующего Украинским фронтом, согласно которому части Дыбенко должны были направиться в Донбасс для защиты этого района от наступления белых и ни в коем случае не углубляться в Крым, не растягивать фронт…

Но в апреле 1919-го Дыбенко чувствовал себя триумфатором и “крымским удельным князем”. В начале мая он провозглашает создание Крымской советской армии (9 тысяч солдат), которая не подчинялась Украинскому фронту. Став военным диктатором Крыма и обосновавшись в своей столице – Симферополе, Дыбенко создает “под себя” Крымскую Советскую Социалистическую Республику в составе РСФСР и приглашает на роль «свадебного генерала» главу правительства Крыма (СНК КССР), брата Ленина – Дмитрия Ульянова. Он счел, что это назначение обеспечит ему защиту самого Ильича и оправдание самоуправства. Себя Дыбенко провозгласил наркомом военных и морских сил Крыма, председателем Реввоенсовета Крыма, командующим Крымской армией.

Вернувшаяся к “победителю” Александра Коллонтай была назначена начальником политуправления Крымской армии, но фактически стала “крымской царицей” и курировала все идеологические и политические вопросы. Военная диктатура Дыбенко в Крыму получила название “дыбенковщина” и снискала недобрую славу. Функции Советов и даже руководящих партийных органов были сведены на нет. Л. Д. Троцкий, заявив, что в Крыму красноармейские части “заражены дыбенковщиной”, прекратил их снабжение.

Клеймо “дыбенковщина” характеризовало режим полутирании – полуанархии – полубандитизма в советском Крыму 1919 года. Дыбенко знал только один метод убеждения – расстрел. Он приказывал расстреливать служащих за уход с места работы, расстреливал “распространителей слухов” и “паникеров”.

Коллонтай комментировала эти события в своем дневнике: “Паша проявился как недисциплинированный, самолюбивый, вспыльчивый тип”. Но ее строгие выводы были сделаны не только на основании анализа деловых качеств мужа. Влюбчивый Дыбенко соблазнил молоденькую секретаршу, что состояла при Коллонтай и была ее наперстницей. Коллонтай вне себя от ревности вновь решает порвать с Дыбенко “навсегда”. Она уезжает в Харьков, к “старым товарищам”, которые пристроили ее на пост наркома пропаганды Советской Украины».

В июне 1919-го белый генерал Слащев со своими войсками высадился в районе Коктебеля, выбил «армию Дыбенко» из Крыма и сверг советскую власть.

К слову сказать, свой первый орден Красного Знамени Павел Ефимович получил как раз за бои в Крыму: «В период боев с 25 марта по 10 апреля 1919 года под городами Мариуполь и Севастополь он, умело маневрируя частями вверенной ему дивизии, лично руководил боем, проявил истинную храбрость, мужество и преданность делу революции…»

В 1919–1920 годах Дыбенко командовал соединениями под Царицыном и на Кавказе. Затем командовал 1-й Кавказской кавалерийской дивизией (март-май 1920-го) при подавлении крестьянского восстания в Тамбовской губернии. Во главе Сводной дивизии подавлял Кронштадтское восстание в 1921 году. Все в том же 1920-м был зачислен на младший курс Военной академии РККА, а в 1922-м был восстановлен в партии (РКП(б) с зачетом партстажа с 1912 года). На тот момент заслуги Павла Ефимовича перед Республикой уже не подлежали сомнению: второй орден Красного Знамени за Царицын в январе 1920 года, третий орден Красного Знамени – за Кронштадт в марте 1921-го.

В мае 1921 года новый начальник Черноморского сектора обороны Украины Павел Дыбенко вышел из поезда на вокзале Одессы. Оттуда прямиком на Французский бульвар – выбирать себе дом…

«Присмотрел Павел Ефимович великолепный особняк в Вагнеровском переулке, 3, – рассказывает Вячеслав Воронков. – Переулок примыкал к Французскому бульвару и считался местом проживания миллионеров. Хозяин виллы немедленно был вышвырнут с многочисленной челядью на улицу, а вечером того же дня Дыбенко принимал гостей. Угощал их на славу: ибо второй операцией после поиска жилья стал захват расположенного напротив виллы винного завода удельного ведомства (ныне там располагается завод шампанских вин).

– Круто забираешь, Павел, – улыбнулся ему один из гостей.

– Так именно за такую власть мы и кровь проливали, Василий, – отшутился Дыбенко.

Его собеседником был начальник 51-й стрелковой дивизии Василий Блюхер. И сама дивизия, и ее командир были живой легендой – штурмовали Перекоп, вели оборонительные бои на Каховском плацдарме. Моссовет вручил дивизии Красное знамя и взял над ней шефство…

Дыбенко и Блюхеру было о чем поговорить: через месяц Павел Ефимович должен принять руководство дивизией.

Став ее командиром, Павел Дыбенко практически стал начальником Одесского военного гарнизона со всеми вытекающими отсюда правами. А они у старшего воинского начальника оказались огромными – практически Дыбенко возглавил всю исполнительную власть в городе, ему подчинялись и ЧК, и губисполком. Было от чего закружиться голове 32-летнего героя Гражданской войны. И она закружилась!

Подвалы винного завода, охраняемые спецотрядом Дыбенко, не уставали “выдавать на-гора” дореволюционные запасы коллекционных вин. Пьянки-гулянки с непременным участием очаровательных барышень практически случались ежедневно и еженощно. Завершались они катанием на автомобиле и купанием нагишом при лунном свете».

Очень интересные сведения о периоде пребывания в Одессе Дыбенко и Коллонтай сообщаются в энциклопедии «Люди Одессы»:

«“На одной из тихих улиц Одессы, обсаженной платанами, в двухэтажном особняке, принадлежащем в прошлом какому-то вельможе, поселился П. Е. Дыбенко, а после завершения работы III конгресса Коминтерна к нему приехала Коллонтай.

Если заглянуть в “Список абонентов Одесской телефонной сети на 1923 г.”, то можно определить дом на “тихой улице”. Телефон 3–08 установлен в квартире “команд. Одесск. губ. и II див.”, по Вагнеровскому (ныне Мукачевскому) переулку, 35.

Менялись командиры дивизии, а в “Списках абонентов…” на 1924 и 1925 гг. номер телефона и адрес квартиры оставались без изменений.

По справочнику “Вся Одесса за 1914 г.” узнаем “вельможу”, владеющего домом. Им оказался богач Ф. Я. Скведер, владелец трех домов и фешенебельного кафе “Фанкони”. В то время дома 3 и 5 имели один номер – 3, единственный по нечетной стороне переулка.

Осмотр зданий исключил неясность с нумерацией. Дом № 3 – небольшой двухэтажный особняк, а № 5 – большой “доходный” трехэтажный дом с двумя дворами-“колодцами”. Командующий жил в доме № 3. Сошлись и остальные приметы: Мукачевский переулок – тихий тупик, обсаженный платанами.

Время 1921–1922 гг. для Коллонтай оказалось, пожалуй, самым тяжелым в ее жизни. Она глубоко переживала свои политические ошибки, вскрытые на III конгрессе Коминтерна…

Только в работе, с полной отдачей сил она находила отвлечение от тяжелых мыслей. Она ведет большую агитационно-пропагандистскую работу на предприятиях и в воинских частях, по поручению губкома выступает на митингах и в Дискуссионном клубе (Пастера, 25).

За год Коллонтай опубликовала ряд книг и статей. Даже краткий перечень их показывает, насколько напряженной была работа. По просьбе губженотдела она в сентябре 1921 г. пишет брошюру “Из моей жизни и работы”, изданную в Одессе. Местная газета “Известия” 19.VI.1922 г. помещает статью “Праздник весны рабочей революции”. Заканчивает книгу “Работница и крестьянка в Советской России”. В этом же году, в августе, журнал “Воин революции”, № 2, печатает статью “Царь-голод и Красная Армия”; в “Правде» 3.XI.1921 г. публикуется статья “Третий Интернационал и работница”. В декабре выходит книга “Положение женщин в связи с эволюцией хозяйства”. В следующем, 1922 году журнал “Молодая гвардия”, № 6, 7, печатает статью “Октябрьская революция и массы”».

Кроме того, Александре Михайловне приходилось писать Дыбенко все контрольные и дипломную работу о роли полководца в военных действиях. В 1922-ом он экстерном заканчивает Военную академию РККА. При этом пока жена на него работала, бывший матрос продолжал пить и гулять. Говорят, его кутежи надолго запомнились одесситам.

Но вернемся к тому времени, когда Павел Ефимович готовился к приезду своей любимой гражданской жены.

«И Коллонтай, и Дыбенко очень надеялись, что в Одессе в их семейных отношениях исчезнут трещинки, грозящие перерасти в разрыв. Павел Ефимович подготовился к приезду жены: обставил захваченную виллу шикарной мебелью, завез около сотни ковров. Зная щепетильность Коллонтай, он “легализовал” свой разбой: телеграфировал Фрунзе, который тогда командовал Харьковским военным округом: “На даче Вагнера находится практическая радиостанция, которая в настоящий момент совершенно бездействует. Прошу выселить ее и отдать помещение под детский сад 51-й дивизии”. В архивах сохранилась телеграмма с резолюцией Фрунзе: “Разрешаю. Фрунзе”…

В ожидании жены Дыбенко занялся наведением порядка в Одессе. По его приказу были арестованы практически все преступники города – от карманников и “медвежатников” до крупных финансовых воротил. В течение месяца бандиты приводили в порядок Одессу: сажали деревья, строили дороги, расчищали морской порт от хлама, разбивали скверы, ремонтировали школы. Двенадцатитысячная армия преступников, ставших в одночасье по приказу Дыбенко строителями, буквально вылизала город. За ударный труд их потом распустили по домам» (В. Воронков).

Но их семейная жизнь не складывалась. Она пробовала укорять, запугивать, но все было бесполезно: «…твой организм уже поддался разрушительному яду алкоголя. Стоит тебе выпить пустяк и ты теряешь умственное равновесие. Ты стал весь желтый, глаза ненормальные…»

Но где водка, там и женщины… В Одессе у Павла Ефимовича начался роман с молоденькой Валей Стефеловской. Известно, что восемнадцатилетнюю «буржуйку» в качестве трофея взял один из подчиненных Дыбенко в Крыму. Позже отдал ее своему начальнику. И пока этот роман длился, бывший матрос ходил на две стороны: к Шуре Коллонтай и к Вале.

Однажды Александра Михайловна находит чужую любовную записку, адресованную Павлу. Кроме подозрений, мелких фактов, до Александры Михайловны доходили и слухи о новом увлечении мужа. И она записывает свои мысли в дневник:

«Этого не может быть. Нет, нет, я еще не старуха. И все-таки от своих лет никуда не уйдешь, не убежишь. Семнадцать лет! Куда их деть? Как их сбросить?» Почему же я родилась раньше его на целых семнадцать лет?!

Вправе ли требовать от него верности? Требовать? Как же так? Всю жизнь я утверждала свободную любовь, свободную от ревности, от унижений. И вот пришло время, когда меня охватывают со всех сторон те же самые чувства, против которых я восставала всегда. А сейчас я сама не способна, не в состоянии справиться с ними».

Но очень скоро наступила развязка. Ей надоело все это и она решила выяснить отношения. Из дневника А. М. Коллонтай: «Ночь, томительная жаркая ночь. Удушливо сладко пахнут розы нашего сада. Лучи луны золотом играют в темных водах Черного моря и алмазами рассыпаются в брызгах морской пены. Мучительно-повторное объяснение между мной и мужем происходило в саду. Мое последнее и решительное слово сказано: “В среду я уезжаю в Москву”. Ухожу от него, от мужа навсегда. Он быстро повернулся ко мне спиной и молча зашагал на дачу. Четко прозвучал выстрел в тишине удушливой ночи. Я интуитивно поняла, что означает этот звук и, охваченная ужасом, кинулась к дому. На террасе лежал он – мой муж с револьвером в руке…»

Выстрел оказался несмертельным. Дыбенко лежал на каменном полу, а по френчу текла струйка крови. Он был еще жив. Пулю отклонил один из трех орденов Красного Знамени. Она прошла рядом с сердцем.

Позже в заметках для будущих мемуаров Александра Михайловна написала о том, что было дальше: «Начались жуткие, темные дни борьбы за его жизнь и тревог за его непартийный поступок. Я ездила для доклада и объяснений в парткомитет, старалась смягчить поступок Павла (они там уже знали больше, чем я думала, и больше меня самой). Я во всем винила себя. Только позднее я узнала, что в тот вечер “красивая девушка” поставила ему ультиматум: “либо я, либо она”. Бедный Павел! Она навещала его больного тайком, когда я уезжала в партком. Я больше не говорила Павлу о своем намерении уехать. Но это решение крепло. Я выходила Павла. Рана оказалась менее опасной, чем вначале опасались. Павел стал быстро поправляться. Но ко мне он был нетерпелив и раздражителен. Я чувствовала, что он винит меня за свой поступок и что его выстрел вырос в непроходимую моральную стену меж нами».

А потом они разъехались… Его перевели в Белоруссию командовать 5-м стрелковым корпусом. В 1923 году Дыбенко и Валентина Стефеловская поженились. Александра Коллонтай написала в письме Сталину все. И про моральное расхождение с Дыбенко, и про личное горе, и про решение порвать с ним навсегда… Она просила отправить ее на другую работу. Иосиф Виссарионович дал добро. В мае 1923 года Коллонтай уехала полпредом в Норвегию. Перед отъездом она сфотографировалась и записала: «Голова моя гордо поднята, и нет в моих глазах просящего вида женщины, которая цепляется за уходящие чувства мужчины!» Но она ошибалась. Их роман еще не закончился…

В одном из писем на родину пламенная революционерка писала:

«…Видишь ли, мой муж стал засыпать меня телеграммами и письмами, полными жалоб на свое душевное одиночество, упреков в том, что я несправедливо порвала с ним. Письма были такие нежные и трогательные, что я проливала над ними слезу и уже начала сомневаться в правильности моего решения разойтись с Павлом… И я узнаю, что Павел вовсе не одинок, что, когда его корпус перевели из Одесского округа в Могилев, он захватил с собой “красивую девушку” и она живет у него. Ночью со мной случился сердечный приступ и нервный припадок…»

И все же «нежные и трогательные» письма сыграли свою роль. Почему? Дыбенко каялся и молил о прощении. Женское сердце не выдерживает, и Александра Михайловна добивается разрешения Сталина на то, чтобы Павлу Ефимовичу разрешили на месяц выехать в Норвегию. Более того, она с трудом пробивает через норвежский МИД визу. Но так называемый муж покинул Осло на целую неделю раньше. «Проводила с сухими глазами», – запишет сильная женщина в своем дневнике. В письме Сталину более конкретно: «Прошу больше не смешивать имена Коллонтай и Дыбенко. Наши пути разошлись. Наш брак не был зарегистрирован, так что всякие формальности излишни».

Командарм и дипломат. Послесловие

С 1924-го по 1925-й Дыбенко командовал 10-м стрелковым корпусом, затем его назначили начальником Артиллерийского управления Красной армии, потом просто начальником снабжения РККА. И только в 1928-м он добился назначения командующим войсками Среднеазиатского военного округа. Вторая жена, Валентина, не захотела уезжать из Москвы в Ташкент и сына с отцом не отпустила.

Примерно тогда же в письме Александре Михайловне Павел Ефимович сокровенно поделился: «Мадам стала совсем невыносимой. Так мало отрадного в личной жизни». Вскоре в этом убедилась и сама Коллонтай, побывав в столице: «Странная для меня встреча с бывшей женой Павла Дыбенко. Она уже разошлась и теперь жена какого-то высокопоставленного краскома. Она пополнела и потому подурнела. Неужели я из-за нее столько ночей не спала?»

В Ташкенте на стадионе Дыбенко познакомился со спортсменкой Зинаидой Ерутиной. Говорят, она хорошо бегала на короткие дистанции. Стали жить вместе, но семьи не получилось. Через два года третья семья распалась. Дыбенко забрал сына с собой. В 1933-м Павел Ефимович принял под свое командование Приволжский округ и, оказавшись в Самаре один с ребенком, встретил свою новую пассию: Зинаиду Викторовну Карпову. Двадцатисемилетняя учительница вскоре ушла от мужа к прославленному военачальнику. На этот раз брак оказался счастливым, но ненадолго.

Как-то после одного из совещаний высшего командного состава Красной армии к Дыбенко неожиданно подошел Сталин и спросил:

– Скажите мне, товарищ Дыбенко, почему вы разошлись с Коллонтай?

Павел Ефимович попытался что-то объяснить вождю, но тот, не дослушав его, оборвал:

– Ну и дурак вы, товарищ Дыбенко! Большую глупость сделали.

В последний раз Павел Ефимович встретился с Александрой Михайловной в 1937 году. Они уже давно не жили вместе, но, судя по всему, продолжали проявлять интерес друг к другу.

С 1923 года Коллонтай находилась на дипломатической работе. Известно, что причинами для первого в мировой истории назначения женщины послом послужили прочные связи Александры Михайловны с европейским социалистическим движением, а также опыт работы на должности секретаря Международного женского секретариата при Коминтерне в 1921–1922 гг.

В 1923–1926 и 1927–1930 гг. она работала советским полпредом и торгпредом в Норвегии, во многом поспособствовав политическому признанию СССР этой страной. В 1926–1927 гг. некоторое время работала в Мексике, где также добилась определенных успехов в улучшении советско-мексиканских отношений.

В 1930–1945 гг. Коллонтай – посланник (постоянный поверенный) и посол в Швеции. Одной из важнейших задач, стоящих перед новым советским послом в Швеции, была нейтрализация влияния гитлеровской Германии и Скандинавии. Только в силу тяжелой болезни, приковавшей ее к инвалидному креслу, в 1945 году Александра Михайловна оставила должность посла, продолжая числиться советником МИД СССР.

За границей она продолжала пользоваться успехом у мужчин. Например, в Норвегии ее другом стал Марсель Боди, французский коммунист, секретарь советской миссии. Он был на двадцать один год младше ее. Коллонтай оборвала с ним всякие связи лишь тогда, когда в один из приездов в Москву ее вызвал Ежов и поинтересовался этим человеком.

В мае 1937 года Дыбенко назначили командующим войсками Ленинградского военного округа. Но уже в январе следующего года Сталиным и Молотовым было подписано постановление ЦК и Совета народных комиссаров:

«СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают установленным, что

а) т. Дыбенко имел подозрительные связи с некоторыми американцами, которые оказались разведчиками, и недопустимо для честного советского гражданина использовал эти связи для получения пособия живущей в Америке своей сестре.

б) СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают также заслуживающим серьезного внимания опубликованное в заграничной прессе сообщение о том, что т. Дыбенко является немецким агентом. Хотя это сообщение опубликовано во враждебной белогвардейской прессе, тем не менее нельзя пройти мимо этого…

в) т. Дыбенко вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении, чем давал очень плохой пример подчиненным…»

В феврале Павла Ефимовича вызвали в Москву, где сообщили, что он уволен из армии и назначен заместителем наркома лесной промышленности СССР. Во время командировки его арестовали и уже этапировали в столицу. Следствие над командармом 2-го ранга (1935 г.) шло пять месяцев. Дыбенко избивали и заставляли подписывать показания. 29 июня Военная коллегия Верховного суда рассмотрела его дело, 7 июля Павла Ефимовича расстреляли как врага народа. Его жена провела в лагерях восемнадцать лет, а двоих детей сдали в детский приемник. Не тронули только Александру Коллонтай…

И вообще, вторая половина жизни этой великой женщины стала настоящим расцветом ее общественной деятельности. В одной из своих статей Коллонтай призывала к тому, чтобы женщина, подобно мужчине, научилась «выходить из любого конфликта не с помятыми крыльями, а с закаленной душой». Лично у нее это получалось всегда!

Однажды в связи со свадьбой норвежской принцессы и датского кронпринца во дворце состоялся прием. Гости – дипломаты – спускались по широкой беломраморной лестнице в зал парами: муж и жена. Но «когда мадам Коллонтай, – писали потом газеты, – одна, во всем своем величии спускалась по лестнице, по залу пронесся шепот восхищения». Она всегда умела использовать преимущества своего пола.

Александра Михайловна Коллонтай скончалась 9 января 1952 года, не дожив двух недель до своего восьмидесятилетия, к которому готовилась, собираясь отметить его пышно. Своего Павла Дыбенко она пережила на целых четырнадцать лет. Впрочем, сюда можно было прибавить и их разницу, то есть еще семнадцать лет.

Три личные драмы Василия Чапаева

Отталкиваясь от мифов

Василий Иванович Чапаев стал любимым народным героем многих поколений, а потому он прочно вошел в народную мифологию, только чудом не став сказочным персонажем. Еще в 1923 году Дмитрий Фурманов, служивший у Чапаева комиссаром, написал о нем роман, который так и назвал: «Чапаев». Этот роман переиздавался более чем 400 раз многомиллионными тиражами. Через одиннадцать лет, в 1934 году, по материалам этой книги режиссеры, братья Васильевы, поставили одноименный фильм, завоевавший в Советском Союзе, да и за его пределами, огромную популярность. Даже через десятилетия он не сходит с телеэкранов.

Более того, в начале Великой Отечественной войны режиссером В. Петровым был снят короткий агитационный фильм «Чапаев с нами», в сущности, ожививший народных героев. В этом фильме все тот же актерский состав, но на этот раз легендарный герой благополучно доплывает до другого берега Урала. Василий Иванович не погибает. Его ординарец Петька накидывает ему бурку на плечи и подводит белого коня. И все для того, чтобы Чапаев обратился к красноармейцам на всех фронтах как народный герой той родины, за которую они идут на смерть. Однако стоит отметить, что в условиях советского общества народный фольклор развивался во многом наперекор официальной пропаганде, именно поэтому Чапаев, его ординарец Петька, комиссар Фурманов и Анка-пулеметчица очень скоро оказались в числе самых популярных героев анекдотов.

Правнучка великого начдива, Евгения Чапаева, на вопрос журналиста Ю. Беликова: «Насколько книга Дмитрия Фурманова и фильм “Чапаев” соответствуют действительности?» отвечает так: «Ты, наверное, помнишь, как в фильме спрашивают: “Василий Иванович, ты за кого? За большевиков али за коммунистов?” Вообще-то, Чапаев “Манифест Коммунистической партии” знал на зубок. Он в партию большевиков вступил в сентябре 1917-го, а революция совершилась, как известно, в октябре. В фурмановских дневниках можно прочесть: “…мне Чапаев и говорит: “На такой-то странице “Манифеста…” сказано то-то, то-то и то-то”. Чапаев знал, за кого он воюет, – за мужика. Потому что на своей шкуре испытал, как народу живется. Фурманов в книжке пишет, что мой прадед произошел от бродячего цыгана и какой-то там княжеской дочки. То есть я хочу сказать, что как роман, так и фильм были сделаны с отстранением от действующих лиц и реальных событий”».

Кстати сказать, именно единственная дочка Чапаева, Клавдия Васильевна, собрала архив достоверных сведений об отце. А когда она ушла из жизни, ее сын Артур, отец Евгении Чапаевой и родной внук Василия Ивановича, сообщил дочери о своем твердом намерении продать архив одной из западных компаний. И дочери ничего не оставалось делать, как спрятать этот архив в надежном месте, а потом написать интересную книгу, на основе бабушкиных рассказов и архивных документов, «Мой неизвестный Чапаев», вышедшую в 2005 году.

Вот что поведала Евгения Чапаева в книге о своей бабушке и ее многолетней работе: «…дочь Василия Ивановича, Клавдия, после гибели отца практически оказалась выброшенной на улицу. Братья жили с мачехой Пелагеей Камишкерцевой в другом городе. И после смерти родителей Чапаева она осталась сиротой. Жила с ворами в трущобах, была дистрофиком, а потом после очередной облавы стала воспитанницей детского приюта. И только много позже, в 25-м году, ее оттуда забрала мачеха и то лишь для того, чтобы с ней поехать к Фурманову в Москву для оформления пенсиона.

В 17 лет Клавдия уехала из Пугачева от Камишкерцевой в Самару. Там она вышла замуж, родила сына и поступила в строительный институт. Проучившись в нем около трех лет, была послана на прием к наркому пищевой промышленности Анастасу Ивановичу Микояну. Ее обязали выхлопотать у него разрешение на присвоение учебному заведению его имени и, разумеется, попросить под это замечательное событие денег. Поездка в Москву оказалась очень удачной и судьбоносной. Микоян ее принял и в течение 4 (!) часов разговаривал, все расспрашивая об отце, о военном времени, о детских воспоминаниях… Имя институту дал. Денег тоже. Но прорабом тонюсенькую Клавдию представить никак не смог. Поэтому в добровольно-принудительном порядке перевел Чапаеву с третьего курса Самарского строительного на первый курс Московского пищевого…

Так Клавдия стала пищевиком. Во время Великой Отечественной войны работала в саратовском обкоме партии, зав. отделом. После войны стала народным заседателем. Ушла на пенсию по болезни. Лежать в постели не хотела, поэтому обратилась в правительство с просьбой получить разрешение для работы в закрытых и открытых архивах.

Решение поработать над документами пришло не сразу. Клавдии всегда хотелось знать все о своем отце: каким он был на фронте, каким на отдыхе, как складывались его взаимоотношения с руководством и многое другое… Поэтому ее собственные детские впечатления казались лишь малой толикой.

Вначале она постоянно расспрашивала оставшихся в живых чапаевцев. Но понять что-либо так и не смогла: то ли от времени, то ли по каким-то другим причинам чапаевцы описывали одно и то же событие абсолютно по-разному. Более того, если в воспоминаниях принимали участие несколько человек, дело могло завершиться крупной ссорой, взаимными обвинениями или чем-нибудь похуже.

Итак, архивы – самое правильное. Проработала в них Клавдия много-много лет. Около двадцати. В открытых архивах документы копировала легально. В закрытых… Опись, дело и лист читались нарочито медленно. Затем она выходила в дамскую комнату, доставала спрятанную ручку и на коленях писала то, что запоминала с фотографической точностью. Именно таким образом Клавдия Васильевна собрала много тысяч документов. Теперь этот драгоценный архив хранится в моей семье».

В советское время было целых семь музеев Чапаева: в Лбищенске, на реке Белой, в Уральске, в Уфе, в Балаково, в Пугачеве и Чебоксарах. В России сейчас действуют три музея Чапаева: чебоксарский, балаковский и пугачевский.

Не правда ли, интересно!? А как подают образ Василия Ивановича сегодня?

«Его подают как реальное лицо – ничего не приукрашивая, – рассказывает Евгения Чапаева. – Как-то посетила музей делегация чеченцев. Цокают языками: “Хороший был кунак!” Потом китайцы приезжали. И вдруг директор музея слышит: “Спасибо вам за сохранение памяти о нашем национальном герое!” Директор выпала в осадок: “Как это?! Это – наш национальный герой!” – “Нет, – ответили китайцы, – это наш национальный герой. Мы в Китае очень любим Чапаева”. Надо сказать, что чапаевская дивизия была настолько интернациональной, что там воевал даже негр! Обычный негр вот с такими губами, на голове – фуражка со звездой, и звали его Джаник. И китайцы у Чапаева были, и Ярослав Гашек. Своего Швейка он писал с чапаевской дивизии. Гашек год служил у Чапаева, бегал по психушкам, собирал справки, чтоб в самые ответственные бои его не брали».

И все же военная судьба Василия Ивановича Чапаева – судьба звездная. Ведь сам он – феномен, над которым еще долгие и долгие годы будут ломать головы историки.

Прекрасный организатор, командир и начальник, не знавший поражений вплоть до своей гибели. При этом самоучка с природным умом, цепкой памятью, богатейшим жизненным и военным опытом, жадно тянущийся к знаниям, храбрый, мужественный самородок.

Не потому ли его имя носят наши города и улицы, о нем до сих пор слагают песни и пишут книги? А еще он самый популярный персонаж современного фольклора.

Кроме всего прочего, по данным «Экспресс-газеты», в столице живут пять Василиев Чапаевых, а еще 88 мужчин и 96 женщин носят эту фамилию.

Трудно забыть…

Парадокс заключается лишь в том, что личные любовные драмы Василия Ивановича привели его к трагедии всей жизни. А самая последняя стала одной из важнейших причин жизненного чапаевского мифа.

Драма первая – о том, как Василий отца не послушал

Василий Иванович Чапаев родился 28 января (9 февраля) 1887 года в деревне Будайке Чебоксарского уезда Казанской губернии семимесячным, то есть недоношенным и безнадежным. В семье крестьянина Ивана Чапаева маленький Вася стал шестым ребенком и, как гласит семейная легенда, родители согревали его в остывающей печке в специально сшитой рукавичке, а купали в деревянной кружке. И Вася выжил… О происхождении фамилии «Чепаев», а именно так она писалась правильно до выхода романа «Чапаев» Фурманова, и сегодня говорить сложно: вполне возможно, она произошла от чувашского мужского имени «Чапай», а по другой версии – от русского диалекта «чепать» – «хватать, грести».

Будайка считалась одной из самых бедных деревень, где семью не прокормишь из-за скудной земли да скверных урожаев. Оттого и боялись родители за новорожденного.

Иван Степанович, отец Василия, для того чтоб прокормить свою семью, всегда брал дополнительную работу. Как правило, это были заказы на плотницкие работы: кому баню построить, кому наличник на окно срубить, подправить или заново смастерить забор.

Но несколько неурожайных лет сказались на заготовках, а голод вытеснял все и всех…

Заказов становилось все меньше, и тогда родители Василия, прожив в Чебоксарах почти до 1897 года, переехали в село Балаково Николаевского уезда Самарской губернии.

Здесь с горем пополам вопрос с работой как-то решился. Отец семейства снова вернулся к плотницкой работе. Старший брат Василия, Михаил, устроился на завод местного промышленника, сестра Анна вышивала, вязала и плела кружева на дому. Брат Андрей пошел на поденную работу. Одни только младшие братья, Вася и Гриша, помогали матери присматривать за скотиной и огородом.

Но очень скоро Василию улыбнулось, что называется, счастье. Священник отец Владимир (дальний родственник по линии сестры Ивана Степановича) предложил отдать Василия в четырехгодичную церковноприходскую школу, обнаружив у него вполне пригодный голос для церковного хора. После долгих раздумий хозяин семейства согласился, и как оказалось, зря.

Рассказывает Евгения Чапаева:

«Однажды Василий в чем-то провинился. Начальство не сочло нужным наказать его обычными методами. О провинности доложили отцу Владимиру, и тот отдал распоряжение посадить воспитанника Чапаева в карцер. Карцером называлась старая пожарная каланча. Она была такой древней, что временами было видно, как она раскачивается от сильного ветра. Щели в ее стенах были настолько очевидны, что в хороший солнечный вечер можно было наблюдать заход через стены. Само отделение карцера находилось на самом верху башни.

Василия раздели до исподнего белья и абсолютно босым отправили на самый верх пожарки. Если бы это было летом или, на худой конец, поздняя осень! Но нет, это был месяц январь. Очень лютый, с сильными ветрами и промозглой погодой. Мороз зашкаливал ниже тридцати… Через час Васятка понял, что пришла пора расставаться с жизнью. Ног он не чувствовал, руки как-то скрючились и совсем не хотели распрямляться. Начал одолевать странный липкий сон.

От отца он слышал, что именно это состояние называется смертельным сном и если дать себе заснуть, то уже никогда не проснешься… Он собрал всю свою детскую волю в кулак и разогнался. Сразу выбить стекло не получилось. Тогда он попробовал еще раз. Но на этот раз рама со скрипом треснула, стекло разбилось, а на плече появилась рваная рана. Только боли Вася не почувствовал. Он встал на подоконник и посмотрел вниз. Голова закружилась. Внизу было не меньше тринадцати метров. Но раздумывать было некогда. Либо смерть от замерзания, либо прыжок, а там как Бог даст. Глядишь, и выживет.

Василий зажмурился… и прыгнул. Спасло его только то, что накануне прошел обильный снегопад. Под небольшим сугробиком был старый наст. И если бы снега не было, он разбился бы насмерть.

Кое-как Василий поднялся и, превозмогая сильную боль в колене, пошел на дорогу. Народ дико озирался на окровавленного полуголого мальчика. Кто-то пожалел и накинул ему на плечи свой зипун. В таком виде Вася прошел почти через все огромное село, прежде чем оказаться около своего дома».

Василий долго потом болел до весны. Навсегда были разорваны отношения с родственниками. Зато несостоявшаяся «карьера» певчего помогла Василию освоить плотницкое и столярное ремесло, чтобы потом всей семейной артелью строить коровники, бани, дома и даже церкви.

Уже в пятнадцать Василий пошел работать в профессиональную мастерскую балаковского кустаря Лопатина, где первую зиму работал почти бесплатно. Еще через два года он перешел к известному в то время балаковскому мастеру столярного дела, Зудину.

Еще через два года вместе с отцом и братьями работал по найму в Сызрани.

«При строительстве церкви в селе Клинцовка, что недалеко от города Николаевска (ныне Пугачев), Василию поручили поставить крест на куполе, – продолжает свой рассказ правнучка В. И. Чапаева. – Церковь почти была готова, оставалось лишь воздвигнуть крест, и Вася сам вызвался поднять его наверх. Все проходило хорошо. Он благополучно его затащил на самый купол, установил, стал снимать крепления. И вдруг что-то подтолкнуло простереть руки вверх и один на один поговорить с Богом… Родственники снизу видели, как Василий вскинул руки и что-то прокричал в небо. Они ничего не успели понять, как тот вдруг сорвался с купола и стал падать.

Отец стоял, словно в параличе. Ни двинуться навстречу сыну, ни крикнуть на помощь сил не было. Василий летел как в замедленном ритме. Словно парил. Словно кто-то поддерживал его в полете, чтобы при приземлении он не разбился. Ни одного перелома, ни одного ушиба, ни одной царапины. Фантастика! Из-за этого случая товарищи и родные прозвали его Ермаком». Словом, остался невредим, не считая крохотного шрама над верхней губой, который прикрыл, отрастив знаменитые чапаевские усы.

В 1908 году Василия Чапаева призвали в армию. В декабре он с командой призывников отправился в Киев, а через пять месяцев вернулся. Известно, что на досрочную мобилизацию повлияла казнь через повешение брата Андрея в Русско-японскую войну, а его «подстрекательство против царя» стало причиной неблагонадежности младшего брата. Правда, было еще и бельмо на глазу, но его ровно за три дня заговорила старая бабка-лекарка. Но как ни радовалась мать такому раннему возвращению Василия из армии, счастье было недолгим. В один из дней сын пришел и сказал, что собирается жениться на Пелагее Метлиной. Больше всех разгневался отец. Для него женитьба крестьянского сына на поповской дочке была просто невозможна. Были и другие причины. На селе поговаривали, что сам поп помог своей жене убраться на тот свет раньше времени.

Шестнадцатилетняя Пелагея работала на самарской кондитерской фабрике. Поговаривают, что ее коса не просто была длинной, а прямо в пол упиралась. А уж блестящие глаза-вишенки, ямочки на щечках, кудрявые шелковистые волосы, озорная улыбка и звонкий голос притягивали многих парней в округе. В общем, симпатичная деваха, веселая да еще и плясунья. В нее-то и влюбился по уши Василий Чапаев.

Да вот отец его никак не хотел уступать. Долго они ссорились, долго не разговаривали, пока Василий не объявил: если не дадут жениться на любимой, жизни себя лишит. Сказал, как отрезал.

«Пелагеин отец хоть и расстрижен был из священнослужителей, но на жизнь промышлял иконописью, – пишет в своей книге Е. Чапаева. – Богомазом его прозвали. Старые иконы чистил, реставрировал, а где подпортят – там и новые напишет. Приданое жены давно пропил, прокутил. Жену заморил, просто поедом извел. Да и помог в действительности на тот свет уйти. Чего скрывать. Давно отделаться хотел. А двух дочек на что-то содержать надо. Старшая, Елена, та замуж недавно вышла за станочного врача. А младшая, Пелагеюшка, в самый смак, в самую пору вошла. От женихов отбою нет. И ведь, бестолковая, уперлась – только за какого-то Василия Чапаева хочет пойти. Прямо никакого сладу нет. Кто он, этот Чапаев? Из босяков. И впрямь, зачем он ей?…

Каким образом уговорили родителей, неизвестно. Только жарким июньским днем 1909 года Василий и Пелагея повенчались. Обе семьи были категорически против их брака, но не перечили. Ждали, что он когда-нибудь сам распадется. Очень уж любовь сильная.

Через год, в августе 1910 года, у молодоженов родился первенец. Сын Александр. Жили они у родителей Василия в маленьком домике. Перспектив на отделение или строительство своего дома пока не было. Заработки в Балакове заметно снизились. Трижды был неурожай, многие оставались без куска хлеба. Вернуться в родительский дом жены не представлялось возможным, так как Никанор Метлин уже женился и принять дочь с мужем не хотел. К тому же сам Василий никогда бы не пошел к нему жить. Ото всего этого у Пелагеи портилось настроение и особенно отношения со свекром. Василий знал о проблемах в отношениях между родителями и женой. Но поделать так ничего и не мог. Родители плохо принимали избалованную Полю, а он безумно ее любил и всегда вставал на защиту, оправдывая любой Пелагеин поступок.

Заработка не хватало. Это было уже не прежнее село, процветавшее хлебной торговлей. Строительство железной дороги мимо него изменило поток грузов. Приходилось искать работу на стороне.

После рождения дочери Клавдии в марте 1912 года с семейными доходами стало совсем худо. Тогда-то Пелагея и предложила взять ссуду у сестры и открыть свою мастерскую по починке инвентаря. Василий подумал-подумал и согласился. Отец нервничал, боялся, что сын, взяв в долг, не сможет его вовремя отдать. Но Василий в первую очередь с небольшой прибыли выплатил взятую ссуду и долг погасил. Только вот дальше не пошло. Денег на новый сельхозинвентарь у народа не было, а ремонтировать старый каждый старался сам. Поэтому Чапаев скоро прогорел, и ему пришлось распродать и раздать тот инструмент, который остался в мастерской. Жена была вне себя. Но он так решил и поступил. Обманывать своего же соседа он не мог, а без обмана – нет навара. Значит, не коммерсант…»

Тогда расстроенная Пелагея попросила своего отца взять Василия на иконы. И хоть это был не очень большой доход, других вариантов не было. Под напором дочери тесть согласился. А когда зять освоил реставрацию, то сам перестал писать и реставрировать иконы, повесив все на него. Но было одно «но». Теперь работал Василий, а деньги делили пополам. Только вот однажды как-то в церковь пришла старушка и попросила Чапаева отреставрировать икону Николая-угодника. После долгих уговоров Василий взялся за дело и около недели работал над ней. Когда пришла заказчица, то чуть не упала в обморок. На нее смотрел Николай-угодник, но только в папахе, с усами и саблей.

Под угрозой бабки сесть за «богохульство» молодой семье пришлось спешно покидать родные места. Сначала они переехали в Симбирск, затем в Мелекесс, а с началом Первой мировой войны в 1914-м – обратно в Балаково.

«Возвращение в Балаково для обоих было нерадостным. По дороге они часто молчали и просто смотрели на пробегающие волны. Каждый думал о своем. Пелагее казалось, что ее личная жизнь так и не сложилась, что красота почти отцвела, так и не принесла ей удачи. Теперь у нее на руках уже трое малышей, и совсем не понятно, как она сможет ужиться с родственниками мужа после такой разлуки?

Василия тоже страшила разлука. С каждым годом он привязывался к своей черноокой жене все крепче и крепче. Кажется, что чувства, которые он испытывал в период жениховства, не только не угасли, а напротив, разрослись с новой и неведомой силой. А еще страшила разлука с детишками», – восстанавливает картину возвращения Е. Чапаева.

Призвали Василия Ивановича Чапаева в сентябре месяце и сразу же направили в 159-й запасной полк в город Аткарск. На фронт он прибыл в декабре 1914-го и в январе следующего года был зачислен рядовым в 1-ю роту 326-го Белгорайского полка 82-й пехотной дивизии 9-й армии Юго-Западного фронта. В июле 1915-го он закончил учебную команду и получил чин младшего унтер-офицера, в октябре – старшего унтер-офицера. Закончил войну в чине фельдфебеля. За проявленную храбрость в боях был награжден Георгиевской медалью 4-й степени и тремя Георгиевскими крестами (4-й степени, 3-й степени и 2-й степени). Воевал охотником, то есть разведчиком. Был неоднократно ранен.

Так в одном из боев Чапаев был ранен, но не отошел на вторую позицию как все, а уткнувшись головой в бруствер окопа, притворился мертвым. И ждал целых восемь часов, пока австрийцы выставят свой пост и пока все трое на том посту не уснут. Только затем он, оглушив одного из них и обезоружив остальных, взял австрийцев в плен и привел в расположение своих.

В другом бою 1-я рота и часть 2-й роты под командованием прапорщика Павлова и фельдфебеля Чапаева под прикрытием своего пулеметного огня штыковым ударом пробилась через австрийские цепи. Сохранив свои пулеметы, рота заняла оборону. Остальная же часть батальона, не приняв боя, ушла в глубь обороны противника и только через сутки вышла к своим.

Еще один раз свою находчивость и смекалку Чапаев проявил в разведке, когда установил приближение религиозного праздника у противника. В этот день немцы не воевали. Уточнив свои предположения, Василий Иванович со своими солдатами прошел ночью прямо через лагерь врага, предусмотрительно обмотав лошадям копыта. И хотя риск был очень велик, крепко уснувшие от выпитого шнапса немцы совершенно не заметили, как у них под носом прошло русское подразделение. На утро завязался бой, и атака с тыла решила его исход.

И все складывалось хорошо, если бы не жена, которая, пока он воевал, стала в открытую путаться с соседом.

«Однажды на фронт Василию пришло письмо из дома. Писал отец. То, что узнал Чапаев, пронзило самое сердце. Мир, за который он боролся, – рухнул в одно мгновение. Его любимая, его Поленька… Она ушла к другому. Тот, другой, ради нее бросил семерых детей и очень больную жену. Она же ради него бросила троих детей, младший Аркашенька еще ходить-то не умел как следует. Только ползал. Много ранений пережил Василий, но такого еще не было. Такой боли не приходилось испытывать. Он почти не разделял день и ночь, все время стремился броситься под самые пули. Но смерть почему-то обходила стороной. Будто бы смеялась над ним: «Помучайся, помучийся еще!» И он мучился. Получив легкое ранение, недолго лечился в госпитале и попросил дать ему краткосрочный отпуск. Отпуск предоставили.

Приехав домой, Василий Иванович решил простить неразумную Поленьку. Он приехал в новый дом, который снимал для нее любовник. Встреча была такой нежной, что Пелагея без раздумий вернулась к своему мужу, к своему любимому, к Васеньке.

Потом она ему объясняла, что ушла не от него, от той жизни, что сложилась с его родителями. Постоянное непонимание друг друга, физические наказания, все это было не для нее, не для такой жизни она выходила замуж.

Василий понимал, что длительное отсутствие дома накаляет обстановку. Но изменить практически ничего не мог. Нужно было возвращаться на эту никому не нужную войну.

Хуже настроения у него еще не было в жизни. Внутренне он чувствовал, что жена снова уйдет, и на сей раз от него самого, а не от той жизни, которую ей создали родители…

Перед самым отъездом он с Полей сфотографировался. Это была их последняя фотографическая карточка. Все! Больше они никогда не возьмут друг друга за руки. Впереди лишь боль утраты, боль непонимания и предательства. Впереди смерть…»

Когда отпуск закончился, Чапаев уехал на фронт. В его кармане у самого сердца лежала новенькая фотокарточка, где он, георгиевский кавалер, стоит рядом со своей любимой, красавицей Пелагеей, в дни примирения и короткого свидания. Но все быстро закончилось и вернулось на круги своя. Жена Чапаева взялась за старое, а вскоре и совсем ушла к любовнику, бросив детей. Говорят, с тех пор Василий Иванович видел свою неверную жену только однажды. Он ехал в бричке, а она шла по дороге навстречу. Чапаев слез с козел, догнал Пелагею, схватил за руку и попросил вернуться. Но возвращаться она не захотела. Судьба же Пелагеи сложилась трагически. После гибели Василия Ивановича она решила забрать к себе детей. Пошла через Волгу к свекру, но провалилась в полынью, простудилась, родила прежде времени и умерла. От сожителя – вагоновожатого – у нее родилась дочь Валентина.

Сын Чапаевых Александр окончил аграрный техникум и Военную академию. Воевал в годы войны. Генерал-майором вышел в отставку и умер в 1985 году.

Про дочь Клавдию мы упоминали. А вот сын Чапаевых Аркадий стал летчиком. Летал вместе с Валерием Чкаловым. В личной жизни ему не повезло, как и отцу. Перед своим последним полетом он уходил из дома от ревнивой и склочной жены во взвинченном состоянии. Разбился, когда ему было всего двадцать семь лет.

Драма вторая – о том, как Чапаев позаботился о семье друга

На фронте, как это обычно бывает, у Василия Ивановича был друг – Петр Камишкерцев. Они вместе прошли с боями самые трудные годы войны. И вот под самый ее конец в Карпатах Камишкерцева ранило в живот. Ранение оказалось смертельным. Несмотря на это Чапаев на себе вынес друга с поля боя и находился с ним до последнего вздоха. Камишкерцев в агонии бредил, то приходя в сознание, то снова теряя его. В какое-то последнее мгновение жизни он открыл глаза, улыбнулся и, еле слышно прощаясь с Чапаевым, попросил помочь его маленьким детям – дочерям Олимпиаде и Вере. Про жену лишь сказал: сама пусть решает, как ей жить дальше.

У Василия Ивановича подкатил ком к горлу и выступили слезы. Ему до безумия стало жалко фронтового друга, и он поклялся до самой смерти опекать двух его дочерей. И Камишкерцев умер…

О том, что было дальше, рассказывает Евгения Чапаева:

«Чапаев похоронил его по всем законам и обратился к начальству дивизии с просьбой не сообщать семье погибшего, что тот умер. Более того, надо, чтобы аттестат или жалованье, которое теперь получает он, Чапаев, пересылали семье Камишкерцева. Якобы от имени самого Петра Камишкерцева. Руководство ответило не сразу. Уж очень странной показалась просьба Василия Ивановича. Но учитывая его заслуги перед отечеством и личное к нему уважение, в конце концов, согласилось. Так и поступили. Теперь все свое жалованье, за исключением малых надобностей, Чапаев переводил в село Березово, где проживала камишкерцевская вдова по имени… Пелагея. Получая приличные по тем временам деньги, она была страсть как довольна: повезло – и мужик цел, и деньги хорошие шлют. Живи и радуйся! Вот ежели б и сам он скоро вернулся, и войне б конец – то счастью не было б предела!

Своему отцу Василий написал покаянное письмо: “Прости меня, тятя! Не могу более высылать вам деньги на жизнь. Перевожу их семье погибшего друга. Вот так-то… Не сердись, пойми – поклялся перед умирающим, понимаю – тяжко будет… Простите… Низко кланяюсь вам с мамой в пояс… Целуйте и обнимайте моих деток. Сладкого таракашку – Аркашку, лапушку-раскрасавицу Клавдию и Саньку”.

Вскоре пришел ответ. Отец не ругался. Даже похвалил, сказав, ежели обещал – выполни, а уж поклялся – умри, но сделай. Так у них в роду Чапаевых заведено. И негоже ему, Василию, от это отступать. Об них пусть и не беспокоится… Пока живы, руки-ноги целы – детей прокормим. А там Бог пошлет. Неизвестно, мол, скоро война кончится, тогда и сам приедешь. Легче на душе у Василия после того письма стало. Понял его тятя, не осудил, значит, правильное дело сделал».

Так и получала вдова Пелагея Ефимовна Камишкерцева денежный аттестат от «мужа», искренне радуясь, что живой, а сама и знать не знала, как все было на самом деле. Лишь после Февральской революции Чапаев разыскал ее в селе Березово и рассказал всю горькую правду. Как погиб ее муж, как он поклялся помогать его детям и как договорился об этом с начальниками. При этом четко заявил, что бросать семью не собирается. Двух дочерей друга он забирает, а она сама пусть поступает, как ей заблагорассудится.

Восстанавливая этот эпизод, Евгения Чапаева пишет:

«Пелагея тогда быстро узлов накрутила и свое нехитрое барахлишко по корзинам распихала. Василий сильно удивился и спросил:

– А ты куда собралась?

– Как куда? – еще сильнее удивилась Пелагея. – К тебе, куда же еще?

Чапаев постоял, покусал свой пшеничный ус и снова спросил, как-то с хрипотцой:

– И в качестве кого?

– А все едино – твоей жены, разумеется… – ответила Поля не мигая, заливаясь краской по рябому лицу.

– Но мне не нужна еще одна жена. Я свою Пелагею имею, – сказал он и замолчал, стиснув зубы.

– Ну, не знаю, не знаю, какая у тебя Пелагея есть, только мне маманя вчерась говорила, что она от тебя сбегла. Так что, выходит, нет у тебя жены, нет Пелагеи.

Василий вспыхнул и ответил:

– Нет и не надо, а только ты мне тоже не нужна. Мне, кроме моей венчанной жены, вообще никто не нужен!

– Ах не нужен? – вспылила та. – Не нужен, говоришь? А раз не нужен, так и детей своих не дам. А детей не дам – не выполнишь волю умирающего, а не выполнишь волю умирающего Петра – большой грех на душу возьмешь! Так-то, выбирай, Вася!».

Ох, как не нравилась Василию Ивановичу эта Пелагея! Уже далеко не молодая, ширококостная, страшная на лицо. Одним словом, старая жаба, да и только. Но ведь как присосалась – не оторвать. И пришлось Чапаеву взять ее с собой вместе с детьми к родителям. Но только в роли хозяйки, не более. Ни о какой любви не было и речи.

Но чтобы завершить эту драму, немного отвлечемся… В 1917-м Чапаев был избран командиром 138-го запасного пехотного полка в Николаевске. В декабре уездным съездом Советов его избрали военным комиссаром всего Николаевского уезда. Там он руководит разгоном уездного земства и организует Красную гвардию из 14 отрядов. Под Царицыном участвует в походе против генерала Каледина.

А весной 1918-го – в походе Особой армии на Уральск. В конце мая по инициативе Чапаева принимается решение о реорганизации отрядов Красной гвардии в два полка (имени Степана Разина и имени Пугачева) Красной армии, объединенных в Пугачевскую бригаду. Он лично берет ее под свое командование и участвует в боях с чехословаками, и Народной армией, у которых отбивает Николаевск, переименованный в честь бригады в Пугачевск. 19 сентября 1918 года. Василий Иванович назначается командиром 2-й Николаевской дивизии. Именно там, под Николаевском, Чапаев, как всегда, проявил военную хитрость. Белочехи захватили единственную переправу через реку, заставив отступить один из чапаевских полков на левый берег. Позже захватили и сам город, заняв позиции на правом берегу. Ситуация складывалась критическая. Вновь назначенный начальником дивизии вместо Чапаева Захаров приказал оставить село на левом берегу и брать Николаевск в лоб. Но «зараженный манией самовластия и не выполняющий боевых приказов штаба в точности» Василий Иванович отменяет приказ военспеца Захарова как ошибочный и отдает свой: одному полку отбить переправу через реку, другому – обойти противника с тыла. Атаку белочехов в лоб он организовал по-своему. По приказу Чапаева из близлежащих деревень согнали весь крупнорогатый скот и подвели к мосту. Впереди стада пошла цепь из бойцов. Жара стояла страшная, и поход во втором эшелоне коров сопровождался пылью и соответствующим шумом. Белочехи, разглядев огромные полчища наступающих с шумом красных, не на шутку перепугались и все свои главные силы стянули на мост. А в это время полк Кутякова обошел их с фланга и зашел в тыл. У противника началась невероятная паника, которую завершили окружение и разгром.

В другой раз Василий Иванович построил на площади отошедший и понесший большие потери полк, который собирал по пути, стоя в тачанке. И только теперь он обратил внимание на то, что многие стоят без винтовок.

– А где же ваше оружие? – спросил он.

Красноармейцы, потупив головы, молчали.

– В реке? Позор! Оружие достать немедленно!

О том, как они выполняли приказ Чапаева, ныряя в воду и доставая свои винтовки, очень хорошо рассказано в фильме «Чапаев».

Василий Иванович всегда лично руководил боем. Очевидцы тех событий неоднократно наблюдали, как он появлялся то на одном участке наступающих частей, то на другом. Словно заговоренный, он вселял веру в непобедимость. Не зря его бойцы говорили, что их «Чапая» ни штык не берет, ни пуля, ни сабля, ни снаряд. Хоть с самим Суворовым сравнивай, если б не масштаб…

Один из командиров чапаевских полков И. Н. Патрикеев вспоминал: «Когда кончилось совещание по плану предстоящего боя, Чапаев задержал меня и, положив руку на плечо, сказал:

– Ты вот что, командир, учти, что у неприятеля хорошие, почти неприступные позиции. Взять его с фронта нелегко. Да ты особо и не торопись брать. Твое дело – отвлечь на себя внимание противника. А мы его тем временем главными силами ударим с фланга и с тыла. В общем, зажмем в кольцо… И не выпустим. Понятно?

– Понятно, Василий Иванович!

– И вот что, ты береги людей! Помни, что за каждого человека будешь в ответе».

Но как ни старался Чапаев, как ни воевал, все одно на него обижались и его ненавидели. А все потому, что воевал не числом, а уменьем…

Когда ему не давали боеприпасов – он воевал захваченными у врага. Когда не подсобили с подкреплениями, для выхода из окружения – он вырвался самостоятельно. Когда отобрали дивизию – он за несколько дней сформировал новую. Одним словом, непотопляемый и удачливый, и опытный. Тогда неугодного командира решили убрать в Академию Генштаба. Пусть, мол, поучится, может, притихнет.

И вот он прибыл в Москву в черной бурке, с картонным чемоданчиком в руках. Устроился в гостинице со старинным названием «Княжий двор». А потом начались вступительные экзамены, которые принимали военспецы из бывших генералов и штаб-офицеров.

Известно, что на первые вопросы по тактике Василий Иванович отвечал грамотно и четко. Но как только перешли к военно-географическому обзору театров войны, то тут произошел конфуз.

– Через какой город и в какой стране протекает река Сена? – спросил экзаменатор.

– Не знаю, и такой реки не встречал, – прямолинейно ответил абитуриент Чапаев.

– В какое море впадает река Висла? – задают ему следующий вопрос.

– Не знаю, – снова звучит твердый ответ Василия Ивановича.

И тут же, проявляя свою излюбленную смекалку, задает встречный вопрос экзаменатору:

– А скажите, где протекает река Соленка?

Члены комиссии переглядываются между собой, и один из них вдруг говорит:

– Что-то я в географии нигде такой реки не встречал.

На что Чапаев возмутился:

– Как – не встречали? А ведь река Соленка протекает около села Ивановки Николаевского уезда Самарской губернии. Она имеет очень важное стратегическое значение. Мы там бились с белоказаками и много потопили этих гадов в реке. Вот видите, вы не знаете, где протекает такая важная река, как Соленка. А как же знать, где протекает какая-то река Сена? Я этому раньше не учился. Вот сейчас приехал в академию учиться и уже здесь, наверное, узнаю, где протекают разные реки.

И действительно, учился он весьма старательно. Живо интересовался топографией, инженерным делом, тактикой и историей. Отличался сообразительностью и меткими суждениями. Бывало и дерзил военспецам. Так однажды на лекции по стратегии, которую читал знаменитый А. А. Свечин, он назвал римлян слепыми котятами.

– Вероятно, товарищ Чапаев, если бы римской конницей командовали вы, то предмет сегодняшней лекции назывался бы «Разгром Ганнибалла римлянами», – съязвил военспец.

– Мы уже доказали таким, как вы, генералам, как надо воевать! – не смог промолчать Василий Иванович. Через два месяца он все же добивается приема у Надежды Константиновны Крупской с просьбой откомандировать его на фронт. Та рассказывает об этом Ленину и тот дает добро. «Таким, как Чапаев, сейчас место на фронте, а не в академии», – будто бы сказал Владимир Ильич.

После ухода из академии Чапаев назначен на должность комиссара внутренних дел Николаевского уезда. Но эта работа не для него. Ему нужна только боевая, только на фронте. В мае 1919-го ему дают такую возможность, назначив командиром Особой Александрово-Гайской бригады, а в июне – начальником 25-й стрелковой дивизии, принимавшей участие в Бугульминской и Белебеевской операциях против армии Колчака.

Будучи начальником дивизии, Чапаев вновь продолжал заботиться о детях своих и приемных. По возможности навещал их и привозил подарки. Они всегда находились под его опекой и под неусыпным оком.

Новый комиссар дивизии, о котором речь впереди, Д. Фурманов запишет по этому поводу в своем дневнике: «По пути мы заезжали к нему в семью, которая живет в деревне Вязовка, Пугачевского уезда, верстах в пятидесяти от Пугачева. У него там старик со старухой, трое ребят (два мальчугана и девчурка) и еще женщина-вдова со своими двумя ребятами. Там у него полное хозяйство, есть живность, есть и пашня».

Казалось бы, все замечательно, все хорошо. Но так в жизни, увы, не бывает.

«Став комдивом, – пишет Ирина Лыкова в статье о Чапаеве, – Василий Иванович поселил жену и пятерых детей (троих своих, двоих приемных) в деревне Клинцовке, при артскладе дивизии. Раз в три-четыре недели приезжал к ним на побывку с фронта, словно с плотницкой шабашки. И каждый раз вперед себя посылал телеграмму начальнику артсклада – Георгию Живоложинову. Мол, предуведоми Пелагею, пусть пироги печет, избу моет, детей причесывает. А однажды телеграф засбоил, и Чапаев нагрянул домой сюрпризом. Дверь в спальню оказалась запертой. Василий Иванович подергал-подергал, позвал: «Поля, это я!»… Он даже не успел ничего понять, как из-за двери начали стрелять. Оказалось – Живоложинов, давно уже тайно хаживавший к чапаевской жене. Василий Иванович плюнул да уехал. А Живоложинов с перепугу сбежал из дивизии в банду Серова. С тех пор Чапаев словно искал смерти. Ездил без охраны, гулял во весь рост по окопам, а главное, стал дерзок с начальством».

Такая вот драма, но не вся. Потому что Чапаев тогда не плюнул, дав возможность своему пулеметчику Михаилу Живаеву выбить окно и открыть огонь из пулемета поверх кровати с любовниками. Говорят, Пелагея тогда сразу же прикрылась младшим сыном Чапаева. А когда Василий Иванович уехал, на следующий же день, как ни в чем не бывало, взяла его младшего сына, Аркадия, и поехала к нему мириться. Но сына к отцу пропустили, а неверную жену – нет. Возникла женская обида, переросшая в месть. Месть по-бабьи.

Как утверждают родственники Чапаева, Пелагея разозлилась на Василия Ивановича и на обратной дороге сообщила белым все, что знала, про штаб Чапаева. Это будто бы и стало одной из причин его гибели. Позднее она все свои моральные и физические силы бросила на то, чтобы уберечь от репрессий своего любовника. А его, как известно, неоднократно арестовывали. И всякий раз Пелагея Ефимовна вела сыновей Чапаева к следователю и те подтверждали, что их воспитывает и кормит «дядя Георгий». Живоложинов, продолжая жить с Пелагеей, действительно взял всех детей (и ее, и Чапаева) на попечение в качестве опекуна. Но, проживая с ними, почему-то взял за правило несколько раз в день (за завтраком, за обедом или ужином) отстреливать родным детям Чапаева кончики волос, чтобы те непременно попали в тарелку с едой. Родных детей своей сожительницы он не трогал. По одним данным, он со временем бросил престарелую Пелагею, и от этого она тронулась умом. По другим, в 1929 году Живоложинова выслали в Караганду, и тогда Пелагея сошла с ума. Однако, несмотря на периодическое посещение психиатрической больницы, прожила она достаточно долго, до 1961 года.

Ее дочери, или приемные дочери Чапаева, обе окончили литературный институт и обе проживали в Ленинграде. Как свидетельствует Евгения Чапаева, в жизни вели себя не слишком скромно и выдержанно. Иногда очень компрометировали имя В. И. Чапаева, используя его в неблаговидных делах. Умерли они вслед за матерью в 1960-е.

И еще. Несчастливый в любви Василий Иванович по роду своей командирской деятельности занимался вопросами брака. Женитьба, развод, сватовство. Однажды в его практике произошел интересный случай, который говорит сам за себя:

«…пришла к Василию Ивановичу беременная молодая женщина. И рассказала ему о том, что один боец из его дивизии не хочет на ней жениться. Вот обещал, соблазнил и бросил… Василий Иванович попросил своего ординарца позвать этого красноармейца. После того как тот явился, Чапаев его спросил, его ли “рук” дело? Боец утвердительно кивнул и покраснел.

– Тогда почему же не женишься? – строго спросил начдив.

– Вот, – мямлил красноармеец, переминаясь с ноги на ногу, – любил, а теперь разлюбил.

– Разлюбил, говоришь? – сдвинул брови Чапаев. – А может, струсил? Так вот, даю тебе два часа, нет, даже час, на решение этого вопроса. Если через час ты не обещаешь девушке райской жизни, не женишься на ней, то и из дивизии – вон! Мне предатели на фронте не нужны. Ежели ты бабу предал, меня – подавно сможешь! А Красной армии такие на дух не нужны. Понял?

Через пятнадцать минут боец и его суженая подошли к Василию Ивановичу и объявили о своей свадьбе. Тот очень обрадовался, велел тому же ординарцу “слетать” в сельсовет и принести печать. И уже через полчаса на листе белой бумаги было написано рукой Чапаева, что такого-то числа, такого-то месяца и такого-то года красноармеец такой-то сочетается законным браком с девицей такой-то… И подпись, и печать, все как положено: начальник 2-й Николаевской дивизии Чапаев и сельсоветовская печать. Брак законный, как и полагается…» Собственно, именно таким и был наш всенародный герой!

Драма третья – о том, как Чапаев попал в любовный треугольник

Утверждают, будто бы слабостью начальника дивизии Чапаева были автомобили. Например, «Имелся у него алый “стевер”, конфискованный в пользу революции у какого-то буржуя, синий “паккард”, отбитый у Колчака, и желтый роскошный скоростной “форд”, – сообщает нам Ирина Лыкова. – Это чудо американской автомобильной промышленности развивало немыслимую по тем временам скорость – 50 километров в час! И было оснащено на манер тачанки – пулемет выглядывал сквозь отверстие, вырезанное в заднем стекле. В салон вместе с комдивом набивалось с полдесятка красноармейцев, и не раз шальной чапаевский “форд”, опередив не только основные силы дивизии, но и авангард и даже высланную вперед разведку, в одиночку врывался в какую-нибудь, белоказачью станицу и открывал отчаянную стрельбу. Бывало, что Василий Иванович со своей горсткой бойцов уже пил чай в наскоро обустроенной под штаб хате, когда к освобожденной станице подтягивалась его мощная, но тихоходная дивизия – к слову, пехотная, а вовсе не кавалерийская, как в фильме “Чапаев”».

Кстати сказать, Василий Иванович называл свой «фордик» не иначе, как «драндулетом». Но это так, к слову.

Красный командир Чапаев, закончивший империалистическую войну в чине фельдфебеля, любил, что немудрено, военную форму. Судя по всему, ему не было безразлично, как он выглядит. Ведь командир (начальник) один, а смотрят на него все. И дело здесь вовсе не о каком-то желании произвести впечатление. Просто щеголеватость, подчеркнутость боевого командира была необходима на войне.

«Сам Василий Иванович следил за собой, всегда был подтянут, одет в военную форму – гимнастерку или френч защитного цвета (хаки), темно-синие галифе, сапоги со шпорами, – пишет правнучка В. И. Чапаева. – Носил фуражку или черную барашковую папаху с красной тульей. Шашка, револьвер системы “наган”, бинокль, полевая сумка и хорошо пригнанное кожаное снаряжение завершал его внешний вид. Вольности в одежде не допускал».

В один из дней, когда на фронте было затишье, Чапаев вызвал командиров и комиссаров. На этот раз, как бывало часто, никто не знал, о чем пойдет речь. Когда же все собрались, он во всеуслышание сказал:

– Значит, собрались все старшие командиры, а ряженых я сюда не вызывал.

Пока все непонимающе переглядывались, Чапаев, обращаясь к одному из них, спросил:

– Вы кто?

– Комбат из Балашовского! – четко ответил командир батальона Порошин. – Аль не узнали, Василь Иваныч?

– Как не признать, беляками меченный! Из Балашовского, говоришь? Таких комбатов там не видывал. Боевых командиров очень уважаю, но только не в такой одежонке. Чего напялил на себя?

А напялил на себя комбат пестрые шаровары, жокейский пиджак и шляпу. Все то, что добыл после боя на хуторе Бенардак из реквизита помещичьего театра, заменив износившиеся и расползавшиеся по швам брюки-клеши, матроску и бушлат. Говорят, форма дисциплинирует, вот и Чапаев провел совещание именно с этой целью. Сделав замечания другим командирам, на том и закончил».

По поводу дисциплины в частях Чапаева существуют разные мнения. Видимо, все зависит от того, кто что хочет показать. Поэтому они, безусловно, разнятся.

Например, Ирина Лыкова остановилась на таком эпизоде:

«Нравы в дивизии царили патриархальные. “За мародерство и грабеж бить плетьми, а после гнать взашей. Офицеров за игру в орлянку на деньги разжаловать в рядовые. За уход из расположения части на блуд в соседнюю деревню – арест на трое суток”, – гласил приказ Василия Ивановича. Увы! К последней мере приходилось прибегать частенько. Ведь чего катастрофически не хватало в маленьком чапаевском государстве, так это женщин! Поначалу бойцы и командиры возили за собой своих жен, но те быстро устроили свару на тему “чей муж главнее”. И комдив постановил выслать всех баб в тыл.

И все равно раздоры из-за женщин в дивизии не прекращались. Офицеры из кожи вон лезли, чтобы пристроить своих жен на должности при штабе и таким образом спасти их от “депортации”. В итоге штат машинисток, стенографисток и телеграфисток был так раздут, что белые острили: “Очевидно, большевики много пишут”.

Сам же Василий Иванович жил бобылем. Не из аскетизма – просто ему катастрофически не везло в личном».

Однако немного подправим автора этой интересной статьи. В той самой дивизии у Чапаева был роман с дочерью врага – казачьего полковника. Звали ее Татьяной. Очень сильное было увлечение, которое продолжалось не одну неделю на глазах у всего соединения. Ведь, как мы говорили, командир всегда на виду. Но вскоре Василий Иванович понял, что нужно выбирать: или дивизия, или Татьяна. Он выбрал дивизию.

Об этом спустя годы написал в книге «Земля Чапаева» его друг и товарищ, командир одного из полков, небезызвестный Кутяков, который после смерти Чапаева возглавил дивизию. Его репрессировали и расстреляли в 1930-е. Потом была еще одна – телеграфистка, которую называли «пичужкой». Имя ее неизвестно. Расстался Чапаев и с ней ради настоящей любви. О чем позже.

Но вернемся к дисциплине. В своей библиотеке Андрей Ганин приводит по этому поводу такой довод: «Он был отличным командиром дивизионного уровня, хотя далеко не все у него обстояло благополучно, особенно по части дисциплины. Достаточно отметить «безграничное пьянство, безобразия с посторонними людьми – это показывает совсем не на командира, а на хулигана». Командиры конфликтовали с комиссарами, имели место даже случаи побоев. Тем не менее даже белые выделяли Чапаева среди красных командиров и отмечали его организаторские способности». Но не будем сильно протестовать, потому что есть факты и есть свидетельства, которые бережно собирала и записывала его дочь. Например, приезжает в дивизию к Чапаеву сам наркомвоенмор Троцкий.

Об этом рассказывает Евгения Чапаева:

«Троцкий запланировал посмотреть парад войск. К тому же он прибыл “выжечь огнем партизанщину” и наконец-то “навести порядок”. Чапаев все предусмотрел. Он отозвал с фронта некоторые части и устроил-таки наркомвоенмору и его окружению грандиозное зрелище. Хотя его очень поразило то, что утром по приезде Троцкий не вышел сразу на перрон, как предполагалось, а долго, часа два-три находился в поезде. К тому же все орудия, размещенные на бронепоездах, были развернуты в сторону площади, где должен был проходить смотр. Это был знак. Это был вызов Чапаеву как бандиту, а не герою, без которого не было бы побед в целом ряде городов и уездов…

Лев Давидович действительно не торопился выйти из вагона. Они с Хвесиным и прочим окружением долго завтракали и ждали доклада об обстановке в городе. Последним на доклад пришел Василий Иванович. Лев Давидович пристально вглядывался в лицо Чапаева. Плотно сжатые губы, колкие васильковые глаза, усы пышные и очень ухоженные. Говорит на «о». Строен. Подтянут. Аккуратен. Нет, не таким представлял его себе Троцкий. Совсем не таким. Воображение рисовало разухабистого и нагловатого бандита-выскочку. А здесь – собранный, проницательный. От такого, пожалуй, и ждать чего хочешь можно. К тому же за ним, за Чапаевым, солдаты вслепую идут. Есть, есть гипноз. Вот и сам чуть поддался…

Троцкий был в растерянности. Он-то ехал с твердым убеждением снять этого Чапаева с должности, предать суду за невыполнение приказов свыше, и если повезет, обязательно его расстрелять по законам революционного времени. А тут на тебе – такой прием и такой парад! Его голыми руками не возьмешь! Да и войска у него одно к одному. Муштра во всем видна. Умение. Что же делать? Судя по всему, не расстреливать сейчас надо, а награждать. Лев Давидович нащупал в боковом кармане френча большие экспроприированные золотые часы. Вот это как раз! Кстати, если можно так выразиться…

По окончании парада Троцкий обратился к Чапаеву:

– Василий Иванович! Все, что я сейчас увидел, – чрезвычайно меня порадовало. Хочу выразить вам свою благодарность и наградить Вас золотыми часами. Это очень точные и дорогие часы. Швейцарские. А дружное войско крикнет по этому поводу троекратное “Ура!”».

Но будет награда и поважней: «Приказ Реввоенсовета Республики о награждении В. И. Чапаева орденом Красного Знамени за умелое руководство войсками и личную храбрость № 137, г. Москва, 14 июля 1919 года.

Награждается орденом Красного Знамени начальник 25-й стрелковой дивизии Василий Иванович Чапаев за нижеследующие отличия:

Организовав по революционному почину отряд, в течение мая, июня, июля, августа и сентября 1918 года, упорно оборонял Саратовско-Николаевский район сначала от нападения уральских казаков, а потом и чехословаков. 6 и 7 октября 1918 года, руководя отрядом /Николаевской дивизией/ на подступах к Самаре, занятой чехославаками, одним из первых переправился через р. Самарка, воодушевляя тем свои и соседние части, что способствовало быстрой переправе частей и занятию Самары. Всегда предводительствуя своими частями, он храбро и самоотверженно сражался и в передовых цепях, неоднократно был ранен и контужен, но всегда оставался в строю. Благодаря его умелым маневрам Александрово-Гайской бригадой были разбиты казачьи банды генерала Толстова, что дало возможность овладеть Уральской областью. Назначенный начальником 25-й стрелковой дивизии в дни катастрофического положения Самары, когда противник отстоял от нее в двух переходах, он с дивизией был выдвинут в центр наступающих сил противника под Бугуруслан. Настойчивыми стремительными ударами и искусными маневрами он остановил наступление противника и в течение полутора месяцев овладел городами Бугурусланом, Белебеем и Уфой, чем спас Среднее Поволжье и возвратил Уфимско-Самарский хлебный район.

В боях под Уфой /8 июня сего года/ при форсировании р. Белая лично руководил операцией и был ранен в голову, но, несмотря на это, не оставил строя и провел операцию, закончившуюся взятием г. Уфа.

За Председателя РВС Республики /Э. Склянский/

Главнокомандующий всеми Вооруженными Силами Республики /С. Каменев/

Член РВС Республики /С. Гусев/».

Думается, что этот документ говорит о многом. Я уже не говорю о статусе ордена Красного Знамени в те времена, когда его кавалерами становились единицы!

А теперь перейдем к любовному треугольнику, то есть к самой драме.

А начиналось все очень просто, с комиссара. Да, да, все было именно так. В марте 1919 года у Чапаева появляется новый комиссар Дмитрий Фурманов, который утром 9-го числа добросовестно заносит в свой дневник следующие впечатления от знакомства и первого общения:

«Часов в 7 я увидел впервые Чапаева. Передо мной предстал типичный фельдфебель, с длинными усами, с прилипшими ко лбу волосами, глаза иссяня-голубые, понимающие, взгляд решительный. Росту он среднего, одет по-комиссарски, френч и синие брюки, на ногах прекрасные оленьи сапоги. Перетолковав обо всем и напившись чаю, отправились в штаб. Там он дал Андросову много ценных указаний и детально доразработал план завтрашнего выступления. То ли у него быстрая мысль, то ли навык имеет хороший, но он ориентируется весьма быстро и соображает моментально. Все время водит циркулем по карте, вымеривает, взвешивает, на слово не верит. Говорит уверенно, перебивая, останавливая, всегда договаривая свою мысль до конца. Противоречия не терпит. Обращение простое, а с красноармейцами даже грубоватое».

Была у комиссара жена, которая тоже оставила о Чапаеве свое первое впечатление:

«Дней через пять-шесть на рассвете – стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, настежь открывается дверь и вваливается целая ватага крепких, рослых, краснощеких людей. Среди них человек невысокого роста. Вошел, сбросил бурку, остался во френче защитного цвета, в оленьих сапогах.

– Здравствуйте. Я – Чапаев.

Я осталась лежать в кровати, а Фурманов вскочил, кое-как натянул на себя одежду. Я же из-под одеяла наблюдала за Чапаевым. Быстрые движения, походка немного лисья, быстрый взгляд. Он подозрительно посмотрел на меня, словно взглядом говорил: “А что это за баба?”

– Жена? – спросил Чапаев.

– Да, – ответил Фурманов.

Я еще глубже юркнула под одеяло.

– Зачем?

– Она политпросветом будет заведовать.

– А, культуру, значит, садить будет…

На этом разговор закончился». Звали жену комиссара Анна Стешенко.

Дмитрий Андреевич Фурманов (Фурман) родился в 1891 году. Был крещеным евреем. В юности учился в Кинешемском реальном училище. После его окончания в 1912 году поступил в Московский университет на филологический факультет. В 1915-м ушел на фронт в качестве брата милосердия. В чине прапорщика в Тифлисе, в санитарном поезде познакомился со своей будущей женой, Анной Никитичной Стешенко, которая также была сестрой милосердия. Она родилась в 1897 году. В годы Первой мировой войны училась на курсах медсестер. После войны поступила в Московский университет, однако новая война – Гражданская, вновь ее призвала на фронт, но уже в качестве заведующей культпросветом. Фурманов последовательно участвовал в организациях социалистов-революционеров-максималистов и анархистов. В 1918-м вступил в партию РКП(б). В составе Ивано-Вознесенского полка убыл на фронт Гражданской войны. Поженились они после революции и вместо венчания в духе времени подписали документ с любопытным названием «Проект любовно-вольно-супружеских отношений». Тем не менее влюбленный Фурманов был без ума от своей избранницы, которую нежно называл Голубая Ная.

Как утверждает Ирина Лыкова, женоненавистник Чапаев приказал отослать ее вон в 24 часа. В частности, она пишет: «Так началось противоборство между начдивом и политкомиссаром, позже описанное Фурмановым исключительно как политическое. Дмитрий Андреевич слал начальству свои телеграммы, Василий Иванович – свои. И оба требовали прислать комиссию. Пока шел обмен посланиями, Анна Никитична даром времени не теряла – устроила в дивизии окопный театр.

Труппа, состоящая в основном из самой Наи (к ней время от времени присоединялись случайные актеры или кто-то из красноармейцев), разъезжала по бригадам. Зрители размещались амфитеатром: первый ряд лежа, второй сидя на скамьях, третий стоя, а четвертый верхом. С некоторых пор на почетном, сидячем ряду стали частенько видеть Василия Ивановича…

Он уже не так страстно добивался, чтобы Наю удалили из боевого расположения дивизии… Что поделать? Влюбился! Просто таких, как Анна Никитична: волооких, стриженых, на каблучках, – словом, столичных дамочек, – Чапаев на своем веку еще не встречал. Она же с ним кокетничала, играла и вряд ли сама знала точно, как далеко готова зайти. Фурманов сходил с ума от ревности».

А ведь у Чапаева с Фурмановым изначально сложились вполне прекрасные отношения, пока не приехала жена комиссара, с которой они расстались на почве ревности некоторое время назад. Ная как человек решительный приехала сама, даже не поставив в известность своего мужа. Вот почему Чапаев сильно удивился ее приезду. Вскоре после этого взаимоотношения комиссара и начдива стали развиваться по законам любовного жанра – любовного треугольника. Но пока еще Фурманов писал только хорошее: «Его личность поглотила мое внимании. Я все время к нему присматриваюсь, слушаю внимательно, что и как он говорит, что и как делает. Мне очень хочется понять его до дна окончательно».

Или вот еще:

«Чапаю изумляюсь, он неутомим. Он всю душу вложил в это дело и отдается ему весь без остатка. Он живет. Чем больше тревоги и опасности, тем он веселее, тем прекраснее. Я любуюсь Чапаем, когда он командует. У него все просто и ясно, он без обиняков всегда режет с плеча: что говорит за глаза, то повторяет и при свидании. Он свежий, сильный духом человек. Удивительная у него память: каждую мелочь, каждый-то случай – все помнит.

Мне часто бывает неудобно перед ним; спросишь что-нибудь, он:

– Да ты ведь подписывал.

– Когда?

– А помнишь… – И он припомнит какую-нибудь бумажонку, которую где-то и когда-то я подписывал, про которую совершенно забыл. Мы с Чапаем сдружились, привыкли, прониклись взаимной симпатией. Мы неразлучны: дни и ночи все вместе, все вместе. Вырабатываем ли приказ, обсуждаем ли что-нибудь, данное сверху, замышляем ли что новое – все вместе, все пополам. Такой цельной и сильной натуры я еще не встречал».

Пройдет не очень много времени, прежде чем в июне 1919 года комиссар не без волнения отметит:

«Несколько дней назад… я стал замечать, что Чапай слишком нежно настроен к Нае. Я молчал, никому и ничего не говорил, все наблюдал, следил за переменою его к ней отношения. Он стал искать уединения с нею, гулял иногда вечером, ехал возле ее повозки, смотрел ей нежно в глаза, ловил взгляды и улыбки, брал за руку, любовался ею. Ко мне сделался холодней в отношениях.

Для меня уже несомненно теперь, что он любит Наю. Он не может пробыть, не увидев ее, самое короткое время… Он хотел моей смерти, чтобы Ная досталась ему… Он может быть решительным не только на благородные, но и на подлые поступки».

Позже появится запись объяснения с Чапаевым, где Василий Иванович говорит ему: «Вот, товарищ Фурманов, ты мне все говорил, что мои отношения к вам испортились. Это неправда. А ваши отношения ко мне действительно испортились. Конечно, тут Анна Никитична: У вас разные там мысли насчет меня. А я вам однажды сказал, что на жену своего товарища никогда не посягну. Мало ли что у меня в душе, любить никто не может мне воспретить».

Таким образом, начдив сам признается комиссару в любви к его жене. Невольно, все его мысли сводятся к одной: «Так ведь я что, если бы Анна Никитична сама не хотела, так я ведь и не стал бы».

Масла в огонь добавляет вот это письмо, написанное Чапаевым Стешенко-Фурмановой в июне 1919 года:

«Анна Никитишна

Жду вашего последнего слова. Я больше не могу с такими идиотами работать, ему быть не комиссаром, а кучером, и я много говорил с ним о вас, и затем у нас произошла ссора, подробности, если желаете, я передам лично, только не берите ево сторожем, я не могу смотреть, когда он таскается за вами, если желаете последний раз сказать мне несколько слов, то дайте ответ, я чувствую, что мы скоро розтанимся навсегда. Жду Л…й вас Чепаев».

Происходит конфликт.

В дневнике Фурманов записывает:

«Мне противны были ваши грязные ухаживания за моей женой. Я все знаю, у меня документы имеются на руках, где вы изливаете свою любовь и хамскую нежность… Он растерялся. Он был совершенно убежден, что я ничего не знаю о его письме Нае и ее к нему ответе».

А потом отвечает огромным, потрясающим, по своей сути, письмом (27 июня 1919 г.):

«Вы предположили, что все произошло из-за личных счетов, вы пытались все объяснить какой-то нелепой ревностью из-за Анны Никитичны. Но подумайте сами, ведь это очень смешно и глупо, если бы я на самом деле вздумал ревновать ее к вам. Такие соперники не опасны, она мне показывала ваше последнее письмо, где написано “любящий вас Чапаев”. Она действительно возмущалась вашей низостью и наглостью, и в своей записке, кажется, достаточно ярко выразила вам свое презрение. Эти все документы у меня в руках и при случае я покажу их кому следует, чтобы раскрыть вашу гнусную игру. К низкому человеку ревновать нельзя, и я, разумеется, ее не ревновал, а был глубоко возмущен тем наглым ухаживанием и постоянным приставанием, которое было очевидно и о котором Анна Никитична неоднократно мне говорила. Значит, была не ревность, а возмущение вашим поведением и презрение к вам за подлые и низкие приемы».

«Сколько раз вы издевались и глумились над комиссарами, как вы ненавидите политические отделы, только вспомните. Так какой же вы коммунист, раз издеваетесь над тем, что создал ЦК! Ведь за эти злые насмешки и за хамское отношение к комиссарам таких молодцов из партии выгоняют и передают чрезвычайке, – пишет в заключение Фурманов. – Кстати, еще помните, что у меня в руках есть документы, факты и свидетели». В переписке комиссара с начдивом есть и такие строки:

«Вы посылали меня в цепь к Кутякову, зная, что никогда и не от чего я не отказываюсь. Вы полагали, что Анна Никитична останется с вами, когда же вы узнали, что и она едет со мною, вы почему-то переменили решение».

«Мне рассказывали, что некогда вы были храбрым воином. Но теперь, ни на минуту не отставая от вас в боях, я убедился, что храбрости в вас больше нет, а ваша осторожность за свою многоценную жизнь очень похожа на трусость. Да это и вполне понятно. Вы однажды сказали мне: “Когда я был плотником, я жизни совершенно не жалел. Я был смел. А теперь, когда я стал жить получше, я понял новую жизнь. Теперь уж я не тот, и жизни мне жалко”. Помните эти слова?»

Из письма Чапаева – Фурманову. Уфа, июнь 1919 года:

«Товарищ Фурман!

Если нуждаетесь барышней, то приходи, ко мне придут 2 за бригадой, – одну уступлю.

ЧЕПАЕВ».

Из письма Чапаева – Фурманову. Уфа, июнь 1919 года:

«Товарищ Фурман

Прошу обратить внимание на мою к Вам записку, я очень огорчен Вашим таким уходом, что Вы приняли мое выражение на свой счет, о чем ставлю Вас в известность, что Вы еще не успели мне принести никакого зла, а если я такой откровенный и немного горяч, нисколько не стесняясь Вашим присутствием, и говорю все, что на мысли против некоторых личностей, на что Вы обиделись, но чтобы не было между нами личных счетов, я вынужден написать рапорт об устранении меня от должности, чем быть в несогласии с ближайшим своим сотрудником, о чем извещаю Вас как друга.

Чепаев».

В августе все того же года Фурманов зафиксирует в своем дневнике случай, рассказанный второй женой Чапаева, Пелагеей: «Чапай ее однажды бил немилосердно за то, что она ходила с подругой будить одного знакомого на сеновал. Дело длилось всего 3–4 минуты; тут были и свидетели; сомнений, кажется, не должно бы остаться никаких. И все-таки он колотил ее жестоко за мнимую “измену”».

25 июня комиссар пишет рапорт Фрунзе на своего начальника, Чапаева, с полным перечислением всех его прегрешений, но почему-то без хоть малейшего упоминания истинной причины конфликта, особенно подчеркнув, что не доверяет начдиву и требует его замены, так как Чапаев опасен.

Как считает Ирина Лыкова, «Тем временем дела Василия Ивановича с Анной понемногу продвигались. Великий тактик – он надумал шантажировать ее, грозясь жениться на телеграфистке, и Анна Никитична чуть было не дрогнула. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы наконец в штаб дивизии ни прибыла долгожданная комиссия. Ее возглавлял Валериан Куйбышев, он признал Фурманова виновником конфликта и отослал из дивизии вон – увы! – вместе с “окопным театром”. Раздосадованный Василий Иванович поклялся любыми путями, правдами и неправдами вернуть Наю в дивизию, но не успел – ведь жить ему оставалось всего полтора месяца…»

Примечательно, что Фурманов впоследствии считал, что именно его отзыв из 25-й дивизии спас ему жизнь, и он не погиб вместе с Чапаевым в бою 5 сентября 1919 года.

В Туркестан комиссара дивизии отправили на повышение – начальником политического управления Туркестанского фронта. Затем он был уполномоченным РВСР в Семиречье, комиссаром десантного отряда Е. И. Ковтюха на Кубани, начальником политического управления 9-й Кубанской армии. При ликвидации Улагаевского десанта в 1920 году был сильно контужен, а в 1922-м за командование этим десантом награжден орденом Красного Знамени. В 1924 году получил высшее образование и с этого же года по 1925-й работал секретарем Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП).

Автор четырех произведений: «Красный десант» (1922), «Чапаев» (1923), «В восемнадцатом году» (1923), «Мятеж» (1925). В 1926 году умер от менингита. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

И все же несколько месяцев спустя после своего отъезда в Туркестан этот человек признается самому себе, записав в дневнике черным по белому:

«А ведь тот грандиозный конфликт создался не без участия Наи. Она была в том деле, пожалуй что, центральной фигурой». И далее: «Как ни отмахивайся, как ни подыскивай серьезных оснований, по которым я пытался все время обвинить Чапая, но вижу, что подзадоривала, поджигала меня все время ревность… И сама Ная, увидев и поняв, как драматически может обернуться все дело, оставила заигрывания с Чапаем, лучше сказать, перестала потакать заигрываниям самого Чапая. Да этих заигрываний, в сущности, и не стало».

Словом, ищите женщину!

Анна Никитична Стешенко после войны работала в издательстве «Советский писатель», была директором Московского драмтеатра, затем – ГИТИСа. После смерти Фурманова в 1926 году познакомилась с Лайошом (Людвигом) Гавро – национальным героем Венгрии или «венгерским Чапаевым». В 1934 году у них родился сын Дмитрий, который очень похож на Дмитрия Андреевича Фурманова. Дмитрий Людвигович получил прекрасное образование – закончил Нахимовское училище, Московский энергетический техникум, Московский институт кинематографии, Московский инженерно-строительный институт. Был собственным корреспондентом «Московского комсомольца», «Вечерней Москвы», «Известий», «Московской правды». А его мать, Анна Никитична, или Ная, скончалась в 1941 году в кремлевской больнице. Похоронили ее рядом с первым мужем на Новодевичьем кладбище.

После смерти Фурманова Ная стала полновластной хозяйкой его литературного наследия. Вполне естественно, ее пригласили консультантом на съемки фильма «Чапаев». Именно с подачи Анны Никитичны в фильме «Чапаев» на свет появилась Анка-пулеметчица. Для мифотворчества того времени не были нужны реальные любовные драмы. В общем, Анка – это и Анна Стешенко, и Мария Андреевна Попова, которая служила в дивизии Чапаева санитаркой и однажды во время боя ей действительно приказали стрелять из пулемета. После окончания Гражданской войны она училась на специальных курсах. Затем работала вместе с А. И. Коллонтай в Швеции. Долго находилась в Германии. В конце 1940 года была репрессирована и умерла в 1981 году.

Как следствие последней драмы

После отъезда из дивизии комиссара с женой Василий Иванович получил страшный удар, от которого вряд ли уже смог оправиться. Это была вторая половина августа, то есть до его гибели, 5 сентября 1919 года, оставалось меньше трех недель. Его жизнь померкла. Он потерял к ней всякое влечение. Вполне возможно, что эта личная драма сыграла свою роковую роль в последние дни его жизни, когда он впервые проиграл свое последнее сражение.

5 сентября в результате глубокого рейда казаков было совершено внезапное нападение на г. Лбищенск, где находился штаб 25-й дивизии. Штаб Чапаева оказался изолированным от своих полков. Они были разбросаны друг от друга на десятки верст. «Катастрофа может случиться со дня на день», – предупреждал Василий Иванович штаб армии за день до трагедии. Узнав, что поблизости появились разъезды белых, он отдал приказ о приведении в полную боевую готовность всех имеющихся при своем штабе сил. Но трагедии избежать не удалось.

Красноармеец Ф. Богданов, участник и очевидец тех событий позже расскажет:

«…В Лбищенске казаками были взяты все списки: и командный состав, а также коммунисты. Были вызваны по спискам в количестве 400 человек и на р. Урал расстреляны, немногим пришлось убежать, спасаясь вплавь через реку. Во время паники красноармейцы метались по улицам, а в это время их рубили казаки беспощадно. С горстью красноармейцев Чапаев было сгруппировался около р. Урал, будучи ранен и окружен казаками, бросился в р. Урал».

А в 1962 году дочь Василия Ивановича, Клавдия, получила из Венгрии письмо. Ей писали бывшие чапаевцы, которые проживали в Будапеште. В нем говорилось: «…Когда Василия Ивановича ранило, комиссар Батурин приказал нам (двум венграм) и еще двум русским из ворот и забора сделать плот и всеми правдами-неправдами суметь переправить Чапаева на другой берег Урала. Мы сделали плот, но уже сами тоже истекали кровью. И на тот берег Василия Ивановича все-таки переправили. Когда гребли, он был жив, стонал… А как к берегу доплыли – его не стало. И чтобы над его телом не издевались, мы закопали его в прибрежном песке. Закопали и забросали камышами. Потом сами потеряли сознание от потери крови…»

Петр Семенович Исаев – Петька – у Чапаева занимался вопросами связи. Был начальником связи бригады, командиром батальона связи, помощником начальника связи дивизии. Через год после смерти своего командира он застрелился. Его красивая жена не смогла пережить позора после выхода фильма «Чапаев», где киношный Петька «крутит» роман с пулеметчицей. Несмотря на уговоры близких, она повесилась. Их дочь не смогла оправиться после смерти матери и тоже вскоре умерла. Их сын до самой своей смерти ненавидел все, что было связано с именем Чапаева.

P.S. Только так и рушатся устоявшиеся десятилетиями мифы. И только после этого, вглядываясь в прошлое, мы начинаем понимать, что и там были люди точно такие же, как и сейчас. Просто за годы изменились лица, одежда, но, увы, не сам человек.

Женщины маршала Тухачевского

«Вообще чувствовал себя с женщинами лучше»

12 июля 1914 года перворазрядный юнкер Александровского военного училища, получивший по военным знаниям не менее 11 баллов, а по общеобразовательным предметам не менее 9, был произведен в чин подпоручика гвардейской пехоты.

Его первым местом службы был определен лейб-гвардии Семеновский полк. Оставались позади два года учебы, как последние годы его беззаботной юности. Весьма самонадеянному и стройному юноше (со слов известного музыканта Л. Сабанеева) впереди виделась блестящая карьера, ведь и он сам чувствовал себя рожденным для великих дел.

После двухнедельного пребывания в лагерях на Ходынке состоялся долгожданный выпуск. Великий русский писатель А. И. Куприн, также выпускник Александровского училища, в своем прекрасном романе «Юнкера» описал то, что было знакомо будущему красному маршалу: «В семь часов сделали перекличку. Батальонный командир отдал приказание надеть юнкерам парадную форму. В восемь часов юнкеров напоили чаем с булками с сыром, после чего Артабалевский приказал батальону построиться в двухвзводную колонну, оркестр – впереди знаменной роты и скомандовал:

– Шагом марш.

Утро было нежаркое и непыльное. Быстрый крупный дождь, пролившийся перед зарею, прибил землю: идти будет ловко и нетрудно. Как красиво, резво и вызывающе понеслись кверху звуки знакомого марша “Под двуглавым орлом”, радостно было под эту гордую музыку выступать широким, упругим шагом, крепко припечатывая ступни. Милым показалось вдруг огромное Ходынское поле, обильно политое за лагерное время юнкерским потом. Перед беговым ипподромом батальон сделал пятиминутный привал – пройденная верста была как бы той проминкой, которую делают рысаки перед заездом. Все оправились и туже подтянули ремни, расправили складки, выровняли груди и опять – шагом марш – вступили в первую улицу Москвы под мужественное ликование ярко-медных труб…»

«Батальон уже прошел Никитским бульваром и идет Арбатской площадью. До Знаменки два шага. Оркестр восторженно играет марш Буланже. Батальон торжественно входит в училищный плац и выстраивается поротно в две шеренги».

Звучат команды

– Смирно. Под знамя. Слушай на караул.

Генерал здоровается с юнкерами. Радостно и громко звучит их ответ его превосходительству. Затем зачитывается указ императора и его поздравления. Оглушительно кричат «Ура!» юнкера. И только затем бегут получать новое офицерское обмундирование.

Форма одежды визитная: «Суконная, еще не размякшая, не разносившаяся материя давит на жестких углах, трет ворсом шею и жмет при каждом движении. Но зато какой внушительный, победоносный воинский вид!» Наконец, выпускной бал с рукопожатиями и поцелуями. До утра Михаил Николаевич исполнял и вальс, и полонез, и мазурку.

Он и его однокашники прекрасно понимали, что это веселье может для кого-то стать последним в их жизни. Выпуск был произведен на три недели раньше из-за объявления мобилизации. Попрощавшись с училищем и друзьями, все сразу же разъехались по полкам. Спустя годы, вспоминая училище, Тухачевский скажет, подчеркнуто кратко: там «совсем неплохо готовили офицеров».

Сестры маршала вспоминали:

«Брат сразу же уехал в свой полк. От него стали поступать письма с фронта. Только осенью 1914 года он на день или на два вырвался в отпуск. Приезд этот был обусловлен смертью отца. Мы не сообщали Мише о постигшем нашу семью горе, но он сам почувствовал неладное и при первой же возможности приехал в Москву».

Для этой поездки Тухачевскому пришлось пойти на хитрость. Отпроситься в Варшаву, якобы для лечения зубов, а самому приехать в столицу к родным.

Когда его провожали, то на вокзале он держал себя непринужденно, пытался острить, успокаивал мать и вытирал ей слезы. Но было заметно, что он изредка поглядывает вдоль перрона, будто кого-то ждет. С минуты на минуту отправление поезда. Подпоручик прощается, целует мать и вскакивает на подножку. Поезд трогается. Но вот со стороны вокзала появляется девушка, и он резко спрыгивает на платформу, бросается к ней на встречу, обнимает, целует руку, что-то говорит и, развернувшись, догоняет поезд. А неизвестная училищная подруга машет ему вслед рукой.

С 19 августа по 3 сентября 1914 года Семеновский полк принимает участие в Люблинской операции. Следом взятие города Кржешова, после чего о юном офицере заговорили. Австрийцы тогда не успели взорвать приготовленный к взрыву деревянный высоководный мост через реку Сан. Неожиданно с правого фланга появился второй батальон, 6-я рота которого, преследуя отходящего противника, успела перебежать на противоположный берег. Горящий мост потушили, перерезали провода, закрепили переправу, взяв трофеи и пленных. Ротой командовали капитан Веселаго и подпоручик Тухачевский. За эту победу его наградят орденом Владимира 4-й степени с мечами.

«Дальнейшая боевая судьба была благосклонна к изобретательному и в открытом бою, и в разведке молодому гвардейцу, – пишет Юлия Кантор в своей книге «Война и мир Михаила Тухачевского». – Что ни бой, то успех, что ни операция, – придуманная и осуществленная, – то орден. В послужном списке Тухачевского великолепный перечень наград за боевые отличия: уже упомянутый орден Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Св. Анны 2-й степени с мечами, Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом. (В Российском государственном военно-историческом архиве сохранился лист-представление к шестому ордену – Св. Станислава 2-й степени. Однако наградного листа в архиве нет, как нет этого ордена и в послужном списке Тухачевского, датированном 1 ноября 1917 года.)

Даже лаконичное описание в штабных документах подвигов Михаила Тухачевского читается как панегирик. Орден Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом – за то, что «переправившись 26 сентября 1914 года на противоположный берег реки Вислы, нашел и сообщил место батареи неприятеля у костела и определил их окопы. На основании этих сведений наша артиллерия привела к молчанию неприятельскую батарею».

С 4 по 15 октября полк воевал в Ивангородской области: за бои 10–13 октября под Ивангородом Тухаевский удостоен ордена Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом. С 16 октября по 30 ноября – семеновцы брошены в бои под Краковом, и подпоручик Тухачевский «зарабатывает» орден Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» – за бой 3–5 ноября под Посадом «Скала». Таким образом, график боев точно совпадает с перечнем боевых заслуг.

Упоминание еще об одной награде – ордене Св. Анны 2-й степени с мечами содержится в «списке офицеров лейб-гвардии Семеновского полка по старшинству в чинах» за 1917 год. В этом документе получение награды датировано 1915 годом. Наградной лист свидетельствует «о высочайшем утверждении пожалования командующим 9-й армии… ордена Анны 2-й степени… за боевые отличия, отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий». Для подпоручика получить такой орден – событие почти невозможное. По существовавшей тогда практике на него могли рассчитывать чины не ниже капитана. Тухачевский и здесь стал исключением.

Судя по архивным материалам, ордена Тухачевский получал раз в три недели. Даже обладая гипертрофированной скромностью, трудно не испытать головокружение от таких, действительно ярких, успехов. Тухачевский особой скромностью не отличался, но тем не менее позднее, уже в 1920-е годы, даже в узком кругу никогда не бравировал этими наградами».

Однако фронтовая удача впервые изменила ему под Ломжей 19 февраля 1915 года, где был похоронен убитый при штурме Варшавы его прадед, полковник-семеновец, герой войны 1812 года. В бою будущий маршал получил удар прикладом по голове и в бессознательном состоянии попал в плен. А буквально через неделю газета Военного министерства «Русский инвалид» поместила его фамилию в списках погибших. Его мать едва перенесла эту смерть, третью после кончины мужа, Николая Николаевича, и смерти дочери, 23-летней Надежды, художницы, выпускницы Строгановского училища.

Как вспоминали сестры маршала, они были потрясены гибелью брата. «Но, к счастью, это оказалось ошибкой. Недели через две выяснилось, что Михаил находится в плену. Его письма из плена неизменно начинались фразой: “Жив-здоров, все благополучно”. Но мы-то уж понимали, насколько относительно это “благополучие”. В одной из открыток Михаил с присущим ему юмором сообщал: “Сегодня нам давали мед, который вкусом и цветом похож на ваксу”.

Своими письмами брат все время старался подбодрить нас, уверял, что скоро увидимся, советовал читать “Слово о полку Игореве», намекая на побег из плена”.

В немецкой неволе для Тухачевского начались томительные будни. Юлии Кантор удалось выяснить, что он имел богатый опыт пребывания в лагерях: «До Ингольштадта он пережил целую героико-романтическую одиссею. В сухих сводках досье на Тухачевского, хранящихся в Баварском военном архиве, эти приключения выглядят так. В лагере Штральзунд получил 6 дней ареста за конфликт с надзирателем; за попытку к бегству военный суд Галле 16 мая 1916 года приговорил его к трем неделям “домашнего ареста”. В лагере Бад-Штуер Тухачевский получил 14 дней «домашнего ареста» за отказ следовать служебным распоряжениям дежурного офицера. Еще 14 дней ареста – за “недозволенное отдаление от предписанного места нахождения”».

В апреле 1917-го в Ингольштадте против него было возбуждено дело об оскорблении унтер-офицера Ганса Абеля, на которого военнопленный Тухачевский закричал: «Вонючий хам, пошел вон! Сукин сын, вон!» В июле 1917-го влип в конфликт с комендантом лагеря генералом Петером.

«Гуляя по двору форта, Тухачевский столкнулся с комендантом. Увидев небрежно одетого, засунувшего руки в карманы русского лейтенанта, генерал замедлил шаг и спросил: “Почему вы меня не приветствуете – не отдаете честь?” Тухачевский молчал. “Немедленно выньте руки из карманов и отдайте честь!”. Никакого внимания. “Лейтенант, вы увидите, что вам это дорого обойдется!” Тухачевский поднял глаза и холодно поинтересовался: “Сколько марок?”»

До последнего сопротивляясь врагу, Михаил Николаевич совершил пять побегов из плена, последний из которых оказался удачным. Проведя там два с половиной года, он через Швейцарию, Париж и Лондон прибыл в Россию за несколько дней до Октябрьского переворота 1917 года.

«И вот однажды, когда мы все собрались за обеденным столом, неожиданно распахнулась дверь и на пороге появился худой, измученный человек, – вспоминают сестры. – Лишь по улыбке мы узнали нашего Мишу.

Дни, проведенные им с семьей, были для нас днями беспредельного счастья и бесконечных расспросов. Мы дознавались, как он бежал, как скрывался, чем питался в пути, каким образом шел ночами по незнакомым местам. Михаил не очень охотно вспоминал обо всем этом – слишком много перенес. На привезенных им из Швейцарии фотографиях он походил на мумию и был страшно оборван.

Через трое суток Михаил опять покинул нас и отправился в полк».

Жена командира Семеновского полка госпожа Бржозовская, завтракая во флигеле, внимательно присматривалась к сидевшему напротив нее молодому поручику. Пока ее муж шутил и пил за здоровье «Наполеона», на что Тухачевский лишь улыбался, она отмечала про себя: «Тухачевский произвел на меня самое отрадное и неизгладимое впечатление. Красивые лучистые глаза, чарующая улыбка, большая скромность и сдержанность».

После завтрака командир и несколько офицеров-семеновцев поехали провожать Тухачевского на московский поезд.

«…Мне почему-то казалось, что он способен стать “Героем”, – припомнит детали той встречи Бржозовская. – Во всяком случае, он был выше толпы. Я редко ошибаюсь в людях, и мне было особенно тяжело, когда впоследствии я узнала, что он будто бы вполне искренне стал большевиком. (…) Я сказала ему, когда мы расставались: “Прощайте! Благославляю Вас на Великие Дела!” …Он поцеловал мне руку, посмотрел на меня искренним серьезным взглядом и сказал: “Постараюсь”». Он сдержал обещание».

Удивительно, но однополчане отмечали своего боевого товарища как человека холодного и слишком серьезного. Вежливого с товарищами, но сухого. Они не могли сказать, чтобы он пользовался особенной симпатией товарищей.

Примечательно, что позднее его самой большой приятельницей была пятидесятилетняя жена начальника артиллерии округа М. М. Белавинцева. Она обожала его так, как не всякая мать обожает своего сына. По наблюдениям Лидии Норд, Тухачевский «вообще чувствовал себя с женщинами лучше, чем с мужчинами, и держался куда проще. Это не означало, что он очень любил ухаживать… Мне кажется, что тут играло роль и то, что почти на всех женщин внешность Тухачевского и его обаятельность (а он мог быть таким, когда хотел) действовали неотразимо, и это льстило ему».

Однажды Норд в разговоре с Белавинцевой сделала попытку усомниться в некоторых достоинствах Михаила Николаевича и надолго испортила отношения с этой женщиной.

«Увлечения кончались у него очень быстро»

19 июня 1918 года бывший царский офицер, перешедший на сторону новой власти большевиков, выехал из Москвы в Казань. В его нагрудном кармане лежал выданный накануне мандат: «Предъявитель сего военный комиссар Московского района Михаил Николаевич Тухачевский командирован в распоряжение главкома Восточного фронта Муравьева для исполнения работ исключительной важности по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими».

На этот раз Михаил Николаевич впервые в своей жизни, находясь недалеко от родных мест, не смог туда приехать. Не позволяла новая, трудная и многообещающая работа.

«Лишь в июле в нашем доме появился военный, по фамилии Голубев, назвавшийся адъютантом Михаила Николаевича, – много лет спустя подчеркнут сестры маршала. – От него мы узнали, что брат командует 1-й красной армией. Голубев привез Мишино письмо и немного денег.

Вслед за этим начались наши поездки к Михаилу. Мама ездила к нему в Инзу. Вернувшись, она рассказала нам об опасности расстрела, которая нависла над ним в момент измены Муравьева. Гордилась мужеством сына, восхищалась уважением, каким он пользуется у своих товарищей по службе. Мы слушали мать с замиранием сердца. Ведь это же был наш родной Миша».

Но что удивительно, до этого назначения Михаил Николаевич приезжал в Пензу дважды. В первый раз, примерно в декабре 1917-го. Его родные жили тогда в селе Вражском, под Пензой, в бабушкином имении. Крестьяне на сходе постановили оставить для Тухачевских их дом. Самым тяжелым оказалась заготовка дров. И Михаил Николаевич в первую очередь занялся этой проблемой.

Во второй раз Тухачевский приехал в Пензу месяца через три. Во Вражское он пришел пешком. Ямщик смог довезти его лишь до ближайшей деревни Варварки, и оставшиеся восемь километров ему пришлось идти по колено в грязи. Пришлось преодолевать и уже тронувшуюся реку: перепрыгивая с льдины на льдину. В дом он вошел совершенно мокрым, но радостным.

Но все эти приключения были совершены будущим маршалом, прежде всего ради одной и очень главной цели. Ради любимой девушки по имени Мария, возлюбленной еще с гимназических времен. Став командующим 1-й Революционной армией, он предложит ей руку и сердце. И от такого предложения Мария отказаться не сможет.

«Пенза только оправлялась после мятежа контрреволюционного чехословацкого корпуса. Город еще носил следы уличных боев: окраины были изрыты окопами, на улицах – неразобранные баррикады, на стенах домов – царапины от шрапнели», – оставит свидетельство о тех днях очевидец.

И вдруг ОН – выше среднего роста, стройный, подтянутый, энергичный, уверенный в себе и спокойный. У губ – волевая складка, большие серые глаза. С первого взгляда простой юноша. Всего-то 25 лет. Но уже командующий!

В те дни Тухачевский ходил «в туго перехваченной ремнем гимнастерке со следами погон на плечах, в темно-синих, сильно поношенных брюках, в желтых ботинках с обмотками». На его голове вместо фуражки был надет «своеобразный головной убор из люфы, имевший форму не то пожарной каски, не то шлема». Потом окажется, что это та самая «буденовка». На руках коричневые перчатки. Мальчик. Красавец. Герой.

«Манеры Михаила Николаевича, его вежливость изобличали в нем хорошо воспитанного человека. У него не было ни фанфаронства, ни высокомерия, ни надменности. Держал себя со всеми ровно, но без панибратства, с чувством собственного достоинства», – напишет генерал-майор Н. И. Корицкий.

Спустя 14 лет Роман Гуль опубликует в берлинском издательстве «Петрополис» свою новую книгу «Тухачевский. Красный маршал». Когда книга увидит свет, издатель А. С. Коган расскажет ее автору, «что к нему в издательство приходил Эренбург и сказал, что эту книгу Советы не простят ни автору, ни издателю. Впоследствии книга “Тухачевский” вышла на по-французском, шведском, финском языках. В Нью-Йорке эта книга была напечатана на идише в газете “Форвертс”».

Дней через десять в одном из берлинских ресторанчиков Гуль встретится с Всеволодом Ивановым, который неожиданно скажет ему:

– Ну и книжечку вы написали… ничего себе…

– Какую книжечку? – искренне удивится тот.

– Да о Тухачевском.

– Да где же вы могли ее видеть, она только что тут вышла.

– Где видел? – не очень приятно улыбаясь, скажет Иванов. – У двух людей в Москве. Одну – на столе у самого Михаила Николаевича, а другую у Яши Агранова…

Как вспоминал Роман Гуль, ему почему-то это сообщение Иванова было неприятно.

«У Агранова? У самого Тухачевского? С такой молниеносной быстротой? По лицу Федина я понял, что и он тут чем-то “шокирован”, хотя книги моей не знает, но по тону Иванова, вероятно, понял, что с ней что-то неладно».

Заместитель председателя РВС СССР и начальник вооружений РККА действительно прочитает книгу о себе. Припомнит он и Ромку Гуля, учившегося в одной с ним пензенской Первой мужской гимназии на два класса младше. Ведь Ромка неплохо знал и его, и его старшего брата Александра, и его сестру, красавицу Надю.

Сразу же нахлынут воспоминания, заноет в сердце. Ведь все это было…

«Заносчивый, холодный, пренебрежительный Тухачевский держался от всех “на дистанции”, не смешиваясь с массой товарищей.

У него был лишь свой “дворянский кружок”, где велись разговоры о родословных древах, древности городов, гербах и геральдике. Научных интересов у Михаила Тухачевского не было; он ходил одиночкой, “диким мальчиком”, не вызывавшим ни симпатий, ни дружб. В нем отсутствовала всякая грубость, но – полная оторванность от товарищей, аристократичность, замкнутость в себе и ко всем – подчеркнутая надменность.

На хорах Дворянского собрания гремит серебро драгунских труб, разливает уездную мелодию вальса “На сопках Маньчжурии”. По залу в синих мундирах вальсируют гимназисты с гимназистками в белых фартучках. Тухачевский на балу в первой паре, тот же самый, несложившийся, красивый мальчик-шатен со странным прямым разрезом больших выпуклых серых глаз. Голубая распорядительская розетка на левом боку, сух, выдержан, вежлив. “Гвардеец”.

Пусть недружен с товарищами, зато гимназистски от Миши без ума; и покончившая самоубийством будущая жена его, гимназистка Шор-Монастырской гимназии, Маруся Игнатьева, уверяет подруг: стоит Тухачевскому надеть фуражку и он – красавец. У мальчика была тогда еще детская большая голова.

Этого дерзкого мальчика за вызывающий характер не любят учителя.

– Латинский язык, какая это гадость! – говорит на уроках латыни будущий командарм».

«Какая это гадость! – скажет он вслух, сидя за большим письменным столом в своем кабинете. Один на один со своим прошлым, со своей душевной болью и незаживающей раной.

Он дочитает эту книгу до конца и еще не раз будет перечитывать некоторые эпизоды, вспоминая личное, то, что никогда ни должно было стать достоянием общественности и уж тем более в эмигрантской среде.

«И жена Михаила Тухачевского, Маруся Игнатьева, та самая хорошенькая гимназистка, гулявшая с ним под руку по пензенской Поповой горе, ездила в поезде мужа. Маруся пустенькая, легкомысленная, хорошенькая женщина, вроде Жозефины, но помельче. Она вся в женских, обывательских интересах, поэтому и стала жертвой жестокости бредившего мировой славой мужа.

У Маруси родители простые люди, отец машинист на Сызрано-Вяземской железной дороге, Маруся не голубой, как Тухачевский, крови.

Может быть, Маруся никогда бы и не сделала рокового шага, но русский революционный голод во вшивой, замерзшей стране был страшен. А жена командарма Тухачевского может ехать к мужу экстренным поездом, ей дадут в охрану и красноармейцев и не обыщут, как мешочницу. Маруся из любви к родителям, по-бабьи, возила в Пензу домой мешки с мукой и консервными банками.

Не то выследили враги (врагов у Тухачевского пруд пруди) – о мешках стало известно в реввоенсовете фронта. И, наконец, командарму Тухачевскому мешки поставлены на вид. Мешки с рисом, мукой, консервными банками везет по голодной стране жена побеждающего полководца?!

Я думаю, слушавшему «красную симфонию» и глядевшему не на небесные звезды, а на свою собственную, Тухачевскому от этих мешков прежде всего стало эстетически невыносимо. Мировой пожар, тактика мировой пролетарской войны – и вдруг мешки с мукой для недоедающих тестя и тещи! Какая безвкусица!

Тухачевский объяснился с женой: церковного развода гражданам РСФСР не требуется, и она свободна. Маруся была простенькой женщиной, но тут она поступила уж так, чтоб не шокировать мужа: она застрелилась у него в поезде. Враги, донесшие на Тухачевского, посрамлены…»

Как утверждал сослуживец и друг Тухачевского, генерал Н. И. Корицкий, М. В. Игнатьева «трагически погибла в Смоленске в 1920 году». Во избежание правды самоубийство обычно и называют трагической гибелью. Что же касается источников утечки информации из салон-вагона командующего, то таких людей вокруг было предостаточно. Те же военспецы, бывшие офицеры и генералы, не редко перебегали на другую сторону к белым, а позже уезжали за рубеж. Со многими из них и беседовал Роман Гуль.

Лидия Норд в своих воспоминаниях передает один небольшой фрагмент из разговора с Тухачевским, в котором он дает недвусмысленный ответ на причину разрыва с первой женой:

«…Я когда-то тоже полюбил на всю жизнь, и так же мучился, но женщина, которую я любил, не щадила моего чувства. С тех пор я перестал верить, что у женщины есть сердце».

Она же упоминает о распространявшихся в Смоленске в конце 1920 года слухах, что первая жена Михаила Николаевича покончила жизнь самоубийством и что муж даже не был на похоронах, поручив распорядиться о них своему адъютанту. То есть точно так же, как он поручал ему решение всех своих бытовых и семейных вопросов.

И все же те, кто рассказывал Гулю о причинах самоубийства первой жены красного маршала, могли, не разобравшись, повернуть его причину не в ту плоскость. Ведь истинной причиной трагедии могло стать новое и не первое увлечение командарма другой женщиной. На вопрос: «Были ли у него настоящие, глубокие романы?» Лидия Норд отвечала: «Пожалуй, нет… Увлечения кончались у него очень быстро».

«По гарнизону поползли всякие слухи, – подчеркнет Л. Норд. – Одни утверждали, что командарм двоеженец и это послужило поводом для разрыва. Другие говорили, что его первая жена давно покончила жизнь самоубийством… Третьи доходили до того, что рассказывали о садизме Тухачевского, который якобы бил жену тонким хлыстом до крови…»

И правда была где-то рядом, так как Михаил Николаевич после смерти жены не остался один. Вот что пишет Л. Норд: «Неподалеку от Смоленска, где тогда находился штаб Тухачевского, в лесной чаще стоял большой деревянный двухэтажный дом. В нем жил лесничий “со своим выводком”, как говорили лесники. Выводок состоял из пяти молодых девушек. По существу, сам лесничий в этом изобилии девиц был неповинен. Их подбросили ему на попечение родители, дабы уберечь девушек от всех принесенных революцией бед, и они приходились ему родными и двоюродными племянницами. Лесничий и его жена действительно опекали весь “выводок”, как наседки. Время было тяжелое… Они сами случайно нашли приют в этом глухом уголке вздыбленной революцией страны. Правда, у лесничего был охранный мандат совслужащего и даже разрешение на ношение оружия, но все же жена зарыла все уцелевшие драгоценности, да и наиболее ценные вещи, под кормушкой в конюшне, где стояли принадлежащие лесничеству лошади, и каждое утро протыкала тоненькой железной палкой землю, чтобы удостовериться – не выкопал ли их кто-нибудь».

Но всю эту спокойную и безоблачную жизнь в лесничестве однажды нарушил приезд Тухачевского.

«Как-то случилось, что Тухачевский с начальником артиллерии Садлуцким заехал по делу в лесничество, – свидетельствует Л. Норд. – Садлуцкий заговорил с лесничим, и их пригласили к обеду. С тех пор Тухачевский с Садлуцким или один стал заезжать довольно часто. Анна Михайловна сообразила, что не беседы с мужем являются приманкой для красного генерала, а какая-то из племянниц».

Догадаться было нетрудно. В таких случаях говорят: глаза выдают. Так оно и случилось. Михаил Николаевич выбрал самую младшую, озорную, шестнадцати лет от роду девушку по имени Лика. Более того, она оказалась любимицей лесника, которого звали Евгений Иванович.

«Если старшие племянницы все отличались красотой и… добрым нравом, то у младшей и того, и другого недоставало. И эстетические чувства Анны Михайловны часто страдали от вида вечно растрепанных кос, синяков, ссадин и царапин на лице и руках, следов бешенной скачки на лошади и лазания по деревьям».

Однажды жена лесника со стороны приметила общение Лики с Михаилом Николаевичем. В нем все выдавало по уши влюбленного человека: здороваясь, он дольше обычного задержал ее руку в своей и только потом нежно поцеловал. Леснику такая встреча не понравилась, ведь Лика была самой юной из всего выводка. И поэтому он прекратил следующие две попытки Тухачевского увидеться с воспитанницей. Но будущий маршал оказался весьма настойчивым и любезным. Он сделал официальное предложение руки и сердца. Однако лесник оказался неприступным. И тогда вступилась его жена: «Я сама вышла замуж шестнадцати лет и считаю, что согласие зависит не от нас, а от Лики». Она же предложила сама поговорить с племянницей, но Михаил Николаевич решил это сделать сам.

«Он нашел Лику во дворе. Скинув варежки, она лепила снежки и бомбардировала ими старшую кузину, укрывшуюся за стоявшим у сарая большим деревянным щитом и взывавшую оттуда о пощаде. Увидев Михаила Николаевича, девушка смутилась, но озорство взяло вверх и она ловко угодила бывшим у нее в руках снежком в поспешившую вылезти из-за щита кузину. Тухачевский усмехнулся и взял ее покрасневшие от холода руки в свои: «Лика, я полюбил вас. Могу я надеяться, что вы станете моей женой?»

Та явно опешила. Потом кровь отхлынула от ее лица и, вырвав руки, она понеслась куда-то… «Мне тогда стало очень страшно», – после призналась она журившей ее тетке. Анна Михайловна, наблюдавшая всю эту сцену из окна, накинула шубку и поспешила спасать положение: она объяснила, что девушка сильно смутилась, обещала поговорить с ней и просила его приехать на другой день за ответом. Тухачевский уехал, не заходя в дом. Но Анна Михайловна простилась с ним как с будущим родственником.

После его отъезда в доме лесничего воцарилась необычайная тишина. Евгений Иванович, крупно поговорив с женой, из своего кабинета не показывался. Лика, после долгого разговора с теткой с глазу на глаз, вышла из спальни с покрасневшими глазами и бродила по дому притихшая, растерянная. Старшие девушки, узнав от тетки о предстоящем браке, – ахнули… Тишину нарушал только шум швейной машины – Анна Михайловна успела сбегать к жене делопроизводителя лесничества, бывшей московской портнихе, и та спешно переделывала два вынутых из сундука платья Анны Михайловны для невесты.

На другой день был сговор. Лесничий, дав скрепя сердце согласие, поставил условием, чтобы брак был церковный. Тухачевский согласился. Но венчание должно было быть тайным. Оно должно было состоятся через месяц. – Тухачевский заявил, что и это очень долгий срок. Его всегда могут назначить на другой пост.

Первое время Лика держалась с ним отчужденно и больше льнула к дяде. Но став в доме на правах жениха своим человеком, Михаил Николаевич сбросил с себя панцирь спокойной, даже чуть холодной вежливости, которой он устанавливал дистанцию между собой и окружающими, держал себя просто и с большим тактом. Не навязываясь невесте, он сумел завоевать ее доверие. Единственная интимность, которую он позволял себе с ней, – это обертывать ее длинные, тугие косы вокруг своей шеи, серьезно уверяя всех, что он пойман и привязан “этим арканом”».

Но ни венчание, ни влюбленность Тухачевского в совершенно юную девушку не смогли изменить его личную жизнь в лучшую сторону. И новое увлечение, как это будет видно, кончится у него очень быстро…

Но вернемся к рассказу Л. Норд:

«Прошло около года, и в жизни молодых вдруг образовалась глубокая трещина. Особенно явно это стало заметно после их поездки в Москву. Что произошло, не знал никто. Лика на все попытки родственников выведать, что происходит, упорно отмалчивалась, но с ее лица сбежал румянец, и, всегда грустная, она казалась лет на пять старше. Молчал и Тухачевский – он никогда не жаловался на жену и оставался… неизменно внимательным к ней.

Через некоторое время Лика приехала со своими вещами к дяде – заявила, что она вернулась совсем. Вечером приехал в лесничество Тухачевский. Лика не вышла к нему. Тухачевский долго говорил с Евгением Ивановичем в его кабинете. После его отъезда лесничий прошел к племяннице и долго сидел у нее, но Лика так и не вернулась к мужу. Вместе с тем обе стороны переживали разрыв тяжело. Каждый по-своему… У Тухачевского, помимо других чувств, было больно задето самолюбие».

При этом молчание Тухачевского не стало препятствием для обывательских сплетен вокруг. Но все они росли не на пустом месте. Лидия Норд предполагает, что причиной разрыва стал роман Михаила Николаевича с другой женщиной. И в своей книге она приводит следующий факт: «Однажды он появился в театре с поразительно красивой высокой блондинкой – Татьяной Сергеевной Чернолузской. На следующий день об этом судачили все гарнизонные дамы. Сообщались подробности, что Чернолузская является сводной сестрой Луначарского (это было верно), что она приехала из Новозыбкова погостить к крестной матери, потому что давно была влюблена в Тухачевского, еще с тех пор, когда Тухачевский слегка ухаживал за ее сестрой, менее красивой, но очень изящной маленькой брюнеткой Наташей.

Михаил Николаевич стал появляться с Татьяной довольно часто. Он даже афишировал свои встречи с ней. Может быть, это была и месть жене.

Лика, уезжавшая в Петроград к родным, вернулась в это время в лесничество. Еще до ее приезда в Петроград туда пришло письмо от тетки, которая писала: “Повлияйте на Лику, она делает из пустяков трагедию и хочет разойтись с мужем, который очень достойный человек и любит ее. Лика еще очень молода и сама не понимает, что она делает. К сожалению, меня она не слушает, а Женя потакает ей во всем. К тому же (она, может быть, скроет это от вас) у нее будет ребенок. Куда она денется с ним?”».

Родственники приложили максимум усилий для примирения Лики с мужем, но никакие уговоры не помогали. Ее убеждали: «Ты не можешь взять с ним церковного развода. Ваш брак был тайным, а развод сопряжен с оглаской, которая может погубить не только его карьеру, но и жизнь. Гражданский развод тебе ничего не дает – перед Богом ты останешься его женой. Потом, ты не имеешь морального права лишать твоего будущего ребенка отца – это страшный грех… Одна ты всю жизнь не проживешь, а твой второй муж может не полюбить твоего ребенка. Что ты будешь делать тогда? Менять мужей, как перчатки? Да скажи же ты, ради бога, что произошло между Вами?»

А Лика как воды в рот набрала. Молчала – и все тут. В ее душу залезть оказалось не под силу никому. Вскоре она родила дочь. О чем Тухачевский узнал во время торжественного вечера, посвященного годовщине Октябрьской революции, от жены одного из командиров.

Этот разговор в книге Лидии Норд звучит так: «Я очень рада, что роды прошли благополучно. Ваша дочка – поразительно крупный ребенок – весит девять с лишним фунтов… Анна Михайловна звонила мне по телефону перед самым собранием. Она говорила, что девочка – ваш вылитый портрет, но страшная крикунья…»

Тухачевский расстегнул крючок воротника гимнастерки, потом снова застегнул ее: «Благодарю вас. Извините, я должен позвонить, узнать о здоровье жены». Он вышел из зала своей ровной, неторопливой походкой.

Как только окончилась торжественная часть, Тухачевский ускакал куда-то верхом. Ординарец рассказывал, что командарм вернулся только под утро».

Рождение дочери будто бы сыграло свою положительную роль. Будущий маршал расстался с Чернолузской и стал регулярно навещать свою дочь, которую назвали Ириной. При этом муж и жена практически не разговаривали.

Как отмечала Л. Норд, «Тухачевский не требовал возвращения жены, но сумел поставить себя в лесничестве так, что все чувствовали – он муж Лики. После рождения ребенка он аккуратно из своего жалованья вручал Анне Михайловне порядочную сумму денег на расходы, а когда та вздумала сделать в его присутствии какое-то замечание Лике, то Михаил Николаевич вежливо, но решительно остановил ее, указав, что Лика уже не ребенок и его жена. Лесничий, обожавший свою “первую внучку”, был подкуплен отношением Тухачевского к ребенку и защищал перед племянницей «право отца».

Однако заняться воспитанием Ирины Тухачевскому, к несчастью, было не суждено. Все испортил неожиданный визит в лесничество Чернолузской. Она представилась сестрой Тухачевского и вызвала Лику на приватный разговор. Уже во время этого разговора Анна Михайловна поняла, кем именно является неожиданная гостья, хотела помешать беседе, но дверь в комнату была заперта на ключ. Через час Татьяна вышла и молча покинула дом. После ее ухода Лика сказала Анне Михайловне: «Да что ты, тетя… Неужели вы думали, что я не знала о ней еще тогда… Только, предупреди дядю – я ей дала слово, что Михаил Николаевич не узнает о том, что она была здесь… И потом, не надо нового скандала…» Вечером приехал Тухачевский. Он пытался выглядеть веселым, только прятал под скатертью руку со свежими продольными царапинами – вероятно, след бурного объяснения с Чернолузской. Михаил Николаевич заночевал в лесничестве. Перед сном Анна Михайловна спросила мужа: «Ты думаешь, что она его любит и простила ему еще тогда, когда узнала?» – «Она не простила… Может быть, она его любит, но между ними стало еще что-то другое… Она все равно уйдет от него…»

Буквально через месяц Лика с дочерью уехали к бабушке в Харьков, а вскоре дочь Тухачевского умерла от дифтерита. В последний раз супруги встретились на ее похоронах. Его сердце давно принадлежало другой.

К слову сказать, роман красного маршала происходил в самое напряженное для него время, в 1920–1921 годах. С весны 1920 года он командовал армиями Западного фронта. В июле – августе Тухачевский руководил Варшавской операцией, или неудачным «Походом на Вислу». Весной следующего года руководил штурмом Кронштадта и подавлением Тамбовского восстания.

Татьяна Сергеевна Чернолузская, ставшая причиной разрыва Тухачевского со второй женой, все-таки была им брошена, отчего, по воспоминанием все той же Лидии Норд, «глушила любовь (уже не разделяемую) вином и кокаином, опустилась, чуть ли не до дна». Она, видимо, не знала, что «увлечения кончались у него быстро».

«Чем ярче разгоралась звезда Тухачевского, тем больше женщин кружилось вокруг него»

В 1921 году Михаил Николаевич уводит жену у военного комиссара стрелковой дивизии Лазаря Наумовича Аронштама.

Еврей Л. Н. Аронштам (1896–1938) в партию вступил еще в 1915 году. Военным комиссаром участвовал в Гражданской войне. В 1921 году с должности военкома стрелковой дивизии был приняли в Военную академию РККА. В 1935 году ему как члену Военного совета – начальнику политуправления Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии – было присвоено звание армейского комиссара 2-го ранга. В 1936–1937 гг. он возглавлял политуправление Московского военного округа, а затем политуправление Приволжского военного округа. В мае 1937 года его арестовали и в марте 1938 года приговорили к высшей мере наказания.

Третья жена, Нина Евгеньевна Гриневич (21 год), дочь царского полковника, происходила из старинной польской дворянской фамилии. Она не смогла устоять перед чарами двадцативосьмилетнего известного военачальника, кавалера ордена Красного Знамени, награжденного Почетным золотым оружием, командующего армиями и фронтами. А еще причисленного к лицам с высшим военным образованием и назначенного членом Высшего академического военно-педагогического совета. В 1923 году она еще больше будет гордиться своим мужем – в том году в честь Тухачевского назовут город.

«Руководителю пятой армии – освободителю Урала от белогвардейщины и Колчака – в день четвертой годовщины взятия Урала Красной Армией – Миасский горсовет им шлет пролетарский привет; в ознаменование дня, город Миасс переименовывается в город Тухачевск – вашего имени», – сообщалось в июльском номере «Военного вестника» за 1923 год. Любопытно, что только Л. Троцкий и М. Тухачевский удостоились чести в 1923 году, раньше других «вождей и героев Красной Армии» и партийных деятелей, «увековечить» свою фамилию в названии городов.

Ведь ровно «ни один из полководцев первых лет Советской власти не участвовал в таком количестве знаковых военных событий, ни один не укрепил новый политический строй столькими победами, – констатирует исторические факты Юлия Кантор. – Если взглянуть на “график” передвижения армий Тухачевского по России в 1918–1920 годах, можно поразиться этой лихорадочной жизни взахлеб: названия городов, имена белых генералов, бои, в основном победоносные, – рябящий калейдоскоп. Позади у Тухачевского долгий плен и жажда действия, не находившая выхода. Гражданская война была для него прежде всего возможностью самореализации».

5 августа Тухачевского назначают начальником Военной академии РККА, и с новой женой они не без удовольствия переезжают в столицу, где проживут всего более пяти месяцев. Академия размещалась в небольшом прекрасном особняке на Воздвиженке, который занимал до революции московский клуб охотничьего общества. В одном из примыкавших к особняку флигелей Михаил Николаевич получил квартиру.

Генерал Н. И. Корицкий вспоминал: «С жильем в ту пору было нелегко. Я поселился за кулисами сцены в зрительном зале, служившем теперь аудиторией. Там оказалось холодно и неуютно. Греться бегал на квартиру к Михаилу Николаевичу. У него же питался, сдавая свой паек доброй и сердечной Нине Евгеньевне».

Как утверждает очевидец, дома Тухачевский либо читал, либо играл на скрипке, либо писал маслом. У него всегда был кто-нибудь из фронтовых друзей и соратников. В доме начальника академии устраивались концерты, которые давал сам хозяин.

Все это зримое благополучие заканчивается в январе 1922 года. Михаил Николаевич возвращается в Смоленск на прежнюю должность командующего армиями Западного фронта. Там же и в том же году у него рождается дочь Светлана. Ее рождение праздновалось каждый месяц в течение всего года. Самое большое участие в этих семейных праздниках принимал отец. Настоял он и на ее имени, уточнив: «Пусть жизнь будет светлой».

Новый тесть, Е. К. Гриневич, впоследствии припомнит: «Будучи в Москве в 1922 году я ездил в г. Смоленск два раза, как первый раз, так и второй раз ездил к дочери Нине Тухачевской… Пробыл недолго, несколько дней, и возвратился в Москву. Второй раз ездил в августе 1922 года после того как Тухачевский уехал за границу. О том, что Тухачевский за границу ездит, я знал от его секретаря, Геймана. Тухачевского… я видел в его вагоне и его провожал. После отъезда Тухачевского за границу я уехал опять к дочке в Смоленск, так как она была накануне родов…»

Словом, снова вагонная жизнь командующего, режим службы которого был в основном «на колесах». А это значит, постоянные разъезды по фронту, в командировки в Москву, Минск и даже за границу. Он жил в своем служебном вагоне, к которому привык. Там же располагался и его штаб.

Его салон-вагон ранее принадлежал какому-то крупному железнодорожному чиновнику. Абсолютно комфортабельный он был весьма удобен для работы. В салоне стоял письменный стол, тяжелые кресла красного дерева, а у кожаного дивана – круглый столик. К салон-вагону обязательно прицеплялись классный вагон охраны, теплушка для лошадей и платформа для автомобиля. При командующем всегда находились состоящий для особых поручений и адъютанты. И не только мужчины…

Судя по графику служебной деятельности, в самом Смоленске Тухачевский бывал достаточно мало. Жену он с собой уже не возил, и Нина Евгеньевна проживала в городе, где у них была своя квартира в доме.

Одна из знакомых четы Тухачевских, Л. В. Гусева, в коллективном сборнике воспоминаний друзей маршала напишет об этом периоде:

«Мужа моего – командира Красной Армии – перевели в Смоленск, и мы оказались соседями с Тухачевскими по дому. Так я познакомилась, а затем на всю жизнь подружилась с женой Михаила Николаевича, умной, тактичной, располагавшей к себе молодой женщиной, Ниной Евгеньевной.

Она ввела меня в свой тесный, хотя и очень обширный, семейный круг. Тут было интересно всегда».

Но дом – домом, а в вагоне-салоне служба, работа, и, наконец, тоже жизнь. Была там и женщина Амалия Яковлевна Протас, «адъютант командующего Западным фронтом, девица, образование среднее, беспартийная, место службы – вагон командующего». А фактически она была «женой» командующего в его вагоне. Но прежде чем туда попасть, около трех месяцев в 1920 году отработала журналисткой в «снабжении Западного фронта» в г. Смоленске. С ноября 1920 года по 1921 год была сотрудницей хозяйственного отдела ЧК Белоруссии в г. Минске. В 1921-м находилась на работе в хозяйственно-материальном управлении НКПС в г. Москве. И, наконец, с конца марта 1921 года, по рекомендации адъютанта командующего, Геймана, она уже в штате Ревсовета Западного фронта, сначала как машинистка, затем как секретарь «командующего Тухачевского» с 1922 по 1923 год. Именно в 1923 году Тухачевский неоднократно будет избавляться от нее, пока Протас не исчезнет из вагона совсем.

«Судя по штабным документам, – пишет С. Минаков, – с 13 января 1923 г. ее отправляют в полуторамесячный отпуск. Затем отпуск продлевают до 21 апреля 1923 г. Однако А. Протас неожиданно возвращается из отпуска 15 марта 1923 г. и вновь сопровождает командующего в поездке по фронту (так записано в приказе по штабу фронта). 21 апреля 1923 г. А. Протас исключают из списков служащих по собственному желанию. В июне того же года она вновь оказывается адъютантом командующего и сопровождает М. Н. Тухачевского в Москву. Затем с 11 июля вновь отправляется в отпуск. Наконец, с 14 августа 1923 г. считается окончательно уволенной со службы. Все это напоминает импульсивные женские капризы, а не распланированный режим службы адъютанта командующего фронтом».

Когда летом 1937 года нарком обороны К. Е. Ворошилов представил начальника летного отделения штаба ВВС РККА майора А. И. Ильина на должность командующего ВВС КБФ, политотдел штаба ВВС дал А. И. Ильину отрицательную партхарактеристику. Его характеризовали как человека заносчивого, поддерживающего знакомства с «врагами народа» и, в частности, «с одной из жен Тухачевского – Протас».

Увлечение женщинами, однако, не мешало Тухачевскому интересоваться скрипичным делом. Л. В. Гусева вспоминала: «Михаил Николаевич и Нина Евгеньевна умели создать обстановку непринужденности. У них каждый чувствовал себя легко, свободно, мог откровенно высказать свои мысли, не боясь, что его прервут или обидят.

В домашних разговорах Михаила Николаевича излюбленной темой было скрипичное дело. Он знал массу историй, связанных с изготовлением скрипок, и десятки профессиональных секретов, которыми охотно делился. С умением истинного мастера Тухачевский сам создавал превосходные музыкальные инструменты. Иногда и мы с Ниной Евгеньевной привлекались к этому в качестве “подсобной рабочей силы” – нам доверялось протереть наждаком какую-либо тщательно выструганную деталь будущей скрипки, порой даже отполировать ее. Это были очень веселые часы. Перемазавшиеся лаками и клеем, мы выслушивали бесконечные насмешливые замечания Михаила Николаевича:

– Ну, разве так работают! Какой из вас Страдивариус!..»

Неизвестно, каким Страдивариусом был Тухачевский, но, известно точно, ловеласом он был отменным. Однажды в Ленинграде он несколько часов катал чужую жену на своем служебном автомобиле. Когда об этом узнал оскорбленный муж-майор, то он немедленно написал жалобу наверх. Этот офицер прекрасно осознавал, что за несколько часов в машине могло произойти и нечто деликатное, о чем жена могла и не рассказать.

«Человек атлетического, идеального телосложения, красавец, Тухачевский… тянулся к жизни, наслаждался красотой природы и людей, любил и был любим. Тухачевский мог бы украсить древнеримский легион, колесницу или средневековый турнир», – оценит маршала Галина Серебрякова.

В мае 1928 года Тухачевского назначают командующим войсками Ленинградского военного округа. В городе на Неве он обзаводится новой пассией – Юлией Ивановной, которую уводит у своего давнего приятеля – Кузьмина. Только на этот раз в качестве второй жены, так как развод с Н. Е. Тухачевской никогда оформлен не был.

Николай Николаевич Кузьмин (1883–1937) был старым большевиком, членом партии с 1903 года. Учился в Петербургском университете. Участник революции и Гражданской войны. Комиссар Юго-Западного фронта, член Реввоенсовета ряда армий и Балтийского флота. Комиссар Балтийского флота. После подавления Кронштадтского мятежа с 1922 года он проходил службу на различных командных должностях. Был военным прокурором РККА, начальником Политуправления Сибирского военного округа. В мае 1937 года был арестован в Тобольске и расстрелян в октябре того же года.

Удивительно, но Кузьмин не прервал отношений с Михаилом Николаевичем и позднее писал: «Тухачевский женат на моей бывшей жене и очень внимательно относится к моей дочери. Поэтому товарищеские отношения с ним после ухода моей жены не испортились».

В 1931 году М. Н. Тухачевский получает новое назначение. Вся семья переезжает в Москву, где Михаил Николаевич принимает должность заместителя председателя РВС СССР – начальника вооружений РККА. С собой он забирает и свою любовницу с дочкой, которым выхлопочет квартиру в столице. Вплоть до 1937 года вся дальнейшая служба Тухачевского пройдет в Москве. Там будет счастье, там будут взлеты и там наступит трагедия.

В 1933 году Михаила Николаевича наградят орденом Ленина. В следующем году назначат заместителем наркома обороны СССР, изберут кандидатом в члены ЦК ВКП(б). В 1935-м присвоят высшее воинское звание Маршала Советского Союза, а в следующем назначат первым заместителем наркома обороны – начальником Управления боевой подготовки РККА.

По свидетельству очевидца, их квартира в Доме на набережной производила впечатление как бы несколько запущенной – там не было уюта, тепла. «Нина Евгеньевна казалась всегда чуть грустной. А на людях держалась весело, обаятельно улыбаясь», – вспомнит Владимир Уборевич.

Приемная дочь старого большевика, Лидия Шатуновская, проживала в том же Доме на набережной. В 1937-м на курсах английского языка, организованных «женским активом» дома, она познакомилась с женой маршала. Нина Евгеньевна собиралась вместе с мужем лететь на коронацию короля Георга VI и хотела серьезно подготовиться к этой поездке. В своих мемуарах «Жизнь в Кремле» она дает некоторое представление о семейной жизни четы Тухачевских: «Нина несколько раз приходила ко мне, мы занимались вместе английским языком и хорошо познакомились. Была она очень хорошенькой, изящной, мягкой женщиной. Она была интеллигентна, очень хорошо воспитана, происходила из хорошей, отнюдь не пролетарской семьи. В личной жизни она была глубоко несчастна. Все знали, что кроме официальной семьи у Тухачевского есть другая, тайная семья, что от его второй, неофициальной жены, у него есть дочь того же возраста, что и дочь Нины. Обеих этих девочек звали одинаково. Обе были Светланами».

Как видно, ни собственная дочь, ни любимая жена никогда не мешали маршалу Тухачевскому дарить остатки своей любви другим женщинам, которых было очень и очень много. Красивая внешность, военная слава и огромная власть молодого человека, – вот что служило значительным подспорьем на «женском фронте», на котором он вряд ли когда знал категорические отказы. Но именно эти успехи, как и успехи в его карьере, всегда становились поводом не только для сплетен, но и для рождения весьма серьезных, компрометирующих маршала документов.

В списке любовниц Тухачевского была комиссар его армии в Гражданскую войну Антонина Барбэ. Утверждают, что преданно любя, она приходила к нему вплоть до ареста. Другой называют Павлову-Давыдову, служившую делопроизводителем в штабе дивизии Гая. В Москве она работала у друга маршала, Серго Орджоникидзе. Следующей – жену заместителя начальника разведки фронта, шифровальщицу Л. В. Гусеву.

В списке любовниц упоминают вдову Максима Пешкова, сына Максима Горького, художницу Надежду; племянницу белогвардеского генерала и тайного осведомителя НКВД – Шуру Скоблину; соблазнительную блондинку с голубыми глазами певицу Жозефину Гензи; молодого главного режиссера Центрального детского театра Наталью Сац, из-за которой маршал будто бы хотел уйти из семьи; певицу Большого театра Веру Давыдову, которая годы спустя без тени смущения скажет: «Радостно и тревожно было в его объятиях. Каждая линия его тела казалась мне воплощением мужской красоты. При одном воспоминании о нем меня начинает бросать в дрожь, закипает кровь, по-молодому бьется сердце».

Видимо, слишком хорошо зная детали жизни и карьеры Тухачевского, Лидия Норд в своей книге подчеркнет: «чем ярче разгоралась звезда Тухачевского, тем больше женщин кружилось вокруг него. Тогда у Михаила Николаевича стала проявляться избалованность и даже рисовка».

«С мужчинами Тухачевский в большинстве случаев держал себя замкнуто. Настоящих друзей среди них у него было немного…», видимо, потому, что представлял достаточно серьезную опасность для их жен.

И еще: «У Михаила Николаевича были особые понятия о дружбе: по его мнению, он мог располагать друзьями, как и когда хотел».

Так на его однополчанина он произвел «впечатление человека бесконечно самовлюбленного, не считающегося ни с чем, чтобы только дойти до своей цели, достигнуть славы и власти, не считаясь с тем, через чьи трупы она его приведет, не заботясь ни о ком, кроме себя». Словом, друзья еще до Лидии Норд согласились с ней: «умный, энергичный, твердый, но подлый до последней степени – ничего святого, кроме своей непосредственной выгоды; какими средствами достигается – безразлично», – сказал один из военспецов, постоянно общавшийся с ним.

К тем же высказываниям добавил свои некий П. Фервак: «у него была холодная душа, которую разогревал только жар честолюбия… В жизни его интересовала только победа, а ценой каких жертв она будет достигнута – это его не заботило. Не то чтобы он был жестоким, просто он не имел жалости».

Иной раз трудно понять, о карьере идет речь или о женщинах.

«Ты самого Тухачевского видела?»

Сколько раз Михаил Николаевич встречался со Сталиным? Вопрос непраздный, и, тем не менее, в 1931 году – 6, в 1932 году – 8, 1933 – 7, 1934 – 2, 1935 – 3, 1936 – 9 раз.

9 мая 1937 года К. Е. Ворошилов обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) с письмом о подтверждении новых назначений. 10 мая 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение: «Утвердить: первым заместителем народного комиссара обороны Маршала Советского Союза товарища Егорова А. И… Командующего Приволжским военным округом – Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М. Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны».

А 13 мая 1937 года Сталин принял Тухачевского в последний раз. Когда он вошел в кабинет вождя, там уже давно сидели Молотов, Ежов, Ворошилов, Каганович, видимо, все те, кому нужно было присутствовать при разговоре Сталина с маршалом. На часах было 17 часов 5 минут.

А. Рыбаков в своей знаменитой трилогии «Дети Арбата» описал эту сцену: «Тухачевский вошел в кабинет. Держался, как всегда, с достоинством, чуть поклонился и хотя сел на стул, указанный ему Сталиным, но так, как будто именно на этот стул и собирался сесть. Холеный, надменный барин, барин с аристократическим лицом, барин в каждом движении. Вот Шапошников, тоже бывший царский офицер и не какой-то там поручик, как Тухачевский, полковник царской армии, а держится скромно, предупредительно, понимает с кем имеет дело. Не претендует, как Тухачевский, на роль “героя гражданской войны”, на роль главного победителя Колчака, Деникина, Антонова, подавителя Кронштадтского мятежа, не претендует на роль человека, чуть было не совершившего мировой революции, если бы товарищ Сталин не помешал ему взять Варшаву.

– Вы не обижаетесь на свой перевод в Куйбышев? – спросил Сталин.

– Я готов служить всюду, куда меня пошлют, но причина перевода мне неизвестна.

– Товарищ Ворошилов вам не говорил?

– Нет.

– Почему же вы не потребовали у него объяснений?

Тухачевский посмотрел на него. Спокойный ясный взгляд, но в глубине его Сталин чувствовал насмешку.

– Мое дело – исполнять приказ. Приказано сдать дела, я их сдаю.

Сталин сидел, прикрыв глаза.

Поднял их на Тухачевского.

– У партии к вам нет претензий. Партия всегда доверяла вам, доверяет и сейчас. Однако вы видите обстановку в стране.

Эта обстановка связана с обострением внутриполитической ситуации. Усилилось сопротивление вражеских элементов, повысилась и бдительность советских людей. Случается, что советские люди бывают излишне бдительны, сверхбдительны, развивается нездоровая подозрительность.

Такие явления мы, к сожалению, имеем и в армии. Это нехорошо, конечно, хотя наших людей можно понять, процессы Зиновьева – Каменева, Пятакова – Радека накалили атмосферу. В такой обстановке арестована ваша близкая знакомая – Юлия Ивановна Кузьмина…

Он замолчал.

– Юлия Ивановна, – сказал Тухачевский, – жена Николая Николаевича Кузьмина, вероятно, вы его знаете, он член партии с 1903 года, бывший комиссар Юго-Западного фронта, делегат Десятого съезда партии и участник подавления Кронштадтского мятежа. Ни в каких оппозициях не участвовал…

– Мы знаем товарища Кузьмина, – перебил его Сталин, – Центральному Комитету партии известны заслуги товарища Кузьмина Николая Николаевича. Но арестована Юлия Ивановна Кузьмина, повторяю, ваша хорошая знакомая. На этот счет идут всякие разговоры, мещанские разговоры, бабские сплетни. Но эти разговоры, эти сплетни надо прекратить. Мы хотим охранить авторитет наших военных руководителей. Авторитет наших военных руководителей – это авторитет армии. Поэтому Политбюро посчитало целесообразным перевести вас в Куйбышев. Пусть поутихнут разговоры, пусть НКВД разберется с Кузьминой и, кстати, с вашим порученцем, ведь он тоже арестован».

Например, Лидия Норд в своей книге утверждает, что поводом для смещения Тухачевского послужили его связи с женщинами. Передает она и разговор Михаила Николаевича с Гамарником:

«Глава Политического Управления армии не кривя душой сообщил Тухачевскому, что у него есть копии постановления ЦК партии относительно снятия Тухачевского с поста заместителя наркома. “Кто-то под тебя, Михаил Николаевич, сильно подкапывался последнее время, – сказал он. – Но, между нами говоря, я считаю, что все обвинения ерундовые… Зазнайство, вельможничество и бытовое разложение, конечно… Бабы тебя сильно подвели – эта… твоя блондинка, Шурочка… И “веселая вдова” – Тимоша Пешкова». – “Со Скоблиной я уже несколько лет тому назад порвал, – ответил Тухачевский, – а за Надеждой Алексеевной больше ухаживал Ягода, чем я”. – “А ты со Скоблиной не виделся, когда вернулся из Англии, не привозил ей подарков?..” – “Не виделся и никаких подарков не привозил. Она мне несколько раз звонила по телефону, но я отвечал, что очень занят”. – “И лучше не встречайся с ней больше… И с Ягодой не соперничай… А в остальном положись на меня. Обещаю тебе, что постараюсь это все распутать, и уверен – ты недолго будешь любоваться Волгой, вернем тебя в Москву”».

Маршала М. Н. Тухачевского арестовали 22 мая 1937 года. Как это произошло, в конце восьмидесятых годов сестрам маршала поведал в своем письме старый человек по фамилии Шишкин: «Мне, по стечению обстоятельств, стала известна подробность ареста Михаила Николаевича от человека, производившего этот арест. Этим человеком был Рудольф Карлович Нельке, старый большевик, честнейший человек, работавший представителем НКВД… Михаил Николаевич приехал в Куйбышев своим вагоном и должен был прийти в обком представиться и познакомиться с руководством обкома, которое в ожидании собралось в кабинете первого секретаря.

И вот распахнулась дверь, и в проеме появился Михаил Николаевич. Он медлил, не входя, и долгим взглядом обвел всех присутствующих, а потом, махнув рукой, переступил порог.

К нему подошел Нельке и, представившись, сказал, что получил приказ об аресте… Михаил Николаевич, не произнося ни слова, сел в кресло, но на нем была военная форма, и тут же послали за гражданской одеждой… Когда привезли одежду, Михаилу Николаевичу предложили переодеться, но он, никак не реагируя, продолжал молча сидеть в кресле.

Присутствующим пришлось самим снимать с него маршальский мундир…»

Тухачевского определили во главе заговора, а в участники к нему записали: Я. Б. Гамарника, И. Э. Якира, И. П. Уборевича, Р. П. Эйдемана, А. И. Корка, Б. М. Фельдмана, В. М. Примакова и В. К. Путну.

2 июня 1937 г. Сталин выступил на расширенном заседании Военного совета. Изучив многочисленные показания арестованных лиц высшего командного состава, он в качестве аргументов, свидетельствующих о заговоре, использовал признания подследственных, не подкрепленные никакими фактами.

Вождь внимательно следил за ходом процесса, но почему-то на этот раз выступал, как уточняет Юлия Кантор, на редкость развернуто: «Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за дело, но не удалось».

Позже арестованные сотрудники НКВД свидетельствовали о том, что для получения необходимых показаний применялись физические, насильственные методы. То есть угрозы, запугивания расправой над членами семьи обеспечивали необходимые показания. Народный комиссар внутренних дел Ежов больше всего переживал за то, чтобы арестованные не отказались бы позже от выбитых у них показаний.

Всех их подвергали изощренным пыткам. Так, дочь маршала, Светлана, вспоминала, что во время следствия ее – тогда подростка – привели к арестованному отцу и угрожали изнасилованием, если он не подпишет признательные показания.

Следствие было скорым. Уже 11 июня газета «Правда» опубликовала об его окончании.

В этот же день состоялся суд. Как писал в докладной записке Сталину Буденный, «Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и все, что записано в обвинительном заключении, – все это не совсем правда, не соответствует действительности».

В отличие от следствия суд вообще прошел в течение одного дня и закончился в 23.35.

Той же ночью осужденных расстреляли. Присутствовавший во время приведения в исполнение приговора Тухачевского председатель Военной Коллегии Верховного Суда СССР В. В. Ульрих рассказывал: он «во время расстрела сказал: “Ну, что же, стреляйте, только не в затылок, а в лоб”, и действительно, стреляли в лоб».

После ареста и расстрела Тухачевского через небольшие промежутки времени была арестована вся его семья. Елизавета Николаевна Арватова-Тухачевская, сестра маршала в 1987 году напишет об этом в письме Г. В. Колдомасовой: «Жены братьев и мужья сестер тоже были арестованы.

Из мужчин нашей семьи никто не вернулся.

Наша мать, Мавра Петровна, и жена Михаила Николаевича – Нина Евгеньевна – сначала получили административную высылку в Астрахань. Затем Нину Евгеньевну из Астрахани отправили в один из лагерей (Потьму), а в 1941 году из лагеря перевезли в Москву и расстреляли, как сообщили ее дочери Светлане в 1957 году.

Мавра Петровна Тухачевская в 1941 году была вывезена в Казахстан в аул Чалкары (Голодная степь), где умерла 23.XII – 1941 года. Старшая сестра, Софья Николаевна, получила высылку в Чимкент и там умерла.

Остальные женщины нашей семьи: жена брата Николая Николаевича, Мария Викентьевна, жена брата Александра Николаевича, Зинаида Федоровна, сестры – Ольга Николаевна, Елизавета Николаевна и Мария Николаевна, – были отправлены в лагеря. Сестры Ольга и Мария сначала были направлены в Томскую тюрьму без права переписки, а через два года их перевезли в лагерь на станции Яя Новосибирской области.

Елизавета Николаевна и жены братьев – Мария Викентьевна и Зинаида Федоровна были заключены в лагерь жен – 26-ю точку под Акмолинском, ныне Целиноградом. Все мы получили по восемь лет лагерей, но и после отбытия срока нас задержали в лагере еще на год и уехать оттуда разрешили в 1946 году.

В Москве у родственников находились наши дети. Мы понимали, что под Москву, где мы могли жить, ехать нам рискованно, но желание увидеть детей и близких пересилило разум: сестры приехали под Москву в 1946 году, а я после некоторых колебаний – в 1947 году.

Мы поселились в городе Александрове – я, сестры Ольга и Мария и наша золовка Зинаида Федоровна, там мы работали. Жена брата Николая уехала в Среднюю Азию.

В 1948 году всех нас четверых, живших в Александрове, арестовали вторично и этапом отправили на Колыму, а золовку Марию Викентьевну, жившую в Средней Азии, выслали в Краснодарский край.

На Колыму мы ехали ровно год, живя по несколько месяцев в пересыльных тюрьмах: Самара – Новосибирск – Иркутск – Хабаровск – и, наконец, – бухта Ванино на берегу Татарского пролива, где мы остались зимовать, потому что закончилась навигация. На Колыме пробыли по 6 лет каждая и в 1956–1957 годах вернулись в Москву. Нас реабилитировали.

Дочь Михаила Николаевича и Нины Евгеньевны Тухачевских – Светлана – в 1937 году после ареста матери была отправлена в Верх-Исетский детдом, где окончила школу и поступила в Свердловский институт. Но через год она была арестована вместе с подругами – Владимирой Уборевич и Викторией Гамарник и выслана в лагерь на Печору на 5 лет. Светлана умерла в 1984 году в Москве.

Дети нашего брата Николая Николаевича – Мария 4 лет и Андрей 2 лет были взяты в детдом при аресте их матери, Марии Викентьевны.

В 1951 году сын и дочь брата Александра Николаевича, а также дочь сестры Марии Николаевны были арестованы и получили высылку. Сыну Александра Николаевича, Юрию, и дочери Марии Николаевны, Марианне, учившимся в институте, оставалось защитить диплом, но сделали они это уже после реабилитации.

Сейчас все дети и внуки нашей семьи живут и работают в Москве, и лишь полковник Андрей Николаевич Тухачевский, сын моего брата Николая, временно откомандирован в другой город. Жена брата Александра, Зинаида Федоровна, умерла 12 лет тому назад».

4 августа 1937 года руки НКВД добрались и до А. Я. Протас, которую арестовали по обвинению в том, что была «связана с работниками иностранной разведки и по их заданию проводила шпионскую работу на территории СССР и была связана с врагом народа Тухачевским».

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 3 ноября 1938 года как «социально-опасный элемент» Протас была осуждена на 5 лет ИТЛ.

7 мая 1937 года была арестована как «жена» Тухачевского Ю. Н. Кузьмина. Ее обвинили в том, что она «занималась шпионской деятельностью в пользу иностранных разведывательных органов». Содержалась в Бутырской тюрьме. Постановлением Особого Совещания от 11 февраля 1938 года Кузьмина Ю. И. как «член семьи изменника родины» была осуждена на 8 лет ИТЛ.

«На август 1943 года находилась в Темлаге НКВД СССР, – пишет Юлия Кантор. – После освобождения из-под стражи задержана в порядке директивы НКВД и Прокурора СССР от 1942 года в Темлаге МВД по вольному найму до особого распоряжения.

Постановлением Особого Совещания при МВД СССР от 17 декабря 1946 года «за отбытием срока наказания» из ИТЛ освобождена, одновременно как «социальноопасный элемент» осуждена к ссылке на 5 лет».

В общем, под репрессивный каток НКВД попали все, кто хоть каким-то образом был связан с Михаилом Николаевичем Тухачевским.

Осенью 1937 года была арестована и Наталия Ильинична Сац. В лагерях ГУЛАГ она провела 5 лет и после освобождения в 1942 году отправилась в Алма-Ату.

В своих мемуарах «Жизнь – явление полосатое» она напишет такие строки: «Поезд пополз медленнее и остановился. Печка погасла. Темно и холодно.

– Гражданин начальник, солдатик дорогой, – журчит голос Фаины. Она каким-то чудом вскарабкалась к решетчатому окну под крышей. – Подойдите, пожалуйста, к окошечку… Цветастый шарф подействовал. Слышно угрюмое мужское:

– Что надо?

Фаина ликует и продолжает:

– Нам бы огарочек свечки, а то с непривычки в темном вагоне страшно нам.

Тишина. Шаги. Прошел мимо.

Вторичный всплеск Фаины с уменьшительно-унизительными словечками…

Тоже мимо.

И вдруг хриплый мужской голос:

– Девушка, или кто ты есть, это женский, особый вагон?

– Жены мы. За мужей, – отвечает Фаина. Хриплый голос переходит на шепот:

– А жена маршала Тухачевского среди вас есть? Очень желательно увидеть.

Тухачевская лежит у стенки на нижних нарах, нюхает нашатырный спирт. Стальные глаза широко открыты, губы сцеплены. С трудом уступает она коллективным уговорам, и множество рук поднимают, подсаживают ее, держат у решетчатого окошка. Мы слышим прерывающийся от восторга мужской голос:

– Ты самого Тухачевского видела?

– Да.

– И за руку его держала?

– Да.

– И целовала его?

– Да-а-а, – стонет заключенная.

Хриплый голос говорит как фанатик, без тени пошлости. Но ответы все тише, пока в наших руках не оказывается опущенная голова сразу сникшей женщины. Ее кладут на нары с полуоткрытым ртом, беззвучно повторяющим это страшное “да”».

Говорят в истории нет сослагательного наклонения, но все-таки, если бы Тухачевский перешел в Гражданскую войну к белым, выжил бы и эмигрировал за границу, все его женщины остались бы жить. Их не сломала бы и не растоптала сталинская машина репрессий. Их жизнь была бы намного счастливее и прекрасней. Но, к сожалению, ничего изменить было нельзя.

После Тухачевского осталась специальная работа «Справка о грунтах и лаках для скрипок», где он обобщил свои исследования в этой области. Кроме того, Михаилу Николаевичу удалось самостоятельно сделать несколько скрипок. Одни утверждают, что две. Другие, что их было гораздо больше.

* * *

В своей книге о Тухачевском Борис Соколов попытался раскрыть тайну Лидии Норд. Однако насколько известно, ему это сделать не удалось…

Лидия Норд – настоящая имя и фамилия Ольга Алексеевна Оленич-Гнененко (1907–1967). Малоизвестная поэтесса, мемуарист, родственница жены Тухачевского. Автор книги «Маршал Тухачевский», «Инженеры душ» и других.

По утверждению авторов Б. Равдина и Г. Суперфина, она родилась «скорее всего в Полтавской губернии, в имении Кегичевка, принадлежавшем семье ее отца, Алексея Павловича Оленич-Генененко, присяжного поверенного, выпускника Харьковского университета. Среди родственников Лидии Норд, связанных с литературой и журналистикой: Петр Павлович Оленич-Гнененко, Павел Павлович Оленич-Гнененко и наиболее известный в этом роду в качестве литератора – Александр Павлович Оленич-Гнененко (1893–1963), прозаик, поэт, признанный переводчик стихотворений Эдгара По и «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла.

Не исключено некоторое участие Лидии Норд в литературно-журналистской жизни Ленинграда 1930-х годов, ее реальное знакомство с писателями – обитателями Царского Села.

(…) Военный корреспондент во время войны с Германией, раненная и плененная в ноябре 1941 года под Ленинградом, оказавшаяся во время войны с Германией, примкнувшая к власовскому движению и направленная в Италию в качестве ответственного секретаря и выпускающего газеты РОА «Доброволец»; послевоенный эмигрант в Великобритании, ночная сестра в доме для умалишенных в Лидсе, автор «Русской мысли», «Нашей страны», «Нового русского слова», «Часового», «Русской службы Би-би-си», активная участница культурной и общественной жизни русской эмиграции в Великобритании. Скончалась в Лондоне».

Как маршал Кулик сделал своих жен несчастными

Путешествие маршала «Но»

В первый день войны маршал Кулик получил личный приказ от Сталина выехать в действующую армию и помочь малоопытным командирам в организации разгрома врага. На следующий день состоялось назначение Кулика постоянным советником Ставки Главного Командования.

Рано утром 23 июня 1941 года Григорий Иванович Кулик на самолете отправился в Белосток, в штаб 10-й армии, поскольку в Москве и в Минске полагали, что именно там возникла главная угроза Западному фронту.

Маршал спешил помочь генералу Болдину, но немецкая авиация уже полностью господствовала в небе Белоруссии, и самолет представителя Сталина, спасаясь от ее истребителей, сел на вынужденную посадку прямо в поле на пути к Белостоку. Дальше путь в штаб 10-й армии он преодолевал на двух танках.

В ночь на 23 июня 1941 года колонна танкового полка получила приказ на выдвижение под Гродно. Во время марша (около 200 танков КВ, Т-34, Т-26 и бронемашин разведроты) ей неоднократно приходилось попадать под удары германской авиации, так как полк оставался без всякого прикрытия.

«Вражеские самолеты буквально висели над нашими войсками. Отбомбится одна группа, на смену прилетит другая. И так с утра до вечера. Фашистские летчики гонялись за отдельными танками, машинами, повозками и даже за отдельными людьми. Самолеты иногда снижались так, что были видны ухмыляющиеся лица летчиков и грозящие кулаки. При появлении немецких самолетов мы как можно быстрее съезжали с дороги, искали укрытия. Иногда пулеметным огнем заставляли немецких летчиков подниматься выше. И вот наша колонна рассыпалась в очередной раз, прикрылась молодым лесом, тянувшимся вдоль дороги. Впереди, над перекрестком дорог, кружились немецкие самолеты, непрерывно бомбя и обстреливая наши войска», – вспоминал Б. А. Бородин. Выпускник Орловского бронетанкового училища, командир взвода танков Т-28 13-го танкового полка Борис Афанасьевич Бородин, в молодом лесу обратил внимание на подбегающего к его машине майора-артиллериста.

– Я адъютант заместителя наркома обороны, Маршала Советского Союза Кулика, – представился.

– Здравия желаю, товарищ майор, – не расслышав фамилии, ответил лейтенант.

– Наш БТ-7 поврежден и потерял ход. Нужно немедленно забрать маршала и вывезти его из-под бомбежки, – приказал адъютант Кулика.

На предельной скорости танк командира взвода помчался к указанному месту, где маршал в танковом комбинезоне, представший в подавленном и беспомощном состоянии, перебрался в Т-28. Тут же машина рванула из опасного места и, отвязавшись от пикировщиков противника, удалилась от своих частей. Когда бомбежка и обстрел остались позади, Кулик потребовал карту.

– Товарищ маршал, нам выдали карты только от Белостока до Берлина, а для этой местности у меня нет, – попытался оправдаться лейтенант. В ответ он услышал странное шмыканье… А тем временем сапог Бородина затекал кровью… Всю дорогу он думал, как бы где-нибудь остановиться и перевязать рану. Дело в том, что, когда он стучал в люк БТ, чтобы забрать маршала, то, по всей видимости, его зацепило в голень. Предлог нашелся: необходимо осмотреть машину. Следом за механиком-водителем и Бородиным, высунувшись из люка, довольно умело вылез грузный и медлительный прежде маршал.

В этот момент механик уже вытащил небольшой осколок у командира и возился с санаптечкой. Кулик посмотрел на рану и его угрюмое, тяжелое лицо на мгновение подобрело.

– Ничего страшного, лейтенант. Считай, отделался царапиной, – сказал он Бородину.

И тут же дал совет солдату:

– Вату пропитай йодом, переложи бинтом. Сильно не пережимай.

И снова в путь.

«Опрашивая местных жителей, – вспоминал Борис Афанасьевич, – поехали искать какой-нибудь штаб. И вскоре первый раз увидел живых немцев. У какого-то хутора наскочили на засаду. Неожиданно обнаружил две пушки с расчетами на местах. Возле построек стояли две крытые машины и несколько солдат. Захватил в точку наводки первое орудие. Заряжающий, едва услышав команду, дослал снаряд. Решение принял сам – некогда было обращаться к маршалу. Он же потом похвалил: ”Хорошо долбанули немчуру!”. Да, повезло. Ведя огонь из пушки и пулемета, мы подбили одно орудие, от второго разбежалась прислуга, одно орудие раздавили гусеницами. Очень порадовал меня и обнадежил механик-водитель. Видом своим не внушал особого доверия – небольшого роста, щупловатый. И таким молодцом оказался! Жаль, не запомнил его фамилию. Он пришел к нам из другой роты, заменил старшего сержанта Гордуладзе, погибшего при первом авианалете 22 июня. И заряжающий был новичком. Проскочили хутор и, ориентируясь по отдаленному шуму боя, продолжили поиск. У какого-то поселка нас неожиданно обстреляли из орудия. Один снаряд угодил в башню, и с радостью я осознал, что он не взял нашу броню. Мы открыли ответный огонь, но маршал приказал повернуть назад. Когда вышли из-под обстрела, маршал озабоченно заметил, что немцы, вероятно, высадили десант для наведения паники…»

Перед маршем под Гродно танкистам выдали по три сушеные воблы, несколько сухарей и по 12 кусочков сахара. Выбрав подходящий момент, Бородин предложил Кулику перекусить, но тот вежливо отказался: мол, болит зуб. Танкисты тоже не притронулись к еде. Тогда Григорий Иванович попросил «дробок» сахара. Потом, глотнув родниковой воды, которую принес в котелке механик-водитель, Кулик глухо обронил:

– С таким харчем не навоюешь…–й армии. Встретил маршала генерал-майор артиллерии и проводил к группе стоявших недалеко генералов и полковников. Подойдя к ним, Кулик, перейдя на свой излюбленный тон, принялся их воспитывать:

– Посылая меня сюда, товарищ Сталин думал, что наши войска, а они здесь собраны лучшие, громят врага на его территории. А вы здесь устроили вторую Францию…

Теперь это был не тот военачальник, каким его видели до войны. Солидной величины человек с довольно внушительным буро-красным лицом, с ничего не отражающим взором и смотрящим «в ничто», имел довольно утомленный вид и был одет в запыленный комбинезон и пилотку. Выслушав доклад о положении войск и мерах, принятых для отражения ударов противника, он по-детски разводит руки и так же по детски произносит неопределенное: «Да-а».

Как вспоминал генерал Болдин, «вылетая из Москвы, он не предполагал встретить здесь столь серьезную обстановку». Рано утром 24 июня, покидая командный пункт Болдина, прощаясь, он, сказал, чтобы тот попытался что-нибудь сделать. Болдин смотрел вслед удалявшейся машине Кулика, так и не поняв, зачем он приезжал…

Борис Афанасьевич Бородин вспоминал:

«Рано утром по указанному маршалом маршруту мы выехали в штаб корпуса, номер которого я запамятовал. Уже не блуждали, поскольку в штабе армии выдали карту. И пайком обеспечили. Двигались в направлении Гродно. Но в указанном месте штаба корпуса не оказалось. Прикинув, что он скорее всего переместился в восточном направлении, двинулись туда…

(…) … маршал был сильно не в духе. Может, начальство и не поладило меж собой (…).

А то, что произошло дальше, запомнилось хорошо. В одном месте (мы ехали с открытыми люками) увидели отступавшую стрелковую часть. Слышались гул орудий и разрывы снарядов. Некоторые бойцы бежали. Маршал приказал мне: “Остановите паникеров!” Не раздумывая, как это сделать, я бросился навстречу бежавшей группе. Увидел капитана, который пытался остановить бежавших, и закричал ему, чтобы слышали другие: “Смотрите! Там Маршал Советского Союза – занять оборону!” Капитан повторил мои слова. Бойцы побежали назад. Послышалось “ура!”. Маршал, когда доложил о выполнении его приказания, с улыбкой ответил: «Ничего, привыкнешь». Наверное, вид у меня был далеко не героический. В подходящем месте съехали с дороги в лес, чтобы позавтракать. Там механик-водитель доложил, что горючего осталось на час-полтора. В свою очередь, я доложил об этом маршалу, но он был задумчив, расстроен и ничего не сказал в ответ. Я выслал механика-водителя и заряжающего на опушку, приказал доложить, когда увидят любую машину или танк. Примерно через полчаса появились две бронемашины. Я выбежал на дорогу, остановил их. В первой ехал полковник. Он оказался начальником связи корпуса, который мы разыскивали. Маршал уехал с полковником».

Григорий Иванович Кулик родился в 1890 году, в крестьянской семье на хуторе Дудникова Полтавской области. С 1912 года в армии, прапорщик, командир взвода. В Красной гвардии с 1917 года, в Красной Армии с 1918 года. Окончил школу прапорщиков (1915 г.), Курсы высшего комсостава (1924 г.), Военную академию им. М. В. Фрунзе (1932 г.).

В Гражданскую войну – начальник артиллерии 5-й (10-й) армии, военком Харьковской губернии и начальник гарнизона. Начальник артиллерии 14-й армии, начальник артиллерии Первой конной армии, затем СКВО и помощник начальника артиллерии РККА. В годы Гражданской был пять раз ранен.

С 1925 года – заместитель председателя Военно-промышленного комитета ВСНХ, с ноября 1926 года (до 1929 г.) – начальник Артиллерийского управления РККА. В 1930 году – командир Московской пролетарской дивизии. После окончания в 1932 году Военной академии Кулик для при обретения командного опыта назначен командиром-комиссаром 3-го стрелкового корпуса.

В 1936 году под псевдонимом «Генерал Купер» принимал участие в Гражданской войне в Испании в качестве военного советника командующего Мадридским фронтом. Однако в мае 1937-го вернулся в Советский Союз, где с 23 мая по предложению Сталина вновь занял пост начальника ГАУ РККА.

Л. Заика и В. Бобренев об испанском периоде Кулика пишут следующее: «Еще в Испании, где экспансивные испанцы называли нашего советника не иначе как генерал «Но». С первых дней своей советнической деятельности Григорий Иванович больше всего опасался попасть впросак и потому всячески избегал давать какие бы то ни было рекомендации, принимать решения. Почти на любой вопрос, адресованный ему, отвечал быстро и резко «Но!», что означало понятное всем – нет».

В январе 1939 года Кулик стал заместителем наркома обороны СССР, ему присвоили очередное звание командарма 1-го ранга. Летом во главе следственной комиссии прибыл в район боев на реке Халхин-Гол для помощи комкору Жукову в вопросах применения артиллерии. Попытки Кулика вмешиваться в командование войсками 1-й армейской группы (в критический момент боя Кулик предложил Жукову отвести артиллерийские части с плацдарма реки Баин-Цаган) привели к тому, что 15 июля нарком обороны СССР объявил в телеграмме своему заместителю выговор и отозвал его в Москву. В сентябре 1939 года на Кулика была возложена задача по координации действий Украинского и Белорусского фронтов, осуществлявших операцию по присоединению Западной Белоруссии и Западной Украины к СССР. В качестве заместителя начальника Генерального штаба РККА по артиллерии принимал участие в подготовке армейских и артиллерийских частей к советско-финской войне. В 1940 году «за образцовое выполнение боевых заданий командования в советско-финляндской войне» ему присвоили звание Героя Советского Союза. Присвоение 7 мая 1940 года ему звания Маршал Советского Союза стало пиком его военной карьеры.

Считается, что, будучи начальником Главного артиллерийского управления Красной Армии, в силу своей неподготовленности, невысокой эрудиции и некомпетентности, способствовал снятию с валового производства крайне необходимых для армии артиллерийских систем и боеприпасов к ним, тормозил оснащение армии новыми видами вооружения – наземной и зенитной артиллерии, стрелкового автоматического и минометного вооружения, ратовал за артиллерию на конной тяге, настаивал на том, чтобы танковые части использовались главным образом для непосредственной поддержки пехоты, за что в июне 1941 года был снят с должности.

Из воспоминаний маршала артиллерии Н. Н. Воронова: «Моя работа в роли первого заместителя начальника ГАУ была не из легких, она требовала большого внимания и настороженности. Г. И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач и указаний было: «Тюрьма или ордена». С утра обычно вызывал к себе множество исполнителей, очень туманно ставил задачи и, угрожающе спросив “понятно?”, приказывал покинуть кабинет. Все, получавшие задания обычно являлись ко мне и просили разъяснений и указаний».

Но вернемся к «путешествию» маршала Кулика. На шоссе Белосток – Волковыск, в пятнадцати километрах от последнего населенного пункта, две бронемашины, в одной из которых находился маршал, забуксовали на лесной дороге. «От Волковыска через Зельву и Слоним, миновав Барановичи, бронемашина с маршалом выбралась на Варшавское шоссе и направилась к Слуцку. Оттуда на автомобиле замнаркома выехал в Минск. Но немецкие десантники высадились у деревни Шишицы, перерезали пересечение автодорог от Слуцка на Минск и со стороны Несвижа на Осиповичи. Перед Шишицами “эмка” с маршалом свернула в лес, и там ее пришлось оставить. У деревни Жилин Брод Кулик со своим сопровождением выбрался на осиповичскую дорогу. Немецкая войсковая разведка установила факт появления Кулика под Шишицами, но сведения были запоздалыми – почти двухмесячной давности», – запишет М. Кадет со слов очевидца.

Теперь Кулика искали не только свои, но и немцы!

«Переправившись через реку Птичь возле лесного урочища Гайки, недалеко от деревни Островки, Григорий Иванович добрался до местечка Дараганово и, обойдя занятые немцами Осиповичи, оказался в рабочем поселке торфзавода Татарка. Там облачился в крестьянскую одежду и со своими спутниками продолжал поиск удалившейся линии фронта». Они следовали на могилевском направлении и вышли к реке Березине. Тогда-то и встретил маршала лейтенант-пограничник Николай Федорович Повзун, который поведал М. Кадету следующее:

– На том берегу – какая-то деревушка, название ее забылось. За ней деревня побольше – Закосье… Немцы, как мы установили, там еще не появлялись. К месту, где мы расположились, подошли трое мужчин. Одеты по-крестьянски. На плечах косы. Двоим лет по тридцать. Третий – пожилой. Пожилой остановился неподалеку. Подошедшие представились командирами Красной Армии. Потребовали предъявить документы. Объяснили, что выводят из окружения замнаркома обороны Маршала Советского Союза Кулика. Попросили переправить их через Березину. “Сейчас сделаем”, – ответил я. Отправил в деревню за лодкой четырех бойцов. Когда они подогнали две лодки, мы заняли оборону. Наблюдали за местностью и охраняли, пока Кулик и его сопровождающие не переправились и не скрылись в лесу».

Обрисовал лейтенант-пограничник и портрет маршала:

«Лицо тяжкое, обвисшее. Давно не брит. Вид нездоровый. Грузно, с трудом садился в лодку. Одет был так: соломенная шляпа, серая домотканая рубаха навыпуск и домотканые брюки, заправленные в лапти. В окружении я повидал немало командиров, переодетых в гражданку. Около Минска, в Фаниполе, видел, как в гражданский костюм переодевался генерал-лейтенант Кузнецов. Но такой маскировки, как у Кулика, не встречал».

Фактически около двух недель Маршал Советского Союза Кулик блуждал в окружении по лесам и болотам. Пришлось ему, прямо скажем, трудновато. Дорогой он натер себе ноги так, что не мог идти. А к своим маршал вышел под Шкловом, на Днепре. Его тут же доставили в штаб 13-й армии, а затем в Москву.

Вот что докладывал начальник Особого отдела 10-й армии Лось о поведении Кулика в окружении 13 июля 1941 года: «Непонятно поведение Зам. Наркома Обороны маршала Кулик. Он приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду и сам переоделся… Сам он никаких документов с собой не имел, не знаю, взял ли он их с собой из Москвы. Предлагал бросить оружие, а мне лично ордена и документы, однако, кроме его адъютанта, майора по званию, фамилию забыл, никто документов и оружия не бросил. Мотивировал он это тем, что если попадемся к противнику, он примет нас за крестьян и отпустит.

Перед самым переходом фронта т. Кулик ехал на крестьянской подводе по той самой дороге, по которой двигались немецкие танки, …и только случайность спасла нас от встречи с немцами. Маршал т. Кулик говорил, что хорошо умеет плавать, однако переплывать реку не стал, а ждал, пока сколотят плот».

На судебном заседании в феврале 1942 года, отвечая на вопросы Специального судебного присутствия, Кулик расскажет об этом так:

«…в разведке имелись данные о том, что немцы меня искали, так как считали, что я остался в окружении и стал командовать партизанским отрядом. Еще припоминаю – в одной деревне меня опознал кто-то из местной интеллигенции, наверное, сельский учитель. Он меня спросил: “Вы Кулик?” Я ответил: “Нет!” После этого сразу мы удрали из деревни.

Ульрих: В какой точно деревне, районе это было?

Кулик: Где-то в Белоруссии. Точно не знаю.

Ульрих: С немецкими солдатами вы встречались?

Кулик: В одном месте натолкнулись на немецкие танки. Сразу назад и удрали. Ни с одним немецким солдатом я не встречался в окружении, ни с кем из немцев не разговаривал.

Ульрих: Сколько вы пробыли в окружении?

Кулик: Дней двенадцать.

Ульрих: Были переодеты?

Кулик: Да, переоделся в крестьянскую одежду.

Ульрих: Партбилет, другие документы, ордена при вас были?

Кулик: Нет, при мне никаких документов не было. Я еще из Москвы вылетел без документов. Выходить было трудно. Дорогой я так себе натер ноги, что не мог идти. Я даже хотел застрелиться». Но не застрелился, потому что очень и очень любил жизнь!»

Почему маршалу не везло с женами

Первой женой Г. И. Кулика была Лидия Яковлевна Пауль. Немка, как указывал Григорий Иванович в анкетах, дочь кулака из Ростовской области. На ней он весьма опрометчиво женился еще в 1921 году.

«С Паулями вообще связаны неприятные воспоминания, – рассказывают Л. Заика и В. Бобренев. – Хозяйство бывшего тестя в свое время собирались конфисковать, и он обратился к зятю с просьбой помочь.

Кулику, красному командиру, герою, удалось тогда уберечь тестя от раскулачивания. Но потом Кулик здорово пожалел о своем вмешательстве, когда в декабре 1929 года получил выговор (еще дешево отделался) – за “контрреволюционную”связь с мироедом. Члены комиссии прозрачно намекнули: мол, не к лицу товарищу комкору тащить за собой в социализм кулацкое бремя.

Будущий маршал намек понял правильно: чтобы в дальнейшем не портить свою анкету, тут же развелся с кулацкой дочкой».

Но сначала Кулика все же ждало неожиданное и резкое понижение: его вывели в резерв, вкатили партийный выговор, а спустя несколько месяцев, в апреле 1930 года назначили ненадолго командиром дивизии. Чтоб испугался и больше с врагами дела не имел.

Он действительно испугался и упал, как говорится, на дно. Но там был недолго, потому что встретил другую. Киру Ивановну Симонич.

Дочь маршала Кулика, Валентина Кулик-Осипенко, вспоминает: «Она действительно была очень красивая. Такая женщина – никто не мог пройти мимо, не обратив внимания! Отец познакомился с ней, кажется, на курорте. И вот в 1930 году разгорелась такая любовь, что оба оставили свои семьи. У Киры Ивановны тоже был муж и сын Миша. Она все бросила и пришла к отцу. Я с мамой была в санатории. Вернулись в Москву, а в квартире новая жена у папы! (…) Позднее отец добился через Ворошилова, чтобы нам с мамой дали небольшие комнаты в общей квартире, недалеко от станции метро “Бауманская”».

По сведениям, которые удалось собрать писателю В. Карпову, отец Симонич был «обрусевший серб. Имел титул графа, был предводителем дворянства в Польше, служил начальником царской контрразведки в Гельсингфорсе, расстрелян ВЧК в Сестрорецке в 1919 году. Мать – Симонич, урожденная Сульцина, казанская татарка, после расстрела мужа жила в Петрограде, где содержала кафе, в котором прислуживали ее дочери – Александра, Нина, Татьяна и Кира. В 1925 году в Киру влюбился и женился на ней богатый нэпман Ефим Абрамович Шапиро. Прожили они недолго – в 1928 году Шапиро был арестован и выслан в Сибирь. Кира поехала с мужем в ссылку и там родила сына Михаила. Летом 1929 года они вернулись из ссылки».

Валентина Кулик-Осипенко так описала В. Карпову новую жену отца: «Кира был не просто красивая, а очень красивая. И еще в ней была та самая изюминка, которая даже некрасивую женщину делает привлекательной. Вот такое в ней неотразимое сочетание получалось: красота и обаяние. (…) Мужчин как магнитом притягивала: артисты, писатели, музыканты и другие знаменитости вокруг нее постоянно кружили. Ей это нравилось. Любила быть в центре внимания».

Таким образом, и во второй раз Григорий Иванович Кулик выбрал не ту жену, которая должна была быть рядом с таким человеком, как он. С коммунистом, военачальником, крестьянским сыном, защищавшим революцию в Гражданскую войну.

«Поначалу его злило, что жена может, не сказавшись, уйти, косяком водила в дом незнакомых людей, – продолжают свой рассказ Л. Заика и В. Бобренев. – Тем более что компании были веселые, с музыкой, песнями, давали так, что стекла в окнах подрагивали.

А потом Кира до утра провожала гостей по домам, а он, просыпаясь с тяжелой головой лишь к обеду, с благодарностью пил чай или рассол из ее рук. Она же, если он не ночевал дома, бранилась крайне редко – понимала ситуацию правильно.

Свободный от обязательств друг перед другом образ жизни позволял Симонич не забывать и своего последнего (перед Куликом) мужа – некоего Шапиро, крупного нэпмана. Позднее окажется, что он был связан с иностранными разведками…

Отмечались и другие странности на этом отрезке жизни нашего героя. Например, тот факт, что оба брата Симонич вниманием органов правосудия не обделялись: и тот и другой были арестованы, получили сроки. Побывала в ссылке и ее мать. Вернувшись из мест весьма отдаленных, сумела выехать в Италию к другой дочери, да так там и осталась. Кому-то иному таких штрихов в биографии с избытком хватило бы для длительной изоляции от общества, “экскурсий” по этапам и лагерям ГУЛАГа, а Симонич продолжала ездить по военторговским базам, вводя в трепет их работников.

Не трогали и ее мужа. Нарком обороны Ворошилов несколько раз предлагал своему заму порвать с Симонич и ее семейством, но Кулик, как известно, был строптив.

Кире Ивановне нравилось жить на широкую ногу. Лучше многих она знала: произносимые с трибун и в тостах слова о государственных, общих интересах, которые выше личных, – всего лишь слова. Жили они тогда в доме по Большому Ржевскому переулку, на четвертом этаже. В том самом доме, где жил и застрелился заместитель наркома обороны – начальник Политуправления Красной Армии Я. Б. Гамарник. Хоть и была квартира Гамарника этажом выше и по всем архитектурным и строительным канонам должна была в точности копировать квартиру Кулика в смысле количества и расположения комнат, да не копировала. Кира Ивановна сумела направить крепкую хозяйственную хватку, недюжинную предприимчивость мужа, и он сделал из своего семейного очага уголок поистине райский как по размерам, так и по комфорту. Уж каким способом – неведомо, но объединил Кулик две квартиры в одну и стал обладателем восьми комнат… на троих».

К слову сказать, все телефонные разговоры второй жены Кулика давно прослушивались. Более того, еще до брака с Григорием Ивановичем за ней пристально следили, потому что она, по мнению чекистов, «вела свободный образ жизни и была знакома с иностранцами».

Тем не менее пока ее не трогали. Семья жила в свое удовольствие, сытно и безбедно, как минимум. Кулик уезжал на службу, и если не командировки, то весьма скоро возвращался обратно.

Доктор исторических наук, участник Великой Отечественной войны Ф. Д. Свердлов в своей книге про Жукова приводит такой пример, записанный со слов очевидца:

«В апреле 1939-го около двадцати командиров, воевавших в Испании, доставили в Москву. Они должны были принять присягу лично у заместителя Народного Комиссара Обороны СССР. Утром их построили в огромном кабинете, где все было огромно – и стол, и окно, и бронзовый прибор на письменном столе, предназначенный для выполнения канцелярских обрядов, и два бронзовых канделябра, стоявших по бокам письменного прибора, в которых когда-то, в средние века вкладывались свечи. Конечно, письменный стол был накрыт зеленым сукном.

Правее огромного письменного стола стоял одинокий маленький столик, покрытый красным простым материалом, а на нем стопка листов с текстом присяги. Маленький столик в стиле рококо сиротливо терялся среди окружавших его предметов в этом почему-то мрачном кабинете.

Все командиры были подавлены величием момента, размерами окружающих предметов и чувствовали себя одиноко и сиротливо, как маленький столик.

Наконец, в глубине кабинета открылась дверь, и в него ввалился маршал Кулик – солидной величины человек. Его лицо было буро-красным и довольно внушительным по своему размеру. Все хором “рявкнули”»: “Здравствуйте!” Маршал слева направо прошел строй, его взор ничего не отражал, а его взгляд был направлен “в ничто”. Затем Кулик зашел за свой стол, отчего последний стал ниже и меньше, лишь бронза канделябров продолжала горделиво поблескивать. Кулик загородил спиной большое окно, которое и без того давало мало света, кабинет тоже стал значительно меньше. Хотя тогда у маршалов была довольно скромная экипировка, без золота погон и блеска подавляющих регалий, но Кулик, распространяя легкий запах алкоголя, блистал, и все пожирали его глазами. Перед тем, как приступить к процедуре приема присяги, маршал, по давно заведенной у нас традиции, “закатил” речь. Однако она была не той, которую обычно говорят большие начальники. Не той, где в первой части широко освещается международная обстановка и катастрофически безвыходное положение в капиталистическом мире, а во второй – наши головокружительные успехи и, наконец, в третьей части обыкновенно указываются некоторые наши недостатки (часто смазывающие вторую часть) и стоящие перед нами задачи. Стоявшие командиры впервые услышали речь экспромтом, без шаблона и без предварительной подготовки теми, кто их пишет, для тех, кто их произносит. Речь состояла из каких-то совершенно не связанных между собой и бессмысленных в отдельности фраз. Это была чистейшей воды ахинея, бред полупьяного. Самое страшное было то, что перед командирами стоял не только маршал, но, что самое ужасное, – первый заместитель Народного Комиссара Обороны СССР».

Именно таким и был Григорий Иванович Кулик, каким его увидели командиры, вернувшиеся из Испании после выполнения интернационального долга.

Зато вождь знал его совершенно другим: верным сыном своего народа, талантливым полководцем времен Гражданской войны, притом что никаких сражений Кулик вовсе и не выиграл. Но для политики это не столь важно. Важно было другое, Григорий Иванович попал под каблучок не совсем идеальной женщины, в политическом смысле этого вопроса. Слишком обаятельной, слишком сильной, слишком независимой и самостоятельной, слишком привыкшей быть в центре внимания. А значит, не совсем умной. Поэтому Сталин в апреле 1940 года вызвал Кулика и напрямик сказал, что имеются сведения о том, что его жена связана с итальянцами, и предложил ему с ней разойтись.

Однако вопреки просьбе Сталина Кулик не только появился со своей женой на первомайском параде, но и пришел с ней, как ни в чем не бывало, на состоявшийся сразу после праздника торжественный прием в Кремле. Говорят, Сталин даже не подошел к чете своего военачальника и лишь скользнул в их сторону взглядом. Что это значило, никто пока не понимал. Но уже тогда можно было и призадуматься. Ведь Сталин просто так ничего не говорил, а уж тем более не просил. Следовало бы и прислушаться к товарищескому совету вождя. Все равно он сделает все по-своему. Кулик почему-то не прислушался. А зря…

5 мая Кира Симонич вышла из дома и исчезла навсегда. На ее часах в этот день стрелки остановились на 11. Весь день он безуспешно искал ее по городским больницам и моргам. Но вскоре предположил, что его жену попросту арестовали. Однако в беседе с Берией Кулик услышал отрицательный ответ и тогда обратился за помощью в ЦК. По устному заявлению Григория Ивановича был официально объявлен всесоюзный розыск Киры Симонич, который оказался безрезультатным и был прекращен много лет спустя.

А 7 мая 1940 года Г. И. Кулику было присвоено высшее воинское звание Маршала Советского Союза. Сам Кулик по этому поводу выразился недвусмысленно: «Это мне за жену звание маршала дали… чтобы не шебуршился».

Ветеран российской разведки Александр Соколов получил оперативно-розыскное дело на Кулик-Симонич в конце 1950-х годов. В своей книге он приводит интересные факты: «Дело состояло из двенадцати томов. В нем находились циркулярные и отдельные телеграммы во все территориальные и транспортные органы НКВД с приметами пропавшей, кратким изложением факта – «вышла из дома и не вернулась» – и указанием о розыске. Сообщения, в том числе на имя наркома Берии, о проведенных агентурно-оперативных мероприятиях и их результатах. Заявления самого Кулика об исчезновении жены не было. В томах были подшиты многочисленные агентурные сообщения о Кулике, начиная со времени его обучения в Военной академии имени М. В. Фрунзе, об оценках им, в основном негативных, других военачальников. Сам Кулик характеризовался коллегами по учебе как военный со средними способностями, прямолинейный и недостаточно образованный человек. Приводились его высказывания в узком кругу знакомых, что назначенный наркомом обороны в 1940 году вместо Ворошилова Семен Тимошенко не обладает необходимыми качествами, чтобы занимать такую должность, и он, Кулик, должен быть наркомом. В служебных академических характеристиках о его военных способностях говорилось как об ординарных. В некоторых агентурных донесениях кратко описывались рассказы Кулика о его участии в боях против белой армии вместе с Ворошиловым.

Большинство материалов дела относилось к Кулик-Симонич и двум ее сестрам, с которыми она проживала в 20–30-х годах в Ленинграде. В частности, сведения об их весьма свободном образе жизни и близких связях с иностранцами. В отдельном томе находились справки о содержании периодически прослушиваемых телефонных разговоров Кулик-Симонич, а также ее разговоров на квартире одного из известных деятелей советской культуры, с которым она находилась в весьма близких отношениях. В отдельных конвертах было много фотографий ее и сестер в разные годы. По всеобщему признанию, она была красавицей, привлекала внимание мужчин, и ее исчезновение вскоре стало известно семьям членов правительства и вполголоса обсуждалось в их кругу.

Правды никто не узнал. Поиск результатов не дал, но постановление о прекращении розыска не выносилось. С 1941 года дело находилось в архиве. Хотя по делу проводились розыскные мероприятия, у меня сложилось твердое мнение, что поиск велся формально, и никого не интересовал. По своему содержанию розыскное дело фактически являлось делом агентурной разработки Кулик-Симонич. Его уничтожили».

Правда об исчезновении жены маршала Кулика выяснится лишь в 1953 году после ареста Л. П. Берии.

Генерал-лейтенант Лев Емельянович Влодзимирский на вопрос, что ему известно об аресте и расстреле гражданки Симонич-Кулик, тогда показал: «Летом или в начале осени 1940 года меня вызвал к себе Берия в присутствии Меркулова или один Меркулов (точно это сказать я сейчас затрудняюсь, так как не все помню) и объявил мне, что я вхожу в состав группы из четырех человек, которой поручается произвести секретный арест жены маршала Кулика, гр-ки Кулик. Кроме меня, в состав этой группы входило 2 или 3 работника 3-го спецотдела НКВД СССР, но фамилий их я не помню…

Согласно намеченному плану задержание гражданки Кулик должно было быть произведено на улице, без огласки. Для этого были выделены 1 или 2 легковых автомашины, и в них дежурила вся группа. Засада была установлена недалеко от дома, в котором находилась квартира Кулика. На второй или на третий день, когда гр-ка Кулик вышла из дому одна и пошла по пустынному переулку, она была нами задержана и доставлена во двор здания НКВД СССР. С ней тогда остались сотрудники 3-го спецотдела НКВД СССР, а я ушел.

Всей этой операцией руководил Меркулов, он приезжал и проверял засаду и в ночное время один или два раза снимал пост.

Через месяц или полтора после задержания гр-ки Кулик Меркулов или Кобулов поручили мне и начальнику внутренней тюрьмы Миронову съездить в Сухановскую тюрьму, взять арестованную, которую нам там выдадут, привезти ее в здание НКВД и передать ее коменданту Блохину. Когда мы приехали в Сухановскую тюрьму, то нам выдали арестованную, в которой я опознал жену Кулика.

Гр-ку Кулик мы с Мироновым доставили в помещение НКВД на Варсонофьевском переулке. Нас там встретил во дворе комендант Блохин, который вместе с Мироновым отвел ее во внутреннее помещение нижнего этажа здания. Я с ними прошел в первое помещение и остался в нем, а Блохин с Мироновым провели гр. Кулик в другое помещение, где ее и расстреляли.

Через несколько минут, когда мы вышли уже во двор с Мироновым и Блохиным, к нам подошли прокурор Бочков и заместитель наркома внутренних дел СССР Кобулов. Я хорошо помню, как Блохин при мне доложил им, что приговор приведен в исполнение. Бочков тогда выругал Блохина, сделав ему строгое замечание, что он привел приговор в исполнение, не дождавшись его и Кобулова».

Распутывая историю с похищением жены маршала Андрей Сухомлинов уточняет: «По вопросу похищения жены Кулика Меркулов дал более признательные показания, свалив, однако, всю вину на Берию.

Он, в частности, рассказал, что Берия распорядился незаметно похитить Кулик – Симонич, поскольку она, по агентурным данным, была изобличена в шпионаже… Он, Меркулов, знакомился с агентурной сводкой на Симонич-Кулик, но ничего серьезного там не нашел. Доложил об этом Берии, однако тот сказал ему, что на это есть решение “инстанции” и Симонич-Кулик подлежит “изъятию”. Эту операцию он поручил сотруднику управления охраны Гульсту и группе его работников. Участвовал и Влодзимирский. Он, Меркулов, лично руководил этой операцией и докладывал ее ход Берии. Сам выезжал на предполагаемое место захвата. Симонич-Кулик была “снята” возле своей квартиры у дома на ул. Воровского в центре Москвы, тайно увезена в Сухановскую тюрьму, куда Меркулов вместе с Берией приезжали и где несколько раз допрашивали ее. Обвинения в шпионаже она отрицала. Им удалось склонить ее к “агентурной работе”. Далее Меркулов показал, что Берия неожиданно сообщил о решении “инстанции” расстрелять Симонич-Кулик, что и было сделано комендантом НКВД СССР Блохиным. Для “маскировки” Берия приказал ему, Меркулову, объявить всесоюзный розыск Симонич-Кулик, составить нужные документы и сообщить об этом мужу, который проявлял большое беспокойство по поводу исчезновения жены…

В одном из протоколов допроса Меркулов показывает:

“…Изъятие и расстрел Симонич-Кулик я не считаю незаконным, поскольку по этому поводу было указание инстанции, а любое указание инстанции я бы выполнил безоговорочно. Но признаюсь, что это дело на меня произвело крайне тяжелое, жуткое впечатление и я долго переживал этот случай. На мой взгляд, уничтожать эту женщину не было никакой оперативной необходимости”».

Примечательно, то что «изъятие» жены маршала Кулика было поручено тогда Влодзимирскому, который являлся начальником следственной части Главного экономического управления НКВД СССР (4 марта 1940 – 22 июля 1940). По идее, он должен был заниматься чисто следственной работой. Однако ему «доверили» проведение далекой от следствия акции. Почему? Видимо, как особо приближенному к товарищам Берии и Меркулову. Таковы были правила игры…

Через десять дней после исчезновения Киры Симонич-Кулик, 15 мая 1940 года, был арестован известный деятель советской культуры – Борис Мордвинов.

Осенью 1944 года, полностью отбыв свой срок, он написал Сталину письмо, в котором просил его помочь «вернуться к подлинной творческой жизни»:

«15 мая 1940 года моя жизнь оборвалась. В результате курортного знакомства в июле 1939 года с семьей и, в частности, с женой одного крупного военного начальника и в связи с неизвестной мне до сих пор причиной, 15 мая 1940 года я был арестован и по решению ОСО НКВД был отправлен в Воркутинский ИТЛ сроком на 3 года без лишения прав, без конфискации имущества, с правом переписки. Совершенно подавленный этим фактом, я был некоторое время в состоянии невменяемости».

До ареста Мордвинов-Шефтель работал главным режиссером Государственного академического Большого театра СССР. Но самое интересное заключается в другом. Его арестовала все та же следственная часть Главного экономического управления НКВД СССР, руководил которой все тот же Влодзимирский. И еще одна деталь: Мордвинова обвиняли в том, что, будучи знаком с женой начальника ГАУ РККА Кулика Г. И. – Симонич-Кулик Кирой Ивановной, в продолжение нескольких месяцев до ее побега из СССР, он имел с ней подозрительные по шпионажу конспиративные встречи. Мордвинов встреч не отрицал, а тем более их конспиративный характер. Но вот в наличии преступного характера этих встреч с женой Кулика виновным себя не признал.

В 1943 году Мордвинова из-под стражи освободили, но на всякий случай оставили работать в лагере по вольному найму в качестве главного режиссера театра «Воркутуголь». Отпускать его не спешили. На письме известного режиссера сам Лаврентий Берия размашисто начертал свою однозначную резолюцию: «Заставить работать». И работал Мордвинов-Шефтель еще целых три года. Только в 1946 году он получил наконец возможность выехать из Воркуты. Но «почему-то» работал в Сыктывкаре, в Саратове, в Минске. В Москву он все же вернулся в декабре 1953-го и умер в своей московской квартире. Отказало больное сердце. Вот так дорого ему обошлась связь с женой Кулика.

В отличие от большинства мужей, оставшихся без жен, один лишь Григорий Иванович Кулик переживал недолго, да, видимо, и не особенно сильно. В том же мае 1940 года он увидел подругу и ровесницу своей восемнадцатилетней дочери, Валентины, – Ольгу Яковлевну Михайловскую. Заинтересовался ею, а в октябре этого же года они справили свадьбу. Ничего что жених оказался старше невесты более чем на тридцать лет. Зато какой! И маршал, и герой!

Как маршала подвела забота о третьей жене

После выхода из окружения с 29 июля по 6 августа 1941 года Григорий Иванович исполняет обязанности начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Красной Армии, осуществлявшее контроль за формированием резервов, подготовкой маршевых пополнений, деятельностью запасных и учебных полков.

Ввиду неудовлетворительности его работы он был с этой должности снят. Затем Кулика назначают командующим 54-й армией Ленинградского фронта, которая после сформирования в Московском военном округе была переброшена на северо-западное направление и занимала оборону по правому берегу р. Волхов. Новый командующий Ленинградским фронтом Г. К. Жуков поставил перед Куликом задачу перейти в скорейшее наступление в районе ст. Мга в целях прорыва блокады Ленинграда. Однако 54-я армия к активным действиям перешла лишь под командованием другого генерала. Словом, еще одна неудача.

9 ноября личным распоряжением Сталина маршала Кулика направляют в Керчь на помощь командованию 51-й армии. Но как выполняет он это поручение-приказ, становится воочию видно из его ответов на вопросы Специального судебного присутствия под председательством армвоенюриста В. В. Ульриха, с участием армейского комиссара 1-го ранга Е. А. Щаденко, генерал-полковника П. А. Артемьева и секретаря бригвоенюриста А. А. Батнера 16 февраля 1942 года.

«Ульрих: Где вы находились в ночь на 10 ноября?

Кулик: В Ростове.

Ульрих: Кто передал вам приказ вылететь в Керчь?

Кулик: Мне лично звонил товарищ Сталин.

Ульрих: Что товарищ Сталин вам сказал?

Кулик: Насколько помню, товарищ Сталин мне сказал по телефону: “Прошу, поезжайте в Керчь. Помогите Левченко навести порядок. Нужно не допустить противника на Кавказ и удержать Керченский район. Вам дается 302-я дивизия. Как можно скорее продвигайте ее”.

Ульрих: Когда вы вылетели из Ростова?

Кулик: 10 ноября, около часу дня.

Ульрих: Когда прибыли в Краснодар?

Кулик: В тот же день.

Ульрих: Сколько пробыли в Краснодаре?

Кулик: В тот же день выехал на авто, так как погода была нелетная.

Ульрих: На каком самолете прилетели?

Кулик: На «Дугласе».

Ульрих: Погода могла измениться. Самолетом скорее можно было добраться. Почему выехали машиной?

Кулик: Погода была нелетная. Самолет я в тот же день послал со своим адъютантом, подполковником Валюшкиным, в Свердловск за своей женой.

Ульрих: Вам самим самолет разве не мог понадобиться?

Кулик: Он был неисправен.

Ульрих: Посылали какой – либо груз с самолетом?

Кулик: Продовольствие.

Ульрих: Ну а как вы сами выехали?

Кулик: Выехал на машине до Темрюка, где и заночевал. Ночью ввиду бездорожья ехать нельзя было. Утром 11-го выехал на Тамань, куда прибыл во второй половине того же дня. По дороге из Краснодара на Тамань видел бегущую армию. Сформировал из отдельных подразделений и военнослужащих 6–7 заградительных отрядов. В Тамани занялся организацией Таманского полуострова и установлением связи с Левченко и Батовым.

Ульрих: Когда прибыли в Керчь?

Кулик: Днем 12 ноября.

Артемьев: Когда улетел «Дуглас» из Краснодара?

Кулик: Я сейчас не помню точно. Он вскоре сел из-за неисправности на Кубани.

Щаденко: До Краснодара могли долететь, а почему не могли лететь дальше сами и не посылать самолет с продуктами за женой?

Кулик: Я прошу этот вопрос увязывать с общим вопросом.

Щаденко: Почему вы считали, что самолет был годен для полета до Свердловска, когда сами здесь же сказали, что он был неисправен?

Кулик: Погода была нелетная.

Ульрих: Когда точно прибыли в Керчь 12 ноября?

Кулик: Во второй половине дня.

Ульрих: Сколько пробыли в Керчи?

Кулик: Около трех часов.

Ульрих: Как добрались с Тамани до Керчи?

Кулик: Я никому не сказал и выехал на катере. Меня могли потопить самолеты противника.

Щаденко: Вы же ехали на быстроходном катере. Как же могли попасть в него с самолета?

Кулик: Нет, могли попасть.

Щаденко: А немцы разве не знали, что это едет именно Кулик?

Кулик: В Керченской бухте я ехал под обстрелом с обеих сторон».

Дальше разговор идет о работе Кулика в Керчи и о его отъезде в Тамань. После многочисленных вопросов и сорокаминутного перерыва генерал Артемьев снова возвращается к вопросу о том, как долго Кулик добирался до Керчи:

«Артемьев: Какое расстояние от Краснодара до Керчи?

Кулик: Километров двести с лишним.

Артемьев: А потратили больше двух суток?

Кулик: Дорога была просто непроходимая. Машины пришлось бросать. Тягачами вытягивали.

Артемьев: В Тамани зачем задержались?

Кулик: Там я сознательно остался для организации обороны».

Парадокс ситуации с самолетом заключается в том, что Кулик сначала сказал о его неисправности, а чуть позже признался, что отправил его в Свердловск вместе с адъютантом и продовольствием. То есть, вместо того чтобы выполнить приказ Верховного Маршал Советского Союза выезжает на машине и добирается до Керчи целых два дня, а самолет, на котором он бы долетел до города менее чем за час, отправляет к семье. При этом в Керчи льется кровь, гибнут люди, идет страшная война не на жизнь, а насмерть. В стране разруха, люди банально голодают. И не только в тылу. Но маршала больше всего интересует забота о своей молодой жене, находящейся на маршальском пайке, которой всего-то девятнадцать лет. Безусловно, беспокоит Кулика и собственный желудок. И вот личные, животные интересы он ставит выше приказа, выше присяги, выше защиты родины! Ему, мягко говоря, наплевать, что происходит в Керчи. Он для себя все давно решил. Потому что он маршал, ему можно все!

Старший адъютант маршала Кулика подполковник Г. А. Валюшкин даст следователю по этому вопросу такие объяснения:

«Маршал Кулик вылетел в Ростов из Москвы 11 октября 1941 года и находился там до 9 ноября, после чего мы полетели в Краснодар… Вместе с председателем облисполкома Тюляевым и своим адъютантом, майором Канашевичем, и ст. лейтенантом Новиковым маршал поехал в Тамань и далее в Керчь, а я 10 ноября по распоряжению Кулика Г. И. на его самолете (который был за ним закреплен из ГВФ еще в Москве и на котором мы летели из Москвы) полетел в Свердловск.

В Свердловске находилась в то время эвакуированной жена маршала и моя семья. Посылая меня в Свердловск, маршал разрешил мне побыть у своей семьи дня три, а потом возвратиться самолетом же в Краснодар и привезти туда жену маршала. Расчет был такой, что, пока я летаю в Свердловск и обратно, пройдет дней 6–7, за которые сам маршал успеет закончить свои дела в Керчи и возвратится в Краснодар, и там встретит свою жену. Однако вышло иначе. От Краснодара до Свердловска я летел фактически 13 суток, так как по условиям погоды самолет с ряда аэродромов по целым дням не выпускали.

В Свердловск я прилетел числа 23–24 ноября. Числа 27-го я собрался лететь в Краснодар, как мне и указано было маршалом, но 27-го узнал из телефонного разговора Жигарева с женой, которая была в Свердловске, что маршала вызывают в Москву, и поэтому решил остаться в Свердловске и ждать указания.

Примерно числа 28-го или 29.XI маршал из Москвы уже позвонил мне, что он едет В Тихвин, а мне пока оставаться в Свердловске и ждать указаний.

В Москву я возвратился 28.XII, уже после того, как маршал прибыл из Тихвина, и с тех пор из Москвы никуда не выезжал. При возвращении в Москву я привез сюда и жену маршала.

Когда я летел из Краснодара в Свердловск, то маршал просил предоблисполкома Тюляева послать что-нибудь туда своей семье, что Тюляев и сделал. В самолет ко мне было загружено 7 ящиков яблок, ящик колбасы, 2 ящика кефали, мука, крупа, масло, сахар и еще ряд продуктов. Какова была стоимость этих продуктов, я не знаю, не знаю также, платились ли за них деньги. Отправку по указанию Тюляева производил некто Санадзе, какой-то работник военторга.

В отношении остальных продуктов, полученных для маршала, ничего сказать не могу. В курсе этих вопросов должен быть адъютант Канашевич, который и занимался во время командировки маршала хозяйственными вопросами».

Майор М. И. Канашевич действительно был в курсе, а потому в своих объяснениях написал почти все четко, как по чеку: «В октябре месяце я отправлял семью маршала в Свердловск, а оттуда с вагоном по указанию маршала прибыл в Ростов 8.XI. Туда же 9.XI прибыл Кулик, с которым я находился до его отъезда в Москву.

Никаких закупок продуктов для маршала в Краснодаре я не производил, но знаю, что в бытность там маршал вел разговор с председателем крайисполкома Тюляевым, чтобы он отпустил продуктов для него. Разговора при этом об оплате не шло, на просьбу Кулика Тюляев лишь ответил “организуем”, поэтому когда маршал, окончив дела в Краснодаре, улетел в Москву, а я сюда возвратился с вагоном, по распоряжению Тюляева он был для Кулика закружен продуктами: муки белой 3 мешка стандартных, по мешку риса, гречневой крупы, ящиков 40–50 мандарин, свыше 1000 шт. лимонов, орехов 5 мешков, коньяку 200 бутылок, портвейна 100 бут., шампанского 10 бут., колбасы украинской килограммов 40–50, копченой колбасы столько же примерно, сахару мешок, баранины и свинины точно не знаю, но не меньше 200–250 кг, икры зернистой 18 банок, паюсной – кило 20–25, рыбы кефали 2 ящика. Кроме того, были конфеты, чай, компоты разных сортов, варенье – килограммов 40, и прочие продукты, в общем, вагон был загружен почти полностью…

Когда мы были еще в Краснодаре, после отлета в Москву Кулика Тюляев, “организуя” продукты для него, сказал мне, что можно с вагоном съездить из Краснодара в Сочи и там кое-что достать.

Туда я ездил с помощником Тюляева – Бонгард, и привезли в Краснодар мандаринов 2 тонны, чернослива 20 мешков, 20 мешков орехов и компот, лимоны и варенье. Большую часть этих продуктов Тюляев выгрузил в Краснодаре, а потом загрузил вагон продуктами другими, и с ними я приехал в Москву.

Я привез все полностью в Москву, доложил об этом подробно маршалу, и по его указанию продукты были перевезены на квартиру к нему и пошли в личное пользование».

Провернуть аферу с продовольствием за казенный счет Кулику помогли обыкновенные бумажки с подписями и гербовыми печатями. В одной говорилось:

«Председателю Совнаркома Грузинской ССР

гор. Тбилиси

По поручению Маршала Союза Г. И. Кулика посылаю к вам Начальника Краснодарского отделения Военторга Северокавказского военного округа Санадзе на самолете ТБ-3.

Прошу оказать содействие в приобретении необходимого для специального назначения Юго-Западного фронта.

О подробности доложит Вам лично т. Санадзе.

С приветом. Председатель Краснодарского Крайисполкома, депутат Верховного Совета СССР – Тюляев. 26.Х.1941 года».

Вторая бумажка – это удостоверение, которое было выдано товарищу Санадзе: «интенданту 2-го ранга тов. Санадзе Н. Н. в том, что он по спецзаданию командируется в гор. Тбилиси. Просьба ко всем партийным, советским, воинским и транспортным организациям оказывать тов. Санадзе Н. Н. всемерное содействие в выполнении возложенного на него задания». Подписано удостоверение маршалом Куликом и председателем крайисполкома Тюляевым.

И, наконец, третья: докладная записка интенданта Санадзе Тюляеву: «На основании Вашего личного распоряжения, Маршала Советского Союза тов. Кулик Г. И., мною отпущено продовольственных товаров с отправкой на Южный фронт, в Московский и в район Темрюка отправлены следующие продукты:

1. Ростов – Дон через т. Некрасова 56-й и 9-й армиям на сумму согласно накладной… Руб. 13.600-00

2. 26.XI – самолетом Маршала… Руб. 2300–00

3. Самолетом 14/I – через майора Валенщикова в направлении Москвы… Руб. 4500–00

4. Питание Маршала Советского Союза с 9/Х по 25/XI, а также его адъютанта… Руб. 4500–00

5. Отправление вагоном Маршала Советского Союза в направлении Москвы груза из Сочи 10/XII.41… Руб. 30.775-00

6. То же из Краснодара (накладная № 2341) … Руб. 23.000-00

Всего … Руб. 80.231-00

Указанная сумма числится по дебиторской задолженности, прошу Вашего указания и распоряжения, за счет каких средств и статей списать указанную сумму…».

В общем, и этим шансом маршал Кулик как представитель Ставки ВГК, направленный для оказания помощи войскам на Керченский полуостров, банально не воспользовался. Он прибыл на полуостров 12-го, отдал командующему распоряжения относительно его оставления, а сам совершенно спокойно отправился обратно на Тамань, поскольку «считал своей главной задачей организацию обороны» именно там.

15 ноября Кулик телеграфировал в Москву о том, что положение войск 51-й армии крайне тяжелое, они почти небоеспособны и малочисленны, оборонять Керчь, по сути дела, некому. Бои уже идут на окраине города, который удержать практически невозможно.

А 17 ноября он доложил по телефону, что «части 51-й армии с Керченского направления полностью переправились на Таманский полуостров во второй половине дня 16.11. Переправа проходила в тяжелых условиях штормовой погоды при морозе в 12 (градусов)».

Пройдет всего три месяца и в феврале 1942 года Григория Ивановича за оставление Керченского направления исключат из состава членов ЦК ВКП(б), снимут с поста заместителя наркома обороны, лишат воинского звания маршала и всех наград.

В постановлении Пленума ЦК ВКП(б) будет подчеркнуто:

«…ЦК ВКП(б) стали известны также факты, что Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и, злоупотребляя званием Маршала Советского Союза и зам. наркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей из средств государства».

«В Краснодарском военторге для него в октябре – декабре 1941 г. было взято товаров больше чем на 85 тысяч рублей. Председатель крайисполкома Тюляев приказал военторгу оплатить взятое по оптовым ценам и расходы отнести на счет тыла фронта. Расследование показало, что маршал специальным самолетом отправил семье в Свердловск большими партиями фрукты, колбасу, муку, масло, сахар, 200 бутылок коньяку, 25 килограммов паюсной икры, 50 ящиков мандаринов. Мясо, мука, крупа были отправлены и по московскому адресу Кулика», – доложило ведомство В. С. Абакумова.

Другого бы крохобора и жмота за такое расстреляли. Но Кулику повезло и на этот раз. В марте ему присвоят, не без доброты Сталина, звание «генерал-майор» и будут держать в распоряжении наркома обороны, решая, что с ним делать дальше.

И вот в сентябре – октябре 1942 года он выезжает на Калининский фронт снова как представитель Ставки ВГК для оказания помощи в организации наступательных операций 22-й армии по разгрому белыйской группировки противника.

В апреле Кулику присваивают очередное звание «генерал-лейтенант» и назначают командующим 4-й Гвардейской армией. В августе армия под его командованием вошла в состав Воронежского фронта и участвовала в Курской битве, Белгородско-Харьковской наступательной операции и боевых действиях на Левобережной Украине.

Но и тут получилось, как всегда: за неправильное использование войск армии при ведении боевых действий Г. И. Кулик был в очередной раз отстранен от командования и с октября 1943 г. находился в распоряжении Главного управления кадров. Только в январе 1944 г. ему находят место – заместителя начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Красной Армии. Но Григорий Иванович не справился и на этой работе. Его опять снимают с занимаемой должности, а в июне 1944-го опять понижают до звания «генерал-майор». Опять всплыли его «бытовая распущенность, нечистоплотность и барахольство».

Начальник Главупраформа генерал-полковник Смородинов докладывал о своем заместителе следующее:

«Тов. Кулик окончательно подорвал свой авторитет не только в глазах офицеров и генералов Главупраформа, но и в глазах руководящего состава военных округов. Всем известно, что Кулик в сентябре-ноябре месяце привез с фронта пять легковых машин, двух племенных коров, незаконно использовал красноармейцев на строительстве личной дачи под Москвой.

Кроме того, по сообщению Главного военного прокурора Красной Армии, 22.2.45 г. Кулик, будучи в августе месяце 1944 года в Крыму, присвоил себе в Кареизе в поселковом совете (спецпереселенцев) дачу с имуществом – мебелью, посудой и т. д. без оплаты стоимости.

Для охраны дачи выставил часового – бойца погранотряда Субботина. Боец Субботин, получив от Кулика приказание охранять его дачу, оставлен на произвол судьбы, снят со всех видов довольствия, и, несмотря на неоднократные письма бойца Субботина к Кулику, последний никаких мер не принял».

Как жена генерал-майора стала вдовой маршала

В июле 1945 года Кулику находят место подальше от Москвы – заместителем командующего войсками Приволжского военного округа.

О том, как генерал-майор Кулик прибыл к новому месту службы, рассказывают Л. Заика и В. Бобренев: «На военный аэродром, где должен был приземлиться самолет с бывшим маршалом, прибыли секретари обкома и горкома партии, представители Советской власти, военные. Большой толпой сгрудились они неподалеку от рулевой дорожки, по которой уже скользили два неповоротливых “Дугласа”. Первый самолет замер в нескольких метрах от встречавших.

Открылась дверь. Никто не появлялся. Возникла продолжительная пауза. И вдруг в проеме показалась… коровья голова со странным нагромождением вместо рогов. Над аэродромом разнеслось протяжное “му-у!” Вслед за этим из самолетного чрева послышалось бляение, прокукарекал петух. Встречавшие в недоумении и досаде отшатнулись: что за шутки?

А это были никакие не шутки. Просто живность, намучившись от перелета и посадки, с радостным облегчением выходила на естественную природу.

Дело в том, что Григорий Иванович, большой любитель парного молочка и прочей натуральной животноводческой продукции, решил не рисковать: чтобы не остаться без всего этого на новом месте, привез с собой стадо – коровы, овцы, козы, а еще куры, ульи с пчелами, – в общем все необходимое для нормальной бесперебойной работы измученного маршальского желудка. Копыта и рога у коров, коз обвязали соломой и тряпками, чтобы, не дай бог, с перепугу они не продырявили обивку “Дугласа” да и себе ущерба не нанесли.

Конфуз, понятно, большой вышел. А Кулик, как ни в чем не бывало, вышел из второго самолета, обменялся рукопожатием с приличествующим рангу видом. И все поглядывал, правильно ли идет разгрузка животноводческого хозяйства. Правда, через несколько дней, когда получил очередную выволочку из Москвы, выглядел растерянным: за что, мол, с него взыскивают, дело-то обычное. Но вскоре обида забылась».

А вскоре Сталину доложили о самолетной охоте Кулика, которая стала последней каплей в терпении выходок разжалованного маршала:

«Ну то, что он в рабочее время отбывал на охоту за утками, – дело не страшное. Не впервой. И то, что служебный самолет в личных целях использовал, мало кого удивило – попробуй определи, где у высокого воинского начальника кончается служебное, общественно значимое дело, а где начинается личное. Но не подумайте, будто самолет он использовал для поездки в отдаленный район, где этих уток водится в изобилии. Григорий Иванович не был обделен фантазией и придумал нечто такое, что одних позже приведет в неописуемый восторг, а других в шоковое состояние.

Вечером прилетели на место охоты. Хорошенько закусили. Так хорошенько, что ранним утром Кулика еле-еле удалось растолкать. То ли спросонья, то ли заранее все обдумав, он вдруг решил, что и У-2 можно вполне приспособить для утиной охоты. Надо бы только немного довооружить его. Пулемет? Подойдет. Установили. И Григорий Иванович, войдя в азарт, гонялся за утками на бреющем полете, подкашивая их пулеметными очередями. Только успевали пулемет перезаряжать.

– Ух-х, вот это охота! – с неподдельным восторгом говорил он потом. – Сколько ж мы их намолотили?

Воистину «намолотили», потому что пулеметные пули выворачивали утиные тельца наизнанку. Сколько патронов израсходовали – считать было некогда да и некому. Все списали на боевую подготовку».

После работы двух комиссий Министерства Вооруженных Сил СССР, которые в мае-июне 1946 года проверили состояние боевой и политической подготовки в войсках Приволжского военного округа, Г. И. Кулик был уволен в отставку. Точно так же, как его командующий – генерал-полковник В. Н. Гордов, и начальник штаба округа Ф. Т. Рыбальченко. И все из-за неудовлетворительной оценки по итогам работы комиссий.

О своем назначении в Приволжский округ Кулик позднее расскажет так: «На должность зам. командующего войсками ПриВО я был назначен в июне 1945 года, куда и ехать не хотел, так как командующим округом являлся Гордов, который ранее был у меня в подчинении.

Я честно признаюсь, что это назначение было для меня очень тяжелым, и я считал, что это является моей ссылкой. Я опять озлобился против партии и правительства».

Интересно воспоминание Кулика о взаимоотношениях с командующим и начальником штаба: «Заместителем Гордова я был в течение 11 месяцев, но почти все это время я находился в служебных командировках, и в самом штабе округа я пробыл месяц с небольшим. С Гордовым и Рыбальченко вне службы я ни разу не встречался. Когда Рыбальченко был назначен на должность начальника штаба округа и прибыл в Куйбышев, то Гордов в это время был болен и находился у себя на квартире. Мы вместе с Рыбальченко явились на квартиру Гордова и представились, причем, кроме официальных разговоров, между нами ничего не происходило, и Гордов даже не пригласил нас пообедать. С Рыбальченко у нас были натянутые отношения, и никогда вместе с ним я у Гордова не встречался, кроме указанного выше случая».

Через несколько дней, после снятия с должностей всех троих генералов вызвали к Булганину и в присутствии Василевского и Конева каждому в отдельности дали прочитать приказ об отставках. Григорий Иванович, прочитав приказ, заплакал и попросил Булганина, чтоб ему дали возможность уйти в отставку с пенсией. Еще через несколько дней, генерала Кулика вызвали и объявили, что пенсия ему назначена в размере 90 %. И в этом случае Сталин пощадил Григория Ивановича, а он воспрял духом. Но, видимо, рано.

В январе 1947 года, через полгода после отставки, Кулика арестовали, а 23 августа 1950 года его вместе с генералами Гордовым и Рыбальченко приговорили к расстрелу.

Исходя из предъявленного обвинения, все они считались участниками антисоветской заговорщицкой группы, однако в отношении каждого из них было заведено отдельное дело, и суд рассматривал эти дела отдельно друг от друга. Так было проще доказать виновность каждого подсудимого.

В частности, Кулика обвинили в том, что на квартирах у Гордова в городах Куйбышеве и Москве, вместе с Гордовым и Рыбальченко систематически вел антисоветские разговоры, разделял изменнические суждения Гордова и Рыбальченко и их террористические высказывания в «отношении одного из руководителей партии и Советского правительства».

После смерти вождя родным Кулика прислали справку, где черным по белому было написано: «Ваш муж(отец) был осужден 24 августа 1950 года и, отбывая наказание, умер 8 января 1954 года».

Вдова Кулика ничего не знала о судьбе своего мужа и поэтому по старой памяти обратилась к маршалу Жукову, назначенному недавно министром обороны. Он-то и написал в мае 1955 года главному военному прокурору свою просьбу: «Почему не говорят правду о Кулике? Я прошу Вас срочно подготовить и дать ответ его жене. Мне кажется, что Кулик осужден безвинно». Просьба министра оказалась приказом и в сентябре 1957 года постановлением президиума Верховного Совета СССР Г. И. Кулика реабилитировали. Посмертно вернули звание маршала и все награды. А через пятьдесят пять лет после расстрела была найдена и могила маршала. В братской могиле на Донском кладбище захоронены останки семнадцати военнослужащих Советской армии, расстрелянных в 1950 году.

Судя по всему, третьей жене Г. И. Кулика повезло больше, чем первым двум, несмотря на некоторые «но». В браке они прожили всего шесть лет, но именно на эти годы выпало вполне закономерное падение мужа с вершин огромной славы и необъятной власти. Как утверждают Л. Заика и В. Бобренев, «Первое время “молодые” жили дружно, потом все чаще стал проявляться “командирский” характер Кулика. Начались ссоры. Григорий Иванович не желал выбиваться из привычного ритма жизни. Общих интересов у супругов не оказалось, и они жили каждый сам по себе. Правда, чисто внешне все выглядело вполне благопристойно, внутрисемейные проблемы на постороннее обозрение не выставлялись».

И все-таки Ольга Яковлевна Михайловская первой из жен Кулика стала женой Маршала Советского Союза. А после реабилитации Григория Ивановича – вдовой Маршала Советского Союза. Только поэтому можно сказать, что ей повезло больше. Но все это, конечно же, относительно.

Генерал Власов. Предатель и женолюб

«А уж врагом народа могут объявить и деревянный столб»

19 июля 1942 года в берлинской газете «Новое слово» была напечатана статья под броским названием «Как был взят в плен генерал Власов».

«Среди пленных, взятых германскими войсками при окружении большевиков в районе реки Волхов, – пишет ее автор. – Отдельные разрозненные группы этой армии блуждали в лесах и по болотам и в поисках пропитания нападали на мирных жителей окрестных деревень.

Из донесений стало известно, что и сам командующий скрывался в волховских лесах. Германским солдатам были сообщены приметы генерала Власова. После одной из стычек с бродячей большевистской бандой разнесся слух, что Власов был убит. Но слух этот не подтвердился. Германский офицер, выяснивший, что советский командующий жив, на обратном пути проезжал деревню, бургомистр которой сообщил ему, что в одном из домов скрывается большевистский командир и с ним какая-то женщина.

Офицер арестовал неизвестного. Последний был одет в длинную блузу, которую обычно носят чины советского командного состава. Германский офицер сразу узнал Власова по роговым очкам, но тот, не дожидаясь вопроса, на ломаном немецком языке сказал:

– Не стреляйте! Я – генерал Власов.

Предъявленными им документами, а также очной ставкой с другими пленными командирами личность Власова была точно установлена.

Генерал-лейтенант Власов, Андрей Андреевич, в чине генерал-майора в декабре 1940 года командовал 99-й стрелковой дивизией, считавшейся лучшей дивизией Киевского Особого Военного Округа.

Готовясь к войне с Германией, советское командование заранее подобрало командный состав для Красной Армии. Генерал Власов, в начале войны командовавший дивизией, зимой получил в командование 2-ю ударную советскую армию, и на него было возложено выполнение важной операции. Он должен был прорвать линию германского фронта на Волхове, а затем разорвать кольцо, сжимающее Петербург. Задания этого Власову выполнить не удалось – армия его была уничтожена и сам он очутился в плену».

Более подробно о том, как Власов угодил в плен, рассказывает руководитель поискового отряда Александр Орлов:

«До 12 июля 1942 года генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов был вполне благонадежным советским генералом, не более того… По пути следования с большой группой, в составе которой двигался генерал-лейтенант Власов, происходили всякие коллизии. Немцы были кругом. Пройти не удавалось. Напарывались на мины. Гибли. Посылали вперед разведгруппы. Они не возвращались. Часть людей рассеялась, ушла своим путем. Немцы перекрыли все направления надежно. Скитания продолжались уже не один день. Наконец, у Ольховских хуторов на реке Кересть удалось перейти на западный берег… Генерал Афанасьев и еще три человека ушли по своему маршруту. Им повезло, очень скоро они наткнулись на лужских партизан из отряда Сазонова. Власов, Виноградов, его ординарец и кухарка Власова Мария Воронова пошли своим путем. От того места, где они расстались с группой генерала Афанасьева, путь этот пролег на юг в сторону деревень Туховежи – Ям-Тесово. Расстояние между этими деревнями километров 6–8. Судя по направлению движения, полковник Виноградов хотел выйти к позициям советских войск в район Луги. Этому не суждено было случиться…».

Карел Рихтер дополняет рассказ А. Орлова некоторыми подробностями с той стороны: 12 июля на рассвете офицер разведотдела XXXVIII армейского корпуса капитан Швердтнер пришел будить переводчика, зондерфюрера Карла Поелхана:

– Вставай, едем в Ям-Тесово.

– Что случилось?

– Вчера вечером дозор застрелил там некоего мужчину. Похоже, это генерал Власов. Необходимо идентифицировать.

Штаб 38-го армейского корпуса немцев находился в те времена в деревне Раглицы… Именно отсюда и выехали на опознание якобы генерала Власова капитан Швердтнер и его переводчик. По пути они заехали в деревню Туховежи, где должны были взять автоматчиков сопровождения. В деревне к ним подошел староста, который заявил, что он задержал двух подозрительных особ: мужчину и женщину, которые просили у него еду и ночлег, предложив в обмен серебряные часы.

Часы староста показал немцам. Капитан Швердтнер ни слова не понимал по-русски да и к тому же очень торопился опознать труп генерала Власова. Он попросту отмахнулся от назойливого старосты. Правда, Поелхан приказал, чтобы задержанных староста охранял, дабы не убежали, пока немцы ездят в Ям-Тесово.

В деревне Ям-Тесово немцам показали раненого русского солдата с рукой на перевязи, которого подстрелили при попытке к бегству, когда дозор крикнул двум людям в военной форме: “Стой!” Второй из убегавших был застрелен. Труп положили в сарай. Туда и повели капитана Швердтнера.

Мертвый лежал на соломе, высокий, сутулый, одетый в плащ. Восковой бледности щеки покрывала густая черная щетина.

– Это твой командир? – перевел Поелхан вопрос капитана Швердтнера.

– Да, – повел опущенными плечами солдат.

– Генерал Власов?

– Да.

Шверднер махнул рукой:

– Можете пленного увести.

Склонился над убитым, минуту на него поглядел. Все соответствовало описанию Власова: высокий, статный, темные волосы, высокий лоб, широкий нос, выступающие скулы.

Отсутствовали очки, но их можно потерять. Да и плащ. На нем были три звезды, что соответствовало званию генерал-лейтенанта Красной Армии».

Абсолютно уверенный в том, что дозор застрелил в деревне Ям-Тесово именно Власова, Швердтнер приказал похоронить убитого, составив протокол опознания. По радио он известил командование корпуса, что тело генерала Власова успешно опознано. Обратная дорога снова лежала через Туховежи. И снова к ним подошел надоедливый русский. Он подвел немцев к двери пожарного сарая, запертого на висячий замок. Швердтнер взял автоматчиков охраны и поставил их у дверей. Староста деревни снял замок. «Переводчик крикнул:

– Выходите! Вы окружены!

Пару минут было тихо. Потом отозвался глубокий голос:

– Nicht schiessen, general Vlasov!»

И снова возвращаемся к интереснейшему рассказу А. Орлова: «Путь группы, в которой шел командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант Власов, прослежен мною по карте. Группа прошла от рубежа реки Полисть до момента расставания с генералом Афанасьевым почти 70 километров. Место, в котором они распрощались навсегда, отстоит от деревень Туховежи и Ям-Тесово в десяти километрах. Именно столько и можно было пройти за день изможденным и голодным людям, не больше. Все сошлось. Сомнений нет. Власов попал в плен в деревне Туховежи Ленинградской области, совсем неподалеку от границы нынешней Новгородской области. К западу от Мясного Бора, куда ему не суждено было выйти вместе с остатками своей изможденной армии. Староста деревни Туховежи запер его и Марию Воронову в сарае 11 июля, а в руки немцам сдал их 12 июля. От деревни Туховежи путь Власова повернул в другом направлении…

Осталось только объяснить…, кого же застрелили немцы в деревне Ям-Тесово и почему на убитом был плащ с генеральскими звездами. Немецкий дозор застрелил полковника Виноградова, начальника штаба 2-й ударной армии, и ранил его ординарца. Плащ на Виноградове был генеральский потому, что незадолго перед расставанием Власов дал его полковнику, которого сильно знобило. Так они и пошли по деревням искать пропитание: генерал – в гимнастерке без знаков различия, полковник – в генеральском плаще. Внешне Виноградов был слегка похож на своего командующего…».

К слову сказать, староста русской староверческой деревушки, задержав высокого человека в очках и гимнастерке без знаков различия, в стоптанных сапогах, и его спутницу за проявленную бдительность получил от немецких властей вознаграждение.

Оно оказалось весьма необходимым по тем тяжелым военным временам: корова, 10 пачек табаку и две бутылки тминной водки. А еще от немецкого командования старосте вручили почетную грамоту.

Именно так оценили оккупанты поимку одного из самых высокопоставленных советских генералов, который был не просто командующим 2-й ударной армией (по совместительству), а реально занимал должность заместителя командующего войсками Волховского фронта.

14 июля 1942 года Власова доставили на станцию Сиверская, в штаб 18-й армии, где он и был допрошен. Согласно Женевской конвенции Андрей Андреевич был обязан сообщить только свое имя, воинское звание и наименование воинской части, которой командовал. Все остальные сведения сообщать он не был обязан. Однако про какие-либо конвенции малообразованный генерал ничего не знал, а потому рассказал немцам абсолютно все, что осталось в его голове за время выхода из окружения. При этом старался зарекомендовать себя как можно более сговорчивым, угодливым и полезным. Что, собственно и подтверждает протокол его допроса: «Причина неудачи отхода – крайне плохое состояние дорог (разлив), очень плохое снабжение продовольствием и боеприпасами. Отсутствие единого руководства 2-й ударной, 52-й и 59-й армиями со стороны Волховского фронта. О том, что прерванное кольцо окружения вновь замкнуто немецкими силами, 2-й ударной армии стало известно лишь через два дня – 30.5.

После получения этого известия генерал-лейтенант Власов потребовал от Волховского фронта открытия немецких заслонов 52-й и 59-й армиями. Кроме того, Власов передвинул все находящиеся в его распоряжении силы 2-й ударной армии в район восточнее Кречно, чтобы открыть с запада немецкий заслон. Генерал-лейтенанту Власову совершенно непонятно, почему со стороны штаба фронта не последовало всем трем армиям общего приказа о прорыве немецкого заслона. Каждая армия боролась более или менее самостоятельно.

Со стороны 2-й ударной армии 23.6 было сделано последнее напряжение сил, чтобы пробиться на восток. Одновременно для прикрытия флангов пришли в движение с севера и юга части 52-й и 59-й армий.

24.6 уже было невозможно руководство частями и подразделениями 2-й ударной армии, и 2-я ударная армия распалась на отдельные группы.

Генерал-лейтенант Власов особенно подчеркивает уничтожающее действие немецкой авиации и очень высокие потери, вызванные артиллерийским заградительным огнем. Как полагает генерал-лейтенант Власов, при прорыве из всей ударной армии вышло около 3500 раненых и пробилась незначительная часть отдельных частей.

Генерал-лейтенант Власов считает, что около 60 000 человек из 2-й ударной армии либо взяты в плен, либо уничтожены».

После беседы с немецким генералом Георгом Линдеманном Власова отправили сначала в Летцен, а затем уже в Винницу, где находились Ставка верховного командования германской армии и лагерь военнопленных, представляющих особый интерес для Верховного штаба сухопутных сил (ОКХ).

Винницкий лагерь «Проминент» находился в ведении разведотдела германской армии. Там немцы вели работу по разложению военнопленных и привлечению их к службе в германской армии. Хозяином здесь был начальник «Группы III» (трофейный пункт) отдела генерального штаба Иностранные войска Востока (ФХО) при ОКХ. – полковник генерального штаба барон Алексис фон Ронне. Уроженец Курляндии, барон хорошо владел русским языком, как и все сотрудники группы – прибалтийские и русские немцы: инженеры, пасторы, адвокаты, коммерсанты, профессора, музыканты, журналисты и учителя. Люди высокообразованные, опытные. Комендантом же лагеря был пожилой немец из США, не понимавший ни слова по-русски.

По прибытии в лагерь Власов отказался выйти на поверку вместе с пленными солдатами, настаивая, чтобы поверка офицеров проводилась отдельно. И порядок поверки был изменен. Возможно, что данный факт чрезвычайно понравился немецким хозяевам, так как подобные претензии очень не походили на представителя Рабоче-крестьянской Красной Армии. А слова «если вы хотите таким манером завоевать и переделать мир, то вы заблуждаетесь», видимо, понравились еще больше. Даже «американский» комендант заулыбался.

Ежедневно Андрей Андреевич должен был отвечать на вопросы немецких офицеров. Их было двое, а третий, унтер-офицер, отстукивал на машинке протоколы… Однако в свободное время Андрей Андреевич скрашивал свое пребывание в лагере «преферансом, приемами высоких гостей, задушевными беседами и водкой».

«Об этом его периоде жизни рассказал на следствии бежавший из гитлеровского плена батальонный комиссар Иосиф Яковлевич Кернес – постоянный партнер генерала по преферансу, – пишет Павел Александрович Пальчиков. – В течение месяца они были вместе и почти каждый день расписывали «пульку».

Судя по материалам уголовного дела Кернеса, Власов не хотел признавать себя побежденным. Утверждал, что 2-я ударная армия высшим советским командованием была отдана на растерзание фашистам…

По словам Кернеса, в лагере Власов держался с достоинством, к немцам обращался без подобострастия: знал себе цену. Любил беседовать в обществе из пяти-восьми человек о своей службе в Красной Армии, о командировке в Китай, которая якобы спасла его от репрессий 1937–1939 годов. Отмечал, что не обижен в смысле своей карьеры, ибо очень быстро от командира дивизии и корпуса стал командующим армией и заместителем командующего фронтом, что путь от рядового бойца до командира соединения прошел последовательно, не перепрыгивая через ступень.

В своих беседах Власов пытался найти хоть какие-либо оправдательные мотивы предательства. Все чаще заговаривал о том, что за многие годы службы в армии сумел накопить лишь несколько штанов да мундиров, приобрести самую посредственную домашнюю обстановку, в то время как соответствующие его рангу германские генералы имеют собственные виллы и крупные вклады в банках.

Однажды кто-то ему возразил, что “виллы” и старость себе и потомкам обеспечили многие из высшего генералитета – Ворошилов, Буденный, Кулик, Берия… В очень неплохих условиях до репрессий жили Тухачевский, Егоров, Дыбенко, Корк, Якир…

“О какой обеспеченной старости наших командиров можно говорить, – возмутился Власов, – если их могут в любой момент по одному подозрению арестовать, а затем расстрелять? И их настоящие заслуги перед Отечеством никто учитывать не будет. Другое дело – офицер германской армии, уважаемый, самостоятельный в своих действиях и обеспеченный круглой суммой накоплений и солидной пенсией при отставке!»

По предположению Кернеса, Власов, возможно, и не согласился бы возглавить РОА, если бы не один случай. Однажды во время традиционной игры в карты вошел кто-то из новых партнеров и сообщил о приказе Сталина, объявлявшем Власова изменником Родины. Последний страшно возмутился: «Нет, вы только подумайте, как ценят людей в Советской стране. Ни за грош заслуги! Десятки лет непорочной службы, а после пленения, в котором я совершенно не виновен и об обстоятельствах которого я готов отчитаться, меня поторопились произвести в изменники. У нас все возможно, а уж врагом народа объявить могут и деревянный столб».

А «3 августа 1942 года Власов обратился к немецким властям с письмом, в котором предлагал приступить к созданию русской армии из советских военнопленных и белогвардейских формирований, находящихся на территории Германии…». Терять ему уже, видимо, было теперь нечего!

Говорят, одним из дежурных застольных выражений Власова в Германии у новых хозяев стали слова: «Водку кушать будем?!»

«Я тебя прошу, будь мне верна. Я тебе до сих пор верен»

В анкетах военнослужащих 26-го Ленинградского стрелкового полка 9-й Донской дивизии за 1924/1925 гг., что хранятся в Российском государственном военном архиве, имеется краткая записка о службе командира 5-й роты Власова Андрея Андреевича (1901 г.р.).

В графе под номером «7», где указывалось семейное положение и другие дополнительные данные, в том числе и о близких родственниках, записано: «разведен по 1-му браку». К сожалению, когда впервые женился Власов и на ком, на сегодняшний день неизвестно.

Второй официальный брак, и последний, Власов заключил на своей родине в селе Ломакино Гагинского района Горьковской области. В этом селе добрая половина носили фамилию Власовых и, безусловно, им гордились, его боготворили. Большой человек! Каждый его приезд был настоящим праздником. Всегда привозил с собой подарки: то махришко для ребятишек, то материалу – ситцу или сатину. Говорят, что в обиде никого не оставлял! Встречали Власова в Ломакино с музыкой. Молодежь пела песни, девушки подавали с поклоном хлеб-соль. Домой везли на лошадях с бубенчиками. Очевидцы запомнили его в военной форме, красивым, в очках-«велосипедах». Его характер на отдыхе всем виделся легким, компанейским. Любил посидеть с друзьями на берегу Пьяны, где ловил карасей. Если улов был хорошим, то устраивали на лугу «пикник», варили уху, плясали до изнеможения и играли на гармошке. Сам Власов, говорят, любил музицировать, душевно петь русские народные песни и пить самогон.

Земляк Власова, Василий Тулупов, помнит Андрея Андреевича с детства: «Мне тогда было лет пять. Гуляло все село. Нам, мальчишкам, из окон дома бросали монеты и конфетки. А невеста Власова, Анна Воронина, жила как раз напротив нашего дома. Девушка она была видная, симпатичная. Вряд ли Анна вышла замуж по любви: Власов был долговязый, нескладный, в очках. Не будь он командиром, ни одна девка за него не пошла бы. А так родители сговорились».

О родителях Власова земляк поведал следующее: «В селе их уважали. Отец и мать были верующими, пекли просвирки при церкви. Андрей был у них единственным сыном. Когда создали колхоз, они половину дома отдали под размещение конторы, в их дворе стояли двадцать колхозных лошадей.

Тесть Власова был не из бедняков: вместе с братом держали 52 улья. Делали братья медовуху на продажу. Две кружки махнул и – ползком домой».

Еще жил отец Андрей Владимирович, 1858 года рождения (инвалид 1-й группы) с мачехой, мать Андрея Андреевича умерла в 1933 году. Отец работал в колхозе «Память Ильича» с 1930 года портным, до революции занимался земледелием, считался крестьянином-середняком. Власов и писал в автобиографии, что родился в семье крестьянина – кустаря.

Женился Андрей Андреевич в 1926 году на Анне Михайловне Ворониной, ставшей Власовой (1906 г.р.). На их свадьбе гуляли по-деревенски, с размахом. «Сначала девичник, запой. Невесте в подарок преподнесли несколько кусков мыла – по старой традиции. Детей у них не было, не судьба, видно. Анна сделала первый аборт и после этого уже никогда не беременела. Операцию, наверное, проводил какой-нибудь столичный шарлатан», – рассказывает Нина Михайловна Баранова, внучатая племянница генерала.

Данные о своих родственниках Власов кратко указал в автобиографии: «Отец жены так же на родине, ее мать умерла в 1929 г. Кроме отца, у меня ближайших родственников никого в живых нет. Брат погиб в Гражданскую войну в борьбе против Колчака в Красной Армии. Сестра умерла в 1935 г. Два брата жены работают в гор. Горьком на Горьковском автозаводе им. Молотова. Одна сестра работает мастером на Кировском заводе в г. Ленинграде и одна сестра на родине замужем за сельским учителем».

Как утверждает Нина Михайловна Баранова, когда Власов женился, то им управлять уже жена стала. Будто бы свою жену, Анну Михайловну (Воронину) Власову, Андрей Андреевич побаивался. Видимо, было за что…

В штабе Ленинградского военного округа майор Власов сначала служил в отделе боевой подготовки, а затем был назначен на должность начальника учебной части курсов военных переводчиков. Известно, что тогда, в 1936 году, у него завязался пылкий роман с некой Ульяной Осадчей, итогом которого стали рождение дочери и подача его возлюбленной документов на выплату алиментов. В результате Андрея Андреевича перевели в Киевский военный округ командиром стрелкового полка. К слову сказать, ему всегда удавалось уходить от проблем именно таким образом.

С октября 1938 года по ноябрь 1939 года полковник Власов находился в особой командировке в Китае. Там под псевдонимом «Волков» он до февраля 1939-го стажировался в штабе главного военного советника. Читал лекции чинам китайской армии и жандармерии по тактике стрелковых подразделений. Затем находился в качестве советника при штабе маршала Янь Сишаня, возглавлявшего 2-й военный район (провинции Шаньси).

Примечательно, что при этом Власов никаких «академиев» не заканчивал, однако слыл «виртуозным матерщинником», а еще отличался «поразительной неграмотностью», то есть писал с чудовищными ошибками. «Власов писал со множеством грамматических и орфографических ошибок», – напишет в своей книге Л. Млечин.

Любопытно недвусмысленное воспоминание военного советника, К. М. Покровского, которому довелось лично встречаться и общаться с Андреем Андреевичем: «Мой переводчик Хуа был предупредителен, внимателен и готов, как он мне говорил, выполнить любое мое желание. За время совместного пути в Куньмин мы привыкли друг к другу. Я, не агитируя, как говорится, за советскую власть, тем не менее много рассказывал по его просьбе о своей стране…

Вопросы питания советских военных советников и специалистов возлагались на переводчиков. С этого начался наш доверительный разговор с Хуа о роли переводчиков в процессе их работы и общения с советскими специалистами. Мне показалось это интересным.

– Генералиссимус сам написал инструкцию для нас, – рассказал Хуа. – Инструкция строгая и требовательная.

– Вы даже уверены, что писал ее сам главком? – спросил я.

– Да, конечно. Я даже сам принимал в этом участие. Она подчеркивает, это сказано в самом начале, что советские военные советники – люди дела, не любят пустословия и безделья, на их содержание государство тратит большие деньги, поэтому каждый переводчик должен это учитывать и создавать русским такие условия, при которых бы они затрачивали минимум своего полезного времени на быт.

– Что под этим имеется в виду?

– Квартира, питание, транспорт. Рикшами вы не пользуетесь, значит, надо заботиться об автотранспорте. Кроме того, – здесь он улыбнулся и, слегка понизив голос, добавил: – Вообще удовлетворение всех ваших желаний. Я не обратил тогда внимание на эту фразу, хотя мне показалось, что этим вопросом он занялся бы охотнее…

После долгого, в течение всего дня, перегона наша машина остановилась у подъезда лучшей, хорошо сохранившейся после бомбежек гостиницы в одном из известных городов Китая – Гуйлине. Входя в зал фешенебельного ресторана, я заметил за столиком «золотую» китайскую молодежь, много иностранцев. Почувствовал, как привлекло внимание присутствующих появление советского человека в китайской военной форме. Но оказалось, что здесь был еще один советский военный, и тоже в китайской форме. Он подсел к нашему столику, и тут выяснилось, что полковник Власов в Гуйлине один и потому, как он выразился, прозябает здесь в окружении «одних китайцев». Его иронию я отнес к излишнему пользованию чайником с рисовой водкой, которую здесь подают в подогретом виде. Из дальнейшего разговора, его откровенных признаний и поведения я понял, что Власов потерял человеческое обличье, пал, поддавшись «заботе об удовлетворении всех желаний». Было совершенно очевидным, что дальнейшее пребывание Власова на своем посту недопустимо».

В августе 1939 года «за нарушение норм поведения советского коммуниста за рубежом» Андрей Андреевича перевели в приграничные районы Монголии, а 3 ноября 1939 года он вернулся в СССР.

Петербургский писатель, автор книги о Власове, Николай Коняев называет Андрея Андреевича незаурядным психологом. Тем самым он находит некоторое объяснение его любовным успехам на «любовном фронте». Вот что он говорит о Власове в интервью Юрию Нерсесову:

«Хотя он не читал известной книги Карнеги, но в точном соответствии с ее рекомендациями умел подстроится под людей, с которыми имел дело, говоря им то, что они хотели от него услышать. Например, упоминает офицер-белоэмигрант о своих монархических убеждениях – и Андрей Андреевич тут же предлагает познакомить его со стариком-отцом, отставным гвардейцем-кирасиром, поклонником Александра III. А вермахтовскому офицеру, соответственно, рассказывает о том, как его учебу в духовной семинарии оплатил немец-сыровар. Правда, как удалось потом выяснить, доброго бюргера Власов выдумал, а отец его к тому времени давно умер. Но дело сделано – собеседник очарован.

Скорее всего, конечно, и в постели Власов полностью со-ответствовал…(…)

…Я могу только еще раз повторить, что генерал был чрезвычайно талантливым карьеристом, обладал прирожденным даром очаровывать людей и при этом отличался завидной беспринципностью…(…)

…это был человек без внутреннего стержня, принимавший, подобно воде, ту или иную форму в зависимости от жизненных обстоятельств».

* * *

Личные письма человека говорят о нем если не все, то очень многое. Особенно, если они написаны одной рукой, но совершенно разным людям. И особенно, если они написаны одним мужчиной, но совершенно разным женщинам.

Поэтому переписка генерала А. А. Власова со своей законной женой, Анной Михайловной Власовой, представляет в этом контексте исключительно важный интерес. Так как позже появится другая…

Итак, Власов пишет жене на почтовое отделение Сорочинская, Чкаловской области, до востребования:

«Добрый день, милая и дорогая Аня!

Прежде всего прости за то, что так долго ничего не писал. Вина не моя – был в длительной командировке. Вернулся 1 ноября и сразу же послал тебе письмо через Ивана Ивановича Волкотрубенко, которого я видел лично, также видел Панюхова. Получил твои письма. Но я у них был очень мало, немного болел, но быстро поправился и поехал в Москву. Здесь видел Яковлева. Ну конечно, и Колю с Таней. У них все почти по-старому. Москва живет нормальной жизнью. Коля стал милиционером. Я теперь буду бить фашистов, вернее, уже бьем их и гоним далеко от Москвы. Морозов фашисты очень боятся, а мы выкуриваем из хат и бьем. Дорогая и милая Аня, очень прости еще раз за то, что так долго ничего не писал. Я знаю, что ты сильно волновалась, но пойми, что я не виноват. Сейчас восстановили связь, и буду писать очень часто. О себе напишу, что я сейчас здоров. Ухо у меня поправилось. Стал немного слышать. Врачи обещают слух восстановить полностью (левое ухо). В остальном здоров. Зубы не болят. Пиши, как твое здоровье и как живешь. Получаешь ли деньги и сколько. Пиши, что тебе необходимо. Пришлю посылкой. У меня все есть, о мне не беспокойся. Одет я очень тепло. Шуба, кожанка, валенки – все есть не беспокойся. Кормят очень хорошо. Вообще наша жизнь теперь стала веселее – главное, бьем фашистов и гоним их без оглядки. Прошли уже те времена, когда они считали себя непобедимыми. Сейчас так удирают, что не поспеваем иногда их догнать.

Посмотрела бы ты, как они одеты в женские платья, панталоны чулки, шубки и в другое разное барахло. Бьем мародеров.

Дорогая Аня! Пиши, что ты знаешь о Наде и ломакинских, о Михаиле Николаевиче, твоем папе, жив ли он и как его здоровье. Если нужно что ему, я могу ему выслать скорее, чем ты, потому что мне ближе. Я здесь через Николая Павловича узнавал: они ничего не знают. Если бы он был в Ломакине, я послал бы ему денег. Может быть, послать Вере, если они никуда не выехали. Ты свои деньги никому не посылай. Тебе, вероятно, их самой не хватает. Одним словом, пиши все подробно. Думаю, что теперь связь у нас наладится лучше. Вещи свои думаю как-нибудь собрать из разных мест к Коле. О них не беспокойся. Все у нас есть и будет в свое время. Лишь была бы здорова и бодра. Прошу тебя, не волнуйся за меня. Я здоров и бодр. Да и сама не волнуйся – береги себя. Еще раз прошу, что нужно, пиши, постараюсь выслать всеми средствами. Пропиши подробно все, что тебе нужно. Ну а пока до следующего письма.

Целую крепко и много раз.

Твой всегда и всюду Андрюша.

Адрес: Действующая армия. Полевая почта 1517, штаб армии, Власову А. А.

Р.S. Привет всем знакомым. Еще раз крепко целую. Не скучай.

11.12.41».

«Добрый день, дорогая Аня!

Прежде всего сообщаю тебе, что я здоров и бодр, чего и тебе от души желаю. Посылал тебе несколько писем, но ответа не получил, и вполне естественно, потому что ты не знала моего адреса. Твои письма от Ивана Ивановича, Панюхова и Яковлева получил. Я их все видел. На днях приехал в Москву. Видел Николая Павловича и Таню. У них все по-старому. Коля стал милиционером. Известий из Ломакина нет. Я теперь буду их иногда видеть. А пока до свиданья. Крепко бьем фашистов, пощады не даем. Морозы их крепко допекают. Начинают бежать без оглядки. А пока целую крепко и много раз.

Твой Андрюша.

Привет знакомым, скорее ответ.

11.12.41.».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Получил от тебя письмо, которое ты писала 23 декабря прошлого года. Очень рад от души, что наконец у нас наладилась с тобой связь, а то я очень о тебе беспокоился. Получив письмо, я очень обрадовался, но когда прочитал в письме о смерти нашего дорогого папы Михаила Николаевича, то сердце невольно сжалось от горя. Мне, как и ему, так хотелось видеть друг друга. Ведь мы оба так любили и понимали друг друга. И вот безжалостная смерть вырвала у нас дорогого отца. Но что же делать, все это надо так же переживать. Помнишь, как ты тяжело переживала смерть нашей дорогой мамы, Екатерины Васильевны? Тяжесть горя и утраты только восполняется тем, что ты стала иметь со мной связь и что ты здорова. Это меня радует. Дорогая и милая Аня! Ты можешь вместе со мной порадоваться, и крепко. Дела у нас идут блестяще. Сволочей фашистов, нарушивших нашу мирную жизнь и разрушивших наш семейный очаг, мы сейчас бьем на каждом шагу. Ты об этом уже знала из газет и скоро узнаешь еще. Дорогая и милая Аня! Поздравь меня со вторым орденом Красное Знамя. Вообще дело идет очень хорошо. О мне не беспокойся, я полностью поправился. Здоров и бодр, как и телеграфировал тебе. Больше меня беспокоит твое здоровье. Береги себя. Коротко о наших вещах. Часть вещей наших вывезена и находится в надежном месте. Об них не беспокойся. Я сейчас одет очень тепло и сшил себе полностью все что у меня было во Львове. Вообще о мне не беспокойся. Нужно тебе сказать, что о нас заботится вся страна. Представь себе, я получаю со всех концов необъятного нашего дорогого отечества посылки на свое имя. Люди, зная меня только по газетам, шлют нам продукты, теплые вещи и вообще крепко заботятся о нас. Вот, например, вчера мне из Пензы рабочие прислали лично: часы ручные и на них надпись мне, теплые вещи и даже яблоки и вино. При такой заботе трудно жить плохо. Поэтому ничего мне не шли, все у меня есть. Я скоро немного освобожусь и вышлю тебе посылку, в которой пришлю тебе все то, что ты просишь. Напиши, что тебе надо из вещей. Постараюсь прислать с попутным человеком. В следующем письме напиши, как живут в Ломакине. Дорогая и милая Аня. Деньги у меня есть, да их мне, собственно, и не нужно. Поэтому, если тебе нужно, я тебе их вышлю. Тогда ты можешь послать их Наде. Она, верно, живет плоховато. Написал я ей письмо. Дорогая Аня, ты пишешь, что когда и скоро кончится война. Пойми, что мы войну закончим полной победой и полным разгромом врага, и в этом нет никакого сомнения, и это будет не так долго. Тогда заживем новой, лучшей жизнью. Это не слова – это реально – факт. А пока до скорого свидания. Желаю всякого благополучия и доброго здравия. Целую крепко-крепко и много, много раз.

Твой всегда и всюду любящий Андрюша.

15.1.42».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Прежде всего спешу сообщить тебе, что наши дела на фронте идут успешно: бьем фашистов без отдыху. Во-вторых, очень благодарю тебя за твои письма. Последнее письмо получил от тебя то, которое ты писала 9 января, а на предыдущее письмо я уже послал тебе ответ. Думаю, что ты его уже получила. Дорогая и милая Аня, еще раз вместе с тобой горюю по случаю смерти дорогого нашего отца, Михаила Николаевича – моего любимого и лучшего друга. Дорогая и милая Аня! Кроме как от тебя, больше ни от кого писем я не получаю, поэтому никому и не пишу; да, признаться, и некогда, поэтому если что знаешь о ломакинских, черкни. Я сам здоров и бодр. В газетах ты, наверное, уже прочитала – поздравь меня с присвоением очередного звания. Правительство и партия нас награждает за наши даже незначительные дела и ценит нас – это очень дорого. Итак, обо мне не волнуйся и не беспокойся. Я сыт, чист и здоров. О нас заботится вся страна. Одет очень тепло. Зубы не болят, и ухо совсем прошло – слышу нормально, о чем тебе с радостью и сообщаю. Дорогая и милая Аня, я прошу тебя, напиши подробнее, как живешь ты. За последнее время, не скрою от тебя, я начал сильно по тебе скучать – ведь не виделись восьмой месяц, – но долг прежде всего. Не унывай. Скоро-скоро уничтожим всю фашистскую нечисть и тогда заживем еще лучше. Лучше гораздо, как после моей последней командировки. Дорогая и милая Аня! Ты мне неоднократно писала о вещах. Еще раз тебе сообщаю, что некоторое количество наших вещей удалось спасти и они находятся в надежном месте. После войны все соберем. Меня больше интересует: как ты живешь. Прошу написать подробнее. Одновременно с этим письмом посылаю тебе маленькую посылку. Пиши, что тебе особенно необходимо нужно, – вышлю. В Москву мне выезжать некогда. Был у коли всего один раз, и то несколько минут. Нет времени. Дорогая Аня, у нас с тобой теперь хорошо хотя, установилась письменная связь. Пиши почаще. Прошу тебя. Твои письма согревают и вдохновляют меня на новую борьбу с врагом.

Дорогая Аня! Ты, наверное, думаешь, что мне пишут из Ленинграда. Искренно уверяю тебя, как мы расстались с тобой, никто мне ничего не писал, да и я никому не писал, поэтому судьбу их не знаю. Я прошу, будь мне верна. Я тебе до сих пор верен. В разлуке с тобой люблю тебя крепче прежнего. Все плохое позабыл. Вернее, плохое с моей стороны. Ты для меня всегда была святая, и сейчас надеюсь и уверен, что в эти дни, когда мы переживаем опасность ежеминутно, ты всегда и всюду будешь только моя и больше ничья. Так ли? Если еще сердишься на меня за что – прости. Я считаю, что своей честной работой, борьбой я это уже заслужил – раньше не просил. Напиши мне скорее искренно – по-прежнему ли любишь меня крепко и глубоко. Я только этого одного и хочу от тебя теперь слышать. Больше мне ничего не нужно. Итак, ответы жду немедленно. До скорого свидания. Целую тебя крепко и много, много раз свою милую, дорогую Аню.

Твой всегда и всюду любящий тебя Андрюша.

2.2.42.

Уже далеко от Москвы – гоним фашистов еще дальше».

«Добрый день, милая и дорогая Аня!

Спешу сообщить тебе, что я здоров и бодр. Фашистов бьем по-прежнему и гоним на запад. Получил от тебя письмо, за которое от души благодарю. Ответ послал. До скорого свидания после победного окончания войны. Целую крепко и много раз.

Твой Андрюша.

Р.S. Привет всем знакомым

2.2.42 – уже далеко от Москвы».

«Дорогая Аня!

Только сейчас получил от тебя открытку, которую ты писала 15.1.42. Спасибо за поздравление. Я здоров и бодр. Фашистов бьем по-прежнему и гоним их на запад. Наде написал письмо, как получу ответ, вышлю денег. Не волнуйся. Сейчас письма пойдут чаще. Ухо совсем поправилось. Целую крепко и много раз. Жду ответа. Привет всем знакомым.

Твой Андрюша.

3.2.42.

Уже далеко от Москвы на запад гоним фашистов».

«Дорогая и милая Аня!

Сегодня получил от тебя письмо, которое ты писала 28 января. Это первое письмо, которое так быстро дошло до меня. Видимо, все же наша почта свою работу заметно улучшила, и это сейчас отмечают все бойцы и командиры на фронте. Из твоего письма узнал о смерти дяди Васи. Жаль, что так мало пожил. Ведь не старый человек-то. Ты пишешь относительно мужа Веры, что он там натворил – так я и не понял. Очень обрадовался о том, что ты все же имеешь письма от родных и знакомых – смеялся над Нилычем. Я уже тебе писал, что я писем, кроме как от тебя, больше ни от кого не получаю, поэтому все новости идут только через тебя. Вследствие этого очень рад, что стали хорошо ходить письма. Дорогая Аня! Я собрал маленькую посылку, в которой вложил немного мыла, сладкого и конвертов с бумагой и марками. Как получишь, пиши скорее ответ. Да совсем позабыл: ты в письме пишешь о Еремине, Бабаеве и чете Найден. Их всех давным-давно со мной нет. Последний раз я их видел 20 сентября – где они находятся, мне неизвестно. Вообще я ведь перешел в другое место, поэтому кто раньше со мной служил, сейчас при мне никого нет. Вещи переправляли совсем другие люди – ты их знаешь.

Дорогой и милый Аник! К весне все то, что тебе нужно, я достану – лишь бы хорошо работала почта. Если бы ты была немного поближе, тогда, конечно, было бы лучше. Но все же все тебе необходимое достану и вышлю.

Дорогой Аник! Я тебе в том письме писал, что я здесь без тебя крепко скучаю, поэтому бьем фашистов без жалости, чтобы скорее закончить войну победоносно и снова увидеть тебя – мою дорогую и единственную – любящую меня Аню. Восьмой месяц я уже не вижу тебя. Прошу тебя, если у тебя сохранилась какая твоя карточка, пришли мне ее. А может быть, снимешься снова и вышлешь мне. Очень мне хотелось бы иметь хоть твою фотографию. Я очень беспокоюсь за твое здоровье. О мне не волнуйся. Я серьезно тебе пишу, что совсем поправился, даже стал опять полнеть. Жизнь у нас все больше на морозе – здоровая. Одеты все тепло. Вот немцам – тем от морозов достается.

Дорогой Аник, я все думаю, что у тебя мало денег, ты всем раздаешь, и у тебя самой ничего нет. Ты вечно только болеешь душой за всех нас, а сама себя не бережешь. Если уже ты так делаешь, то хоть поберегла бы себя для меня – очень прошу. Я тебе вышлю на днях новый аттестат на 2500 рублей. Пиши, как его получишь, а то мне денег и этих хватает с излишком. У нас, кроме еды, их тратить некуда. Привет всем знакомым. Очень рад, что они хорошо к тебе относятся. Наде писал письмо и открытку, а ответа еще не получил. Получу – напишу. А пока до следующего письма. Целую крепко и много раз свою дорогую Аню.

Твой Андрюша. 6 февраля 1942 – далеко от Москвы на запад».

«Дорогая и милая Аня!

Только сейчас получил от тебя письмо, которое ты писала 2.2.42. Спасибо за заботу о мне. Дорогая Аня! Я также получил недавно письмо от Нади. Очень хорошо, что налаживается связь и с ней. Дорогая Аня! Я послал тебе три посылочки, как получишь фронтовые посылки, пиши немедленно ответ. Только очень поздно пришло это письмо, и я в посылке не положил папирос. Пришлю в следующей посылке. Дорогая Аня, что ты пишешь, все постараюсь сделать и к теплу прислать тебе с посыльным в Сорочинскую. Я на днях был у Тани проездом. Меня вызывали туда по делу.

Ты не поверишь, дорогая Аня! Какая радость у меня в жизни. Я беседовал там с самым большим нашим Хозяином. Такая честь выпала мне еще первый раз в моей жизни. Ты представить себе не можешь, как я волновался и выходя от него воодушевленным! Ты, видимо, даже не поверишь, что у такого великого человека хватает времени даже для наших личных дел. Так верь, он меня спросил, где у меня жена и как живет. Он думал, что ты в Москве. Я сказал, что далеко, поэтому в Москве и часу останавливаться не буду а поеду обратно на фронт. Дело не ждет. Дорогая Аня, бьем фашистов по-прежнему и гоним их на запад. Таня мне сообщила, что брат Иван служит недалеко от меня. Думаю, что скоро увидимся. Вместе будем бить фашистов.

Дорогая Аня! Ты пишешь, что ухаживаешь в госпитале за ранеными бойцами. Это очень хорошо. Дорогая Аня, боец – это святой человек, его надо любить и беречь – он свою жизнь отдает за нашу дорогую родину; поэтому почетно каждой женщине нашей страны сохранять и восстанавливать силы бойцов. Дорогая и милая Аня! Я не позабыл и день твоего рождения, но так получилось, что и письмо, и посылка к этому времени не пришли к тебе – это очень печально, но ты не сердись и прими хотя и позднее, но мое искреннее поздравление с днем твоего рождения. Желаю жить как можно дольше и быть счастливой, а главное, здоровой. Цветущей и всегда в бодром настроении. И вообще желаю всего того, что ты желаешь мне.

Дорогая и милая Аня. Ты пишешь относительно денег. Мне денег хватает, да, по совести, они мне здесь и не нужны. Я тебе выслал аттестат, но он уже будет действителен с 1 марта, и ты будешь получать больше на 500 рублей. Кроме как от тебя и Нади, больше писем ни от кого не получал. Только еще было письмо от Шуры Бочкаревой. Не знаю, послала ты ей ответ или нет. Мне писать некогда, да я и адрес как раз потерял. Из Ломакина не получаю ничего, да ведь там и писать-то некому.

Дорогая и милая Аня! Прошу тебя еще раз, береги себя хотя для меня. Не волнуйся, не нервничай. Я исключительно в хороших условиях. Вчера даже ходил в баню, которую мы сами сделали, – и представь себе, хорошая баня. Вообще живем по-культурному. Не скучай. Разобьем фашистов, заживем вновь и еще лучше, как говорил Нилыч. А пока до скорого свиданья. Целую крепко и много раз свою милую Аню!

Твой всегда и всюду Андрюша.

Р.S. Почему ты не хочешь, чтобы я писал к тебе на квартиру? А? Пиши скорее ответ. Я ведь тоже скучаю и с нетерпением жду твоего письма. Итак, скорее пиши.

14.2.41».

«Добрый день, дорогая и милая моя Аня!

Сегодня получил от тебя письмо, которое ты писала 16.2. Рекордный срок. Письмо шло всего 12 суток. Ты не поверишь, как я несказанно рад тому, что у нас установилась хорошая связь. Сегодня вообще день для меня – день получения писем. Вместе с твоим письмом я получил второе письмо от Нади из Вологды. Дорогая и милая Аня, я ведь знаю, что всегда и всю жизнь меньше всего, вернее, совсем не беспокоишься о себе, а беспокоишься о всех нас и ввиду этого сильно волнуешься и переживаешь. А тебе и раньше и сейчас говорю, что лично мне очень хорошо. Дела идут у меня хорошо. Гоним и бьем фашистов, как и раньше. Все у нас есть, и ничего нам не нужно. Все мы обеспечены. Думаю, что дед в деревне живет также неплохо. О нем беспокоиться также нечего. О ребятах также не беспокойся. Они ведь немаленькие и все найдут себе место в нашей великой отечественной войне против немецких захватчиков. Хуже дело обстоит с Надей. Ее связывает больной ребенок. Что ты мне писала, я все сделал. Я послал ей посылку. Выслал то, что ты просила. Она и сама мне об этом писала. О Михаиле я никаких известий не имею. Узнаем позднее, после войны. Вот и все. Поэтому еще раз прошу тебя, не расстраивайся и хоть немного побереги свое и так расшатанное здоровье хотя для меня, если ты действительно, как ты пишешь в письме, глубоко любишь меня. Вот какая у меня к тебе просьба. Прошу ее выполнить и меня успокоить.

Дорогой и милый Аник! Я тебе выслал в разное время три посылочки, но до сих пор ты о них ничего не пишешь. Видимо, до сих пор ты ни одной из них не получила. Надеюсь, что скоро получишь, ведь сейчас почта стала работать гораздо лучше. Как получишь хотя бы одну посылку, немедленно отвечай. Я послал тебе то, что ты просила. Дорогая Аня, пиши, что тебе к весне нужно из вещей. Я тебе их пришлю с попутным человеком, поэтому пропиши подробно, что тебе надо будет захватить.

Дорогая и милая Аня! Я тебе писал относительно денег. Мне их вполне хватает. Если тебе нужно еще, я тебе могу выслать. Они у меня есть. В одном письме я писал тебе, что прибавляю сумму, указанную в аттестате. Оказывается, в аттестате больше прибавить не полагается. Поэтому не будем нарушать закон, а если тебе деньги нужны, то я их всегда тебе могу выслать. И ты не стесняйся, т. к. мне их здесь и тратить-то некуда. Все у нас есть: сыты, обуты, одеты, да еще по сто грамм водки, так что нам уютно, тепло и весело. Ты не представляй нашу жизнь печальной. Наоборот, мы бодры и сильны духом и техникой и с радостью выполняем свой долг за Родину, уничтожаем фашистскую шваль, помешавшую устроить нам радостную и счастливую жизнь.

Недолго им осталось им топтать нашу священную землю. Много их полегло на этой земле, такая же участь будет и остальным.

Дорогой и милый Аник! Твои письма еще больше вдохновляют нас на эту святую борьбу. Будем бороться до конца и победим. Письма шли почаще. Как хорошо получать и читать твои письма, моя дорогая и любимая Аня. Не волнуйся и не скучай. Я люблю тебя больше, чем раньше, и крепче прежнего. Обнимаю и, крепко прижав к своей груди, целую крепко, крепко и много, много раз свою любимую и дорогую Аню.

Твой всегда и всюду Андрюша.

28.2.42».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Спешу сообщить тебе, что сегодня я получил от тебя письмо, которое ты писала 17.2. Теперь по двум письмам совершенно можно определенно сказать, что письмо от тебя до меня и обратно в среднем идет около двух недель (13–14 дней) – это уже неплохо. А главное, я очень рад, что наша переписка наладилась, уже можно считать, регулярно. Теперь только буду ждать от тебя извещения о получении тобой моих посылок, которые я тебе выслал (три) в период времени 8–12 февраля. Посмотрим, когда они к тебе придут. Как получишь, немедленно пиши ответ.

Дорогая и милая Аничка, я твою просьбу в отношении Нади тоже исполнил в точности. Наде я выслал две посылки, примерно такие же, как тебе. Жду ответа также от нее. Всего я от нее получил два письма, на которые тоже аккуратно ответил.

Дорогой Аник! Ты не поймешь, как приятно, что у нас наладилась связь, и как хорошо получать твои письма, моя дорогая Аня, и читать их. Письма твои вдохновляют нас на новые дела, будем бить фашистов до окончательной победы и тогда заживем опять радостной и счастливой жизнью и сказка, как пишешь ты, опять будет действительностью. Я уже тебе, милая и дорогая Аня, писал, что ты всю жизнь заботишься о людях и о нас, а о себе совсем никакой заботы не проявляешь. Я еще раз прошу тебя, не волнуйся за нас. Мы живем хорошо. Больше беспокойся о себе. Ты у меня, дорогая Аничка, очень скромная, и за это я тебя люблю всей душой. Душа у тебя, да и вся ты моя – чистая и святая, любящая моя дорогая подруга. Переживала ты и тогда, когда я был в длительной командировке, – переживаешь разлуку и сейчас, но верь, что скоро разобьем этих мерзавцев, помешавших нам жить мирно, и заживем еще лучшей жизнью.

Дорогой и милый Аник! Я прошу тебя, напиши, что тебе нужно к весне, и я тебе все вышлю с попутчиком. Я, наверное, на днях получу для тебя туфли, и еще кое-что я тебе заказал, что поближе от меня. Как получу, пришлю. Сейчас для меня хочется только получить от тебя извещение, получила ли ты мои посылки.

Дорогой и милый Аник! Никаких писем ни от кого я не получаю, как об этом я тебе уже писал, поэтому прошу тебя, что получишь от кого новости какие, пиши мне немедленно.

Дорогой и милый Аник! Ты очень мало пишешь о себе. Как ты живешь? В твоих письмах все время я читаю о других, а о себе очень мало. Мне разве не интересно знать, как ты живешь. В одном письме я уже тебя спрашивал, почему ты мне не разрешаешь писать тебе письма прямо на квартиру, а до востребования на почту. Может быть, тебе так удобнее. Напиши мне подробно, как ты живешь и проводишь время. Мне было очень радостно, когда я читаю о том, что вы готовите посылки для нас на фронт. Это дело очень почетное. Поверь, что боец, получив посылку, хотя бы и маленькую, чувствует проявленную заботу о себе со стороны тыла.

Дорогой и милый Аник! Пиши мне письма чаще, и я на каждое тебе письмо отвечаю немедленно, хотя иногда, правда, и нет времени. В одной посылке я тебе послал для писем бумагу, конверты и марки. Все испишешь, пришлю еще, а пока до скорого свиданья. Целую крепко-крепко и много, много раз свою дорогую и любимую Аничку.

Твой всегда и всюду Андрюша.

Р.S. Привет всем, кто меня знает. Панюховым, в частности. Благодарю их за поздравление с присвоением мне звания генерал-лейтенанта. Еще раз целую и с нетерпением жду ответа. Особенно хочется скорее получить о том, что ты получила мои посылки.

Твой любящий Андрюща.

2.3.42.».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Сегодня рано утром принесли твое письмо, которое ты послала 23.2. Немедленно прочитал и очень обрадовался, что ты получила мою маленькую первую посылку. Я читал твое письмо и вместе с тем от души смеялся на то, что в посылке не хватило 2 кг весу, и что там не оказалось мыла. Дорогой и милый Аник! Кого ты отругала, они не виноваты. Это мы виноваты, поэтому всю ругань твою мы принимаем на себя. Получилось так, что у нас весов не было, и мы вес написали на глазок, вот и ошиблись на 2 кг, а мыло мы запаковали во вторую посылку. Боялись, что мыло испортит то, что мы тебе запаковали. Поэтому, дорогой и милый Аник, не сердись – это виноваты мы. Ты, наверное, уже возможно, остальные две посылки получила, тогда все поймешь. Если же ты их еще не получила, то скоро получишь. Теперь об аттестате.

Дорогая и милая Аня! Сейчас вышел приказ, что ваши аттестаты, которые мы вам выдали (семьям), они действительны только по апрель месяц включительно, а с мая месяца всем надо аттестаты менять на новые. Я аттестат скоро тебе вышлю новый, по которому ты будешь получать деньги начиная с мая месяца. Милый Аник, ты у меня очень скромна. Я тебя серьезно прошу, напиши мне, хватает тебе денег или нет. Мне кажется, ты очень много рассылаешь денег родным, в частности, и дедушке. Ну, посуди сама – куда ему деньги. А себе, видно, ты ничего не оставляешь. Поэтому не оголаживай себя, а лучше напиши, я тебе по новому аттестату прибавлю денег. Теперь полагается по приказу выдавать аттестат на три четверти моего жалованья, поэтому к той сумме, которую ты получаешь, можно прибавить примерно около 400 рублей. О мне не беспокойся. Куда мне здесь девать деньги? Все у нас есть. Мы здоровы и бодры. Бьем фашистов. Скоро услышишь и про города, которые взяли. А главное, надо уничтожать фашистов. Дорогой и милый Аник! Я послал Наде две посылки, примерно такие же, какие послал тебе. Ответа еще не получил, но думаю, что они уже дошли. Аня! Ты меня немного все же поддела за старое. Поверь, что об Ульяне я не знаю с того момента, когда мы еще получили от нее бумагу на месте. Мне кажется, что она, видимо, на лето приезжала к себе на родину и там, наверное, осталась, а может быть, и там, где мы с тобой жили с Надей. Вообще это меня нисколько не интересует. Если тебе хочется уколоть меня – дело твое. Я много пережил, и дороже тебя у меня и не было, а сейчас и нет на свете. Ты у меня одна. Я тебе уже писал, почему ты мне не разрешаешь писать на твою квартиру – я не знаю, – ты до сих пор мне не ответила. Пойми, что ты у меня осталась одна. Больше у меня нет никого. Твои письма согревают меня и воодушевляют на новые дела. Родина выше всего – за нее все и отдадим до последней капли крови. Люблю тебя крепко.

Пиши скорее и чаще. Почта теперь наладилась. А пока до следующего письма. Целую крепко и много раз. Обнимаю и прижимаю к своей груди.

Твой всегда и всюду Андрюша.

Р.S. Привет всем знакомым. Часть вещей вышлю тебе к теплу, скорее всего с попутчиком. Кое-что уже собрал. Пиши, что нужно тебе. Целую еще раз:

Твой Андрей.

6 марта 1942 г.».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Прости, что так долго ничего тебе не писал. Дело в том, что я перешел на новую работу и сейчас нахожусь недалеко от того места, где мы с тобой прожили около 7 лет и откуда эвакуировалась Надя. Дорогой и милый Аник! Когда я переезжал на новое место, то я заезжал к Николаю Павловичу и Тане. Они живут по-старому. Очень жалуются на тебя, что им ничего не пишешь.

Дорогой и милый Аник! Черкани им что-нибудь. Дорогой и милый Аник! Очень тебя прошу, как получишь письмо, то немедленно черкани ответ по новому моему адресу: Действующая армия, полевая почт, станция № 337, почт, ящик № 3. Генерал-лейтенанту Власову А. А.

Дорогой и милый Аник! Скорее отвечай, получила ты мои посылки или нет. Я в твоем одном письме узнал, что одну посылку ты получила. Теперь меня интересует об остальных двух. У Коли и Тани я был 8 Марта, в день женского праздника. Много говорили о тебе. Всего был я у них около суток.

Дорогой и милый Аник! Ты не поверишь, как я счастлив. Самый большой человек в мире еще раз говорил со мной в присутствии его ближайших учеников. Какая радость. И представь, из его уст услышал похвалу о самом себе. Теперь я не знаю, как оправдать то доверие, какое он мне оказывает. Буду работать еще лучше, еще напряженнее.

Дорогой и милый Аник! Я здоров и бодр. Дела идут и на новом месте успешно, стараюсь организовать так дело, чтобы бить фашистскую сволочь еще лучше и сильнее. Дорогой и милый Аник! Надейся, что скоро разобьем эту гадину, не беспокойся, и заживем еще лучше, еще радостнее.

Милый Аник! Смотри, не забудь адрес, я еще раз его тебе повторяю… Какие есть новости из деревни, пиши. Пошли привет всем знакомым и родным. Наде я послал две посылки, но от нее ответа не получил. Пошли ей письмо и сообщи мой адрес. Пусть она также напишет мне письмо. Милый Аник, очень хорошо здесь читать твои письма. Пиши больше и чаще, какое-нибудь придет раньше. Я пока тебе дал адрес на одного своего друга. Когда получу более прочное место, то почтовый ящик дам свой. Ну, ничего, твои письма быстро передадут мне. Ну всего. До скорого свидания. Целую крепко и много раз свою милую Аню. Твой Андрюша.

Милый Аник! Ты все же мне не ответила, почему лучше писать тебе до востребования, а не на квартиру? Ну, ничего. Я это просто так. Еще раз крепко обнимаю и прижимаю к своей груди и крепко и много раз целую свою дорогую и милую Аню.

Любящий тебя Андрюша.

P.S. Всем привет.

18 марта 1942 г. День Парижской коммуны…».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Спешу сообщить тебе, что я здоров и бодр, чего и тебе от души желаю. Поздравляю тебя с наступающим праздником 1-го Мая и желаю встретить его и провести радостно и счастливо. Ненавистных насильников-фашистов бьем по-прежнему и постараемся к 1-му Мая задать им большого жару. Дорогая Аня! Одновременно с этим я послал тебе письмо. Аттестат на получение денег штаб, видимо, также уже выслал. Как получишь, немедленно отвечай. Пиши, какие есть новости. Писем я ни от кого не получал. Всем привет. Целую крепко и много раз.

Твой Андрюша.

20.4.42».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Ты, возможно, на меня сердишься за то, что так долго от меня ничего не получаешь. Я также имел бы такое право сердиться на тебя, если бы не знал, что это дело не от нас. Раньше у нас с тобой связь почти что наладилась, было уже хорошо, но как я переменил место работы, то связь стала хуже. Сейчас я работаю недалеко уже от того места, где жила Надя! Работа идет хорошо. Бьем ненавистных фашистов, расстроивших нашу счастливую жизнь, не плохо, а скоро готовим им удар еще сильнее.

Дорогая и милая Аня! Как хотелось бы почаще иметь от тебя хотя бы небольшую весточку; как твое здоровье – узнать; как ты живешь, как настроение?

Дорогой Аник! Одиннадцатый месяц мы с тобой разлучены, но мысленно я всегда с тобой. Разобьем проклятых фашистов и заживем по-новому, лучше, чем раньше. Только единственная моя просьба к тебе – береги себя, не волнуйся, не нервничай – хотя бы для меня. Обо мне не беспокойся – я здоров и бодр, чего и тебе от души желаю. Последний раз я так был счастлив, получив от тебя целую груду писем.

Дорогой Аник, ручка моя очень плохо пишет, поэтому перешел на карандаш. Ручка как будто исправилась, продолжаю писать ручкой. На все твои письма написал ответ, но ввиду задержки в связи от тебя писем уже долгое время не получал. Да и вообще ни от кого писем пока еще не получал.

Дорогой и милый Аник! Выслали тебе аттестат из штаба на получение денег с мая 1942 г. Получила ли ты его, как получишь немедленно пиши ответ. Отвечай, что нового получила ты от Нади, Веры и вообще от родных и знакомых. Ваню я так и не нашел. Он, видимо, служит там, где я служил раньше и откуда я убыл 8 марта сего года. На новом месте работа по объему стала больше, ответственнее и почетнее. Но ты знаешь, моя любимая и дорогая Аня, что куда твоего Андрюшу ни пошлют правительство и партия – он свою задачу выполнит с честью. Все идет хорошо. Одно только беспокоит – это нет долго писем от тебя, хотя и знаю, что письма до меня идут гораздо дольше, чем раньше. Но все же хотелось бы иметь скорее. Ты не поверишь, как приятно и хорошо читать твои письма.

Поздравляю тебя с наступающим праздником 1-е Мая и желаю тебе провести его счастливо, а мы постараемся в это время задать фашистам жару.

Аник! Помнишь, как мы с тобой праздновали 1-е Мая в прошлом году? Не унывай, скоро, очень скоро будем опять праздновать праздники вместе счастливо и радостно. Скоро, очень скоро будет конец проклятым фашистам. Хватит им издеваться над нашей дорогой Родиной.

Дорогой и милый Аник! Прошу тебя поскорее прислать ответ. Очень хочу знать твое здоровье и прошу, очень прошу сняться и прислать мне твою фотокарточку. А я, как буду иметь возможность, тоже тебе вышлю свою. Ты, Аник, не поверишь, как я поправился, это, видимо, от старости. Крепко поседел (много седины в башке стало) и полысел, а здоровье крепкое. Ничего не болит. Зубы в порядке. Одним словом, крепко поправился, пополнел и закалился. Сейчас у нас кругом вода – разлив в полном разгаре. Желаю и тебе, главное, здоровья. Крепко обнимаю, прижимаю к груди и крепко и много раз целую свою милую и ненаглядную Аню. Твой всегда и всюду.

Любящий тебя крепко Андрюша.

26.4.42».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Спешу сообщить тебе, что я здоров и бодр, чего и тебе от души желаю. Получил от тебя два письма, за которые благодарю. Ответ послал письмом. Как получишь, немедленно отвечай. Я тебе в письме подробно описал, как поступать, если задумаешь поехать к Вере. Я вышлю тебе одного товарища – он тебя довезет до места. Пиши, что тебе с ним выслать необходимого из вещей. И какие нужны документы. Дела у нас идут хорошо. Фашистов бьем по-прежнему. А пока до твоего письма. Целую крепко и много раз. Твой Андрюша.

Р.S. Всем привет. Напиши привет Вере, Наде и в деревню. Писем я ни от кого не получал. Целую крепко.

Твой Андрюша.

27.4.42 г.».

«Добрый день, дорогая и милая Аня!

Еще вчера получил от тебя сразу два письма. Долго думал и решил послать к тебе своего адъютанта, капитана т. Кузина. Для поправки твоего здоровья физического и морального успокоения тебе надо немедленно переехать на родину, в Ломакино. Все же там находится Вера, твоя сестра, и главное – это то, что ты будешь жить недалеко все же от меня, чем сейчас, и я всегда могу быстро к тебе кого-либо послать или что-либо устроить и помочь тебе. Кроме того, тебя там так все волнует, а тебе надо спокойствие. Здоровье твое и так достаточно надломленное, и его надо крепко беречь. Я всегда тебе об этом и говорил, и писал, но ты никогда меня не слушала и последние события тебя особенно расстроили. Я знаю, ты всегда за всех болеешь душой, а о себе абсолютно никак не беспокоишься. Я даже думал тебя действительно взять даже к себе. Но это было бы большой моей ошибкой. Всех наших военных “прелестей” ты, конечно, с твоим здоровьем не переживешь, и я бы тебя только этим быстрее угробил. Дорогая моя, любимая и родная Аня! Как тебе там ни тяжело, но пойми, что переживают люди на войне, это не поддается описанию. Эта война особенно жестока. Сволочи фашисты ведь решили совсем варварски стереть с лица земли наш могучий народ. Конечно, это их бредни. Конечно, мы уничтожим эту гадину. Но пойми, что сейчас война идет жестоко. По крайней мере твое сердце не выдержит. Почему я буду очень рад, если ты будешь в Ломакине и всех этих ужасов не увидишь. Я мужчина и, как тебе известно, всю свою жизнь солдат и то немного поседел и полысел, но думаю, что ты меня за это не разлюбишь. Так, что ли? Во как обстоит дело. Потерпи, моя дорогая. Скоро война все же кончится, и тогда заживем еще лучше.

Дорогой Аник! Все, что тебе нужно будет из одежды и вообще, скажи Кузину, и, когда он возвратится, я снова его пришлю уже тогда прямо в Ломакино во второй раз. А сейчас он проводит тебя до самого Ломакина. Поедете через Москву – будете у Тани. Там есть часть моих вещей. Кое-что найдешь из них нужным, возьми с собой в Ломакино. Вещи тебе нужны для того, чтобы ты их меняла на продукты. Ничего не жалей, все у нас будет, когда кончится война. Теперь о вещах наших. Часть наших вещей в надежных руках, но их сейчас, естественно, взять не представляется возможным. Я прошу тебя еще раз, ни о вещах, ни о чем другом не беспокойся. Кончится эта ужасная война, все у тебя будет в излишке. По крайней мере будет больше и лучше, чем мы имели до сих пор. Кроме того, я серьезно тебе говорю, что часть наших вещей в сохранности, и придет время, мы их выручим. Вот и все. У меня лично есть все – о мне не беспокойся – больше беспокойся о себе. Ты будешь в Москве, сама увидишь мои вещи зимние и будешь знать, что я всем обеспечен. Еще раз прошу тебя, беспокойся о себе, продавай, что у тебя есть и что, хотя и немного, я тебе послал с Кузиным и что ты возьмешь из моих вещей в Москве (хотя бы и все), и береги свое здоровье, вот одна моя к тебе просьба. Целую крепко и много раз.

Твой всегда и всюду. Любящий Андрюша.

17.5.42.».

«Дорогая и милая, родная Аня!

Хотелось бы в этом письме написать все, но ведь разве это в письме можно сделать? Конечно, нет. Лучше было бы видеть тебя, бесконечно целовать и много говорить о прошедших переживаниях, которые раньше с начала войны были очень и очень тяжелы, потом под Москвой веселые минуты, часы и месяцы разгрома сволочей и свидания с тов. Сталиным, нашим любимым Вождем. Эти незабываемые минуты. Он даже меня спросил: где Ваша семья? Я, конечно, сказал. И он радовался, что моя жена все же эвакуировалась из этого ада. Вот какой он Великий Человек. Дорогая Аня! Ведь очень многие среди вас сейчас потеряли свои семьи. Муж – жену, детей, а жена – мужа и т. д. Я все же рад хотя тому, что ты жива и далеко от этой ужасной бойни, которую нам навязал фашизм. Но мы его, черта, все равно уничтожим, и в этом нет никакого сомнения. И уничтожим в этом же году. Дорогая Аня, милая, любимая, родная! Я тоже многое пережил. Ты, вероятно, все это знаешь. Тебе об этом, наверное, уже все рассказали. Поэтому не буду об этом вспоминать. Одно скажу: ведь недаром я получил звание генерал-лейтенанта и орден Красного Знамени, и я два раза лично беседовал с нашим великим Вождем. Это, конечно, так не дается. Тебе уже, наверное, известно, что я командовал армией, которая обороняла Киев. Тебе также известно, что я также командовал армией, которая разбила фашистов под Москвой и освободила Солнечногорск, Волоколамск и др. города и села, а теперь также командую еще большими войсками и честно выполняю задания правительства и партии и нашего любимого вождя тов. Сталина. Дорогой и милый Аник! Родной мой! Я очень тебя прошу, береги себя. Ничего не жалей, не волнуйся, кушай, для чего добывай себе свое продовольствие на то, что у тебя есть деньги и небольшие вещи. О наших вещах не беспокойся. Они в надежных руках, и будет время, мы их получим полностью. Сейчас главное дело в сохранении твоего здоровья. Т. Кузин все тебе расскажет и поможет, как сделать. Он тебя привезет в Москву, где ты заберешь кое-какие мои вещи, и живи на них. Кроме того, в Ломакине нам будет легче прислать тебе продовольствие. Устроим тебя, тогда возьмемся за переселение Нади и вообще улучшим вашу жизнь в тылу. А о нас не беспокойся. Таня в Москве тебе все расскажет, что я кормлюсь неплохо. Мои товарищи, которые со мной уже работают больше чем полгода, заботятся обо мне. И главный среди них т. Кузин – мой адъютант, которого я и посылаю к тебе. Он обо всем тебе расскажет. Хороший скромный человек. Любит и бережет меня.

Дорогая Аня! Все, что тебе необходимо, скажи ему. Он или сам сделает, или передаст мне – я приму меры. Я дал тов. Кузину 5000 руб. денег. Это вам на расходы по дороге; не хватит – вышлю еще. Аттестат переведете на Агинский райвоенкомат, а пока до скорого свидания. Не волнуйся. Береги себя. Делай все как лучше. Передавай всем привет в Ломакине и в Москве. Пожелайте нам успеха в разгроме ненавистного врага. А пока обнимаю и крепко, крепко и много, много раз целую свою милую Аню.

Твой всегда и всюду Андрюша.

17.5.42 г.».

«…Я как бы изменился в нехорошую сторону»

В начале июля 1941 года в медпункте штаба 37-й армии появилась новая молодая женщина, назначенная на должность младшего врача. Было ей всего 24 года от роду, белоруска, беспартийная, буквально перед началом войны окончила 1-й Харьковский медицинский институт. До института, в восемнадцать лет, она успела выйти замуж, в девятнадцать родила сына, названного Юрием, отдала его на воспитание родителям и развелась с мужем. На вид женщина-врач была веселой, весьма энергичной и привлекательной особой. Звали ее Агнесса Павловна Подмазенко.

Командующий 37-й армией генерал-майор Власов, несмотря на отсутствие личного времени, тут же обратил внимание на военврача 3-го ранга и стал уделять ей пристальное внимание.

Как, и с какой стороны он подходил к симпатичным девушкам, оставила свое воспоминание З. И. Гусева. В марте 1942 года ей было 20 лет.

«Он сел на край стола, я – около стола. Власов поинтересовался, откуда я родом.

– Из-под Пскова…

– Где родители?

– Отец в партизанах, мама с двумя братьями и сестрой в оккупации.

Генерал меня успокоил, сказав, что скоро Ленинградская область будет освобождена и я встречусь с семьей.

– Где учились? – спросил он.

Я ответила, что закончила Середкинскую среднюю школу… Власов надел на голову генеральскую папаху и спросил:

– Вы видели фильм “Разгром немцев под Москвой”?

– Пока нет, товарищ генерал.

– Так вот, когда будете смотреть, обратите внимание на генерала в папахе – это я.

– Обязательно, – отвечаю я и спрашиваю: – Товарищ генерал, вы, наверное, и с Иосифом Виссарионовичем встречались?

– Неоднократно. И разговаривал с ним вот так, как мы с вами сейчас говорим.

Потом Власов рассказал о Китае, где был военным атташе, какие китайцы работящие и как бедно живут; о Японии, быте и нравах японцев. Затем взглянул на часы и сказал: “Я вижу, вы грамотная девушка, вам надо учиться дальше. Завтра будет самолет на Москву. Подготовьтесь и полетите. Здесь скоро будут страшные бои, и вы погибнете”».

В общем, в июле 41-го под Киевом и начался военно-полевой роман 41-летнего генерала Власова с 24-летней Агнессой Подмазенко. Ей, мечтавшей выйти удачно замуж во второй раз и навсегда, будто сам Бог подарил такую встречу с известным генералом. Она не смогла устоять, тем более что командующий почти сразу же предложил ей выйти за него замуж, так никогда и не сказав, что официально женат. Но, видимо, этот «брак» Андрей Андреевич посчитал «фронтовым», то есть в боевых условиях, а значит, вполне «законным».

В августе 1941 года Власов переводит Подмазенко на должность старшего врача отдельного полка связи 37-й армии. За неимением дорогих подарков в полевых условиях генерал таким образом поощряет свою фронтовую жену. Все же повышение. Впоследствии будут и награды.

Позднее Агнесса Павловна на допросе расскажет, как в связи с приказом Главного командования об оставлении гор. Киева, они 20 сентября оставили город и стали отходить на восток. Сама военврач из Киева выехала вместе с командующим. Когда машины были уничтожены, из-за сильного обстрела дороги, отступающие разбились на группы, и каждая стала выходить самостоятельно. В группе, в которой выходил Власов и Подмазенко, первоначально насчитывалось 30 человек. Однако уже через три дня им пришлось разделиться, и дальше идти втроем – Власов, Подмазенко и политрук Свердличенко.

Именно Подмазенко разведывала дорогу, доставала продукты и гражданскую одежду для себя и Власова, узнавала о расположении фашистских частей на пути их следования. А 1 ноября 1941 года генерал со своей «фронтовой женой» не без приключений добрались до Курска, где встретились с частями Красной Армии и в тот же день выехали в Воронеж.

После вполне благополучного выхода из окружения Андрей Андреевич представит свою сожительницу к ордену Красного Знамени как начальника медицинского пункта 37-й армии. В наградном листе с его собственных слов будет написано: «При обороне гор. Киева с июня м-ца 1941 г. активно, лично оказывала медпомощь бойцам и командирам героически отстаивавшим гор. Киев.

Под сильным обстрелом артогня и бомбежки с воздуха лично оказывала своевременную помощь работникам штаба 37-й Армии при налете противника на штаб / нач. артиллерии – генерал – майору СТЕПАНОВУ и др.

При выходе из окружения лично участвовала в боях с оружием в руках. Совместно с старшим политруком СВЕРДЛИЧЕНКО вывела из окружения и спасла жизнь больному – Командующему 37-й Армии генерал-майору Власову.

Достойна награждения ордена Красного Знамени.

Командующий 20-й Армии

Генерал-майор /Власов/…».

Прочитав текст наградного документа, командующий войсками Западного фронта генерал армии Г. К. Жуков, по меньшей мере, удивится такой высокой награде и изменит ее на более сответствующую: медаль «За отвагу». Соответствующий приказ он подпишет 7 февраля 1942 года за № 116.

В своих показаниях на допросе в Смерше в июне 1943 года Агнесса Павловна уверенно подчеркнет: «В связи с назначением мужа – Власова А. А., командующим 20-й армией я вместе с ним прибыла в эту армию и при его содействии получила назначение на должность старшего врача медпункта штаба указанной армии».

27 января 1942 года Подмазенко была демобилизована по беременности, и Андрей Андреевич отправил ее к родным.

Адъютант Власова, майор Николай Кузин, все в том же Смерше припомнил, как с первых дней его работы у генерала, тот предупредил его, что с ним живет его жена, она же и доктор, начальник медпункта при штабе.

«Впоследствии я узнал, что она с ним выходила из киевского окружения, и он привез в 20-ю армию. П. чувствовала себя хозяйкой, она в медпункте почти не находилась, работал фельдшер, а П. занималась военторгом и АХО, чтобы были духи и прочее. Кроме этого, она набиралась нахальства отдавать приказания коменданту штаба, а также имела способность накляузничать на работников штаба, а Власов считал это нормальным явлением. В феврале месяце 1942 года она уехала в город Саратов.

После отъезда П. в этот же день в качестве личного повара из военторга перевели Марию Игнатьевну (фамилию забыл), сама она из Белоруссии, проживала она около Витебска. Она считалась поваром-инструктором при военторге, а фактически не работала. Она почувствовала хорошее отношение Власова к ней, частенько устраивала истерику, а Власов за ней ухаживал, как за ребенком.

Настоящая жена Власова – Анна Михайловна Власова, проживает: Горьковская обл., Гагинский р-н, село Ломакино».

Единственно сохранившееся письмо от Агнессы Подмазенко (от 18 февраля 1942 г.) и адресованное Власову примечательно тем, что оно очень четко передает то самое своеобразное отношение «фронтовой жены» к «мужу – генералу»:

«Андрюшенька! Родной, поздравляю тебя с XXIV годовщиной Красной Армии и желаю тебе крупных побед над фашистами. Хотелось бы в этот большой день быть с тобой, чтобы еще больше чувствовать радость, пусть этот день будет днем смерти для всех фашистских захватчиков. От тебя получила только одно письмо, тебе послала очень много писем, пиши, милый, чаще, хотя бы несколько слов, чтобы я знала, что ты здоров. Получила от Жеки две открытки и одно письмо, в котором она поздравляет тебя с победой, наградой и повышением и желает всех благ в жизни, а кроме того, привожу ее слова дословно: “Скажи А. А., что он должен более внимательно относиться ко мне, пусть не забывает, что женился он на тебе, не спросивши моего согласия, так я могу обидеться и отнять тебя от него, скажу, что ты самой мне нужна, а то он мне даже ни разу не написал, понимаю, что “Русь от недруга спасает”, но все-таки…»

Дальше она пишет о себе: «…обеды изумительно влияют на фигуру, я стала очень изящной». Я с сожалением ответила, что не могу этим похвастаться. Если будет у тебя хотя бы минутка свободная, черкни ей несколько слов, она послала тебе несколько открыток, черкни на адрес «Алма-Ата», до востребования». Но помни, что хотя твои письма к ней и не смогут пройти моей цензуры, но вас разделяет более 5 тысяч километров. А поэтому не вздумай написать, что жаждешь не только встречи. Очень рада, что Шура у К., надеюсь, что это ей пойдет на пользу, она станет поправляться. Милый, я живу сейчас только письмами, у нас тут есть одно кино, репертуар которого очень разнообразен, а именно вот уже целый сезон идет “Свинарка и пастух”. Я предпочитаю лучше перечитывать 1000 раз твое единственное письмо, чем пойти еще раз на “Свинарку”. Интересно, в новом сезоне продолжение следует без изменения или с небольшими изменениями, а именно будет называться “Пастух и свинарка”. У нас есть наушники, которые иногда только трещат, но мне даже и в треске слышится: “Говорит Западный фронт, уничтожено бесчисленное количество фашистов, точное число подсчитывается уже несколько дней и т. д.”. Андрюшенька, о себе пиши все, ведь меня интересует каждая мелочь, вплоть до того, меняешь ли ты каждый день платки или предпочитаешь ходить с грязными??? Как Кузин заботится о тебе, передай, что за неисполнение моих инструкций он понесет большое наказание. Андрюшенька, сейчас живу только тем, что в мае буду с тобой вместе на фронте, и не думай иначе, еще раз, или, как один наш профессор говорил, “исчо” тебе пишу, что, если Кузина не будет ко 2–3 мая, с направлением буду сама в ПРИВО и добьюсь посылки на фронт, маму оставлю с ребенком и возьму какую-нибудь женщину для того, чтобы мама могла справляться. Остался март и апрель, февраль я уже не считаю, т. к. ты получишь письмо к 1 марта, буду считать минуты до встречи с тобой, мой родной, ты даже не можешь себе представить, как я скучаю и как хочу тебя видеть. Писала два раза птице, интересно, что она мне ответит, я ей написала, что (б) она хоть изредка, но прилетала к тебе. Почему-то мне кажется, что день нашей встречи будет неожиданным для тебя??? Андрюша, любимый, как ты себя чувствуешь? Как твоя “царапина” на руке, и нет ли других “царапин”, не прощу только, если они будут женского происхождения.

Не нужны ли вам там английские переводчики? Жека жаждет увидеть поближе фронт, но не раньше мая – учти. Родная и любимая крошка, целую бесчисленное количество раз крепко-крепко. Любящая тебя твоя Аля.

Привет С. и К. Как его “почти”?

Привет от мамы и Юрочки».

Не знала Агнесса Павловна, что со своим «мужем» они уже больше никогда не встретятся. Никогда!

* * *

Эти письма А. А. Власов писал по адресу: гор. Энгельс, ул. Чапаевская, 27. Агнессе Павловне Подмазенко. В них одни и те же события, порой одни и те же даты и одни и те же слова и заверения в любви и верности, как в письмах к настоящей жене. Не понимая того, генерал-предатель сам собственной рукой написал портрет своей изрядно червивой души.

«Милая и дорогая Аличка!

Получил твое письмо и прочитал все твои наставления Кузину. Искренне благодарю за твою заботу о мне. Докладываю тебе, что твои приказания в точности уже выполняем. Живем мы теперь колхозом, в который входят: я, Кузин, Бородаченко, Хохлов, Воробьев и Маруся. Шура в тот же день твоего отъезда переселилась к Куликову – ей там веселее. Дорогая Аля! Ты как все равно унесла с собой от нас все наше веселье. Вдруг после такого шума сделалась тихо. Какая-то пустота. Мы почти ежеминутно вспоминаем тебя, и все тебя жалеют. Врача у нас до сих пор нет. Все говорят, особенно Сандалов, который, кстати говоря, серьезно заболел – у него болеют почки, что с твоим отъездом кто нас будет лечить. И представь, как только ты уехала, выходя из той хаты в которой мы с тобой жили, поскользнулся и поранил легко себе руку, а лечить некому. Сумка есть санитарная, а тебя нет. Лучше бы было наоборот. Птица и та без тебя улетела. Вот сама видишь, что ты наделала. Ну не беспокойся, рука уже поджила, так себе, царапина ерундовая. Отрадно только сообщить тебе, что фашистов бьем по-прежнему и гоним на запад. Мы уже далеко от нашего старого места. Дорогая Аля! Прошу тебя, не волнуйся и будь здорова – это тебе крайне необходимо. Не забывай, что это надо прежде всего для нашей дорогой крошки. Я здесь буду бить фашистскую сволочь и гнать ее на запад. Ты там посильно нам помогай. Скорее лечи наших дорогих бойцов. Дорогая Аля! Чаще пиши мне письма. Они будут заполнять ту пустоту, которая образовалась с твоим отъездом, и воодушевлять нас на новую борьбу. Очень рад за тебя, что тебе так удачно удалось доехать до места первого. Теперь жду с нетерпением письма – как ты добралась до конечной остановки. Пиши скорее и чаще. Ты видишь, какие я тебе пишу длинные письма. Многое бы хотелось тебе сказать, да тебя уже нет. Но, безусловно, надеюсь на скорое свидание после победоносного окончания войны, а может быть, и раньше – приедешь к нам опять добивать гадов-фашистов. Одно тебе напишу, что и говорил при отъезде: смотри, как тебе лучше. Мое отношение к тебе знаешь. Я свою жизнь посвятил тебе, моей спасительнице от смерти, а ты делай, как тебе лучше. Тов. Кузин рассказывал мне все подробно, как ты уезжала. Мне было приятно, и я несколько раз заставлял его повторять одно и то же милое – хорошее о тебе. Теперь жду письма от тебя. Не ожидая письма с места, пишу тебе уже письмо. Передай самый большой и искренний привет от меня маме и папе, Юрику. Юрику скажи, что я ему привезу самую настоящую фашистскую шашку. Привез бы и пушку, которые отбиваем у фашистов, но они очень тяжелы – не донесешь. Привет сестре и всем родным и знакомым. Дорогая Аля, написал бы еще, да вся ручка кончилась. Вот Кузин опять исправил. Продолжим дальше в другом месте, а пока целую, крепко и много раз любящий тебя – твой Андрюша.

P.S. Смотри, не изучай немецкий язык, как раньше, с капитаном, а то приеду, будет тебе нагоняй на орехи. Ну, всего.

Целую, твой Андрюша.

2.2.42 – уже далеко от Москвы на запад».

«Добрый день, дорогая и милая Аля!

Все твои письма я получил. Сегодня, кроме того, был у меня твой сопровождающий и долго говорил о тебе. Как мне приятно, даже не поверишь, все слышать о тебе. Пойми, моя дорогая, что все письма так меня согревают и вдохновляют на дальнейшую борьбу с фашистскими гадами. Спасибо также маме за ее записку. Дорогая Аля! Как ты, так и я ежедневно, вернее, ежечасно не только думаю о тебе, но и все время не могу никак еще представить, что тебя нет с нами. Я уже писал – куда девалась наша веселость – все как будто все ты увезла с тобой, а у нас сделалось так скучно; но только одно – надо бить фашистскую гадину – это вдохновляет всех нас. Пиши чаще – это одно наше утешение. Дорогая Аля! Теперь разреши поздравить тебя с высокой правительственной наградой – медалью за отвагу. Ты теперь обогнала тов. Кузина: он имеет медаль за боевые заслуги, а ты сразу получила вторую: “За отвагу”. Искренне рад, да не только я. Меня поздравляли все наши сотрудники. Кроме тебя из наших еще несколько также наградили разными медалями. Кроме того, скоро ожидает тебя и очередное звание. Как получу, немедленно сообщу. Дорогая Аля! Только не дождалась ты – я бы тебе торжественно эту награду вручил. Сейчас принимаем меры, как переслать тебе медаль. Еще раз поздравляю – ты ее заслужила.

Дорогая и милая Аличка! Я на днях был у Маруси Чижмы. Меня вызывал к себе самый большой и главный хозяин. Представь себе, он беседовал со мной целых полтора часа. Сама представляешь, какое мне выпало счастье. Ты не поверишь, такой большой человек и интересуется нашими маленькими семейными делами. Спросил меня: где моя жена и вообще о здоровье. Это только может сделать ОН, который ведет нас всех от победы к победе. С ним мы разобьем фашистскую гадину. Дорогая и милая Аля, я видел у Чижмы два твоих чемодана. Приму меры к отправке их тебе с первой возможностью. У Маруси был недолго. Очень у ней холодно. Был вместе с Кузиным и Воробьевым. Дорогая и милая Аля! Как тебя часто все вспоминают. Т. Сандалов говорит (он немного заболел), что я теперь медициной уже плохо занимаюсь. Сейчас на твоем месте молоденький врач-женщина, но где они помещаются – я даже не знаю. Твое письмо, где ты пишешь, как я прихожу и говорю: “Ну, чем занимаетесь орлы”, я читал т. Сандалову. Он очень тебя уважает и говорит: “Я люблю ее за культурный развитый оборот речи”. Вообще очень хорошее воспоминание ты оставила у всех нас, и я часто это слушаю, и мне это исключительно приятно. Прошу тебя, моя крошка, не скучай, не волнуйся, тебе это вредно. Я всегда мысленно с тобой, хотя я сам и на фронте, а не наоборот как говорил т. Кузин. Алинька! Скажи Юрику, что если он не будет слушаться своей мамы и бабушки, то я ему саблю не привезу, а если будет, то будет ему много подарков. Пусть напишет сам мне письмо – чтобы он хотел, чтобы я ему прислал. Аля! О папе я послал узнать, где он, да и ты напиши адрес подробнее, а то ничего я не понял. Тогда можно быстро все сделать. Ну а пока до скорого свиданья. Еще раз не скучай. Целую крепко и много раз. Помнишь, как в Чисменах. Колли шлет тебе привет. Привез ворох фотокарточек. Смотрю на тебя. Пока только смотрю.

P.S. Не забывай. Не скучай. Не изучай немецкого языка и передавай всем привет. Особый привет маме. 14.2.42. Андрюша».

«Добрый день, дорогая и милая Аля!

Получил письмо от тебя и видел твоего сопровождающего и также получил от него письмо.

Дорогая Аля, искренне благодарю за теплое письмо. Спасибо за записку и маме. Ваши письма меня согревают и воодушевляют на новые дела. Я здоров и бодр. Бьем фашистов по – прежнему и гоним их на запад. На днях был несколько часов у Маруси Чижмы. Видел, что ты не взяла с собой два чемодана. Постараюсь их тебе переслать. Писем пока от тебя нет и нет. Одновременно с этой открыткой пишу тебе письмо. А пока до скорого свидания. Целую крепко и много раз милую и дорогую Алю.

Твой Андрюша.

Всем привет: маме, папе, поцелуй Юрика – пусть не балуется и слушается свою маму, а то не привезу пушку, 14.2.42».

«Добрый день, дорогая и милая Аличка!

Прежде всего благодарю тебя за письма твои. Они меня воодушевляют на борьбу с фашистскими гадами. Получил от тебя сразу два письма, чему был несказанно рад. Ты представить себе не можешь, как приятно получать и читать твои письма. Дорогой Алюсик, из твоего подстаканника никто еще не пил и пить не будет. Мне очень радостно и приятно, что ты так стремишься ко мне (может быть, это только в письмах). Я тебе неоднократно говорил на этот счет мое мнение. Мое отношение к тебе – ты знаешь. Я тебя встретил – полюбил – пережил с тобой очень немного хорошего, потом тяжелое время и опять немного хорошего, мне кажется, отличного времени. Вспомни хотя бы наше житье в деревушке, где нас фотографировал Колли. Не правда ли? Я сейчас только и живу воспоминанием о тебе, моя дорогая Аличка.

Мы живем в маленькой деревушке старым колхозом: я, Маруся, Кузин, Хохлов, Воробьев. Маруся нас не обижает и кормит хорошо. Вот и сейчас стоит тут рядом и просит, чтобы я тебе от нее написал привет, что я и исполняю. Твои приказания все исполняются в точности. За этим следит Кузин. Но дорогой Алик! Все это не то. Я уже неоднократно тебе писал, что ты увезла с собой от нас много веселья. И если ты сама того хочешь, как только тебе будет можно, приехать ко мне, то тебе, наверное, давно известно, что это твое желание – мое желание. Души наши не расходятся в этом вопросе – ибо они стали крепко родственны.

Дорогой Алик! Многое бы я тебе написал, но, помнишь, я тебе однажды говорил, что вот ты сейчас со мной и мы говорим так обыденно, а настанет время, и поговорил бы с тобой, а тебя и не будет. И вот сейчас это время у меня настало. Многое хочется сказать, а вернее, почувствовать тебя вблизи себя, а тебя нет. Но я прошу тебя – не скучай, не волнуйся и, главное, береги свое здоровье. Ведь ты сама знаешь, что за последнее время ты стала немного нервная. Смотри укрепляй свои нервы – еще раз будь покойна. А мы здесь будем бить фашистскую сволочь и мечтать о нашем хорошем будущем. Мне кажется, оно уже и не так далеко. Разобьем фашистов – заживем еще лучше, чем в деревушке.

Немного о деле.

Дорогой Алючик! Я ничего не понял относительно папы. Прошу, пропиши подробно – где он и что делает, и что нужно сделать – конечно, адрес. Большой привет маме. Как я все же рад, что она с тобой. Ведь все же ты еще ребенок. Мама во многом тебе поможет, и я заранее ей благодарен. Да и она тебя, как и раньше, девочку, не пустит зря куда следует: например, на уроки по изучению немецкого языка. Дорогая Аля! Кроме тебя, никому писем не пишу, поэтому написал бы в Алма-Ату, но, думаю, будет ли это удобно. Если хочешь – напишу – ответь. И наконец, поздравляю тебя с наступающим нашим праздником Красной Армии. Спасибо за твое поздравление. Оно не опоздало. Желаю тебе, Юрику, маме и будущим всяких успехов в труде. Целую крепко, крепко и много, много раз свою милую Алюсю.

Твой Андрюша.

P.S. Привет всем знакомым, кто меня знает. Алик! Будет потеплее, приедет к тебе или Кузин или кто другой. Пиши скорее ответ. Еще раз целую крепко.

Твой Андрюша.

21.2.42.

Эх, скорее бы лето.

Ведь летом ты будешь со мной, не так ли?»

«Добрый день, дорогая и милая Аличка!

Очень рад и счастлив получить от тебя письмо, которое ты писала 15.2. Главным образом рад еще и потому, что это письмо шло всего 13 суток, срок сравнительно небольшой. За теплое, душевное письмо искренно благодарю и крепко целую, что не забываешь нас. Мы же здесь вспоминаем о тебе ежеминутно. Когда была получена газета, в которой было объявлено, что в/врач 3-го ранга Подмазенко Агнесса Павловна награждена правительственной наградой – медалью за отвагу, то представь себе, я здесь за тебя столько получил поздравлений, что в одном письме и изложить невозможно, а отвечать на все только надо через газету.

Дорогой Альченок! Представь себе, я получил открытку от Гальчун Е. Ф. (Жека). Она пишет мне: “дорогой Андрей” и т. д., поздравляет меня с орденом, пишет, что видела меня только в газете и знает по твоим письмам. Одним словом, письмо (открытка) хорошее. Кроме того, она просит меня сообщить, где ты, и твой адрес. Неужели до сих пор вы не имеете переписки? А она мой адрес сочинила сама, и открытка дошла. Я сегодня ей решил черкнуть также открытку с твоим адресом. Так ли я поступил?

Дорогой Алик! Я несказанно рад за то, что твои письма так хороши. Я искренно польщен тем, что ты стремишься ко мне. О себе я не пишу; мое состояние и мои чувства к тебе ты знаешь лучше меня. Люблю тебя крепко, и кажется, нет силы оторвать (вырвать) тебя из моего сердца. Мне очень приятно, когда Сандалов, Куликов и другие часто при мне говорят о тебе много хорошего. Все в один голос заявляют, что ты работала гораздо лучше, чем теперь у нас замещающий тебя. Т. Сандалов исключительно часто говорит о твоем “язычке”, всегда щебечущем; даже Колли, который был на днях у меня, вспомнил, как ты ему сказала о госте – дыхании, не выходящем от хозяина. Все искренно смеялись. Конечно, Сандалову я всегда передаю твой привет.

Мы здесь бодры и продолжаем бить фашистов по-старому. И ждем-недождемся когда будет лето и вместе с тобой будем добивать эту мразь, мешавшую нам строить счастливую и радостную жизнь.

Алинька! Ты пишешь, что помогаешь маме пилить дрова. Это хорошо. Всякий труд почетен. Труд – дело доблести, геройства. Я уже неоднократно говорил, что ты сильно изменилась, конечно, в лучшую сторону. И даже у меня есть некоторая надежда на то, о чем ты пишешь в письме относительно твоих чувств ко мне, – возможно, это действительно так. Мне особенно приятно, что мама солидарна со мной в том, что воронежская твоя фотокарточка куда лучше и солиднее, чем та, на которой ты снималась в военном. А ведь мое мнение с мамой не разошлось, и я очень этим доволен. Шлю свой искренний привет и наилучшие пожелания маме – она у тебя святой человек, крепко тебя любит, и мы должны ей отплатить за это во много раз большим чувством и отношением. Люби ее и уважай. Я буду очень огорчен, если она на тебя обидится. Думаю, что теперь этого ты не допустишь. Юрика поцелуй, покажи ему мою фото, пусть знает меня. Скажи, что за Родину не пожалеем себя. Воспитывай в любви к нашей Родине. Пусть не шалит. Приеду – привезу настоящую шашку в подарок. А пока до письма. Скорее бы лето. Хочется увидеть тебя, крепко обнять, прижать к груди, долго, долго целовать.

Твой Андрюша.

28.2.42».

«Добрый день, моя дорогая и милая Аля!

Сегодня особенно радостный день – получил от тебя сразу два письма (от 12 и 20.02). Среди них одно “ругательное” за то, что редко пишу тебе.

Дорогой и милый Алючик! Дело немного не так. И это не в свое оправдание, а, как говорится, для восстановления справедливости. Я тебе регулярно отвечаю на каждое твое письмо, а с сегодняшнего дня, после “нагоняя”, буду писать, и не получивши от тебя письма. Значит, дело в почте.

А теперь постараюсь ответить тебе, дорогой Алик, на все, интересующие тебя, вопросы:

1) от Жеки получил открытку – написал ответ и сообщил твой адрес, потому что она писала, что не знает, где ты. Сегодня из твоего письма узнал, что у вас с ней переписка уже, видимо, наладилась, чему я очень рад. Я, конечно, напишу, но и тебя прошу ей ответить, что ты мне нужнее все-таки, чем ей. Я думаю, этого она оспаривать не будет. Тяжело ей справиться с тобой, а я уже как-нибудь справлюсь. Так ей и напиши. И пусть не надеется по-пустому… Даже учитывая еще и то, что она стала изящнее. Куда ей до тебя.

2) Дорогой Алик, теперь немного о себе. Мы живем колхозом: я, Кузин, Маруся-повар, Бородаченко, Хохлов и Воробьев. Должен тебе сказать, что Кузин в точности исполняет все твои приказания, а сегодня я ему прямо-таки зачитывал твои выдержки. Маруся-повар оказалась на высоте своего дела. Шуру терпеть не может. Куликов теперь кушает отдельно совместно с Шурой, а мы кушаем: я, Сандалов и Паша; и готовит нам Маруся. Сандалов кушает у нас в доме и никак не нахвалится Марусей. Мы каждый день, когда кушаем, вспоминаем тебя, ибо это ты рекомендовала нам Марусю – мы так и поступили и не обижаемся. Кузин, конечно, тоже кушает у нас. Дорогая Аля, как ты добра и вспоминаешь часто обо мне. Когда я перечитываю твои письма, мне иногда приходит невольно в голову, правда, не совсем хорошая мысль, что ты мне пишешь много о том, что тебе скучно без меня, и не думаешь ли там чем развлечься без меня. Хотя я тебе заранее пишу, что это нехорошая мысль. А мое отношение к тебе, мой дорогой и родной Алик, ты, наверное, уже изучила лучше, чем я. Мне иногда кажется, что у меня так много с тобой счастья, что начинаю даже бояться, как бы мне его сохранить. Ты пишешь о решении моей души – хотя (неразб.). Нет, этого нет и не будет до тех пор, пока я почувствую плохого чего-нибудь с твоей стороны. До сих пор я тебе пока верю, но у тебя больше времени, чем у меня. Я лично, будучи бы на твоем месте с мамой и Юрой и имея в проекте еще маленького Андрюшу от любимого человека (так ли? Или нет?), и получая письма от него, не стал бы скучать, а все свое внимание обратил бы на это и не стал искать бы себе «иных» развлечений. Все это у меня навеяно твоим вопросом: “Ждешь ли ты меня в мае?”Я тебя жду всегда, и если я для тебя воздух, то ты для меня кислород.

Дорогой и милый Алик! Не сердись на это письмо. Просто я тебя сильно и крепко полюбил и плохое – “что-либо” с твоей стороны по отношению меня для меня – будет большим переживанием…

Привет самый наилучший маме (святая женщина) и Юрику. Поцелуй его. Воспитывай, как я говорил. Целую тебя, моя родная, и жду ежесекундно, часто-часто вспоминаю нашу короткую жизнь – как сон. Скоро опять будем вместе, и сказка опять станет былью. Еще раз обнимаю и крепко, крепко целую.

Алик, крепко береги себя для себя, для “будущего” и для меня.

Твой Андрюша.

3.3.42.».

«Дорогая и любимая Аличка!

Ей-же-ей, ты ругаешь меня напрасно. Вот сама видишь. Только вчера написал тебе письмо, а сегодня в 11 час. 30 м. ночи сижу вот и пишу тебе еще письмо. Вечером часов в 7 принес почтальон от тебя письмо, которое ты писала 23.2. Это прямо рекорд. Письмо шло всего 8 дней. Если так пойдет дело, то я совсем “погиб”. Ведь обещал тебе отвечать на каждое твое письмо, поэтому придется бросить все дела и все время употребить на ответные тебе письма. Конечно, дорогая Аличка, это только шутка. А вообще, я рад до бесконечности, что имею так часто беседовать с тобой, моя родненькая, хотя в письмах. Все от души смеялись над тем, как ты организовала поимку крысы. В данном случае ты крепко усвоила мою стратегию и тактику – вот и получила блестящий результат. Смелость города берет, а не только крыс. Желаю тебе успеха в дальнейшем.

Дорогой и милый Алюсик! Я крайне взволнован. Пишу тебе письма аккуратно, а ты в каждом письме мне даешь упреки, что я тебе ничего не пишу. Милый Алик! Вчера я получил открытку от Жени Свердличенко. Он шлет тебе привет. Он думает, что ты еще со мной. Он заходил на нашу старую квартиру, откуда мы с тобой улетели, и смутам все время говорили, что мы вернемся. Это так сказали потому, что мы при своем отъезде, помнишь, говорили, что, вероятнее всего, что вернемся обратно. Я Жене написал в ответ открытку; но твоего адреса не указал. Если хочешь, то я ему твой адрес сообщу. Сообщить? Напиши.

Дорогой Алик! После твоих писем (а я их, вернее, выдержки из них, читаю окружающим) – все тебя ждут к нам. И ты эту уверенность уже вселила в меня, что и я стал считать дни, когда примерно можно будет тебе приехать ко мне. Я составил календарь и буду зачеркивать дни. Но старый уговор дороже денег. Если будет до 22 апреля, то смотри, будет тебе на орехи, а после 22 апреля можешь несколько дней и набавить – это первое. Второе – если Аля, – то пусть будет похожа на тебя, а если Андрюша, то примерь сначала очки. А вообще, и так и так хорошо. Только я боюсь одного, чтобы будущий не остался голодным совсем сразу же после появления в жизнь. Это учти. Я же назначил ориентировочно срок, когда можно будет Кузина выслать за тобой, но дело, конечно, главное будет в тебе. Еще раз я прошу тебя, моя любимая и дорогая Аличка, береги себя крепко береги себя как для себя, для будущего, так и для меня. Обо мне не беспокойся и не волнуйся. Тебе прекрасно ясно и понятно, что у меня вся жизнь в вас – это все, что есть у меня. Основываясь на этом, сейчас громим подлых фашистов за новую радостную, счастливую будущую жизнь. Так обстоит дело.

Дорогой и милый Алик. Передаю искренний привет и наилучшие пожелания маме и папе (письмом) и шаловливому – резвому Юрику. Очень я опечален. Что он болеет. Алик! Ты же ведь все же доктор, так вылечи хоть пока что единственного своего сына. Поцелуй его за меня. А пушку все же, видимо, придется у фашиста, хоть маленькую, отбить и прислать Юрику с Кузиным. Алик! Крепко обнимаю, прижимаю к своей груди и долго, долго целую. Твой Андрюша.

P.S. Алик! Крошка, ну не ругайся. Ей-же-ей, я отвечаю на каждое твое письмо. Может быть, твоя ругань для того чтобы оправдать себя? А? Ну, я шучу. Еще раз крепко целую тебя и всех: маму и Юрика.

Ваш Андрюша.

04.03.42».

«Родной и милый Алюсик!

Ей-ей, я хотя и крепко занят, но вечером все же нахожу всегда немного время, чтобы поговорить с тобой хотя бы в письме. Сегодня я получил твое письмо от 25.2. Это письмо тоже рекордно шло – всего 8 суток. Вообще твои письма ко мне стали ходить регулярно – в этом, конечно, заслуга прежде всего твоя.

Но, дорогой Алик! Ведь я регулярно на каждое твое письмо отвечаю, и ты зря меня в этом сравниваешь с мамой (хотя я в душе этому и польщен). Я сегодня рад и тому, что ты хотя мою открытку получила от 14.2. Но поверь, дорогая и родненькая Аля, что я не жду у моря погоды и отвечаю тебе тотчас же; по крайней мере в этот же день. Лозунг «писать скорее и чаще» я начал и провожу в жизнь, как ты приказала.

Алик, ты пишешь, что скучаешь. Ты думаешь, я не хочу тебя видеть у себя и всюду быть с тобой – ведь это моя мечта. И ты прекрасно знаешь это, поэтому будем терпеливо ждать. Ведь дело, в конечном счете, в тебе, а не во мне. Ты вспомни, как ты стремилась уехать от меня и как я тебя всячески задерживал и отдалял день твоего отъезда. А сейчас я так жду, с каким нетерпением жду твоего приезда. Поэтому, как совершенно правильно ты и пишешь, что основное – это время. Мне кажется, что май месяц кажется наиболее подходящим месяцем для твоей поездки ко мне. Я, конечно, хотел бы и раньше, но ты понимаешь, что если будет у тебя раньше 22 апреля, то я ведь на тебя крепко рассержусь. В силу этого, конечно, лучше поездку планировать на май. А главное, надо беречь и ребенка. Вообще ты мне об этом еще напишешь. И главное, все подробно.

Дорогая Аля! Ты в каждом письме заботишься обо мне. Я должен тебе написать, что мне сейчас живется хорошо. Кузин и Маруся исключительно заботливо относятся ко мне. Моемся тоже часто, больше дома. Один раз ездил в баню, но оттуда возвращался и немного простудился. Теперь моюсь дома. Вот сейчас пишу тебе письмо, и Маруся стоит рядом и просит, чтобы я от нее передал тебе привет. То же просит и Кузин. Все твои приказы выполняются в точности. Все ждут тебя. Только Шура, которая ушла к Куликову, говорила, что ты ее прогнала от меня. Теперь они от нас далеко. Куликов орден получил, а я еще нет.

Дорогая Аля, я уже тебе писал, что я имел очень большую честь беседовать с самым большим человеком у нас. Это самое счастливое в моей жизни время. Он так мудр и вместе с тем прост и так заботлив о нас, даже спросил, где у меня семья и буду ли я отдыхать там на месте. Я сказал, что семья моя далеко и я немедленно возвращаюсь домой. Поэтому я был у него не больше трех часов и быстро возвратился. Поэтому время на получение орденов у меня и не хватило. Не горюй, милый Алик! Все, что заработано, не пропадет. Сразу получим все, когда покончим с фашистской сволочью.

Милый Алик! Поцелуй за меня Юрика и передай самый большой и самый искренний привет маме. От Жеки получил открытку. Ответил ей открыткой и написал твой адрес.

Алик! Мне так хочется видеть твою маму и Юрика. Постараюсь сделать это в первый же день после победного окончания войны, а пока им от меня поцелуй и привет. Тебя также крепко обнимаю и много, много раз целую.

Твой Андрюша.

5.3.42.

P.S. Алик, я крайне удивлен, почему мои письма еще до тебя не дошли. Думаю и уверен, что скоро это наладится. Целую. Не ругайся. Не нервничай. Люблю тебя крепко и так, как никогда».

«Добрый день, дорогая Аля!

Я переменил местожительство. Назначили заместителем, только не к своему хозяину. Как приеду – немедленно сообщу адрес. Пока пиши по-старому – мне твои письма дошлют. Заезжал к Мар. Чижма. Читал твое письмо. Был очень рад. Поднялся немного севернее. Сам здоров и бодр, чего и тебе желаю особенно. Крайне хочется поскорее узнать твое здоровье. Всем привет: маме и Юрику. Целую крепко и много раз.

Твой Андрюша.

17.3.42.

Получил адрес. Целую. Андрюша».

«Добрый день, дорогой и милый Алик!

Прости, что так долго ничего тебе не писал. Поверь, дорогая, что дело не во мне. Прежде всего разреши сообщить тебе, что я получил новое назначение. Меня назначили заместителем старшего надо мной хозяина, но только не моего, а немного севернее. И сейчас я перебрался ближе к тому месту, где живет твоя бабушка. Живу недалеко от этого большого города. Дорогой и милый Алик! Ты все же не поверишь, какое большое у меня счастье. Меня еще раз принимал самый большой человек в мире. Беседа велась в присутствии его ближайших учеников. Поверь, что большой человек хвалил меня при всех. И теперь я не знаю, как только можно оправдать то доверие, которое мне оказывает ОН. Заезжал к Марусе Чижма. Но был очень недолго – всего около полутора суток и сейчас прибыл на новое место. Работа на новом месте началась неплохо. Со мной приехали Кузин, Бородаченко, переезжали мы с Кузиным так, как, помнишь, мы с тобой, а остальные машиной. Бьем фашистов и на новом месте, но по-прежнему и не даем им покоя ни днем, ни ночью. Дорогой и милый Алик! Помнишь ли ты все и не забыла ли все то, что говорила мне при своем отъезде. Дорогой и милый Алик. Я крепко, крепко по тебе уже соскучился и никак не дождусь того дня, когда ты снова будешь со мной. Поверь, что это не слова, а естественно. Очень беспокоюсь о твоем здоровье. Милый и дорогой Алик! Прошу тебя, не нервничай, тебе это вредно. Береги себя, как можно осторожнее, особенно последние дни. Я хотя сам и на фронте, а душа моя вместе с тобой, та, видимо, и у тебя, только разница та, что ты сама в тылу, а душа у тебя на фронте. Помнишь, как об этом мы шутили, когда были вместе. Дорогой Алик! Пиши мне теперь письма по адресу: Действующая армия, полевая почтовая станция № 337, п/я № 3. Генерал-лейтенанту – мне. Скорее пиши. Ответ ожидаю немедленно. Крепко жду твоего письма. Хотя бы в письме поговорить с тобой и поцеловать тебя крепко и много раз. Милый и дорогой Алик! Прости, что такой плохой у меня почерк. Дело в том, что тороплюсь отправить тебе письмо с почтой, которая ходит у нас редковато. Ну, пока до следующего письма. Все же к теплу пришлю к тебе или Кузина или Бородавченко. Целую крепко и много раз свою милую и дорогую Алю. Привет искренний маме и Юрику. Всех поцелуй за меня. Еще раз обнимаю, просто крепко жму, целую много-много раз.

Твой Андрюша.

18 марта 1942 г. День Парижской комунны. Скорее ответ – жду с нетерпением. Смотри, не крути ни с кем, а то плохо будет».

«Добрый день, дорогая и милая Аля!

Наконец устроился на новом месте. Адрес свой сообщаю на обороте сего. Сегодня мне принесли буквально кучу твоих писем. Письма я читал и перечитывал очень долго. Был искренно доволен, хотя, как ты говоришь, были некоторые письма и “ругательные”. Дорогая и милая Аля! Сегодня вечером подробно все опишу тебе в письме. Прости за то, что так долго ничего не писал, – не имел никакой возможности. Был все время в поле. Сейчас это дело исправляю. Надеюсь, переписка у нас наладится вновь регулярно. Сам здоров и бодр, чего особенно от души желаю тебе и Юрику. Очень обеспокоен его болезнью. Искренний привет маме и, если увидишь, папе. Целую крепко и много раз. Привет знакомым.

Твой Андрюша.

2.4.42. На новом месте».

«Добрый день, дорогая и милая Аля!

Тысячу раз прости, что так долго ничего не писал. Дело в том, что писать-то было можно, но волки и лисы в лесу не организовали еще почтового отделения, поэтому пришлось ждать, когда доберусь до места, где есть почта, и вот сегодня я устроился на новом месте, куда прибыли и Кузин, Бородаченко и все обслуживающие нас товарищи. Сразу же мне принесли буквально кучу твоих милых писем. Поверь, что я и читал и перечитывал их по несколько раз и как будто поговорил с тобой.

Дорогая и милая Аличка!

Ты не поверишь, как хорошо читать твои письма. Какие они хорошие, проникнуты искренностью, любовью, заботой и вообще всеми лучшими, какие есть еще, качества и чувства. Разреши их все считать искренними и от чистого твоего сердца, не так ли? Ты видишь, что я даже пустился в лирику. Настолько я обрадовался и переживаю сейчас лучшее настроение. Конечно, еще бы лучше, сама понимаешь, скорее увидеть тебя и бесконечно целовать и смотреть в твои чудные (не чудные) глазки. Поверь, что я уже начинаю скучать сильнее прежнего, особенно сегодня после твоих писем.

Аличка! Как только будет ребенок, прошу тебя немедленно дать мне телеграмму.

Милый Алик! Ты очень скромна, а я недогадлив. Вот сегодня я получил жалованье. Прошу тебя, напиши, сколько тебе нужно денег, – вышлю немедленно. А если я тебе их не выслал до своего времени, то считал, что и у вас там купить особенно нечего. У меня ведь все же на них можно купить хорошие вещи. Одним словом, делай, как тебе лучше, и немедленно пиши ответ.

Милый Алик! Я очень обеспокоен болезнью Юрика, какой маленький крошка, и уже такая серьезная болезнь. Неужели ты сама как врач ничего поделать не можешь? Напиши мне подробно, что же, наконец, можно для него сделать, а заодно и крепко поцелуй его за меня. Скажи, что если поправится, то уже танк, так и быть, ему “привезу” и все остальное. Да и ждать уже обещанного остается не так долго.

Дорогой Алик! Ты все же, видимо, не чувствуешь, как я волнуюсь и переживаю приближение срока появления на свет моего первого ребенка. Шли телеграмму. Порадуй меня. Пиши окончательно, когда высылать за тобой Кузина. Хотя я и рад твоему прибытию и встрече, но твое здоровье и ребенка прежде всего, поэтому делай как лучше и умнее. Надеюсь на тебя. Ты, моя родненькая, стала ведь матерью уже двух ребят. Прежде всего твое здоровье. Я немного за него начинаю беспокоиться. В одном письме вообще ничего не напишешь, что бы хотелось сказать, а сказать хочется очень много. Завтра напишу в другом, а сегодня до скорого свиданья. Искренний привет маме, а если есть, и папе, и родным, и близким. А тебя крепко обнимаю и крепко и много раз целую и надеюсь на счастливое ближайшее рождение сына.

Твой Андрюша».

«Добрый день, дорогая и милая Алюся!

В связи с некоторыми обстоятельствами у нас с тобой связь письменная почти что прервалась, что меня очень сильно беспокоит. И особенно беспокоит потому, что эта связь прервалась как раз в такое время, когда мне особенно хотелось бы не только знать все о тебе, а и узнать о нашем дорогом – сыне (или дочери), – чего я сейчас сказать не могу. Как хотелось бы все это узнать быстрее. Так хочется узнать – как все ли благополучно обошлось и особенно как твое, дорогое для меня и нашего ребенка, здоровье, а заодно, и какой у нас с тобой получился ребенок? Все это, естественно, меня сильно волнует. И только одно, что сейчас все наши мысли должны быть направлены для борьбы с проклятыми фашистами в борьбе за нашу дорогую Родину всех людей нашего Союза, успокаивает меня…

Дорогая и милая Аля, как давно я от тебя ничего не получал. Пойми, что это зависит не от нас. Я сейчас выполняю ответственную задачу. Письмо от тебя ко мне и наоборот идет гораздо дольше, чем раньше, когда я был на старом месте. Что можно сказать о себе? Бьем фашистов крепко и готовим им крепкие весенние подарки еще сильнее. Работаю примерно на той же должности, когда был с тобой вместе, только объемом она гораздо больше, почетнее, ответственнее. Но ты прекрасно знаешь, что, куда твоего Андрюшку ни пошлют правительство и партия, – он всегда любую задачу выполнит с честью. Сейчас много работал, когда выпадает немного свободного времени, думаю только о вас, мои дорогие (ты – и ребенок), – больше у меня нет никого, близких моей душе и сердцу. Как хотелось бы сейчас вас видеть, целовать – ласкать, но пока это можно только в письме.

Дорогой Алик! Поправляйся быстрее, устраивай ребенка, а предварительно пиши, что тебе для этого нужно из материальных средств, и скорее, скорее ко мне. Жду тебя с нетерпением, и работа тебя также ждет. Как и раньше, будем с тобой рука об руку громить ненавистных фашистов, разбивших нашу счастливую жизнь.

Дорогой и ненаглядный Алик! Прошу тебя, пиши скорее ответ, и я вышлю за тобой Кузина. Пиши скорее, что нужно сделать и что захватить с собой. Поздравляю тебя с пролетарским праздником 1-е Мая. Желаю и хочу, чтобы вы этот праздник провели в счастливой и хорошей обстановке домашнего очага. Я всегда, а первого мая в особенности, мысленно буду с вами, а мы в это время будем задавать фашистам жару. Поцелуй за меня крепко, крепко нашего дорогого Андрюшу или Алю (или Жеку) – только, смотри, не «придуши». Не менее крепко поцелуй Юрика. Выздоровел он или все еще продолжает болеть – напиши. Хотелось бы, чтобы вы им все были здоровы и бодры.

Дорогой и милый Алик! Очень-очень жду твоего письма, и тогда т. Кузин немедленно поедет за тобой. Мы находимся уже не так далеко от того места, где живет твоя бабушка. Проехать к нам к тому времени будет не так трудно. Пиши, какая у вас погода. У нас все залито – водополье в полном разгаре.

Милый, любимый, дорогой Алик! Обнимаю, прижимаю к своей груди и крепко, крепко тебя целую невообразимое количество раз. Жду с нетерпением твоего ответа и, самое главное, тебя. Сам здоров и бодр, крепко пополнел. Думаю, что я теперь тебя гораздо полнее. Скорее ответ.

Твой всегда и всюду Андрюша.

26 апреля 1942».

«Здравствуй, дорогой и милый Алик!

Спешу сообщить тебе, что я бодр и здоров. Бьем фашистов по-прежнему. Поздравляю с наступающим праздником 1-е Мая. Желаю провести его счастливо и радостно. Одновременно с этим шлю тебе письмо. Ответ жду немедленно, и тогда приедет к тебе Кузин. Привет маме, папе, Юрику и маленькому Андрюше – так, что ли?

Дорогой и милый Алик! Скорее сообщай твое здоровье и всех остальных, жду с нетерпением. Привет всем знакомым. Целую крепко и много раз.

Твой Андрюша.

26.4.42.

В письме жду от тебя, что тебе нужно выслать с тов. Кузиным. Целую.

Твой Андрюша».

«Добрый день, дорогая и милая Алик!

Сегодня получил от тебя сразу два письма, чему был несказанно рад. Дорогой и милый Алюсик. Мне очень обидно, что ты пишешь мне такие нехорошие письма. Из твоих писем можно понять, что я как бы изменился в нехорошую сторону. Эти намеки на “обслуживание” и т. д. Милый и родной Алюсик! Это совершенно обижает меня. Ведь ты, наверное, сама прекрасно знаешь, что, кроме тебя, у меня никого в жизни нет. Я по-прежнему такой, какой был с тобой в последние дни перед твоим отъездом. Разница только в том, что теперь я очень сильно по тебе скучаю и жду тебя с нетерпением, когда ты будешь со мной. Как только получу от тебя письмо, немедленно высылаю Кузина к тебе, но от тебя ответа нет. Я волнуюсь. Что у тебя? Сын? Дочь? Не мучь, скорее пиши. Люблю тебя по-прежнему сильно и больше всех на свете. Думается мне, никто так тебя еще никогда не любил. И очень горько читать упреки именно от тебя, моя дорогая. Получил письмо от Жеки. Как с ее стороны благодарю – прислала мне цветы. Она отдает свою кровь раненым бойцам. Истинно святая женщина. Да простятся ей все грехи ее. Дорогой и милый Алик! Жду твоего письма немедленно. А пока до твоего письма и до тебя. Обнимаю, прижимаю и целую крепко. Твой всегда и всюду Андрюша.

Дорогой и милый Алик! Прости, что так плохо написал (плохим почерком) – это я тороплюсь, так как стоит человек и ждет моего письма к отправке на небольшое расстояние по воздуху. Очень хочется, чтобы письмо скорее попало к тебе. Сам я бодр и здоров, чего особенно тебе сейчас от души желаю. Фашистов бьем по-прежнему. В этом году надеемся ликвидировать их полностью. Такую задачу нам поставил наш Великий вождь, и мы ее должны во что бы то ни стало выполнить. Дорогой и милый, роднинький Алюсик! Скорее отвечай, с нетерпением ожидаю твоего письма. О наших делах тебе полностью расскажет Кузин, когда приедет к тебе. Напиши, что тебе надо будет захватить Кузину с собой. Ты писала в отношении наших вещей, которые находятся у Чижма, так, я думаю они не пропадут. Я Кузину это скажу, когда он к тебе выедет. Будешь писать письмо Жеке, напиши ей от меня привет и наилучшие мои ей пожелания. Будет время, и я ей черкну. Привет маме и Юрику. Поцелуй всех их за меня крепко-крепко. Одним словом, передай им мой фронтовой поцелуй. Себя, конечно, поцеловать ты не сможешь, поэтому попроси Юрика передать тебе мой поцелуй. Я бы просил и своего маленького, но он, видимо, пока еще несознательная масса. Ну, всего. Желаю здоровья и счастья. Целую крепко и много раз.

Твой Андрюша.

10.5.42».

«Добрый день, дорогой и милый Алик!

Долго не получал писем от тебя и решил черкнуть тебе. Последнее письмо твое получил, которое ты писала еще в апреле месяце. Естественно, меня волнует, как ты пережила время с 22 апреля и по настоящий день.

Дорогой и милый Алик! Мой родной! В последних твоих письмах ты обвиняешь меня во всех смертных грехах и делаешь всякие намеки и на “обслуживание” и др. Пойми, дорогой Алик, что это в тебе все говорит ложное чувство. Если тебе по совести сказать, до 22 апреля и я так на тебя думал, правда, теперь думаю, что тебе до определенного времени заниматься флиртом не совсем удобно. Так что все это ерунда. Все это зависит от того, что мы так долго не виделись. Ведь прошло уже много времени, как я не ощущаю тебя вблизи себя. Ты, конечно, выехала рано, о чем я тебе в свое время говорил. Но теперь уже этого не вернешь. Сейчас у меня одна надежда – поскорее узнать о вас, мои родные, дорогие и любимые. Как вы себя чувствуете. Я прекрасно знаю, что ты там “мечешь” гром и молнию, почему я пишу редко письма и, главное, не высылаю Кузина за тобой. На все это я не стану тебе долго отвечать, потому что ты в свое время рядом со мной пережила известную обстановку. Правда сейчас обстановка немного лучше, чем тогда, когда мы начали бой, тогда, когда ты вместе со мной ехала в машине, но все же обстановка серьезная. Но, невзирая ни на что, мы проклятых извергов фашистов все равно сотрем с лица земли. И это будет очень скоро. Поверь, что теперь немцы уже не те, что были раньше, да и мы крепко за прошедшее время научились кой-чему, как, главное, бить фашистов их же методами, создавая им мешки и окружения.

Дорогой, родной, милый Алюсик! Меня наш великий вождь послал на ответственное задание, и я его скоро, очень скоро выполню с честью. Тогда ты не будешь упрекать меня ни в чем, когда узнаешь, в какой обстановке мы находились. Скоро все же фашистам на этом участке конец. Теперь пойми, могу ли я рисковать в этот ответственный период тобой и моим дорогим детищем. Нет и тысячу раз нет. Как ты ни ругайся, все же наконец ты меня поймешь. Я это знаю, потому что знаю тебя. Жду от тебя письма с нетерпением, потому что обстановка уже сейчас складывается так, что ты почти можешь приехать ко мне, а когда я получу от тебя письмо, будет уж очень хорошо. Когда мы с тобой увидимся и я тебя расцелую, и ты узнаешь наши дела – будешь мной довольна. Я это знаю. Одно только прошу, не вини меня. Я по-прежнему тебя, даже крепче, чем раньше, люблю и жду тебя с нетерпением и жду, что ты мне подаришь. Родной Алюсик! Как я жду твоего письма. Алик! Конкретно, чтобы лучше тебе ко мне приехать, это будет лучше в первых числах июня. Я и сам уже заждался, но так будет лучше. Потерпим, потом вознаградим себя сторицею. Надеюсь, что ты меня поняла и любишь по-прежнему. Не так ли? Может быть, уже ошибаюсь? Пиши. Жду ответа, и Кузин будет у тебя. Привет и поцелуй маме, папе и Юрику, а также маленькому, не знаю, как его зовут, но знаю, что он очень хороший и любим мной и тобой.

Прости за почерк – тороплюсь – самолет отходит. Целую крепко, крепко и много, много раз всех вас, мои дорогие, и прежде всего прижимаю и целую тебя, Аля, – моя любимая и дорогая, близкая. До скорого свидания.

Всегда и всюду твой Андрюша.

17.5.42».

«Я сжег все мосты, связывающие меня с родиной»

После отъезда Подмазенко «фронтовой женой» Власова стала Мария Игнатьевна Воронова, 33-летняя повариха. Примерно в феврале 1942 года, по рекомендации самой «генеральши» Агнессы Павловны, вольнонаемную Воронову, работающую в системе военторга, забрали к командующему в качестве шеф-повара столовой военного совета 20-й армии. Но как-то сразу Андрею Андреевичу удалось уговорить Марию и для особой женской миссии в полевых условиях войны. При этом она не только не отказалась от такого предложения генерала, но еще и передавала приветы его прежней «жене», о которых он несколько раз писал в письме Подмазенко. С Вороновой Власов и попал в плен к немцам.

«Примерно в июне 1942 года, под Новгородом, нас немцы обнаружили в лесу и навязали бой, после которого Власов, я, солдат Котов и шофер Погибко вырвались в болото, перешли его и вышли к деревням. Погибко с раненым бойцом Котовым пошли в одну деревню, а мы с Власовым пошли в другую.

Когда мы зашли в деревню, названия ее не знаю, зашли мы в один дом, где нас приняли за партизан, местная “самооборона” дом окружила, и нас арестовали. Нас посадили в колхозный амбар, а на другой день приехали немцы, предъявили Власову вырезанный из газеты его портрет в генеральской форме, и Власов был вынужден признаться, что он действительно генерал-лейтенант Власов. До этого он рекомендовался учителем-беженцем.

Немцы, убедившись, что они поймали генерал-лейтенанта Власова, посадили нас в машину и привезли на станцию Сиверская, в немецкий штаб. Здесь меня посадили в лагерь военнопленных, находившийся в местечке Малая Выра, а Власова через два дня увезли в Германию», – расскажет о своем пленении с генералом Мария Игнатьевна.

Известно, что вскоре ей удалось бежать из немецкого плена, и она оказалась в партизанском отряде. Встретилась она с Власовым по странному совпадению в Берлине, куда добралась через занятую немцами Ригу.

По случаю такой встречи Андрей Андреевич закатил на деньги своих хозяев пир до утра. Но праздник был подпорчен неожиданным рассказом Марии, которая призналась своему сожителю в полученном от партизан задании уничтожить предателя-генерала. Говорят, что этот рассказ, несомненно, произвел впечатление на Власова, и он оценил поступок Вороновой. Правда, спустя несколько дней Мария поняла, что в прежней роли для Власова она уже не подходит. В 1945-м она вернулась из Берлина в Барановичи, где и была задержана военной контрразведкой Смерш.

Андрей Андреевич не скучал и в Германии. Летом 1943 года на его так называемой вилле появилась светлая блондинка с ангельским личиком, с большими голубыми глазами, длинными ресницами и затуманенным взором. Юная красавица Ольга из «остарбайтер» пришла посмотреть на Власова и с его благословения прижилась. Прошло немного времени, и «маленький ангел» объявила себя невестой адъютанта Власова, капитана Антонова.

Сергей Фрелих, отвечающий за охрану Власова, вспоминал: «Весьма возможно, что она побывала и в других постелях, так как несмотря на внешность невинного ангела, она проявляла большую любовную активность. Сразу же стала завоевывать домашние права, уходила и приходила по своему усмотрению, как будто она была одним из домочадцев. Она то разыгрывала роль жены, иногда невесты, но чаще всего была подругой генерала. Эти роли менялись весьма часто».

Сколько таких блондинок и брюнеток прошло через постель Власова по ту сторону фронта, не знает ровным счетом никто. Однако в этом списке однажды появилась и чистокровная немка. С ней он познакомился во время очередной поездки из Берлина в Рупольдинг со своим наставником Штрик-Штрикфельдтом.

В доме отдыха для выздоравливающих тяжелораненых чинов боевых частей СС для Власова был забронирован номер. Хейди Биленберг, заведующая и вдова эсэсовского офицера, оказалась вполне симпатичной женщиной. Вечерами Хейди музицировала в окружении Власова и «его друзей». Правда, она не говорила по-русски, но это не помешало Власову при помощи ломаного немецкого языка разбить ее сердце, проявив недюжинные способности Казановы. Хейди была близко знакома с самим Гиммлером, и только через ее постель Андрею Андреевичу можно было бы быть уверенным в завтрашнем дне. Но мосты мостами, а Власов так очаровал даму, что та согласилась не только на любовные встречи, но и приняла предложение руки и сердца.

Согласно протоколу обыска, который составили в Смерше 13-й армии 13 мая 1945 года, у Власова кроме всего прочего было изъято золотое обручальное кольцо. То самое, которое в день торжественного бракосочетания ему надела на палец сама Хейди Биленберг.

«Я сжег все мосты, связывающие меня с родиной, – жаловался Власов немецкому полковнику Гелену. – Я пожертвовал своей семьей, которая сегодня в лучшем случае находится в лагере, а скорее всего уничтожена».

Поэтому он вполне сознательно предал не только свое отечество, но и своих женщин, внебрачных детей и внуков.

Не зря после войны в народе ходил популярный анекдот:

«– Генерал Власов, почему вы перешли на сторону фашистов?

– Видите ли, все зависит от окружения…»

Анна Михайловна Власова, официальная жена Власова, была арестована в 1943 году и 5 лет отсидела в Нижегородской тюрьме. После освобождения работала в Балахне. Ходила по магазинам, морила крыс и мышей, собирала пустые бутылки. Жила неизвестно где, скиталась по баракам и сараям…

Агнесса Павловна Подмазенко, походно-полевая жена Власова, также 5 лет провела в лагерях, а потом до 1959 года работала на Севере (Норильск, Дудинка). В мае 1963 года она устроилась на работу в Брестский областной кожно-венерологический диспансер, где оказалась отменным специалистом, и вышла на пенсию в 1991 году в возрасте 74 лет.

5 мая 1997 года она скончалась.

Из прессы о своем отце узнал и Андрей Подмазенко: «Я взрослый человек. Но я до последнего времени не знал, кто мой отец. Мать не говорила ничего. Только в книгах, в журнале “Роман-газета” что-то мелькало. Помню, приехал в Самару, тогда еще Куйбышев, был это 1971 год, и мне попался журнал “Роман-газета” со статьей “Ваше превосходительство”, по-моему. И тогда я узнал об Андрее Андреевиче Власове – уже взрослым человеком, закончившим аспирантуру.

Родственники – бабуля, дед – наверное, знали. Им тоже наверняка досталось, тем более что дед был военным. Их тоже вызывали, дергали. Но в то время была привычка молчать, не разговаривать по этому поводу. Помню фотографии, где молодая мать – и обязательно вырезано чье-то лицо. Я только потом понял, что это – он. Семья предателя: не принято на эту тему ни распространяться, ни иметь фотографий и т. д…

После похорон матери в 1997 году меня пригласили в наше ФСБ для беседы. Там я узнал, что у нее был еще один сын, мой брат. Но в 5–6 лет он упал и разбился. Он был старше».

Из 300 домов села Ломакино, родины генерала Власова, на фронт ушли все мужики, а вернулись всего пятеро, и все раненые. При этом никто из ломакинцев власовцем не стал. Все воевали честно. А значит, он предал и своих земляков.

Не потому ли, размышляя о предательстве генерала Власова, Илья Эренбург после войны напишет: «Можно ли ответить на вопрос: что такое человек, на что он способен? Да на все, решительно на все. Может низко пасть, как пал Власов, может и подняться так высоко, что об этом не расскажешь. Я часто думаю, как различны люди, выросшие на одной земле, ходившие в те же школы, повторявшие те же слова…

Птицы летают, рептилии ползают. А человек не только всеядное существо, он воистину всесущ – он и парит высоко, и умеет пресмыкаться; это известно всем, а привыкнуть к этому нельзя, это всякий раз поражает не только ребенка, но и старого человека, казалось бы, давно потерявшего дар удивления».

Личная жизнь маршала Георгия Жукова

«Ну что тебе, жалко, если я ее один раз поцеловал»

5 января 1948 года по указанию самого Сталина в квартире Жукова в Москве сотрудниками Министерства государственной безопасности был произведен негласный обыск. Вождь приказал разыскать и изъять там чемодан и шкатулку с золотом, бриллиантами и другими ценностями. Как доложит всесильный министр МГБ В. С. Абакумов, в процессе обыска чемодан обнаружен не был, а шкатулку найдут в сейфе, стоящем в спальной комнате. В ней окажется: «часов – 24 шт., в том числе: золотых – 17 и с драгоценными камнями – 3; золотых кулонов и колец – 15 шт., из них 8 с драгоценными камнями; золотой брелок с большим количеством драгоценных камней; другие золотые изделия (портсигар, цепочки и браслеты, серьги с драгоценными камнями и пр.).».

Работники МГБ, проводившие этот обыск, пришли к заключению, что «квартира Жукова производит впечатление, что оттуда изъято все то, что может его скомпрометировать».

В связи с таким предположением с 8 на 9 января был произведен точно такой же негласный обыск на даче маршала, в поселке Рублево. Там в двух комнатах, по мнению оперативных работников, превращенных в склад, было обнаружено огромное количество различного рода товаров и ценностей: «шерстяных тканей, шелка, парчи, пан-бархата и других материалов – всего свыше 4000 метров; мехов – собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракулевых – всего 323 шкуры; шевро высшего качества – 35 кож; дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и др. дворцов и домов Германии – всего 44 штуки, часть которых разложена и развешена по комнатам, а остальные лежат на складе.

Особенно обращает на себя внимание больших размеров ковер, разложенный в одной из комнат дачи; ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамках – всего 55 штук, развешенных по комнатам дачи и частично хранящихся на складе; дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) – 7 больших ящиков; серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов – 2 ящика; аккордеонов с богатой художественной отделкой – 8 штук; уникальных охотничьих ружей фирмы «Голанд – Голанд» и других – всего 20 штук.

Это имущество хранится в 51 сундуке и чемодане, а также лежит навалом…

Кроме того, во всех комнатах дачи, на окнах, этажерках, столиках и тумбочках расставлены в большом количестве бронзовые и фарфоровые вазы и статуэтки художественной работы, а также всякого рода безделушки иностранного происхождения.

Заслуживает внимание заявление работников, проводивших обыск, в том, что дача Жукова представляет собой, по существу, антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами, причем их так много, что 4 картины висят даже на кухне. Дело дошло до того, что в спальне Жукова над кроватью висит огромная картина с изображением двух обнаженных женщин».

А женщин маршал Жуков действительно любил. Говорить же о том, что это очень плохо, думаю, не стоит. Любви, как и все возрасты, так и все звания покорны!

Личный шофер маршала Александр Бучин, который проехал с Георгием Константиновичем рука об руку всю войну, признавал, что его шеф был далеко неравнодушен к женщинам: «Он очень любил общаться с женщинами. Помню, в Берлине, после войны к нам приехали артисты из Киева. Так после представления Георгий Константинович с какой-то актрисой уехал кататься на моторной лодке. Мы все волновались, как бы они не разбились… А в другой раз, на Курской дуге, мы подвезли девушку до дому. Ехали на своем “паккарде”, а она идет по полю. Ну Жуков велел притормозить. Пригласил ее в машину и всю дорогу шутил. Он был очень внимателен к женщинам».

В Белоруссии, в городе Сыроде, проживает Павел Макарович Заренок. Хоть и был он тогда мальчишкой, но хорошо помнит командира эскадрона 38-го кавалерийского полка Георгия Жукова.

«– У него и дочка здесь родилась, после, когда эскадрон уже покинул деревню. Матреной назвали. Мать ее, Ганна, двоюродная сестра батьки майго.

– Молодая и красивая эта Ганна была, наверное?

– Не особо молодая, годов двадцать, но что красавица – так это точно, в нее нельзя было не влюбиться. Жуков часто к им ходил.

– Вы это видели?

– А як же? Рядом жили. Брат Ганны, Коля, немного старше меня – друг. Ганна так и не вышла замуж. А дочка ее, Матрена, нашла себе мужа в соседней деревне Ладыжин. Ее тоже уже нет в живых. А вот сын Матрены на деда-маршала совсем не похож», – ответил на вопросы журналиста Павел Макарович.

Сам Георгий Константинович в своих мемуарах о том коротком периоде службы напишет:

«…Жили мы разбросанно, по деревням, квартировались в крестьянских избах, пищу готовили в походных кухнях, конский состав размещался во дворах. Все мы считали такие условия жизни нормальными, так как страна наша переживала исключительные трудности. В начальствующем составе армии люди были главным образом молодые и физические крепкие, отличавшиеся большой энергией и настойчивостью. К тому же большинство из нас были холостыми и никаких забот, кроме служебных, не знали».

Калинковичский краевед Владимир Лякин в одном из своих очерков рассказывает, как объездчик 2-й части Калинковичского лесничества Адам Ясковец, на территории которого располагался Сырод, решив с комэском Жуковым какой-либо вопрос с дровами или сенокосом, не раз приглашал его к себе домой перекусить «чем Бог послал». На стол подавала его дочь, красавица Мария, и видно было, что бравый кавалерист не спешит покидать гостеприимных хозяев…

Арестованная в 1948 году известная певица и жена генерала В. В. Крюкова – Лидия Русланова, отвечая на вопрос следователя «Что за ссора была между вами и Жуковым» на допросе показала, как на именины баса Большого театра Максима Дормидонтовича Михайлова она приехала после концерта:

«Все были изрядно навеселе. Я этого не учла. Начала шутить, острить, рассказывать анекдоты. И вдруг Жуков оборвал одну из моих острот, причем как-то резко, по-солдатски. Я обиделась. Да и у других гостей настроение испортилось. Но Жуков этого не заметил: в тот вечер он увлекся молодой женой одного генерала и все время с ней танцевал. Потом они вышли в коридор и надолго пропали. И этот генерал, и все остальные сидели как вкопанные, только Александра Диевна, заподозрив неладное, отправилась в коридор и натолкнулась на целующуюся парочку. Александра Диевна тут же подняла шум: “Вы только подумайте, я выхожу в коридор, а он целуется с чужой женой!” Генерал сидел не шелохнувшись. А Жуков попытался превратить все в шутку. “Ну что тебе, жалко, если я ее один раз поцеловал?” – улыбнулся он Александре Диевне. Так все и закончилось. К этому моменту я тоже перестала дуться – и веселье пошло своим чередом».

Об истории своего награждения орденом Отечественной войны из рук самого Жукова, Русланова рассказала следующее:

«Справедливости ради я должна сказать, что если бы не была женой Крюкова и не была лично знакома с Жуковым, но навряд ли меня бы наградили орденом. А получила я его во время празднования годовщины со дня организации корпуса, которым командовал Крюков. На праздник был приглашен Жуков, командующие армиями Рыбалко, Федюнинский и другие. На параде я не присутствовала, так как занималась подготовкой к банкету. И вдруг за мной приехал адъютант Крюкова и сказал, что меня просят на трибуну. Когда я поднялась на трибуну, ко мне подошел генерал Телегин и объявил, что по приказу Жукова я награждаюсь орденом Отечественной войны 1-й степени… Как я поняла со слов Крюкова, решение наградить меня у Жукова возникло неожиданно. Когда маршал увидел проходившую мимо трибуны батарею «катюш», построенную на мои средства, он спросил, награждена ли я каким-нибудь орденом. Когда ему ответили, что я никаких наград не имею, Жуков распорядился меня наградить. Здесь же был отпечатан приказ – и я получила орден. Откровенно говоря, мне было как-то неловко, что я получила орден не обычным порядком, а как-то по-семейному».

Приказ (от 24 августа 1945 года) о награждении Руслановой орденом подписали Жуков и Телегин. В 1947 году за это неправильное награждение Жуков получит партийный выговор: «За успешное выполнение заданий Командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество, за активную личную позицию в деле вооружения Красной Армии новейшими техническими средствами – награждаю орденом Отечественной войны 1-й степени Русланову Лидию Андреевну».

Трудно сказать, читал ли статут этого ордена маршал, но он должен был прекрасно знать, что впервые в истории наградной системы СССР в статуте ордена Отечественной войны были конкретизированы подвиги военнослужащих для родов войск в различных видах боевой деятельности. Так, для первой степени предусматривалось тридцать различных ситуаций, а для второй – двадцать пять. Специального примечания для награждения Руслановой и таких, как она, в статуте ордена не было.

К этой истории с орденом можно лишь добавить рассказ ветерана Великой Отечественной войны Александра Захаровича Лебединцева: «Этот рассказ я услышал от самого старшего из больных нашего неврологического отделения Центрального Красногорского военного госпиталя в самый канун 1974 г., когда сам уже находился на пенсии.

За ужином об опале маршала Георгия Жукова возник спор между одним из сотрудников журнала “Военный вестник” и лечившимся генерал-майором. По окончании ужина мы разместились в комнате отдыха на диванах. Спорщик-генерал вскоре убыл в палату, а в центре внимания оказался престарелый генерал-полковник, бывший в войну заместителем командующего войсками фронта и присутствовавший на банкете Победы.

Начал он свой рассказ с того, что находится в преклонных годах, но еще нигде не прочитал сообщений о том, как проходил банкет для высшего командования Генерального штаба и фронтовых Членов Военного совета. И вот что рассказал участник банкета.

Маршал Жуков находился за одним столом с Верховным Главнокомандующим, но в его персональную честь не было сказано ни слова. Всем присутствовавшим это показалось странным. Старшие военачальники стали знаками подавать ему сигнал на перекур. Жуков попросил Сталина сделать перерыв. Вождь дал разрешение. Сам он курил трубку за столом, а все вышли в курительную комнату. Здесь же командующие войсками фронтов попросили маршала Жукова начать короткое выступление, чтобы они могли продолжить здравицу в честь первого маршала Победы.

Жуков свое выступление-тост начал примерно так: “Если бы меня спросили: когда за всю войну мне было тяжелее всего, то я бы ответил, что осенью и зимой при обороне Москвы, когда практически решалась судьба Советского Союза”. Выслушав молча эту тираду Жукова, Сталин внезапно оборвал его словами: “Вот вы, товарищ Жуков, вспомнили оборону Москвы. Правильно, что это было очень трудное время. Это была первая победоносная битва нашей армии при защите столицы. А вы знаете, что многие ее защитники, даже генералы, получившие ранения и отличившиеся в боях, оказались не отмеченными наградами и могут не получить их, так как стали инвалидами!”

На этот упрек Жуков ответил так:

“Товарищ Сталин, я, как и Вы, тоже не отмечен наградами за эту битву, хотя почти все работники Генерального штаба награждены орденами Ленина (Шапошников, Антонов, Штеменко и др.). Вполне допускаю, что мною допущен в этом деле просчет, и мы поправим это”.

Тут Сталин ударил кулаком по столу так сильно, что хрустальная ножка высокого фужера обломилась, и красное вино пролилось на скатерть. Вождь, перебивая Жукова, сказал: “А вместе с тем вы не забыли наградить своих бл…ей”. Наступила гробовая тишина, в ходе которой Сталин поднялся, удалился из-за стола и больше не вернулся».

По утверждению И. Мастыкиной, в Центральном архиве ФСБ «хранится заявление адъютанта Жукова, Семочкина, в котором он обвиняет своего начальника в разврате с женщинами в служебном кабинете, после чего тот будто бы награждал их орденами и медалями». Безусловно, этот факт, в некотором роде, голословный, потому что Семочкина могли принудить к такому показанию. Тогда это делать умели виртуозно.

Хотя, впрочем, все могло быть. Жизнь есть жизнь и никуда от этого ни денешься.

Водитель маршала А. Бучин называет Г. К. Жукова настоящим мужиком, который еще хорошо и с удовольствием танцевал. Особенно на бале после совместного парада в Берлине. Не мудрено, что Георгию Константиновичу было просто необходимо как-то снимать свои стрессовые ситуации, ведь он постоянно работал на износ, мотался по передовой, лично производил рекогносцировку. Бучин называет его феноменально выносливым человеком, который праздников и выходных не знал и от других того же требовал, причем постоянно, всю войну.

Повышенный интерес маршала к женскому полу подтверждается многими свидетелями и очевидцами. Например, вторая жена маршала, Конева Антонина Васильевна, вспоминает, как ее будущий муж, Иван Степанович, на Калининском фронте в штаб обычно добирался только к ночи и, вместо того чтобы спать, все объяснялся в любви. И вот как-то в штаб фронта приехал Жуков и прислал за ней свою машину и адъютанта. Очень хотел встретиться и поговорить. Антонина Васильевна вспоминает: «Вначале он сам пробовал за мной ухаживать, а потом сказал: “Я знаю, у Ивана Степановича с семьей очень плохие отношения”. Посоветовал мне почаще заглядывать в энциклопедию – видимо, считал, что я должна развиваться. После этого разговора я больше поверила Ивану Степановичу. Когда Конев узнал об этой встрече с Жуковым, то устроил мне грандиозный скандал: “Как? Ты встречалась с Жуковым? Что он от тебя хотел? Зачем поехала к нему?” Он очень хорошо знал Жукова, был наслышан о его романах. Иван Степанович переживал, что Жуков мне больше понравится».

«Я ему тут портянки стирала, а у него на фронте… другая была!»

Она появилась в его жизни внезапно… Лидия Владимировна Захарова…

Александр Николаевич Бучин вспоминает: «В нашей маленькой группе обслуживания генерала армии были мастера на все руки: адъютанты, повар, ординарец, охрана, водители. В самые мрачные дни битвы за Москву, как солнечный лучик, появилась девушка лет двадцати, фельдшер. У Г. К. Жукова она, Лида Захарова, дослужилась за войну до звания лейтенанта медицинской службы. Более доброе, незлобивое существо трудно себе представить. Мы привязались к ней все, но она, конечно, никогда не забывала, что прислана следить за здоровьем Георгия Константиновича. Застенчивая и стыдливая, Лидочка терпеть не могла грубостей и положительно терялась, когда занятый по горло Георгий Константинович отмахивался от ее заботы. Иной раз уходила от него со слезами на глазах.

Георгий Константинович по-своему сурово, в хорошем смысле любил Лиду. Тиранил, конечно, по-солдатски посмеивался над девицей, которую занесло к нам на войну. Немало людей сменилось в группе обслуживания Жукова в те годы. Лида оставалась. Безропотная, работящая, робко любившая грозного и громкого военачальника, который, увы, не укорачивал свой нрав даже с лейтенантом медицинской службы. Лида, наверное, ждала и так и не дождалась, чтобы он стал другим».

Лида и стала «фронтовой женой» маршала Жукова. Ее единственную он брал с собой на передовую. Как говорит А. Бучин, от «нее была польза – порошок там дать, банки поставить, спину растереть, да и просто настроение поднять ласковым словом».

Своих отношений, по словам Бучина, Георгий Константинович и Лида особо не афишировали. На людях Лида постоянно соблюдала дистанцию. В машине с нами не ездила. Только сзади, с охранниками. Жила, правда, в одном вагоне с Жуковым. Но там же жили и три генерал-лейтенанта…

«Однажды, в июле 44-го года, в нашей маленькой группе был праздник – мы поздравляли Георгия Константиновича с награждением второй медалью “Золотая Звезда” Героя Советского Союза. И Лиде поручили вручать Жукову громадный букет. Видели вы бы это вручение! От смущения она была просто пунцовой, не смела даже поднять глаз на своего кумира. Как в тот момент Лида была трогательна в своем отглаженном форменном платьице с лейтенантскими погонами, орденом Красной Звезды и медалью “За отвагу”! Даже взгляд Жукова потеплел. Нам показалось, что в тот момент он был гораздо счастливей, чем когда-либо».

Кстати сказать, А. Н. Бучин путает, когда называет одной из наград Захаровой медаль «За отвагу». На самом деле это была ее самая первая награда: медаль «За боевые заслуги». В Центральном архиве Министерства обороны бережно хранится наградной лист на Захарову Лидию Владимировну, 1922 года рождения, призванную Белостокским ГВК 22 июня 1941 года: «Захарова Лидия Владимировна медицинская сестра – медсестра санчасти штаба Западного фронта. Представляется к медали “За боевые заслуги”…

Горячо преданная Партии Ленина – Сталина. Отличный работник. Прекрасно справляется с своей работой медсестры санитарной части штаба Западного фронта. Пользуется большим авторитетом и уважением среди командиров и бойцов как преданная своему делу энергичная медсестра.

Во время бомбардировки в каске самоотверженно работала по оказанию помощи раненым.

Достойна представления к медали “За боевые заслуги”.

Начальник санчасти штаба Зап. фронта

6 марта 1942 г. военврач 2 р. Степанов».

Приказ войскам Западного фронта от 7 марта 1942 года за № 0256 подписали командующий войсками Западного фронта генерал армии Жуков и член военного совета Западного фронта Хохлов. До конца войны Захарову наградят еще не раз. Это будет упоминаемый Бучиным орден Красной Звезды и орден Красного Знамени. Три иностранных награды, включая крест, и пять медалей вместе с медалью «За боевые заслуги».

Кстати сказать, Лида Захарова более чем за 10 лет близости с маршалом дважды могла стать его законной супругой. Ведь Жуков в те годы формально не был женат и весьма пламенно мечтал иметь сына. Вполне вероятно, что если бы Захарова родила ему сына, то Георгий Константинович вполне мог оформить свои отношения с ней официально. Но Лидия сделала два аборта и, как утверждают очевидцы, оба раза это были сыновья. А маршалу как раз таки не везло на сыновей. От двух женщин до Захаровой у него рождались только дочери…

Со своей первой женой Жуков познакомился еще в Гражданскую. Будучи помощником командира взвода, под Царицыном, его ранило осколком ручной гранаты в левый бок и левую ногу. Также раненый политрук эскадрона А. М. Янин с поля боя вынес друга на бурке, а затем на телеге отвез Жукова в саратовский госпиталь. В госпитале Георгий Константинович заболел тифом, и целый месяц его выхаживала юная гимназистка по имени Мария. Милосердие и чудесные голубые глаза пленили помкомвзвода Жукова и он влюбился в нее, ласково прозвав Марию «Незабудкой».

После излечения молодой красный командир получил месячный отпуск, отправившись на родину. А «Незабудка» вместе со своей сестрой Полиной Николаевной Волоховой, которая была знакомой Янина, вернулись в родную Полтаву.

В конце 1920 года командир эскадрона Жуков боролся с восставшими крестьянами в Воронежской губернии. Здесь они снова неразлучно с политруком Яниным. Однажды ночь застала их в доме священника. На печке Георгий Константинович заметил испуганную девушку и спросил ее:

– Ты кто?

– Я поповна, – ответила незнакомка.

– Грамотная ли ты? – рассмеявшись, уточнил комэск.

– Да.

– Пойдешь писарем в эскадрон?

– Пойду.

– Жалко девку, – обратившись к Янину, сказал Жуков. – Все равно убьют, война же идет. Пусть лучше будет у нас писарем в эскадроне.

Именно так историю знакомства со второй женой, Александрой Диевной Зуйковой, рассказывала дочь Георгия Константиновича от Марии Волоховой Маргарита.

Однако старшая дочь Жукова от А. Д. Зуйковой знает об этом более точно…

Александра была учительницей, уроженкой Липецка Тамбовской области. Ее отец служил агентом по продаже швейных машинок фирмы «Зингер», а ее мать происходила из обедневшей крестьянской семьи. Со слов матери, Эра Георгиевна рассказывает историю знакомства родителей так: «Это случилось в 20-м в Воронежской губернии, где мама родилась, а отец воевал с бандами Антонова… Однажды нашу маму стали преследовать несколько красноармейцев, и отец ее защитил. Понравились они друг другу с первого взгляда…»

«Мама стала за отцом всюду ездить. Часами тряслась в разваленных бричках, тачанках, жила в нетопленных избах. Перешивала себе гимнастерки на юбки, красноармейские бязевые сорочки – на белье, плела из веревок “босоножки”… Из-за этих кочевок она и потеряла первого своего ребенка, как говорили – мальчика. Больше ей рожать не советовали – хрупкое здоровье».

Сын дочери маршала Маргариты, внук Георгий, новую встречу деда с бабушкой, Марией Волоховой, относит к 1922 году, когда Жуков служил в Белоруссии: «Тогда в Полтаве умерли родители Марии, и она переехала в Минск к старшей сестре Полине, которая к тому времени уже стала женой Антона Митрофановича Янина. Дома Жукова и Янина стояли рядом, и два друга – командир и комиссар полка – были практически неразлучны. А в 26-м году у Полины и Антона Митрофановича рождается сын Владимир. И Георгий Константинович с Марией становятся крестными. Дедушка был в восторге от малыша и все время говорил о том, что самая большая его мечта – иметь сына… Дедушка всегда утверждал, что Александра Диевна не в состоянии иметь детей. Это… тоже послужило причиной его к ней охлаждения… Дедушка-холостяк практически жил у Яниных, состоял в гражданском браке с Марией и неоднократно просил ее выйти за него замуж. Но Мария Николаевна была активная комсомолка и регистрировать брак считала пережитком прошлого. Да и по закону до 44-го года регистрация браков в загсах не требовалась».

«В Минске Георгий Константинович жил без Александры Диевны, – утверждает Маргарита Георгиевна. – У них никогда ничего совместного не было. И все ее приезды к отцу были для отца неожиданными. Он не хотел с ней жить, неоднократно повторял, что не любит. Александра Диевна, видимо, страдала – пыталась вселиться в дом Жукова, и когда ей это удавалось, отцу ничего не оставалось, как уходить к Яниным и там скрываться. Чтобы избавиться от Александры Диевны, которая все терпела, отец много раз покупал ей билет на поезд домой в Воронежскую губернию, ботики и другие подарки, лично сажал ее на поезд и просил больше не возвращаться. Она покорно уезжала, но затем писала, что жить без него не может, что уже сообщила всем родственникам, что у нее есть муж, и вновь возвращалась в Минск».

В 1928 году Александра Диевна, находясь у родственников в Воронежской губернии, написала Георгию Константиновичу, что беременна от него и приедет рожать к нему в Минск. Молодой командир кавалерийского полка якобы «был в отчаянии, потому что боялся потерять Марию Николаевну, к которой испытывал серьезное чувство».

Маргарита Георгиевна Жукова рассказывает о дальнейших драматических событиях личной жизни отца: «Когда Александра Диевна принесла из роддома болезненную девочку, которую назвали Эрой, она сказала Георгию Константиновичу, что больше его никогда не покинет. В ответ отец ушел из собственного дома и поселился у Яниных. Но Александра Диевна продолжала требовать, чтобы он жил с ней. А через шесть месяцев после рождения Эры в июне 29-го года Мария Николаевна родила Жукову меня. Папа потом мне рассказывал, что я была такая розовенькая, голубоглазая, просто настоящая маргаритка, что он меня назвал – Маргаритой. Месяц спустя – 6 июля – отец зарегистрировал меня в загсе в качестве своей дочери и оформил метрическое свидетельство. Так я получила фамилию Жукова и отчество Георгиевна».

Со слов сына Маргариты Георгиевны, «это вызвало бурю протеста со стороны Александры Диевны, которая то бегала за Марией Николаевной, угрожая залить ей глаза серной кислотой, то просила отдать ей Маргариту. Требовала она и чтобы Георгий Константинович вернулся домой, помог с Эрой, которая все время болела. Дедушка отказывался, говорил, что это не его дочь, и продолжал жить у Яниных».

Дочь маршала Эра родилась в 1928 году, а в 1937 году Александра Диевна родила Жукову еще одну дочку – Эллу. А между тем личная драма будущего маршала подходила к развязке: «Поняв, что мужа добром не вернуть, Александра Диевна написала на Георгия Константиновича заявление в парторганизацию. Она просила его образумить и заставить с ней расписаться. Дедушка не хотел жить с Александрой Диевной, как бы его ни заставляли, и открыто заявил об этом на разборе его персонального дела. Партийная организация вынесла ему взыскание за двоеженство и поставила условие: если он не вернется к заявительнице, которая родила первой, то будет исключен из партии. Мария Николаевна была просто потрясена и, чтобы спасти репутацию любимого человека, посоветовала ему вернуться к Александре Диевне. Сказала, что оставляет его сама, хотя это решение и было для нее мучительным. Позднее Георгий Константинович признается маме, что в его жизни это был единственный случай, когда его оставила любимая им женщина».

Со слов Эры Георгиевны версия партийного дела Жукова выгляди совершенно иначе: «В 28-м году, в Минске… мама… была в положении и очень плохо себя чувствовала. К ней часто приходили чем-то помочь, да и просто навестить подруги, в том числе и эта женщина. Она намеренно появлялась одна, чтобы отец ее потом проводил… В результате в 29-м году и родилась Маргарита. Все сразу поняли, от кого – общество-то маленькое, все друг у друга на виду… У отца тогда были большие неприятности по партийной линии. Видимо, она пожаловалась. Состоялся даже какой-то суд по поводу алиментов. Судя по письмам, отец не хотел их платить, а мама его вынудила. Но это увлечение было минутным, и мама папе его простила».

Как уточняет Маргарита Георгиевна, «персональное дело отца длилось более полугода. В самый разгар событий от тифа умирает Полина. Трехлетний Володя остается без матери. Янин, ставший вдовцом, предлагает увезти Марию Николаевну с грудной дочерью в Минводы, где живут его отец и братья. Она соглашается, и Янин оформляет служебный перевод. Но перед тем как уехать, по-мужски разговаривает с Жуковым: «Ты запутался. Забудь о Марии и дочери, я о них позабочусь сам». Затем он с Марией благородно забрал детей и уехал – сначала в Минводы, потом – в Курган и Краснодар. А в 1941 году полковник Янин, имея бронь от призыва в армию, добровольцем уходит на фронт. Через год он погибнет под Сталинградом. 17-й летний сын Антона Митрофановича, Володя, прибавив себе год, тоже идет воевать. Через несколько месяцев после Керченского десанта он умирает от ран в госпитале».

После победы Александра Диевна каким-то образом узнала про «фронтовую жену» маршала Лидию Захарову. Водитель Жукова А. Бучин вспомнит, как она, почуяв соперницу, поначалу вида не подавала… и лишь спустя много лет, в Москве как-то не выдержала и всплакнула: «Я ему тут портянки стирала, а у него на фронте, Александр Николаевич, другая была!».

Сам-то Бучин знал много: «После войны Георгий Константинович не захотел расставаться с фронтовой подругой и взял ее с собой в Одессу. Но от Александры Диевны это утаил. Он тоже оберегал семью, не хотел никаких ссор и разладов. Александра Диевна ведь часто тогда приезжала к мужу: на все лето с детьми, зимой на школьные каникулы, да и одна на недельку порой выбиралась. У них были прекрасные отношения. Столько лет вместе! Зачем было все это ломать и лишний раз жену тревожить? Ну, а когда она уезжала в Москву, Лида перебиралась в дом Жукова. Так и жили… Она была очень порядочной женщиной. Ей дважды предоставлялась возможность женить на себе маршала. Лида дважды была от него беременной, причем оба раза мальчиками. Но не позволяла себе иметь детей от женатого человека, хоть и очень любимого. Об этом она рассказывала мне, когда мы были уже пожилыми».

По утверждению внука Г. К. Жукова, Георгия, «в 46-м году Александра Диевна написала заявление в органы НКВД с просьбой убрать Лиду Захарову из Одессы, куда она уехала вместе с дедушкой из Москвы, продолжая работать его личным фельдшером. После этого заявления Лиду тихо уволили с работы, но она не оставила дедушку. И, несмотря на разные чекистские провокации, телефонные звонки, последовала с ним из Одессы в Свердловск, где жила до 1951 года в квартире, которую дед для нее снял».

До 1946 года Георгий Константинович никогда не видел своей дочери Маргариты. Он жил для нее только в ее собственном воображении. Мария Николаевна, в свою очередь, рассказывала дочери об их молодости, любви и расставании. Когда во время войны после эвакуации Маргарита Георгиевна тяжело заболела, адъютант Семочкин доложил маршалу и ее на «Дугласе» отца срочно перевезли в детский военный санаторий. Через полгода после лечения на море Жуков вновь прислал за дочерью самолет, чтобы отправить домой.

Первая встреча с дочерью Маргаритой произошла в Одессе и была короткой. С ее слов, «первыми словами, которые отец произнес, едва меня увидев, были такие: “Лида! Ты посмотри, как похожа! Просто моя копия”. И потянул меня к зеркалу. “Ну, Маргарита, от тебя, если и захочешь, не откажешься”. А потом, насмотревшись, повез меня к морю. Рассказывал о своей нелегкой жизни, расспрашивал о моей. Он хотел, чтобы после окончания школы я продолжала учебу в Москве».

В 1948 году Маргарита Георгиевна приехала в Москву, поселилась у знакомых своей матери и самостоятельно поступила в МГУ. Георгий Константинович только через полгода узнал, что дочь поступила в престижный вуз и сняла комнату. В своем письме к ней он подчеркнул: «Я потрясен, что ты сдала экзамены на “отлично”. Ты – моя дочь!».

Мария Николаевна Волохова пережила Г. К. Жукова на десять лет и умерла в возрасте 87 лет, в Москве. Говорят, она никогда не участвовала ни в каких интригах, сохранила здравый ум, память и последние годы диктовала дочери воспоминания об ее отце.

Ее мужа и отчима своей дочери маршал Жуков отметит в своих знаменитых мемуарах: «Особенно хотел бы отметить нашего комиссара Антона Митрофановича Янина. Это был твердый большевик и чудесный человек, знавший душу солдата, хорошо понимавший, как к кому подойти, с кого что потребовать. Его любили и уважали командиры, политработники и красноармейцы. Жаль, что этот выдающийся комиссар не дожил до наших дней – он погиб смертью храбрых в 1942 году в схватке с фашистами на Кавказском фронте. Погиб он вместе со своим сыном, которого воспитал мужественным защитником Родины».

«Обвинение меня в распущенности является ложной клеветой»

Заглядывая в непростую личную жизнь полководца, невозможно пройти мимо сталинской расправы над ним. История ее такова.

Принятие Жуковым капитуляции поверженного врага можно называть не иначе, как первым импульсом, породившим искру, из которой разгорелся настоящий пожар злобы и ненависти Сталина к полководцу. Сам он не мог осуществить эту историческую миссию из-за постоянной настороженности и боязни покушения. Только поэтому вождь поручил ее проведение Жукову.

Вторым импульсом стало презрение Георгия Константиновича к сыну Сталина, Василию. Во время Потсдамской конференции он поддержал Главного маршала авиации А. А. Новикова в решении отказать ему в присвоении генеральского звания, которому для этого требовалось как минимум обучение в военной академии.

31 мая 1945 года Жукова назначили представителем СССР в союзном Контрольном совете по Германии, где ему часто приходилось встречаться с западными командующими. Тогда он еще был первым заместителем Сталина (наркома обороны). А буквально через год, в марте 1946-го Сталин предложил ему возглавить Сухопутные войска, ликвидировав должность первого заместителя. Теперь над Георгием Константиновичем стоял начальник Генштаба Василевский и заместитель наркома по общим вопросам Булганин. Тем не менее Жуков по вопросам в руководстве военным ведомством все же рассчитывал на равные права с Булганиным. И это стало третьим импульсом.

Сам Георгий Константинович вспоминал: «После рассмотрения Положения о наркомате обороны (Министерстве вооруженных сил) у меня возникли серьезные разногласия с Булганиным о правовом положении главнокомандующих видами вооруженных сил и первого заместителя наркома. По его проекту получалось так, что главкомы в практической работе имеют дело не с наркомом обороны, а с его первым заместителем. Защищая свой проект, Булганин пытался обосновать его тем, что нарком обороны Сталин перегружен делами партии и государства.

“Это не довод, – сказал я Булганину и попытался отвести его аргументы. – Сегодня нарком – Сталин, а завтра может быть другой. Не для отдельных лиц пишутся законы, а для конкретной должности”. Обо всем этом Булганин в извращенной форме доложил Сталину. И через день Сталин сказал мне, что над Положением о наркомате обороны придется еще поработать. Булганин очень плохо знал военное дело и, конечно, не смыслил в оперативно-стратегических вопросах. Но будучи человеком интуитивно развитым, хитрым, он сумел подойти к Сталину и завоевать его доверие».

Кроме этого, Сталина насторожило предложение Жукова на время учений слить части Резерва Главного Командования с Сухопутными войсками. Булганин усмотрел здесь желание Георгия Константиновича сосредоточить под своим началом все наземные войска. Сталин мог вполне резонно подумать: «Далеко ли тут до намерения совершить переворот?».

В ночь с 22 на 23 апреля был арестован главнокомандующий ВВС А. А. Новиков, а вскоре наступает развязка. 31 мая 1946 года Жукова по телефону попросили на следующий день прибыть на заседание Высшего военного совета. На это заседание были приглашены Маршалы Советского Союза и некоторые маршалы родов войск. Сталин, явившийся с опозданием, положил на стол какую-то папку и попросил секретаря Совета генерала Штеменко прочитать находящиеся в ней документы. Там оказались показания арестованного МГБ, бывшего командующего ВВС Советской Армии Главного маршала авиации А. А. Новикова.

Суть документов была однозначной: маршал Жуков возглавляет заговор с целью осуществления в стране военного переворота. Всего в деле фигурировало 75 человек.

Наконец Сталин предложил выступить присутствующим. Например, в выступлениях отдельных маршалов прозвучали слова о некоторых недостатках характера Георгия Константиновича и допущенных ошибках в работе. В то же время они попытались убедить Сталина в том, что он не может быть заговорщиком. Например, маршал бронетанковых войск П. С. Рыбалко свою речь закончил так: «Товарищ Сталин! Товарищи члены Политбюро! Я не верю, что маршал Жуков – заговорщик. У него есть недостатки, как и у всякого другого человека, но он патриот Родины, и он убедительно доказал это в сражениях Великой Отечественной войны».

В конце Сталин дал слово и Георгию Константиновичу:

– А что вы, товарищ Жуков, можете нам сказать?

– Мне, товарищ Сталин, не в чем оправдываться, я всегда честно служил партии и нашей Родине, – твердым голосом ответил Жуков. – Ни к какому заговору не причастен. Очень прошу вас разобраться в том, при каких обстоятельствах были получены показания Новикова. Я хорошо знаю этого человека, мне приходилось с ним работать в суровых условиях войны, а потому глубоко убежден в том, что кто-то его принудил написать неправду.

Выслушав маршала, Сталин сказал:

– А все-таки вам, товарищ Жуков, придется на некоторое время покинуть Москву.

Все закончилось пока снятием с должности главкома Сухопутными войсками. Жукова отправили командовать войсками Одесского военного округа. Но не успел он добраться до Одессы, как поступил вызов в Москву. Георгий Константинович вспоминал:

«Когда я увидел, что Сталин снова одет в довоенный китель, понял: быть “грозе”. И опять не ошибся. После рассмотрения политических вопросов и назревших проблем по восстановлению народного хозяйства Пленум приступил к обсуждению персональных дел отдельных членов ЦК. Семь человек, выведенных из состава ЦК, один за другим покинули зал заседаний. И тут я услышал свою фамилию. Каких-то новых фактов, доказывающих мою вину, не было приведено. Поэтому, когда мне было предложено выступить, я отказался от слова. Оправдываться мне было не в чем. Состоялось голосование, и меня вывели из состава ЦК. Как только руки голосовавших опустились, я поднялся со своего места и строевым шагом вышел из зала…».

9 июня 1946 года министр Вооруженных сил СССР Сталин подписывает приказ № 009 под грифом «Совершенно секретно». Этим приказом подводился итог «разоблачения» Жукова. В нем, в частности, говорилось: «Маршал Жуков, несмотря на создание ему правительством и Верховным Главнокомандованием высокое положение, считал себя обиженным, выражал недовольство решением правительства и враждебно отзывался о нем среди подчиненных лиц». Далее в приказе утверждалось, что Жуков, «утеряв всякую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая при этом себе в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны… Будучи сам озлоблен, пытался группировать вокруг себя недовольных, провалившихся и отстраненных от работы начальников и брал их под свою защиту, противопоставляя тем самым правительству и Верховному Главнокомандованию».

Но на этом расправа не закончилась, а дискредитация продолжалась. Начались аресты близких к полководцу людей.

6 декабря 1947 года арестовывают бывшего адъютанта маршала, слушателя академии Фрунзе подполковника А. С. Семочкина; 31 декабря – бывшего генерал-адъютанта, а затем генерала для особых поручений при маршале генерал-лейтенанта Л. Ф. Минюка; 24 января 1948 года – бывшего члена Военного совета 1-го Белорусского фронта, затем Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина; 18 сентября – заместителя командира 36-го стрелкового корпуса Героя Советского Союза генерал-лейтенанта В. В. Крюкова. От них следователи МГБ настойчиво добивались только одного: любых показаний, дискредитирующих маршала Жукова. Параллельно с этим шли и другие оперативные мероприятия, такие как негласный обыск в московской квартире маршала и на его даче.

В Одессе Георгий Константинович сразу же взялся за наведение порядка, как в войсках, так и в городе. Маршал Жуков приказал разрешить офицерам ношение личного оружия, так как в городе наблюдался настоящий разгул преступности. Вечером опасно было ходить по улицам. Бандиты нападали на офицеров и членов их семей. Но эффект от приказа маршала получился обратным. На офицеров стали нападать все чаще, но уже с целью завладеть табельным оружием. Тогда Жуков дал право применять его в случае опасности нападения со стороны преступников. Более того, он провел целую войсковую операцию против одесских бандитов. Город был разбит на сектора, в каждом из которых специально выделенная воинская часть проводила зачистку. Это и тотальные проверки документов, налеты на притоны, засады и т. д. Всех задержанных, среди которых много обычных граждан, случайно попавших в облавы, отправляли на ночь в комендатуру, а утром передавали милиции. Такие действия нового командующего местные власти расценили как самоуправство и сигнализировали в Москву.

Следующий конфликт маршала с местной властью произошел на почве квартирного вопроса. В округе было много бесквартирных офицеров. На оплату съемных квартир офицеры тратили до половины жалованья. Жуков решил и этот вопрос. Его подчиненные начали выявлять в городе пустующие квартиры и вселяться в них, ссылаясь на приказ командующего. Позже маршал подтвердит, что такой приказ отдавал, но отменить его категорически отказался, так как все делалось по постановлению образованной им жилищной комиссии, куда были включены и депутаты городского Совета.

Популярность Георгия Константиновича в войсках резко возросла, но при этом в областной комитет партии все больше и больше поступало жалоб. Его первый секретарь буквально умолял убрать Жукова из Одессы. А вскоре из Москвы в Одессу приехала комиссия, которую возглавил новый военный министр Маршал Советского Союза Булганин. Жуков не явился встречать своего бывшего подчиненного, считая унизительным подчиняться члену Военного совета Западного фронта, которым он командовал в годы войны. Комиссия не выявила крупных недостатков в боевой подготовке войск, однако собрала факты грубого обращения Георгия Константиновича с подчиненными. Всего этого оказалось вполне достаточно для нового назначения маршала Жукова на должность командующего Уральским военным округом. Правда, незаконный приказ о назначении был подписан всего лишь Булганиным, а не Советом Министров СССР, как этого требовал закон. Видимо, и так маршала пытались унизить в очередной раз.

Дошло до того, что Георгия Константиновича вызвали для беседы в Москву, где предъявили показания его бывшего адъютанта и предложили сдать чемодан с драгоценностями. Именно об этом чемодане шла речь в докладе министра госбезопасности Абакумова Сталину:

«Что касается необнаруженного на московской квартире Жукова чемодана с драгоценностями, о чем показал арестованный Семочкин, то проверкой выяснилось, что этот чемодан все время держит при себе жена Жукова и при поездках берет его с собой. Сегодня, когда Жуков вместе с женой прибыл из Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него на квартире, где находится в настоящее время.

Видимо, следует напрямик потребовать у Жукова сдачи этого чемодана с драгоценностями. При этом представляю фотоснимки некоторых обнаруженных на квартире и даче Жукова ценностей, материалов и вещей.

В. Абакумов

№ 3632/А

10 января 1948 года».

На каждую фразу, по всей вероятности, выбитую из адъютанта Семочкина, Георгию Константиновичу пришлось писать объяснение, адресованное в Центральный Комитет ВКП(б) и лично товарищу А. А. Жданову:

«Объявленное мне в ЦК ВКП(б) письменное заявление бывшего моего адъютанта Семочкина по своему замыслу и главным вопросам является явно клеветническим.

Первое. Обвинение меня в том, что я был враждебно настроен к т. Сталину и в ряде случаев принижал и умалчивал о роли т. Сталина в Великой Отечественной войне, не соответствует действительности и является вымыслом. Факты, изложенные в заявлении Семочкина, состряпаны Семочкиным и являются результатом того, что Семочкин в конце 1947 года узнал о характере клеветнического заявления Новикова лично от меня.

Я признаю, что допустил грубую и глубоко непартийную ошибку, поделившись с Семочкиным о характере заявления Новикова. Это я сделал без всякой задней мысли и не преследовал никакой цели…

Третье. О моей алчности и стремлении к присвоению трофейных ценностей.

Я признаю серьезной ошибкой то, что много накупил для семьи и своих родственников материала за который платил деньги, полученные мною как зарплату. Я купил в Лейпциге за наличный расчет:

1) на пальто норки 160 шт.

2) на пальто обезьяны 40–50 шт.

3) на пальто котика (искусст.) 50–60 шт. и еще что-то, не помню, для детей. За все это я заплатил 30 тысяч марок.

Метров 500–600 было куплено фланели и обойного шелку для обивки мебели и различных штор, т. к. дача, которую я получил во временное пользование от госбезопасности, не имела оборудования.

Кроме того, т. Власик просил меня купить для какого-то особого объекта метров 500. Но так как Власик был снят с работы, этот материал остался лежать на даче.

Мне сказали, что на даче и в других местах обнаружено более 4 тысяч метров различной мануфактуры, я такой цифры не знаю. Прошу разрешить составить акт фактического состояния. Я считаю это неверным.

Картины и ковры, а также люстры действительно были взяты в брошенных особняках и замках и отправлены для оборудования дачи МГБ, которой я пользовался. 4 люстры были переданы в МГБ комендантом, 3 люстры даны на оборудование кабинета главкома. То же самое с коврами. Ковры частично были использованы для служебных кабинетов, для дачи, часть для квартиры.

Я считал, что все это поступает в фонд МГБ, т. к. дача и квартира являются в ведении МГБ. Все это перевозилось и использовалось командой МГБ, которая меня обслуживает 6 лет. Я не знаю, бралось ли все это на учет, т. к. я полтора года отсутствую и моя вина, что я не поинтересовался, где что состоит на учете.

Относительно золотых вещей и часов заявляю, что главное – это подарки от различных организаций, а различные кольца и другие дамские безделушки приобретены семьей за длительный период и являются подарками подруг в день рождения и другие праздники, в том числе несколько ценностей, подаренных моей дочери дочерью Молотова, Светланой. Остальные все эти вещи являются в большинстве из искусственного золота и не имеют никакой ценности.

О сервизах. Эти сервизы я купил за 9200 марок, каждой дочери по сервизу. На покупку я могу предъявить документы и может подтвердить т. Серов, через кого и покупались сервизы, т. к. он ведал всеми экономическими вопросами.

О 50 тысячах, полученных от Серова и якобы израсходованных на личные нужды.

Это клевета. Деньги, взятые на случай представительских расходов, были полностью в сумме 50 тыс. возвращены начальником охраны МГБ Бедовым. Если б я был корыстен, я бы мог их себе присвоить, т. к. никто за них отсчета не должен был спросить. Больше того, Серов мне предлагал 500 тысяч на расходы по моему усмотрению. Я таких денег не взял, хотя он и указывал, что т. Берия разрешил ему, если нужно, дать денег, сколько мне требуется.

Серебряные ложки, ножи и вилки присланы были поляками в честь освобождения Варшавы, и на ящиках имеется надпись, свидетельствующая о подарке. Часть тарелок и еще что-то было прислано как подарок от солдат армии Горбатова.

Все это валялось в кладовой, и я не думал на этом строить свое какое-то накопление.

Я признаю себя очень виноватым в том, что не сдал это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно.

О гобеленах я давал указание т. Агееву из МГБ сдать их куда-либо в музей, но он ушел из команды, не сдав их…

Пятое. Охотничьи ружья. 6–7 штук у меня было до войны, 5–6 штук я купил в Германии, остальные были присланы как подарки. Из всех ружей охотилась команда, часть штуцеров, присланных в подарок, я собирался передать куда-либо. Признаю вину в том, что зря я держал такое количество ружей. Допустил я ошибку потому, что как охотнику было жаль передавать хорошие ружья.

Шестое. Обвинение меня в распущенности является ложной клеветой, и она нужна была Семочкину для того, чтобы больше выслужиться и показать себя раскаявшимся, а меня – грязным. Я подтверждаю один факт – это мое близкое отношение к З., которая всю войну честно и добросовестно несла свою службу в команде охраны и поезде главкома. З. получала ордена и медали на равных основаниях со всей командой охраны, получала не от меня, а от командования того фронта, который мною обслуживался по указанию Ставки. Вполне сознаю, что я также виноват и в том, что с нею был связан, и в том, что она длительное время жила со мною. То, что показывает Семочкин, является ложью. Я никогда не позволял себе таких пошлостей в служебных кабинетах, о которых так бессовестно врет Семочкин.

К. действительно была арестована на Западном фронте, но она была всего лишь 6 дней на фронте, и честно заявляю, что у меня не было никакой связи».

Насчет жуковских бриллиантов у историка Бориса Соколова есть своя версия, которую он излагает в книге о маршале:

«Думаю, что они все-таки оказались изъяты, но чекисты, их изымавшие, даже не подозревали, что имеют дело с бриллиантами из жуковского чемоданчика. Я уже упоминал, что Жуков дружил с генералом Крюковым и его женой, певицей Лидией Руслановой. Их обоих арестовали осенью 1948 года. А 5 февраля следователь, майор Гришаев, потряс Лидию Андреевну следующим сообщением: «Дополнительным обыском в специальном тайнике на кухне под плитой в квартире вашей бывшей няни, Егоровой, проживающей на Петровке, 26, были изъяты принадлежащие вам 208 бриллиантов и, кроме того, изумруды, сапфиры, жемчуг, платиновые, золотые и серебряные изделия. Почему вы до сих пор скрывали, что обладаете такими крупными ценностями?»

Русланова признала, что клад принадлежит ей: «Мне было жаль… Мне было жаль лишиться этих бриллиантов. Ведь их приобретению я отдала все последние годы!

Стоило мне хоть краем уха услышать, что где-то продается редкостное кольцо, кулон или серьги, я, не задумываясь, покупала их, чтобы… чтобы бриллиантов становилось все больше и больше». На вопрос о средствах, на которые покупались драгоценности, певица показала: «Я хорошо зарабатывала исполнением русских песен. Особенно во время войны, когда “левых” концертов стало намного больше. А в 1946 году за четырехмесячную поездку по городам Урала и Сибири я заработала более 500 тысяч рублей, одна поездка в Донбасс дала 100 тысяч. Если честно, то скупкой бриллиантов я стала заниматься с 1930 года и, признаюсь, делала это не без азарта»».

По мнению Б. Соколова на допросе Русланова в отношении Жукова держалась стойко и никаких компрометирующих показаний против маршала не дала. «Не потому ли, – пишет он, – что часть обнаруженных в тайнике на Петровке бриллиантов была из жуковского чемоданчика? Жуков вполне мог после опалы, опасаясь обыска и репрессий, передать драгоценности своей подруге Руслановой в расчете, что у нее-то камни не найдут. Впрочем это только гипотеза».

«Да очень уж мне понравились твои блестящие сапоги»

В 1950 году в Свердловске Георгий Константинович познакомился с врачом, выпускницей Казанского медицинского института Галиной. Рассказывает дочь Георгия Константиновича и Галины Александровны, Мария: «Отец писал в своем дневнике, что при первой встрече не обратил на маму никакого внимания (он болел, и мама лечила его на дому). Когда ему стало лучше, он заинтересовался ее жизнью, семьей, увлечениями. Ему понравилась ее скромность, но особенно, как он сам признавался, красивые, теплые, зеленые глаза. В них всегда таилась какая-то неповторимая грусть…

Мама была хороша собой, в ней все было гармонично: богатый внутренний мир, необыкновенная доброта, красивое лицо, стройная фигура, легкая походка, особая манера говорить. Отец тогда выглядел моложаво, лицо свежее, живое, блестящие глаза, статность. Поначалу маму смутило его внимание. Она, как могла, избегала встреч, но отец был настойчив. Галина стала его самой сильной в жизни любовью, хотя и поздней.

Помню, как в детстве допрашивала папу: «Пап, а почему ты полюбил именно маму, а не какую-то другую женщину?» Его ответ врезался мне в память: «Я встречал много красивых женщин, и гораздо красивее мамы, но такой, как она, больше нет. Она – как солнышко…»

В 1952 году Жуков позвонил дочери, Маргарите Георгиевне, и поинтересовался, нет ли у нее молодого человека. «Да что ты! – удивилась она. – Я вся в науке!» Маршал не согласился с ней, пояснив, что друг – важный компонент в жизни каждого человека, и тайно поручил Лиде Захаровой подыскать Маргарите жениха.

«Лида тогда почему-то выбрала связиста Валю Игнатюка и, ничего об этом не говоря, назначила мне в метро встречу, – вспоминает Маргарита Георгиевна. – Якобы для того, чтобы передать что-то там от отца. Я на ее спутника совершенно никак не отреагировала. Поздоровалась, отвернулась и стала разговаривать с Лидой. А потом пошла по своим делам. За этого Валю Игнатюка позже Лида и выйдет замуж, поскольку он ей приглянулся».

Словом, после знакомства с новой пассией маршал прекратил свои отношения с Лидой Захаровой. Именно про таких, как Лидочка, Константин Симонов написал:

«Ничего от него не хотела,

Ничего для себя не просила,

Но от пуль прикрыв своим телом,

Из огня его выносила.

И выхаживала ночами,

Не беря с него обещаний

Ни жениться, ни разводиться,

Ни писать для себя завещаний…»

С Валентином Игнатюком Лидия Захарова проживет вместе почти сорок лет, пока в начале девяностых не погибнет в автокатастрофе.

Окончательно вернувшись в Москву в 1953 году, маршал Жуков организовал получение своей новой и пока «тайной жене» и ее матери, Клавдии Евгеньевне, квартиры на улице Горького. Устроил он Галину и на работу в госпиталь имени Бурденко. Однако жена Георгия Константиновича Александра Диевна боролась за свое счастье, как могла, связывая мужу руки.

Маргарита Георгиевна вспоминает: «В марте 53-го года мне позвонила Эра и сказала, что ранее она не знала о моем существовании. Я объяснила ей, кто я такая, и пригласила к себе домой. Вскоре после этого разговора мне позвонил папа, предупредил о том, что Александра Диевна категорически против нашего знакомства и тем более общения. Она не хочет ворошить прошлое и просит Георгия Константиновича во избежание каких-либо контактов с ее дочерьми перевести меня в Ленинградский университет. Вот отец и попросил меня не встречаться с Эрой и не осложнять его положения. Но я не послушалась и с Эрой все-таки встретилась, так как считала, что отношения у сестер должны быть нормальными. Наш разговор продолжался больше двух часов. Переговорили мы о многом и решили ни в чем своих родителей не упрекать».

А на следующий день маршал Жуков позвонил Маргарите Георгиевне и сказал, что эта встреча слишком дорого ему стоила: «теперь ему придется зарегистрировать с Александрой Диевной брак, которому он столько лет противился». При этом он добавил, что с 41-го года его интимные отношения с Александрой Диевной прекращены, так как с начала войны он живет с прекрасной, преданной ему женщиной – Лидой Захаровой».

Несмотря на регистрацию брака, Георгий Константинович все чаще стал целыми днями где-то пропадать и поздно возвращаться домой. Последний адъютант маршала И. А. Прядухин хорошо помнит, как в связи с этим «Александра Диевна начала допытываться у шофера, где он был.

– В Кремле! – каждый раз отвечал тот.

Сегодня – в Кремле, завтра – в Кремле…

– Да что это он каждый день туда повадился? – насторожилась жена и призвала мужа к ответу.

Врать было уже невозможно, и Георгий Константинович признался в том, что у него другая женщина. Когда в июне 57-го у Галины Александровны родилась Маша, Жуков поднял вопрос о разводе. Но Александра Диевна была против, и в результате Георгий Константинович расписался с Галиной лишь в 64-м году».

В 1993 году Мария Георгиевна расскажет в беседе писателю В. Капову о том, как непросто ее родителям давалось счастье: «Да, им обоим пришлось повоевать за свою любовь. Георгия Константиновича вызывал Хрущев, отношения отца с мамой обсуждались на Президиуме ЦК. А маму, бедную, и с работы грозились уволить, и из партии выгнать, если она “не одумается”. Мама была талантливым врачом, ее очень любили больные, работала она в госпитале имени Бурденко. И вот ее как военнообязанную вызывает “на ковер” начальник Главпура. Она уже была в то время в положении (родителям удалось оформить брак лишь после моего рождения). Представляю, что она должна была чувствовать, идя к начальнику на проработку… Но, знаете, в ней всегда было чувство собственного достоинства… Дословно помню фразу, которую она сказала: “Я шла с гордо поднятой головой». В этом – моя мама. В то время мои будущие родители не могли быть все время вместе. Расставаясь, они писали друг другу теплые, я бы даже сказала, поэтичные письма».

Из письма Г. К. Жукова Галине Александровне из Гурзуфа:

«Галина, любимая! Как жаль, что нет здесь тебя: небо голубое, море зелено-голубое, теплое, ласковое и манящее в свои объятия. Родная моя! Мне тебя не хватает, без тебя я скучаю. Пусть тебя хранит моя любовь, моя мечта о тебе».

Из письма Г. К. Жукова Галине Александровне из Карлсбада: «В каком настроении ты вернулась в Москву? Я так давно о тебе ничего не знаю. Надеюсь, что все у тебя хорошо. А как ты? Все та ли – нежная, ласковая, доверчивая и часто наивная, но до конца преданная? Когда я уезжал, ты говорила, что пришлешь мне только одно письмо, может быть, пришлешь еще. Я так их люблю читать, они такие содержательные и душевные. С тобой или без тебя, днем или ночью, всегда о тебе думаю, чувствую тебя в сердце, в душе и в окружении. Даже глядя на море, всегда вижу тебя – то лучезарной, то печальной, то всегда горячо мною любимой, всегда желанной, всегда нежной. Надеюсь, что встречу тебя здоровой и жизнерадостной. Скучающей и горячо любящий. Георгий».

О Галине Александровне Семеновой Александра Диевна узнала совершенно случайно. Когда Жукова сняли со всех постов, в том числе и министра обороны, из его рабочего кабинета на квартиру были перевезены хранившиеся там документы. Александра Диевна разбирая их, наткнулась на фотографию неизвестной женщины и потребовала от мужа объяснений. И Георгий Константинович открыл все карты.

По рассказу сына Маргариты Георгиевны, Георгия, «узнав о рождении Маши, Александра Диевна пришла в ярость и пригрозила написать в ЦК КПСС. Он отказался и еще упорнее стал просить о разводе. Тогда-то, в июне 1957 года, Александра Диевна и подала в ЦК КПСС заявление на имя Хрущева, требуя убрать Галину Семенову с ее незаконнорожденной дочкой подальше от Москвы и обязать мужа вернуться в ее семью».

«В результате того заявления и возникли два персональных дела, – продолжает рассказ сына Маргарита Георгиевна. – Провести расследование по делу Жукова Хрущев поручил тогдашнему секретарю по идеологии Екатерине Александровне Фурцевой. Она-то мне… и поведала подробности на третий день после смерти отца… Галина Александровна была понижена в воинском звании. Возникла угроза ее увольнения из армии. Только личное вмешательство министра обороны Жукова спасло ее от репрессий и выселения из Москвы. Как рассказала мне Фурцева, отец приехал в госпиталь Бурденко на партсобрание, где обсуждалось персональное дело Галины, и заявил коммунистам: “Не лезьте в мою личную жизнь!”… Хрущев несколько раз требовал у отца порвать с Галиной». А при обсуждении вопроса на Президиуме ЦК КПСС сказал: «За внебрачную связь мы с военных погоны снимаем!»

Из записной книжки Георгия Константиновича Жукова:

«Можно сказать, что ни я, ни Галина в такой обстановке никогда не отдыхали. Мне было приятно, когда Галина радовалась хорошему отдыху, поездкам по Болгарии, но, к сожалению, время летело очень быстро и приближался конец отдыха. Галина мрачнела, у нее на сердце становилось тяжкое состояние. Летели в Москву вместе на моем самолете. По прибытии в Москву мне позвонил Булганин и сказал, что Никита неодобрительно высказался на Президиуме ЦК о том, что я отдыхал в Варне с Галиной. Это меня возмутило, и в горячке я по адресу Никиты высказал ряд резких слов, которые Булганин тут же постарался передать Хрущеву, с которым у меня вскоре состоялся на эту тему примирительный разговор. Никита сказал: «Я не возражаю против Галины, но рекомендую не торопиться». Тогда я не понял, что он своим “благожелательством” хочет иметь в моем лице верного друга, который поддержит его в борьбе за власть».

Так оно и вышло, но брак с Александрой Диевной Жукову удалось расторгнуть только 18 января 1965 года, чтобы через несколько дней заключить новый с Галиной Александровной.

«Квартиру на Грановского они разменяли, – вспоминает о расставании с семьей Жукова адъютант маршала Прядухин. – Вернул себе Жуков и госдачу в Сосновке, которую еще во время войны в пожизненное пользование ему предоставил Сталин, а в последние годы там жила его первая семья. Александра Диевна же с дочерьми и внуками переехала на дачу Галины, в Лесной городок. Однако через несколько лет эту дачу Жуков у них отберет и продаст за цену, гораздо меньшую, чем покупал. Не знаю, зачем он это сделал».

Александра Диевна развод с мужем перенесла тяжело. Элла Георгиевна о душевной травме своей матери рассказывает следующее: «…плакала, жаловалась на жизнь, которая без отца для нее закончилась. Сразу как-то постарела, обострилась ее гипертония… С уходом отца смысл жизни для нее исчез». Эра Георгиевна подтверждает рассказ сестры: «Я приду к ней бывало, что-то там о детях рассказываю, чтобы отвлечь. Она вроде слушает, а потом раз – и опять ушла в себя. Мама ведь всю жизнь отцу отдала. Свою любовь к нему пронесла через все эти годы. Это была незаживающая рана. Поэтому мы с сестрой долго не могли простить отцу его поступка. Около года с ним вообще не общались, хотя мама и считала, что должны. Отец все-таки. Потом какие-то контакты появились. В декабре 67-го у мамы случился инсульт. Ее увезли в больницу, а утром следующего дня она умерла».

А между тем в новой семье маршала складывалась идиллия. Как вспоминает адъютант Жукова, ей «можно было только позавидовать… Вот уезжает Галина на работу, обязательно обнимет мужа, поцелует… Жуков же вообще был несловоохотлив. Может, слова какие-то ласковые и говорил, но я не слышал. А внимателен к жене был постоянно. Иногда даже ради нее шел на жертвы. Галина Александровна, например, очень любила ходить по театрам, а Георгий Константинович в тот период нет. Возраст уже, здоровья никакого… Но временами тем не менее поворчит-поворчит на жену, да и соберется на спектакль».

Об этом же рассказывает Мария Георгиевна: «Родители радушно встречали гостей и сами ходили в гости, были желанными в домах своих друзей. Они были чудесной парой, их взаимная любовь вызывала то удивительное явление, когда люди как бы начинают светиться внутренним светом, и свет этот притягивал людей…

Начиная примерно с 1960 года мы всей семьей регулярно ездили летом в Гагры, на берег Черного моря. Отцу предоставляли второй этаж огромного белого особняка на горе… Многие думали, что Жуков (а его везде и всюду узнавали) отдыхает с дочерью и внучкой, а бабушку (мамину маму) принимали за жену. Некоторые, набравшись смелости, заговаривали с отцом на улице (кто о войне, кто о погоде), а некоторые замечали: “Какая у вас хорошенькая внучка!” Тогда отец сердился и с гордостью поправлял: “Это моя дочь!”»

Однако, по мнению Маргариты Георгиевны, характер Галины Александровны с годами стал портиться. «Галина Александровна мне была очень симпатична, – вспоминает она. – Она играла роль эдакой волшебницы. Любила дарить моему маленькому сыну какие-то мелочи. Однажды привезла мне из Болгарии черный искусственный каракуль на шубу, из Румынии – модельные туфли. Она постоянно интересовалась моим бытом. Словом, была мне близким человеком, глубоко заинтересованным в новом семейном благополучии…

После 65-го года, когда Галина добилась развода отца и зарегистрировала с ним брак, она сильно переменилась. Она поменяла все номера телефонов, чтобы прекратить связи отца с прошлой жизнью, изолировала его от детей, внуков, близких, знакомых, чтобы отец принадлежал только ей и дочери. В ней проснулась меркантильность: стали интересовать дорогие вещи, драгоценности. Она позволяла себе такие поступки! Например, приезжала на выставки, ВДНХ и заявляла:

– Я покупаю этот гарнитур.

– Это выставочный экземпляр, это невозможно, – отвечали ей.

– Вам что, маршалу Жукову жалко? – возмущалась она.

Она покупала своей малолетней дочери разные драгоценности, явно не соответствующие возрасту, и таким образом вкладывала деньги мужа в дорогостоящие вещи с расчетом на будущее».

Как говорит внук маршала Георгий, когда Галина Александровна впервые увидела его маму, то была искренне удивлена скромностью ее одежды: «“Вы так скромно одеты!” – говорила она неоднократно и потом начинала расспрашивать, сколько у моей мамы платьев, пальто, шуб и т. д. А узнав, удивлялась: “Да вы что? Вы совсем распустили папу! А ведь он располагает достаточными средствами, чтобы приобрести для вас и вашего сына все необходимое”. А однажды она подвела маму к набитому деньгами шкафу и сказала: “Маргарита, все, что отец не сделает для вас и вашего сына, пойдет на этих разжиревших хищниц”. Она с негодованием повторяла, что жизнь с нелюбимой женщиной – это трагедия Георгия Константиновича».

Увы, счастье Георгия Константиновича и Галины Александровны длилось недолго. В декабре 1967 года у нее обнаружили рак молочной железы. Операция, которую ей тут же сделали, запоздала. На фоне всех переживаний в январе 1968 года в подмосковном санатории «Архангельское» Жуков перенес тяжелейший инсульт, его парализовало. И тогда Галина Александровна после сложнейшей операции, еще слабая и совершенно бледная, еле-еле держась на ногах, приехала к мужу в госпиталь, чтобы его как-то подбодрить. Жуков пошел на поправку.

13 ноября 1973 года Галины Александровны не стало. Не стало последней любимой женщины маршала, которая на вопрос мужа «За что ты меня полюбила?» лукаво улыбаясь, однажды ответила: «Да очень уж мне понравились твои блестящие сапоги». Георгий Константинович умер следом, 18 июня 1974 года.

Малая Земля и большая любовь Леонида Брежнева

«Настоящий комиссар»

Не все еще забыли трилогию Л. И. Брежнева – «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина». За эту трилогию Леонида Ильича в апреле 1980 года удостоили Ленинской премии по литературе. Она была переведена и разослана в национальные библиотеки 120 стран. Тираж каждой книги составил 15 миллионов экземпляров. Трилогия писалась по постановлению Политбюро, которое разрабатывало систему мероприятий о поднятии авторитета Генерального секретаря.

«Малую Землю» написал прозаик, публицист, очеркист, сотрудник газеты «Известия» Аркадий Яковлевич Сахнин (1910–1999). Своего рода «гонораром» Сахнина стал орден Октябрьской революции. «Возрождение» написал известный очеркист Анатолий Аграновский, а «Целину» – ведущий корреспондент газеты «Правда» Александр Мурзин.

Известно, что уже летом 1987 года книги трилогии были изъяты из книжных магазинов и списаны в макулатуру.

В 2002 году А. Мурзин, один из авторов трилогии, рассказывал: «Помоев на меня за эту книгу в свое время было вылито ведра два. Говорили, мол, лизоблюд, воспевал и прославлял идиота! Квартиру получил. «Волгу», денег нагреб кучу! Все это вранье. Отблагодарили меня, наградив орденом Дружбы народов. Понятное дело, что не за «Целину», а, как водится, «за многолетнюю и плодотворную работу».(…)

«Факты по “целинной” эпопее биографии Брежнева я поехал собирать в Алма-Ату. Главная моя задача была найти документ, в котором Брежнев хоть бы несколько слов вякнул по агротехнике и почвоведению. Просидел я 20 дней с архивами и, к счастью, цитаты генсека нашел. Встречался я и с теми, кто Брежнева хорошо знал по тому времени, и, в общем, понял, что мужик-то он был неплохой – неподлый. Потом я вернулся в Москву и ровно за месяц написал “Целину”».

Когда авторов трилогии пригласили на торжественную церемонию вручения Брежневу Ленинской премии, его старый друг, однополчанин и помощник по военным вопросам М. Прохоров, увидев их, по простоте своей души заорал на весь зал:

– Да вот же они, писаки!

Руководил авторской группой мемуаров Леонида Брежнева Леонид Замятин, в то время руководитель отдела внешнеполитической информации ЦК. С его слов «Малая Земля» писалась следующим образом: «Эта книга представляет из себя исторический документ. Леонид Ильич не писал эту книгу, но она написана с его слов и на основе дневников его помощника по политчасти. Когда мне задают вопрос насчет “Малой Земли”: “Писал ли Леонид Ильич эту книгу?” – я говорю, что не писал, но он является автором этой книги, так как она написана с его слов, но литературно обработана людьми, которые владели пером. Брежнев пером не владел. После написания “Малой земли” нашей группой были подготовлены еще 11 глав, которые собраны в одну книгу, но она так и не была издана. У меня есть единственный экземпляр этой книги. Издательство “Вагриус” предлагало мне издать ее».

В 2003 году в Новороссийске прошли торжества по случаю 60-летия начала десантной операции, вошедшей в военную историю как оборона Малой Земли. Со всей страны в город приехали 70 ветеранов, участников ее обороны. А главным подарком для них стало вручение книги Л. И. Брежнева «Малая Земля». Власти Кубани выпустили ее за счет краевого бюджета тиражом в тысячу экземпляров. А ведь «Малая Земля» не переиздавалась с 1985 года.

Анекдоты тех лет:

Первый: После вручения Ленинской премии Брежнев сидит в своем кресле и играет лауреатским значком. В кабинет к Генеральному секретарю заходит Суслов:

– Михайло Андреевич, ты «Малую Землю» читал?

– А как же, Леонид Ильич, замечательная книга!

Через некоторое время к Брежневу заглянул Пельше:

– Арвид Янович, ты «Малую Землю» читал?

– Читал, Леонид Ильич, аж два раза. Превосходная вещь!

Оставшись в кабинете наедине, Брежнев задумчиво произнес:

– Надо же, всем нравится. Может, и мне прочитать?

Второй: – Где вы были в годы войны? Сражались на Малой Земле или отсиживались в окопах Сталинграда?

Даже участок под Москвой, где была выстроена большая дача Брежнева, а рядом дачи его дочери, сына и внучки, окрестные жители называли «Малой землей».

Малая Земля – это название плацдарма в районе Станички (мыс Мысхако), что южнее Новороссийска, который образовался в результате десантной операции отряда морской пехоты численностью 271 человек, под командованием командира отряда Цезаря Куникова, начальника штаба Федора Катанова и замполита Николая Старшинова, в ночь на 4 февраля 1943 года. Героическая оборона этого клочка земли продолжалась 225 дней и завершилась утром 16 сентября освобождением Новороссийска. До 1970-х годов в советской военной истории оборона Малой Земли рассматривалась как один из рядовых, хотя, безусловно, и героических эпизодов Великой Отечественной войны. Но так как он был связан с именем Генерального секретаря Л. И. Брежнева, воевавшего на Малой Земле политработником, начался процесс постепенного повышения роли этого эпизода.

Книга «Малая Земля» как бы закрепила эту роль. А начинается она достаточно просто: «Дневников на войне я не вел. Но 1418 огненных дней и ночей не забыты. И были эпизоды, встречи, сражения, были такие минуты, которые, как и у всех фронтовиков, никогда не изгладятся из моей памяти.

Сегодня мне хочется рассказать о сравнительно небольшом участке войны, который солдаты и моряки называли Малой Землей. Она действительно “малая” – меньше тридцати квадратных километров. И она великая, как может стать великой даже пядь земли, когда она полита кровью беззаветных героев. Чтобы читатель оценил обстановку, скажу, что в дни десанта каждый, кто пересек бухту и прошел на Малую Землю, получал орден. Я не помню переправы, когда бы фашисты не убивали, не топили сотни наших людей. И все равно на вырванном у врага плацдарме постоянно находилось 12–15 тысяч советских воинов».

В июльский день 1941 года, когда Леонида Ильича провожали на фронт, на город налетели немецкие самолеты. Виктория Брежнева вспоминала: «Такая бомбежка была! От нашего дома недалеко мост через Днепр – его бомбили! А все, что мимо, – по нам! Леня пришел прощаться, а тут такая бомбежка! Ужас! Он говорит: “Да у вас хуже, чем на фронте!” Детей поцеловал, со мной попрощался и уехал! На четыре года уехал! У него не было военного образования, потому присвоили ему звание полковник, а так бы сразу генералом стал».

Как известно, Леонид Ильич до войны работал секретарем Днепропетровского обкома и запросто мог остаться в тылу, но не сделал этого. Константин Грушевой, 2-й секретарь обкома, в своих мемуарах подтвердит: «С первых дней войны рвался на фронт, настойчиво просил ЦК отпустить его в действующую армию Л. И. Брежнев. В десятых числах июля согласие ЦК на отъезд Леонида Ильича было дано… Уехал он, помнится, поспешно, едва успев проститься с семьей».

Первая фронтовая должность Леонида Ильича – заместитель начальника политуправления Южного фронта. Первое воинское звание – «бригадный комиссар». Боевой путь политработника Брежнева начинается на подступах к Одессе, потом он проходит в обороне Запорожья, Таганрога, Ростова-на-Дону. После расформирования Южного фронта Брежнев – заместитель начальника политуправления Северо-Кавказского. В сентябре 1942 года его назначают заместителем начальника политуправления Черноморской группы войск Закавказского фронта.

На Южном фронте Леонида Ильича впервые представят к ордену Красной Звезды, а наградят в марте 1942 года орденом Красного Знамени. В представлении к награде будет указано: «Брежнев Леонид Ильич в Красную Армию призван с первых дней Отечественной войны с должности секретаря Днепропетровского обкома ВКП(б). До сентября месяца работал в группе особого назначения при военном Совете фронта по выполнению ряда заданий непосредственно в войсках по обеспечению боевых операций.

Военный Совет высоко оценивал работу тов. Брежнева. С октября месяца работает зам. начальника политуправления фронта. Будучи в этой должности, умело организует работу, вкладывая всю свою энергию. В течение месяца с группой работников политуправления находился в частях 57-й армии по обеспечению боевой операции. Умело расставив силы группы и работников политотдела армии, сумел мобилизовать политорганы соединений на обеспечение операции. Во время боев находился непосредственно в частях устраняя недостатки в партийно-политической работе и боевых действиях частей. В трудный момент, когда дороги были занесены снегом и машины отстали, сумел организовать бесперебойное снабжение войск всем необходимым. За эту работу т. Брежнев получил высшую оценку Военного Совета фронта. Вполне достоин правительственной награды».

15 декабря 42-го ему присвоят звание «полковник». И только в ноябре 1944-го «генерал-майор». С 1 апреля 1943-го – он начальник политотдела 18-й армии, в конце войны – начальник политуправления 4-го Украинского фронта.

На фронте Леонид Ильич, судя по отзывам очевидцев, нравился подчиненным. К людям относился по-человечески, да и с юмором дружил. Словом, был симпатичным политработником. Правда, генерал и диссидент П. Г. Григоренко за 9 месяцев своей службы под партийным руководством Брежнева увидел его по-своему, тонко:

«…я видел следующие выражения его лица:

– угодливо-подобострастная улыбка; одевалась она в присутствии начальства и вмещалась между ушами, кончиком носа и подбородком, была как бы приклеена в этом районе: за какую веревочку дернешь, и она появится сразу в полном объеме, без каких бы то ни было переходов; дернешь второй раз – исчезнет.

– строго-назидательное; одевалось при поучении подчиненных и захватывало все лицо, также без переходов, внезапным дерганием за веревочку; лицо вдруг вытягивалось и делалось строгим, но как-то не по-настоящему, деланно, как гримаса на лице куклы;

– рубахи-парня; одевалось время от времени, при разговоре с солдатами и младшими офицерами; в этом случае лицо, оставалось неподвижным, оживлялось то и дело подмигиванием, полуулыбками, хитрым прищуром глаза. Все это тоже выглядело ненастоящим, кукольным. Искусственность выражений лица и голоса производили на людей впечатление недостаточной серьезности этого человека. Все, кто поближе его знали, воспринимали его как весьма недалекого простачка. За глаза в армии его называли – Леня, Ленечка, наш “политводитель”».

Леонид Ильич Брежнев прошел всю войну, как говорится, прошел ее от начала и до конца. Но почему одна из книг его трилогии называется именно «Малая Земля»? Ведь много было чего за эти годы. Как вспоминал все тот же генерал Григоренко, на 4-м Украинском Леонид Ильич, по его наблюдению, один-единственный раз находился очень близко к переднему краю – три километра от него. В частности, он уточняет: «говорю это не в осуждение Брежнева. В конце концов, и в армии, как и вообще в жизни, каждый имеет свои обязанности. От Брежнева по его должности не требовалось бывать не только на переднем крае, но и на командном пункте армии. С командармом должен был находиться член военного совета, то есть начальник всех политработников армии, в том числе и Брежнев. Место начальника политотдела во втором эшелоне армии, там, где перевозятся партдокументы. Выезжать же в войска для встречи с коммунистами и вообще с личным составом, следовало лишь тогда, когда люди не ведут боя. В бою, начполитотдела армии может только мешать.

Я не “Америку открываю”. Это все прекрасно знают. Знают, но изображают так, как будто бы Брежнев чуть ли не в атаки ходил… Партбилеты подписать и выдавать новым коммунистам – его дело, а подписывать боевые приказы – дело командарма и члена военного совета. Но подхалимам какое дело до действительности. Они напишут и расскажут что угодно, если тот, перед кем подхалимничают, не понимает, что не славу таким образом ему создают, а ставят в смешное и глупое положение.

Когда рядового начальника политотдела армии, каких в советских Вооруженных силах были многие сотни, и все они не только не участвовали в управлении войсками, но и ничего не смыслили в этом деле (никто из них не сумел бы командовать не то что армией, но и отделением), через 20 лет после войны начинают выдавать за великого стратега и приписывают ему чуть ли не решающую роль в победе над гитлеровской Германией (хотя его армия всю войну действовала на малозначительных направлениях и никогда на главном), то это такая чушь, которую даже опровергать стыдно».

Трудно не согласиться с мнением такого профессионала, но секрет «Малой Земли» Брежнева раскрывается в другом. В рассказе «Малая Земля» Героя Советского Союза С. Борзенко, который был им написан по горячим следам в 1943 году, есть такие строки: «Больше половины работников политотдела 18-й армии жили с войсками на Малой Земле. Начальник политотдела армии – полковник Леонид Ильич Брежнев, сорок раз приплывал на Малую Землю, а это было опасно, так как некоторые суда в пути подрывались на минах или гибли от прямых попаданий снарядов и авиационных бомб. Однажды сейнер, на котором плыл Брежнев, напоролся на мину, полковника выбросило в море, и там его в бессознательном состоянии подобрали матросы. Брежнев был любимцем солдат. Он знал их настроения и думы, умел вовремя пошутить, зажечь их жаждой подвига. Десантники знали его в лицо, в шуме и грохоте боя умели отличить его властный, спокойный голос».

В «Воспоминаниях» Брежнева есть и эта история с сейнером: «Я даже не сразу понял, что произошло. Впереди громыхнуло, поднялся столб пламени, впечатление было, что разорвалось судно. Так оно, в сущности, и было: наш сейнер напоролся на мину. Мы с лоцманом стояли рядом, вместе нас взрывом швырнуло вверх. Я не почувствовал боли. О гибели не думал, это точно… Иногда пишут, что человек вспоминает при этом своих близких, что вся жизнь проносится перед его мысленным взором и что-то главное он успевает понять в себе. Возможно, так и бывает, но у меня в тот момент промелькнула одна мысль: только бы не упасть обратно на палубу. Упал, к счастью, в воду, довольно далеко от сейнера. Вынырнув, увидел, что он уже погружается. Часть людей выбросило, как и меня, взрывом, другие прыгали за борт сами. Плавал я с мальчишеских лет хорошо, все-таки рос на Днепре, и в воде держался уверенно».

К оказавшимся за бортом, отдав буксиры, медленно подрабатывали винтами два мотобота. А в это же время по воде прошлись лучи прожекторов и начала бить артиллерия. Вместе с лоцманом Брежнев помогал “взбираться на борт тем, кто под грузом боеприпасов на плечах с трудом удерживался на воде”.

«И в этом шуме я услышал злой окрик: “Ты что, оглох? Руку давай!”

Это кричал на меня, протягивая руку, как потом выяснилось, старшина второй статьи Зимода. Не видел он в воде погон, да и не важно это было в такой момент… Ухватившись за брус, я рванулся наверх, и сильные руки подхватили меня. Тут только почувствовал озноб: апрель – даже на Черном море не самое подходящее время для купания».

Полковник И. М. Лемперт, бывший на «Малой Земле» политработником 7-го отдела Политуправления Черноморского флота, лично встречался с Брежневым на «Малой Земле»: «Мне доводилось его встречать и в Кабардинке, куда я приехал к Брежневу вместе с художником Пророковым, и на самом малоземельском плацдарме летом и осенью 1943 года. Кстати, Брежнев имел в войсках очень хорошую репутацию и считался среди солдат – настоящим комиссаром. Он был очень обаятельным и душевным человеком, харизматической личностью». Другой очевидец, военврач 2-го ранга Г. Б. Вильвовский, характеризует Л. И. Брежнева с самой положительной стороны: «Как начальник политотдела армии Брежнев был на своем месте: толковый, умеющий работать с людьми».

Осенью 1943 года полковника Брежнева представляли к ордену “Отечественной войны 1-й степени. В этом представлении также подтверждается его непосредственное участие в боях на «Малой Земле»: «Тов. Брежнев участвует в боях против немецко-фашистских захватчиков с первых дней Великой Отечественной войны. Неоднократно участвуя в боевых операциях на участках Южного, Северо-Кавказского и др. фронтов, проявил себя храбрым, мужественным и отважным воином, за что награжден орденами “Красная Звезда” и “Красное Знамя”. Много раз бывая в частях и подразделениях, находящихся на Мысхако, а также под Новороссийском в составе 318 СД и других армейских частях, лично участвуя в боях, умело руководил и оказывал практическую помощь политорганам и политаппарату частей армии в обеспечении выполнения боевых приказов командования.

Под сильным артиллерийским, минометным огнем и бомбежкой вражеской авиации своим примером мужества и отваги воодушевляя личный состав на боевые подвиги. В подготовке к проведению боевой операции за освобождение города Новороссийска принимал самое активное участие в разработке планов операции и лично организовал действия всех политаппаратов и парторганизаций армии на его выполнение.

В дни посадки десанта – 9–10 и 11 сентября с.г. все время находился в подразделениях, контролировал и возглавлял посадку десанта, оказывал большую помощь командованию в создании наступательного порыва в личном составе армии.

В период высадки десанта и его боевых действий часто выезжал в боевые порядки частей и отрядов, ведущих ожесточенные бои на улицах города Новороссийска и лично руководил политорганами, оказывая большую конкретную помощь командованию в политическом обеспечении боя, проявляя при этом исключительную храбрость и мужество.

Для успешного проведения боевых десантных операций сумел правильно нацелить аппарат политотдела армии, политотделов соединений и всей парторганизации армии, в результате чего в период боев на должном уровне была поставлена партийно-политическая работа».

Нетрудно догадаться, что Малая Земля для Леонида Ильича стала самой высшей и наиболее опасной точкой войны. Парадокс заключается в том, что эта земля была уникальным плацдармом. Там не было явно подчеркнутой разницы между передним краем и тылом. Крошечный клочок суши перед немецкими корректировщиками артиллерийского огня был как на ладони…

«Какая это была женщина»

Для Леонида Ильича воплощением, всех женщин, воевавших на фронте, стала Мария Педенко, или Рыжая Полундра. В книге «Малая Земля» она появляется неожиданно:

«Помню, рано на рассвете я возвращался с переднего края и увидел двух девушек. Они поднимались со стороны моря. Одна невысокая, ладно схваченная ремнем, рыжая-рыжая. Козырнули, и я проехал. Своему помощнику по комсомолу я дал обещание в пять часов принять людей в связи с утверждением их комсоргами на место убитых. И вот приходит как раз эта рыжая девушка со свертком бумаг.

– Вы откуда? – спрашиваю у нее.

– Из батальона моряков.

– Как они к вам относятся?

– Хорошо.

– Не обижают?

– Нет, что вы!

Оказалось, она рисует… На Малую Землю эта девушка, Мария Педенко, попросилась сама, была в десанте с первых дней высадки. Под огнем выносила раненых, а в минуты затишья пробегала от окопа к окопу с газетами, конвертами, бумагой, проводила беседы, читала стихи. Ее знали и любили все малоземельцы, считали одним из лучших агитаторов. Рукописная газета “Полундра” была придумана ею, она даже ухитрялась “издавать” ее в нескольких экземплярах, и бойцы зачитывали эти листки до дыр. Дружный хохот стоял всегда там, где их рассматривали и читали.

Позже, когда мы брали Новороссийск, Марию ранило, но, подлечившись, она снова ушла в боевые части. Ее героизм был отмечен тремя боевыми орденами. Затем она попросилась в Киев, когда там шли самые напряженные бои. Однажды мне попала на глаза в газете (в “Правде” или “Известиях” – не пом ню) ее статья “Любовь”. Можно было подумать, что это какая-то сентиментальная вещь. Оказалось, нет. Речь шла о Родине, о любви к Родине».

В 1970 году отмечая День Победы, Л. И. Брежнев вспомнил и Рыжую Полундру: поднялся с бокалом в руках и спросил: «Помните Марию Педенко?…»

Родственник Брежнева, Олег Шевляков, вспоминал, как в конце 1960–х Леонид Ильич, придя домой навеселе, внезапно разоткровенничался: «Пользуйся молодостью. Нравится девушка, бери за руку и без разговоров. Будет, что вспомнить… Только без насилия, конечно. А потом, – вздохнул, – ребята, ничего этого уже не будет; хоть все стены деньгами обклейте…»

«Он был бабник без царя в голове», – расскажет С. Узину Герой Советского Союза Д. Л. Маргулис, служивший с Брежневым в 1942–1944 годах. Служивший под началом Леонида Ильича в 18-й армии Агеев однажды пришел с приятелем к начальнику политотдела за разрешением съездить в Сочи. Брежнев спросил: «Зачем?» «Мы, конечно, то да се, мол, надо проверить работу наших госпиталей…» «Сколько надо?» – спросил он. Мы говорим: «Ну, два дня». А он: «Для работы двух дней много, а для девок мало. Просите три!» И ведь дал три!

Говорят, женщины были от него без ума: белозубая улыбка, ямочки на щечках, одет всегда с иголочки, высокий, статный, вежливый. Фронтовой шофер Брежнева, Репенько, про Леонида Ильича помнит многое, ведь, как сам говорит, от шоферни утаить ничего нельзя: «Мы ж его еще с Малой Земли пасли… Охоч был до баб. Молодой же был, гривастый и бровастый. И бабы фронтовые до него больно охочи были. Одним словом, был мужик не промах на переднем крае».

Однако на певицу Анну Шалфееву, красавицу со светло-русыми волосами и обладательницу великолепного сопрано, политработник Брежнев, как ни странно, с первого раза впечатления не произвел. Анна Васильевна была первой исполнительницей популярнейшей тогда песни «огонек» и однажды с концертной бригадой приехала на фронт, где воевал Леонид Ильич. Тот сразу же обратил на прекрасную женщину свое внимание. После первого же концерта один из военных попросил Анну Васильевну зайти в столовую. Как только она вошла, он сообщил, что сейчас сюда пожалует замполит Брежнев, а потом вышел и запер ее на ключ. Певица была оскорблена такой бесцеремонностью и тут же вылезла через окно на улицу. Можно только представить, какое лицо было у комиссара, когда он не нашел в закрытом помещении красавицы-певицы. Но именно это – строптивость красавицы раззадорила молодого Брежнева, и в дальнейшем он не раз сопровождал ее во время фронтовых выступлений.

Как рассказывала Анна Васильевна, «Леонид всегда заботился о своих женщинах и хорошо устраивал их в жизни. Но больше всего любил не певиц, а медсестер».

Лариса Кафтан в статье о тайной любовнице Брежнева пишет: «Сама она после войны вышла замуж за генерала, Героя Советского Союза. Но брак был недолгим. Муж запрещал Шалфеевой петь, а музыка была для нее самым главным в жизни. Когда друзья ей говорили: “ты с ума сошла! Кто же с генералом разводится?” – Анна Васильевна со смехом отвечала: “ночью-то он китель снимает!”…

Роман певицы с Брежневым продолжался и после войны. Анна Васильевна тайно встречалась с Леонидом Ильичем, когда он один, без семьи, приезжал на отдых в Сочи. Но через несколько лет отношения как-то сами собой прекратились… На память у певицы осталась лишь фотография, которую как-то увидела в альбоме подруга: улыбающаяся Анна рядом с моложавым Брежневым. Эта самая подруга и надоумила потом Анну Васильевну обратиться к Леониду Ильичу за помощью. В Сочи Шалфеева жила в обычной коммуналке с соседями-алкоголиками. “Хватит, Аня, мучиться! – однажды сказала ей подруга. – Напиши Брежневу письмо!” Шалфеева долго не решалась на это, но после очередной пьяной оргии в коммуналке ее терпение лопнуло. В своем послании на имя Брежнева Анна Васильевна не напоминала ему о былой связи: просто просила помочь ей, артистке сочинской филармонии, в решении жилищного вопроса. В конверт певица вложила ту самую фотографию: она и Брежнев, молодые и счастливые…

Через десять дней после этого Анну Васильевну вызвал к себе секретарь сочинского горкома партии и сообщил, что ей выделяют двухкомнатную квартиру в элитном доме в самом центре города. Секретарь сказал, что это указание “с самого верха”».

Несмотря на такие вот фронтовые романчики, у Леонида Ильича все же была на фронте самая большая и настоящая любовь. Звали ее Тамара Николаевна Лаверченко. С ней Брежнев познакомился в прифронтовом Ворошиловграде. Спустя десятилетия Тамара Николаевна расскажет об этом в деталях: «Я родилась в Москве в 1923 году. Выросла в Днепропетровске, где мой отец, Николай Петрович Лаверченко, работал начальником цеха на заводе имени Петровского. Он умер в 1935 году, а мама – в 1938-м. Я осталась одна, но все-таки закончила среднюю школу и перед самой войной поступила в техникум рентгеновского оборудования.

8 августа 1941 года нас эвакуировали на Кавказ. Меня призвали на службу, я стала медицинской сестрой. Сначала в тыловом госпитале в Орджоникидзе, потом в прифронтовом – в Ворошиловграде. Обстановка была жуткая. Поздняя осень, распутица, потом зима. В холодных палатках замерзали раненые.

В Ворошиловграде я встретилась с Леонидом Ильичом. Как-то в госпиталь к нам пришел полковник Евдокимов из армейского отдела кадров. Предложил мне и моей подруге, Люде Пахомовой, перейти в политотдел. Кто бы тут долго раздумывал: после крови, грязи предлагают чистую работу в тепле – выписывать партбилеты и аттестаты! Кажется, на второй день работы Брежнев подошел к нам познакомиться. Сказал: “Девочки, не бойтесь, все у нас будет хорошо”. Начал расспрашивать кто, откуда. Обрадовался, когда узнал, что мы из одного города. На войне земляк – это уже почти друг, сразу пробуждается симпатия к человеку. А тут – молодой красавец, 36-летний бригадный комиссар.

Он не мог пройти мимо, чтобы не сказать что-нибудь приятное, не пошутить. Положит руку на плечо и улыбается. По-военному никогда ко мне не обращался. Он называл меня Томой. Мягкий, красивый баритон. Его речь очень отличалась от речи других офицеров. Он ведь не кадровый военный. Матерщины и хамства я от него никогда не слышала.

Весной и летом 1942-го мы отступали на Кавказ. Мы приезжали в какое-нибудь село, квартирьеры уже заранее подбирали дома для штаба, политотдела, для ночлега. В то время долго нигде не задерживались. Сколько раз ездили под обстрелом, в кустах у дороги прятались, а мины рвались то тут, то здесь, перелет-недолет. Бог спас.

Леонид Ильич передвигался налегке. Он ничего за собой не возил, никаких лишних вещей. Он же все время на передовых позициях был с офицерами и солдатами. Смелый человек был. Ему говорили: ты хоть бы на передовой лампасы свои спрятал, слишком светятся. Или с командующим в штабе работал. Утром уедет, и неизвестно, вернется ли. Бывало, по два-три дня его нет, а ты сидишь и ждешь. Возвращался из окопов грязный, завшивевший, оборванный. Условий никаких. О бане только мечтать можно. Горячая водичка в тазике – и то радость. Чинить обмундирование – это была обязанность ординарца, Ивана Павловича. Часто, когда он занят был, это делала я – то белый подворотничок пришить, то дырочку на гимнастерке заштопать. И смотришь: а это не от пули? Там такие безумные бои были».

О Леониде Ильиче говорили и говорят разное. Но факт остается фактом: на войне он не был трусом. И судя по всему, свою комиссарскую работу выполнял добросовестно, как бы к ней ни относились и тогда, и сейчас. Однажды на тыловом складе Брежнев обнаружил две сотни 37-мм минометов-лопат с огромным количеством осколочных мин. Тут же комиссар принимает решение усилить огневую мощь малоземельцев за счет обнаруженных лопат. И хотя такие минометы-лопаты бойцы невзлюбили, за отсутствие каких-либо прицельных приспособлений, тем не менее куда деваться, когда сам комиссар организовал в районе Станички опытные стрельбы…

В другой раз, когда рота противника при поддержке трех танков в районе Федотовки перешла в наступление, находившийся в окопах начальник политотдела полковник Брежнев оказался рядом с расчетом станкового пулемета. Этот расчет растерялся и не открыл своевременно огня. Что было дальше, сообщил в донесении командир стрелкового батальона: «До взвода немцев воспользовавшись этим, подобрались к нашим позициям на бросок гранаты. Тов. Брежнев физически воздействовал на пулеметчиков и заставил их вступить в бой. Понеся значительные потери, немцы отступили, бросив на поле боя несколько раненых. По приказу тов. Брежнева расчет вел по ним прицельный огонь, пока не уничтожил».

Был случай, когда автомобиль Брежнева попал под обстрел, ноги водителя были прошиты минными осколками. Леонид Ильич осторожно положил сержанта на сиденье, а сам сел за руль. Ему удалось выскочить из зоны обстрела, но вдруг разорвался шальной снаряд и его осколки попали в машину. Последние сотни метров Брежнев нес водителя на руках… А ведь все эти случаи быстро разлетались на фронте. Как в такого политработника было не влюбиться!

«В конце лета 1942 года политотдел 18-й армии остановился в Туапсе, – продолжает рассказ Тамара Николаевна. – Тылового рая там не было – немцы бомбили город ежедневно. По тревоге выскакивали из домиков, прятались в блиндажах. А немецкие летчики применяли особую тактику – “звездочкой” налетали с разных сторон. Из Туапсе Брежнев уходил на катерах на Малую Землю. А потом и весь политотдел подтянулся в Новороссийск. Отсюда начали мы наступать. Ростов, Польша, Чехословакия.

Дни рождения свои Леонид Ильич всегда переносил на Новый год. Тогда мы собирались всем политотделом и отмечали двойной праздник. Обычно это происходило в военторговской столовой. Кроме положенных в тот вечер каши и чая, каждый что-то с собой приносил. Девушкам разрешалось приходить в гражданском. У меня было крепдешиновое платье, синее в цветочек (единственное, в котором я эвакуировалась из Днепропетровска), и бежевые туфли на высоком “граненом” каблуке.

Когда мы прихорашивались перед вечером, как нам хотелось быть красивыми! На фронте у каждого была своя “симпатия”. И каждой девочке очень хотелось понравиться. И поклонников вокруг множество. Брежнев всем девочкам нравился. Нельзя было в него не влюбиться. И красивый, и веселый. Любил танцевать. Патефон у нас был и пластинки – фокстрот “Рио-Рита”, танго, вальсы. Вот мы сидим с девочками за столом, он подходит приглашать на танец. Положит руку на плечо: “Потанцуем?” Аристократических манер у него не было, но приглашал он очень ласково. Улыбочка добродушная, белозубая, с ямочками – ну невозможно же ему отказать. И вот мы с ним кружимся в вальсе по всему залу, и я чувствую, как он бережно ведет меня, какой он сильный, и он ко мне прижимается. А потом после вечера шел провожать – хоть и недалеко, но обязательно проводит. Однажды приревновал меня. Я писала какой-то документ, а напротив меня сидел майор, начальник отдела. Дело было под вечер. Он наклонил голову, у него были такие мягкие пушистые волосы – я на них дунула, они так смешно разлетелись. Леонид Ильич проходил как раз мимо, увидел, но мне тогда ничего не сказал. А через некоторое время спрашивает:

– Ну как твой майор?

– Какой? – удивляюсь я.

– А вот этот. – И он дунул, как я тогда.

Мы рассмеялись».

Племянница Леонида Ильича, Любовь Яковлевна Брежнева, с самого раннего детства неоднократно слышала, что дядя несчастлив в семейной жизни. Еще перед войной он, якобы, признавался своему брату, что не любит жену, но вынужден терпеть из-за детей. В своих мемуарах она утверждает: «Леонид Ильич женился рано, когда ему не было и двадцати двух лет. Виктория Петровна никогда не отличалась красотой и по молодости очень комплексовала рядом с ярким, жизнерадостным и обаятельным мужем. У многих сложилось впечатление, что, уступая по всем качествам Леониду, она задвинула себя на второй план, ни во что не вмешивалась и ни во что не вникала. В политическую жизнь мужа Виктория Петровна действительно не лезла по двум причинам: во-первых, ничего в политике не понимала, а во-вторых, Леонид Ильич, будучи по натуре мягким и терпимым человеком, тем не менее осаждал каждого из членов семьи при малейшем намеке на вмешательство в его работу. Тут он был непримирим и даже груб. Совсем иначе дело обстояло в личной жизни, и я могу со всей ответственностью сказать, что главой семьи была Виктория Петровна. Она проявляла редкую последовательность в вытеснении родственников мужа из его жизни и стойко и зорко охраняла права своих многочисленных сестер и их детей, которые беззастенчиво представляли себя при случае и без “племянниками Брежнева”».

Как-то в пылу ссоры с Викторий Петровной брат генсека Яков Ильич не сдержался и сказал: «Дурак я, что не дал тогда Леониду башку ей отрубить». Комментируя этот случай, он поведал своей дочери такую историю: «После войны, почувствовав себя генеральшей, Виктория, решив, что ее гардероб не соответствует новому статусу, устроила Леониду скандал по поводу женских тряпок. Чрезвычайно выдержанный и спокойный, Леонид молча сгреб ее платья и туфли и, схватив топор, изрубил это все в мелкие кусочки». Таким Леонида Ильича родной брат не видел ни разу: «Будто бес в него вселился». Он рубил этот символ бабского мещанства с таким остервенением, будто заклятого врага. По лицу его катились слезы.

Наверное, не зря Леонид Ильич говорил про свою жену шутя: «она, как чемодан без ручки, – и выбросить жалко, и таскать неудобно». Наверное, не зря он называл Викторию Петровну мужским именем «Витя»…

О том, почему Брежнев не смог узаконить свои отношения с Тамарой Николаевной после войны, его племянница приводит достаточно убедительные доводы: «Тамара рассказывала, что пришлось ей сделать несколько абортов, после которых не было даже возможности отлежаться. Дошли каким-то образом слухи о романе генерала Брежнева до Сталина. “Ну что ж, – сказал законодатель советской нравственности, – посмотрим, как он поведет себя дальше”. Эту, казалось бы, ничего не стоящую фразу передали Леониду. Леонид, который, как рельефно выразился мой отец, “наклал в штаны”, призадумался».

А подумать было над чем. Любовь любовью, а карьера карьерой. Брежнев отлично знал, что Сталин проявлял исключительный интерес к «личным досье», находящимся в картотеке КГБ. Он понимал также, что от сводок местных чекистов зависит не только его карьера, но и жизнь. Бросить семью значило получить выговор по партийной линии, последствия чего были известны. К тому же мать, которую Леонид очень любил и с которой считался, против второго брака возражала. Она понимала, что сын Викторию не любит, но были внуки Галя и Юра, которых она жалела. Невозможность соединить жизнь с близким человеком, очевидно, работала на расхождение у моего дяди реальных чувств с суррогатом, как позднее на расхождение слова с делом. Роман с Тамарой у Леонида тянулся долгие годы, они сходились и вновь расходились. Это было болезненно для обоих и для его семьи. Никто не знает, как Леонид Ильич расстался с Тамарой, о чем говорили они, прощаясь. Пусть это останется между ними.

Когда Леонид перебрался в Москву, он устроил Тамаре квартиру в престижном по тем временам районе на «Соколе». Прихлебатели об этом донесли Виктории. Ее этот факт взбесил: мало того что эта фронтовичка хотела увести отца у детей, она еще использует его связи! Леонид, больше всего ненавидевший семейные скандалы, которыми был сыт по горло, чтобы как-то успокоить жену, сказал, что квартиру помог получить Тамаре брат Яков через свои московские связи. Когда вскоре после этого за обедом зашел разговор и мой отец подтвердил слова Леонида, Виктория сказала: “Ты, Яша, как был дураком, так им и остался. Как брат ты можешь, конечно, Леонида покрыть, но не до такой же степени. Может, ты еще скажешь, что спал с ней вместо него?” Леонид плюнул с досады и вышел из-за стола».

За всю войну Леонид Ильич подарил своей любимой только несколько фотографий.

«Вот на обороте одной карточки написал: “Милая Тома! Помни всегда, что у тебя есть надежный, любящий тебя друг. 5 мая 1943 года. Л. Брежнев”, – вспоминает Тамара Николаевна. – Еще были у меня его записки, которые он присылал с передовой. Когда кончилась война, меня сразу демобилизовали. А он еще оставался служить. Это было в маленьком чешском городе, недалеко от Карловых Вар. Потом я там бывала несколько раз, но никак не могла вспомнить, где этот городок. Леонид Ильич провожал меня, довез на машине к поезду. Никто никому ничего не обещал. Мы не знали, что с нами будет.

Я поехала в Киев. Закончила медицинский техникум, вышла замуж. В 1947 году он прислал мне письмо, просил приехать на встречу в Черновцы, где было политуправление 4-го Украинского фронта. Я приехала. Там я познакомилась с его женой Викторией. Она мне сказала: “Тома, я все знаю. Но я никого не упрекаю и не обвиняю. Я только прошу тебя уехать”. Я уехала в тот же вечер. Часа через два поезд остановился на какой-то маленькой станции. Я глянула в окно и вдруг увидела на перроне Брежнева и его ординарца Ивана Павловича. Оба какие-то грязные, прокопченные. Они догоняли меня на паровозе. Брежнев умолял меня вернуться и остаться с ним, но я сказала: нет, я же обещала Виктории, что уеду.

Мы продолжали встречаться. Как-то раз он собирался ехать в Москву из Черновцов через Киев. Мама Леонида Ильича, Наталья Денисовна, узнала об этом и приехала в Киев повидаться с сыном. Она остановилась у меня. Ко мне же на квартиру приехали потом Брежнев с Мехлисом, членом военного совета 4-го Украинского фронта, членом Политбюро ЦК, любимцем Сталина. Мехлис тогда очень уговаривал меня поехать с Брежневым. Но я отказалась».

О фронтовом романе Брежнева знали многие, в том числе и самые близкие люди. Ведь насколько он любил эту женщину, настолько и переживал с ней разлуку. Незаживающая душевная рана вынуждала откровенничать, и не однажды. Дочь генсека Галина также была в курсе событий, рассказывая самую большую тайну семьи своим подругам. Например, одна из таких подруг, Энгелина Рогальская, до сих пор помнит о самом сокровенном семьи Брежневых: «Ой, это целый роман! Все началось в Днепропетровске. Леонид Ильич Брежнев, Щелоков и был еще такой Николаев – потом он стал министром. Так вот все трое, тогда молодых парней, любили одну женщину – Тамару. Она предпочтение тогда отдала Николаеву. Но он потом жизнь самоубийством кончил. А во время войны весь фронт прошла Тамара фронтовой медсестрой с Леонидом Ильичом. Красавицей была! А потом Леонид Ильич ее в Москву пригласил и за генерала выдал замуж. Она взяла из детского дома девочку, потому что думала, что родить не сможет. А как только взяла девочку, забеременела, родился Володька, он с Игорем Щелоковым дружил… Тамару очень Леонид Ильич любил, хоть книгу пиши».

Однажды на одном из праздничных приемов брат Брежнева наклонился к дочери и тихо сказал: «Посмотри на пару, которая сейчас вошла. Это Тома, боевая подруга Леонида. Я к ним подойду, а ты понаблюдай со стороны. Ленька был в нее влюблен без памяти». «Я знала из семейных разговоров о Тамаре и не без любопытства принялась ее разглядывать, – утверждает Любовь Брежнева. – Рядом с седым представительным мужчиной в генеральской форме стояла полноватая, но еще стройная женщина в элегантном вечернем платье, с красивой прической и уверенным, но доброжелательным лицом. В глазах ее и улыбке была неповторимая прелесть, и мне сразу стало понятно, почему эта женщина долгие годы играла такую роковую роль в жизни дяди. Красавица она была редкая! Увидав отца, она вся так и вспыхнула, и радость озарила ее лицо. Отец пожал руку генералу, хотел поцеловать Тамаре руку, но она вдруг порывисто, совсем не по-светски обняла и расцеловала его тепло и просто. Они беседовали недолго, и отец вернулся ко мне, растроганный, с влажными глазами. “Дурак Ленька, – сказал он мне, – сам несчастный и ее не пощадил. Только о нем и расспрашивала”. К сожалению, мы вскоре ушли и я больше никогда Тамару не видела».

О послевоенных встречах с Леонидом Ильичом Тамара Николаевна поведала весьма кратко и достаточно корректно. Здесь она не могла перейти каких-либо границ. Но тем и ценен ее образ так горячо любимый Брежневым: «Так случилось, что моего мужа одновременно с Брежневым направили в Казахстан. Мы встречались с Леонидом Ильичом в Алма-Ате. Потом и мы, и Брежневы переехали в Москву. Мы дружили семьями, часто бывали у него на даче. Они с Викторией приходили к нам в гости. И никогда ни Виктория, ни мой муж не заикнулись о том, что было между мной и Брежневым на фронте.

Последняя встреча наша была примерно за год до смерти Леонида Ильича. Он жаловался, что у него бессонница, ему нужно принимать снотворное. Мне потом рассказывали, что он буквально помешан на снотворном. Тайком от врачей “стрелял” снотворное у членов Политбюро. Медики потом стали давать ему “пустышки” с водой. Я думаю: что же с ним сделали, почему он стал таким?..

Я ходила на его похороны. Он был необыкновенно добрый и обаятельный человек. У меня с ним связаны только самые хорошие воспоминания. И когда я его вспоминаю, плачу…» Сам Леонид Ильич говорил о ней:

– Какая это была женщина, Тома моя! Любил ее как… Благодаря ей и выжил. Очень жить хотелось, когда рядом такое чудо. С ума сходил, от одного ее голоса в дрожь бросало. Однажды вышел из блиндажа, иду по окопу. Темно было совсем, ночь была сказочная, с луной, звездами. Роскошь, одним словом. Слышу, Тамара моя за поворотом с кем-то из офицеров разговаривает и смеется. Остановился я, слушаю как завороженный, и такое счастье меня охватило, так что-то сердце сжалось, прислонился я к стене и заплакал.

Маршал Рокоссовский, не меняющий женщин, как перчатки

«Мой Багратион»

Главный маршал авиации А. Е. Голованов в рецензии на книгу о Маршале Советского Союза К. К. Рокоссовском написал буквально следующее: «Если бы меня спросили, рядом с какими полководцами прошлого я поставил бы Рокоссовского, я бы, не задумываясь, ответил: рядом с Суворовым и Кутузовым. Полководческое дарование Рокоссовского было поистине уникальным, и оно ожидает еще своего исследователя».

В своих мемуарах Голованов также не забыл о Константине Константиновиче: «Пожалуй, это наиболее колоритная фигура из всех командующих фронтами, с которыми мне довелось сталкиваться во время Великой Отечественной войны».

И действительно, война не застала врасплох генерала Рокоссовского. Будучи командиром механизированного корпуса, он один смог отстоять свою артиллерию, когда накануне войны войскам Киевского Особого военного округа было приказано выслать ее на полигоны, находившиеся в приграничной зоне.

Тогда же, учитывая отсутствие боевой материальной части (ее укомплектованность на 30 %), Рокоссовский ограничил использование танков для учебных целей из опасения оказаться на войне вообще без танков (учебная техника была на износе, моторы оставляли желать лучшего).

С началом войны Константин Константинович взял на себя ответственность за вскрытие особо секретного оперативного пакета за подписью заместителя начальника Оперативного отдела штаба. Хотя его можно было вскрывать только по распоряжению председателя Совета народных комиссаров или наркома обороны.

Далее он приказал вскрыть центральные склады без разрешения сверху с боеприпасами и гарнизонный парк автомобилей. При этом написал море расписок интендантам.

Выступая в поход, Рокоссовский запретил выдавать командирам и сержантам петлицы защитного цвета и знаки различия, чтобы командир резко выделялся в боевых порядках.

Получив приказ на проведение контрудара, он снова взял на себя огромную ответственность не наносить его, а встретить врага в обороне. Его корпус не просто атаковал немцев, но и отбросил их. При этом бойцы и командиры стали обстрелянными и убедились в том, что немца можно бить.

Сочетая усилия пехоты, артиллерии и незначительного количества танков, комбинируя их действия, корпус Рокоссовского стремился нанести противнику как можно большой урон. И это, надо сказать, у него получалось. Однако что он мог сделать один среди немногих, таких же, как он?

Вспоминая 41-й год, маршал писал в своих мемуарах: «Приграничное сражение нами проиграно. Остановить врага теперь можно будет не подбрасыванием разрозненных частей и соединений к расшатанному фронту, а созданием где-то в глубине нашей территории сильной группировки, способной не только противостоять военной машине противника, но и нести ему сокрушительный удар».

«Рокоссовский со своим корпусом попал в окружение, – рассказывал генерал-лейтенант авиации Н. А. Захаров Феликсу Чуеву. – Надо сказать, что войну он встретил в отличие от многих наших командиров очень подготовленно и грамотно. Перешел в контрнаступление и, разбив превосходящие силы врага, послал в вышестоящий штаб депешу с просьбой разрешить ему взять Варшаву. Естественно, он не знал общего положения на театре военных действий, и ему совершенно справедливо было приказано отступать. Рокоссовский, отступая, вывел свой корпус в расположение наших войск с соотношением потерь 1: 2,5 не в пользу немцев. И это летом 1941 года!

Такова цена полководца».

К слову, корпус Рокоссовского успешно действовал на Новоград-Волынском направлении, где он, взаимодействуя с другими соединениями фронта, нанес 10 июля 1941 года контрудар по противнику с севера. Контрудар оказался неожиданным и пришелся по слабо укрепленному стыку двух пехотных дивизий противника.

Контрудары войск Юго-Западного фронта восточнее Новоград-Волынского, где действовал корпус Рокоссовского, и в районе Бердичева вынудили противника приостановить противника на подступах к Киевскому укрепленному району.

В июле 41-го Рокоссовский возглавил одну из пяти армейских оперативных групп, созданных в соответствии с директивой начальника Генерального штаба от 18 июля для нанесения ударов из районов Белого, Ярцева, Рославля по сходящимся направлениям на Смоленск с задачей во взаимодействии с 16-й и 20-й армиями разгромить противника севернее и южнее города.

Действуя на важнейшем направлении в течение нескольких дней, группа Рокоссовского, сформированная им из отходивших частей, отражала на рубеже реки Вопь в районе Ярцево ожесточенные атаки танковых соединений Гота, стремившихся прорваться на восток к Вязьме и в юго-восточном направлении к Ельне в целях соединения с частями 2-й танковой группы Гудериана.

При организации обороны на левом берегу реки Вопь войска Рокоссовского впервые за войну сделали попытку создать противотанковую оборону, основанную на противотанковых опорных пунктах, размещаемых на танкоопасных направлениях. 28 июля группа нанесла контрудар, в результате которого соединения противника были вынуждены перейти к обороне. А 1 августа, одновременным ударом группы с востока и частей 16-й и 20-й армий с запада, находившихся в окружении, был прорван фронт окружения.

После выхода войск из окружения генерал-майор Рокоссовский вступил в командование 16-й армией. Участвуя в оборонительных и наступательных боях, войска его армии форсировали Вопь, овладели вражескими укреплениями на западном берегу, отвлекая на себя часть резервов противника из Ельни, способствуя успешному проведению Ельнинской операции Резервного фронта.

Заметную роль его армия сыграла и в обороне Москвы. Она достаточно активно участвовала в Можайско-Малоярославецкой и Клинско-Солнечногорской оборонительной операциях.

В ходе октябрьского наступления противника войска 16-й армии, прикрывая подступы к столице на Волоколамском направлении, проявили исключительное упорство.

Против армии противник бросил четыре дивизии (200 танков), а у него на каждый стрелковый батальон и кавалерийский полк приходилось не менее 5 км фронта обороны. Плотность же артиллерии на 1 км не превышала двух орудий. Тем не менее Рокоссовскому удалось противопоставить массированным ударам противника при поддержке авиации хорошо организованную оборону, в которой огромную роль сыграли противотанковые опорные пункты и районы. 27 октября 16-я армия остановила немцев восточнее Волоколамска благодаря четкому управлению, умелым маневрам силами и своевременным вводом резервов.

В ходе нового ноябрьского наступления противника на Волоколамско-Истринском направлении против его армии, занимавшей фронт обороны в 70 км, перешла в наступление 4-я танковая группа (не менее 400 танков) при массированной поддержке авиации. Но уже 5 декабря она была остановлена приблизительно в 20 км от главного рубежа Московской зоны обороны, умело организованной обороной, которая отличалась стойкостью и высоким моральным духом войск Константина Константиновича.

Армия Рокоссовского первой перешла в контрнаступление под Москвой. «Глубокий снежный покров и сильные морозы, – писал он в своих мемуарах, – затрудняли нам применение маневра в сторону от дорог с целью отрезать пути отхода противнику. Так что немецким генералам, пожалуй, следует благодарить суровую зиму, которая способствовала их отходу от Москвы с меньшими потерями, а не ссылаться на то, что русская зима стала причиной их поражения».

Феликсу Чуеву рассказывали, что после победы под Сталинградом одним из первых Рокоссовскому прислал поздравление начальник тюрьмы («Кресты»), где он сидел с 17 августа 1937 года по 22 марта 1940 года. «Рад стараться, гражданин начальник!» – ответил ему Рокоссовский.

А вот, что поведал Ф. Чуеву Главный маршал авиации А. Е. Голованов: «Когда мы прибыли из Сталинграда, нас принял Сталин, это после завершения операции “Кольцо”, всех поздравил, пожал руку каждому из командующих, а Рокоссовского обнял и сказал: “Спасибо, Константин Константинович!” Я не слышал, чтобы Верховный называл кого-то по имени и отчеству, кроме Б. М. Шапошникова, однако после Сталинградской битвы Рокоссовский был вторым человеком, которого И. В. Сталин стал называть по имени и отчеству. Это все сразу заметили. И ни у кого тогда не было сомнения, кто самый главный герой – полководец Сталинграда…»

К слову, командующий войсками Донского фронта генерал Рокоссовский, осуществляя операцию по ликвидации окруженной группировки противника под кодовым наименованием «Кольцо» (10 января – 2 февраля 1943 года), сумел рассечь вражескую группировку на две части. Уже 31 января была разгромлена южная группировка войск 6-й армии Ф. Паулюса, а 2 февраля капитулировала северная. Но прежде всего успеху операции способствовало полководческое мастерство самого Рокоссовского.

Именно Рокоссовский был уверен, что на Курской дуге решится исход кампании 1943 года. Тогда как другие предлагали там нанести упреждающий удар по противнику.

Это несколько колебало уверенность Сталина как Верховного в принятом им уже решении вести оборонительные действия.

«Прошел май. Опять всплыли разговоры об упреждающем ударе с нашей стороны. Рокоссовский переживал, как бы в Ставке не приняли такое решение. Соотношение сил было примерно ровным, и преимущество будет на стороне обороны. Наступающий должен иметь значительное превосходство в силах и особенно в средствах. Организованная оборона давала твердую уверенность Рокоссовскому, что он разгромит противника, а возможное наше наступление наводило на размышления. Тем более что Рокоссовский принадлежал к числу тех полководцев, которые планировали операции с минимальными потерями. Однако Ватутин по-прежнему был уверен в успехе предполагаемого упреждающего удара…

В конце июня разведка донесла, что противник начнет наступление второго июля. Но ни второго, ни третьего, ни четвертого июля ничего не произошло. Напряжение росло» (Феликс Чуев).

«В ночь на пятое июля я был на докладе у Сталина на даче, – пишет Голованов. – Он был один. Выслушав мой доклад и подписав представленные бумаги, Верховный сразу заговорил о Рокоссовском. Он довольно подробно вспомнил деятельность Константина Константиновича под Москвой и под Сталинградом, особенно подчеркнув его самостоятельность и твердость в принятии своих решений, уверенность в правильности, а главное – обоснованность вносимых им предложений, которые всегда себя оправдывали, и наконец Сталин заговорил о создавшемся сейчас положении на Центральном и Воронежском фронтах. Рассказал о разговоре с Рокоссовским, где на вопрос, сможет ли он сейчас наступать, последний ответил, что для наступления, имея в виду соотношение сил, ему нужны дополнительные силы и средства, чтобы гарантировать успех, и настаивая на том, что немцы обязательно начнут наступление, что они не выдержат долго, ибо перевозочных средств у них сейчас еле хватает лишь на то, чтобы выполнить текущие расходы войны и подвозить продовольствие для войск, и что противник не в состоянии находиться в таком положении длительное время. И наконец не то вопросом, не то с каким-то сожалением Сталин сказал:

– Неужели Рокоссовский ошибается?.. – Немного помолчав, Верховный сказал: – У него там сейчас Жуков.

Из этой реплики мне стало ясно, с какой задачей находится Георгий Константинович у Рокоссовского. Было уже утро, когда я собирался попросить разрешения уйти, но раздавшийся телефонный звонок остановил меня. Не торопясь, Сталин поднял трубку ВЧ. Звонил Рокоссовский. Радостным голосом он доложил:

– Товарищ Сталин! Немцы начали наступление!

– А чему вы радуетесь? – спросил несколько удивленно Верховный.

– Теперь победа будет за нами, товарищ Сталин! – ответил Константин Константинович.

Разговор был окончен.

– А все-таки Рокоссовский опять оказался прав, – как бы для себя сказал Сталин».

В 1944 году в Ставке обсуждались разные варианты проведения Белорусской операции. Командующий 1-м Белорусским фронтом генерал армии Рокоссовский предлагал, как всегда, самый необычный вариант: нанести одновременно два главных удара. Маршал Жуков и Генеральный штаб выступили категорически против такого предложения. Более того, их поддержал сам Верховный. Ведь считалось абсолютно правильным нанесение всего лишь одного главного удара при прорыве хорошо подготовленной обороны противника, остальные же должны были нести вспомогательный характер, скрывая истинное направление нанесения главного удара.

Противники Рокоссовского настаивали на ударе с плацдарма на Днепре в районе Рогачева.

Рокоссовский вспоминал: «Окончательно план наступления отрабатывался в Ставке 22 и 23 мая. Наши соображения о наступлении войск левого крыла фронта на Люблинском направлении были одобрены, а вот решение о двух ударах на правом крыле подвергались критике. Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести один главный удар – с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в руках 3-й армии.

Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого “продумывания” приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представляли.

– Настойчивость командующего фронтом, – сказал он, – доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха». Далее полководец объясняет причину настойчивой защиты решения о двух ударах: «Дело в том, что местность на направлении Рогачев – Бобруйск позволяла в начальный период наступления сосредоточить там лишь силы 3-й, частично 48-й армий. Если этой группировке наших войск не оказать помощи, на другом участке противник будет в состоянии не допускать здесь прорыва своей обороны. В случае необходимости он для парирования угрозы имел бы возможность перебросить сюда силы с неатакованных участков.

К этому необходимо добавить, что правый фланг 3-й армии упирался в район, занимаемый противником не только по западному, но и по восточному берегу Днепра. Это вынуждало нас принять надлежащие меры для обеспечения правого фланга армии и фронта. Удар 65-й и 28-й армий на левом берегу Березины в направлении Бобруйск – Осиповичи лишал противника возможности перебросить свои силы с этого участка против 3-й армии, и наоборот. Ударами на двух направлениях вводилась в сражение одновременно основная группировка сил правого крыла фронта, чего нельзя было достигнуть ударом на одном участке из-за его сравнительной ограниченности. Кроме того, успех, достигнутый на любом из этих участков, ставил противника в тяжелое положение, а войскам фронта обеспечивал успешное развитие операции».

К слову, Константин Константинович тогда своим фронтом, впервые в мировой военной практике нанес два главных удара (передний край протяженностью 900 км). При этом с плацдарма у Рогачева успех не был достигнут. Зато там, где наносился второй главный удар, был достигнут наибольший успех!

«Вряд ли можно назвать другого полководца, который бы так успешно действовал как в оборонительных, так и в наступательных операциях прошедшей войны, – писал Главный маршал авиации Голованов. – Благодаря своей широкой военной образованности, огромной личной культуре, умелому общению с подчиненными, к которым всегда относился с уважением, никогда не подчеркивая своего служебного положения и в то же время обладая волевыми качествами и выдающимися организаторскими способностями, он снискал себе непререкаемый авторитет, уважение и любовь всех, кто с ним общался».

После Белорусской операции, которую изучают во всех военных академиях мира, Сталин назвал Константина Константиновича «мой Багратион». За нее же Рокоссовский и стал маршалом.

«Юлию Петровну предать никогда не смогу!»

«В конце XIX века в селе Холмогой Иркутской губернии жил Григорий Курсанов, купец из крестьян, который с 1892 года являлся совладельцем Троицкого винокуренного завода, – рассказывают Г. Макагон и И. Подшин по материалам Заларинского краеведческого музея о безответной любви Рокоссовского. – Было у него три сына – Василий, Иннокентий и Гавриил. После Столыпинской аграрной реформы братья разделили сферы влияния в волости. Младшему, Гавриилу, достались села Петухово и Залари. Он открыл в Заларях шесть магазинов, скупал у населения сельхозпродукцию и снабжал ею Иркутск, Черемхово и север губернии. Кроме того, торговал мануфактурой, посудой, чаем, и в 1907 году его товарооборот составил 60 тысяч рублей, а чистая прибыль – около 4 тысяч.

Курсановы заботились не только о наживе. Гавриил вкладывал деньги в ремонт Николаевской церкви, в строительство двухклассного училища, создал библиотеку и впервые в Заларях, задолго до Ильича, провел электрический свет, правда, только в своей усадьбе. То есть был Гаврила Григорьевич настоящим «просветителем».

Заларинцы уважали купца и не тронули его во время Гражданской войны. Однажды он даже ходатайствовал за местного партизанского главаря, Ивана Смолина, схваченного чехами, и тот был ими отпущен. Поэтому магазины у Курсанова отняли только в 1921 году, после чего он с семьей уехал в Иркутск и умер своей смертью.

У купца было трое детей: дочери Еликонида и Мария, которую домашние называли Мака, и сын Иннокентий. В 1921 году Маке исполнилось 20 лет. В это самое время в Заларях квартировал полк Рокоссовского. Командиру было 24 года, и он в свободное от службы время начал ухаживать за купеческой дочкой.

Старожилы вспоминают, что высокий статный кавалерист, затянутый кожаными ремнями и с орденом на груди, и не менее статная барышня, знавшая несколько языков и прекрасно музицировавшая на рояле, вместе смотрелись весьма эффектно. Классовое происхождение пассии не смущало бывшего рабочего Костю Рокоссовского. Во всяком случае, на работниц и крестьянок он не клевал.

Но неожиданную конкуренцию Рокоссовскому составил его ровесник, Владимир Забельский, который был командиром полкового артиллерийского транспорта. Как развивались события в этом любовном треугольнике, история умалчивает, но Мария в конце концов предпочла начальнику подчиненного. Она вышла за Забельского замуж, но соперники остались друзьями.

Командир полка горевал недолго. Вскоре полк был переведен в Кяхту, и там, в театре, на представлении чеховской “Чайки”, Рокоссовский познакомился с местной гимназисткой Юлией. Когда спустя год он стал комбригом, гимназистка превратилась в Юлию Петровну Рокоссовскую.

Неизвестно, жалела ли заларинская красавица о своем выборе, могла ведь женой маршала стать! Во всяком случае, в 30-х годах не жалела. Рокоссовского и Забельского арестовали почти одновременно. Оба попали в ежовские застенки. Спустя четыре года Рокоссовский вышел на свободу, его друг – нет. Владимира Антоновича Забельского расстреляли в 1938 году. Мария Гавриловна с дочерью жили в Иркутске».

К слову сказать, на Юлии Петровне Барминой Константин Константинович женился в мае 1923 года. Вскоре у них родилась дочь Ариадна.

«Командир и комиссар 5-го кавалерийского корпуса Рокоссовский был арестован 17 августа 1937 года, – пишет Л. Млечин. – Сразу после того как Политбюро утвердило приказ наркома внутренних дел Ежова “О ликвидации польских диверсионно-шпионских групп”. Липовые дела о подпольных польских боевых организациях фабриковались по всей стране. Посадили восемнадцать тысяч человек.

Поляков, служивших в Красной Армии, как, скажем, Рокоссовского, арестовали. Из них выбивали показания, что они пытались ослабить Красную Армию накануне нападения Польши. В Москве все еще готовились воевать с Польшей!

5-й кавалерийский корпус располагался в Пскове, так что Рокоссовским занимались особисты Ленинградского особого округа. Сидел он в “Крестах”.

Генерал-лейтенант Николай Павленко, в ту пору главный редактор “Военно-исторического журнала”, бывал в шестидесятых годах на даче у Рокоссовского. И разговорил Константина Константиновича. Тот стал рассказывать о том, о чем никогда не вспоминал. Как его обвинили, что его завербовал польский агент Юшкевич. А он знал только одного Юшкевича – своего первого начальника в царской армии Адольфа Казимировича Юшкевича. В 1920 году тот командовал полком в дивизии Блюхера и погиб».

Один из сотрудников НКВД, вспоминал, как однажды зашел на допрос к Рокоссовскому, тот стоял. Высокий, лицо интересное. Обращаясь к следователю, сотрудник поинтересовался:

– Почему он стоит?

– Гражданин начальник, я стою так уже третий день, – ответил Константин Константинович.

– Садитесь. Мы разберемся. Расскажите свое дело, – отослав следователя, начал говорить с Рокоссовским чекист.

Попав в тюрьму, будущий полководец уже не надеялся выйти живым, но благодаря силе духа он держался и прекрасно понимал, что если подпишет – верная смерть. Во время допросов с пристрастием ему выбили 9 зубов, сломали ребра, молотком отбили пальцы ног. Рокоссовского дважды выводили на расстрел и давали холостой залп. Что пережил Константин Константинович, одному Богу известно. Но он выстоял…

Л. Млечин продолжает: «На заседании суда Рокоссовский рассказал, что Юшкевич погиб в Гражданскую:

– Судите, если у вас и мертвые дают показания.

Суд прервали. Его дело поручили другому следователю. Особисты все-таки нашли в Красной Армии командира по имени Юшкевич. Его арестовали и получили от него показания, что он завербовал Рокоссовского. Но тут ситуация изменилась, и Рокоссовского освободили. И так получилось, что через несколько лет ему прислали на должность командира корпуса генерала Василия Александровича Юшкевича, заслуженного офицера со многими орденами. Он пытался объяснить Константину Константиновичу, что его заставили дать ложные показания. Рокоссовский выслушал Юшкевича, но отказался служить с ним вместе. Генерала перевели в другую армию…

История реальная, но в реальности едва ли будущего маршала спасла грубая ошибка следствия. Другим командирам Красной Армии предъявили еще более абсурдные обвинения, тем не менее военная коллегия Верховного суда или окружные трибуналы преспокойно выносили смертные приговоры.

Рокоссовскому повезло, что следствие по его делу затянулось. А когда наркомом внутренних дел стал Берия, кое-кого освободили. 23 марта 1940 года отпустили и будущего маршала. Освободили еще несколько военных, которых чекисты включили в преступную “польскую группу”…

Рассказывают, что в тот день, когда Рокоссовского выпустили, шел сильный ливень. Он попросил разрешения переждать дождь. Его заперли в камере. На следующий день, хотя дождь продолжался, будущий маршал немедленно ушел».

Когда Сталин попросил Рокоссовского возглавить армию Народной Польши, тот сказал вождю:

– Для меня там снова может повториться тридцать седьмой год.

– Тридцать седьмого года больше не будет, – ответил Сталин.

После реабилитации до конца жизни маршал носил в кармане пистолет. Однажды дочь Ариадна спросила, зачем он носит с собой всегда оружие? Рокоссовский ответил: «Если за мной придут еще раз, я им живым уже не сдамся».

Когда Константин Константинович находился в знаменитой ленинградской тюрьме «Кресты», его жена Юлия Бармина и дочь Ариадна жили в Армавире и назывались родственниками врага народа. Семье, как он узнал, когда вышел на свободу, пришлось хлебнуть лиха. Внук маршала Константин рассказывал, как его маму, которая в то время училась в пятом классе, и когда заходила в кабинет, учительница открыто называла дочерью врага народа. «Маму дразнили, она дралась, давала сдачи». Жену Рокоссовского третировали на работе, и дома как супругу «врага народа». Другие женщины, бывало, не выдерживали моральных пыток и отрекались от мужей, от родителей. А семья Рокоссовского терпеливо дождалась его освобождения.

В войну жена будущего полководца работала в Совете жен фронтовиков при одном из райвоенкоматов столицы. Их деятельность заключалась в том, чтобы собирать и отправлять посылки для бойцов. Также они организовывали концерты в госпиталях. Дочь маршала с самого начала войны рвалась на фронт. Константин Константинович просил ее ни в коем случае без его ведома не принимать никаких решений. Как говорит внук Рокоссовского, дедушка «предложил маме приобрести военную специальность. Она пошла на курсы радистов при Центральном штабе партизанского движения. И окончила их в разгар битвы за Сталинград». Вскоре Рокоссовскому все же пришлось забрать Ариадну на фронт. Он пристроил ее на подвижной радиоузел. И изо всех сил старался делать вид, что не контролирует.

Из писем маршала Рокоссовского семье: «Дорогая Люлю и милая Адуся! Как мне установить с вами связь – не знаю. Я здоров, бодр, и никакая сила меня не берет. Я за вас беспокоюсь. Как вы там живете? Забирайтесь куда-нибудь в маленький городишко подальше от больших городов, там будет спокойнее. До свидания, мои милые, дорогие, незабвенные. Заботьтесь о себе и не беспокойтесь за меня излишне. Еще увидимся и заживем счастливой жизнью. Целую крепко-крепко, безгранично любящий вас Костя. 8 июля 1941-го».

«Дорогие, милые Люлю и Адуся! Пишу вам письмо за письмом, не будучи уверенным, получите ли вы его. Все меры принял к розыску вас. Неоднократно нападал на след, но, увы опять исчезали. Сколько скитаний и невзгод перенесли вы! Я по-прежнему здоров и бодр. По вас скучаю и много о вас думаю. Часто вижу во сне. Верю, верю, что вас увижу, прижму к своей груди и крепко-крепко расцелую.

Был в Москве. За двадцать дней первый раз поспал раздетым, в постели. Принял холодную ванну – горячей воды не было. Ну вот, мои милые, пока все. Надеюсь, что связь установим. До свидания, целую вас бесконечное количество раз, ваш и безумно любящий вас Костя. 27 июля 1941-го».

«Милая Люлюсик! Наконец-то получил от тебя целую пачку писем. Все это передал мне лично корреспондент “Правды”, побывавший у тебя. Сижу, перечитываю письма и переживаю медовый месяц. Никто мне тебя не заменит, и никого мне не надо. Не грусти, Люлю, бодрись и верь, что мы с тобой встретимся и опять заживем по-прежнему. Целую тебя, мой светлый луч, бесчисленное количество раз. Любящий тебя твой Костя. 17 февраля 1942 года».

«Дорогая моя Люлю! Пользуясь случаем, посылаю тебе маленькую посылку, состоящую из всякой всячины. Хотелось бы и себя запаковать в эту посылку и появиться внезапно перед тобою, но, увы, этого сделать нельзя. Скучаю по вас, мои дорогие, ужасно хочется вас видеть…16 марта 1943 года».

«Дорогие мои Люля и Адуся! Улучив свободную минуту, спешу сообщить о себе и о наших делах… 5.7 в 2 часа 30 мин. ночи немцы ринулись на нас своими полчищами танков, артиллерии, пехоты и авиации. В дело были брошены новейшие бронированные чудовища в виде “тигров”, “фердинандов”, “пантер” и т. п. пакости. 8 суток длился этот жестокий бой днем и ночью. Результаты боев нам известны из газет. В общем, набили мы тут фрицев, захватили много пленных и военной техники. Одним словом, всыпали немцам «по первое число». Теперь гоним их на запад, освобождая ежедневно сотни населенных пунктов. Ты обижаешься, что мало пишу. Но поверь, бывают дни, когда буквально валишься с ног от усталости. Я по-прежнему здоров и бодр. Счастливая звезда пока мне сопутствует. Был случай, когда чудом остался жив. Дом, в котором я находился, разнесло в щепки, а у меня – ни царапины. Значит, не суждено пока погибнуть… До свидания, мои дорогие, целую вас крепко. Любящий вас Костя. 29 июля 1943 года».

Константин Константинович во второй раз расстался со своей семьей 22 июня 1941 года. В тот день он приказал отправить жену и дочь в Москву поездом. Но состав в назначенное время в столицу не прибыл. Так они потерялись на время. Рокоссовский шлет письма семье по адресам всех родных и знакомых, надеясь, что жена и дочь обязательно объявятся у кого-нибудь из них.

А в это время под Москвой двадцатидвухлетняя выпускница медицинского института, а с недавних пор ординатор хирургического отделения 85-го походно-полевого госпиталя Галина Васильевна Таланова пробегала мимо молодого, красивого, статного и обаятельного генерала. Привезли раненых, и доктор спешила к полуторкам с открытыми кузовами, в задумчивости не заметив ни генерала, ни его неординарной внешности. Зато генерал обратил на доктора свое внимание, остановил и с приятной улыбкой на лице, окликнув, негромко сказал:

– Что же вы, товарищ военврач, не приветствуете старших по званию?

Он давно без семьи и вдруг словно наваждение – фигура его любимой женщины Люлю, матери его дочери. Молоденькая военврач была очень похожа на его жену, а потом она услышит от генерала признание, что как только он увидел ее, «воробушка» в военной форме, в грубых сапогах, тоненькую, хрупкую, те же тонкие черты лица, – так сердце и екнуло: «Юлия!»

О том, как сумела покорить сердце 45-летнего красавца-генерала под два метра ростом крошечная девчушка вдвое его моложе, рассказала директор музея «Командный пункт Центрального фронта» Валентина Васильевна Озерова, что находится в местечке Свобода под Курском: «Галина Васильевна – потрясающая женщина. Когда мы познакомились, ей было уже за 60. Но сколько энергии, задора и женского шарма! Огромные карие глаза так и жгут. Думаю, в нее невозможно было не влюбиться».

Галина Васильевна показала директору музея свой альбом, в котором много фотографий военной поры. И даже подарила фотографию, запечатлевшую день 7 ноября 1942 года на КП Сталинградского фронта в селе Малая Ивановка: высокий, статный генерал Рокоссовский – командующий войсками Донского фронта, а рядом – совсем хрупкая девушка, едва достающая ему до плеча – военврач 2-го ранга Тала нова.

«На снимках они с Константином Константиновичем рядышком вместе, – уточняет Валентина Васильевна Озерова. – Видно, хотели вот так продлить свое счастье. Много и писем Рокоссовского. И все – в стихах. Огромные карие глаза Галины Васильевны сияли, когда она читала мне те поэтические послания. Те стихи очень-очень личные. Предназначенные ей, и только ей, “незабвенной соловушке”, как называл он ее в письме из-под Курска… У Рокоссовского к Галине было глубокое, серьезное чувство. Они ведь прошли вместе всю войну…»

Об отношениях молодого военврача и генерала буквально сразу же узнали все окружающие. О военно-полевом романе доложили Сталину, но тот пропустил его мимо ушей. Оставалось только завидовать. И влюбленные, вопреки смертельному риску, шагнули навстречу друг к другу через огромную, разделяющую их пропасть. Сама Галина Васильевна прекрасно понимала тогда, что, возможно, она не имеет право именно на это чувство. Однако жизнь брала свое, и оно оказалось выше всякого разума. Ведь сердцу не прикажешь!

В представлении военврача 2-го ранга Г. В. Талановой к ордену “Красной Звездой” говорилось: «В госпитале работает с октября 1942 г. Молодой растущий врач, с первых дней Отечественной войны работает в качестве хирурга. Работая в первые дни в медпункте Армии при налете вражеской авиации на г. Волоколамск, рискуя жизнью, самоотверженно оказывала помощь бойцам и гражданскому населению.

В напряженные дни работы госпиталя в г. Курске, когда госпиталь принимал до 750 раненых, тов. ТАЛАНОВА Г. В., не считаясь с временем и усталостью, по несколько суток не выходя из перевязочной, ведя сама до 250 раненых, оказывала хирургическую помощь и спасла жизнь многим командирам Красной Армии.

Представляю к Правительственной награде “Красная Звезда”.

Начальник 85 ППГ майор м/с Шишманева».

Под приказом войскам Центрального фронта за № 48/Н стоит подпись командующего войсками этого фронта генерала армии Рокоссовского и дата: «3 мая 1943 г.».

В статье о фронтовой любви маршала Рокоссовского ее автор Ю. Махрин не забыл упомянуть и о майоре медицинской службы Шишманевой: «В начале февраля 1943-го, после разгрома фашистских орд на Волге, Ставка создала новый фронт, который был назван Центральным. Его командующим Сталин назначил Рокоссовского, проявившего себя искусным стратегом и под Москвой, и под Сталинградом. Сначала командный пункт обосновался в Ельце, а затем, пишет маршал в “Солдатском долге”, “появилась необходимость перевести КП ближе к войскам. Поэтому мы перебрались в населенный пункт Свобода, севернее Курска”.

В столице соловьиного края к тому времени уже разместился 85-й походно-полевой госпиталь. Возглавляла его Галина Павловна Шишманева – гражданская жена командующего артиллерией фронта Василия Ивановича Казакова, большого друга Рокоссовского. Обе Галины тоже были, что называется, неразлейвода. Как-то дело было в июне, Шишманева уговорила свою лучшую подругу поехать “на ужин к генералам”. Прибыв на КП, направились в столовую, где уже находились Рокоссовский с Казаковым. И угодили под бомбежку. Таланова отделалась испугом, а начальник госпиталя получила тяжелое ранение и через две недели скончалась.

Василий Иванович похоронил свою возлюбленную в Курске, на древнем Никитском кладбище. После войны поставил на ее могиле необычный памятник. По углам – четыре артиллерийских снаряда, а между ними свисала тяжелая чугунная цепь. Вверху сияла большая пятиконечная латунная звезда».

В 1983 году Г. В. Таланова впервые после войны приехала в Свободу. У памятника своему любимому человеку она остановилась и внимательно долго рассматривала скульптуру. Монументальный маршал, по ее мнению, очень похож на настоящего. «Только вот губы немного не такие», – заметила бывший военврач. Разглядеть это мог только близкий маршалу человек…

Пути Господни – неисповедимы! Ведь матерью Галина Таланова стала в январе 1945 года в городке Менжинец под Варшавой – родиной Константина Константиновича. Она родила дочь, которую назвали Надеждой. Рокоссовский сразу же признал ребенка и дал Надежде свою фамилию. Но однажды их пути разошлись: Рокоссовского перебросили на другой фронт, а Галина Таланова вместе с ребенком дошла до Берлина.

Она никогда и не мечтала стать женой Рокоссовского, прекрасно понимая, что вместе им не быть. У него семья, дочь. Многие мужчины вздыхали по ней, и после войны она вышла замуж за летчика-испытателя Кудрявцева. У них родилась дочь Марина. Жили они в Прибалтике. Но счастье было недолгим: Кудрявцев погиб. Галина Васильевна Таланова вернулась в Москву, где работала в госпитале имени Бурденко. Говорят, что не раз ей предлагали руку и сердце, но она испытывать больше судьбу не захотела.

В 1996 году один из журналистов попросил Галину Васильевну рассказать о ее романе с Рокоссовским. Но она уже не смогла произнести ни слова, лишившись в результате тяжелейшего инсульта дара речи. Она уже не смогла поведать о своей первой и фронтовой любви, которую пронесла в своем сердце через всю жизнь.

В 1944 году жена Рокоссовского Юлия Петровна Бармина уехала к мужу на 2-й Белорусский фронт. Больше они уже никогда не разлучались… А ведь Константин Константинович сразу предупредил возлюбленную: «Юлию Петровну предать никогда не смогу!» и объяснил ей про 37-й и последующие годы…

Правнучка маршала, Ариадна Рокоссовская, однажды рассказала: «Мой папа узнал, что у него есть сестра Надежда Константиновна лишь в 1988 году. С тех пор как они побывали в Свободе, подружились. Бабушка Надя, – так, и только так, называю я ее. Для меня это теперь самый родной человек. А прабабушка Люлю, точно знаю, поняла и простила мужа».

«Никаких ответов не нужно – у меня приказ»

«Рокоссовский, – писал маршал Баграмян – выделялся своим почти двухметровым ростом. Притом он поражал изяществом и элегантностью, так как был необычайно строен и поистине классически сложен. Держался он свободно и, пожалуй, чуть застенчиво, а добрая улыбка, освещающая его красивое лицо, притягивала к себе». Постоянно находившийся при маршале его адъютант, майор И. И. Жигреев, восхищался поразительной выдержкой своего начальника. По его воспоминаниям, даже в неимоверно тяжелой обстановке Рокоссовский не повышал голоса, как обычно, обращаясь к подчиненным на «вы». Вот мнение о полководце члена Военного совета 65 А Ф. П. Лучко: «…каким он был скромным, таким и остался, хотя стал человеком известным в стране и мире – героем! Нет у него вельможности! И это весьма дорого и важно. К сожалению, у некоторых выдвиженцев манера, если пошел в гору, то к нему уже не подступишься, только и слышишь: “Я”, да “Я”. А про “мы” он забыл».

И тем не менее, несмотря на такие качества, путь к вершинам славы Константина Константиновича был тернистым. Например, зимой 1920–1921 годов командир 2-го кавдивизиона 30-й стрелковой дивизии, Рокоссовский занимался уничтожением банд в лесах Приангарья. Это были бывшие колчаковские солдаты и те, кто выступил против советской власти. В селе Уян молодой красный командир, которому было всего 24 года, зашел на вечеринку и показал, как танцуют у него на родине в Польше.

Этот эпизод послужил основанием для возбуждения партийного дела. Сначала Рокоссовского разбирали на бюро коммунистической ячейки полка, а потом на общем партсобрании. Там было решено, что командир полка Рокоссовский, награжденный орденом Красного Знамени, нарушил правила поведения орденоносца, зайдя на вечеринку, где могли быть дети кулаков и прочие враждебные элементы. Будущему полководцу объявили выговор «за чрезмерное увлечение танцульками». Те, кто настоял на этом, совершенно не знали, что двоюродная бабушка маршала, Халевинская, была примой, балериной Варшавской оперы.

В 1926 году этот выговор сыграет свою роль. Тогда в политуправлении Сибирского военного округа аттестационная комиссия политуправления отметила, что Рокоссовский «достоин выдвижения во внеочередном порядке на должность командира отдельной кавалерийской бригады. Единоначальником полка быть не может». То есть командовать полком без комиссара не достоин. Так бы и осталось это взыскание, если бы Сибирский крайком не рассмотрел дело Рокоссовского и не снял взыскание.

В Российском государственном военном архиве, в одном из дел подшито любопытное письмо К. Е. Ворошилова К. К. Рокоссовскому: «Командиру и комиссару 15-й кавалерийской дивизии тов. Рокоссовскому.

Уважаемый тов. Рокоссовский!

Ознакомившись с материалами совещания высшего начсостава Забайкальской группы перед разбором полевой поездки, я был крайне удивлен и скажу прямо, сильно огорчен характером Вашего выступления.

Я никак не мог ожидать, что перед трудностями, связанными с особыми условиями дислокации дивизии, спасуете именно Вы, специально отобранный мною на 15-ю кавдивизию.

При назначении Вас на эту должность мною были учтены Ваш боевой опыт и знание Вами Маньчжурского театра. Тем непонятнее становится мне Ваше настроение, когда Вы признаете возможным мириться с трудностями только в боевой обстановке. Разве подготовка дивизии, подготовка начальствующего красноармейского состава именно в особых условиях Забайкалья, не должны удесятерять энергию и темпы Вашей работы? А по существу: разве допустимо для командира-большевика нытье в данной обстановке, когда, наоборот, от Вас, руководителя дивизии, требуется личный пример большевистской стойкости и напористости и преодоления всех и всяческих трудностей?

Не ныть и не поддаваться моментам демобилизационного настроения и работать не покладая рук, ведя за собой всю дивизию от успеха к успеху, вот что требуется от Вас, тов. Рокоссовский.

Ожидаю подробного письма о причинах проявления Вами неустойчивости (надеюсь, минутного и случайного, хотя и очень досадного) и хочу заранее верить, что Вы уже полностью осознали эту ошибку и последней работой, безусловно, снимете ее со своей большевистской совести».

А еще известны другие письма – благодарственные. От 33 бельгийских генералов, плененных нацистами, и французских офицеров, которых освободили из плена войска Рокоссовского. Вот одно из них: «В момент, когда 33 бельгийских генерала, освобожденные в результате победоносного продвижения советских войск, находящегося под Вашим командованием, покидают 2-й Белорусский фронт, я счел своим долгом передать Вам от их имени глубокую признательность за заботу о нас. Большая это честь для бельгийской армии и для нас самих в том, что мы были предметом внимания знаменитого советского военачальника, который был душой героической обороны Сталинграда, той обороны, которую история прославит как начало разгрома фашистов. Желаем, господин маршал, успеха вашему оружию – полной капитуляции врага и пользуемся счастливым случаем выразить Вам наши чувства уважения и преданности».

Были и другие письма, от женщин. «Он был очень красивый мужчина, – вспоминала Светлана Павловна Казакова. – Интеллигент! Говорил негромко, с милым польским акцентом. Все женщины фронта страдали по нему. Когда газеты печатали его фотографии, почтальоны носили письма в редакцию мешками – с объяснениями в любви. Одна англичанка слала их изо дня в день».

В одной из своих книг, в очерке о маршале Рокоссовском, Ф. Чуев коснулся такой истории: «Теперь уж можно рассказать – был у него роман с известной актрисой. Она даже пришла и рассказала об этом жене Рокоссовского, Юлии Петровне. “Мы сами разберемся” – ответила ей Юлия Петровна, и актриса была поражена ее благородством. Ведь она написала письмо Генеральному прокурору СССР о том, что давно близка с Константином Константиновичем, а тот почему-то не хочет оформить юридически их отношения. Не известно, как реагировал главный законник страны – он не оставил следов на этом послании. Зато осталась резолюции другого человека: “Суворова сейчас нет. В Красной Армии есть Рокоссовский. Прошу это учесть при разборе данного дела. И. Сталин”.

Генеральная прокуратура уважила просьбу Иосифа Виссарионовича и вообще не стала разбирать это дело. А актриса показывала друзьям золотые часики с выгравированной надписью: “ВВС от РКК” – как будто “Военно-Воздушным Силам от Рабочее-Крестьянской Красной…”, а не “Валентине Васильевне Серовой от Рокоссовского Константина Константиновича”».

Знакомство генерала Рокоссовского с Серовой действительно было. Но был ли роман?

В своих мемуарах полководец написал, как в штаб-квартире на командном пункте он взялся за ручку, чтобы подписать приказ и вдруг за столом разорвался бризантный снаряд.

Далее читаем: «Осколок угодил мне в спину. Сильный удар… Невольно сорвались слова:

– Ну, кажется, попало…

Эти слова я произнес с трудом, почувствовал, что перехватило дыхание. Ранение оказалось тяжелым. По распоряжению командующего фронтом меня эвакуировали на самолете в Москву, в госпиталь, занимавший тогда здания Тимирязевской академии.

Это было уже третье ранение за время службы в рядах Красной Армии. И все вышло не так, как раньше…

Те раны получены в жаркой схватке. А вот третье ранение… Комнатная обстановка, перо в руке, случайно разорвавшийся близ дома снаряд. Не то время. Не та война. И должность не та…

Конечно, при соблюдении известной осторожности можно было этого случая избежать. Но факт остается фактом: меня приковало к постели. Досадно было, что на какой-то срок оказался вне строя и не смог участвовать в боях нашей армии, очищавшей от противника северный берег Жиздры.

Помощь врачей и крепкий организм взяли свое – начал поправляться. В госпитале я почувствовал, каким вниманием и любовью окружает наш народ пострадавших в боях воинов родной армии. Не было дня, чтобы кто-то нас не посетил. Раненых буквально засыпали подарками и письмами. Нас навещали рабочие и работницы, колхозники, писатели, корреспонденты газет, артисты и художники…

Пока лечился, смог разыскать свою семью – жену Юлию Петровну и дочь Аду, которые в начале войны эвакуировались из прифронтовой полосы. Очутились они в Казахстане, а затем в Новосибирске. Навестивший меня секретарь Московского комитета партии Г. М. Попов посоветовал перевести семью в Москву и помог с квартирой».

Внук маршала, Константин Вильевич Рокоссовский, в своем интервью «Российской газете» опровергает книгу Натальи Пушновой о Валентине Серовой, где говорится о взаимной любви полководца с актрисой: «Красавица актриса с бригадой приезжает подбодрить находящихся на излечении военных. Такое действительно было. Она заходит в палату Рокоссовского и …любовь с первого взгляда. Влюбленным ничто не мешает. Актриса относительно свободна, генерал – относительно тоже. Его семья в далеком 41-м пропала без вести, и Серова помогает ему забыться. Цитирую: “В Москве еще лежал снег, и Рокоссовский ждал сообщений о жене и дочери, ждал каждый день и не терял надежду, что они не в плену”. А вот тут начинается вымысел. На самом деле семья Рокоссовского никуда не пропадала, а спокойно жила в Новосибирске, ожидая, когда он сможет перевезти жену с дочерью в Москву. В семейном архиве сохранилась справка начальника штаба 16-й армии от 30 сентября 1941 года, которая подтверждает, что Рокоссовская Юлия Петровна вместе с дочерью Адой Константиновной Рокоссовской проживает в городе Новосибирске по ул. Добролюбова, 91. Но вернемся к книге. Там события разворачиваются стремительно. На следующий же день после знакомства в госпитале Константин Константинович посылает своего шофера за Серовой прямо в театр. Но единственный шофер Рокоссовского, который безотлучно находился при генерале с начала войны и был при нем в госпитале, – Сергей Иванович Мозжухин утверждает, что никогда не привозил Серову к Рокоссовскому. Он рассказал мне другую историю: в день знакомства Серова пригласила Рокоссовского в Большой театр, разумеется, когда он пойдет на поправку. Деду это было приятно, что греха таить, все-таки известная актриса! И спустя какое-то время они туда действительно поехали. В театр они зашли вдвоем с водителем со служебного входа, нашли указанную в пропуске ложу. Серова села рядом с Рокоссовским. На неожиданную пару, разумеется, смотрел весь зал, и генералу было неудобно под пристальными взглядами театральной элиты. Кончился спектакль. Из театра Рокоссовский вышел вместе с Сергеем Ивановичем. Сел в машину и вернулся в госпиталь. И пошли по Москве слухи…

Светлана Павловна Казакова, вдова маршала артиллерии Казакова, который был в 1942 году командующим артиллерией 16-й армии и одновременно – лучшим другом дедушки, рассказывала: актриса как-то приехала в госпиталь еще один раз. Это было в начале мая, и бабушка уже была в Москве. Серову к генералу не пустили. Одно дело – актриса, которая участвует в концерте, другое – посетитель. Ее не ждут. Она попросила разрешения поговорить с его женой. Юлия Петровна вышла. Серова призналась, что питает симпатию к генералу. Бабушка искренне посоветовала ей выбросить это из головы. Все понятно – герой, романтика, но в жизни все прозаичнее…

В своих воспоминаниях Агния Серова… утверждает, что встретила генерала у Серовой ранней весной 42-го года. Но в марте Рокоссовский был ранен, врачи боролись за его жизнь. Самостоятельно передвигаться генерал смог только в мае. А выписался он из больницы 22 мая – это уже поздняя весна. Скорее всего Агния Серова слышала где-то историю о том, что он якобы жил у Серовой…»

Во многочисленных легендах говорится: после выписки из больницы генералу предложили остаться на некоторое время в Москве и подлечиться. У него, как утверждают, не было в столице жилплощади, и он якобы несколько месяцев жил у Валентины Серовой. Цитирую Пушнову: «Врачи рекомендовали некоторое время отдохнуть в домашних условиях. Правда, таковых в Москве у генерала не имелось. Зато у Валентины на Малой Никитской было целых две квартиры. Они условились, что он поселится в верхней, Валиной, а сама Валентина поживет пока в маминой, на первом этаже». Но на самом деле за месяц до его выписки из госпиталя Мосгорисполком, учитывая заслуги Рокоссовского при обороне Москвы, выделил ему квартиру на улице Горького, куда в апреле 1942 года переехали жена и дочь. Читаем книгу дальше: «Роман продолжался недолго, месяца три. Они ничего не скрывали, не прятались». Однако генерал, и это легко проверить, был на фронте уже через три дня после выписки. В нашем семейном архиве сохранилась справка из госпиталя в том, что 22 мая 1942 года он был выписан. В послужном списке маршала, в приказах и архивных документах значится, что 25 мая он прибыл на фронт. Этого же числа он пишет в письме жене и дочери: «Милые и дорогие мои Люлю и Адуся! Прибыл на место благополучно. Чувствую себя хорошо. Тоскую безумно. Как-то становится больно, что обстоятельства не позволили мне провести с вами более продолжительное время…» И это, кстати, подтверждает, что несколько дней перед фронтом он провел не у актрисы, а в новой квартире с женой и дочерью. Он не видел их почти год, с 22 июня 1941, когда во главе 9-го мехкорпуса выступил в боевой поход. Так что сами понимаете, нужды жить у Серовой не было. Времени тоже. Да и желания, если честно…

Вообще, в семье разговор на эту тему заходил очень редко. Однако, когда я заинтересовался этим вопросом, мать отрезала: «Серова выдумала все это сама!» Мне бы не хотелось обидеть потомков актрисы. Возможно, у нее были на то причины, однако в нашей семье эту историю вспоминали с горечью. Злые языки, как говорится, страшнее пистолета, и бабушке пришлось тогда нелегко. Мама рассказывала мне, что маршал, по его же собственным словам, не питал большой симпатии к Валентине Серовой. Их встреча не произвела на него впечатления. И он сначала не понял, что ту галантность, которой Рокоссовский был известен, актриса истолковала по-своему. Думаю, что прозрел он только тогда, когда кто-то из знакомых пересказал слух о его романе с Серовой. Он сразу сел за перо. Написал жене, чтобы держалась, не переживала: «Я знаю, что тебе будет трудно, так как всяких слухов и сплетен не оберешься. Причиной этому является то обстоятельство, что многим стало просто лестно связать мое имя с собой. Отметай все эти слухи и болтовню, как сор». Это было спустя две недели после возвращения на фронт. Бабушка знала, что все это неправда, что после госпиталя он был дома, а не у Серовой, что во время лечения она, а не актриса сидела у изголовья больного, но все равно приятного мало…

По рассказам деда, Серова действительно писала ему письма, один раз приезжала с артистами в его войска. Тогда она настаивала на отдельном выступлении со своей бригадой в штабе фронта. Шел 43-й год, обстановка была напряженная, и он отказал. Да и на фронт артистов пустили только потому, что генерал понимал: людям нужно хоть на мгновение отвлечься от войны, и лишить солдат небольшого концерта, да еще и с участием той, которая «умела ждать, как никто другой», он не мог. В качестве командующего Рокоссовский был предельно гостеприимен, и только. Кстати, когда я спросил у одного из сослуживцев деда, приезжала ли на фронт Валентина Серова, тот ответил: «А как же! Приезжала. И не только Серова. Многие артисты приезжали». На мой вопрос, приезжала ли она к Рокоссовскому, ветеран обиделся: «Почему к Рокоссовскому? К нам ко всем приезжала. Поднимать боевой дух». Потом он понял, почему я спрашиваю: «Ах, ты об этом? Вздорная болтовня! Такие слухи распускают те, кто тогда не был на фронте».

Люди из окружения Рокоссовского, и прежде всего военные, с удивлением слушали рассказы о мнимом романе и искренне смеялись. Все-таки командующий все время на виду, и его личная жизнь, уж поверьте, была известна его сослуживцам. Она, кстати, не была такой безоблачной, святым мой дед не был, тем более война… он встретил одну женщину – военврача Галину Таланову. Она была с ним всю войну, родила дочь. И его семье, и соратникам все это было известно. Знали они также, что Рокоссовский разрывается между двумя любимыми женщинами, одна из которых рядом с ним переносит фронтовые невзгоды, а другая ждет его дома. Она ждала его всегда – и когда он сидел в «Крестах» по ложному обвинению, и когда ушел на фронт. Валентине Серовой места в этом любовном треугольнике не было. И можно себе представить, как не ко времени и не к месту была эта известная актриса со своей известной любовью…

Светлана Павловна Казакова рассказывала мне, как старший сын Казакова, Виктор, служивший в штабе артиллерии Центрального фронта, по поручению Рокоссовского лично отвозил Серовой записку, в которой тот просил больше не писать ему, а также пачку ее писем. Они были даже не распечатаны. Серова сама открыла дверь. Прочитала. Сказала: «Я сейчас напишу ответ». «Никаких ответов не нужно – у меня приказ».

Константин Константинович со слов внука «был очень стеснительным человеком, ему все было «нехорошо», «неудобно»…

К слову, в год знакомства с Рокоссовским Валентина Серова уже успела сняться в известных советских кинокартинах «Девушка с характером», «Сердца четырех» и была достаточно популярной актрисой. Сам Константин Симонов, будущий ее муж, посвятил ей свое знаменитое стихотворение «Жди меня». Его опубликовали не где-нибудь, а на страницах «Правды» зимой 1941 года. Было и другое…

Как утверждает Ариадна Рокоссовская, незадолго до приезда семьи Рокоссовский вежливо попросил Валентину Серову больше к нему не приходить. «Вдова маршала Еременко рассказывала, что Валентина Серова в тот день была очень расстроена. Она плакала, ее завели в процедурную, дали каких-то успокоительных капель».

В общем, на самом-то деле маршал Рокоссовский не был никаким ловеласом и похитителем женских сердец. Он был просто полководцем…

В 1949 году его вызвали в Москву. Сам Сталин пригласил на свою дачу. Когда на Ближней Рокоссовский не обнаружил вождя, то в недоумении просто сел в кресло и стал ждать. И вдруг из сада появился Сталин с букетом белых роз, и видно было, что он их не резал, а ломал, – руки были в царапинах.

– Константин Константинович, – обратился Сталин, – ваши заслуги перед Отечеством оценить невозможно. Вы награждены всеми нашими наградами, но примите от меня лично этот скромный букет!

После войны Сталин от имени государства подарил Рокоссовскому роскошный особняк на Патриарших прудах. Константин Константинович «царский» подарок принял, но разделил его на несколько квартир. «Освободившиеся» он предоставил своим сослуживцам по штабу фронта…

Красивая жена для голгофы летчика Щирова

Судьба из забвения

В 1954 году Сергей Сергеевич Щиров с раскладушкой и с небольшой суммой денег, собранной друзьями, в хлопчатобумажном костюме вернулся на родину. На станции Акимовка, что в Запорожской области, его как героя вышли встречать сельчане и родственники. Они не знали, что он пережил с сорок девятого, пряча в своем рукаве Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза от 13 декабря 1942 года, отмененного в декабре пятидесятого.

А когда-то о храбрости этого человека ходили легенды…

Боевой летчик

Сергей родился 6 февраля 1916 года в семье русского крестьянина на Украинской земле. С 1927 года жил в Севастополе. После окончания 5 классов учился в школе ФЗУ при объединении «КрымЭнерго» и в Мелитопольском аэроклубе.

Служба в Красной Армии для него началась в 1932 году, а осенью 1938 года. Щиров поступил в Качинскую военную авиационную школу летчиков.

27 июня 1941 года младший лейтенант Щиров впервые вылетел на боевое задание и очень скоро убедился в том, что на И-16, несмотря на преимущество «мессеров» противника, воевать можно. Однако для этого, как, впрочем, и его боевым товарищам, ему понадобилось время.

В своем дневнике, который Сергей Сергеевич вел с первого дня войны, есть такие записи: «…налет фашистской авиации. Уничтожены истребители 87-го иап, погибли друзья. Наши летчики взлететь не успели…»

«Не имея радиоустановок на истребителях, при недостаточной налаженности оповещения постов ВНОС на командные пункты, мы, поднявшись в воздух, были предоставлены самим себе, действовали по собственной инициативе… Немцы имели большое преимущество».

«Несмотря на потери, мы все-таки привили немецким летчикам любовь к полетам на высоте и под прикрытием своих истребителей…»

Очередь Щирова наступила в районе Прута, когда на И-16 он сбил свой первый самолет противника, за который командир полка наградил его мотоциклом.

«Теперь я понял, что залог победы в быстрой маневренной тактической хитрости в прицельном огне с малых дистанций», – записал Сергей Сергеевич в тот день. Вскоре на Юго-Западном фронте его счет пополнился еще двумя сбитыми самолетами: одним сбитым лично и одним сбитым в группе. А в конце декабря 1941-го командира звена С. С. Щирова наградят «За образцовое выполнение заданий командования» первым боевым орденом – Красной Звезды.

Летом 1942 года старший лейтенант Щиров сражался на Северо-Кавказском фронте в должности заместителя командира эскадрильи 518-го истребительного авиаполка 236-й истребительной авиадивизии 5-й Воздушной армии. В августе этого года он уже командир эскадрильи.

Именно летом и осенью 1942-го на Кубани развернулись ожесточенные бои на земле и в воздухе. Немецкие войска, захватившие степные районы Краснодарского края, прорывались к морю. Ударная группа противника «Туапсе», на левом фланге 17-й армии наступала к портовому городу. Ежедневно с захваченных аэродромов Краснодара, Майкопа, Белореченска и Армавира поднималось до 160 немецких боевых машин, поддерживающих группу с воздуха. На перехват воздушного противника из Агоя и Лазаревки вылетали истребители 236-й авиадивизии. Над горными перевалами они и вели свои воздушные бои.

Именно в боях за Туапсе Сергей Щиров стал самым результативным летчиком-истребителем на Кавказе. Например, 10 октября 1942 года, в районе Горячего Ключа пятерка советских самолетов атаковала 14 вражеских бомбардировщиков, шедших под прикрытием восьми «мессеров». Одного заваливает Щиров, второго – Дмитрий Калараш.

16 октября 1942 года над Хадыженском три Ме-109 внезапно атаковали звено Ил-2. Один был сбит, а другие две машины лишь повреждены. Добить жертвы немецким «охотникам» помешал капитан Щиров, который, патрулируя в этом районе, заметил «мессеры» и свалился на них сверху. Один «мессер» врезался в гору Гунай, а два других не приняли боя и ушли на свою базу. Так на Черноморском побережье одновременно появились имена двух асов: капитана Щирова и майора Калараша.

К ноябрю 1942 года инструктор по технике пилотирования 87-го истребительного авиаполка Щиров совершил 258 боевых вылетов, в 38 воздушных боях сбил лично 14 и в группе 3 самолета противника. 13 декабря ему присвоили звание Героя Советского Союза (двенадцатый в списке, медаль № 587). В этот же день Героем Советского Союза посмертно стал и Калараш.

К слову сказать, в годы Великой Отечественной войны имя Щирова появилось несколько раньше имен Покрышкина и Кожедуба. Тогда же была выпущена тоненькая брошюрка «Бить врага по-щировски».

В своей книге «Вижу противника!» в прошлом летчик-истребитель Н. Ф. Исаенко с особой теплотой вспоминает о Щирове: «Во время занятий, проводившихся на северной окраине аэродрома, к нам подошел невысокий черноглазый майор в новеньком кителе с воротничком, туго охватывающим загорелую, коротковатую шею. На кителе майора горели алой эмалью 4 боевых ордена, сверкала золотом Звезда Героя Советского Союза. Это был Сергей Сергеевич Щиров, инспектор по технике пилотирования 236-й истребительной авиационной дивизии, в состав которой в прошлом году входил и 267-й авиаполк… Выясняя причины потерь летного состава, майор Щиров неоднократно летал с группами “Яков” на боевые задания. Недостатки в подготовке молодых летчиков становились очевидней, и командование дивизии делало все возможное, чтобы эти недостатки ликвидировать.

Щиров привел десятки примеров успешного ведения боя с немецкими истребителями МЕ-109 и ФВ-190 на отечественных самолетах, причем категорически и очень горячо высказывался за принцип парного применения истребителей и сам вызвался провести на следующий день специальное занятие по этой теме. Свои мысли майор подкреплял впечатляющими примерами, часто – из боевой жизни нашего 611-го авиаполка».

– Не слушайте досужих болтунов, будто это вражеский принцип, – убеждал летный состав Щиров. – Идея парного применения истребителей принадлежит летчику русской авиации Нестерову, его сподвижнику Крутеню и их ученикам. Они осуществили эту идею еще в четырнадцатом году.

Даже будучи инспектором авиадивизии, Сергей Щиров регулярно вылетал на боевые задания. Для тех, кто далек от авиации, можно лишь подчеркнуть, что инспектор по технике пилотирования соединения не был обязан рисковать своей жизнью ежедневно. Его задача заключалась в проверке техники пилотирования летчиков, в обучении их правильной технике применительно для воздушного боя. Но, видимо, Сергей Сергеевич не считал для себя зазорным участвовать в самих воздушных боях, тем самым показывая пример молодым и неопытным: делай как я! Тем более что он был летчиком от Бога и техникой пилотирования владел безукоризненно.

В конце 1943 года Щиров, получив приказ срочно убыть в распоряжение Главного штаба ВВС, вылетел в Москву. Никто тогда даже и не предполагал, какая перед ним была поставлена задача. Долгое время это хранилось в строгой тайне… А в конце мая 1944-го он приземлился на советскую авиабазу в городе Бар на Адриатическом побережье Италии, в районе базирования 10-й штурмовой авиадивизии. Оттуда, в сложных метеоусловиях Балканских гор, Щиров должен был выйти на цель, осуществить посадку истребителя и вывезти из окружения маршала и вождя Югославии Иосипа Броз-Тито.

Один из исследователей биографии Щирова по этому поводу напишет следующее: «Нужно было виртуозное мастерство пилота, чтобы ночью при отсутствии наземных ориентиров осуществить посадку среди горного массива, на каком-то наспех приготовленном “пятачке”». Но Сергей не мог не выполнить задание правительства. По маршруту, проложенному Щировым, туда также вылетели еще три летчика.

В сентябре 1944 года маршал Тито присвоил Щирову звание Народного Героя Югославии, а от советской стороны он получил внеочередное воинское звание «подполковник». Есть утверждения, будто бы Сергея Сергеевича за это правительственное задание представили ко второй «Золотой Звезде». Но факт остается фактом: дважды Героем Советского Союза он так никогда и не стал.

Красота жены – несчастье мужа!

Осенью 1944 года Сергея Щирова вызвали с фронта в Москву и предложили должность инспектора в Главном штабе ВВС. В период пребывания в столице он познакомился со столичной красавицей Софьей Вольской: стройной, длинноногой, с большими черными выразительными глазами и с густыми ресницами. Герой влюбился в Софью с первого взгляда и сделал ей предложение. Свадьбу сыграли 7 ноября, а на третий день молодой муж с аэродрома Чкаловский улетел в командировку на фронт.

Вернулся Щиров немного раньше, через неделю. Уж очень спешил к своей любимой. Но Софьи дома не оказалось…

Спустя годы С. С. Щиров с болью поведает о том, что было дальше: «Жены дома не было. Восемь, десять, час ночи, два. Жены нет. Я волнуюсь. Около трех около дома остановилась машина. Вышла жена. От нее пахло вином. Она стала что-то путано объяснять, но я был убит – и это на десятый день после свадьбы! Утром она мне сказала: “Сергей, со мной произошло ужасное… На другой день после твоего отъезда ко мне зашла старая подруга Нина и пригласила погулять. Мы шли и болтали, как всегда. И вдруг около нас остановилась черная машина. Вышел человек в военной форме. Поздоровался с Ниной и пригласил нас к товарищу на юбилей. Я испугалась и ответила отказом. Нина сказала вдруг таким тоном, что нужно ехать обязательно, как я поняла, другого выхода нет. Мы въехали в какой-то двор, вошли в дом и вскоре, нет, ты не поверишь, но это так… Вышел сам Лаврентий Павлович Берия. Я едва не потеряла сознание. Он усадил нас за стол, угостил вином. На следующий день вновь на улице около меня остановилась та самая машина”. Я не знал, верить или нет рассказу жены. Думал: выкручивается. Но на следующий день, часов в двенадцать, в квартиру без разрешения вошел полковник и нагло спросил мою жену. Поверьте, я боевой летчик, но тут на меня нашел какой-то ступор. Не обращая на меня никакого внимания, полковник сказал, что пора ехать, и вышел. Жена, бледная, расстроенная, бросилась ко мне. Я сказал ей: “Езжай, ты попала в сети, но если через час тебя не будет, меня не увидишь никогда”. Через час она вернулась. Полковник больше не приходил, но звонки по телефону не прекращались. Я предложил жене развестись, но она умоляла не делать этого. Меня вызвали в управление кадров и попросили расписаться под приказом о присвоении мне звания генерал-майора. Я наотрез отказался, отчего кадровики просто остолбенели. Я настоял, чтобы меня вернули на фронт, где и был до конца войны, так и не придя в себя от случившегося. Искал в небе смерть, в бою, самоубийц презираю. Давно счет сбитых лично фашистов перевалил за 30, за что автоматически дается вторая Звезда Героя. Но меня перестали награждать орденами. Но все это я воспринимал безразлично. В бой, и только лоб в лоб с фашистом. Я не хотел возвращаться домой после такого унижения, когда растоптали и душу, и жизнь. Но война закончилась…»

В 1945 году Щиров вновь отправляется в Югославию командиром полка, где занимается обучением летчиков маршала Тито пилотированию на наших истребителях. Именно за это его наградят орденом Партизанской Звезды с золотым венком 1-й степени. Однако и с Югославии Сергей Сергеевич не спешил возвращаться в Москву к своей красавице жене. Только в сорок шестом он все-таки был вынужден вернуться.

Ему снова предлагают повышение, но он выбирает свою любовь и семейное счастье, в которое еще пока верил. По своей наивности Щиров предполагал, что если они с Софьей уедут из столицы – все изменится. Поэтому не без труда добивается перевода в Армению командиром истребительного авиаполка.

Как ни странно, после всего пережитого отношения мужа и жены наладились. Боль прошла, тем более что он считал ее жертвой. Но счастье длилось недолго. Однажды в их доме раздался звонок из Тбилиси. Оказалось, что Лаврентий Павлович Берия приехал туда навстречу с избирателями. А после того, как его соединили с Софьей, он сказал ей, что за ней послан самолет. И снова все, что наладилось за восемь месяцев, рухнуло в считанные секунды.

В 1947 году Щирова вызвали в Москву и назначили начальником группы в инспекции ВВС. В этот период службы его случайно встретил дважды Герой Советского Союза Арсений Васильевич Ворожейкин, который описал эту встречу: «…Среднего роста, плотного телосложения, лицо смуглое, полноватое. Черная шапка вьющихся волос придавала его облику что-то цыганское. Говорил он спокойно, но с некоторой властностью. В черных глазах часто проскальзывала какая-то тревога, казалось, он вот-вот сорвется на злой и крикливый тон. Однажды в августе, на вокзале при выходе на перрон, я встретился с Щировым и его женой. Она была весьма привлекательной, щеголеватое шелковое платье подчеркивало ее великолепную фигуру, а веявший от нее аромат сирени удивительно гармонировал с ее внешностью. Я сказал Щирову, что завидую офицерам, имевшим таких прекрасных жен, но по ответной реакции Сергея понял, что невольно коснулся больного места – ведь красота жены не “всегда становится счастьем мужа”. Через некоторое время Ворожейкин убедился в этом, что называется воочию…

Алупка, 1947 год, слезы Щирова, потому что его жена без его согласия уезжает в Москву, якобы печатать какие-то документы особой важности. А ведь она нигде не работала! И Сергей пил, заливая свое горе, заглушая свое душевное смятение. Уходил в загулы. Теперь сама Софья получила возможность обвинить мужа и его друзей в пьянстве: «Попав в среду таких людей, как Герой Советского Союза подполковник Середа, майор Соловьев, он начал пьянствовать, домой приходил под утро. Понятно, дело дошло до разрыва. Я не хотела этого, он обещал исправиться. Летом 1948 года его командировали в Германию, там он пьянствовал, за что получил выговор по партийной линии».

Однажды Щиров услышал из соседней комнаты, как жена говорит по телефону: «Не могу, муж дома… Хорошо, Лида приедет!» Лида – это была сестра Софьи, тоже красавица и тоже не могла отказать Лаврентию Павловичу.

На этот раз терпение Сергея лопнуло окончательно, и он написал заявление в партком, от которого все схватились за головы. В результате на следующий же день ему предложили выехать в Ташкент, на более чем скромную должность начальника аэроклуба. Кому-то из генералов это показалось спасением и для себя, и для Героя Советского Союза – одного из лучших летчиков-истребителей. Кто-то даже заметил: «Дурак! Уезжай немедленно! Мы же тебя спасаем!» И он уехал один, любя ее, но при этом не желая быть с ней. Щиров не хотел мириться с действительностью. Но именно такая безысходность привела его на отчаянный шаг.

Восхождение на голгофу

В начале апреля 1949 года подполковник Щиров получил распоряжение прибыть в Главный штаб ВВС. Но он не хотел возвращаться в Москву, тем более предвидел свое позорное, как казалось, увольнение из армии и отлучение от неба. В общем, там ничего хорошего ему не предвещало, и он принимает решение перед отъездом заехать в Ленинакан, встретиться с друзьями, поговорить. А там видно будет. Но по дороге после длительных раздумий резко меняет свое первоначальное решение.

Ночью Щиров сходит с поезда, следовавшего в Ленинакан, и направляется к государственной границе с Турцией. Возникшая и ставшая навязчивой бредовая идея, при аресте все рассказать в компетентных органах, заслонила разум. И как назло никого не оказалось рядом, чтобы отговорить Сергея от безрассудного и страшного поступка.

Рано утром 7 апреля пограничный наряд обратил свое внимание на человека в кожаном реглане и авиационной фуражке у канала, впадающего в реку Аракс, в районе селения Беркашат Октемберянского района Армянской ССР. Первоначально пограничникам показалось, что вероятный нарушитель делал все, чтобы его заметили. Он стоял на виду и вел себя странно. Сначала перешел канал, а затем вернулся. Наряд принял его за проверяющего и решил задержать. Задержанный сопротивления не оказал, но заявил, что является неудачным перебежчиком, и просил не препятствовать его переходу в Турцию.

Щирова доставили в Ереван, где тут же допросили, а потом отправили в Москву в МГБ СССР. К слову сказать, из 28 предметов, изъятых у задержанного, 18 составляли награды: медаль «Золотая Звезда», два ордена Ленина, орден Красного Знамени, орден Кутузова 3-й степени, орден Александра Невского, орден Отечественной войны 1-й степени, орден Красной Звезды, югославский орден и медали. Возможно, Щиров надеялся на то, что его наградной «иконостас» станет тем самым убедительным доказательством его честности, а то, что он расскажет в Москве, приведет эмгэбэшников в шок. Возможно…

Но он, измученный любовной трагедией, которая ломала его жизнь, был просто наивен. Теперь героя уже не могли защитить и боевые награды…

Есть основание предполагать, что на первом же допросе в столице Сергей заявил истинную причину своего «побега», но это не было зафиксировано в протоколе. С первого же допроса его утащили волоком, а после двух таких про Берию он уже и не вспоминал. Через месяц пребывания на Лубянке Щиров подписал все, что ему предлагали. Оставалась надежда на суд военного трибунала, где он мог бы выступить и рассказать правду про Берию. Но «шпионскую деятельность в пользу иностранного государства» рассмотрело Особое Совещание при Министре государственной безопасности и вынесло приговор: «25 лет лагерей строгого режима». В обвинительном заключении Сергея Сергеевича говорилось: «…будучи враждебно настроенным к ВКП(б) и Советской власти, пытался изменить Родине – совершить побег за границу». И далее в деле № 2508 следовало постановление: «Щирова как изменника Родины направить в особый лагерь…»

Так продолжалось восхождение Щирова на Голгофу в возрасте Христа, но уже в Речлаге, в Воркуте. Находясь там, Сергей нарушал лагерный режим и дерзил. Об этом постоянно информировалось лагерное начальство. Бывший герой за это очень часто содержался в штрафном изоляторе. Теперь он уже не хотел молчать. Как итог 14 сентября 1951 года военный трибунал выносит ему новый приговор: 25 лет лагерей плюс 5 лет поражения в правах. Дело № 10–8682, заведенное в Воркуте 28 апреля 1951 года теперь хранится в архиве ФСБ в Сыктывкаре. В нем говорится, что Щиров признан главным виновным в том, что «создает среди заключенных антисоветскую повстанческую организацию, именуемую ВНТС (Всероссийский народно-трудовой союз), проводит антисоветскую агитацию, направленную на свержение существующего в нашей стране советского строя, клевещет на руководство партии и Советского правительства, восхваляет агрессивную политику Англии и Америки…»

После завершения первого в его жизни судебного процесса Щирова отправляют в Инту, в Минлаг. Но бывший летчик-истребитель и здесь не смиряется со своим положением. И снова жалобы надзирателей и охранников. Однажды доведенный до отчаяния, Сергей каким-то образом поджег свою камеру. Его хотели спасти, но «гражданин начальник» запретил это сделать. «Пусть сгорит в собственном огне!» – кричал он. Однако судьба смилостивилась над героем и на этот раз. И хотя Сергея вытащили без признаков жизни, он все-таки выжил.

В Минлаге Щиров отсидел до 1953 года, а потом в лагерь пришло постановление об его этапировании в Москву, в Бутырскую тюрьму. Там допросили вновь:

«– Что толкнуло вас на столь безрассудный поступок?

– Я никогда не собирался изменять Родине. Выслушайте меня… Я говорил это следователям на Лубянке… Я хотел сказать суду, но суда не было… Я это сказал здесь, в лагере, перед военным трибуналом. Но ни слова нет в моем деле. Все мои показания о французах, югославах, полете с польской студенткой, разговоры с Казанцевым, пьянки с Середой – все это из меня выкрутили. Весь мой побег – это инсценировка, которую нетрудно было разгадать. Это был жест отчаяния, наверное, глупый, но мне надо было привлечь к себе внимание. Да, чтобы предстать перед трибуналом. Я думал, что там меня услышат все. Грязные дела этого мерзавца скрыть не удастся. Когда меня привезли на Лубянку, на первом же допросе я все сказал… И все остальные показания давал, находясь беспрерывно в карцере.

– В лагере вы занимались антисоветской пропагандой? За что вас осудил военный трибунал?

– Вся пропаганда заключалась в том, что я рассказывал свою историю товарищам по несчастью. И мне дали еще 25 лет».

Только после смерти Сталина начался пересмотр его дела, который продолжался более двух месяцев. Тем не менее 30 декабря 1953 года Сергея снова возвращают в Инту, и лишь в 1954-м придет решение Военной коллегии Верховного Суда СССР от 17 февраля о его освобождении и снятии судимости. Уже не будет Сталина, не будет Берии, но и не будет Героя Советского Союза летчика-аса подполковника Щирова.

«История повернется в другую сторону»

Как-то Сергей сказал надзирателю: «История повернется в другую сторону и тогда мы вас будем судить». История действительно повернулась в другую сторону, но не совсем круто, чтобы ему вернули звание Героя, воинское звание, все награды, а самое главное, чтобы восторжествовала справедливость. А уж судить ему не пришлось никого!

В Москву он вернулся сломленным человеком. А. В. Ворожейкин вспоминал: «…уже в середине 50-х, у входа в метро меня остановил щупленький человек с бледным, изможденным лицом:

– Арсен! – радостно воскликнул он. На глаза у него навернулись слезы. Я не узнал его, но слезы меня насторожили, и я сочувственно спросил: – Извините, я вас что-то не помню.

– Я Щиров, Арсен!

– Сережа! – я обнял товарища, и мы долго стояли так и молчали…»

Корреспондент «Красной Звезды» Алексей Голиков тоже случайно встретился с Щировым одним из первых. Спустя десятилетия он расскажет: «В бюро пропусков Главного штаба ВВС меня окликнул какой-то человек в засаленной кепке, старом офицерском кителе. Серые, в полоску, брюки были заправлены в солдатские кирзовые сапоги.

– Не узнаешь? – спросил он. – Я же Сергей Щиров. Вот хотел к бывшим сослуживцам заглянуть, да видеть они меня не хотят, – с горечью посетовал Щиров. – А ведь я уже не враг народа».

Он сильно сдал за эти годы. Лицо в морщинах, землистые щеки ввалились, и только когда улыбался беззубым ртом, по-прежнему щурил усталые, какие-то пристывшие глаза. И улыбка от этого получилась страдальческой, вымученной. Говорил тихо, почти шепотом, все время боязливо озираясь.

Когда корреспондент спросил, чего он так боится, Щиров ответил:

– У них везде есть уши! Они все могут!

В столице Сергея приютил у себя на квартире Н. Ф. Исаенко. Боевой товарищ пытался помочь бывшему командиру, но даже устроить его на работу оказался бессилен. Не подлежал Щиров и полной реабилитации.

А что Софья Матвеевна? В пятидесятые она вышла замуж то ли за полковника, то ли за генерала госбезопасности. Во время пребывания в Москве Сергей навестил и ее. История умалчивает, о чем говорили бывшие супруги, на которых еще семь лет назад оглядывались прохожие. Безусловно, в квартиру, теперь уже респектабельная дама, не впустила амнистированного зека. Но, видимо, пожалев, выбросила ему раскладушку… Даже в возрасте эта женщина оставалась красивой «особенной, осенней красотой, которая не стирается с годами, а наоборот, приобретает неотразимое очарование», – напишет очевидец.

По поводу половых преступлений Берия 1 июля 1953 года будет допрошен полковник Рафаэль Семенович Саркисов, помощник начальника отдела 1-го Главного управления МВД СССР. Тот самый полковник, который приезжал за женой Щирова. Вот что он показал: «На протяжении 18 лет я работал в охране Берия, вначале в роли прикрепленного и последнее время в должности начальника охраны.

Будучи приближенным Берия, я хорошо знаю его личную жизнь и могу характеризовать его как человека развратного и нечестного.

Мне известны многочисленные связи Берия со всевозможными случайными женщинами.

Мне известно, что через некую гражданку Субботину Берия был знаком с подругой Субботиной, фамилию которой я не помню, работала она в доме моделей. Впоследствии от Абакумова я слышал, что эта подруга Субботиной была женой военного атташе. Позже, находясь в кабинете Берия, я слышал, как Берия звонил по телефону Абакумову и спрашивал его, почему до сих пор не посадили эту женщину.

Кроме того, мне известно, что Берия сожительствовал со студенткой института иностранных языков – Малочшевой Маей. Впоследствии она забеременела от Берии и сделала аборт.

Сожительствовал Берия также с 18–20-летней девушкой Лялей Дроздовой. От Берия у нее родился ребенок, с которым она сейчас живет на бывшей даче Обручникова.

Находясь в Тбилиси, Берия познакомился и сожительствовал с гражданкой Максимишвили. После сожительства с Берия у Максимишвили родился ребенок, которого, по указанию Берия, мы вместе с порученцем Витюковым отвезли и сдали в детский дом в Москве.

Мне также известно, что Берия сожительствовал с женой военнослужащего, Героя Советского Союза, фамилию которого я не помню, звать жену этого военнослужащего София, телефон ее Д-1–71-55, проживает она по ул. Тверская-Ямская, дом номер не помню. По предложению Берия через начальника сан. части МВД СССР Волошина ей был сделан аборт.

Повторяю, что подобных связей у Берия было очень много. По указанию Берия я вел специальный список женщин, с которыми он сожительствовал. Впоследствии, по его предложению, я этот список уничтожил. Однако один список я сохранил. В этом списке указаны фамилии, имена, адреса и номера телефонов 25–27 таких женщин. Этот список находится на моей квартире в кармане кителя.

Таким образом, я был Берия превращен в сводника. Занимаясь сводничеством, я часто задумывался над поведением Берия и был крайне возмущен, что такой развратный и нечестный человек находится в правительстве.

Год или полтора тому назад жена Берия в разговоре мне сказала, что в результате связей Берия с проститутками он болел сифилисом. Лечил его врач поликлиники МВД – Юрий Борисович, фамилию его я не помню».

Обо всем этом Щиров так никогда и не узнает. Вернувшись на родину, в родную Акимовку, Сергей Сергеевич устроится на работу фотографом. Но страшные воспоминания о поломанной жизни его будут грызть день и ночь. Он так и не сможет забыть ту, из-за которой он пошел на Голгофу… Ведь, оглядываясь назад, тогда стоило просто уйти от нее, и не было бы той минутной слабости, не было тюрем и лагерей. Все, абсолютно все могло сложиться в его жизни по-другому… Но этот бой на земле он проиграл!

По рассказам его тети, у которой он жил, Сергей много курил и целыми ночами писал письма маршалу Жукову и другим военачальникам. Была у него и толстая тетрадь, в которой он описывал лагерную жизнь. Очень скоро Щирова стали беспокоить болезни, а потом он, тяжело заболев, оказался на больничной койке в Одессе с диагнозом «спорадический психоз».

Умер Сергей Сергеевич 7 апреля 1956 года на сорок первом году своей жизни в психиатрической клинике города Казани. Так закончилась сверхъяркая и драматичная судьба прославленного аса.

В годы перестройки имя Щирова впервые появилось после почти сорока лет забвения на страницах газеты «Известия» (18 октября 1988 года). Ветераны войны, однополчане благодаря своей настойчивости и помощи прессы убедили государство вернуть летчику-истребителю его звание и заслуженные награды. А 14 апреля 1989 года в связи с прекращением уголовного дела за отсутствием состава преступления был отменен Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26.12.1950 года в части лишения звания Героя Советского Союза Щирова Сергея Сергеевича.

Только теперь его судьба вышла из забвения в полном смысле этого слова.

Вечный жених Василий Сталин

«Ну, какой ты Сталин?»

Артем Сергеев называл жизнь Василия Сталина «трагедией от начала до конца». Ведь Васю воспитывали люди, обслуживающие дом. «Отношение этих людей к Василию было своеобразным: с одной стороны, они должны были его воспитывать, в чем-то ограничивать. С другой – боялись, что он пожалуется. Ну, а когда Василию минуло 11 лет, он остался без матери и оказался в руках работников охраны и учителей, которых брали в дом. А у семи нянек…»

Далее А. Сергеев вспомнил весьма любопытный эпизод: «Василий был властолюбивым мальчиком, это да. Мы как-то с ним играли и перегородили вход в кабинет. Пришел Сталин, посмотрел, спрашивает: “Так. Кто тут у вас главный? Надо освобождать проход”. Мы отвечаем, что оба главные. Он нам: “Нет, должен быть кто-то один главный, командир, а то когда два главных – вот так и получается – застряли. Тогда командование на себя беру я”. Сразу сказал, кому куда встать, кому толкнуть, кому нажать – проход освободили. Ну а дальше говорит: “Том (меня так называли домашние) будет главным”. Василий в ответ на это: “Ладно, пусть Том будет главным, а я чуточку главнее”. “Нет, – говорит Сталин, – так не бывает. Главный всегда один, чуточку главнее не бывает, иначе выйдет неразбериха и опять застрянете”».

В школе Васе Сталину оценки округляли в большую сторону. «Но когда учитель истории Мартышин поставил Василию “2”, а директор потребовал исправить оценку, учитель отказался это сделать, вышел конфликт. И Мартышин написал Сталину. Получил от Сталина ответ с отрицательной характеристикой Василия, извинениями и благодарностью за объективность и принципиальность».

С 1937 года Василий учился во 2-й артиллерийской спецшколе на Красной Пресне, в группе для обучения на два года, с девятого класса. Учеба там требовала немалой усидчивости, так как особый упор делался на математику. Однако сын вождя никогда усидчивостью не отличался.

К этим штрихам можно лишь добавить слова А. А. Щербакова: «По многим свидетельствам родственников, он был трудным и болезненным мальчиком. Трудно и плохо учился. Вокруг него постоянно возникали конфликты между учителями и дирекцией школы, сопровождавшиеся перепиской с отцом.

Объяснить это только его положением сына вождя нельзя, так как вокруг его сестры Светланы никаких конфликтов в школе не возникало. Эту свою склонность генерировать конфликты он пронес через всю жизнь».

Немудрено, что сын вождя в трудных ситуациях всегда выбирал более легкий путь. Точно так получилось и на этот раз. По распоряжению начальника охраны Сталина генерала Н. С. Власика Василия зачислили в Качинскую Краснознаменную военную авиационную школу. Зачислили, как бы сейчас сказали, по великому блату: буквально за один день сын вождя прошел собеседование и строгую медицинскую комиссию. При этом экзаменов, как таковых, не было…

«Спецгруппу новичков, самым важным в которой был сын Сталина Василий, распределили по эскадрильям, поселив со всеми курсантами в двухэтажной казарме, – рассказывает Петр Игнатьевич Киндяков из Запорожья, в то время техник самолета. – Василия же из соображений безопасности разместили в отдельной комнате при штабе, который постоянно охранялся. На двери комнаты Сталина висела табличка: “Здесь жила и работала Полина Денисовна Осипенко, Герой Советского Союза”. 18-летний Вася был рыжий, небольшого роста, средней комплекции. В дневное время охранник ходил за ним в открытую. В курсантской столовой Сталин почти не питался, первый завтрак ему приносили в комнату, второй – доставляли на летное поле.

Каждая эскадрилья делилась на две группы. Если на обычную летную группу из 8–10 человек полагалось три самолета – учебный, переходный и боевой, то столько же машин было в распоряжении Василия Сталина. Летного времени на группу в день – пять часов, и Сталин один налетывал столько же. Летал он хорошо, потому что много времени проводил за штурвалом машины. В конце дня курсанты под руководством техника заводили самолеты в ангары, вытирали масло, грязь. Василий этого не делал и сразу шел в класс на учебу. Читал урок ему персонально начальник цикла или старший преподаватель. Рядовые преподаватели не занимались его обучением.

Курсант Сталин был на виду, я хорошо помню такую сцену. В один из вечеров с женой и сыном пошли в летний кинотеатр. Зал полон, вдруг слышим, шумок: “Сталин, Сталин…” По проходу идет Василий. Подходит к передней скамейке, где сидит замначальника школы по летной подготовке майор Матвеев с женой, хлопает его по плечу и быстро отходит в сторону. Майор оборачивается – сзади никого нет. Василий опять его по плечу и – в сторону. Потом третий раз. Происходит это на виду у всего училища. Матвеев, заметив Василия, вскочил, предложил сесть между собой и женой. Сталин уселся, достал папиросы, угостил жену майора, предложил закурить майору, и… начался фильм».

По воспоминаниям однокашников, «одели Василия вначале лучше, чем других, – ходил в хромовых сапогах, в хорошем полушерстяном обмундировании, остальные же “пользовались” х/б и кирзой; спать разместили в отдельной комнате. Выделяли мотоцикл, на котором он уезжал на 1–2 дня в Севастополь. Занятия в УЛО (учебно-летный отдел) по теории проводили для него и еще 2–3 человек отдельно. Обучали летному делу на простых самолетах У-2 и И-15. В полет ему давали парашют».

Также известно, что сын вождя «всегда был заметен в коллективе будущих летчиков своей самоуверенностью и напористостью. Не признавал никаких преград и не имел особых комплексов, на занятиях по аэродинамике или по материальной части самолета мог скаламбурить, вызвать смех всей эскадрильи».

Летчик-истребитель Семен Зиновьевич Букчин учился чуть позже В. Сталина, но от товарищей слышал про него следующее: «Василий Сталин на первом году обучения жил на отдельной квартире и с ним инструктора занимались индивидуально, да повар был личный. Для его обучения выделили звено из трех самолетов. Но вскоре Иосиф Виссарионович об этом узнал, моментально прикрыл “санаторий” и пошел Вася в общую казарму. Парень-то он, по рассказам, был неплохой, но такие вещи, как кросс, зарядка или помочь заправить техникам самолет, – игнорировал начисто».

Почему Василий вел себя так в училище, Петр Игнатьевич Киндяков считает: «потому, что перед ним пресмыкались. Через некоторое время я увидел его во второй эскадрилье и поинтересовался у коллеги, в чем дело. Тот ответил, что слухи об особых условиях, созданных в Каче для Василия, якобы дошли до его отца, который распорядился перевести сына в обычную эскадрилью. Но три самолета и отдельное летное поле за ним оставались до конца учебы. Перед выпуском Сталин, единственный из курсантов, получил двухместный истребитель, чтобы летать с инструктором и уверенней чувствовать себя в воздухе».

По воспоминаниям ветеранов, когда для Василия Сталина «все “льготы” отменили, поставили в общий строй и дали койку в казарме», то лишь «парашют продолжали выдавать» ему одному-единственному. А он все ругался, так как он, якобы, мешал ему в кабине. И, тем не менее, летал все время с парашютом.

В выпускной аттестации И. В. Сталина его командирами будет особо подчеркнуто: «резковат в обращении, иногда в разговорах с вышестоящими командирами… Больше интересуется практическими занятиями по всем предметам, недооценивает теоретическую часть их… Летать любит, но недостаточно тщательно готовится к полетам, необходим контроль за подготовкой к полетам…»

Из авиашколы молодой лейтенант выпускается не куда-нибудь, а в 16-й истребительный авиаполк 57-й истребительной авиабригады. То есть в придворный гарнизон, дислоцирующийся в подмосковных Люберцах.

В полку продолжается то же, что было и в летной школе. Буквально в апреле 1940 года наверх уходит донесение от начальника Особого отдела 57-й авиабригады сержанта госбезопасности Титова: «Учитывая авторитет отца Сталина В. И. – тов. Сталина, – политкомандование 57-й авиабригады в лице комиссара авиабригады – полкового комиссара Воеводина и нач. политотдела авиабригады – батальонного комиссара Соловьева ставят лейтенанта Сталина в такие условия, которые могут привести к антагонизму между ним и другими военнослужащими авиаполка.

Лейтенант Сталин командованием авиабригады поселен в квартире-общежитии летного состава 16-го АП в отдельной комнате нового 8-го дома гарнизона, который еще не радиофицирован. По распоряжению нач. политотдела бригады Соловьева с занятием комнаты л-том Сталиным был сделан специальный ввод радиоточки в комнату л-та Сталина, даже несмотря на то, что в квартире было 4 комнаты и остальные 3 комнаты остались нерадиофицированными.

Комиссар авиабригады – полковой комиссар Воеводин на один из последних концертов в ДКА привел с собой л-та Сталина, причем раздел его не в общей раздевалке, а в кабинете начальника ДКА, где всегда раздевается и сам, посадил вместе с собой на 1-й ряд, отведенный для руководящего состава авиабригады.

После концерта среди военнослужащих было много разговоров, сводившихся к тому, что вот достаточно л-ту Сталину иметь отца, занимающего высокое положение в стране, так сразу же к нему совершенно другое отношение, даже со стороны комиссара авиабригады».

Н. М. Ефимов, пенсионер из Гомеля, в 40-м году служил в звании лейтенанта техником в 16-м истребительном авиаполку в Люберцах. Вот, что он рассказал в интервью:

«В 1940 году все наше командование было взбудоражено прибытием в полк молодого лейтенанта (а ему было тогда 19 лет) Василия Сталина. С таким отцом и с таким характером, который он проявил еще в Качинском военном училище, он должен был стать для начальства сильной головной болью.

Истребитель… предназначенный специально для сына вождя, прибыл, а механика при нем не было. Стали подбирать надежного человека и остановились на мне, хотя я и занимал тогда должность старшего техника звена управления и не должен был обслуживать один отдельно взятый самолет.

Об оказанном “высоком доверии” мне сообщили в приказном порядке, не спросив моего мнения. Так моя судьба на 8 лет оказалась связанной с Василием Сталиным, хотя личный контакт продолжался только в течение 4 лет».

«Меня вызвало командование полка. Объяснили, что моя кандидатура самая подходящая – учился на отлично, технику освоил хорошо. Проверили биографию – оказалось, все в порядке. К работе со Сталиным никак не готовили, особист лишь сказал, чтоб никому ни слова о том, что я обслуживаю самолет такого человека. Особый отдел меня вообще-то еще раньше завербовал… А вот в должности понизили – со старшего техника звена до механика, но жалованье осталось прежнее. С тех пор я постоянно был со Сталиным: куда он – туда и я».

Николай Михайлович свои отношения с лейтенантом Сталиным назвал сугубо деловыми. «Правда, он, будучи младше меня на 8 лет, звал меня Колей и на “ты”, а я его – по званию и на “вы”. Никакого панибратства или фамильярности он не допускал. Пару раз приглашал в гости, предлагал выпить. Сам он это дело любил, мог выпить много, при этом абсолютно не пьянея. Но если кто – то отказывался – относился с пониманием».

Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации в отставке Аркадий Федорович Ковачевич однажды поведал мне о своем первом знакомстве с Василием Сталиным. Произошло оно в июне 1940 года на Люберецком аэродроме.

«Я с группой летчиков в Люберцах облетывал И-153 с целью установить, почему горят двигатели. Нас четверо было. А тут звонок. Сам начальник штаба округа говорит, что к нам сейчас приедет Сталин. Всех на землю. Всем посадка. Сели. И что меня удивило, едет автомобиль ЗИС по нормальному расположению старта. Не поперек, а едет, как положено.

Я стою возле столика, на котором телефон и микрофон. Выходит командир бригады Сбытов. Я ему докладываю:

– Здравия желаю… Мы группа облета И-153, производим полеты.

– Так ты прекратил полеты? – спрашивает комбриг.

– Так точно! Мне сказали, что приедет Сталин.

– А пойдем, я познакомлю тебя.

Значит, мы подходим к этому ЗИСу. Сбытов его приглашает, он выходит. Мы знакомимся. Это первое знакомство с Василием Сталиным. Впечатление у меня какое. Человека нельзя оговаривать. Во всяком случае, это невысокого роста, в веснушках, рыженький. Поздоровались мы с ним. Ну, на этом все закончилось, так как Саша Пьянков садится на брюхо на И-53.

Я в это время командиром звена был. Нас вызвали из Клина, дали еще трех ребят. А в Люберцах бригада была резервная. Там собирали самолеты. Они готовились к полетам и на базе этих самолетов формировались полки. Каждый месяц уходил от нас полк. А нам надо было определить, почему на И-153 Р-63 заклинивают, и устранить недоработки.

Четверкой мы выявили, в чем дело. Предложили им, что сделать. Конструктор доработку сделал и И-153 пошли нормально. Именно в тот период Василий Сталин присоединился к нашей группе. И каждый день, и на завтрак, и на обед, и на ужин садился с нами. Я ему как-то сказал:

– Ну, какой ты Сталин?

Но он так и не смог мне объяснить, почему он Сталин. В Люберцах я был целый месяц и каждую субботу Василий приглашал на дачу. Я ему объяснял, что не могу, так как выходные дни были самые напряженные летные дни. Потому что в понедельник, вторник, среду летает один полк, другой полк и так далее. И только в выходные, когда было свободно, я с 6 до 12 мог лично проводить испытательные полеты. Поэтому я пытался уйти от этих встреч у него на даче. Так я туда и не попал».

«Но “Васька” – это любовь!»

В январе 1940 года Василий Сталин появился на самом популярном в те годы для «золотой молодежи» катке «Динамо», что находился на Петровке, 26 вместе со своим другом хоккеистом Владимиром Меньшиковым. Спортсмен совершенно опрометчиво представил сыну вождя свою невесту Галину Бурдонскую – студентку редакционно-издательского факультета Московского полиграфического института. Она ему понравилась с первого взгляда, и он ее отбил.

Будучи шальным пареньком, Василий подъехал к девушке как-то отчаянно, а познакомившись, весело дурачился на льду, картинно падая, поднимаясь и снова падая.

Им было всего по девятнадцать! Он – сын Сталина, курсант военной авиашколы, совсем юный курсант, в котором были и шарм, и особое обаяние. Василий умел ухаживать! Она – всего-навсего дочь инженера правительственного гаража, типичная девушка 30-х годов. Галина занималась спортом, писала стихи и была хороша собой.

Когда Василий окончил училище и был допущен к самостоятельным полетам, то над домом Галины, у метро «Кировская» неоднократно пролетал, покачивая крыльями, краснозвездный истребитель. По вечерам во двор с треском врывался мотоцикл: жених частенько катал свою невесту вокруг станции метро.

Правда, когда встал вопрос о замужестве, родители Галины разделились во мнении. Ее отец говорил: «За Василия Сталина ты замуж пойдешь только через мой труп!» Ее мать, наоборот, была счастлива, считая, что этот брак сделает дочь царицей. Но кто мог знать тогда, чем все в итоге закончится. По крайней мере, расписались Василий и Галина 30 декабря все того же 1940 года. Жених был в военной форме лейтенанта ВВС, а она в красном платье. О приметах тогда не думали вовсе, но почему-то именно этот цвет для невесты оказался не к добру. Говорят, узнав о женитьбе сына, отец жениха написал поистине исторические слова: «…Что ты спрашиваешь у меня разрешения? Женился – черт с тобой! Жалею ее, что вышла замуж за такого дурака».

Следует отметить, что Галина Бурдонская, эта милая, симпатичная девушка весьма легко вошла в семью Сталина. Ее полюбили. Зато Василий побаивался своего тестя и поджимал перед ним хвост. Но это только первое время. По юности. Во всем его никогда не хватало. Как следует из донесения, поступившего 9 сентября 1941 года в Управление особых отделов Наркомата обороны к его начальнику В. С. Абакумову, «8 сентября 1941 г. т. Василий в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолет через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Дает приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полета он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полетом, делая затем горки. После полета самолет поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причем он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился и сказал: “Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите”. Ему отвели кабинет полковника Грачева, и он вместе с девушкой остался там до утра. Данный факт является серьезным и опасным тем, что он своим приказом может разрешить себе вылет. Вылет же ночью очень опасен тем, что он ночью на этом типе самолета не летал и, кроме этого, была сильная стрельба из зенитных орудий».

В этом же месяце Василий Сталин засобирался в командировку на Саратовский авиационный завод на американском самолете Си-47. Тогда он еще был непростым старшим лейтенантом в должности инспектора-летчика 2-го отдела Главного управления ВВС Красной Армии. «По дороге» сын вождя залетел в Куйбышев, где в доме, отведенном для И. В. Сталина, жили в эвакуации сестра Светлана и жена Галина.

Однажды он ввалится туда с ватагой пьяных друзей и потребует, чтобы жена рассказала им анекдот. Галина станет отказываться.

– Тогда он подошел к ней и с силой ее ударил, – вспомнит подруга Светланы Аллилуевой, Марфа Пешкова. – Слава богу, что рядом был диван, она уже была на сносях и она упала на этот диван… Светлана, я помню, сказала: «Выйди вон немедленно». Он тогда, смутившись, всю команду забрал, и они все ушли.

А 14 октября, когда Василий снова зашел с друзьями в подъезд этого дома, охранник поздравил его с сыном, родившимся в этот день. Потом был Саратов. Как вспоминает Степан Микоян, «прилетели в Саратов и проехали вместе с Василием на завод, который выпускал самолеты Як-1. Вечером зашли к эвакуированной из Москвы знакомой Васи по школе, Нине Орловой, второй жене кинооператора Романа Кармена. Мне запомнилась обстановка, наверное, типичная для жизни эвакуированных, – отгороженный простыней угол, маленький ребенок в кровати, висящие мокрые пеленки. Не произвела впечатление в этих условиях и Нина, и, только увидев ее позже в Москве, я понял, что она действительно, как говорили, одна из первых московских красавиц».

О том, как возвращался Василий обратно в столицу, впоследствии поведает внучка Горького, Марфа Максимовна Пешкова: «Василий сам вел машину – он был замечательный летчик, лихой. Очень ловкий. С нами летел Иван Павлович Ладыжников, издатель Горького…

В какой-то момент нашего полета мы с Иваном Павловичем заметили, что иллюминаторы стали покрываться маслом. Оно хлестало все сильнее и сильнее. Команда забегала. Самолет против обледенения заправляют спиртом, а это не сделали – спирт Васины приятели употребили по другому назначению.

Машина стала обледеневать. Вышла из строя рация… Вася сидел за штурвалом, он делал все, что мог. Ему повезло – внизу был лес с поляной. Посреди поляны – заснеженный стог сена. Он исхитрился посадить машину в стог. Если бы мы уткнулись в дерево, то все погибли бы.

Сели. Василий стал принимать сердечные лекарства. Самолет военный, без мягких, теплых кресел. Лавки по краям. Мы стали замерзать. Кто-то из команды пошел искать населенный пункт. К счастью, неподалеку было село. Председатель колхоза дал розвальни.

Летчики, попав в домашнее тепло, тут же начали праздновать счастливый исход посадки. Жена председателя колхоза, увидев пьяную компанию, от греха подальше заперла меня в своей комнате. Наутро меня на машине отправили к какому-то вокзалу…»

Уже тогда многие заметили, как Василий Сталин стал излишне прикладываться к спиртному. Немало этому поспособствовала и его карьера, которую сыну вождя «делали» всякого рода прихлебатели, вопреки его юному возрасту и способностям. Например, 30 декабря 1941 года приказом отца Василию присваивают воинское звание «майор», минуя очередное звание «капитан». 12 января 1942 года его назначают начальником инспекции Главного управления ВВС Красной Армии, а 19 февраля присваивают звание «полковник», минуя «подполковник». А ведь парню не было еще и двадцати двух лет!

Двоюродный брат Василия, А. П. Аллилуев, объясняет это по-своему: «Во время войны на судьбе Василия оказалась трагедия его старшего брата – Якова, который, к слову, был порядочным, мягким человеком, не имевшим никаких наклонностей к военной службе. Образование он получил в Политехническом институте, а в военное училище пошел только в надежде улучшить отношения с отцом. Когда он попал в плен, возникла ситуация, при которой ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить, чтобы второй сын Сталина тоже оказался в тылу. Василия оставили в тылу, назначили начальником инспекции ВВС. Но на войне авиацию инспектируют сами боевые действия, поэтому Василию, собственно говоря, делать было особо нечего».

И это похоже на правду. Полковник Сталин очень часто проводит время в застольях и не только с летчиками. У него молодая жена, с которой прожит всего один год и первенец-сын, однако женщины присутствуют всюду.

Брат Степана Микояна – Владимир, критически относился к Василию в связи с его пьянством и случаями проявления хамства и самодурства. Однажды возвратившись от Васи после очередной вечеринки, он несколько раз повторял: «Ну и кретин!» Касалось это матерной ругани сына вождя при женщинах.

В Доме правительства (Дом на набережной), где сын Сталина получил квартиру, со второй половины 30-х проживал знаменитый тогда Алексей Стаханов. Они быстро подружились и стали закадычными друзьями и собутыльниками. Сам Стаханов вспоминал, «что однажды в ресторане гостиницы “Метрополь” они с Василием Сталиным основательно перебрали, разбили дорогое зеркало, потом пытались ловить рыбок в аквариуме. Наконец, разбили стахановскую “эмку”».

Что и говорить, если не меньшую часть времени, порой в ущерб служебному, Вася отдавал именно «вечеринкам». Как пишет С. А. Микоян, «В тот период мне пришлось бывать у Василия на даче “Зубалово-2”, где жила и его сестра Светлана. Вечерние застолья там продолжались нередко до глубокой ночи. Бывало обычно несколько летчиков, а кроме них еще некоторые артисты, писатели и деятели кино: Константин Симонов с женой Валей Серовой, Алексей Сурков, Роман Кармен с женой Ниной, Николай Крючков, Алексей Каплер, Людмила Целиковская с мужем, писателем Войтеховым, кинооператор А. Кричевский, кинорежиссер Михаил Слуцкий, танцовщица Большого театра Евгения Фарманянц… Часто смотрели кинофильмы. Василий обычно много пил, курил и почти не ел (эти его привычки, я думаю, стали основной причиной его ранней смерти).

Как я понял позже, Василий в этих ночных застольях фактически подражал своему отцу». При появлении Василия на даче Зубалово в буквальном смысле оживало. Гремела радиола, звенели бокалы, а вокруг устраивались обильные возлияния. То есть шла война, ежедневно на фронте гибли люди, а в это время столичная элита веселилась, не обращая внимания на эту «формальность».

«В Зубалово становилось все веселее и пьянее. Кутил Вася с компанией кинематографистов, – пишет Э. Радзинский. – Среди них – сценарист Алексей Каплер, фигура легендарная, главный сердцеед столицы. Когда одному мужу сообщили о романе его жены с Каплером, он сказал знаменитую фразу: ”Мужья на Каплера не обижаются”… Я знал его – он был другом моего отца. Тучный Каплер был некрасив, да и писал, скажем, “не лучше других”. Талант его был в другом: это был гениальный рассказчик. Когда говорил – завораживал. Сирена – Каплер… Был в этой компании и другой тогдашний “плейбой” – знаменитый кинорежиссер-документалист Роман Кармен. И Вася радостно окунулся в веселую жизнь. Пьяный, стрелял по люстрам в ресторанах – это называлось “хрустальный звон” – и пребывал в бесконечных романах… Великое имя отворяло женские сердца».

В 50-е на следствии по делу уже поверженного принца один из его бывших собутыльников, писатель Б. Войтехов, покажет: «Однажды застал у своей жены, Л. Целиковской, ее приятельницу, артистку В. Серову, и неизвестного офицера-летчика. Тот стал уговаривать поехать на дачу. По дороге Серова сказала, что он является Василием Сталиным. На даче он начал беспардонно приставать к моей жене, Л. Целиковской, пытаясь утащить ее в уединенное место. Я вмешался в резкой форме, он извинился, и в остальном ужин прошел без особых происшествий. Не считая, что подвыпивший Василий взял из камина обуглившуюся головешку и разрисовал ею лица сидевших за столом кинооператора С. и режиссера К.».

И все же в один прекрасный день случится то, что должно будет случиться. Сын вождя немного переиграет, а произошедшая в пьяном угаре любовная история несколько подпортит, если так можно сказать, его карьеру…

«Год 1942. Москва – прифронтовой город, – припомнит художник-карикатурист Борис Ефимов. – Совсем недавно закончилась историческая битва под Москвой, отброшенные от столицы гитлеровцы окопались на дальних подступах к городу. В эти дни гостиница “Москва” превратилась в огромное общежитие для остававшихся в столице писателей, журналистов, дипломатов, артистов. Там жили Илья Эренбург и Леонид Утесов, Леонид Ленч и Евгений Петров, Константин Уманский и Валентин Катаев, Янка Купала и Лидия Русланова. Я жил на восьмом этаже, а номер на пятом этаже занимал Кармен, изредка приезжавший сюда из фронтового Подмосковья. Как-то я столкнулся в коридоре с Леонидом Утесовым.

– Что с вами, Леонид Осипович? – спросил я. – Вы чем-то взбудоражены.

– Да, понимаете, какая вышла петрушка. Мне позвонил Рима Кармен, позвал к себе. У меня, говорит, тут хорошая компания, посидим, потреплемся. Заодно – выпьем, закусим. Ну, я зашел. Действительно, сидят за столом. Нина, жена Кармена, какие-то девицы, молодые люди. И еще какой-то рыжеватый паренек суетится. Говорит, что пойдет достанет еще водочки, закусочки. «Кто это»? – спросил я тихо у Кармена. Он многозначительно на меня посмотрел: «Неужели вы его не знаете, Леонид Осипович? Это – Вася, сын Сталина». Меня, как обухом по голове, – продолжал Утесов. – Ну и ну. Только этого мне не хватало – мало ли что может случиться… Прежде всего, скажут – при этом был Утесов. Вы представляете себе, как это мне нужно? И я схватился за голову и говорю: «Прости, Рима. Я забыл предупредить Елену Осиповну. Я сейчас…» И бегом пустился к себе в номер.

Из песни, как известно, слова не выкинешь. И к рассказу перепуганного Утесова нельзя не добавить следующее: Нина, хорошенькая жена Кармена, как принято говорить, «положила глаз» на Васю, тот от этого отнюдь не уклонился. Между ними возникла настолько тесная «дружба», что Нина приняла это всерьез. И вскоре, как рассказывали, знакомясь с кем-то, назвала себя, протягивая руку, коротко: Сталина». Но это было только начало, а вот развязка наступила несколько позже… Ее подробности спустя десятилетия расскажет доктор юридических наук, первый муж Светланы Аллилуевой, сестры Василия, Григорий Иосифович Морозов: «до нашего приезда в доме (“дальняя дача” И. В. Сталина) жили родители Н. С. Аллилуевой, покойной супруги вождя, – отец Сергей Яковлевич и мать Ольга Евгеньевна. Всякие контакты с Иосифом Виссарионовичем у них давно прекратились. Старшие Аллилуевы, не очень, кстати, ладившие между собой, по сути, оказались отрезанными от внешнего мира. Только изредка их навещали Светлана и Василий.

Последний уже крепко пил. Поэтому его приезды особой радости старикам не приносили. Как-то Василий приехал в Зубалово в сопровождении большой и шумной компании. Отмечали его “помолвку” с красавицей Ниной. Я знал ее прежде. То была первая любовь Василия. Познакомился он с ней на катке “Петровка, 26”. Там вечерами собиралась тогдашняя “золотая” молодежь Москвы. Нину знали как близкую подругу Света Придворова, сына Демьяна Бедного. Это был представительный и весьма щедрый молодой человек. Впрочем, сама Нина тоже в средствах особенно не нуждалась. Ее отчим – начальник ОБХСС московской милиции – души не чаял в падчерице. И потому очень ее баловал. Нина прекрасно одевалась и была эдакой “леди с Бродвея” – в жемчугах и соболях. Василий был покорен сразу и бесповоротно. Нина ответила ему взаимностью, особенно после того как узнала, чей он сын.

Роман, правда, получился скоротечным. Началась война… Нина вышла замуж за выдающегося кинорежиссера и оператора. По этическим соображениям обозначим его буквой К.

И вот… дороги Василия и Нины пересеклись каким-то образом. Прежняя страсть, подогретая алкоголем, опалила Василия. Упав на колени, он предложил Нине руку и сердце. Забыв при этом, что он уже женат. Трудно сказать, какими соображениями руководствовалась красавица. Но факт остается фактом. Она дала согласие.

Отпраздновать это выдающееся событие большой толпой отправились в Зубалово. Вино и водка лились рекой. Здравницам и тостам не было конца. Только к утру все утихомирились. Наконец, проснувшись где-то к середине дня, Нина тотчас же разбудила Василия и стала выяснять, как скоро он намерен официально оформить их отношения. Такой разговор тому показался неприятным. Как говорят, утро вечера мудренее.

Разводиться с законной супругой Вася раздумал. Естественно, последовали упреки, рыдания. А у Василия с похмелья всегда очень болела голова. Чтобы прервать мучения, наш герой отвесил вчерашней избраннице сердца звонкую оплеуху. Та заревела еще громче и бросилась к телефону. Соединилась с мужем и сообщила ему, что Василий силой увез ее в Зубалово. А теперь всячески измывается над ней.

К. не на шутку встревожился. Заметался по квартире, мучительно соображая, что же ему предпринять. Спасительная мысль пришла неожиданно. Прежняя жена К. была дочерью известного партийного историка, Ярославского. Жил он с ней недолго. Разошлись по взаимному согласию. А с прежним тестем сохранились очень хорошие отношения.

К. позвонил ему и сбивчиво рассказал о случившемся. Ярославский пообещал незамедлительно связаться с И. В. Сталиным».

Так навсегда закончились любовные отношения сына вождя и супруги кинооператора Кармен. До этого печального события они, как правило, встречались на квартирах летчиков – друзей Василия. То на улице Чкалова в квартире Н. Власова, то в квартире испытателя П. Федорова, рядом с бывшим «Яром», где в свое время пели цыгане и гуляли с особым шиком знаменитости. Более того, Василий катал Нину на самолете, водил ее во МХАТ и в Большой театр. Словом, они были обычными (точнее, необычными) любовниками. А так называемая помолвка длилась всего 3–4 дня.

В 1955 году, на суде, Василию Сталину задали вопрос:

– Оглашается заявление гражданки Кармен Н. И. о том, что в новый, 1943 год, вы обманным путем привезли ее к себе домой и 3–4 дня насильно удерживали у себя дома, добиваясь близости. Будучи пьяным, стреляли по картинам, бутылкам, люстрам. После этого увезли ее на дачу и держали там более четырех дней. Освободили только после вмешательства сверху. Что можете показать по этому поводу?

– Это было в 1942 году и в значительной степени вымышлено, – устало ответил сын вождя. – Интересно, кто вызвал Кармен и заставил ее дать показания о том, что происходило более 10 лет назад? Я дружил с Кармен. Когда она была у меня, ее муж пожаловался отцу через Ярославского на то, что я незаконно задерживаю ее. Отец приказал арестовать меня на десять суток…

Когда же Кармен у своей жены на руке увидел позолоченные миниатюрные часики, он только поинтересовался: «Это что, подарок от Василия?» И она кивнула головой в знак согласия. Тогда Кармен снял их с ее руки и ударил со всей злостью по ним утюгом. Так и закончилась эта история, роман двух влюбленных, ставший для двоих коварным обманом!

Вот как комментирует эту историю С. А. Микоян: «Вернусь к Василию. Вскоре произошел скандал. Вася стал активно ухаживать за красавицей Ниной Кармен и как-то в отсутствие мужа и своей жены оставил ее у себя на даче на несколько дней. Узнав об этом, Кармен (как он мне сам в те же дни рассказывал) написал письмо Сталину. Тот рассердился на Василия за это, но прежде всего за пьянки, и приказал снять его с должности начальника инспекции, посадить на десять суток на гауптвахту (тогда офицеров, тем более полковников, по уставу на гауптвахту не сажали), а затем отправить на фронт.

Вопреки некоторым публикациям, я должен сказать, что Василий до этого на фронте бывал только наездами в качестве начальника инспекции и в боевых вылетах не участвовал. А теперь его направили в качестве командира в 32-й гвардейский полк».

Но больше всех пострадали ни в чем не повинные старики Аллилуевы (бабушка и дедушка Василия). Их Сталин просто расселил. Сергея Яковлевича поселили в санаторий «Барвиха», а Ольгу Евгеньевну в санаторий «Сосны». Друг друга они уже не увидят.

Известный советский кинооператор и кинодокументалист Роман Лазаревич Кармен со своей второй женой Ниной прожил двадцать лет и ушел от нее, оставив квартиру на Большой Полянке. При этом признавался сыну, что его мать была единственной, кого он любил, а «все остальное – стечение обстоятельств».

По свидетельству Г. М. Шерговой, «По московской иерархии знаменитости и значимости Рима входил в категорию «классных мужиков». И правда. Все было при нем: слава, деньги, машина, квартира в элитной Котельнической высотке, дача… Атрибуты тогда нечастые. А к тому же – элегантность и профиль, который просился быть отчеканенным на римской монете времен расцвета древней империи. Казалось бы, не уставай переступать через вязанки женских трупов! Ан нет. Про его романы Москва не судачила, а может, их и не было. Что же касается его браков, счастья они ему не принесли. Я не застала Кармена времен первой женитьбы – на дочери хрестоматийного старого большевика Емельяна Ярославского, скульпторе Марьяне. Ваятельница Риму бросила, как говорили очевидцы, – швырнула.

Вторую свою жену, Нину, Кармен обожал, ревновал и терзался. И было с чего. Нина одна из самых знаменитых московских красавиц, для терзаний давала предостаточно оснований. То Рима с боем вытаскивал ее из особняка Василия Сталина, с которым та крутила шумную интригу, то натыкался в ресторане на жену, интимно воркующую с очередным шикарным пижоном, то… Перечень Нининых прегрешений можно длить и длить. Но главным из них считаю небрежение к самому Кармену и их дому, а дом-то Риме так хотелось создать. Даже наличие прекрасного мальчика – сына Саши, брак этот скрепить не могло».

Сын Василия Сталина, Александр Васильевич Бурдонский, во время нашей первой встречи в 2002 году коснулся и истории его отца с Ниной Кармен: «…когда мама была беременна, отец завел роман с Ниной Кармен. Она была безумная красотка. Где-то снял квартиру и жил с ней. Кстати, многие пишут об этом, и тоже все вранье. Светлана рассказала Сталину о романе отца, и маме дали квартиру, машину, шофера. А когда они разошлись второй раз в 1945-м, Светлана опять к Сталину пришла. Он сказал ей: «Я все ей дал. Все вы бабы – дуры».

Сама Галина Александровна вспоминала: «…вначале он был внимательным отцом, нежным со мной, но чем больше у него появлялось звездочек на погонах и чем крупнее они становились, сам он становился все более грубым, не терпящим никаких возражений, не говоря о замечаниях. Даже занимался рукоприкладством. Мне, вообще, кажется, что им было составлено расписание: по понедельникам, например, он бил повара, по вторникам – садовника, по средам – адъютанта Костю Морозникова, по четвергам – меня и т. д. и снова шел по кругу. Кончилась война. Однажды Василий пришел домой, долго о чем-то мрачно думая, наконец решился на разговор: “Нам с тобой, Галя, надо развестись. Когда мы возвращались из Потсдама (муж был там вместе со Сталиным), Лаврентий Павлович Берия сказал мне, что ты английская шпионка”. На самом деле Василий решил жениться второй раз, я это поняла, потому что меня не арестовали ни через день, ни через два, ни через три. Происходило все это на даче возле Тушинского аэродрома. Он довез меня на машине до электрички, но не проводил до вагона».

Сестра Василия, Светлана, пишет в своей книге, как брат сообщил отцу о причинах своего развода с Галиной Бурдонской: «Когда Василий сказал ему, что развелся с первой женой “из-за того что с ней не о чем говорить”, отец расхохотался: “Ишь ты! Идейную захотел! Ха! Знали мы таких идейных… селедок, – кожа да кости!” Это было при мне, но вслед за этим отец и сын пустились в непристойную дискуссию и я ушла».

О том, как родители разошлись, Александр Васильевич Бурдонский имеет свою версию происшедшего:

«В принципе, мама ушла сама в чем была. У них произошел определенный разговор, и мама ушла от него. Вот об этом я вам даже могу сказать подробно. Мама была в синем костюме, в белых босоножках и с белой сумкой. Это все, что на ней было. Когда она шла к бабушке на Арбат, то на полном ходу остановилась машина. А мама тогда подкрашивала волосы в белый цвет. Хорошая очень фигурка и хорошо одета. Из машины выскочил Абакумов. Мама жутко испугалась, и он узнал ее. Она говорит: “Я спиной прижалась к стене”, – и когда он меня увидел, сказал: “Хм. Простите! Ехали с Берией, просто девочку хотели. Когда он увидел ее лицо, еще зареванное, тут же сел в машину и уехал. А помириться потом родители не могли.

– А Тимошенко потом появилась?

– Нет, видимо, Катя уже была. Я думаю, что Власик очень этого хотел. Целому ряду людей было важно, чтобы была Катя.

– А когда это было?

– У мамы день рождения 19 июля. Я мальчишкой был, и у меня в памяти осталась какая-то очень красивая женщина со светлыми волосами. И такое на ней малиновое платье с белыми цветами и золотые туфельки. Это платье она сшила на свой день рождения последний. Вот это у меня осталось в памяти. Даже фотографии есть. А разошлись они, по-моему, осенью».

Дочь Главного маршала авиации А. А. Новикова, Светлана Александровна, очень хорошо отзывается о первой жене Василия Сталина: «Это была очень милая, мягкая, совсем молоденькая женщина. Держалась она, на удивление, просто, а тому факту, что ее свекром был сам Сталин, не придавала никакого значения. Похоже даже, что это ей только мешало.

Зато ее муж Василий носил звание “сына Сталина” как самое главное, выше всяких воинских. Хотя и воинское обожал…»

Однако самым печальным событием в истории разрыва отношений Василия с Галиной, стало лишение матери права общаться с детьми. Александр Бурдонский никогда не забудет, как его мама, «разлученная с детьми, металась в поисках выхода, но натыкалась на стену… Мама в то время пыталась устроиться на работу. Но как только в отделе кадров видели паспорт со штампом о регистрации брака с Василием Сталиным, отказывали под любым предлогом… Когда умер Сталин, мама послала письмо Берии с просьбой вернуть детей. Слава богу, оно не успело найти адресата – его арестовали. Иначе это могло кончиться плохо. Написала Ворошилову, и только после этого нас вернули маме».

11 января 1960 года Василий Сталин после освобождения из Лефортова едет к своей первой жене – Галине Бурдонской. Уже дома первая жена накрыла на стол, и вся семья отметила освобождение В. Сталина из тюрьмы. Василий тут же предложил вновь сойтись и жить, как прежде вместе. Но Галина Александровна не приняла это предложение. «Лучше к тигру в клетку, чем с ним хоть один день, хоть один час», – говорила она.

При всей любви к нему (безусловно, прошлой, но самой первой) ей начинать все заново больше не хотелось.

После разрыва с сыном вождя Галина Александровна еще дважды была замужем, имела множество романов, но «Васька», говорила она, – это любовь!

«Ты хотела “свободного Василия”, и ты его получишь»

Истребительным авиаполком Василий командовал с февраля 1943-го по апрель этого года. Недолго. Почему? Потому что 3 апреля на рыбалке со своими друзьями и подчиненными от взрыва реактивного снаряда в руках инженера полка по вооружению (так они глушили рыбу) получил осколочные ранения в левую щеку и левую стопу. Потом была проведена операция иссечения поврежденных тканей и удаления осколков…

«С апреля 1943 по январь 1944 года Василий не удел и живет в Москве в известном “Доме на набережной”, – рассказывает очевидец А. А. Щербаков. – В это время – после окончания в сентябре 1943 года Вязниковской школы пилотов и назначения в 12-й гвардейский полк ПВО Москвы – я неоднократно бывал в его доме.

У него часто бывали гости, люди самых разных профессий: летчики, артисты, школьные товарищи. Приемы сопровождались угощением и выпивкой. Более всех выпивал сам хозяин. Во хмелю бывал склонен прихвастнуть. С гостями был приветлив, но груб. Он, казалось, бравировал своей грубостью.

После истории с Ниной Орловой ему было отказано в пользовании зубаловской дачей. В это время на аэродроме Внуково базировался 28-й истребительный полк ПВО Москвы; он занимал коттеджи дачного поселка. В этом поселке Василию дали хорошо отремонтированный и обустроенный небольшой дачный дом. Мне случалось бывать у него и там».

Тогда же первый муж сестры Василия, Г. И. Морозов, увидел сына вождя таким: «Производил он впечатление человека энергичного, властного, уверенного в себе. Каким-то магическим образом это действовало на окружающих. Причем не только на людей…

Только ведь Василий был разным. И не всегда его поступки отличались благородством или даже элементарной порядочностью».

Наконец, в мае 1944-го года отец разрешает назначить его командиром истребительной авиадивизии. Но сам Василий Сталин от этого не меняется…

«Бабник, гулена, возвращался домой часто заполночь, – вспоминает его техник Н. М. Ефимов. – Как-то сплю я уже, а он в два часа ночи пришел с гулянки и будит меня: я, мол, камин растопил, давай шашлыки жарить». И еще: «Василий Сталин был очень вспыльчивым, хватался за пистолет по любому поводу. Однажды нашему полку был дан приказ перебазироваться. Задержался и не успел подготовить свою технику только один офицер по фамилии Ширяев. Сталин, не привыкший к таким задержкам, был очень рассержен. Он сообщил, что приказывает расстрелять инженера. Хорошо, того перед тем предупредили, что его ожидает что-то нехорошее, и он просто убежал в находившийся неподалеку лес. А уже на следующий день командующий… узнавший об этом случае, напомнил Василию, что такие вопросы находятся вне его компетенции – их должен решать военный трибунал. Это был один из немногих случаев, когда Сталина поставили в какие-то рамки».

Что уж тут говорить, если перед посадкой в самолет Вася каждый раз твердил Ефимову:

– Если что-нибудь случится, я тебя лично застрелю!

«Ведь он был очень строгий и требовательный начальник, обращал внимание на любую мелочь… Но тяжелей всего было не это, изматывала огромная нагрузка, которую я постоянно испытывал. Ведь помимо личного самолета Сталина я отвечал за техническое состояние целой эскадрильи. От постоянного перенапряжения у меня возникли проблемы со здоровьем, врачи ставили диагноз “нервное истощение 2-й степени” и стали настаивать на отдыхе. Когда я пошел к командиру с выписанной справкой, Василий Сталин разговаривал со мной, держа руку на пистолете, называл симулянтом…»

Петр Яковлевич Пивкин служил техником в одной эскадрилье с А. Мересьевым и в дивизии, которой командовал сам Василий Сталин. Целых пять раз Петру Яковлевичу доводилось встречаться с полковником Сталиным. Об этом он рассказал М. Ишенину: «Один раз – вплотную, когда докладывал ему, будучи дежурным по полку. Ничего особенного: среднего роста, щуплый, ноги худые, волосы рыжеватые, в лице почти ничего грузинского нет.

В дивизии Василий Сталин имел славу бабника и большого любителя выпить. Ну а выпив, начинал куражиться. В 44-м, когда стояли под Шауляем, летчики ужинали в полковой столовой, когда распахнулась дверь и вошел Василий Сталин. Китель нараспашку, да и по всему видно, что здорово поддамши. Вообще-то, в такой ситуации дежурный или старший офицер должен подать команду “смирно”, но тут как-то все растерялись. Сидят, продолжают прием пищи. Комдив обвел всех тяжелым взглядом и рявкнул: “Встать!” Опять никакой реакции: боевым офицерам пьяные команды выполнять как-то не с руки. Когда после второго крика: “Встать!” (с добавлением хорошей порции матерщины) все остались на своих местах, Сталин достал из кобуры свой “вальтер” и влепил пулю в потолок. Тут уж летчики решили не искушать судьбу и вышли на улицу.

Как оказалось, приехал он тогда за красивой молодой поварихой. Водился за ним такой грех: увидит где-нибудь симпатичную мордашку и либо сам за ней едет, либо машину посылает. Погуляет с новой подругой суток трое и обратно доставляет.

На шауляйском аэродроме взлетная полоса была земляная, так что ее время от времени утрамбовывали дорожным катком. А рядом с летным полем большое шоссе проходило. Машины по нему сплошным потоком к фронту шли: и днем, и ночью рев моторов не стихал. То ли Сталину этот шум надоел, то ли просто пьяная дурь в голову ударила. Выгнал он этот каток на шоссе, развернул поперек дороги, встал на него во весь рост и заявил:

– Я запрещаю здесь ездить!

Был он в этот момент в коричневой кожаной куртке без погон, так что шофера с пьяным церемониться не стали. Стащили на землю, скрутили руки и отвезли в комендатуру. Пивкин, вместе с остальными техниками, обслуживал самолеты, когда на аэродром примчался начштаба дивизии Черепов. Собрав всех, кто был на поле, раздал автоматы, и уже через пять минут “студебеккер”, набитый солдатами, мчался к комендатуре. Взяли ее штурмом, перебив стекла, поломав все, что только можно, и съездив пару раз по физиономинии особо несговорчивым комендатурщикам. К этому времени Сталина развезло окончательно, но вышел он все же на своих ногах».

На момент знакомства со второй женой, Екатериной Семеновной Тимошенко, Василий Сталин был еще полковником и командиром дивизии. 1 марта 1946 года, словно ко дню рождения (24 марта 1920 года) ему присвоят звание «генерал-майор авиации». Причем постановление Совета народных комиссаров подпишет сам отец. А в июле 1946-го приказом министра Вооруженных Сил СССР В. Сталина назначат командиром 1-го гвардейского авиакорпуса, который, как и авиадивизия, дислоцировался в Германии. Туда он и привезет свою новую жену.

Говорят, что сын вождя увлекся дочерью Маршала Советского Союза неспроста. Он делал карьеру, что, судя по дальнейшим событиям в его жизни, очень похоже на правду. Словом, это был очередной шахматный ход.

Екатерина Тимошенко была всего на два года моложе Василия. От своей матери она унаследовала восточную внешность и властный, строгий характер. Даже Василий, сам далеко не ангел, недоумевал, как она может, обидевшись на него, неделями не разговаривать. И все же чувства были, а кроме того, как мне кажется, вторая жена была чем-то даже похожа на его мать – Надежду Аллилуеву. Она не могла не нравиться отцу, а это уже было немало! Жгучая брюнетка, глаза с голубоватыми белками, да еще и в теле…

Александр Бурдонский вспоминает: «У нас появилась мачеха Екатерина Семеновна, дочь маршала Тимошенко, – женщина властная и жестокая. Мы, чужие дети, ее, видимо, раздражали. Пожалуй, этот период жизни был самым трудным. Нам не хватало не только тепла, но и элементарной заботы. Кормить забывали по три-четыре дня, одних запирали в комнате. Помню такой эпизод. Жили зимой на даче. Ночь, темень. Мы с сестрой тихонько спускаемся со второго этажа, идем во двор, в погреб за сырой картошкой и морковкой. Поварихе Исаевне здорово попадало, когда она нам что-нибудь приносила».

Надо сказать, что Василий Иосифович оформил брак с Екатериной Тимошенко, не оформив развода с первой женой. Таким он был… Галина Бурдонская в это время бедствовала, пыталась устроиться на работу. Но как только в отделе кадров видели паспорт со штампом о регистрации брака с Василием Сталиным, отказывали под любым предлогом. Помог случай. Узнала ее историю домуправ, женщина грубая, курящая и матерщинница. Совершила она по тем временам смелый поступок – сожгла паспорт в печке и похлопотала о новом, уже без штампа, для первой жены Василия.

А тем временем вторая, то есть новая жена, как и многие генеральские жены, имела страсть ко всему дорогому: мебели, посуде, коврам, картинам, золоту, тканям, мехам и одежде.

Многое, что вывозилось из Германии в качестве трофеев, она втайне от мужа отправляла на дачу под Москвой, а затем все это реализовывала в комиссионных магазинах или скупках.

Вот как об этом вспоминает шофер командующего ВВС МВО В. Сталина, А. Брот: «Тогда для высшего командования из Германии прислали несколько вагонов трофейных вещей. Поскольку Василий был равнодушен ко всем этим шмоткам, Полянский и отобрал для него лишь кое-что из письменных принадлежностей да кабинетных украшений. А все остальное из предназначенного семье велел отвезти Екатерине на дачу. Но предупредил, чтоб хозяину я не проговорился, иначе он обязательно все это раздарит, а жена останется ни с чем…

Из всего этого богатства Екатерина оставила себе только золото, а остальное велела продать. Через комиссионки действовать было нельзя – там требовался паспорт, вот я и решил сдать кое-что в скупку. Деньги получил сразу же. Привожу их Екатерине, а она спрашивает: “Это много или мало?” То есть никакого понятия о ценах вообще не имела, на всем готовом жила».

В общем, зарабатывала Екатерина большие деньги, но вдруг объявили денежную реформу 1947 года. Обмен старых денег шел в масштабе 10 к 1, и порученец генерала Сталина Полянский без участия хозяина, но прикрываясь его фамилией, поменял Тимошенко только лично 6 миллионов рублей в масштабе 1 к 1. (Автомобиль «Москвич-401» тогда стоил 9 тысяч, а «Победа» – 16 тысяч рублей.)

Когда генерал Сталин в 1949 году выставил Екатерину, ей потребовалось несколько машин, чтобы вывезти свое барахло. «Мы с Надькой услышали шум во дворе и кинулись к окну, – расскажет в очередном интервью Александр Бурдонский. – Видим – “студебеккеры” цепочкой идут…» Но как говорится: как все пришло, так и ушло!

Екатерина Семеновна Тимошенко была дочерью маршала С. К. Тимошенко от первого брака. Сегодня, благодаря расследованию, проведенному Ольгердом Жемайтисом, стало кое-что известно о темных сторонах ее биографии.

Ее мать, Екатерина Святославовна, жила в станице Екатериновке Криворожского района Донецкого округа и была дочерью, умершего в 1908 году заведующего 9-м военно-конским участком есаула Ерофеева. В 1921 году шестнадцатилетняя Катя познакомилась с двадцатишестилетним красным кавалерийским командиром Семеном Тимошенко. Примерно в 1922 году они поженились, а в декабре 1923-го у них родилась дочь Катя. С весны 1922 года по осень 1923-го заместитель командира 3-го кавалерийского корпуса Семен Константинович служит под Минском. В это время семейная пара знакомится с военкомом Клинцовского уезда Гомельской губернии Дмитрием Федоровичем Леоновым. Завязывается некая дружба, которая заканчивается уходом Екатерины Святославовны с дочерью к этому человеку. Случилось это в ночь под новый, 1924 год.

Как пишет Ольгерд Жемайтис, «Семен Константинович был груб с Екатериной, часто при всех унижал ее разного рода придирками и оскорблениями. По версии же родственников со стороны маршала, в частности, невестки Семена Константиновича (вдовы его сына Константина), Натальи Ивановны Тимошенко, будущий маршал сам выгнал из дому Екатерину Святославовну, узнав о ее романе с Леоновым».

В итоге будущий маршал женился в 1926 году на учительнице из Минска, Жуковской Анастасии Михайловне, с которой прожил до конца своих дней, и которая родила ему двоих детей: Ольгу (1927) и Константина (1930).

Не пожалела о своем втором браке и Екатерина Станиславовна. В 1925 году ее новый муж стал военным комиссаром Белорусской ССР и заместителем уполномоченного наркомвоенмора СССР при правительстве этой союзной республики.

«После ухода Екатерины от Тимошенко к Леонову только что родившуюся Катю никто не оставлял на руках ее отца, – продолжает О. Жемайтис. – Превратившись, судя по документам, в Екатерину Дмитриевну (у меня нет данных, что Дмитрий Федорович Леонов ее удочерил), она ребенком вместе с матерью и отчимом путешествует по местам его службы. А конкретно по Читинской и Винницкой областям, пока в 1935 году они всей семьей не оказываются в Ростове-на-Дону, куда был переведен Леонов на должность начальника Облвнуторга Азовско-Черноморского края».

Но новая обеспеченная жизнь семьи Леоновых закончилась скоро. 17 июня 1938 года выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР по обвинению в участии в антисоветской террористической организации и вредительстве в торговле был приговорен к расстрелу с конфискацией имущества, и приговор в тот же день был приведен в исполнение. Отчима и мать Кати арестовали осенью 1937 года. Екатерину Станиславовну как «члена семьи изменника родины» приговорили к пяти годам, а ее дочь отдали в детский дом.

Но что интересно. Буквально сразу же после ареста матери «тогда еще Екатерина Дмитриевна (по всей вероятности, Леонова), а не Семеновна становится в одночасье «КАТЕЙ ТИМОШЕНКО, 1923 года рождения». И едет не куда-нибудь в другой город или село… а, как явствует из материалов архивного уголовного дела Леоновой, «к отцу в Харьков», в котором ее настоящий отец, как известно, в то время командовал Харьковским военным округом». Так, благодаря репрессиям, Екатерина Семеновна Тимошенко во второй раз становится дочерью своего отца!

В 1942 году мать Кати освобождается из заключения и вынужденно остается на поселении в Соликамске. Еще до своего возвращения в Ростов Екатерина Станиславовна пытается найти свою дочь. И надо же, в следующем году получает от нее письмо:

«Мамочка, родная моя!

Только подумать, сколько мы с тобой не виделись! Мне было тяжело читать твое письмо. Как ты только могла написать мне подобные слова: “…а если ты меня забыла и не хочешь знать…” Это очень жестоко с твоей стороны. Имей в виду, что дочь не может забыть свою мать. Ну ладно, не будем больше говорить об этом. Каждый человек волен думать то, что ему угодно. Надеюсь, что ты теперь, после моего письма, переменишь свое мнение.

Не в силах передать тебе то состояние, в котором пишу тебе это письмо. Очень, очень много лет прошло с тех пор, как мы расстались с тобой. Но несмотря на такой большой промежуток времени, я помню все, в особенности наше расставание. Все это мучительно тяжело вспоминать. Сейчас мне уже 20 лет, я уже взрослый человек, и всю свою жизнь я была сиротой, если это не очень громко сказано. Вначале была мать, но не было отца, теперь уже наоборот. Моя “мамаша”, ты, конечно, понимаешь, о ком я говорю, ничего хорошего и порядочного собой не представляет, от нее я терплю только неприятности. Ей уже 43 года, есть свои дети. Вообще оставим ее в покое, так как противно даже вспоминать о ней. Первое твое письмо передала мне Е. А. Гайлит, за что я ей очень благодарна. Мамулечка, ответь мне поскорее. Теперь мы можем быть с тобой счастливы, так как вновь обрели связь друг с другом. Кончаю письмо, так как всего не передать на бумаге, дорогая и единственная.

П.С. Пиши мне на адрес Е. А. Гайлит, а она передаст мне.

Целую тебя еще раз. Твоя Катеринка».

Вот как комментирует это письмо О. Жемайтис: «Из письма видно, что Екатерина Семеновна называет Леонову своей матерью, упрекает ее в нелестных словах в свой адрес и довольно нелицеприятно отзывается о своей мачехе Анастасии Михайловне, тем не менее продолжая указывать именно ее, вторую жену маршала Тимошенко, в анкетах своей настоящей матерью. В этом можно винить только время, в котором жили все героини моего повествования, когда материнские и отцовские чувства должны были уходить на второй план во имя “светлого будущего”. Такое было время».

Однако, несмотря на теплые строки дочери, это письмо матери оказалось единственным. Больше писем не было. И только, когда Екатерина Тимошенко станет женой Василия Сталина, Леонова, не получая больше ни весточки на все свои обращения к дочери, пишет письмо непосредственно ее мужу с просьбой помочь ей наладить отношения с Екатериной.

«Ответ не замедлил себя ждать в виде ангелоподобного военного самолета, с приглашением белозубого молодого летчика слетать с ним в Москву на свидание с дочерью и внуками. Через несколько часов она уже сидит в просторном кабинете дачи сына вождя на Рублевке, где впервые в жизни, возможно, видит своих внуков Светлану и Васю, а также дочь Екатерину, с которой не виделись со дня ареста, то есть с 11 ноября 1937 года. Их беседа затянулась до утра следующего дня, и о чем говорили тогда мать и дочь, мы уже никогда не узнаем. Только рано утром Леонову опять посадили в тот же самолет и благополучно доставили в Ростов», – продолжает О. Жемайтис.

На этом, можно сказать, все общение дочери и матери закончилось. Как, впрочем, и вся любовь Екатерины Семеновны Тимошенко… Проживет она жизнь недолгую, одинокую и покинет сей мир 12 июня 1988 года при весьма загадочных обстоятельствах. Труп дочери маршала Тимошенко от первого брака обнаружат в пустой квартире по улице Горького через месяц после смерти. А Екатерина Станиславовна Леонова умерла в 1984 году в Ленинграде. Какие-то вандалы на ее могиле Шуваловского кладбища в Санкт-Петербурге сорвали табличку с ее фотокарточкой, именем и годами жизни.

С 19-кратной чемпионкой и рекордсменкой Советского Союза по плаванию Капитолиной Георгиевной Васильевой сын вождя познакомился в конце 40-х, когда награждал победительниц соревнований по плаванию.

В тот день Капитолина пришла первой и, когда молодой генерал произнес: «Первое место – Капитолина Васильева!», она из строя не вышла. Василий Иосифович вынужден был повторить второй раз, и гораздо громче. И только после этого 30-летняя пловчиха подошла к пьедесталу и удостоилась медали и чемпионской ленты.

Через несколько дней Василий Сталин предложил Капитолине быть вместе. Он прислал ей роскошный букет цветов и билет на первомайский парад 49-го года.

Капитолина Георгиевна Васильева закончила Ленинградский институт физической культуры имени П. Ф. Лесгафта. Начала выступать на всесоюзных соревнованиях в 1938 году (Х чемпионат СССР) и тогда же завоевала в плавании 100 м на боку 2-е место. Во время войны жила в Ереване, где в 1943–1944 гг. выиграла две закавказские олимпиады. Там же выходила замуж за армянина, от которого родила дочь Лину. В 1945 году стала чемпионкой СССР в кроле. Более 20 раз обновляла рекорды СССР в плавании на средние и длинные дистанции вольным стилем. После войны была в сборной СССР, но числилась преподавателем Военно-воздушной академии имени Жуковского. С 1954 года работала тренером ДЮСШ плавания ЦСКА. Подготовила около 20 мастеров спорта СССР и ряд спортсменок в составе сборной команды СССР.

Из воспоминаний Васильевой: «Нежности в нашем браке хватило на два-три месяца. Потом начались проблемы. Я отдала молодость, чтобы спасти Василия от рюмки. Мне оказалось это не под силу. Известный врач Виноградов предупреждал меня, что я взвалила на себя непосильную ношу. Мы приглашали нарколога, умеющего внушить отвращение к водке. Оказалось, этот “специалист” сам алкоголик. Василий так смеялся надо мной».

Дочь К. Васильевой – Лиину, Василий вскоре удочерил. Однако брак в новой семье так не был зарегистрирован. И все же К. Г. Васильева была единственной женщиной, которая по-человечески пыталась помочь Василию. Она буквально нянчилась с ним. Так считают многие.

16 ноября 1950 года, примерно в час ночи, во время просмотра кинокартины в своем доме на Гоголевском, у генерал-лейтенанта авиации Сталина произошел эпилептический припадок с полной потерей сознания, общими судорогами мышц тела, прикусом языка и выделением из полости рта пенистой жидкости.

Василий уже на следующий день был помещен в санаторий «Барвиха», где находился до 26 ноября. Он поправился на пять с половиной килограммов, у него наладился аппетит, улучшился сон и уменьшилась возбудимость нервной системы. Но уже в начале декабря он опять много пил, в связи с чем сильно похудел, стал раздражительным, плохо ел и плохо спал. Врачи ничего не смогли сделать. Они только убеждали.

9 декабря 1950 года начальник Лечебно-санаторного управления Кремля П. Егоров докладывал И. В. Сталину:

«Считаю своей обязанностью доложить Вам о состоянии здоровья Василия Иосифовича.

Василий Иосифович страдает истощением нервной системы, хроническим катаром желудка и малокровием. Причиной указанных заболеваний является чрезмерное злоупотребление алкоголем».

И это в 29 лет!

Капитолина Васильева свидетельствует: «С момента знакомства с Василием начался закат моей карьеры. Он ревновал меня к спорту. Как-то мне позвонили из Спорткомитета и сообщили, что мое удостоверение ЗМС (заслуженного мастера спорта) давно лежит в сейфе, надо забрать. Я обрадовалась несказанно! Ответила, что завтра зайду. Василий переспросил, кто звонил. Я рассказала. Муж тут же попросил адъютанта соединить его с председателем Спорткомитета и сказал тому, чтобы мне не присуждали звания. “Покончено со спортом”, – вынес он приговор. Я побежала в свою комнату, притащила все свои медали и швырнула ему в лицо: “На, подавись тем, что тебе не принадлежит!”»

А однажды Василий ударил Капитолину за то, что она неприветливо обошлась с его другом и с новой знакомой друга. Впоследствии это серьезно скажется на ухудшении ее зрения. Он повредил ей глаз, да так, что через 40 лет Васильева почти ослепла.

Было и еще одно предательство: сидя за решеткой, Василий сказал следователю, что по просьбе Васильевой стал строить бассейн на казенные деньги. Капитолина Васильева до сих пор не может простить ему, что назвал ее не женой, а сожительницей. Словом, рушилась и третья семья…

В феврале 1953 года Капиталина Васильева в последний раз пришла в дом на Гоголевском бульваре. Гора хрустальных ваз, подарки Василия, просто ошеломили ее. Третья жена собрала чемодан с вышивками своей мамы и ушла.

Очевидцы утверждают, что вид у Василия Иосифовича в этот период был подавленный. Он как будто чувствовал приближение беды. С момента снятия с должности он пил практически беспрерывно полгода. Василий встречается с первой и второй женами. Его пьяная мысль еще надеялась что-то вернуть.

Галина Бурдонская как-то сказала ему: «Не лучше ли остановиться и вести себя более достойно?»

Василий подошел к окну и, не задумываясь, ответил: «Ты знаешь, Галка, ведь я живу, пока жив отец!»

Свои ощущения за неделю до смерти Сталина Капитолина Васильева помнит до сих пор: «Почувствовала, что наступил предел в моей борьбе за Василия. Позвонила Булганину, попросила помочь с квартирой. Он уже был в курсе наших с Василием разногласий, хотя и пытался удержать меня от разрыва. Но очень быстро помог. В этой квартире я живу уже 45 лет». Смерть Сталина она встретила в санатории «Барвиха», куда слегла с нервным срывом. А на похороны отца Василий Сталин пришел с Екатериной Тимошенко.

Арестовали Василия Иосифовича 27 апреля 1953 года, очень скоро после смерти отца. Судили в сентябре 1955-го. В январе 1956-го поместили во Владимирскую тюрьму, где его по очереди навещали все его жены.

В тюрьме Василий писал очень много писем. Это было одно из занятий, которое, безусловно, сокращало время заключения, вносило в него некоторое разнообразие, а также позволяло поддерживать связь с близкими. Он писал всем женам и всем детям. Это не десятки, может быть, и не сотни посланий. А. В. Бурдонский говорил мне в беседе о тысяче писем, из которых, к сожалению, очень мало сохранилось (пропали в начале 60-х годов). На сегодняшний день они опубликованы.

Это письма к третьей жене, К. Васильевой, и ее дочери. В них много обычного житейского тепла, любви, советов и просьб. Все письма – тому подтверждение.

Итак, отрывки из писем, которые могут представлять интерес для нас сегодня. В них сам Василий Иосифович Сталин во Владимирской тюрьме.

Год 1956…

«Нахожусь: город Владимир (Владимирская тюрьма).

По приезде обратиться надо к начальнику тюрьмы или его заместителю. Это письмо предъявить, и оно сослужит службу пропуска. Короче, меня вызовут.

Добираться из Москвы можно:

Автобусом – 5 часов езды.

Поездом – 6 часов езды.

Автомашиной – 3–3,5 часа езды.

Хорошо бы тебе приехать вместе со Светланой».

«Не думал, что листок бумаги может так взволновать. Ты не представляешь, как приятно в этом «дворце» получать даже такое небольшое и бестолковое, но теплое посланьице!..»

«Неделя разлуки тянется, как старая кляча. Ты не представляешь, какой бальзам для моей истрепанной нервной системы да и вообще для души эти встречи. Знать, что о тебе беспокоятся, что ты кому-то нужен… Без тебя мне было бы очень трудно. Многим я тебе обязан, а самое главное – верой в человека».

«При выборе одного или нескольких дел, которые ты предложишь нашему разбору, руководствуйся прежде всего своими способностями. Лучше быть первой в не слишком “шикарном” деле, чем последней в “шикарном”».

«Чуть не забыл. Как зам. главного хоз. начальника пришли мне с мамкой: 1) ниток, 2) наперсток, 3) пару иголок. Твой наперсток помогает очень хорошо».

«Всего самого наилучшего желаю тебе.

Весь смысл жизни заключается в том, чтобы быть полезным Родине – желаю тебе всяческих успехов в этом деле. Примеров такого служения много, но лучший из них – жизнь деда твоего».

«Настроение у меня очень отвратительное, но твердость духа моего может тебя не беспокоить. Хотя и трудно, но ничего. Отец часто говорил: “Для того чтобы из железа получилась сталь, его надо бить”. Это, конечно, образно, но смысл в том, что за битого двух небитых дают. Сильный человек должен стать сильней от такой передряги, а слюнтяй расклеится… Мне очень трудно, вернее, тяжело, но расклеиваться не собираюсь».

«Немного о себе. Купи, пожалуйста, очки. Черт бы его побрал, этот паршивый городок – нет даже мастерской (оптической). С глазом плохо, и без очков работать нельзя. Купи очки против солнца (со светофильтром – дымчатым слабым, но с крепкой оправой). Они подойдут, и хорошо подойдут, т. к. в мастерской сильный свет, который режет глаза, а светофильтр – только не густой, а слабый – будет одновременно предохранять и от ожогов, и от слишком яркого света. Попробуй сначала не покупать, а позвони и напиши Алекс. Алекс. Козыреву. Пусть попробует выдать из моих очков все, что есть. По-моему, там есть подходящие (с желтой оправой). Кроме того, мне помнится, что такие же есть у тебя и у Светы. Лучше вряд ли удастся купить, но смотри сама. Без очков очень плохо. Очень. Помогай, мать!!!»

«Мамуська! Наберись терпения и прочитай.

1. Отвертки. Но надо подобрать несколько штук разных размеров. Очень больших не нужно. В основном средние – пару штук и малых – пару штук. Всего 6–8 штук.

2. Пассатижи. 3 штуки – средние, малые и совсем малые. Достать это можно в магазине или через Ивана Константиновича. Но прошу тебя, скорей и хорошего качества. Нужно это для работы.

3. Было бы очень хорошо достать универсальный чемоданчик связиста (Володя мог бы в этом помочь). В чемоданчике должно быть все: паяльник, пассатижи, отвертки, измерительный электроприбор, контрольная трубка (телефонная). Паяльник должен быть не один, а разных размеров. Также отвертки и пассатижи. Этот чемоданчик нужен очень. Чуть не забыл. Там, в чемоданчике, должны быть молоточки, напильники, ножницы (по металлу), дрель. В общем, полный набор. Этот чемодан особая статья».

«У меня опять плохо с легким (все время правое), но я показывался врачу и стараюсь делать все, чтобы не свалиться и вылечиться. Тебе надо также бросить пренебрегать врачами и заняться серьезно здоровьем. Кроме глюкозы обязательно привези мне бутылок 20 гематогена. Стоит он пустяки, но здесь его часто не бывает, вернее, редко найдешь. Польза же от него немалая… Но хватит о болячках. Черт его знает, о чем ни думаешь, всегда сворачиваешь на болячки. Действительно, у кого что болит, тот о том и говорит».

«Ты пишешь, что в Москве зима. Погода, действительно, гадкая, и она здорово бьет по моему легкому. Я эту погоду чувствую теперь, как барометр и барограф, по легкому и ноге. Но грачи прилетели, голуби воркуют вовсю, так что весна свое возьмет. Весна…»

«Линок! “Ревизора” ты разревизируй, как полагается. Желаю тебе в этом деле успеха. Мне думается, что попасть на кинокартину (может быть, ее показывают в “повторном фильме”) или постановку было бы очень полезно. Но смотри сама, быть может, это противоречит методе вашего школьного совета. Хотя когда мы учились, то так называемые культпоходы по проходимым темам процветали и, на мой взгляд, были очень полезны. Но все идет. Все изменяется, и то, что было хорошо вчера, может быть, сегодня не рекомендуется? Во всяком случае, желаю тебе успеха – ни пуха ни пера!»

«Хозяюшка! Надо как-то устроить встречу мамке дома. О вокзале мы с тобой уже договорились, а дома? Дома надо, по-моему, сделать так:

1. Навести такой блеск, чтобы у нее в глазах зарябило от чистоты.

2. Накрыть (приготовить заранее – ведь с вокзала вы вместе приедете) стол на 4 персоны: бабушка, мамка, ты и поставь мой прибор. Хоть меня и нет с вами, но пусть прибор стоит, как будто и я с вами. Конечно, никаких сверхъестественных яств не будет, но обыкновенный обед или ужин с такой сервировкой напомнит о другом мае, и, мне думается, это будет приятно мамке».

«Полянскому – о прекращении брака.

Виктор Семенович!

Надо сходить в суд. Попросить поднять архив и переслать мне копию решения о разводе с Е. Тимошенко. Ты знаешь адрес и кто был председателем. Не поленись и сделай быстренько. Полученное запечатай в конверт на мое имя и передай К. Васильевой, а она передаст мне.

Если архив похерен или будет какая-либо неувязка и ты не получишь копию решения суда (что было бы очень печально. Надо постараться и получить), то пришли мне справку – сам вспомни: когда и кто председательствовал, а я тогда официально запрошу через соответствующих людей, но это делать не хочется. Самое лучшее – если бы ты прислал копию приговора.

До скорой встречи.

В. Сталин».

«Ты спрашиваешь: “Как у тебя дела, пиши”. Слухаюсь, ваш, бродь!..

Дела идут, контора пишет, а касса деньги выдает.

Все по-старому, мать. Однотонная жизнь и дела. Единственное, что спасает, – это работа. Без работы просто извелся бы. Держусь, стараюсь бодриться и не показывать вида, как мне тяжело находиться вместе с действительной сволочью (в полном смысле этого слова). Единственные, правда, очень непродолжительные, беседы с Давидом Ивановичем и еще более редкие с Тимофеем Миновичем – это единственные случаи, когда разговариваю с людьми. Остальные – сама понимаешь… Какие у меня могут быть с ними общие интересы, а следовательно, и разговоры».

«…Запомни на всю жизнь: когда человек на коне – у него тысяча “друзей”, а когда человек под конем – у него только истинные друзья. Так было, так есть и так будет всегда. На эту тему есть очень неплохой стишок у Беранже – “Гений”. Советую вообще почитать Беранже. Есть такая книга “Песни Беранже”. Ее очень полезно и очень нужно почитать и тебе, и маме. Обязательно купи сама. Не пожалеешь. Много посмеешься и в часы отдыха получишь колоссальное удовольствие…»

«Разве эти подлецы могут понять, что происходит тяжелейшая, труднейшая борьба за существование, за жизнь, за любовь. Разве поймут острословы, любители сенсаций, что не при всех обстоятельствах форма этой борьбы бывает благообразна. Мне сейчас наплевать на формы – важна суть.

Ты хотела “свободного Василия”, и ты его получишь. А как это будет сделано – не все ли тебе равно?..»

«Сейчас очень любят взять фамилию и использовать ее»

В апреле 1961 года Василий Иосифович в сопровождении трех офицеров КГБ прибыл в Казань. Согласно постановлению Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1961 года его отправили в казанскую ссылку сроком на пять лет. Надо сказать, что решение это было принято после рассмотрения докладной записки, подписанной Генеральным прокурором СССР Р. Руденко и Председателем КГБ А. Шелепиным от 7 апреля 1961 года в ЦК КПСС: «28 апреля 1961 года подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания Сталин В. И. За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца. На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев Сталин В. И. заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он «молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол».

В неоднократных беседах с ним он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н. С. Хрущева и других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать.

Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что Сталин В. И., выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В. И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на пять лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В гор. Казани представить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей состояние здоровья В. И. Сталина плохое, и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении. Как прослужившему в Армии более 25 лет в льготном исчислении В. И. Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов гор. Казани.

Считаем также целесообразным при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию. Перед освобождением из заключения т.т. Руденко и Шелепину провести с ним соответствующую беседу…»

29 апреля в 11 часов дня Василия Сталина принял председатель КГБ Татарии генерал-майор А. Х. Бичурин, который сообщил ему установленные властью условия проживания в городе: «однокомнатная квартира по улице Гагарина, дом 105, квартира 82; пенсия 150 рублей в месяц, запрет выезда из города». В разговоре также был рассмотрен вопрос и с трудоустройством. Для этого как минимум было необходимо получить паспорт и прописаться по месту жительства. Но проблема состояла лишь в том, что Василий Иосифович отказывался менять свою фамилию.

В квартире, которую предоставили В. Сталину в Ленинском районе, жил конструктор авиазавода Соколов. А в день приезда «опального» генерала его отселили. Так готовили для него приют на четвертом этаже вполне хорошего, по меркам тех лет, дома. Всего одна комната с небольшим углублением в стене, альковом, где стояла кровать и кухня.

Летчик-испытатель Анатолий Михайлович Исаев жил тогда на пятом. Поздно вернувшись с работы, он вышел на балкон: «Внизу во дворе наши ребята играли в домино. С ними сидел незнакомый человек, лысый, бледный, очень худой, в белой косоворотке, ребята меня окликнули: спускайся, мол. Я говорю: “Ладно, сейчас”, – и пошел готовить себе ужин.

Через несколько минут – звонок в дверь. Василий Сталин сам пришел знакомиться. Растерявшийся хозяин стал приглашать гостя к столу.

– А ты думаешь, зачем я пришел? – просто сообщил тот.

Исаев разлил коньяк по стопкам.

– Ну что ты поставил? – возмутился Сталин, – наливай в стаканы. – И тут же опрокинул полстакана. Правда, потом, когда Исаев, наслышанный о пагубных привычках сына вождя, забеспокоился и предложил перейти на сухое вино, тот легко согласился».

По мнению А. М. Исаева, «Василий Сталин со знакомыми и малознакомыми ему людьми держал себя ровно, запросто и без всякого чванства и хвастовства.

– Только один раз я видел, как он вспылил, – говорит Исаев. – Как-то случайный человек во время совместного застолья панибратски обратился к нему: “Вась, ну ты…” Сталин прикрикнул на него: “Встань, когда со мной разговариваешь, я все-таки генерал-лейтенант!”»

Весть о появлении сына вождя быстро облетела всю Казань. Часто его видели за домом в палисаднике на скамейке. Днем он, как правило, был пьяный, сидел, опираясь на трость, а его лысеющая голова лежала на руках.

Ходил Сталин чаще в гражданской одежде, реже в генеральской форме. Вел себя уже тихо. Иногда ездил на ипподром или сидел в гостях у соседей по квартире. Порой одалживал у соседа сверху «Победу», а иногда просил отвезти его в город. Из назначенной ему пенсии в 150 рублей денег, видимо, не хватало, и тогда Василий мог посетить комиссионку. Что-то мог выменять на бутылку из привезенных с собой вещей.

Анатолий Михайлович вспоминает: «Пил сосед, конечно, постоянно, но не так, как об этом иногда рассказывают, и в настоящем запое я его не видел».

И все же пил!..

Недели через две после появления в Казани к Василию приезжает Мария Игнатьевна Шевергина, по первому мужу Нузберг. Медсестра 30 лет от роду, уроженка деревни Мазановка Курской области. Известно, что познакомилась она с ним в госпитале имени Вишневского, где он лежал на обследовании в 1960 году. Затем они переписывались, пока опять сидел.

Доктор исторических наук А. Литвин пишет: «Слух о появлении Василия разнесся по городу молниеносно. Этому в значительной степени способствовал он сам. 13 июня 1961 года председатель КГБ Татарии доносил по инстанции: «Поведение “Флигера” после прибытия в Казань показывает, что он, вопреки предупреждению, стремится как можно шире распространить в городе слух о себе. Почти каждому, кто с ним сталкивается (соседи по дому, водители такси, почтальоны и т. д.), он подробно, порой не дожидаясь вопросов со стороны собеседников, рассказывает о своей биографии, мотивах ареста в 1953 году, пребывании в заключении, обстоятельствах, при которых оказался в Казани. При этом во многих случаях “Флигер” старался пояснить, что его арест носит специальный характер и связан якобы с тем, что он не хочет отрицательно отзываться о своем отце, а в настоящее время его “прячут” потому, что он “слишком много знает”».

Но все это был чистой воды блеф. Как рассказывает А. А. Щербаков, хорошо знавший В. Сталина, «Он не был и не мог быть политической фигурой. Завышенная самооценка и неумение ориентироваться в обстановке были чертами его характера. Потом это усугубилось алкогольной деградацией личности…»

Летчик-испытатель А. Каримов часто встречался с сыном вождя. Позднее он расскажет: «В последний период у него я бывал часто, иногда вместе отдыхали. Он жаловался на старость, говорил, что устал. В дни его болезни я находился на службе, когда приехал, была у меня возможность просить, чтобы его оперировали. Мне нужно было обратиться с этим вопросом только к Никите Сергеевичу, который единственно мог бы решиться пойти на это дело, но я не обращался и упустил, а так можно было бы его спасти».

«Новая семья» Василия Иосифовича живет на его пенсию в 150 рублей. Девочки Людмила и Татьяна, дочери Марии Игнатьевны живут вместе с ними.

В сентябре 1961 года Шевергина уезжает в Москву делать аборт. Это зафиксировано сотрудниками местного КГБ. «Воспользовавшись ее отсутствием, Василий завел скоротечный роман с другой Марией, двадцатилетней студенткой ветеринарного института», – рассказывает А. Литвин. Оба дяди Марии были летчиками и служили под началом Василия. От одного из них она узнала о приезде Сталина и сама позвонила ему. Представилась и напомнила о встрече на стрельбище. Сын вождя не без удовольствия увлекся молоденькой девушкой, пока ему позволяло время. В отсутствие жены они жили вместе. Отсюда и пошел разлад в семье…

А. Литвин считает, что «Возможно, Шевергина узнала об этой измене (не исключено, что с помощью сотрудников КГБ, фиксировавших на магнитную пленку каждый вздох в квартире на улице Гагарина) и пригрозила уходом, если жизнь ее и детей не будет должным образом устроена. Устав сопротивляться, Василий капитулировал».

Отсюда все и начинается: «7 октября 1961 года Василий беседовал с председателем КГБ Татарии и просил разрешения оформить брак с Шевергиной и устроиться на работу комендантом аэродрома авиационного завода. Председатель предложил ему сменить фамилию на подлинную отца или матери (так поступила его сестра Светлана, став Аллилуевой), получить паспорт вместо имеющейся у него на руках справки об освобождении из заключения и начать работать. Неожиданно Василий согласился, правда, при условии, что ему вернут 30 тысяч рублей компенсации за отнятую подмосковную дачу. Но через несколько часов позвонила Шевергина и сообщила о повышении ставки: по ее словам, за смену фамилии Василий требовал возвращения в Москву, возврата квартиры, машины и увеличения пенсии.

Несмотря на то, что последние требования казались неприемлемыми, власти вступили в торг. 27 октября Василий согласился получить паспорт на фамилию Джугашвили, с тем чтобы к 7 ноября зарегистрировать свой брак с Марией. В связи с этим он просил предоставить ему в Казани трехкомнатную квартиру и доставить из Москвы машину и вещи. Это соглашение следовало согласовать с московским руководством. 30 октября из Казани на имя главы КГБ Александра Шелепина отправилась соответствующая докладная записка. Ответ датирован 17 ноября. Москва торговалась вяло: жилплощадь может быть расширена до размера двухкомнатной квартиры, вещи могут быть возвращены, вместо машины возможна денежная компенсация. 9 января 1962 года Ленинский райотдел милиции Казани выдал паспорт на имя Джугашвили Василия Иосифовича. Через два дня гражданин Джугашвили зарегистрировал брак с Марией Шевергиной и удочерил ее детей».

«Что же произошло? – задает вполне резонный вопрос доктор исторических наук Литвин. – Ведь всего полгода назад Василий писал своей тете Анне Аллилуевой: “Что касается фамилии, то я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, выслали Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! – заключал он с грубой экспрессией. – Каким родился, таким и сдохну!” И, как бы убеждая себя, добавлял: “К тому же это бессмысленно, ибо мои соседи по дому, летчики, служившие ранее у меня, узнали меня и вся Казань знает, кто я такой… Настроение паршивое, здоровье того хуже, но постараюсь и это пережить, хотя уже надоело и осточертело влачить такое существование…”»

Неудивительно, что партийный псевдоним отца, ставший фамилией и визитной карточкой на всю жизнь, Василий Иосифович изменил под твердым женским натиском Шевергиной. Более того, удочерив ее детей, он, в сущности, забыл уже о своих собственных… А их было уже пятеро:

Сын от первого брака Александр Васильевич Бурдонский (1941) – театральный режиссер, народный артист России;

Дочь от первого брака Надежда Васильевна Сталина (1943–2002) – училась в школе-студии МХАТ у Олега Ефремова;

Сын от второго брака Василий Васильевич (1945–1964) – будучи студентом Тбилисского госуниверситета (филфак), пристрастился к алкоголю и наркотикам. Вскоре по возвращении в Москву умер от передозировки;

Дочь от второго брака Светлана Васильевна (1952–1990) – с рождения болела щитовидкой, жила на полном гособеспечении (пенсия по инвалидности). Умерла при загадочных обстоятельствах в квартире Дома правительства;

Дочь (неродная) Лина Васильевна – дочь Капитолины Васильевой.

И вот новая (четвертая) жена, с которой прожил в браке всего два месяца. А сколько успел сделать для нее? Точнее, сколько она успела сделать для себя…

«Став главой нового семейства, Василий не собирался избавляться от своего болезненного пристрастия к алкоголю. 30 января 1962 года, хватив литр водки, смешанной с литром вина, он попал в реанимацию. Этой дозы хватило бы и гиганту, что же говорить о худощавом человеке ростом 174 см? Это был «последний звонок», однако Василий не захотел его услышать. Именно алкоголизм свел его в могилу в 41 год.

По оперативным донесениям сотрудников КГБ Татарии, обстоятельства, предшествующие смерти Василия Сталина, таковы. 14 марта 1962 года семью Джугашвили посетил гость – майор Сергей Кахишвили, преподаватель Ульяновского танкового училища. Он был грузином, что обеспечивало ему автоматический доступ к Василию, который разыскивал грузин даже среди торговцев на рынке и неоднократно бравировал тем, что, «скажи он словечко, за него пол-Грузии встанет». Кахишвили привез с собой много вина. Василий уже давно считал подобные дары само собой разумеющимся.

Гость уехал, оставив шесть бутылок красного и шампанского вина. После их распития 15–17 марта Василий заболел. 19 марта 1962 года в 13 часов дня его не стало.

В предварительном медицинском заключении подчеркивалось, что причина смерти – злоупотребление алкоголем. Была создана специальная медицинская комиссия в составе доцентов Х. Ахундзянова, А. Голикова и лечащего врача Т. Барышевой. Были исследованы бутылки – яда не обнаружили. Допросили майора Кахишвили, отпустили, признав невиновным. Вот как комиссия констатировала причину смерти Василия Сталина: «Острая сердечная недостаточность, развившаяся в результате резко выраженного атеросклероза на фоне алкогольной интоксикации». В деле хранятся акты различных экспертиз», – констатирует А. Литвин.

Словом, никакой интриги, никаких тайн. Все банально просто, как и во всей красивой и никчемной жизни сына вождя.

21 марта 1962 года, как и заведено по православной традиции на третий день, состоялись похороны Василия Сталина. Его похоронили на Арском кладбище Казани в 15 часов дня… Не удивительно, что после смерти его новая законная жена вместе с двумя своими детьми переехала, как и договаривались с властью, в предоставленную им двухкомнатную квартиру.

В опубликованной ее персональной карточке, хранящейся в отделе кадров ОАО «Элекон», указывается: «Родилась 25 октября 1930 года. Курская область, Рыльский район, село Мазеновка. Русская. Образование незаконченное среднее – 7 классов средней школы Рыльского района. Беспартийная. Профессия – медсестра. Стаж – с 1949 года. Последнее место работы – городская Клиническая больница № 23 города Москвы. С 13 февраля 1963 года – ученица радиомонтажника почтового ящика № 296. С 9 апреля 63-го перешла на самоконтроль. С 15 апреля – контролер 5-го разряда».

Это значит, что Мария Игнатьевна, получив необходимую для нее фамилию и став вдовой сына Сталина и генерал-лейтенанта авиации, получила и многое другое…

«На наш завод в те годы очень трудно было устроиться, – рассказывает заместитель генерального директора по кадрам ОАО «Элекон» Равиль Мингалиев. – От желающих работать не было отбоя – зарплата была очень хорошая. Платили больше, чем на других предприятиях. Но чтобы родственница Сталина да в рабочие пошла?! Все думал – ну надо же, как может круто повернуться судьба у тех, кто был близок к человеку, оказавшемуся на вершине власти. Я потом уже понял, что пришла она на наш завод, похоже, тоже из-за зарплаты. Медсестры ведь мало получали. А здесь она могла заработать как минимум 150 рублей. По тем временам – большие деньги. Ну и от дома до работы было недалеко».

Мария Игнатьевна на казанском военном заводе проработала всего два года. В 1965 году она и ее дети переехали в Москву, где им дали квартиру. В общем, она получила все, что хотела для себя и своих дочерей. Редкая удача для разведенной женщины из глубинки, без высшего образования, да еще с двумя детьми на руках! При этом никакой сотрудницей КГБ она не была, как об этом много писали и говорили. Просто женщина проявила смекалку, все хорошо обдумала и обстряпала… Дальновидной оказалась, и довольно-таки неглупой.

«Зато есть простое соображение: тридцатилетней медсестре с двумя дочерьми ловить нечего, а Василий хоть и опальный, но сын Сталина. А жить с алкашами курским бабам не привыкать», – считает автор статьи «Все жены Василия Сталина» Е. Некрасов.

Но пройдут годы и 21 ноября 2002 года в Москве, в обстановке строгой секретности на Троекуровском кладбище состоится перезахоронение праха Василия Сталина. Это произойдет рано утром на 13-м участке новой части кладбища в Москве. Известно, что могила расположена на пригорке, в лесочке из редких сосен и осин. На траурной церемонии присутствовали только «члены семьи» и оркестр. Такое складывается впечатление, будто прах Василия «украли» и быстренько перевезли, чтобы никто не сумел «отобрать».

Всю «операцию провернула» одна из дочерей Марии Игнатьевны. Остается лишь спросить их: «С какой целью?» Она вместе со своей сестрой видели Василия Иосифовича меньше года и, несмотря на официальное удочерение, и привыкнуть-то к нему не успели. Все это время он пил и вряд ли мог дать им что-то в качестве приемного отца.

Александр Васильевич Бурдонский, старший и родной сын Василия Сталина, как оказалось, почему-то не имеет к этому перезахоронению никакого отношения. Его мнение на этот счет однозначно: «Напомню, Татьяна Джугашвили никакого отношения к младшему сыну Иосифа Сталина не имеет. Это дочь Марии Нузберг, которая взяла фамилию Джугашвили.

Перезахоронение было устроено, чтобы как-то примкнуть к этой семье, – своеобразное пиратство, свойственное нашему времени».

Двоюродная сестра Василия Сталина, Кира Аллилуева, просто недоумевает: «Сейчас очень любят взять фамилию и использовать ее. Но почему его собираются хоронить на Троекуровском кладбище, когда у Василия мама, дедушка, бабушка, тетя и дядя похоронены на Новодевичьем кладбище?»

К слову сказать, заявление о реабилитации Главному Военному прокурору подавала родная дочь Василия Сталина, Надежда Васильевна, 15 марта 1998 года. При этом доверяя представление своих интересов заслуженному юристу России А. В. Сухомлинову (он же автор книги о В. Сталине). В 2002 году Надежда Васильевна Сталина ушла из жизни. А в августе 2002 года одна из дочерей Марии Игнатьевны обратилась к министру обороны с просьбой помочь с перезахоронением праха «ее отца». Вот такая получилась некрасивая история. Немудрено, ибо у каждого из нас своя правда, а истину знает только Бог.

Приложения

Женщины на фронтах войны

…На фронтах сражались до 1 млн. женщин. С первых дней войны они подавали заявления об отправке их в действующую армию. За первую неделю войны поступили заявления от 20 тыс. москвичек, а спустя три месяца зачисления в ряды защитников Родины добились еще 8360 женщин и девушек Москвы…

Всего по мобилизациям Ленинского комсомола в ряды защитников Родины встали около 500 тыс. девушек, из них 200 тыс. комсомолок. 70 % мобилизованных девушек служили в действующей армии. По решению бюро Московского ГК ВЛКСМ от 29–30 апреля 1942 года было мобилизовано 8476 девушек. 2562 девушки были направлены для службы в связь, 3 тыс. – в Военно-Воздушные Силы, 473 москвички пошли служить в береговые и тыловые части Военно-Морского флота и т. д.

Сразу же после начала войны возникло народное ополчение и приобрело массовый характер. Инициаторами создания добровольческих народных формирований явились Москва и Ленинград…

Тысячи советских патриоток стали бойцами рабочих и коммунистических батальонов, московских дивизий народного ополчения. Только в одной из 12 московских дивизий народного ополчения, в 3-й Московской Коммунистической дивизии, было более 500 женщин из разных районов страны…

В Москве начал работать ряд школ по обучению женщин, девушек военным специальностям. Центральная женская школа снайперской подготовки (ЦЖШСП) дала фронту 1061 снайпера и 407 инструкторов снайперского дела. Московский центр ПВО подготовил сотни разведчиц, связисток, артиллеристок, прибористок, дальномерщиц, шоферов, трактористок, радисток, прожектористок…

Самоотверженно трудились женщины – воины на военно-автомобильных дорогах (ВАД). Многие москвички в 1941 году регулировали движение автомобильного транспорта в Москве и на ее подступах. В 1942 году их численность превышала 50 %. В дальнейшем доля женщин в ВАД возросла…

Среди фронтовых врачей женщины составляли 41 %, в числе военных хирургов их было 43 %, военных фельдшеров 43 %, медицинских сестер 100 %, а санинструкторов и санитарок 40 %. За годы войны в строй были возвращены 72 % раненых и 91 % больных воинов…

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА НАЧАЛЬНИКА ОСОБОГО ОТДЕЛА НКВД ВОЛХОВСКОГО ФРОНТА МАЙОРА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ МЕЛЬНИКОВА ОТ 10 МАРТА 1942 ГОДА НА ИМЯ ЧЛЕНА ГКО Т. МАЛЕНКОВА «О МОРАЛЬНО-БЫТОВОМ РАЗЛОЖЕНИИ КОМПОЛСОСТАВА ЧАСТЕЙ И СОЕДИНЕНИЙ 59-Й АРМИИ»

За последнее время в частях 59-й армии со стороны отдельных военнослужащих участились случаи морально-бытового разложения. Зачастую, используя свое служебное положение, командиры склоняют женский персонал к половому разврату, здесь же, в присутствии посторонних, решают боевые задачи.

Отдельные командиры и комиссары частей, увлекаясь женщинами, систематически пьянствуют. В ходе боевых операций вместо руководства боем отлеживаются в блиндажах. Так, заместитель начальника инженерного отдела штаба 59-й армии – Герой Советского Союза майор Коровин и работник Политотдела армии старший батальонный комиссар Никулин 26 февраля в нетрезвом состоянии зашли в столовую Военторга. КОРОВИН без всякого основания, обнажив револьвер, потребовал от начальника Военторга колбасы, варенья и других продуктов. Получив варенье, он бросил стакан с этим вареньем на пол, ругаясь площадной бранью, отдал распоряжение своему адъютанту расставить по углам столовой мины.

КОРОВИН открыто, на глазах бойцов, сожительствует с машинисткой штаба армии ПРИСОВАТЬЕВОЙ Галиной и вместе с ней ходит в баню. Все это стало достоянием подчиненных.

28 февраля старший батальонный комиссар НИКУЛИН у КОРОВИНА напился пьяным, придя в Политотдел армии, разбросал на полу партийные документы. Начальник штаба артиллерийского управления 59-й армии полковник САМОЙЛОВ увлекся машинисткой артуправления ТУГАРИНОВОЙ Капитолиной, чем скомпрометировал себя в лице сотрудников артуправления. В любовной записке на имя ТУГАРИНОВОЙ САМОЙЛОВ пишет: «…Капочка! Если ты не хочешь нарушать нашей дружбы, откажись, что ты сказала сегодня – Больше кушать со мной не будешь. Я сильно этим огорчен, ты меня обижаешь незаслуженно. Делаю я все для тебя из дружеских и благих намерений. Ты мне нравишься, я к тебе привык, если не сказать большего. Фима». Эта записка стала достоянием сотрудником артуправления.

Комиссар 430-го гаубичного артполка Резерва Главного Командования батальонный комиссар ФРИДРИК держит у себя в полку в качестве санинструктора днепропетровскую артистку БУЛДАКОВУ, хотя она никакого медицинского образования не имеет. БУЛДАКОВА проживает в одной машине с ФРИДРИК. Бойцы, командиры и политработники называют БУЛДАКОВУ «личным адъютантом комиссара полка».

Командир отдельной кабельно-шестовой роты связи лейтенант ПЛЮСИН сожительствует с военфельдшером Соней. Военком 129-го отдельно телеграфно-эксплуатационной роты связи АВТУХОВ, сожительствуя с военфельдшером роты САКИСИНОЙ Полиной, не отпускает ее в роту для обслуживания бойцов, работающих на линии, вызывая этим смешки и возмущение со стороны личного состава.

Начальник обозно-вещевой службы 1249-го стрелкового полка 377-й стрелковой дивизии ЕФИМОВ Александр Егорович сожительствует с гражданкой д. Кипрово МИХАЙЛОВОЙ Е. Н. Последняя, по имеющимся данным, во время пребывания немцев в Кипрово сожительствовала с немецкими офицерами.

Комиссар 1240-го стрелкового полка 372-й стрелковой дивизии батальонный комиссар САМОЙЛОВ имеет интимную связь с комсомолкой, военфельдшером ПЕТУХОВОЙ. Используя свое служебное положение, САМОЙЛОВ взял ПЕТУХОВУ к себе на командный пункт из ПМП, в качестве медработника, где и сожительствует с ней. Во избежание за свои действия САМОЙЛОВ объявил перед общественностью полка о том, что ПЕТУХОВА является его женой, в то время как у него имеется жена и трое детей. После того как САМОЙЛОВ связался с ПЕТУХОВОЙ, в полку значительно ослабла политработа и снизилась дисциплина личного состава.

Комиссар санитарного батальона 372-й стрелковой дивизии ЧЕРНЫШЕВ сожительствует с подчиненной ему медсестрой ОКОРЯДЧЕНКО, которую без всякого основания пытался представить к правительственной награде. В результате бездеятельности начальника санитарной службы 372-й стрелковой дивизии ГОЛЫШЕВА дисциплина среди военнослужащих санчасти ослабла. Работники пьянствуют и в половом отношении развратничают.

Аналогичное положение и в батальоне связи 372-й стрелковой дивизии, где телефонистки ведут себя распущенно. В результате командиры СМИРНОВ, НОРОНОВ и комиссар ЛАРИН сожительствуют с ними без стеснения. Начальник связи штаба 372-й стрелковой дивизии подполковник ТИМОШЕНОК, исключенный из ВКП(б), 25 февраля в нетрезвом состоянии, склоняя к сожительству телефонистку МАНЦЕВУ в присутствии бойцов, приказывал ей лечь с ним спать. 26 февраля ТИМОШЕНОК, будучи пьян, отказывался подписывать секретный документ, адресованный в штаб 59-й армии, о состоянии связи в дивизии, приказал подписать своему адъютанту.

28 февраля с.г. начальник 6-го отдела армии – капитан ЯНОВСКИЙ, будучи пьян, поднял бесцельную стрельбу из пистолета. В присутствии военнослужащих высказывал настроение о самоубийстве.

Перечисленные факты распущенности, пьянства и морального разложения в 372-й стрелковой дивизии известны командиру дивизии – подполковнику ХОРОШЕВУ и комиссару ЗАЙЦЕВУ, которые не только не принимают мер борьбы с этим явлением, а, наоборот, сами стали на путь сожительства и разложения. 23 февраля ХОРОШЕВ и ЗАЙЦЕВ под предлогом проявления «заботы» пригласили к себе девушек-радисток. Радистка АНУРОВА, с который спал ХОРОШЕВ, должна была с 2 часов идти на дежурство, однако ХОРОШЕВ не отпустил ее, заявил: «Не ходи на дежурство, пусть назначат другого человека, об этом я сам скажу Вашему начальству».

1 марта ХОРОШЕВ и ЗАЙЦЕВ провели всю ночь в машине радиоузла с девушками-радистками.

Командир 658-го отдельного саперного батальона старший лейтенант Сергеев 24 февраля вызвал к себе в землянку помощника командира батальона младшего лейтенанта КОЧЕТКОВА, начальника снабжения БАЛОМОШИНА, старшего адъютанта НЕВЕРОВИЧ, начальника артснабжения АКУЛИНИНА и начальника артиллерийских мастерских МАКАРОВА, приказал принести водку для групповой попойки, которая продолжалась двое суток.

27 и 28 февраля с.г. в районе деревни Мостки СЕРГЕЕВ снова организовал пьянку, в которой принимали участие ВЕРЕТЕННИКОВ, КОЧЕТКОВ, БАЛОМОШИН и военфельдшер ТОРОПОВ. Кроме того, СЕРГЕЕВ сожительствует с военфельдшером ТЕРЕХОВОЙ. Характерно отметить, что все эти факты бытового разложения происходят на глазах у подчиненных. Комиссар батальона ДУРНОВЦЕВ, зная об этом, никаких мер к устранению безобразий не принимает.

Начальник санслужбы 942-го артиллерийского полка 374-й стрелковой дивизии военврач 3-го ранга БЕЛОГЛАЗОВ в нетрезвом состоянии зашел в операционную палатку, вызвал к себе санинструктора УЛАНОВУ, где и пытался ее использовать. Когда УЛАНОВА оттолкнула его от себя, последний с возмущением выхватил пистолет и произвел несколько выстрелов в землю. Здесь же БЕЛОГЛАЗОВ был ранен в ногу и направлен в госпиталь. Ведется расследование.

Командир 1249-го стрелкового полка 377-го стрелковой дивизии майор ШВАГИРЕВ систематически пьянствует со своим помощником по хозчасти САВИЧЕВЫМ. Вызвал в полк свою жену, которую оформил на должность военфельдшера полка. 19 февраля ШВАГИРЕВ в пьяном состоянии, площадной бранью отругал и три раза ударил по лицу политрука НОСОВА. ШВАГИРЕВ в пьяном состоянии собрал весь командный состав полка, силами которого приказал взять ДЗОТ противника. Вмешательством Особого Отдела комначсостав в бой введен не был.

26 февраля ШВАГИРЕВ, напившись пьяным, учинил дебош со своей женой, в которую произвел несколько выстрелов, в нее не попал. По делу ШВАГИРЕВА проводим расследование.

Командир 378-й стрелковой дивизии полковник ДОРОФЕЕВ и комиссар дивизии КОРНЫШЕВ систематически пьянствуют и сожительствуют с женщинами. 8 января ДОРОФЕЕВ и КОРНЫШЕВ пригласили к себе зубного врача… и медфельдшера ЛЕВАНОВУ. Указанные женщины пьянствовали и ночевали с ними двое суток. Будучи выпимши, ДОРОФЕЕВ заявлял командирам: «…Здешние женщины проститутки, их нужно использовать, а вы, командиры, не теряйте этого случая…»

5 февраля во время наступления дивизии на командный пункт выехал начальник штаба и комиссар дивизии. ДОРОФЕЕВ же вызвал к себе в блиндаж девушку военфельдшера и пропьянствовал с ней четверо суток. Свой невыезд на командный пункт мотивировал болезнью.

Комначсостав в беседах между собой говорит: «…Ну, как там наше пьяное командование, что решило?…» В момент выполнения боевой задачи частями дивизии по овладении д. Остров ДОРОФЕЕВ, КОРНЫШЕВ и начальник штаба АКСЕЛЬРОД на протяжении трех суток пьянствовали, не выходя из блиндажей.

Подобные факты морально-бытового разложения комначсостава в частях 59-й армии не единичны. По нашей информации, командиры и комиссары частей и соединений мер к устранению подобных явлений не принимают, так как сами являются виновниками этого. О фактах морально-бытового разложения отдельных командиров и политработников частей 59-й армии неоднократно информирован Военный Совет армии. Однако мер пресечения творящихся в частях безобразий не принял.

Это случилось в нашем стрелковом полку…

…По этическим соображениям фамилии большинства упоминаемых ниже однополчан изменены. Имена и фамилии Ольги Мартыновой и Владимира Тетюкова – подлинные.

Трудной была судьба женщин в нашем полку, как, наверное, и в других пехотных частях. Из-за отсутствия автотранспорта почти всем нашим «фронтовым подругам» приходилось наравне с солдатами совершать долгие марши, по 30–40 километров за ночь. Вместе с нами они мерзли и мокли, рядом с нами, когда удавалось, отогревались и просыхали у костра. Было их в полку немногим более двадцати: телефонистки, врач, медсестры и санитарки, две машинистки.

Большая часть «подруг» попала в полк после окончания краткосрочных курсов медсестер или связисток. Лишь старший врач санроты Вера Михайловна Пенкина перед войной окончила медицинский институт и была мобилизована как дипломированный врач.

Почему шли девушки в армию, на фронт? Было на это, думаю, несколько совершенно разных причин. Некоторыми руководили патриотические мотивы, другим надоели лишения, на которые был обречен тыл. Существовал еще один, несомненно, серьезный мотив: мужчины в тылу стали редкостью, а на фронте можно было запросто найти своего суженого или хотя бы «временного мужа».

Наименее опасными для жизни, если позволительно говорить о безопасности на фронте, местами службы девушек были штаб полка (на должностях машинистки или телеграфистки) и полковая санитарная рота (от врача до санитарки). Самой серьезной опасности подвергались девушки, служившие в санитарных взводах батальонов, те, кто перевязывал раненых на поле боя, кто выносил их, беспомощных (и таких тяжелых!), из-под огня противника. Здесь девушки были редкостью, большинство санитаров составляли пожилые мужчины.

Попадая в такое место, как наш полк, каждая девушка с первой минуты становилась предметом откровенного вожделения десятков, если не более, изголодавшихся по женщинам мужчин. Редкой случалось остаться без партнера, еще реже были те, кто отказывались от сожительства по моральным соображениям.

У нас в полку я знал лишь одну девушку, которая принципиально отвергла множество предложений, не поддалась домогательствам, не испугалась угроз. Это была восемнадцатилетняя белокурая Оля Мартынова, ростовчанка. Небольшого роста, пухленькую и голубоглазую, ее, если бы не солдатская одежда и кирзовые сапоги, можно было принять за школьницу-старшеклассницу. Как-то ранней осенью 1943 года, когда мы совершали долгие марши по степным дорогам Запорожской области, я оказался рядом с Олей, и у нас завязалась неторопливая откровенная беседа. В наш полк Оля попала весной, а до этого, как я теперь узнал, она закончила годичные курсы медсестер, на которые поступила из патриотических побуждений летом 1941 года после окончания средней школы. Ее родители оставались в оккупированном Ростове, и лишь недавно от них пришло первое ответное письмо, полное надежды на скорое возвращение дочери. Оля рассказывала мне о бесконечных домогательствах и принуждениях к близости, которые она испытала с момента прибытия в полк. «Но я всем отказывала, ведь не за этим же я пошла на фронт», – очень мило картавя, делилась со мной эта не похожая на всех других, абсолютно наивная девочка. Неуступчивость обошлась ей очень дорого – ее единственную направили в стрелковый батальон медсестрой санитарного взвода.

Полгода судьба хранила Олю, но когда в октябре мы начали штурмовать Пришибские высоты, что рядом с Токмаком, осколок снаряда пронзил грудь девушки, мгновенно оборвав ее жизнь. Так случилось, что мои орудия отстали от пехоты, ожидая, пока саперы сделают небольшую насыпь для прохода через противотанковый ров. Когда мы тронулись, я увидел, как внизу, на дне рва, двое солдат укладывают на носилки чье-то залитое кровью бездыханное тело. Вглядевшись, я узнал Олю. Санитары рассказали, что она погибла, спеша на помощь раненому.

Иначе складывались судьбы других моих однополчанок. Я не о том, что они остались живы, было у нас два случая, когда девушек ранило. Речь о другом: многие становились «полевыми походными женами» (сокращенно – ППЖ) моих однополчан, как правило, офицеров. Приятель, служивший в штабе полка, рассказывал, что прибывавших к нам женщин часто сначала представляли командиру полка, его заместителю и начальнику штаба. По результатам «смотрин» и короткого собеседования определялось, куда (это нередко означало, к кому в постель) направят служить новую однополчанку. Если высокий начальник был в данный момент «холостяком» и почувствовал, что сумеет сделать ее своей ППЖ, то он приказывал будущему номинальному командиру новоприбывшей: «Зачисли в свой штат и отправь в мое распоряжение». Обычно от такой судьбы не отказывались, соглашались охотно, хотя разница в возрасте часто достигала четверти века. Редкую останавливало также семейное положение и наличие детей у будущего покровителя. Было наперед ясно, что, с точки зрения безопасности и быта, ППЖ командира будет в привилегированном положении. Совершая выбор, девушка питала надежду стать в конце концов законной женой этого человека и как могла старалась завоевать его сердце. Мне известно несколько случаев, когда ППЖ добивались своего, но чаще они оказывались покинутыми и, как правило, оставались одинокими до конца дней.

Не всегда, однако, девушки покорно подчинялись выбору начальства и принимали заманчивые предложения. Бывало, поступая по велению сердца, они выбирали себе офицера рангом пониже, хотя это грозило неприятными последствиями. Вот какой «военно-полевой любовный треугольник» сложился и существовал довольно долго в нашем полку.

Летом 1943 года прибыла к нам телефонистка Тася. На «смотринах» она приглянулась начальнику штаба полка майору Бондарчуку, и он, направляя эту стройную, веселого нрава девушку в первый батальон, предупредил, что Тася будет «обслуживать» его лично. Первое время так оно и было. Но вот случилось, что Бондарчук убыл на несколько дней, кажется, в штаб армии, и Тася провела эти дни в расположении батальона. Здесь она поближе познакомилась с заместителем командира батальона старшим лейтенантом Иваном Савушкиным. Невысокий, круглолицый, простоватый на вид, он был лет на десять моложе майора. Видно, чем-то он пришелся Тасе по душе, так как на второй день они уже были неразлучны, и Тася не сводила влюбленных глаз со счастливого старшего лейтенанта. «Медовая неделя» пролетела для них, как одно мгновенье. Когда возвратился Бондарчук, Савушкин попытался договориться с ним о «переподчинении» Таси, но это вызвало лишь вспышку ярости и поток угроз начальника штаба. Теперь Тасе приходилось навещать Бондарчука «по долгу службы», но время от времени ей удавались тайные встречи с Ваней «по велению сердца». Ревнивый и мстительный майор узнавал об этих встречах, но не всегда мог помешать им. И он отыгрывался на Савушкине, благо служебное положение предоставляло для этого богатые возможности. Быть заместителем командира стрелкового батальона на фронте – одна их самых трудных и смертельно опасных офицерских должностей. Савушкин был известен в полку как добросовестный труженик войны. Мне он навсегда запомнился сидящим с прижатой к уху телефонной трубкой в расщелине скалы под Севастополем. Здесь располагался КП батальона. Путь к расщелине находился под прицелом немецких пулеметов, о чем свидетельствовали несколько трупов наших воинов, убитых при попытке пробраться на КП в светлое время. За день Савушкину приходилось не раз уходить в роты или штаб полка, и он безропотно и добросовестно исполнял свои нелегкие обязанности. Таким он был всю войну. Спустя тридцать лет я увидел располневшего и полысевшего Ивана Петровича на встрече ветеранов-однополчан. Меня поразило, что к его груди был прикреплен лишь один, да и то самый скромный боевой орден – “Красная Звезда”. Для тех, кто знал, как воевал Савушкин, это казалось недоразумением, особенно заметным в кругу ветеранов, отмеченных многочисленными орденами и медалями. Я без обиняков спросил, не внуки ли затеряли дедовы ордена, на что получил горький ответ: «Нет, это Бондарчук, …его мать, так отомстил за то, что Тася меня полюбила. Он запретил строевой части оформлять на меня представления к наградам и к повышению в звании. Так я и закончил войну, как начинал, – старшим лейтенантом». Добавить к этой истории мне нечего, так как совершенно не помню, что произошло потом с Тасей. Знаю лишь, что женой Савушкина она не стала.

Своеобразно повела себя, прибыв в полк, капитан медицинской службы Вера Пенкина, привлекательная девушка лет двадцати пяти, москвичка. Обладая достаточно высоким воинским званием и сильным характером, она держалась независимо и начала с того, что с ходу отвергла несколько предложений «руки и сердца», исходивших от верхушки полка. Осмотревшись, Вера Михайловна сама выбрала «друга фронтовой жизни». Им стал тридцатилетний командир минометной батареи старший лейтенант Всеволод Любшин.

Хорошо сложенный, кареглазый симпатичный мужчина, он происходил из кубанских казаков, до войны жил в Казахстане, преподавал военное дело в средней школе. Когда я, бывало, встречал эту уверенную в себе жизнерадостную пару, всегда казалось, будто они созданы друг для друга.

Вера Михайловна (она приучила всех офицеров полка обращаться к ней по имени и отчеству) не прогадала с выбором друга. Всеволод создал ей почти идеальные, по фронтовым условиям и его возможностям, удобства существования. В распоряжении командира батареи имелось несколько повозок, одна из которых во время ночных переходов зачехлялась брезентом и служила Вере спальней. О такой роскоши в своей санроте она могла бы только мечтать, тем более что время от времени в повозку ненадолго забирался «согреться» (или «отдохнуть») ее покровитель. Вера Михайловна была темпераментной особой, так что ездовые и шагавшие рядом с повозкой солдаты батареи на слух легко догадывались о том, что происходит под брезентовым покровом.

Когда мы находились во втором эшелоне, и если в санроте все было спокойно, Вере удавалось проводить целые дни в расположении полковых артиллеристов (командиры наших батарей были друзьями, и мы всегда располагались рядом). Здесь она могла насладиться вкусной, по ее заказу приготовленной едой, выпить наравне с мужчинами «наркомовской» водки или какого-нибудь трофейного напитка. Подвыпив, Вера Михайловна «дурела», часто становилась обозленной, вовсю сквернословила.(…)

О некоторых нравах, царивших на фронте, свидетельствует событие, происшедшее с участием Веры и Всеволода в одну из мартовских ночей 1945 года. В этот период мы готовились к штурму Кенигсберга, назначенному на начало апреля. Полк размещался в лесу, и жили мы в хорошо оборудованных землянках. Примерно за месяц до события, о котором я хочу рассказать, к нам прибыл очередной новый командир полка. Это был рослый, под 190 см, черноволосый скуластый мордвин подполковник Купцов. Спустя день-два после его появления пошли разговоры, что подполковник прибыл не один: в его землянке безвыходно обитает пышнотелое существо женского пола (лица ее никто не видел). У входа в землянку всегда стоял автоматчик, так что никаких подробностей о подруге Купцова в полку не знали. (Это, кстати, еще один вариант женской доли на фронте – ППЖ-затворница.)

Знакомясь поочередно с подразделениями полка, Купцов побывал и в санроте. Там он не мог не обратить внимания на изящную симпатичную Пенкину, которая в качестве старшего врача, приветливо улыбаясь, представляла важному посетителю весь медицинский персонал и со знанием дела отвечала на вопросы. Судя по тому, что произошло после смотра санроты, Вера Михайловна произвела на командира полка сильное впечатление. На следующие сутки, около полуночи Рубцов из своей штабной землянки позвонил в санроту и передал распоряжение: капитану медслужбы Пенкиной немедленно прибыть в штаб, для ее сопровождения к вам направляется связной командира полка. Вера Михайловна, естественно, ночевала у Севы, так что, не обнаружив ее в санроте, связной долго блуждал по лесу, пока нашел место расположения минометчиков. Добравшись наконец до землянки Любшина и разбудив ее хозяина, связной несколько раз повторил недоумевающему командиру батареи, кого и куда вызывают. Минут через десять вышедшие из землянки Сева с Верой последовали за связным.

У входа в штабную землянку Купцова, которую охранял автоматчик, связной попросил их подождать, сам пошел и через минуту вернулся со словами «Приказано войти только гвардии капитану». Вера пошла в землянку, а Всеволод закурил и, нервничая, стал расхаживать взад-вперед, не удаляясь от автоматчика больше, чем на десять метров. Выбросив окурок «Беломора», он начал раскуривать вторую папиросу, но в это время из землянки раздался вопль «Сева!». Любшин вмиг расстегнул кобуру и достал пистолет, плечом оттолкнул автоматчика и ворвался в землянку. Направив пистолет на Купцова, он взял за руку растрепанную Веру и вместе с ней покинул логово несостоявшегося насильника. (О подробностях случившегося Всеволод рассказал мне спустя тридцать лет, во время юбилейной встречи ветеранов дивизии в Севастополе. Тогда же он вспоминал, что Купцов не простил ему своего поражения, но мстить начал, когда война уже закончилась.)

«Военно-полевой роман» Любшина и Пенкиной завершился за три недели до конца войны. Втайне от Всеволода Вера Михайловна оформила документы на увольнение в запас и, когда все было готово, сказала ему: «Севушка, спасибо, дорогой, за все, что ты дал мне в эти годы, спасибо за твою любовь! Но, милый, ты должен понять, что мы с тобой – не пара для жизни на “гражданке”. Ты найдешь свое счастье, а я – свое. Прощай, Севушка, и будь счастлив!» Многие, в том числе и я, были ошеломлены неожиданным финалом, сочли ее поступок чуть ли не предательством. А ведь, пожалуй, она была права.

Нелегкая судьба досталась медсестре санроты Ане Корнаковой. Во время переформировки дивизии в Башкирии нам представили ее в качестве закрепленного за батареей представителя санроты. Она действительно часто навещала нас. О сердечных делах этой двадцатилетней невысокой, но ладно скроенной девушки я узнал спустя полгода, когда она была влюблена в недавно прибывшего начальника артиллерии полка красавца-капитана Василия Карпова. Был ли он у Ани первым, не знаю. Вскоре в полк прибыла симпатичная машинистка – киевлянка Майя, и Карпов перестал обращать внимание на Аню. Горько ей было ощущать себя брошенной, но длилось это недолго. Обида на любимого человека, без раздумий оставившего ее, постепенно проходила, тем более что на Аню обращали внимание многие.

Первым, после Василия, Аниным «другом» был командир стрелковой роты (фамилии не помню), но его через месяц ранило, а затем она надолго сошлась с командиром другой роты, типичным солдафоном Ремизовым, главными достоинствами которого были зычный голос и умение много выпить, не пьянея. Анины невезения продолжались: летом 1944 года она заболела сыпным тифом. Из госпиталя Аня возвратилась остриженной наголо, жаль было на нее смотреть. Но как только волосики на голове немного отросли, стало заметно другое: Аня – беременна. И вот она уже покидает фронт, едет к маме рожать. (Это напоминало бытовавший у нас анекдот из серии «Армянское радио отвечает». Вот его подлинный текст: «Нас спрашивают, в чем разница между авиабомбой и фронтовичкой? Отвечаем: бомбу начиняют в тылу и отправляют на фронт, а с фронтовичкой все наоборот».)

Главные Анины страдания начались с момента приезда в родную деревню на Калининщине. (Ее письмо-исповедь я получил в 1968 году, когда случайно узнал адрес однополчанки и написал ей короткое приветственное письмо.) В первую же минуту встречи мать протянула дочери недавно полученное письмо от Ремизова. Сообщая о скором возвращении Ани, автор письма решительно отказался от возможного отцовства, ссылаясь на то, что «у нее таких, как я, были десятки, а я вообще очень давно с ней дела не имел». Аня была потрясена подлостью своего недавнего сожителя, но природа продолжала действовать по своему расписанию, и вскоре в доме Корнаковых появился малыш.(…)

В двух случаях фронтовая любовь моих однополчан завершилась образованием благополучных семей. Один из этих браков имел предысторию. Молодой, довольно интересный, по фронтовым меркам – рафинированный интеллигент, врач полковой санроты Николай Дудников был неравнодушен к медсестре, харьковчанке Жене Лифнер, и она была близка к тому, чтобы ответить взаимностью. Однако, на беду Николаю, Женя понравилась начальнику нашей строевой части (отдела кадров) капитану Станиславу Казинскому, жена которого погибла в оккупации. Капитан решил избавиться от конкурента. Пользуясь своими возможностями, он добился того, что Дудникова перевели на более высокую должность в медсанбат дивизии. Теперь оставалось завоевать Женино сердце. На это ушло несколько месяцев. После войны Казинские благополучно жили в Черновцах, он заведовал отделом культуры и искусства облисполкома, Женя работала медсестрой. В 1969 году Казинский перешел на более «наваристую» работу (в системе промкооперации), но уже через год за неумеренное пристрастие к «навару» оказался на скамье подсудимых и был приговорен к 10 годам тюремного заключения (его пять орденов Красной Звезды, Женины хлопоты и коллективные ходатайства ветеранов-однополчан не смягчили суровости приговора).(…)

Должен рассказать и о другом. Были случаи, когда из-за присутствия женщин на фронте (но никак не по их вине!) случалась беда.

Вспомним затянувшийся ночной марш на подходе к хутору Вишневому на Донбассе в августе 1943 года. Расскажу о нем подробнее.

В эту ночь колонна полка часто останавливалась, на каждом скрещении дорог сонное начальство долго разбиралось, по какому пути следовать дальше. Томительные, иногда до получаса, остановки происходили из-за того, что на марше эти начальники лежали в повозках со своими ППЖ, а чины пониже, не знавшие толком маршрута, опасались прерывать в неподходящий момент любовные утехи начальников. Солдаты, вынужденные подолгу стоять в колонне и догадывавшиеся о причинах остановок, роптали. В один из таких моментов возмутился обычно спокойный командир первого орудия моего взвода (оно было единственным в те дни, так как второе ремонтировали полковые арттехники) тридцатилетний Владимир Тетюков. Этот бывалый воин прибыл к нам более года назад, его уважали за храбрость, рассудительность и добрый нрав. И вот теперь чаша терпения Владимира переполнилась, и он от души произнес: «Запомните, хлопцы, мои слова – не видать России победы, пока в армии будут бабы».

Этот злополучный переход завершился, когда солнце уже стояло высоко, и немцы поэтому застали наш полк врасплох.(…)

В общем, за редким исключениями, женщинам на фронте, особенно в пехоте, приходилось невероятно тяжело. Так что теперь, встречая незнакомую участницу войны, я мысленно отвешиваю ей низкий поклон не только за ее личный (мне не известный) вклад в нашу победу, но и за те лишения, которые она заведомо испытала на фронте. И мне вовсе нет дела до тех амурных приключений, что, возможно, с ней случались в далекие годы ее молодости.

Кобылянский Исаак Григорьевич

Источники и литература

Алешкина Е. Александр Мурзин: Я писал за Брежнева «Целину» // Экспресс-газета. 2002, № 45, 13 нояб.

Бажина Л. Анка-пулеметчица – это вымысел // Вятский край. 2001, 2 февр.

Бедненко Г. Интернет: История. Александра Коллонтай – валькирия революции.

Беликов Ю., Чапаева Е. Ностальгия по Чапаю // День и ночь. 2010, 2 февр.

Берг М. Интернет: Миф, анекдот и реальность. Чапаев и Фурманов.

Братерский А., Турьялай С. Красный дар // Известия. 2003, 5 февр.

Борзенко С. На горячих точках планеты. М., 1982.

Брежнев Л. И. Малая Земля. Возрождение. Целина. М, 1981.

Брежнев М., Науменко А. Интернет: Министр Щелоков. Леонид Брежнев. Величие и драма.

Бугайская Е. Внук маршала опровергает легенду о романе полководца с Валентиной Серовой // Российская газета – «Неделя». 2004 года, № 3421, 5 марта.

Бучин А. Н. 170 000 километров с Г. К. Жуковым. М., 1994.

Вайль П. Автор и ведущий Радио Свобода. Герои времени // Чапаев. 2011, 20 авг.

Васюхин В. Любовь Брежнева // Огонек. 2008, № 52.

Велигжанина А. Подруга Галины Брежневой Энгелина Рогальская // Комсомольская правда. 2010, 11 окт.

Википедия (свободная энциклопедия): Александра Михайловна Коллонтай. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Аркадий Яковлевич Сахнин. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Василий Иванович Чапаев. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Георгиевский крест. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Дмитрий Андреевич Фурманов. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Дыбенко Павел Ефимович. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Малая Земля. Интернет.

Википедия (свободная энциклопедия): Трилогия Брежнева. Интернет.

Владимирова М. Чапаева продали за 25 тысяч золотых //Экспресс-газета. 2005, 17 февр.

Военные архивы России. 1 выпуск, 1993.

Ворожейкин А. В. Небо истребителя. М., 1991.

Воронков В. Семейная пара номер один // Зеркало недели. 2000, № 31, 5 авг.

Воронов Н. На службе военной. М., 1963.

Ганин А. Интернет: Из библиотеки «Web-сайта Андрея Ганина». Чапай настроен слишком нежно. Из личного архива Фурманова.

Григоренко П. Г. В подполье можно встретить только крыс // Детинец, 1981.

Гуль Р. Красные маршалы. М., 1990.

Гуль Р. Я унес Россию. Том 1. Россия в Германии. М., 2001.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота. К Великому Октябрю. М., 1958.

Ефимов Б., Фрадкин В. Интернет: О временах и людях: Мемуары.

Жемайтис О. Турчанка? Агент ОГПУ? Жертва любви? // Нева. 2007, № 2.

Женщины на фронтах войны. Интернет: Региональная общественная организация «Женщины и информация».

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., 1985.

Заботин В. Н. Политические деятели России 1917. Биографический словарь. М., 1993.

Заика Л., Бобренев В. Жертвы и палачи. По материалам процессов 1919–1953 годов. М., 2011.

Звягинцев В. Трибунал для героев. М., 2005.

Иванов В. М. Маршал Тухачевский. М., 1990.

Илишкин Н. Адъютант маршала Рокоссовского // Сарпинские вести. 1992, № 120, 24 окт.

Иогансен Нильс. Водитель для маршала. Итоги 10 мая 2005.

Исаенко Н. Ф. Вижу противника! Киев, 1981.

Кантор Ю. Война и мир Михаила Тухачевского. М., 2005.

Каргин Ю. Шмель, 31.08.2009.

Карпов В. Маршал Жуков. Опала. М., 1994.

Карпов В. Расстрелянные маршалы. М., 1999.

Кафтан Л. Тайная любовница Брежнева // Комсомольская правда. 2002, 1 марта.

Кобылянский И. Г. Прямой наводкой по врагу. М., 2005.

Колдомасова Г. В. В те далекие годы. Астана, 2003.

Командармы: военный биографический словарь. М., 2005.

Коршунова А. Военно-полевой роман. Друг для друга, 2006, № 37, 12 сент.

Косова Е., Белогуров И. Интернет: РИА Новости // Аврора. В 39-м будущего маршала Рокоссовского дважды выводили на расстрел.

Князев В. Комиссар // Труд. 2004, № 214, 11 нояб.

Кравченко О. Страсть и ненависть Тухачевского // Экспресс-газета, 2008, № 7.

Куприн А. И. Колесо времени. Романы. Рассказы. М., 1996.

Лезинский М. Интернет: Фронтовой шофер Леонида Ильича Брежнева. Литературный портал.

Литвин А. Дело «Флигера». Казанская ссылка Василия Сталина. (ЦА УФСБ по Республике Татарстан, Д.1588 29.04.61–14.04.1962 г. 11 томов) // Родина, 2003, № 2.

Лобан Л. Белорусский след маршала Победы // Гомельская правда. 2011, 17 февр.

Лыкова И. Интернет: Кумиры XX века. Народ.ру. Как Чапаев с Фурмановым Анну не поделили.

Майсурян А. Другой Брежнев. М., 2004.

Макагон Г., Подшин И. Заларинская любовь маршала Рокоссовского // СМ – номер – один. 2005, № 24.

Маршал Тухачевский. Воспоминания друзей и соратников. М., 1965.

Мастыкина И. Жены и дети маршала Жукова // Комсомольская правда. 1996, 4 окт.

Махрин Ю. Фронтовая любовь маршала Рокоссовского // Труд, № 166, 2005.

Медведев Ф. Восемь лет с правом переписки. Версия № 9, 7–13 марта 2005.

Мельман В. 33 письма – эпизод из биографии маршала Рокоссовского // Новая газета. 2010, № 36, дек.

Минаков С. Сталин и его маршалы. М., 2004.

Микоян С. Мы – дети войны. Воспоминания военного летчика-испытателя. М., 2006.

Млечин Л. Русская армия между Троцким и Сталиным. М., 2002.

Млечин Л. Иосиф Сталин, его маршалы и генералы. М., 2004.

Млечин Л. Тайна могилы на Донском кладбище // Вечерняя Москва. 2005, № 100.

Млечин Л. Брежнев. М., 2006.

Морозов Г. И. Чужой в семье Сталина // Российская газета. 2002, 6 дек.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). М., 2008.

Некрасов Е. Все жены Василия Сталина // Вечерняя Москва. 2008, № 1, 10 янв.

Нерсесов Ю. Новый Петербург. № 28, 12 июля 2001.

Норд (Загорская) Л. А. Воспоминания о маршале М. Н. Тухачевском. Тетради № 63–68. Париж, 1957.

Окороков А. Особый фронт. М., 2007.

ОР РГБ. Ф.320.Карт.6.Д. 1. л.1, 26–27, 36–37, 73–74.

ОР РГБ. Ф.320.Карт.6.Д. 11. л. 1

ОР РГБ. Ф.320.Карт.2.Д. 7.л.1–1 об.

ОР РГБ. Ф.320.Карт.2.Д. 8. л.1.

Пальчиков П. Два лика генерала Власова // Москва № 5.

Перемышленникова Н. Ты у меня одна // Источник, 1998, № 4.

Петров Н. Интернет: История империи «ГУЛАГ».

Петров Н. Палачи. Они выполняли заказы Сталина. М., 2011.

Печенкин А. И выдвиженец, и жертва Сталина. НВО 17.02.2006.

Равдин Б., Суперфин Г. Наша страна (Буэнос-Айрес), 2006, № 2792, 18 марта.

РГВА. Ф.37837. Оп. 23. Д.5. л.60.

Решин Л. Е., Степанов В. С. Судьбы генеральские. ВИЖ № 1–2, 1993.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1997.

Рыбаков А. Дети Арбата. Книга 2. Страх. СПб., 2004.

Рыков С. Интернет: Столетие, 2 июля 2010.

Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. М., 2000.

Сац Н. И. Жизнь – явление полосатое. М., 1991.

Свердлов Ф. Д. Ошибки Г. К. Жукова (год 1942). М., 2002.

Семашко И. 100 великих женщин. М., 2004.

Серебрякова Г. Полководцы. Собрание сочинений. Том 5. М., 1979.

Смирнов Н. Вплоть до высшей меры. М., 1997.

Смыслов О. С. Василий Сталин. Заложник имени. М., 2003.

Смыслов О. С. Проклятые легионы. Изменники на службе Гитлера. М., 2006.

Смыслов О. С. Асы против асов. М., 2006.

Смыслов О. С. Окопная правда войны. М., 2008.

Смыслов О. С. Награды Великой Победы. М., 2010.

Смыслов О. С. Защитники Русского неба. От Нестерова до Гагарина. М., 2010.

Смыслов О. С. Иуды в погонах. М., 2010.

Соколов А. Анатомия предательства. М., 2005.

Соколов Б. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск, 1999.

Соколов Б. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши. Смоленск, 2000.

Соколов Б. Красный колосс. Почему победила Красная Армия? М., 2007.

Старостин А. Последняя любовь маршала. «Пенсионер», № 26, 23 июня 2008.

Степаков В. Наш боевой Леонид Ильич. «Лимонка», № 148, август 2000.

Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. 1937–1938. М., 1998.

Сухомлинов А. Кто вы, Лаврентий Берия? М., 2003.

Третьякова Л. Александра Коллонтай: жизнь в революции. Вокруг света. 2011, 10 марта.

Узин С. Кто вы, генсек Брежнев? // Еврейская газета. 2010, июль.

Улановская Н., Улановская М. Интернет: История одной семьи.

Фоменко В., Хоменко И. Свидетели и судьи // Зеркало недели. 2002, № 26, 13 июля.

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М., 2009.

Хинштейн А. Почему Брежнев не смог стать Путиным. М., 2011.

ЦАМО РФ. Ф.33. Оп. 682524. Д. 11. л.168.

ЦАМО РФ. Ф.33. Оп. 682524. Д. 259. л.348.

ЦАМО РФ. Ф.33. Оп. 682524. Д. 290. л.166.

ЦАМО РФ. Ф.33. Оп. 682525. Д. 47. л.132.

ЦАМО РФ. Ф.33. Оп. 682526. Д. 142. л. 193.

ЦА ФСБ РФ. № Р—42007. л.57–81.

ЦА ФСБ РФ. № Р—38694. л.3–53 об.

Чапаева Е. Мой неизвестный Чапаев. М., 2005.

Чернышева В. Народному герою исполнилось 120 лет. НВО от 09.02.2007.

Ченнык С. Военный диктатор Крыма. «Первая Крымская». № 81, 2005, 8–14 июля.

Чудодеев Ю. В. По дорогам Китая. М., 1983.

Чуев Ф. Солдаты империи. М., 1998.

Шатуновская Л. Жизнь в Кремле. Нью-Йорк, 1982.

Шергова Г. М. Об известных всем. «Жизнь за кулисами». М., 2004.

Штейнберг М. Частная жизнь маршала Жукова // Чайка. 2007, № 10, 15 мая.

Щербаков А. А. Летчики, самолеты, испытания. М., 2001.

Энциклопедия об Одессе. Интернет: Один год А. М. Коллонтай. Люди Одессы.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. М., 1990.

Яровикова Е. Дочь маршала Жукова: Правда о моем отце // Жизнь. 2007, 8 мая.

Революционный матрос Павел Дыбенко. «Это человек, в котором преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия. В нём, в его страстно нежной ласке нет ни одного ранящего, оскорбляющего женщину штриха», – так писала о нем А. Коллонтай

Агитбольшевик товарищ Александра Коллонтай. Павел Дыбенко называл ее «мой Ангел»

Василий Иванович Чапаев стал не просто любимым народным героем многих поколений, он прочно вошёл в народную мифологию, только чудом не став сказочным персонажем

Маршал Михаил Тухачевский. «Красивые лучистые глаза, чарующая улыбка, большая скромность и сдержанность», – так говорили о нем многие женщины

Маршал Григорий Кулик, которому не везло с женами

Генерал Андрей Власов и его ординарец и кухарка Мария Воронова

Маршал Георгий Жуков. По воспоминаниям его шофера, «очень любил общаться с женщинами»

Леонид Брежнев во время Великой Отечественной войны

Маршал Константин Рокоссовский, который «не менял женщин как перчатки»

Актриса Валентина Серова. О ее мнимом романе с Рокоссовским ходило множество слухов

Герой Советского Союза летчик Сергей Щиров. Красота его жены стала его проклятием

Василий Сталин со своей третьей женой Капитолиной Васильевой

Content

Олег Смыслов
Любви все звания покорны. Военно-полевые романы

От автора

Красный роман матроса Дыбенко и дворянки Коллонтай

«Заем свободы»

Вождь балтийских матросов

Валькирия революции

Красный роман

Командарм и дипломат. Послесловие

Три личные драмы Василия Чапаева

Отталкиваясь от мифов

Драма первая – о том, как Василий отца не послушал

Драма вторая – о том, как Чапаев позаботился о семье друга

Драма третья – о том, как Чапаев попал в любовный треугольник

Как следствие последней драмы

Женщины маршала Тухачевского

«Вообще чувствовал себя с женщинами лучше»

«Увлечения кончались у него очень быстро»

«Чем ярче разгоралась звезда Тухачевского, тем больше женщин кружилось вокруг него»

«Ты самого Тухачевского видела?»

Как маршал Кулик сделал своих жен несчастными

Путешествие маршала «Но»

Почему маршалу не везло с женами

Как маршала подвела забота о третьей жене

Как жена генерал-майора стала вдовой маршала

Генерал Власов. Предатель и женолюб

«А уж врагом народа могут объявить и деревянный столб»

«Я тебя прошу, будь мне верна. Я тебе до сих пор верен»

«…Я как бы изменился в нехорошую сторону»

«Я сжег все мосты, связывающие меня с родиной»

Личная жизнь маршала Георгия Жукова

«Ну что тебе, жалко, если я ее один раз поцеловал»

«Я ему тут портянки стирала, а у него на фронте… другая была!»

«Обвинение меня в распущенности является ложной клеветой»

«Да очень уж мне понравились твои блестящие сапоги»

Малая Земля и большая любовь Леонида Брежнева

«Настоящий комиссар»

«Какая это была женщина»

Маршал Рокоссовский, не меняющий женщин, как перчатки

«Мой Багратион»

«Юлию Петровну предать никогда не смогу!»

«Никаких ответов не нужно – у меня приказ»

Красивая жена для голгофы летчика Щирова

Судьба из забвения

Боевой летчик

Красота жены – несчастье мужа!

Восхождение на голгофу

«История повернется в другую сторону»

Вечный жених Василий Сталин

«Ну, какой ты Сталин?»

«Но “Васька” – это любовь!»

«Ты хотела “свободного Василия”, и ты его получишь»

«Сейчас очень любят взять фамилию и использовать ее»

Приложения

Женщины на фронтах войны

Это случилось в нашем стрелковом полку…

Источники и литература