Анастасия Родзевич

Светлолесье

Copyright © Анастасия Родзевич, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Светлолесье – это не книга. Это целый мир. Он родился куда раньше, чем пришел в него ты, путник. Он будет жить и после того, как ты покинешь его. Он живой, настоящий; он дышит и кровоточит.

Он огромный и таинственный. Чтобы познать его, придется умереть и родиться заново вместе с героями. Но в то краткое мгновение, когда ты нырнешь в его воды, когда закрутит тебя чародейский водоворот, когда легкие до отказа наполнит его воздух, ты станешь кусочком мозаики Светлолесья.

Светлолесье – это целый мир. И он позволит познать часть себя, когда ты откроешь эту книгу.

Даха Тараторина, писательница

Яркая многослойная история про путь во всех его смыслах – к родным землям, к дому и к себе. Герои Светлолесья живые: они совершают ошибки, оступаются, идут на поводу собственных чувств, и потому им веришь и надеешься на счастливый финал. Только к концу первой книги понимаешь, что для счастья им придется пройти немало препятствий и пережить много трудностей, особенно в преодолении себя.

Светлолесье похоже на наш мир: в нем есть знакомые мотивы славянских сказок и мифов, отголоски прежних былин про богатырей и великих героев. И тем не менее это совсем другой мир. Со своими законами и магией, которая порой не такая уж и добрая, какой прикидывается. Но разобраться, где правда, а где ложь, мешают не только высшие силы, но и собственные чувства героев. Наблюдать за хитросплетениями их судеб так же интересно, как за их путешествием по миру Светлолесья.

Ксения Хан, писательница

1

Серебряное солнце

«Нас окружают боги», – так говорили мне.

А еще говорили, будто Аскания не всегда была миром Обожженной земли; что далеко на севере Светлолесья, на стыке гор и тумана, стоял когда-то город колдунов, в чьих сердцах еще не гнездился порок; что рощи были священны, обряды – не осквернены кровью, а чудь не утаскивала людей под землю…

Какие горькие сказки!

Теперь есть только червенцы, червонные жрецы. И только один бог – Единый.

А все колдуны прокляты.

Если старые боги действительно нас окружают – им все равно.

Лес, через который мы шли, был стар и густ. Дорога виляла меж корней и кустов, мошкара слепо тыкалась в мой плащ. Ноги привычно гудели от долгой дороги, а весенний ветер холодил щеки. Сколько нам еще осталось до корчмы? Я оттянула въевшийся в плечо ремень переметной сумы и вздохнула.

– Лесёна, смотри под ноги.

Я перепрыгнула торчащий корень и благодарно кивнула наставнику. Точнее, его спине: Фед шагал впереди с таким упорством, будто ничего на свете не требует такой отдачи, как извилистая тропа под ногами.

– Далеко ли до города?

– К выступлению успеем, – сказал Фед, не оборачиваясь. В полный рост он возвышался надо мной на две головы и со спины вообще походил на вышибалу, а не на музыканта – если б не гусли, которые он заботливо придерживал.

– Жду не дождусь, – буркнула я.

– Все еще обижаешься, да?

– Мы почти не упражнялись.

Он все-таки остановился и обернулся с усталым видом. Сквозь чащобу волос с трудом угадывалось лицо: бывшие когда-то красивыми черты оплыли, на лбу поселился мрачный залом, а некогда васильковые глаза выцвели в невнятный серый. Под рубахой мелькал оберег с янтарным камнем – единственное яркое пятно среди этого безобразия.

– Ты заставил меня целый день ходить по лесу вместо того, чтобы как раньше плести руны, – не выдержала я. – Так я ничему новому не научусь.

Мы нарочно выбирали места для учебы в самых удаленных, диких местах острова, но Фед все равно не давал мне вволю поколдовать. Боялся.

Это было жестко, даже жестоко – сказать ему об этом так.

– Думаешь, это все шутки? – наставник усмехнулся. – Думаешь, я последний разум потерял?

Я смолчала. Вместо ответа Фед прижал палец к губам и закрыл глаза.

– Солнце сегодня кровавое, – проговорил наставник. – И ветер… Слышишь, поднялся?

Весь день над нами проплывали диковинные клочки облаков, но вдали колыхалось одно, особенно приметное, будто город с маковками теремов, разбивающимися на краю неба в белую дымку. Облака поменьше и побыстрее летели к нему. Но вот солнце зашло за облако, и из слепящего круга проступила башня, вонзившись острием в небеса.

Мне вдруг подумалось: так мог бы выглядеть Нзир-Налабах, утраченный город колдунов. И на самом верху, на краю уступа, показался бы Он. Полуденный царь.

Я не знала, как Он выглядит – никто не знал. Тот, кто может все изменить, тот, кто должен… Стоит на вершине самой высокой башни исчезнувшего города. Ждет? Пересчитывает горящим взором свою рать? Я присмотрелась к маленьким облачкам: не то звери, не то змеи-аспиды, не то чудь… Его рать? Любая, лишь бы не Чудова.

Когда у тебя нет своего прошлого, кажется, будто можно присвоить любое. Поэтому, должно быть, я так любила сказки Феда. В одной из них говорилось, что однажды в Светлолесье вернется его подлинный повелитель – Полуденный царь, царь колдунов – и приведет своих заблудившихся собратьев домой. И пред ним преклонят колени и люди, и колдуны, и чудовища.

Я выросла на легендах о Полуденном царе. Он стал моей второй жизнью. Я думала о нем, когда тряслась в телеге, когда засыпала в стоге сена, когда танцевала на потеху публике, когда, засыпая, укрывалась жупаном наставника. Когда шла через облетевший лес, а ветер пригоршнями бросал в лицо первый снег. Когда слышала, что кого-то снова заклеймили за колдовство. Когда Фед остриг мне косы. Когда схватили Елара… Полуденный царь стал моей мольбой. Он стал моим заклинанием, проник в кровь, отравил ее надеждой.

Каждый из нас верил в него. Каждый из нас в глубине души ненавидел себя за эту надежду. Но нам ли не знать, как далеки сказка и быль?

И все-таки, как будет выглядеть наш царь? Узнаю ли я его, если увижу? Должно быть, глаза у него невиданные. Такими ни один человек смотреть не может. Я знала это, верила. Ведь тот, кто способен менять нити у стольких судеб, не может быть таким, как все.

– Лесёна! Слушай.

В тенистой чаще леса мерцали яхонтовые капли цветов медуницы, шумела молодая листва, вправду шептала что-то. Я напрягла слух, надеясь разобрать. В вышине трещали раскачиваемые ветром деревья. Их протяжный стон не сулил ничего доброго, ведь, согласно поверьям, то плакали души несчастных, навеки заключенные внутри… Не стоит думать о таком. Не здесь, не сейчас.

И все же я кивнула.

– Нити сплетаются для того, чтобы быть услышанными, – сказал наставник. – Настоящее колдовство всюду заплетено.

Он сорвался на бег – я, конечно же, за ним.

Когда дорога сквозь бурелом кончилась, мы спустились в овраг. Под коркой засохшего мха и покрытыми лишайником валунами обнаружился поваленный деревянный идол. Разбитый. Фед присел рядом с ним, очистил от прели и веток. Неужели этот голос наставник расслышал сквозь листву? Неужели боги все еще говорили с нами?

– Лесёна.

Я отмерла и села рядом. Вместе, молча, мы быстро сняли мох. Под ним обнаружился женский лик. За головой богини остались надломленные, но угадываемые крылья. Перья, высеченные каким-то древним мастером… Колдуном? Колдуны служили когда-то богам, людям и миру.

– Кто она?

– Крылатая. – Наставник подался вперед. – Управительница ночей, ветров и нитей жизни.

Хозяйка нитей в овраге, расколотая пополам. Плохой знак. Как давно она тут лежит? Три сотни лет, должно быть. С тех пор, как появились жрецы и заговорили о Едином. С тех пор, как они начали охотиться на колдунов и чудь… Да, не все жрецы убивают, лишь те, что носят алое и именуют себя червонными. Есть среди жрецов лекари и книгочеи, предпочитающие белоснежные одежды, а также несущие слово Единого кроткие служители в сером – им и вовсе ни к чему смущать людские сердца. Они даже отказываются от родовых имен и носят на лицах покровы. Столько жертв! А все одно: почему-то эти три Ветви служения Единому, пришедшие на смену трем Путям колдовства, подарили Светлолесью лишь три века раздора.

Фед накрыл раскол ладонью и застыл молчаливой громадой.

Когда трещина срослась, он вынул из сумы бурдюк и каравай, налил на краюху меда и оставил рядом с богиней. Я достала горсть сушеных яблок, поднесла дар и привычно потянулась к скрытому в глубине образу горящих глаз Полуденного царя… Допустил бы он такое? И тут же почудилось, будто в ответ на меня устремился чей-то тяжелый взгляд.

Дальше мы шли, не оборачиваясь. На пути встречались только заросшие мхом межевые камни и круги мухоморов перед ними, но мне казалось, будто кто-то идет вместе с нами. Крутая дорожка вела все дальше вниз, в лес, где качали лапами и скрипели на ветру вековые ели. Сумрак догонял нас, а деревья все не кончались. Давно остался позади идол. На сей раз мы забрались слишком далеко от города…

Фед тоже чувствовал тревогу.

– Успеть бы дотемна.

Земля становилась рыхлой, бурьян доедал остатки ровной дороги, и наставник явно опасался, что в таких местах нас подстерегут разбойничьи ватаги.

Но вот впереди мелькнула деревянная, похожая на чешую, черепица постоялого двора. Донеслась мужицкая брань и суета, а затем показалось переплетение узких городских улочек. Наша корчма стояла неподалеку, на окраине леса. Постоялый двор при ней был полон: многие решили переждать здесь темную ночь. У коновязи толкалась дюжина коней, но когда Фед заметил знамя, остановился.

– Идем в обход.

Я шумно вздохнула.

– Фед, ну…

С крыльца сошли три оружных мужика. Я запнулась. Оружные мужики в алых плащах – значит, охотники на колдунов, червенцы, то есть… Мазнув взглядом по Феду, замершему перед воротами, они тоже остановились. Один махнул рукой:

– Гусляр! – Заметил, значит. – Как ты вовремя! В этой глуши можно подохнуть со скуки!

Фед натужно – почти взаправду – улыбнулся. Это он умел. Качнулся с пятки на носок и еще разок взглядом пересчитал постояльцев.

– Вы тут с ночевой?

– Как глава решит. Мы с братьями глянули бы скоморохов или еще кого из ваших. Есть кто?

Приврал, конечно. Жрецы терпеть не могли скоморохов и лицедеев. Слишком много шума, слишком много неудобной правды. Я подавила злую усмешку. Теперь ясно, отчего весь день знамения сбивали нас с пути: как бы небеса не разверзлись, если мы разделим кров и хлеб со жрецами. Отчего их столько собралось здесь? Зачем им Сиирелл? На этом острове и без колдунов беззакония хватает.

Вслед за жрецами мы вошли под крышу длинного дома. Там, за накрытыми столами, уже сидели постояльцы. Я насчитала десять человек в алых плащах и двух в белоснежных. У всех, если приглядеться, на спинах нашито око. Знак Единого.

Фед запел про Мечислава, первого жреца. Довольные червенцы разошлись по углам. Наставник пел про то, как царь-колдун пошел войной на мир, и мир погрузился во тьму.

По одну сторону ствола мирового Древа покоится Светлолесье, по другую – Аскания. Таков мир людей и колдунов, Срединный.

В ветвях Древа, Верхнем мире, живут боги и праведники, а чудь и неупокойники обитают в корнях, в Нижнем мире. Все пребывало в согласии до тех пор, пока колдовской царь не подчинил себе Чудову Рать, и твари неживые не понеслись по земле, обращая все в прах.

Фед пел про то, как появился среди людей воин, Мечислав, как одолел он царя-колдуна. Как Чудова Рать, оставшись без предводителя, перегрызла сама себя, а те, что уцелели, искали защиты у других колдунов. Тогда Мечислав сказал людям, что силу ему дал Единый – бог богов, и они больше не должны искать у колдунов помощи или к какому богу подольститься. Что теперь следует истреблять все чудное, как и колдунов.

Я не стерпела, вышла во двор. У всех свои герои. И жрецам надо во что-то верить, прежде чем отнять у кого-то жизнь. Так они спокойно спят по ночам, веря, что Единый оберегает их от гнева старых богов, пока сами они хранят мир от колдунов.

Я обошла длинный общий дом и вскарабкалась по притулившейся у стены березке на крышу. Душный вечер перекатывался к ночи, а я все еще ощущала на коже чей-то прилипший взгляд. В груди ныло странной тоской.

Да и ночь будет темной, непроглядной: на это всегда указывал особенный, ярко-алый закат. К такой ночи не подготовиться, не угадать. Когда она опускается, все живое покорно замирает. Будто голодная чудь все еще рыщет по миру. Говорят, в начале времен ночи не были такими темными и не рассекала густую тьму полоска алого, будто кровь, сияния – Червоточина. Жрецы вообще не мудрили с названиями: все природное, красное, величавое по-своему нарекали. Но Червоточина появилась задолго до них, и кто поспорит, откуда она взялась? Давным-давно, говорят, висела над морем – в той стороне, где раскинулись обожженные земли Аскании.

Жрецы говорили, будто в такие ночи колдуны гневили Единого. В народе верили, что луну и звезды похищали змеи-аспиды, ведь как ни крути, а ночь без светила – воровская и нечестивым делам покровительствует. Так и повелось: как случится ночь с Червоточиной, так жди беды. Но про это хорошо певцы вроде моего наставника сказывали, не я.

Я знала только, что в ту ночь, когда Фед нашел меня, Червоточина тоже подмигивала Светлолесью узким глазом. Наставник говорил, будто случайно заметил выброшенную на берег моря девочку. Но разве случайно девочка оказалась колдуньей? И почему из прошлого у нее с собой оставались только свежие отметины на запястьях? Клеймо в виде ока, знак жрецов.

Может, и мою память кто-то украл? Ответов до сих пор нет. Семь зим я вглядывалась во всполохи алого, ждала, когда морок отступит, потому что разорванные небеса порой напоминали мне о разлуке с кем-то важным из моей прошлой жизни. Я видела во снах угрюмого парня с темными волосами, густыми бровями и прямым носом.

За семь зим я узнала немало всего, но так и не приблизилась к пониманию, кто он мне. Брат, друг? И почему иногда память подсовывала образ его, задыхающегося от дыма, бьющегося в пламени? Может, раз царапина небесная ведала недолями человеческими, то и о моей рассказать могла?

Смешно. Разве есть древним знамениям дело до нас? Я, наверное, ничуть не разумнее детей, раз верила в сказки, и не лучше червенцев, раз надеялась, что Червоточина связана со мной. Кем бы ни был тот парень, его больше нет. Мне повезло, что меня нашел Фед: видимо, не время было Крылатой обрывать мою нить жизни.

– …Кони тревожатся, поди проверь, – раздался голос. Я прильнула к крыше и свесилась вниз. Говорил жрец, приметивший нас у ворот, – любитель песен.

– Закат кровавый. Не ровен час, приманим лихо…

– Думаешь, здесь колдуны?

Слово выпало из него и будто зависло в воздухе. Они замолчали, заерзали. Произнести – почти что позвать. Колдунов никто звать не станет. Но что, если жрецы уже опоздали?

Червенец помахал перед лицом знаком Единого, будто отгоняя призрак слова. Трусливый оказался, надо же.

– Балда! Видишь, Единый послал тучу? Сейчас затянет небо, да и сотрет все дурные знаки.

– А…

– А! Велено уезжать. Проверим другие места.

Жрецы разошлись, а я откатилась от края.

Повезло. Чем меньше их рядом, тем спокойнее Фед.

Я засобиралась вниз. Нехорошо, если ливень застанет меня на крыше: вот промокну или, того хуже, испачкаюсь, и придется выступать перед гостями в старой рубахе с заплатками. Это сначала скажется на выручке корчмы, а после – на мне самой. Хозяйка «Вольного ветра» не терпит, когда наемная плясунья плохо развлекает купцов, ведь какому купцу понравится глазеть на замарашку?

– Подождал бы ты, дождик, хоть чуточку!

Босыми ногами перепады деревянного настила чувствовать было легче, поэтому я стащила сапоги, перевязала их за тесемки между собой и закинула на шею. Обычно я ловко карабкалась по крышам, но случались и обидные промахи, будто нарочно кто дурным глазом глядел.

В том году случай и вовсе нелепый вышел. Пока я караулила на крыше первые звезды, два молодых наемника залезли в окно нашей кладовой, а на выходе столкнулись со мной. Зачем лезли – кто теперь разберет? Да только упали мы втроем точнехонько на крыльцо «Вольного ветра». Ох и натерпелась я тогда! Мало того, что сломала ногу и не могла танцевать, так еще и хозяйка едва не прогнала, убытки повесила. Фед вылечил меня одним касанием целебной руны, но в назидание заставил лежать, разыгрывать из себя хворую целых два месяца. Только и на этом наставник не остановился: откопал где-то красноносого жреца с целым ворохом берестяных грамот в трясущихся руках. Жрец каждый день потом приходил читать мне Закон, да не на языке Светлолесья, а на асканийском! К исходу срока я сносно изъяснялась на двух наречиях, понимала устройство жреческого быта и питала стойкую неприязнь к проходимцам-наемникам.

Дождь усилился и забил косой стеной. На узких улочках портового города все искали спасения: прохожие забегали в купеческие лавки, толпились под навесами. Качались бельевые веревки, с которых хозяйки стаскивали намокшие простыни и рубахи; стихли кошачье мяуканье и зазывные крики лоточниц. Сквозь шум дождя слышались только редкие удары колокола на маяке.

Со всей возможной скоростью я пробиралась по сухой полосе, что еще оставалась на крыше, и почти достигла спуска, когда пальцы второпях скользнули по мокрому бревну, а зацепиться не успели.

Подумалось, что еще два месяца я лежать не стану и лучше сломаю руку, чем ногу. Хорошо, что чудь не услышала, а боги пощадили, и я свалилась в ворох соломы перед коновязью, оставшись невредимой. Лишь трава колола в спину да ладони саднило от отдачи.

В воздухе надо мной дождь гасил случайно вырвавшееся колдовство. Искры с противным шипением исчезали одна за другой.

Вот так раз. Обычно, чтобы сплести заклятье, у меня уходило довольно много времени, а тут на тебе: от страха рука сама сплетение повела…

Вдруг рядом раздался дружный смех. Я обернулась. Рядом стояли три воина, и у одного в руках виднелись мои сапожки. Должно быть, поймал их, когда я летела с крыши. Нечего сказать, хороши молодцы – девица в беду угодила, а они тут как тут, руки к ее вещам потянули!

Не успела я испугаться, как меня ухватили за подмышки и подняли на ноги. Воинов было трое, и то, что они наемники, стало ясно по виду: черные безрукавки, выбритые виски, развязное поведение – словом, все, чего одиноким девицам вроде меня следовало бы остерегаться. А потому, едва почувствовав под ногами холодную грязь, я подняла ворот плаща и опустила глаза.

– Эх-эй, девчоночка, куда это ты спешишь? Уж не к нам ли на праздник? – спросил другой. – Смотри, всю одежду не растеряй!

– Благодарю, – не дрогнувшим, к моей гордости, голосом сказала я и попыталась пройти.

Не тут-то было: наемники преградили дорогу.

Двое довольно рассмеялись, а тот, который держал сапоги, проговорил:

– Постой, мы с тобой раньше нигде не встречались? Лицо кажется знакомым…

Если кто-то успел заметить нечаянное колдовство, мы с Федом оба пропали.

Колдунов нынче нигде не жаловали. Наколдуй что-нибудь в Светлолесье – и бед не оберешься. Здесь, в Сиирелл, нравы проще, но тоже, если прознают, добра не жди. Любую хворь, любую недостачу на тебя спишут да погонят, только успевай от камней уворачиваться. А нет – так и червенцев позовут.

Пока я размышляла, сумею ли добежать отсюда до двери в корчму, один из наемников схватил меня за ворот.

– Нет!

Я вывернулась, запнулась и, кое-как поднявшись на ноги, бросилась бежать. За спиной раздался хохот.

– Эй! Ты чего? – кричали они вслед. – Мы же пошутили! Приходи на Калинов Мост, сапожки заберешь!

Нет, не заберу. Я неслась, пока не скользнула в дыру в заборе, за которым прятался заброшенный сад.

Оглянулась, но погони не последовало. Тогда я выбралась на петляющую меж яблоневых деревьев дорогу, снова остановилась.

Что-то было не так.

Все менялось: туманная дымка легчайшей завесой окутывала заросший сад; город вдали так и вовсе размылся в блекло-золотом мареве. А небо… Грохочущее, тревожно-близкое, оно нависло над городом. Где-то над морем еще оставался клочок небесного багрянца да сливочный пух не тронутых бурей облаков, но ветер безжалостно гнал их, перемешивая с тучами. Закатное солнце с трудом пробивалось сквозь узкие прорехи. Колдовской, таинственный свет.

Все вокруг – и сад, и я – замолкло, притаилось.

Звучала лишь песнь воды, и пахла она травой и морем. Казалось, природа пребывала в сладостном сне, чего-то ждала. Дождь – словно передышка, за которой грянет нечто большее.

Вдруг небо над головой громыхнуло громче прежнего.

Я вздрогнула и обернулась…

Никого.

Капли скользнули за шиворот и вернули к яви: что ни говори, а добром моя рассеянность кончиться не могла.

Я снова побежала, не опасаясь забрызгаться грязью. Каменистая дорога вела вверх по безлюдному саду. Но мне казалось, рядом есть кто-то. Присутствие чужака чувствовалось так же ясно, как и сырость на отвороте плаща.

А вдруг это снова наемники? Вдруг кто-то из них все же видел мое колдовство? Да и червенцы где-то рядом вынюхивают.

Если бы не случай на улице, я бы сто раз подумала, прежде чем прибегать к чарам, но теперь, не выдержав, нырнула за яблоню. Для защиты сплела заклинание, соединив нити дерева с моими.

– Яблоня, – прошептала я, прижимая ладони к шершавому стволу. – Укрой меня!

Я – земля, я – яблоня. Мои корни переплетены с другими деревьями. Дождь сбивает мои лепестки, те падают в лужи и собираются в белые островки.

Лепестки плывут по зеркальной глади, и в той отражается грозовое сиирелльское небо.

Дыхание – неровный ритм, чувства – острее клинка. Каждая тягучая капля, коснувшаяся листьев, ощущается и мной.

– Покажи мне то, что видишь ты, яблоня.

Вода в лужах расходится кругами, я вижу, как дрожит воздух. Вижу, как кто-то двигается сквозь дымку по горячим, прогретым за день камням…

– Покажи мне. Покажи мне того, кто идет за мной.

Близко!

К ступням прильнул холод, и колдовство, такое поспешное и слабое, сорвалось. Лепестки яблони обратились в пепел и опали черными хлопьями на землю.

– Что за…

Я вскочила, готовая пустить в ход и зубы, и кулаки, но чувства вновь сыграли со мной недобрую шутку: ни толпы свирепых наемников, ни еще кого похуже рядом не оказалось. И, только опустив взгляд, я увидела маленький чешуйчатый хвост меж корней дерева.

– Ящерица!

Вот так встреча. Это многое объясняло.

– Аррадо маос! Здравствуй. Чего это ты меня так напугала?

Я присела на корточки и протянула ладонь. Ящерица тут же вскарабкалась, цепляясь коготками за кожу. И на ее спине, вдоль выступающего гребня, я увидела крошечный сверток.

Ящерица – посыльная от Совета. Старшие колдуны Обители нечасто баловали нас своим вниманием, но если уж дождался вестей – жди перемен.

Безлюдный сад и наемники мигом забылись.

Я распутала узел и сняла сверток. На письме была нарисована руна, гласившая, что предназначалось оно совсем не мне, а моему наставнику.

– Что за шутки? – помрачнев, поинтересовалась я у чешуйчатой гостьи, но та лишь склонила голову набок и легонько шлепнула меня хвостом по запястью. – Тебе было лень к нему идти, что ли?

Ящерица повторила шлепок.

– А… Он же занят, – догадалась я. – Что ж, надо скорее найти его.

Я спрятала послание в потайном кармане наручей, усадила посыльную на плечо и поспешила дальше по тропе. Уже покидая сад, оглянулась: последние лучи солнца мазнули по деревьям и крышам неистово-красным.

Вновь никого.

Но одно я знала точно: предчувствие не подводит.

Что-то все же произойдет.

Когда я подбежала к корчме, ветер поднялся такой, что вывеска над дверью угрожающе раскачивалась, и железные петли скрипели на все лады.

Зато внутри было тепло и шумно. Я стащила плащ, быстро, пока никто не заметил, сунула его под лестницу и отправилась на поиски наставника. Червенцы уже уехали, но на первом ярусе толпились постояльцы и крепко пахло курительными смесями. Фед лениво потягивался у очага, когда я украдкой вытащила послание и помахала перед его лицом. Рука наставника потянулась было за ним, но замерла.

Меня охватила досада.

– Тебе совсем не интересно?

– Выброси, – наконец выдавил из себя Фед.

– Ну уж нет. Ты слишком долго горевал, пора что-то менять!

Я вскрыла печать.

– Здесь только одно слово, – с досадой пробормотала я. – Линдозеро. Ты знаешь, где это?

Наставник выхватил послание у меня из рук. Но в его глазах мелькала усталость, а не злость.

– Мне нужно подумать… А тебе нужно переодеться. Может, неспроста здесь червенцы рыщут.

Сгорая от досады и смутной тревоги, я выбежала из зала. Чудь побери эти недомолвки! Я добралась до своей комнаты и захлопнула дверь.

Место, в котором прячутся колдуны, закрыто от мира. Мало кому из них позволено путешествовать по Светлолесью. В Обители, укрывшись под скалой, они живут среди отсыревших свитков запретного ремесла и пытаются сберечь то немногое, что стояло когда-то за словом «колдун». Нам с Федом повезло: мы искали легенды. Слухи, сказки, крупицы знаний, что оказались рассеяны по миру после того, как жрецы утвердили свою власть. Сегодняшнее послание – несомненно, призыв вновь отправится в путь… Но только захочет ли Фед последовать по нему? Раньше наставника больше всего интересовали слухи о Полуденном царе, он усердно собирал все, что было с ним связано, но после гибели Елара прошло больше года, а Фед до сих пор не оправился.

Я на ощупь добралась до окна и рывком распахнула ставни. На улице царила густая темнота, и лишь Червоточина зависла над миром незаживающей царапиной. Я с силой хлопнула ладонью по подоконнику, и на нем тут же зарделись подпалины. В воздухе повис едва уловимый запах гари, заставив меня отшатнуться.

Вот, значит, как: на страх и гнев явились чары.

Даже самый нерадивый ученик из Обители знает: колдовство – вовсе не добрый гость в доме; оно не является по первому свисту и уж тем более не нянчится с девичьими бедами. А я и так сегодня потревожила его понапрасну. Остается только надеяться, что запальчивость не навлечет еще большей беды на мою глупую голову.

Но не успела я испугаться собственных мыслей, на подоконнике появилась давешняя ящерица. Она покрутилась на месте моего деяния, поскребла его коготками, а потом воззрилась на меня немигающим взглядом, в котором явно читался укор.

– Лесёна, все собрались! И Фед заждался… – в мою комнату вломилась невысокая юркая Ося, подавальщица в корчме.

– Спущусь, когда буду готова!

– Когда хозяйка сказала, что наряд должен быть вызывающим, то не имела в виду вызывающим сострадание…

Я зажмурилась и промолчала. Вступить в перепалку с подавальщицей – все равно что бросить вызов самому взбалмошному наемнику. Ося имела довольно свирепый вид из-за своей раскраски: чересчур старательно подведенные углем брови и нарумяненные свекольным соком щеки. Впечатление немного портил потешно встопорщенный пушок над верхней губой.

– Змея!

Свет из коридора все еще резал мои глаза, но я обернулась на ее вскрик и увидела, как в трещине между рамой и стеной исчезает медный хвост.

Ося опасливо глядела на окно, а потом посмотрела на меня исподлобья.

– Ты что, змей привечаешь?

– Приходится, – пробормотала я. – А вот ящерице больше повезло, она сбежала.

Ося укоризненно цокнула языком. Суседки, банники, лешие и весь их народ давно уже ушли из Светлолесья, но люди до сих пор помнили нечисть, а некоторые еще и нутром чуяли колдунов.

– Ну-ну. Может, сказать хозяйке, как твой папаша нынче бутыль ардэ свистнул? Раз так любишь словами вертеть, расскажешь ей историю, достойную десяти златых.

– Я лучше расскажу историю про то, как вы с Федом эту самую бутыль вместе уговаривали.

Ося помрачнела, но смолчала. Покидать мою комнату она, видимо, не собиралась, потому что неспешно прошлась и сунула нос в каждый угол, словно у меня и правда водятся змеи.

«Ну смотри», – зло подумала я и отвернулась. Ощутив знакомое покалывание в руках, постаралась успокоиться. Но не выходило.

– Тут весь пол в грязных следах, – заметила Ося. – Это с тебя столько накапало?

– Ося, какого чудня ты тут забыла? – в свою очередь поинтересовалась я и открыла сундук с одеждой.

Настроение стремительно ухудшилось, хотя, казалось бы, некуда. Но ничто так не удручает, как бесплодная попытка отыскать в сундуке что-нибудь подходящее – без заплат и потертостей.

– Ладно тебе бухтеть, Лесёна. Сколько можно делать вид, что все хорошо? Я знаю твою тайну.

От неожиданности я грохнула себе по пальцам крышкой сундука.

– К-к-какую… тайну?

Смятение жаром растеклось по груди, и мой голос заметно задрожал. Ося же растянула губы в понимающей усмешке.

– Тебе замуж хочется. Прям невмоготу, вот на всех и срываешься.

Меня взяла оторопь, да такая, что я позабыла обо всех тревогах.

– Я это понимаю, как никто. Мы ж с тобой, – продолжала Ося со снисходительной небрежностью, – обе сочные, сильные и, чего уж греха таить, красивые девицы двадцати восьми лет…

– Мне семнадцать.

– И потому надо быть заодно.

Ося торжественно замолчала.

– А заодно в чем? – уточнила я.

– В поисках любви! – воскликнула подавальщица с такой не поддающейся разумению интонацией, что меня совсем озадачило. – А, погоди-ка…

Она выбежала из комнаты, но вскоре вернулась с красной тканью в руках.

– На, примерь, – велела она. – Должно быть впору. Ну, чего смотришь?

– Из тебя не выветрился ардэ, что ли?

– Да нет же! Просто Фед попросил подыскать тебе одежу, а тут как раз в лавку напротив завезли…

Я уже не слушала, рука сама потянулась к наряду. Длинная рубаха в пол цвета рдяной листвы, с воротом, расшитым дешевенькими деревянными бусинами. Она была слишком броской для улиц, но в самый раз для выступлений. Что ж, пусть алый цвет давно переплелся с червенцами, но сейчас этот оттенок отчего-то пришелся мне по душе.

– Не знаю, как насчет поисков любви, но с нарядами сегодня складывается.

– Смейся-смейся, – ответила Ося с укоризной. – Все изменится, когда сыщется и на тебя мужик впору.

– Он что, сапог, что ли, чтоб впору быть?

– Вот найдешь, тогда поймешь.

– Ну и много ли ты сапог перемерила, чтоб свой найти?

– Главное – итог, – уклончиво ответила Ося.

Я пожала плечами и сняла старый наряд, затем поборолась с узкой горловиной нового и подпоясалась плетеным ремнем.

Ося же и не думала уходить и наблюдала за мной с таким видом, с каким обыкновенно ходила меж рядов на торжище. Не обращая внимания на мое более чем неприветливое молчание, она подмигнула.

– Вот вроде красная девка, – Ося потрясла в воздухе руками, будто призывая небо в свидетели, – и все при тебе: грива волнистая да шелковистая, глаза – два янтаря, а мы с бабами языки стерли гадать, в чем подвох и почему мужики тебя обходят, как колодец оплеванный. Будто, не к доброму часу будет сказано, чародейка-акудница какая! – Она в задумчивости поскребла подбородок и припечатала: – А просто, оказывается, язык-то у тебя бедовый совсем. Мужики такое страсть как не любят. От души советую чаще помалкивать, а то ты со своими гадами ползучими, снующими по грязным углам, и так не подарок!

Ося схватила со столика гребень и потянулась к моим волосам, приговаривая:

– Положись на меня, я все устрою! Такую невесту сделаю, женихи в очередь выстроятся.

– Ося, не стоит! Мне и с ящерицами хорошо.

Я отстранилась и, оправив всклокоченные волосы, выскочила из комнаты. Перепалка с Осей отвлекла, и теперь можно было не опасаться внезапного колдовства. Но хорошенького понемногу, ведь послание, каким бы оно ни было, призывало нас с Федом немедленно отправляться в путь.

– Да я тебя так сосватаю, сама себя от счастья не узнаешь! – долетел мне вслед хрипловатый окрик подавальщицы.

Жаль, что я не восприняла слова Оси всерьез. Но тогда мне было еще невдомек, что чужая назойливость может причинить не меньше бед, чем колдовское письмо.

2

Плохой день для сватовства

«Вольный ветер» разрывался от наплыва посетителей, ступени с перекладиной мелко дрожали, и подгоняющий клич хозяйки не заставил себя ждать:

– А ну, спустились быстро, дармоедки островные! Повыгоняю всех к чудовой бабушке!

Мимо меня по шаткой лестнице пронеслась Ося. Подхватив юбки, она резво перепрыгнула последние две ступени и убежала в трапезную.

Я поплелась следом.

Хозяйские комнаты «Вольного ветра» – да и гостевые тоже – не отличались чистотой: на потрескавшихся, ржавого цвета стенах светил только один заляпанный отпечатками светец, и вокруг него, сталкиваясь в воздухе, сонно гудели мухи. Пол устилали стеганые коврики, которые наверняка застали те времена, когда в этом заведении еще не разбавляли напитки. Через приоткрытую дверь хозяйской комнаты виднелось болтающееся на веревке исподнее корчмарки.

Фед сидел на деревянном ящике, в окружении бочек с солониной. Левой рукой он поддерживал гусли, а правой рассеянно перебирал струны.

– Мы поедем в Линдозеро?

Вместо ответа Фед отставил в сторону гусли и встал.

– У меня для тебя подарок, – вдруг сказал он и вытащил из-за пазухи ленту с камнем.

Фед надел на меня оберег, с которым раньше не расставался: крупный янтарь с вкраплениями потемневших искр. Не раз и не два святоборийские каменных дел мастера предлагали за него неслыханные деньжищи, но в какой бы нужде мы ни оказывались за все эти годы, Фед отказывался его заложить или продать, а тут…

– Обратно не приму. – Фед угадал ход моих мыслей. – Этот камень особенный, колдовской. Я не разобрался, как он работает, но подозреваю, что пару раз спасал мне жизнь. – Уголки губ наставника снова дрогнули. – Носи его.

Я коснулась тяжелого и холодного камня.

– Это откуп?

Фед нахмурился, а я рассмеялась, но смех ударился невпопад о темные углы коридора и затих прежде, чем открылась дверь в трапезную.

Томор, корчмарь, держал стопку пустых кружек. Вместе с ним ворвался сизый дым и громкие вопли посетителей.

– Что, прохлаждаетесь? – пожурил он нас. – Толпа собралась, не продохнуть. Давай, царица наша, начинай колдунство.

Никто в «Вольном ветре» не знал, что мы с Федом колдуны, но иногда, не иначе как из баловства, кто-нибудь шутил так в нашу сторону.

– Чушь, Томор! Хоть и свои все, а поберегись такими словами разбрасываться! Червонных и в Сиирелл полно, – отозвался наставник, не сводя с меня пристального взгляда.

– Идите, убытки вы мои ходячие, – сказал корчмарь и выдворил нас из коридора.

Год выступленией в «Вольном ветре» подарил нам не только ворох сплетен, но и постоянных зрителей, так что здесь теперь всегда толпились наемники и торговцы. Фед занял привычное место на ящике, а я встала позади него и оглядела трапезную.

В центре гудела пирушка. Ося шепнула, что всех угощает купец в красивом асканийском кафтане. Богатый гость уже свел знакомство с местными девицами и перебрасывался лихими историями с нашим вышибалой Эртом. Менее удачливые торговцы разбрелись по углам с чарками медовухи. За тремя столиками вдоль стенки сидела крикливая ватага наемников. Один из них ухитрился даже полапать хозяйку, за что был выдворен глазастым Ортом – братом Эрта, тоже вышибалой.

Фед начал петь про забытый град, город колдунов, существовавший давным-давно в Светлолесье. Это была одна из песен, после которых в корчме обычно творилось что-то совсем невообразимое.

Колдуны прошлого повелевали миром, а нам не дано распоряжаться сегодняшним днем.

Едва выждав положенное вступление, я сделала резкий взмах головой, и гости отступили на полшага вглубь «Вольного ветра», освобождая место для танца.

Не думать!

Пусть тело ведет вперед. Оно знало, что делать. Как повести плечами, как очаровать зрителей хороводом блеска и бусин, как колыхнуть юбкой так, чтобы во всполохе танца нечаянно выглянул кусочек обнаженной кожи.

Я вскинула руки, и колокольчики ответили звоном металлических голосов.

Я извивалась, смеялась, птицей перелетала с одного края круга на другой.

Ритм ускорился, движения – тоже. Ноги все реже касались пола, словно подо мной были не выщербленные старые доски, а обжигающие стопы угли.

На ресницах дрожали пот или слезы, уже не разобрать. Да и неважно оно. Фед двигался к развязке, а я вместе со зрителями слилась в единый поток. Всякий, кто не успел отвести или прикрыть глаза, – пропал.

Я кружилась на месте, подгоняемая разгоряченными криками зрителей.

Фед рвал струны и вместе с ними наши души.

Я упала на пол, не в силах выдерживать ритм, но успела вывернуться и распластаться в ногах наставника.

Время танцевать!

Время жить!

И пусть на миг вернется былое.

«Зачарованный лес», вслед за ним – «Царевна-бродяжка». Пока звучали предания, колдовство бурлило под кожей, отзываясь на музыку. Мало умели теперь чародеи. Они, как зыбкие тени прошлых столетий, остались лишь напоминанием о дивных созданиях и тех временах, когда люди и колдуны жили вместе.

Личина уличного певца или плясуньи помогала переплетать судьбу человека и колдуна. Как сладкое маковое молоко для тех, кто не смирился с жизнью изгнанника, она помогала убаюкивать себя мыслью, что творить чары можно иначе.

– Устала? – с участием в голосе поинтересовался Томор, когда закончилась музыка.

Я кивнула. Сердце колотилось, перед глазами плыло – я все еще была по ту сторону легенд.

– Ладно, отдохни, – благодушно разрешил корчмарь и добавил: – Помоги Осе с сухарями.

Ничего. Скоро все кончится. И песни, и сухари.

Я вынесла из кухни две миски и принялась расставлять угощение на столах.

Вдруг дверь корчмы, едва не слетев с петель, с силой ударилась о стену: таким оказался ворвавшийся в заведение ветер.

Мои волосы поднялись, а затем, послушные невидимой воле, опали обратно. Я заслонила ладонью глаза, с недоумением ощутив, как сквозь пелену дыма повеяло не солоноватым, водорослевым запахом улиц Сиирелл, а ароматом терпких благовоний с легкой примесью гари, какие обычно жгут в муннах. Со столов полетел, закладывая воздушные кренделя, пепел и мелкий сор. У одного из купцов сдуло со стола шапку, и он, ругнувшись, отправился ее поднимать. Его собутыльник, чьи вещи миновала подобная участь, засвистел и велел корчмарю поскорее сделать что-нибудь с этим безобразием.

Вышибала Эрт поймал красноречивый взгляд хозяина и затворил дверь, ладонью помогая ей встать в расшатанный косяк. В это время Фед ни на мгновение не прерывал искусной игры, вплетая все происходящее в свое представление.

– Я встречу, как старых друзей, ветра́, что несут с собой первый снег; пир из трав и пыльцы для них приготовлю. Время, когда ветра дуют с севера, – это еще и время, когда летние истории вызревают в нас зернами небылиц. Я буду смотреть, как нежный иней устилает поля, и буду сеять в землю сказки. Воет ветер, словно музыка. Звучат слова, будто колыбельная. Ток самой земли замедляется. И ветер поет: истории нужны нам, странник, нужны, как колыбельная…

Лицо наставника лучилось весельем. Довольно крякнув, он щелкнул суетящуюся рядом Осю по венику в руках, за что, на радость собравшимся, им же и схлопотал.

– Не к добру штормит, – буркнул кто-то. Я молчаливо согласилась с этим, потому что входная дверь шаталась и скрипела с каждым порывом все сильнее.

Старожилы острова рассказывали о том, что корчма получила название в честь шальных морских ветров. Перед штормом на улицах Сиирелл носились предвестники бури, суля роковые перемены тем, кто встретится им на пути.

– Еще и ночь воровская. Вот наказанье-то!

Лучины в корчме резко потемнели: огонь уменьшился, а над самой верхушкой изъеденных копотью светцов поплыл чад. Нарастала непонятная, смутная тревога. Я поставила миску, и купцы радостно запустили в нее руки, не обратив никакого внимания на сгущающийся полумрак. Гомон и музыка стали глуше, но и тогда никто и ухом не повел – все продолжали заниматься своими делами. Фед с упоением играл, Ося подметала, корчмарка с кем-то ругалась, пока Томор – ее благоверный – протискивал золотой в засаленный отворот кафтана.

Перед входной дверью резко потемнел воздух, но все вокруг, даже вышибалы, вели себя по-прежнему и в эту сторону даже не смотрели.

Но я шагнула туда. Раздался чей-то вздох. За ним – шепот на непонятном наречии.

Звуки «Вольного ветра» с каждым шагом становились все тише, выцветали, как забытые на солнце в погожий день ткани. Дверь, и без того сотрясающаяся от порывов ветра, зашлась мелкой дрожью. Я подошла ближе и увидела, как сквозь щели между досками пробился холодный, едва мерцающий, зеленоватый туман. Новый вздох раздался совсем близко, и я обернулась: рядом, там, где раньше стояли стол и лавка, теперь вихрилась тьма, и из нее проступал образ сплетающихся в каком-то диком, животном ритме, мужчины и женщины.

– Это…

Видение опалило щеки пламенем стыда. Я уставилась на незнакомцев, на то, как на обнаженную кожу и складки одежды ложился ровный, блекло-изумрудный свет. Лица были не видны, но что-то в их облике казалось смутно знакомым.

Дверь скрипнула и приоткрылась, и светящийся зеленый туман втек в корчму. Дух благовоний и гари усилился, я почти слышала сухой треск горящих свечей. И ощутила всем своим нутром, что там, за порогом, в штормовой сиирелльской ночи кто-то стоит. Присутствие чужака выдавала ломкая тень, упавшая на косую полоску света. Через мгновение клубящаяся зелень поглотила и ее, но тень не исчезла.

Я коснулась шершавого засова.

Сердце зашлось в бешеном ритме, а в полумраке ему ответил другой, не менее быстрый, ритм.

Ну же…

Ну же!

Ледяной металл кусал пальцы.

Раздался женский, исполненный бесстыдного сладострастия стон.

Я вздрогнула и в страшном смятении отскочила от двери, но… Никого.

Тьма исчезла. Мужчина и женщина пропали. Растворились в задымленном воздухе, словно и сами были его частью.

В суеверном ужасе я перевела взгляд на дверь, но она была плотно затворена, и зеленый туман исчез вместе с тенью.

Лучины горели ровным пламенем.

Я закашлялась: нос защекотал тяжелый запах.

– Ты чего? – спросил долговязый Эрт. – Пристает кто? Только скажи.

– А те двое? – резко спросила я, указывая пальцем в опустевший угол. – Куда они делись? Парочка, что сидела здесь?

– Не было тут никого, – помотав головой, ответил вышибала. – Может, смесей курительных надышалась, вот и привиделось! Я и сам иногда у корчмарихи то хвост ослиный увижу, то уши…

– Нет. – Я вытерла тыльной стороной ладони покрывшийся испариной лоб. – Я точно видела!

– Завтра в мунну сходи на всякий, – посоветовал Эрт.

Как во сне, я зашла на кухню и трясущимися руками взяла новую миску. Мои мысли вернулись к изломанной тени, оставленной кем-то на пороге. Вернувшись в зал, с трудом заставила себя снова взглянуть на тот угол. Стол, где мне недавно привиделась парочка, был занят. За ним пировала компания из нескольких причудливо одетых людей, на одном даже была маска лиса, похожая на те, что носят в Светлолесье на зимний Солнцеворот.

Я подошла и поставила перед гостями миску.

– …в Линдозеро это ваше я ни ногой! – скрипуче произнес тот, что носил маску лиса.

– О Единый, ты опять историю эту станешь рассказывать. Сколько можно?

– Чудь там завелась, клянусь! Нос на улицу по вечерам показать страшно, в лесу ухает что-то.

– Ты это… потише! Червенцы свое дело знают, разберутся.

Внутри зазвенела, просачиваясь сквозь многоголосье корчмы, тугая мысль: это все неправда. В Светлолесье не осталось ни чуди, ни ее мест. Даже Обитель колдунов превратилась в усыпальницу.

Моя рука замерла в воздухе, и я украдкой взглянула на гостя в маске: его глаза озорно блестели. Я невольно улыбнулась, а он вдруг взял, да и подмигнул в ответ.

– Есть такие места, где все иначе, – произнес гость. – И то, что ты ищешь, ждет тебя в Линдозере.

Я замерла.

– Кто ты?

– Скоро узнаешь, – выдохнул он.

Я вдруг поняла, что все ряженые за столом молча глядели на нас.

Что бы ни происходило этим вечером в корчме, оно явно не собиралось останавливаться, странности следовали с такой частотой, что даже нерадивые ученики вроде меня должны были отринуть все сомнения и с подобающим благоговением просить помощи.

– Прочь, прочь!

Оберег на моей груди потяжелел.

Внезапно дверь корчмы рвануло с петель: в открывшемся проеме стояла тьма, а высоко в небе дышала жаром кроваво-красная Червоточина. Я шагнула назад, но оступившись, больно ткнулась головой о балку.

– Госпожа, с вами все хорошо?

Подошел асканиец, что недавно болтал с Эртом. Он положил ладонь мне на спину так бережно, словно я была тонкой былинкой, которую вот-вот сомнет ветер.

– Да, – едва слышно вымолвила я и обернулась на наставника. Фед чуть сузил глаза, но игры не прервал.

Стол вновь опустел. Наваждение, если это действительно было оно, исчезло. Как такое произошло?

– Ты чу́дно пляшешь. – Купец придержал меня за руку и нагнулся ближе, заглядывая в глаза. – Меня зовут Колхат, – вдруг произнес он. – Посидишь со мной?

Я застыла, но тут Ося нырнула между столами и начала ловко сметать рассыпавшиеся на пол сухари. Это простое, привычное действие помогло мне опомниться. Я с надеждой оглянулась на корчмаря, но тот, хоть и мигом поскучнев лицом, кивнул. Томор не любил, когда меня дергали гости, но внешний облик некоторых вселял в него надежду на вознаграждение. Если это, конечно, были правильные гости.

Колхат был именно таким: отправил погулять девиц, а потом велел Осе принести кувшин лучшего вина, запеченную с пряными травами семгу и пирогов с медом.

Примирившись с неизбежным, я уселась за стол и рассмотрела асканийца повнимательнее. Расшитый золотой тесьмой кафтан небросок для такого места, как Сиирелл, но не всякий разглядел бы его подлинную стоимость. А она скрывалась в деталях: за одну только золотую булавку с рубиновым навершием, что небрежно торчала у петлицы, можно было выкупить весь «Вольный ветер» со всеми его протертыми половиками.

Да и сам мужчина вблизи выглядел как герой из сказки, а не купец. Таких угольно-черных волос и прозрачных глаз не встретишь ни на одном торжище, а такой холеной бородке наверняка позавидует сам царь Святобории.

– Расскажи сперва о себе. – Ухватив кувшинчик, Колхат щедро наполнил наши кружки. – Единый знает, какое пойло тут считают лучшим. М-да, явно не ардэ.

Я жестом отказалась от угощения, хотя во рту было сухо, и на мгновение почудился привкус гари. Каждый раз, когда неведомого становилось слишком много, я без раздумий шла к наставнику, и теперь каждый миг промедления отзывался во мне тревогой.

– Я простая танцовщица из Сиирелл.

– На этом острове никто не может быть простым, – сказал Колхат и, заговорщически подмигнув, осушил кружку. – Давно ты здесь?

– Не помню точно. – Я сделала вид, что припоминаю. – Кажется, несколько месяцев.

– А я искал того, кто расскажет мне местные истории. Это моя слабость.

Колхат явно мог позволить себе местечко на две головы лучше этого и все же был здесь. Что бы он ни рассчитывал найти, это явно не стоило и половины его булавки. Да и, похоже, из асканийского у него только кафтан и был, даже в говоре слышались наречия разных мест. Тех, что знала я.

Сколько стоит история, которую он ищет? Этот вопрос, спрятанный во внешнем облике, причинял мне излишнее беспокойство. Именно то, чего я сегодня собиралась избегать.

– Наш хозяин, – я кивнула на Томора, – с удовольствием расскажет вам все слухи.

– Кто сказал, что меня интересуют слухи?

– Значит, я ошиблась.

– За ошибки платят, – живо отозвался Колхат.

– Да, но только у меня нет еще одного чуда.

– Чу́дная история подойдет.

– Тогда вам точно нужно послушать нашего певца, – сказала я и поднялась.

Но Ося водрузила еду на стол, а себя – на лавку рядом со мной, тем самым перекрыв путь к отступлению.

Колхат приподнял брови, а Ося воскликнула:

– Господин, позвольте мне рассказать!

Если бы я знала, что это будет за история, то залезла бы под стол и попыталась спастись бегством еще до ее начала.

История оказалась обо мне.

– Поверьте, господин, еще зиму назад никто не знал, какой цветок распустится под этой крышей, – свои слова Ося сопровождала раскладыванием пирогов по тарелкам. – Когда Лесёна появилась, она походила на голодного мальчишку, а не на девицу. Я постаралась научить ее добродетелям…

Мне вдруг отчаянно захотелось провалиться сквозь землю, особенно когда зазвучала часть с перечислением этих самых добродетелей. Благо, она была краткой, зато часть о «прочем» грозила перерасти в нескончаемый перечень. Ося входила в раж, не замечая, как стекленеют глаза слушателей.

Утешало одно – не пришлось ничего придумывать. «Чем меньше болтаешь с незнакомцами, тем лучше, – говаривал Фед. – Неизвестно, что у них на уме и какие выводы они могут о тебе сделать». Наблюдательность – то качество, которое наставник с меня спрашивал в полной мере и в котором я временами полностью его разочаровывала.

Вот и сейчас я поздно поняла, к чему Ося все это устроила и отчего проявила такое участие к моей судьбе.

– Ну конечно! – охнула я и, поймав вопросительные взгляды Оси и Колхата, нашла глазами Феда.

«Сапог, значит… Ага». Стал понятен и наряд, и нарочито громкий смех подавальщицы рядом с Федом, и такое участие ко мне: она надеялась сбыть «дочку» с рук, чтобы облегчить себе быт с моим «папашей»! Устроить, так сказать, свою судьбу через мою. Ося была не единственной охотницей за сердцем певца, но явно самой находчивой. Так его еще никто не добивался.

– …а то, что ящерицы у нее ползают, так это и отвадить можно. Если господин не чурается, я знаю одну бабку-шептунью…

– Ося, довольно, – резко сказала я с такой неприятной и натянутой улыбкой, чтобы даже бесхитростный человек понял, что выступление окончено. – Господину вряд ли интересны такие вещи.

– Мне интересно ардэ, – добавил Колхат.

– А, сейчас…

Ося поджала губы и вышла из-за стола. У Колхата в глазах плясали веселые огоньки.

– Ящерицы, – серьезным тоном повторил он. – И часто тебя пытаются сосватать первому встречному?

– Первый раз. – Я улыбнулась.

– У тебя есть родители?

– Отец. – Я кивнула на Феда. – Не уверена, что он приложил к этому руку. Если бы приложил, рассказ получился бы интересней.

Колхат смотрел на Феда, задумчиво поглаживая бороду, а я попыталась угадать ход его мыслей. Девушки при таких заведениях, как это, редко могли рассчитывать на удачное замужество. За их честь мало кто мог поручиться, да и брать в жены уличную плясунью без приданого могут только купцы из сказок Феда.

– Нелегко быть девицей, – сказал Колхат, и я поняла, что не ошиблась. – И вдвойне труднее, когда приходится прятать свой ум.

Его слова польстили, но он продолжил:

– В мире для разумной девицы низкого происхождения мало проторенных дорог. И идти по ним опасно, если девица к тому же хороша собой.

– Но и вполовину не так опасно, как приходить в «Вольный ветер» с золотом и без охраны.

Колхат улыбнулся, обнажив ровный ряд жемчужных зубов. В этот миг я была очарована его речами, хоть и понимала, что он вьет сеть. Но мне хватало самодовольства думать, будто я вижу его насквозь.

– Охрана нужна скорее тем, кто задумал недоброе против меня. – Колхат усмехнулся и подался вперед. – Видишь эту булавку? – Купец показал на украшение. – Она смазана ядом.

Я попыталась скрыть удивление, но вряд ли это хорошо получилось. Я была слишком взволнована.

– Но как ты, господин, сам еще не поранился?

– Я привез этот яд из Аскании и каждый день принимаю его понемногу, чтобы тело привыкло. – Колхат отхлебнул из кубка и одарил меня новой улыбкой.

– Как… чудно́!

Я вперилась взглядом в булавку. Если иметь подобное, странствия по миру обретут подобие безопасности. Фед не желал, чтобы я училась обращению с ножом, но мне хотелось уметь постоять за себя.

Было, конечно, еще колдовство, но от него всегда больше бед, чем проку.

Я украдкой покосилась на дверь корчмы.

– Знаю, что тебе нужно. – Колхат рассмеялся. – В Аскании есть общины, где девиц обучают особым ремеслам. Даже боевым.

– С моей сноровкой я бы сама напоролась на булавку. Фед говорит, что я растяпа.

– Твой отец? Может, он хочет, чтобы ты сама так думала. – Колхат пожал плечами. – Аскания отличается от Светлолесья. Там земля цвета заката. Девы носят шелк. – Он небрежно щелкнул ногтем по кружке. – А гостям подают первосортные напитки и сырные лепешки. Ты знаешь, что именно в Аскании изготавливают вещицы из стекла? И не просто бутылки, а настоящие украшения! А еще там по ночам распускаются цветы, сияющие в темноте. Все – от мала до велика – гуляют в лунные ночи…

Пока Колхат рисовал словами образ заморской страны, я попыталась представить, как мы с Федом наконец-то отправляемся вместе на поиски слухов о Полуденном царе. А вдруг в Линдозере меня и правда ждет нечто важное? Вдруг все эти видения – долгожданный ответ на мольбы не только мои, но и всех колдунов?

– А где это Линдозеро? – спросила я.

Колхат осекся, а потом его взгляд стал внимательнее и жестче.

– В Святобории, одном из царств Светлолесья, – проговорил он изменившимся голосом и добавил знакомым мягким тоном: – Захолустье. Зачем тебе Линдозеро?

Произнесенные слова, будто капли на запотевшем стекле, набрякли, обрели смысл и сложились в предчувствие. Кто-то невидимый встал за спиной, жарко шепча: «Уходи. Уходи».

Я бросила быстрый взгляд на злосчастный стол в углу, но там опять никого не было.

– Да так, люди болтают…

– Какие люди?

Сама не зная, что происходит, я пересела на краешек лавки и, делая вид, будто убираю со лба волосы, смахнула со стола кувшин. Я не сомневалась, что где-то в это самое мгновение корчмарка клянет меня со всеми потрохами до седьмого колена.

– Прошу прощения!

Но Колхат и здесь не растерялся. Когда я подбирала под столом черепки, он присел рядом.

– Только один танец. И я расскажу тебе все, что захочешь знать.

Образ замка на облаках и его хозяина еще не успел померкнуть. Я замешкалась.

– Любой вопрос?

Колхат подал руку. Я поколебалась под его испытующим взглядом, надеясь услышать что-то существенное. Мне все еще казалось, будто понимаю, для чего ткется паутина.

Когда купец вел меня в центр корчмы, отовсюду летели быстрые взгляды: довольный Осин, сердитые хозяйские, удивленные от постоянных гостей. Но больше всего мне понравился взор Феда, такой же острый и живой, как раньше.

– Почему все на нас так смотрят? – спросил Колхат, тоже заметив такое пристальное, почти неприличное внимание.

– Это можно объяснить тем, что вы выпили все имеющееся в наличии ардэ и до сих пор на ногах. Ну или тем, что я ни с кем не танцую.

– Хм! Я польщен. Так или иначе.

Фед играл вступление к одной из самых мудреных своих песен – «Весть о Полуденном царе». Она была так хороша, что разошлась бы по всему свету, если б наставник играл ее чаще. Одна из моих любимых, конечно же. Тягучая, тоскливая и оттого кисловато-сладкая, как ягода жимолости, лопающаяся на языке.

Колхат взял мои ладони в свои и уверенно повел по дуге вдоль зала. Я почувствовала древесный и слегка перечный запах его волос. Колхат будто обладал особой силой без труда подчинять все вокруг своим желаниям.

– Солнце в ладонях… Возвещает о приходе нового дня, – повторил Колхат за Федом строчку песни. – Какие чудны́е вещи здесь играют. Что ты хочешь знать, танцовщица из Сиирелл?

– Как мне стать такой, как ты, господин? – вопрос вырвался помимо воли.

Колхат засмеялся.

– Какой?

– Сильной. Смелой.

В этот раз он медлил с ответом.

– Стань свободной. У всех для этого свои пути, но тебе… тебе придется стать самой сильной.

– А ты – самый сильный?

– Может быть. – Колхат чуть сдавил мою ладонь. – Во всяком случае, я могу помочь другому обрести свободу.

– Разве свободы не следует добиваться самому?

– Иногда можно и подтолкнуть.

– Ну да. – Я посмотрела поверх его плеча на наставника. – Все знают, чем заканчиваются истории про дружбу волка и овечки. Она думала, что свобода начинается за забором, а оказалось…

– Только если под шкурой овечки не прячется кто-то пострашней волка.

– Не понимаю.

– Нет, все ты прекрасно понимаешь, танцовщица из Сиирелл, – сказал Колхат и коснулся моего оберега. – Я пробуду здесь до первых петухов. В моей ладье найдется место до Светлолесья. Тебе хватит времени, чтобы решить, с какой стороны забора ты хочешь быть?

«Ну вот и все», – с горечью подумала я. Нет, никто не причинит мне вред под защитой могучих братьев-вышибал, но…

– Господин, боюсь, ты неправильно понял, – сказала я, высвобождая руки. – Мне дорога моя честь. Прощайте.

– Пусть твоя честь будет при тебе и дальше. – Колхат притянул меня за рукав. – Я предлагаю покровительство твоему дару и ничего более. Разве тебе хочется прозябать в этой дыре?

– Ты… что?

– Я помогу тебе. Куда ты хочешь? В Линдозеро?

Я слышала о покровителях певцов и танцовщиц среди знати, но не могла и подумать, что однажды получу такое предложение. Это невероятная удача в любой другой день. Кроме этого.

– Нет… Не могу.

Он выбил меня из колеи.

И я попалась. Предложение оказалось не тем, что я ожидала услышать, но объятия Колхата стали крепче, словно настойчивость должна была каким-то образом передаться и мне. В груди разрастался жаркий ком – прямо под тем местом, где висел оберег.

– Ладно. – Колхат отпустил мою руку. – Но тот вопрос, который ты задала мне… Задай его и себе тоже. Ты уже не маленькая девочка. Ты давно поняла, где хочешь быть. И это явно не дешевенькая корчма на краю мира.

Дурнота накрыла меня уже за дверями трапезной. Схватившись за лестничные перила, я содрогнулась от рвотных позывов. Сердце заколотилось, тело охватила мелкая дрожь. Я сделала три глубоких вдоха, прогоняя наваждение. Лучина надо мной догорала, и вокруг нее, все так же сталкиваясь друг с другом, летали в душной темноте мухи. Пахло молоком, прелым сеном, пыльными мешками и морем.

Большую часть жизни, а именно все, что было до последних семи зим, я не помню, но когда ко мне прикасаются, чувствую нестерпимое желание вырваться. Будто от прошлого можно убежать! Но даже если ты его забудешь, оно тебя – нет.

Чудь побери Линдозеро. И Колхата. И «Вольный ветер».

– Что с тобой? – Фед размашистым шагом пересек разделяющее нас расстояние и схватил меня за плечи. – Он лапал тебя?

– Нет, – солгала я.

– Что он тебе предлагал?

– Неважно. – Все-таки я была уличной танцовщицей и могла изобразить равнодушие. Намного важнее сейчас то, что наставник рядом.

– Фед, я видела кое-что… не совсем обычное. Думаю, нам надо скорее ехать.

Наставник одарил меня усталой улыбкой, с какой порой смотрят на надоедливого, но любимого щенка. Я как можно решительнее встретила его взгляд, но этого было недостаточно, поскольку Фед сказал:

– Вот это и оно, Лесёна. – Он заправил мне за ухо выбившуюся прядь. – Ты чувствуешь, поэтому и видишь. Ты увидела, потому как хотела увидеть. Поверь, я знаю.

Его последние слова были полны горечи, но не притупили моего кислого, как самое дешевое вино, разочарования.

– Чудь побери, Фед, я ни капли не придумала! Ты мне не веришь?!

– Лесёна…

Дверь в трапезную распахнулась.

– Вы сегодня решили мне весь вечер испортить?! – рявкнул Томор. За его спиной маячили раскрасневшиеся лица корчмарки и Оси.

– Девчонке стало плохо от твоей бодяги, – ровно сказал Фед и повернулся ко мне. – Иди наверх, отдохни. Я приду за тобой, как закончу, и мы поговорим. Все будет хорошо.

Его непробиваемая уверенность хоронила под собой все обращенные к нему слова. Словно я искала сочувствия у каменной глыбы. Фед мог быть таким, особенно когда считал, что поступает во благо.

А потому я развернулась и побежала по ступенькам вверх, в свою комнату.

От меня несло запахами ночного Сиирелл, но сил тащиться к колодцу не осталось, и я рухнула в постель.

Пол подо мной гудел, все смешалось. Оберег давил на грудь.

– Эй, колдовская сила внутри, если ты слышишь… Как мне стать сильной? Как отыскать дорогу? – прошептала я и провалилась в сон.

Опять туман…

Почему я не могу прорвать его завесу? Он скрывает от меня явь, порождает морок, который грозит свести с ума.

– Ждут тебя руины колдовского города, – ветер донес чей-то голос. – Жду и я. Приходи скорее!

Хочется кричать, но вместо этого я стискиваю кулаки и… бегу. Похоже на сладкую боль – я не хочу ее испытывать, но нет, нет, нет сил отказаться.

Знаю, что сама виновата.

Виновата в чем?

Я протерла глаза и села в постели. Сердце колотилось, как после долгого бега, а холодный пот и слезы застилали взор. Непривычный мне еще оберег согревал кожу. Я свесила ноги с кровати, коснулась холодного пола и протянула руку, ловя солнечный луч. Он проскользнул между пальцами и остался на стене.

«Интересно, а чего я ожидала?» – подумала я с горечью.

Фед мне не верил, но не верила себе и я. Видения наверняка являлись частью общей тревоги, которая терзала меня и которая теперь обрела зримое подтверждение.

Пусть оберег был всего лишь камнем, но я не была всего лишь девчонкой и теперь знала, как поступлю.

Я спрыгнула с постели и принялась опустошать сундук и полки с вещами, потом пересчитала деньги в кошеле, мой собственный запас: два златых, три среба и множество монеток поменьше из разных земель, которые при желании можно обменять на деньги любого царства Светлолесья.

Рассвет набирал силу. Я прошла по второму ярусу, затем спустилась, стараясь не скрипеть лестницей, и заглянула в трапезную: в «Вольном ветре» повис плотный сизый дым от недокуренных смесей. Многие посетители разошлись, но несколько самых стойких завсегдатаев требовали еще песен. Фед едва перебирал струны и играл что-то тихое, а подпевала ему томным, с хрипотцой, голосом Ося.

Колхата не было видно.

Я выскользнула через кухню и оказалась на заднем дворе.

Статного асканийца было трудно не заметить. Немного покоробило выражение его лица, которое говорило о том, что Колхат ни мгновения не сомневался в моем решении.

– Идем, – сказал он, накидывая на меня серый плащ. – Вот, укройся. Ты в городе слишком узнаваема.

Я протянула ему кошель.

– Хочу купить булавку.

Колхат взял его, видимо, скорее от растерянности, потому что брови его поднялись, и он перевел взгляд на меня.

Я сняла с шеи оберег и также протянула его асканийцу.

– И вот еще. Это редкая вещь. За нее нам как-то давали пятьдесят…

– Ты не едешь? – перебил меня Колхат.

Я медленно покачала головой.

– Что ж, воля твоя. – Купец взвесил в руке кошель. – Но я отдам тебе булавку так. Но как же яд? Ты будешь его принимать?

Колхат протянул кошель обратно, но я не взяла – если чему и научилась у Феда, так это тому, что ходить в должниках у влиятельных людей себе дороже.

– Нет. – Я внутренне сжалась, но виду не подала. – Я просто буду носить ее на наручах. С внутренней стороны чешуйки аспида, а прочнее этого ничего нет.

– Чешуя аспида? – Колхат выглядел глубоко потрясенным и наверняка успел пожалеть о своей щедрости. Аспиды вымерли больше пятисот зим назад. За их чешую червенцы платили серебром, а княжи – золотом.

– Она не продается.

Асканиец усмехнулся и убрал кошель. Я протянула ему ленту с оберегом. Внутри зашевелилось нехорошее чувство, словно я предавала кого-то важного. Пришлось приложить усилие, чтобы рука не дрожала.

– Если я возьму ленту, мы с тобой обручимся, – насмешливо сказал Колхат. – Так что не серчай, не стану.

Я с облегчением вернула все на место. Хорошо, что в Светлолесье с обменом лентами связан обряд замужества, не пришлось расставаться с подарком Феда.

– А… ты-то, господин… нашел ли то, что искал?

Колхат отстегнул от кафтана булавку и протянул ее мне.

– Нашел, – сказал он. – Если честно, даже больше, чем рассчитывал…

– Что-то не вижу никакого яда. – Я взялась за камень и рассмотрела острие.

– Можешь проверить на ком-нибудь, – отозвался асканиец. – Хотя бы на той надоедливой девице со свекольными щеками.

– Стой! – раздался грозный окрик.

Фед грузно вышел из-за корчмы и заступил дорогу. Его глаза налились темной синевой и едва ли не метали молнии.

– Никуда ты с ним не поедешь, – прорычал он.

– Это не то, что ты подумал…

Я бережно, держа за навершие, подняла булавку, чтобы показать ему и все объяснить, но обмерла: на ярко-алом камне было выгравировано око.

– Нет, – выдохнул Колхат. – Это даже хуже.

Око! Такое же, как у меня на запястьях. Такое же, как знак червенцев… Я с визгом отшвырнула булавку в сторону.

Эта непростительная глупость могла стоить мне не меньше, чем чешуя аспида.

Ужас мгновенно затопил меня до краев, и я безоглядно рванула в сторону, но чужая рука схватила меня за волосы и потянула.

Боль разорвала мглу: я видела далекое лицо Феда, утратившее все краски.

– Лесёна…

– Слишком много болтает, – сказал голос Колхата. – Чему вас только учат в этой вашей Обители?

Должно быть, он ударил меня, потому что я как-то оказалась на земле. В глазах потемнело, то ли от страха, то ли боли, то ли от собственного бессилия. Будто во сне, я увидела, как в ладонях Феда зажегся свет.

– Так-так-так… Неужели это сам Крадущий-в-темноте? Вот уж не думал, что именно этот опустившийся голодранец когда-то наделал шороху среди жрецов, – Колхат говорил с неторопливостью необратимой гибели. Дурнота уже накрывала меня с головой, и мир соскальзывал в нее вместе со всеми красками и звуками.

– Ты не убьешь ее. – Фед по-прежнему стоял на месте, но свет под его руками разгорался все сильнее.

– Непременно убью.

– Ты знаешь, что у нее есть клеймо?

Голос Феда растворялся, утекал, исчезал.

Я не знала, что происходит, мои руки выгнулись вверх, но вместе с тем боль в голове стала слабее. Я резко вздохнула и оглянулась. Свет в ладонях наставника не просто разрастался, а словно загустевал. Таких чар, явных и долгих, мне еще никогда не доводилось видеть. Если Фед тянул время, то ему потребуется много сил, чтобы одновременно и удержать колдовство, и дать ему созреть.

Колхат что-то сказал. Кажется, ругался.

– Одному из вас все равно придется остаться здесь навсегда, – сказал он желчно. – Двоих я не потащу.

– Лучше подумай, как бы самому уйти отсюда целым. – Фед поднял руку с колдовским сплетением – узором из сияющих нитей.

Колхат выставил меня перед собой, как щит.

– А ну брось свое колдовство, акудник! – крикнул еще один голос.

Корчмарь, трясущийся и бледный как поганка, высунулся из окна кухни и наставил на Феда самострел. Колхат крикнул ему что-то одобрительное и, толкая меня в спину, попер вперед.

– Ах вот, значит, как, – злобно произнес наставник. – Если упустишь нас, Томор, тебя самого вздернут!

– Не вздернут, – неуверенно пискнул корчмарь, прицеливаясь.

– Берегись! – закричала я.

Фед кинулся в сторону, уже не дожидаясь, пока корчмарь совладает с оружием, но этого и не потребовалось: раздался сдавленный писк, затем звон и чей-то победный вопль.

Я вывернулась и увидела, как Ося воинственно машет сковородкой. Сам же корчмарь с посеревшим лицом свалился ей под ноги, точно куль с мукой.

– Береги ее, добрый молодец!

Меня прошиб странный смех. Похоже, Ося думала, что корчмарь на пару с Федом решили сорвать мой любовный побег с Колхатом, и потому взяла судьбу в свои руки.

– Убирайся отсюда! – рявкнул Фед, и Ося, пискнув, скрылась в глубине дома.

Колхат сумел подобраться к наставнику и, оттолкнув меня, бросился на Феда с ножом.

Тот дернул рукой – сгусток света сорвался вниз и упал.

Сначала ничего не произошло, свет просто вошел в землю под ногами Феда, но потом я заметила, что все вокруг движется с неестественно медленной скоростью. Колхат завис в воздухе с искаженным от крика лицом, и его темные волосы вились над ним, словно змеи; острие ножа вспороло воздух там, где был живот Феда, который уже плел новое заклинание.

И я увидела ее – рубиновую булавку. Рядом с собой, всего в сажени!

Раздался грохот, земля дрогнула. Когда мир вновь вернулся к прежней скорости, вдруг появился Колхат и вцепился в меня.

Ничего не понимая от страха и боли, я рванула к злосчастной булавке с каким-то звериным упорством. Колхат волок меня по земле, когда мне удалось извернуться и всадить в него острие. Оно вошло в его плечо, словно в тесто, и так плотно, что торчать осталось только самое основание.

Хватка разжалась, и я смогла, пошатываясь, встать.

Колхат же упал, но не затих, а принялся ползти.

– Да, кажется, она и вправду отравлена, – прохрипела я.

– Лесёна, я здесь!

Я замотала головой в поисках голоса, но никого не увидела.

– Нет, не там! Внизу!

Под ногами извивалась маленькая ящерица.

– Бери меня и беги!

– Что…

Я точно чересчур ударилась головой.

– Фед, где ты?

Вдруг Колхат издал нечеловеческий вой и, к моему ужасу, начал подниматься, опираясь на локти.

– Подбирай ящерицу! – велел голос Феда.

Я повиновалась. Колхат уже стоял на ногах, у него изо рта текла, заливая бороду, густая, почти черная кровь, но он все же вытащил нож. Похоже, яд для него и вправду был не опасен.

– Беги! – велел истошный голос Феда.

И я бросилась бежать, прижимая к себе ящерицу.

3

Барабаны ночи

Я неслась по улицам Сиирелл. Редкие прохожие останавливались и показывали пальцами, кто-то даже крикнул: «Акудница!»

– Беги в кузницу через переулки! – рявкнул голос Феда.

– Где ты?!

– Здесь налево! Налево! – взвыл наставник. – Срезай через двор за пекарней! Доберись сперва до кузницы, непутевая твоя голова!

– Хотелось бы посмотреть на твою голову!

– Беги!

Я нырнула в темный провал переулка и, поскальзываясь на объедках и нечистотах, последовала совету: побежала к кузнице. «Там тайник, – вспомнила я под грохот собственных шагов. – Сменная одежда и деньги». Эта мысль отрезвила меня, но лай собак, разрывающий тишину переулков, не давал передвигаться незаметно.

– Если посадишь себе на хвост стражу, уже ничто не поможет! Нет, следующий! – Ящерица переползла на плечо, и я побежала быстрее. Голос Феда раздавался всякий раз, когда я пропускала нужный поворот, а иногда нарочно направлял по длинному пути. Приходилось то петлять, то ползти по канавам, то протискиваться в заборные щели. Наконец, когда я почти выбилась из сил, подворотни Сиирелл сжалились и выплюнули меня к кузнице на углу Березового переулка и Портовой дороги.

Но дверь была заперта.

– Арф. Сейчас. Разрешаю, – отрывисто велел голос наставника.

Вокруг сновали люди, и улица гудела десятками наречий: торговцы спешили занять место на базаре, рыбаки вытягивались в полосу у портовых ворот, а городская стража лениво прохаживалась вдоль насыпи. Все как обычно. Сюда еще не докатился переполох в корчме?

– Быс-с-стрей, Лесёна!

Трясущейся рукой я рассекла замо́к на двери одиночной Арф – руной прямой силы. Колдовство отозвалось и с жадностью обхватило металл, хотя я едва стояла на ногах, а сама руна вышла жиденькой и блеклой. На мгновение перед внутренним взором пронеслась череда воинов. Руна напиталась следом воспоминаний о тысячах людей, прикасавшихся к двери кузницы. На руках некоторых была кровь, и руне это понравилось – она разбухла втрое и только потом забрала холод и твердь старого металла. Замо́к рассыпался в пыль. Арф милосердно оттянула лишь часть сил и напоследок оставила знание: кузнец работал до рассвета, а после отправился на рынок подбирать кожу на ножны для молодых наемников.

– Входи, пока никто не с-с-смотрит, – прошипел Фед.

Долго упрашивать не пришлось, я была рада-радешенька оказаться подальше от толпы. Несколько мгновений, прежде чем глаза привыкли к полумраку, пришлось идти на ощупь. Горн остывал, острый запах железа висел в воздухе. На границе омытого тьмой помещения лежали меха, молот и множество кусков неизрасходованной руды. Свет от углей мерцал, и тени бродили по кузне в мрачном хороводе.

Я закусила губу, чтобы унять дрожь, и, опустишись на лавку, подняла ящерицу к лицу.

– Скажи мне, что это не ты!

Крошечные лапы с силой вцепились в ладонь. Узкие ноздри, как мне показалось, яростно сузились. Рот приоткрылся.

– Ладно, это не я.

Я вскрикнула и едва не выронила свою ношу.

– Это не я, это просчет, – свирепо сказал Фед. – И все потому, что кто-то был бес-с-спечен!

В горле стало еще суше.

– Как?…

– Заклятье отс-с-скочило. – Рот ящерицы, когда Фед говорил, приоткрывался. – Вместо червенца оно обратило меня.

Я лихорадочно перебирала все знакомые мне колдовские сплетения. Наставник с другого Пути, там свои правила, но если понять основу, может быть, я бы могла…

– Бесполезно. Я придумал сплетение на ходу.

– Что же мы будем делать?

– Вытащим тебя с острова прежде, чем нагрянут червенцы. – Ящерица перебралась на окно и выглянула на улицу. – Мое заклинание распадется, – сказал он оттуда приглушенно. – Но когда? Лес-с-сёна, одежда под лавкой. Переодевайся живей.

Я расчистила пол от соломы, нашла выемку и поддела ее ногтями. Внутри лежал плотный сверток. До меня медленно доходил смысл произошедшего.

– Я не догадывалась, что он… Я хотела помочь тебе…

– Или хотела в Линдозеро, – слова наставника разили с безжалостной прямотой. – Иногда я думаю, что зря рассказывал тебе все эти сказки про Полуденного царя…

– Это не сказки!

– Червонные жрецы победили, Лесёна. Никто не придет, чтобы спасти нас. Мы должны заботиться о себе, а не о легендах.

Я смотрела на него, на маленькое теперь и слабое тело, и небывалое чувство поднималось внутри. Пускай слова его приносят боль, я знала, что это не вся правда, что есть еще в этом враждебном к колдунам мире что-то, за что еще можно держаться.

– Мы семья. – Я распрямилась. – И другая у меня вряд ли появится. Ты и колдуны из Обители…

– Я рад, что ты это понимаешь, – резко сказал Фед. – Но нельзя терять время.

– Послушай, мы должны продолжить начатое, должны хранить наши предания! – Я перевела дыхание и добавила: – Прости, но я еду в Линдозеро.

Ящерица окинула меня сердитым взглядом. Точнее, попыталась.

– Худшая мысль из всех. Ты не обучена, порывиста, бедна. Доверчива! Все деньги и вещи утрачены! И мои гусли… – он застонал. – Гусли, чудь их побери, тоже потеряны!

Я развязала бечевку и встряхнула покрывшуюся пылью ткань. Это была порядком поношенная серая рубаха, которую я как-то умыкнула из бань в Дубравре. С тех пор одеяние не раз побывало на дне сумы, где впитало в себя прелести походной жизни, а потом оказалось под полом кузни и там, похоже, претерпело еще и тесное знакомство с мышами. Но оно сохранило одно неоспоримое преимущество: в серой рубахе я была похожа на жрицу. Мунису.

– Нет, нет и нет!

– Мы потеряем столько времени, добираясь до Обители. – Рубаха легла на плечи с непривычной тяжестью. – Сколько мы упустим, прежде чем там тебя расколдуют или найдут замену? Даже если мы каким-то чудом сумеем передать весточку, что ты не едешь в Линдозеро, будет поздно. Или я не права? И ты отправишься со мной? Незаметный. Опытный. Фед, мне придется учиться!

– Лесёна, как ты не понимаешь…

– Судьба – это не то, чего следует ждать, это то, чего нужно добиваться самому.

– Ты прочла это в таблицах Галлаи «О свободе чародея»?

– Нет, в ее зелейнике. Фед, я перечитала все свитки в Обители. Я готова!

Ящерица строго смотрела на меня. Я встретила взгляд с не меньшей решительностью. На этот раз наставник молчал долго.

– Ладно, – наконец сухо сказал он. – Но и у меня есть условие. Все, что я говорю, ты выполняешь. Быстро. Без пререканий. Без надутых щек. С полным пониманием того…

– Что я колдунья, а не взбалмошная девчонка, – договорила я.

– Да.

На ум шли вчерашние наваждения. Ясное дело, если Фед сочтет меня испугавшейся или, чего хуже, помешанной, то не позволит отправиться на поиски. От одних этих мыслей мне чудилось, как с соседних крыш в окно наползала темнота и веяло странной тишиной. Будто ветер перемен, прогулявшийся вчера по улицам города, подхватил меня и понес в неизвестность.

– А вдруг я знаю что-то, чего не знаешь ты?

Фед издал звук, который я истолковала как недовольное сопение.

– Ты опять?

– Ладно. – Я махнула рукой. – Согласна. Впредь буду послушней.

– Тот червенец, что напал на нас, совсем не прост. – Наставник перебрался по закопченной занавеси вниз. – Выследил и пытался взять живьем. Так поступают только каратели, небольшой червенский отряд. Они разыскивают настоящих колдунов, а не тех базарных лицедеев и шептуний, на которых постоянно доносят все кому не лень.

– Зачем?

Червенцам зачастую даже суд не был нужен. Но Фед будто опомнился.

– Тебе лучше не ведать. Надевай жреческий убор!

Очелье мунисы сдавило голову, а рога – единственное украшение – запечатали острыми краями переносицу. Наставник переполз на лавку и заглянул в кошель с монетами.

– Посчитай, сколько, – велел он.

Я взвесила кошель в руке: тот был удручающе легок, всего три среба.

– Хватит только на место в ладье, – упавшим голосом сказала я.

– Божьи люди едут бесплатно. – Фед быстро осваивался в роли ящерицы. Не успела я подставить ладонь, как он молнией скользнул по руке, затем заполз по шнуру с оберегом, свалял себе из ткани нечто вроде насеста и высунул мордочку.

– Туговато придется. Может, продадим камень? – сказала я невзначай. – Помнишь, нам за него кучу денег предлагали?

– И думать об этом не смей, – ответил наставник. – У него нет цены.

– Хорошо тебе говорить! Тебя прокормить легче, – воскликнула я, но прикусила язык, когда ящерица посмотрела с укором.

– Ничего, бывало и похуже. Ты и так раздобрела на местных харчах.

«Зато ящерицы не страдают похмельем», – подумала я со вздохом. А между тем живот сводило от голода.

– Тогда раздобудем припасов. И, может, стянем отсюда оружие?

– Не стоит. Там, куда мы сейчас пойдем, оно тебе не понадобится.

– А мы разве не в порт?

– Без надежного человека с острова не выбраться, – отрезал Фед. – Тебе нужен Минт.

– Минт? Кто это?

– Человек. Наемник из местных.

Рубаха была велика и местами прохудилась, но серый цвет не взяло ни время, ни пыль. Крайняя бедность одеяния находилась как раз на том стыке, когда еще внушала уважение, но уже отпугивала охотников за чужим добром.

На улице я огляделась по сторонам, почесала саднящую под костяными зубцами кожу и опустила сетку на лицо. Облик города потускнел, словно кто-то вымарал его грязью.

Мне не хотелось искать какого-то Минта в лагере наемников, но я молчала, ведь уговор есть уговор.

– Ты должна его помнить, Лесёна, – сказал мне на ухо Фед. – Пять зим назад. Он был тем парнем, который предупредил нас о червенцах в святоборийской веси.

Я вспомнила тот вечер. Мы остановились проездом в одной корчме и отрабатывали постой песнями и плясками. Народу было много, на улице толпились зеваки. Мальчишки забрались на стропила. Посреди представления один из них упал, и Фед, к неудовольствию собравшихся, прервал игру. Этот мальчик был таким же щуплым и вихрастым, как и другие, и выделялся разве что большим слоем грязи на лице и одежде. Он молча глотал слезы, когда Фед подошел к нему, а ведь мальчик сломал руку. Наставник опустился на колено и, коснувшись перелома, шепнул словцо-другое.

– Я толкнула разносчицу, когда поняла, что ты собрался лечить его, – вспомнила я. – Ох и шуму было…

Наставник соткал тогда Касание, сплетение с Пути Созидающих, и срастил сломанную кость. Вспомнила я и о том, что подошва обуток у мальчика насквозь прохудилась и из полушубка он вырос явно две зимы назад. Но таких сирот во всей Святобории после войны Трех Царств насчитывалось немало. Чем же Минт запомнился Феду?

– А наутро он предупредил нас о червенцах поблизости, – добавил Фед, словно отвечая на вопрос. – И мы ушли.

– Он понял, кто мы, но не выдал, – сообразила я. – Но с чего ты решил, что этот мальчик, Минт то есть, здесь?

– Минт хотел уйти с нами. Я не позволил, но, когда отвез тебя в Обитель, вернулся за ним.

– Он колдун?

– Нет. – Фед замолчал, будто размышляя над тем, говорить ли дальше. – И даже не сирота. Но он хотел стать воином, и я помог ему добраться до Сиирелл. Вот и вся история.

«Явно не вся», – подумала я, но опять промолчала. Если ребенок из бедной веси хочет уйти с незнакомцем-колдуном за тридевять земель учиться воинскому ремеслу, то что на противоположной чаше весов?

– Он знает, что ты здесь?

– Нет, – отозвался Фед. – Не хотел напоминать ему о прошлом. Но я получал весточки от его наставника. Кажется, Минт преуспел в своих стремлениях.

– Так он будет нам помогать?

– Ну, – Фед вильнул хвостом, – у нас есть друзья. Немного, но есть.

– Это не ответ.

– Мунис-с-са – зверь не редкий в Сиирелл, но будет лучше, если ты перестанешь бормотать сама с собой, – оборвал меня Фед. – А, вот и пришли.

Я подошла вплотную к высоченным, устрашающе неприступным воротам в поселении наемников. Навстречу вышел худощавый парень в потертой безрукавке, учтиво поклонился и предложил проводить меня. Оказалось, сегодня молодые наемники проходили Калинов мост – испытание, где лучшие могут получить выгодные подряды.

Мы шли мимо простых глинобитных домов с выкрашенными в черный оконцами. По дороге я не раз увидела знамена: трилистник из мечей со скрещенными рукоятками.

– Имя поселения и острова – Сирин-эле, три меча, – сказал Фед. – Три легендарных меча в дар от Странника – Небесного кузнеца – знак свободы, которую отцы-основатели Сиирелл обрели при битве в Жгучей Пади.

– Никогда не слышала ни о какой битве в Жгучей Пади.

– Это было задолго до последней войны с колдунами. И не касается преданий о Полуденном царе.

– Очень смешно, – пробормотала я.

Что ж, Сиирелл старше, чем кажется. Последняя война с колдунами, когда Мечислав сокрушил царя Полуночи, состоялась больше трехсот зим назад. Но теперь понятно, как острову удалось удержать частицу свободы, недоступную царствам Светлолесья: не обошлось без старого чудесного подвига! Я приободрилась.

Миновав поселение, мы спустились в рощу. Уверенная, вытоптанная тропа вела дальше, и вскоре нам попалось несколько поросших зеленовато-бурым мхом идолов одного и того же божества, подле которых стояли миски с молоком, зерном и цветами.

– Подношения, – донесся голос Феда.

Воины из Сиирелл поклонялись Единому в ипостаси странствующего воина: на идолах были растрескавшиеся от времени кольчуги и шлемы.

Мы спустились по земляной насыпи. На отлогой косе столпилось несколько десятков, а то и сотен наемников. Серо-стальная синь была изрезана деревянными мостками, и самый просторный из них тянулся вдаль, отделяя часть моря. Поглядеть на Калинов мост собрались и наемники с женами в нарядных черно-белых коротких одеждах, и угрюмые одиночки, и старики в потрепанных кожанках. Одна лишь детвора носилась по берегу, размахивая ученическими мечами.

– Что они делают? – спросила я у провожатого, указывая на двух сошедшихся в яростной схватке на мосту воинов.

– Один из них Чудище, другой Странник. Странник должен победить Чудище и пройти по мосту, Чудище – удержать мост. Проигрышем считается падение в воду, или, иначе говоря, Жгучую Падь.

Как только провожатый договорил, Чудище сделало подсечку, и Странник полетел в воду. Толпа радостно заулюлюкала.

– Есть ли среди них наемник по имени Минт?

– Вон там. – Парень махнул в сторону моря.

Я едва не застонала. Высоченный парень в толпе, на которого указывал провожатый, – не кто иной, как тот наглец, что напугал меня вчера рядом с корчмой!

Пусть я почти не запомнила лица, но вот рост и кожанку – преотлично.

– Это точно он? – спросила я, холодея. – Минт?

– Подойдите и спросите, раз не верите, – слегка обиделся провожатый. – И лучше бы вам поторопиться, пока его не вызвали.

Я кое-как двинулась вперед.

«Надо же было такому случиться! – мысленно взвыла я. – Из всех, из всех наемников это оказался именно он!»

Со времени первой встречи Минт вырос из тщедушного мальчишки чуть ли не вдвое, отрастил волосы и даже выбрил виски на манер бывалых вояк-наемников. Неудивительно, что я не узнала его вчера. Пять зим назад, когда Фед помог ему добраться до Сиирелл, я и сама была еще ребенком.

– До чего хорош! – В едва различимом сквозь шум волн голосе наставника слышалась гордость.

– Встречают по одежке, – буркнула я.

– Да что с тобой, Лес-с-сёна? Иди быстрее, мы его сейчас упустим!

К Минту тем временем подскочила девушка-воительница с кудрями цвета воронова крыла и что-то быстро прошептала на ухо. Минт улыбнулся, прищурился, взял ее под локоть, но вдруг вмешался поджарый вояка и повел девушку за собой. Парень злобно смотрел им вслед.

– Эй, молодец, сначала поединок! – услышала я, когда приблизилась.

Хохоча, какие-то вояки подхватили Минта под руки и потащили к мосткам. Фед разочарованно засопел:

– Лесёна, он твоя надежда выбраться с острова!

Пересохшее горло сдавило жаждой и страхом. Хотя моя надежда выбраться с острова стремительно удалялась, я испытывала облегчение.

Минт уже ступил на тонкую полоску дерева, плескавшуюся в море, – Калинов мост.

– Я поняла, Фед. Достану его после поединка!

Соперником Минта оказался крепкий клювастый парень с короткими волосами соломенного цвета.

– Давай, Ждан! – вдруг нетерпеливо, со смехом, крикнул кто-то.

Минт ударил по щиту клинком: «Нападай!» Ждан, сделав резкий выпад, нанес рубящий удар сверху. Стало быть, Минту в этом сражении была отведена роль Чудища.

Он вскинул заслон и устоял.

– Ярло, будешь ставить? – спросил моего провожатого наемник в облезлой безрукавке.

– Да! – Ярло покосился на бой. – Пять сребов и десять смен в карауле на Ждана.

– Принято. – Воины пожали друг другу руки. – Эй, Лада, а ты на кого из своих женихов будешь ставить? Я поставил на то, что Минт перебьет Ждану нос в другую сторону.

Темноволосая воительница – та, что подбегала к Минту, – презрительно вскинула бровь, дернула плечами и, оттеснив парней, протиснулась в первые ряды.

Ярло сказал:

– Мне отец по секрету шепнул, что мечевластитель отправит ее и старших в Асканию с кем-то из нас.

– Ты хотел сказать, с кем-то из них? – со смехом указав на противников Калинового Моста, спросил наемник в безрукавке.

Когда я снова увидела Минта, его клинок чертил в воздухе перед Жданом немыслимые узоры, иногда расплываясь и размываясь в сплошную стену. Противник не решался сунуться сквозь преграду и топтался на месте. Старшие наемники скинули в воду цветы: промедление стоило обоим противникам их благосклонности.

Клинок Минта приблизился к Ждану, но вышел из-под его власти: скорость стала настолько высокой, что в один миг воитель едва успел перехватить рукоятку. Я увидела, как Лада, нахмурив брови, следит за схваткой.

Воин, воспользовавшись заминкой, ринулся вперед и с грозным криком обрушился на Чудище. Тот едва успел отступить, отбив удар. Лада заметно побледнела.

Мост под ногами противников шатался во все стороны. Волны плескались, обдавая их стопы кипенно-белой пеной. Клинки то взмывали вверх, выхватывая из воздуха солнечные блики, то скрещивались в яростном, обоюдоостром натиске.

Я видела, как тяжело вздымалась грудь Минта, как раскраснелись его щеки и лоб, и почувствовала легкую зависть: все-таки обладать силой и уметь за себя постоять не одно и то же.

Тем временем Ждан что-то крикнул. Лицо Минта перекосилось, он отбросил щит в море и двинулся на неприятеля, но оступился. Лететь бы наглому Минту в море, но он ухитрился извернуться, нырнуть в появившуюся брешь и… столкнуть Ждана-Странника в море. Судя по диковато-радостным лицам друзей Минта, чего-то такого они и ожидали.

Берег взревел.

– Ну все, – Ярло выругался. К нему, потрясая мошной, подошли друзья победителя. – Какого чудня я только сунулся…

Я оставила его расплачиваться, а сама начала пробираться ближе к берегу.

Наемники продолжали свистеть и улюлюкать, кто-то кидал в море первоцветы, а кто-то достал из ножен клинок и поднял острием вверх, приветствуя победителя. Минт выбрался из воды, и его облепили ухмыляющиеся парни. Один хлопнул его по плечу и подал ковш.

– Лада с тебя глаз не сводила!

– Я видел.

Минт опорожнил ковш и, явно рисуясь, принялся поправлять рассеченный ремень на наручах.

– Даже мунисе твое геройство пришлось по вкусу!

И друг кивнул на меня. Все трое оглянулись. Я почувствовала, как к щекам приливает краска. Минт изменился в лице: густые брови вскинулись вверх, темно-карие, темнее моих собственных, глаза расширились, а рот, обрамленный сверху тонкой полоской усиков, приоткрылся. Нет, ну каков!

– Мы знакомы? – Минт оценивающе меня оглядел.

Я отвернулась. Кровь зашумела в ушах.

– Фед, он самодовольный дурень! Я не могу!

– Ты обещала не прекословить, помнишь?

Судя по голосу, он искренне раскаивался в том, что поверил в мое послушание.

Пока мы спорили, к Минту подошел рослый, сплошь затянутый в черную кожу воитель. Все парни быстро разошлись.

– Это его наставник, Любомудр, – шепнул Фед. – Обожди чуток.

– Почему?

– Он нам не обрадуется.

Вдруг ветер, подувший с моря, донес слова Любомудра:

– …С Ладой в Асканию едет Ждан.

– Но ведь я победил!

– Твоя победа честная, неоспоримая, но… недостаточная. Времена сейчас неспокойные. – Наставник Минта положил руку ему на плечо. – Мечевластитель хочет укрепить свой род. Ждан будет свататься к Ладе в следующем году.

Минт на глазах покрывался пятнами.

– Чем мой род хуже? – звенящим от негодования голосом спросил он.

Любомудр сжал плечо Минта.

– Ты зря на нее заглядываешься. Лада – девчонка. Она всем улыбается. Не будь дураком, не перечь воле мечевластителя и Старейшин! И вдобавок ты знаешь, что о ней говорят…

– Про Ладу болтают только те, кому она отказала! – рявкнул Минт, развернулся и быстрым шагом направился к роще.

– Лесёна, чего стоишь, – прошипел Фед, – догоняй!

Я бросилась следом, но угодила в толпу. Начался новый поединок, и я потеряла время, расталкивая наемников. Вдобавок еще и камни коварно осыпались и выскальзывали из-под ног, точно намыленные.

– Быстрей же, ну!

С берега доносился шум боя, но в лесу царила тишь. Догнать сильного тренированного парня в неизвестном лесу и в лучшие времена было бы трудно, но после сегодняшнего забега по Сиирелл – непосильно.

Но мне показалось, будто в листве мелькнула знакомая кожанка. Я припустила вперед, через кусты. Над нами выросли деревья, и сквозь кружево зелени тонкими полосками упал свет. Мелькали высеченные в деревьях божественные лики. Ветви опускались все ниже, тени сгущались, и образ Минта вдали становился все призрачней.

– Мы упустили его. – Фед заюлил на плече. Я остановилась, чтобы перевести дух. Укромная тишина леса обволакивала со всех сторон.

– Смотри, Фед… Еще божества.

Деревянное изваяние, перед которым мне вздумалось остановиться, покрывала сеть трещин. Перед ним, в отличие ото всех, не лежало ни подношений, ни цветов, а верхнюю часть так и вовсе скрыл под собой плющ. Я подошла. Повинуясь странному, безотчетному порыву, очистила изваяние.

– Крылатая.

Явь будто раздвоилась. Одна я застыла перед идолом, а другая – опустилась перед ним на колени. Смутное ощущение давнего знакомства проняло до самых глубин, и я вдруг поняла: мне есть что сказать. Точнее, о чем просить. Не знаю как, но она меня услышит. Услышит. У меня не было ничего, кроме нескольких серебряных монет из тайника.

– Что ты делаешь?

– Увидишь.

– Но как ты собираешься сесть на ладью…

– Божьи люди едут бесплатно, верно?

Я подставила Феду ладонь, и он, поколебавшись, забрался на нее.

– Не знаю никаких слов, так что… Аррадо маос, Крылатая. Нам нужна помощь. Если ты летаешь выше всех, прошу, укажи путь с острова, и…

…я хочу найти Полуденного царя, где бы он ни был.

Чтобы больше никому из нас не пришлось убегать. Чтобы он показал нам дорогу домой. Чтобы древние чудеса снова случались на нашей земле!

Звякнув о камень, деньги укатились и затерялись в густой траве, а оставшиеся серебряными каплями застыли у подножия. Свободной рукой я сбросила впивающиеся в нос зубья костяных колец, и показалось, будто идол качнулся вперед.

Среди покоя и красноватых сосновых веток, среди шороха березовых листьев захотелось припасть к земле и не видеть никогда больше зеницу на алых червенских плащах. Вместе с тем, словно большой пуховой шалью, меня накрыло и обволокло благодатное умиротворение.

– Лесёна!

Нет. Не так, то были объятия матери, которой я не помнила.

И, улыбаясь, я закрыла глаза…

Янтарные, мерцающие нити колышутся над огромным веретеном, и чья-то нежная рука с мраморно-прозрачной кожей вращает его за основание. Пряди прорезают воздух, стягиваются в щепоти изящных пальцев, переплетаясь между собой. Колесо с треском проворачивается, вбирая в себя светоносные нити.

– Час настал, Лесёна, – женский голос ласков и прекрасен, но далек, словно эхо.

4

Мед и яд

Я с усилием разомкнула веки и поднялась на ноги, путаясь в складках серой жреческой рубахи. Окоченевшее тело не слушалось.

– Фед? Где ты?

Наставник не отозвался. Холодные сумерки тревогой легли на плечи. Сколько я пробыла одна? Только оберег был теплым, словно пролежал все это время на солнце.

«Это бег меня так притомил, – думала я, грея озябшие руки о камень. – Фед, стало быть, сам отправился за Минтом».

Воспоминание о сне подернулось рябью, но ощущение потустороннего не пропало. Я посмотрела на идол богини. Вечер растворил его в темноте, и Крылатая едва угадывалась, смутно темнея перед чащей.

– Час настал? Хотела бы я знать, что за час. Надеюсь, не тот, где нас схватят червенцы.

Сквозь лес виднелись редкие огни, и слышался грохот барабанов. Я ринулась к ним напрямик. Заросли крапивы обжигали колени, травинки набивались в шнуровку сапог, ветер, такой же крепкий и тревожный, как вчера, клонил к земле тонкие сосны и гнал из-за моря новые серо-стальные облака. Верхушки деревьев распарывали их над островом, и из прохудившихся недр на Сиирелл сыпался дождь. Где-то за облаками по небосводу грохотала божественная колесница… В такую погоду ни одно судно не пристанет к берегу.

Лес наконец расступился, и я вышла к поселению наемников. Ночь преобразила его: яркие ленты развевались на ветру, а полотнище с клинками реяло над помостом, черные трилистники мечей проступали резкими масляными пятнами на коже барабанов, на стенах домов зажглись огни. Слышались взволнованные голоса, витал запах жаренного на вертеле мяса. Из-под большого, сработанного из грубых досок навеса гремела удалая музыка.

Я встала под ракитой, шепча ей просьбу прикрыть меня ветвями да лентами от чужих глаз.

Воители, парни и девицы из Сиирелл, – все соединились сейчас в танце. Я видела Ладу, Ярло и друзей Минта. Дождевая морось исчезала прямо в воздухе, не долетая до них. Чем сильнее гремело небо, тем чаще стучали барабаны, тем злее и яростнее становился танец. Этим вечером на пиру собрались отчаянные головы со всего Сиирелл, но нет ли среди них переодетых червенцев? Нет ли Колхата?

Я коснулась дерева, и в тот же миг знакомое чувство затеплилось внутри, а затем и снаружи – оберег потеплел. Одно рукой я сгребла его в горсть, в то время как другая все еще шарила по ракитовой коре. И вдруг миг прозрения озарил мою память, и из нее, будто из мутной воды, поднялось давно забытое прошлое.

Если сон обернулся злым мороком, то сама ночь становится темницей.

Мое первое воспоминание – песнь. Звучали приглушенные тоскою напевы, и мужчина вел их мерным перекатом голоса. Земля дрожала под копытами взмыленной лошади, солоно и едко пахло дорожной пылью. Крепкие руки прижимали меня к груди, словно драгоценность. Но холод… Морозная стылость давила нутро, слезы в уголках глаз оборачивались льдинками. Откуда я знала это? Когда звучал голос, ночь отступала все дальше и дальше, так далеко, что выпускала меня из виду. И не могла найти, не могла выследить.

Вереница густых образов вставала передо мной – я вспоминала…

– За тридевять дальних далей стоят чертоги светлые, каждой праведной душе в свой час известные. Ни птице мирской туда не долететь, ни аспиду ядовитому не добраться. Я сам не видел, но предки сказывали: явились однажды боги на земли наши и принесли с собой знания добрые. Меж теми, кто хотел учиться, разделили великие премудрости, а тем, кто миру служить хотел, Три дороги открыли, Три Пути.

Человек с теплым голосом ткал тысячи дорог из былин и сказок, на каждой из них – та явь, тот свет, что защитит меня. Рассвет. Я слушала, не трепыхалась, до поры до времени храня грезы на ресницах. Я не видела зарю, но знала, близок тот час, когда проснусь и разомкну веки. А пока…

– Ты колдунья, доченька. – Сухая ладонь легла на мою руку, и под кожей ниточками разошлось тепло. – Ничего не бойся! Каким бы Путем ни шла твоя душа, дар чародейский всегда при ней.

Окончательно я проснулась под каменными сводами, среди мужчин, женщин и детей в свободных одеждах из неокрашенного льна. Эти люди казались мне звездами в полумраке горы. Свет их знако́м, а лица – нет. Откуда я все это знала?

Я сжала в горсти рубаху своего певца-защитника и нашла под ней теплый кругляш. Медовый солнечный свет лился на руки, вместе с голосом отгоняя тьму. Весело и легко журчал вдалеке подземный ручей.

– Дитя. – От толпы отделилась худощавая женщина с вытянутым строгим лицом. – Иди ко мне.

Я выпустила камень и вдруг заметила, что мои запястья перевязаны корпией, на которой появились бурые разводы.

– Это жрецы сотворили с ней, – почти не размыкая губ, прошептал мой певец. – Разве можно такое стерпеть?

– Твоими стараниями они отыщут нас раньше, Фед. Давай, девчоночка, иди, – добавила женщина повелительно. – Ты глухая, что ли?

– Память у нее отнялась, да и руки изранены. Не сумел дорогой вылечить. Инирика, я все-таки настаиваю.

Колдунья поджала губы и посмотрела с осуждением. Но не на меня.

– Не сейчас, Фед. Сначала обряд.

– Девочка натерпелась от червенцев. Посмотри, что они оставили на ее запястьях.

– Зато живая.

– Инирика… Все это слишком странно.

Но в голосе того, кто привез меня, не было уверенности. Он явно знал, что сейчас произойдет, но не воспротивился.

– Но в даре ли она, Фед? Пусть матушка посмотрит. Так надо, ты знаешь.

Певец сам стащил меня и подвел к стене пещеры. Матушка? То, что издали виделось причудливой скалой, оказалось высоким деревом, наполовину вросшим в камень. Под корой плескались золотые нити. Ящерицы разбегались в разные стороны. Чудно́. Я смотрела, дивилась красоте невиданной, и такое тепло шло от каменного дерева, какого я прежде не знавала. А что я вообще знавала, кроме тьмы и ночи беззвездной? Кто я?

– Это Древо. – Фед провел ладонью по коре и опустился в глубоком поклоне. – Аррадо маос. Внутри – душа Обители, госпожи Галлаи, пожелавшей навеки остаться здесь и оберегать колдунов. Госпожа пропускает только тех, кто не желает зла обитателям. Галлая видит, кто мы есть. Коснись Древа, девочка.

Если боги дали нам Пути, отчего нам прятаться во тьме гор?

Но я все же повиновалась. Мне и самой хотелось дотронуться до Древа.

Только вот ткань на руках набрякла алым, и с запястий вдруг слетела капля крови…

Матушка жалела меня, не показывая всего детскому разуму. В мою память, как в пустой колодец, хлынуло жидкое золото. Фед-защитник не все былины пропел мне! Горькие сказки не захотел вспоминать, исцелению мешать! Но я видела, что век Зари кончился Сечей, боги бились со змеем страшным, из недр явившимся. Земля заходилась огнем и плачем! Я видела, как опустился гибельный век Полуночи, когда оставшиеся колдуны воевали с людьми и проиграли. Век нынешний – то ли встанет солнце, то ли погаснет для наших земель. Кто придет и все исправит? Кто справедливость вернет? Вина на колдунах великая. Не мы от людей прячемся – люди от нас!

И страшно стало, сил нет. Тьма поползла из колодца, в глаза заплескалась, золотое сияние украла. Нужно больше света! Камень раскалился под моими пальцами, и кора Древа ссыпалась трухой наземь. Золотой свет застлал глаза, лег на углубившуюся сеть трещин, на дрожащий пол, на удивленное лицо Феда.

Будет не свет, но огонь. Хоть что-то! Пусть тьма не настанет!

Воздух вокруг сделался горячим. Вода из подземного источника испарилась и наполнила пещеру едкой дымкой. Чьи-то холодные руки тянули меня, оттаскивали от Древа. Но кора обжигала ясностью, изнутри вырвалось великое знание – вырвалось, разъярило огонь, позвало на защиту.

Пламя! Но не единожды оно бед наделало…

Я стыдливо отняла пальцы, спрятала опаленные ладони в широких рукавах, и слезы невыразимой печали потекли по лицу.

Меж корней Древа открылся проход.

Фед коснулся моих запястий, и боль ушла.

– Оставь, – прошептал он и обернулся, лихо и радостно, к худощавой колдунье. – Вот так подарочек! Первая колдунья с Пути Разрушения за триста зим!

Но обитатели гор не обрадовались: их кожа краснела и покрывалась волдырями. Та, что звалась Инирикой, взмахнула рукой, и мерцающий щит отделил ее и тех, кто стоял подле нее, от кипящего пара.

– Попалась!

Не успела я опомниться, как Минт потащил меня за локоть прочь от пирушки.

Сам же он был задыхающийся и такой потный, словно обежал весь остров.

– Лесёна, ты ли! – крикнул он мне в ухо. – Вот так встреча! Колдунья в облике жрицы! Звучит как непристойная мечта соискателя червенцев.

Минт улыбнулся, совершенно довольный шуткой, чем окончательно меня разозлил.

– Не хватай меня! – Я пихнула воина в плечо. Получилось неожиданно для нас обоих, и я отдернула руку, как от огня. Минт же встал как вкопанный, и его глаза сузились.

– Ладно, – ответил он, – больше не буду. Но нам надо быстрее уйти. Тебя ищет городская стража за нападение на корчмаря и кражу двадцати бутылок ардэ.

– Вранье! Да у него отродясь не водилось столько ардэ, – воскликнула я и поспешила за наемником. – Где Фед?

Минт помахал передо мной пальцем, в который вцепилась ящерица.

– Фед? Это Фед?… – Минт прижал ладонь ко рту. Его глаза быстро-быстро бегали от меня к ящерице и обратно, словно спрашивая: «Ты пошутила?»

– Почему я должен верить, что это Фед, а не заколдованная зверушка? – смущенно сказал наемник. – Фед – умелый колдун! Он бы не оплошал!

– Умелый колдун не отказывал себе в возлияниях!

Минт осекся и задержал взгляд на ящерице.

– Так вы что, правда сперли эти бутылки?

Фед отпустил палец Минта и вмиг перебрался ко мне на плечо.

– Лучше принимай меня за заколдованную зверушку, чем за какого-то плешивого винокрада, – с достоинством изрек наставник. – Лесёна, твой сон был непростой, верно?

– Да, но оберег…

– Не здесь, – коротко сказал Минт и пригнулся ко мне, закрыв собой от шедших навстречу людей. – Потерпите до дома.

Мы быстро двигались вглубь селения. Минта окликали другие наемники, хвалили за хороший бой, он что-то весело им отвечал, но чем дальше мы шли, тем сильнее сдвигались его брови к переносице.

Вскоре мы вышли за околицу и пошли вдоль реки, отделяемые Священной рощей с другой стороны. Я косилась то на нее, то на облака, и не заметила, как мы оказались около хором. Они были сложены из крупных бревен того же дерева, что и божества в роще, и от них так же сквозило верой пращуров.

– Пришли. – Минт взошел на крыльцо и отворил дверь. – Здесь живут Старейшины.

– Но ты…

– Нет. Мой приемный отец.

Внутри хоромы оказались проще, чем снаружи: в гриднице скамьи да лавки, на нижней печной стенке мелкими камнями выложен узор-трилистник, а в правом от дверей углу – покрытый патиной идольчик Странника. Набирающий силу дождь стучал в окна, а перекаты грома дробили небо, словно конница, но очаг тихо тлел, и светлячки над лучиной носились как безумные.

Я сидела и доедала похлебку, которую воитель поставил на стол. Фед трудился над хлебной горбушкой. Сам Минт выслушал сбивчивый рассказ о наших злоключениях и в задумчивости проворачивал два медных колечка в правом ухе. В Святобории, родном царстве наемника, не говорили о деле сразу. Сначала хвалили хозяйскую стряпню, обсуждали грядущие праздники или, на худой конец, соседей. Пища священна – так гость, вкусивший хлеба с хозяйского очага, переставал быть чужаком.

– Благодарю за кров и еду, – сказала я, когда молчание затянулось.

Минт отвлекся от своего занятия и вкрадчиво поинтересовался:

– Ребята, да что с вами не так? Это вы должны были навалять тому червенцу.

– Навалять? Мы не воины.

– А почему нельзя было заклясть его?! – воскликнул Минт и, не в силах оставаться на стуле, поднялся. Подойдя к огню, он пробурчал: – Вы же колдуете с помощью крови.

– Ложь! – воскликнула я.

– Полуправда, – вдруг сказал Фед. – Но колдовство крови запрещено еще со времен царя Полуночи.

– Почему?

– Ты воин, Минт. Сам знаешь, если человек умер правильной смертью, то душа его вознесется к праотцам и праматерям в Высь, а ежели нет – небесная река вынесет неприкаянную душу к корням Древа, и в Нижнем мире обернется она чудью.

Наемник кивнул, продолжая смотреть на наставника с напряженным прищуром. Рождение, свадьба, похороны – переход из одной вехи в другую. Человек во время перехода особо уязвим для злобной чуди, и потому-то колдуны, видящие одновременно все стороны Древа, помогали людям в ритуальных обрядах. Но сейчас обычаи изменились, и даже если человек погребен не по обычаям предков, даже если смерть принял неправильную, даже если ушел слишком рано или слишком поздно – все одно.

– Я знаю, что теперь без слова Закона, оброненного жрецом, ни один обряд не будет совершен как должно, и душа даже не доберется до Нижнего мира, – проговорил Минт. – Становится рабой колдуна. Тот на потребу себе тянет из нее соки, ткет полотно беззакония и порчи, а уж потом, обессиленную, оставляет бродить по Срединному миру. Душа становится слишком слабая, чтобы взлететь в Высь, слишком слабая, чтобы утечь в Нижь. Велит ей колдун пожрать человека – пожрет. Слыхал, так злые колдуны и промышляют в ночи Червоточины. Утягивают новые души до тех пор, пока не падут от карающей длани Единого – алых жрецов.

Говоря это, он бросал взгляд в правый от двери угол, туда, где стоял идол Странника.

– Люди верят. Жрецы – убивают, – тихо сказала я. – Колдуны бегут.

– А кровь отворяет дорогу, – проговорил Фед с непонятной жалостью в голосе. – Ты можешь и до предков дозваться, и до тех душ, что бродят по свету неприкаянными, и до чуди, конечно же. Но мы больше не… не творим подобных чар.

Так колдовство крови запрещено из-за Чудовой Рати? Я нахмурилась и бросила на наставника недовольный взгляд. Почему он не говорил мне о таком раньше? Боялся, что не пойму? Или не хотел бросать тень на память о колдунах?

Наемник тоже уставился на ящерицу.

– Это и правда ты, Фед, – произнес он со вздохом. – Но раньше ты радостнее говорил о колдунах прошлого.

– Раньше и прошлое казалось радостнее, – отозвался наставник.

Трепещущий огонь осветил забранные в пучок волосы Минта, и мне почудилось, что камень на ленте стал горячее.

– Что изменилось за эти годы?

Воздух вокруг Феда будто бы уплотнился. Эту тему наставник последний год избегал как мог, и пребывание в теле ящерицы ничего не изменило.

– Нам нужно добраться до Линдозера, городка в Святобории, но нас ищут червенцы, – быстро сказала я. – Утром мы сядем на корабль до Светлолесья.

– Там же вас и схватят.

Минт провел свободной ладонью по лицу и посмотрел на меня сквозь растопыренные пальцы.

– Пойти туда, не знаю куда, и найти того, не знаю кого?

Его слова уязвили, но я постаралась этого не выказывать. И к тому же зачем Минту знать, почему я на самом деле так хотела в Линдозеро?

– Ты смеешься надо мной. А сам разве не так поступил? Разве, когда ты вышел в путь, Странник не помог тебе?

– Лес-с-сёна, это не насмешка, – сказал Фед.

Минт грустно улыбнулся.

– Я не могу уйти с вами без дозволения рода. Все эти годы община заботилась обо мне. Каждый уговор подряда – даже в Асканию – оплачивается. Каждый наемник делится с общиной, ведь она отвечает за новых учеников…

Вдруг дверь открылась, и в гридницу вошел мужчина. Его жилистые руки унизывало немыслимое количество ремешков, а на груди был оберег с трилистником. Я узнала его. Это был наставник Минта.

– Ясно, – холодно произнес Любомудр и склонил голову набок так, что кольца в ушах звякнули о железные наплечники. – Так это о тебе говорит весь город, колдовка?

Минт поднялся.

– Наставник, я…

– А где Фед? – продолжил Любомудр. – Где ты, хитрец? Опять украл что-то?

Мы с Минтом переглянулись. Фед выполз на мое плечо, и Любомудр, едва взглянув на него, покачал головой.

– Да смилуется над твоей душой Странник. Но те вести о тебе, что я слыхал, были куда хуже.

– Ты тоже изменился, – с горечью отозвался Фед.

В глазах воина блеснул лед.

– Недоброе за тобой ходит, колдун. В городе полно пришлых, и они высматривают не только вас. – Лоб Любомудра рассекли морщины. – Нам не нужна война с царствами Светлолесья, Фед. А они ищут повод. Так что я повторяю свой вопрос: что ты украл на этот раз? Сманить ученика моего удумал?

– Я и сам могу за себя говорить, – сердито сказал Минт.

Любомудр обвел взглядом гридницу и задержался на столе. Мы вкусили еды, и теперь нас нельзя выставить за порог, не осквернив очаг.

Я вдруг почувствовала прилив нежности к Минту.

– Так-то ты отплатил за доброту, Минт? Бросил тень на весь род. – Любомудр покачал головой. – Я не стану скрывать это перед мечевластителем.

Минт кивнул с мрачным удовлетворением.

– Я сам предстану перед Старейшинами, но сначала…

Парень подошел к идолу Странника, поклонился, а потом вытащил из сундука под ним нечто, обернутое в холстину.

– Сегодня в мой дом за помощью пришли странники, и мой черед отдавать долги.

На лице Любомудра застыла маска гнева и… ужаса. Но он не помешал ученику, а наоборот, застыл с такой прямой спиной, будто кол проглотил. Я тоже боялась пошелохнуться: творился какой-то непонятный мне, чужачке, обряд.

Минт развернул холстину и вытащил из нее проржавевшие ножны, но, вопреки виду рукоятки и остального, лезвие сияло как новенькое. Металл покрывала вязь знакомых и незнакомых рун.

– Заговор-клинок, – прошептал Фед.

– Лесёна, давай руку, – велел Минт.

Я взглянула на наставника, и тот кивнул.

Минт сначала порезал мою ладонь, потом свою. Я заметила, как наши тени расползлись в стороны и кольнули острыми углами стены. Рана напоминала Червоточину.

– С колдуном из одной кружки пить – мед и яд напополам делить, – процедил Любомудр, когда Минт убрал за пазуху заговор-клинок.

– У нас давно один кубок. – Он махнул рукой на лавки и перины. – Мой дом – ваш дом, оставайтесь столько, сколько захотите.

– А ты?

– Я должен предстать перед Старейшинами.

Когда они вышли, я сжала ладонь. Кровь унялась быстрее, чем тревога.

– Фед, – я опустилась перед ним на лавку, – я не могу поверить в то, что это происходит на самом деле. Давно ли старые боги откликались на зов?

Наставник смотрел в угол, откуда на нас взирали резные очи Странника.

– Кто знает? У наемников есть предание: если в дом Старейшины приходит путник, то ему нельзя отказать. Заговор-клинок скрепляет договор, ведь лезвие выковал Странник и отдал в дар отцам-основателям Сиирелл. Это один из трех клинков Сирин-эле. Теперь, где бы ты ни была, Минт будет знать, жива ли ты. Если клинок начнет ржаветь, дела плохи, а если изойдет кровью, то не найдется такой дороги, что приведет тебя обратно в мир живых.

В гриднице повисла глухая тишина. Царапина на ладони горела, а в ушах стоял голос наставника. Колдовство крови ведь под запретом…

– Но разве не кровь скрепила наш договор с Минтом?

– Тот, кто выковал заговор-клинок, превыше любой скверны, – прошептал Фед. – Лучше расскажи, что за сон ты сегодня видела.

– Я видела женщину за прялкой, – несмело произнесла я. – Фед, я, кажется, видела Крылатую.

– Хорошо. – Но голос наставника говорил обратное. – Похоже, я понял, о чем ты толковала.

После встречи с Крылатой оберег словно ожил. От него потянулась тонкая ниточка покрова милости и подарила мне то, что я под ворохом лет хотела спрятать. Что оберег хотел мне сказать? О чем напоминал?

– Значит, ты увидела прошлое, когда коснулась оберега и дерева одновременно, – проговорил Фед, когда я поведала ему о видении под ракитой.

– Память возвращается?

– Рано судить. Но между твоими воспоминаниями и тем, чего ты касаешься, явно есть какая-то нить, – сказал наставник. – Крылатая – управительница нитей. Быть может, твоя жертва была принята, а просьба услышана.

– И как быть теперь?

Фед закрыл глаза.

– Наблюдать, что же еще.

– Почему сейчас? Почему мы?

Он повернулся к идолу Странника и вдруг сказал:

– Коснись его ладонью.

Только сейчас я рассмотрела, что основание идола прилажено к деревянным стенам, а те, в свою очередь, испещрены старинной рунической вязью.

– Ты думаешь, что…

– Ты хотела ответов? Древние боги не только давали нам силу, но и сами уважали нас за нее. А только сильный способен на жертву.

Я подошла к идолу и неловко потянулась к основанию. Одно дело – шептать отчаянно и наудачу, и совсем другое – знать, что за мольбу с тебя спросят.

Готова ли я заглянуть в прошлое? Готова ли узнать, кем был тот парень из моих снов? Откуда у меня самой на запястьях шрамы?

И я окропила рудой своих жил ссохшееся дерево, а другой рукой стиснула теплый оберег.

Наемничьи хоромы подернулись янтарной пеленой, а я будто нырнула под воду. Уши заложило, и очертания вещей смазались. Но одно я видела ясно: тесную горницу Обители. Снова день, когда я впервые появилась среди колдунов. На этот раз воспоминание отделило меня от ощущений, и когда все стало четким, я увидела себя десятилетнюю, спящую на сундуке с периной. Из кокона шерстяных одеял выглядывали только чистые мокрые косы да распаренное теплым подземным источником лицо.

Рядом сидели Фед и Инирика. Наставник играл на гуслях колыбельную, а дрожащая рука женщины вела гребень по моим волосам. Но теперь я чуяла: рука эта не по доброй воле колтуны распутывала.

– Не хочу… колдовать, – прошептала я сквозь сон.

Колдуны, удивленные звуком голоса, прервали свои занятия.

– Ох и намучаемся мы с ней, – вздохнула женщина.

– Она подарок богов. – Фед отставил гусли и поправил на мне одеяло. – Среди нас, колдунов с Пути Созидания, ее некому учить, но пусть Совет доверит девочку мне. Я знаю, о чем прошу.

Инирика встала, отряхнула с подола невидимые пылинки и убрала костяной гребень за пазуху. Она явно пыталась скрыть за этим терзавшую ее мысль, но не смогла.

– Я сегодня толковала ученикам про змеев-аспидов, – тихо произнесла она. – Как они появляются, чем живут… Мне всегда казалось особенно гадким, что змея оставляет в курином гнезде свое яйцо. Ничего не ведающая наседка высиживает его, точно родное. Но помнишь, кто становится первой жертвой аспида?

– Я позабочусь о ней.

– Ты странствуешь. – Колдунья нехотя улыбнулась и неумелым, словно давно забытым движением коснулась гуслей. – А такое колдовство вырвется наружу и станет заметным.

– Я научу ее.

– Но если девчонка будет слишком учена, ты знаешь, что случится. Она может услышать… его. Так же, как и колдуны древности.

– Тогда, когда я закончу ее обучать, она вернется в Обитель. Вдруг она сама к тому времени не захочет жить в Светлолесье? Пусть увидит, каков мир снаружи. А если ты уговоришь Совет отдать мне ее в воспитанницы, я не стану рваться в бой с червенцами.

Фед глядел на Инирику мягко, но твердо. Его глаза блестели, как две синие звезды. Колдунья тоже это заметила и потупила взгляд. Даже в полутьме был виден жаркий румянец, заливший ее щеки.

– Тебя привлекает все опасное. – Женщина скривила губы. – Ты бы и сам хотел такую силу, как у нее?

– Было время, когда я бы сказал «нет». Но ее дар… Обращать все в пепел. Разрушать. Это начало, а не конец.

Инирика смотрела на меня с улыбкой, но глаза ее выдавали: она боялась за Обитель, боялась того, что я стану колдуньей Разрушения, над которой не будет власти. Правила предписывали заботиться обо мне, но истина заключалась в том, что Инирике хотелось держать аспида подальше от своего гнезда.

– Ты дал ей имя?

– Лесёна. – Фед снова взял в руки гусли. – Дикий зверек из Светлолесья.

В те разы, когда мы возвращались в Обитель, я пряталась в читальнях, чтобы не встречаться с Инирикой в полутьме каменных коридоров. Глаза колдуньи будто спрашивали: «Чего ждать от тебя, зверек?» Так неужели оберег напоминал мне о колдовстве? Или о знании моего Пути?

– Что ты видела? – спросил Фед.

Когда я рассказала, наставник вздохнул.

– Каждый колдун от рождения имел дар, но как его развивать, по какой дороге знания и служения отправиться, выбирал сам.

Да, Три дороги, про которые пел Фед, пока вез меня в Обитель: Путь Созидания, Путь Превращения и Путь Разрушения. Колдуны с Пути Созидания создавали связи между всем сущим, и им легче всех давалось исцеление. Фед своими песнями плел целые полотна и переносил слушателей в царство оживших сказаний. Елар сращивал кости и порезы. Инирика растила травы, ходила по весне засевать поля рожью и репой. Каждый из них мог дать человеку добро, порадовать Отца-Сола.

– Со времен основания Обители там появлялись и жили только колдуны Пути Созидания. – В голосе Феда слышалось смущение, будто ему неловко за Инирику. – Почему так случилось, никто не знает, но, видно, такова воля богов. Поэтому, когда Древо разбудило твою силу, начался переполох, ведь Путь Разрушения отличается от наших чар, как отличается солнце от луны.

Давно мы не говорили вот так, как прежде. Я снова в полной мере ощущала себя ученицей, и тревога внутри спадала. Я даже не догадывалась, насколько нуждалась в крепком плече наставника все это время! И он тоже будто бы только сейчас это понял. Я видела в его глазах раскаяние: он корил себя за то, что оставил меня на все эти месяцы один на один с даром.

Мой Путь. Я могла рушить связи и сплетения внутри вещей. Обрывать тонкие нити, которыми пронизано все живое и неживое. В Обители сохранились руны пращуров, по которым учились другие, но то были знания Созидающих, мне недоступные. С Пути Разрушения сохранились всего две руны: Арф и Дарица. Из них я научилась плести только два заклятья-узора: прямой силы и помехи. Без сплетений я могла вызывать только живой огонь, но каждый раз это заканчивалось бедой. Раньше Фед заставлял меня работать с ним, приручать, но после случившегося в Дубравре прекратил уроки.

Каждый Путь – это своя, не похожая на другие, дорога. Когда-то все три были одинаково важны и полезны для мира. Но после того как первый червенец Мечислав сокрушил последнего колдовского царя, все изменилось: колдуны Созидания прячут свой дар от людей, колдунья Разрушения не желает ничего разрушать, а о колдунах с Пути Превращения вообще ничего не слышно.

Про старых богов, в которых верили и почитали пращуры людей и колдунов, давно молчали земли. Сказывали, будто потеряли старые боги силу над Срединным миром, ушли. Что были они не истинными, а всего лишь братьями нашими старшими, вслед за колдунами во тьму ступили, и унесла их небесная река от наших земель… И пришел триста лет назад жрец-человек, и создал Закон, и восславил Единого – того, кто все сотворил, кто дал людям силу и знание оберегать мир, и люди стали поклоняться ему.

Неужели моя неискусная мольба долетела до старых богов?

– Вот почему нельзя отступать от Линдозера, – сказала я, а Фед, подумав, кивнул. – Если в нем таится хоть частица знания, легенды или забытого заклятья, то это уже надежда, уже – награда.

Ведь бывало так, что в старых весях, у бабок-шептуний хранились заклятья. Мы с Федом как-то нашли в двух домах кусочки одного и того же колдовства, спрятанного в колыбельных. Фед извлек из них нити, что-то дописал-выплел сам и соткал прославленную теперь в Обители вещь – заклинание щита.

Теперь же нам ничего другого не оставалось, как ждать возвращения Минта. Я устроилась на лавке и смежила веки. Фед свернулся рядом.

– Не нам гадать, что замыслили боги. Не держись за воспоминания, не ищи их сама. Возможно, тебе уготовано через них увидеть ясность нынешних дней, а не минувших.

Я поразмыслила над его словами. Фед снова заговорил:

– Скоро Ночь Папоротника, а про Крылатую иногда вспоминают перед ней… Может, потому она тебе и явилась? Ты просила помощи в поисках?

Я чуть поднялась на постели. Ночь Папоротника – старинный обряд поиска своего суженого. Девушки и юноши отправляются ночью летнего Солнцеворота в лес, где под покровом тайны соединяют свои судьбы. Неужели об этом пророчила богиня? Я закусила губу.

– Как сталось так, что Крылатая ведает священной Ночью?

Наставник сперва молчал и уж потом, как смежились мои веки, заговорил:

– Мир повернулся, Лесёна. Верховные божества наших пращуров сменились Единым. Имена забыты или поруганы. Все смешалось: простой люд уже не помнит, из каких глубин тянутся обычаи.

И дальше его голос стал совсем тихим, почти неразличимым.

– Про Ночь Папоротника в Обители сказывали так: один из сыновей Отца-Сола полюбил богиню, и добро, если б не была она чужой невестой. Но вспыхнула любовь запретным пламенем, подожгла нити судеб самих богов. Уговорились влюбленные провести одну-единственную ночь в роще мира людей, за священными ракитами, посреди поля, засеянного снами – красными-красными маками. Но явился змей и похитил богиню, унес к себе в недра темные, а молодой Солович, явившийся на встречу, нашел одни лишь слезы, да и те цветком папоротника обернулись. То был знак от любимой, памятка: приложи цветок к сердцу горячему, пламенному, иди через мрак колодезный. Иди, путник!

– Цветок, что отворяет все замки, открывает клады и тайны мира, – сонно прошептала я. – Да, Инирика рассказывала про него. Когда-то Галлая-матушка с его помощью открыла Обитель. Ты видел его когда-нибудь своими глазами?

– Нет. Толкуют, будто встречается он редко, да только чтобы добыть его, нужен особый подход. А люди уж и не помнят о цветке! Не ищут. А вот обычай остался, ведь давным-давно верили, что хозяйка Ночи, Крылатая, приглядит за молодыми и сплетет их нити воедино. Особенно повезет тем, кто отыщет редкий цветок – особый знак. Такая любовь начертана свыше. Хоть и придется ради нее пройти через мрак и не убояться ни чуди, ни людей. Все, Лес-с-сёна. Отдыхай.

И я спала и не знала, что в ночь Калинового Моста Минт предстал перед главами родов и отвечал за колдунов под своим кровом. Старый обычай защитил его перед Старейшинами, но наложил тяжелый зарок: быть в изгнании и не возвращаться, пока не вернет славу своему роду. Не знала я и того, что на щеки красавицы Лады падали слезы. Откуда мне это было знать? Старейшины дали время покинуть Сиирелл до полудня, а сам Минт еще нескоро рассказал мне о себе…

В ту ночь я вновь видела сон, и в нем на полу плясали блики мертвенного сияния. Холодный ветер с кристалликами льда царапал щеки, сыпал в глаза снег.

Завывания ветра напоминали плач.

– Я найду тебя, слышишь?

«Час настал», – вторил нежный голос внутри.

5

Стрела веры

До залива шли быстро.

Солнце всходило над морем; носились, погружая в воду клювы, белопузые чайки, и даже ветер, такой неспокойный минувшие дни, стих. Я порадовалась: не каждый день природа пребывала в подобном согласии.

Но на этом везение кончилось. Ночные штормы и слухи о колдунах увеличили поток желающих уехать из Сиирелл, и в ранний час в порту столпились торговцы. Городская стража выдергивала путников для досмотра, от пришвартованного судна в Сиирелл спешили темнокожие асканийцы. Торговцы заполонили мостки и, проверяя крепления на телегах, покрикивали на помощников.

Мы встали в очередь на переправу, но Минту наскучило топтаться на месте, и он попер в самую гущу.

– Что ты делаешь? – зашипела я.

– Расступитесь, хапуги, дайте божьему человеку пройти! – Минт толкнул купцов перед нами и обернулся ко мне. – Раз жрецы такие могущественные, надо этим пользоваться.

– Лес-с-сёна, давай за ним, – подхватил Фед.

Но оценить придумку не удалось, потому что плотная (и потная!) стена торговцев не дрогнула и отбросила нас к складам.

– Держитесь. – Фед что есть силы вцепился мне в волосы.

Кое-как претерпев тесноту и близкое знакомство с чужими животами, мы, очумелые, вылезли-таки в конце пристани. Но на крыше склада показался приземистый управитель порта и громогласно объявил, что переправы сегодня не будет.

Толпа разразилась криками.

– Приказ мечевластителя – никого не выпускать, – добавил управитель слабеющим голосом и поспешил скрыться.

Купцы возмущались недолго, на пристани за считаные мгновения стало больше стражи, и волнения, едва зародившись, унялись в самом начале.

– Нельзя плыть? А это тогда что? – Один из купцов указал на две покидающие залив ладьи. – Если они уплыли, значит…

– Глаза разуй, – перебил его другой. – Какой на парусах знак?

Минт прищурился. Я украдкой подняла сетчатое покрывало и тоже всмотрелась вдаль, туда, где к краю моря двигались два судна. На развевающихся парусах угадывалось червенское око.

– Похоже, уплыть могут только жрецы, – с досадой сказал Минт.

– Спрячьтесь, а я осмотрю причалы, – велел Фед. – Кто-нибудь точно нарушит приказ.

– Согласен. Мы устроимся на во-о-он тех ступенях за складами.

Мы с Минтом направились к ступенькам, и наемник по-прежнему не стеснялся пользоваться преимуществом в росте и силе, чтобы расталкивать прохожих.

– Эй, пошел вон! – Минт на ходу дал подзатыльник вихрастому парнишке. – Жулья развелось!

– Ты что, забрал у него монетку? – возмутилась я.

– Я забрал ее у вора, она моя. Хочешь, куплю тебе пирожок?

– Давай и его тоже тогда украдем, чего уж!

– Посмотри-ка, какая честная, – Минт со смехом повысил голос. – Будто не знаю, откуда твой наряд!

Я вспыхнула. Минт остановил лоточницу и купил мне пряник, а себе – ватрушку с ревеневым повидлом.

– Ну, Сёнка, не время быть ханжой.

Голод взял свое, поэтому я протянула руку за угощением, и Минт довольно хмыкнул.

Мы уселись на каменные ступени и какое-то время ели молча, изредка бросая друг на друга косые взгляды. Есть приходилось медленно, отщипывая кусочек за кусочком и просовывая их под сетку.

– Что с ним произошло? – Минт отряхнул руки от крошек и утер рот ладонью. – Фед так изменился…

– Может, ты не заметил, но он стал ящерицей.

– Да я не про это. – Наемник смерил меня строгим взглядом. – А про то, что произошло. Почему он надломился?

– Надломился?

Минт кивнул. Я покосилась по сторонам.

– Елар… Он был учеником Феда еще до меня и так же, как он, странствовал. Елар был лекарем с Пути Созидания и не хотел сидеть в Обители. Он считал, что мы должны делиться знаниями. Помогать. Исцелять.

Я остановилась, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. Минт молчал.

– Совет не хотел его отпускать, но Фед настоял. И Елар лечил людей в Дубравре, пока две зимы назад его не схватили червенцы. Фед бросился к нему на помощь, но опоздал. Елара казнил Алый Ворон. – Я проглотила вставший в горле комок. – Ты слышал о нем?

– Да, – с горечью сказал Минт. – Червенец, который стал наместником Ардонийского царства.

Я завернула оставшийся кусок пряника в холстину и провела рукой по своим наручам.

– Их подарил мне Елар, – сказала я. – С наружной стороны они расшиты маками, а внутри отделаны чешуей аспида. Видишь?

– Вижу, что вашему народу с каждым годом все опаснее находиться в тех землях.

– Поэтому я и еду, разве не понимаешь?

Минт покосился на меня и сдержал вздох.

– Ты это… Прости тогда за сапоги.

– Ничего. – Я улыбнулась. – Еще сочтемся.

Больше никто из нас не проронил ни слова, так и сидели, глядя на море. Царапина на ладони – словно одна на двоих. Так странно было ощущать что-то, связывающее меня с другим человеком… Нареченным братом? Неспроста я, похоже, помянула Елара. Одного брата в Светлолесье я потеряла, но Сиирелл послал нового, и теперь мы оба возвращались на неприветливые земли.

Я знала, что половину Светлолесья покрывали лесные дебри. Они тянулись от снеговых цепей на севере до пустошей на юге, где обитали воинственные кочевники Екадии. От одного царства к другому через лес шло множество дорог: самая длинная начиналась у хребтов Ардонии, рассекала Светлолесье пополам и упиралась в золотые копи Святобории.

Светлолесье помнило век Полуночи, но и в нынешние времена людям довелось воевать. Пятнадцать зим назад царь Ардонии объединился с всадниками Екадийских пустошей и пошел на Святоборийские земли. Говорят, не так страшна была бы эта война, если бы не тайная тропа Мглистого леса, ведь именно по ней незамеченным прошло вражье войско. Когда неприятель ступил на земли Святобории, было уже поздно созывать знамена верных княжей. Война Трех Царств длилась всю осень и унесла много славных мужей. Сам могучий царь Святобории сложил голову на поле брани, и на царский трон сел его младший брат, но, весь за весью, падали они под напором объединенной рати из Ардонии. И не устоять было бы Злату, стольному святоборийскому городу перед этой волной, если бы не случай. Одна ночь изменила ход всей войны, когда царя Ардонии уличили в колдовстве и казнили в своей же ставке.

Во главе его войска встал жрец-воевода, который пошел на мировую с новым царем Святобории. Воеводу того звали Драург Алый Ворон. Он был одним из самых прославленных червенцев, а после войны стал наместником Ардонии. Его кровавая слава бежала впереди него. Палач колдунов стал палачом царей и дела своего не бросил…

Я очнулась от мыслей, когда Фед ухватился за припасенный остаток пряника.

– Сегодня отходит еще одно червенское с-с-судно, – сказал наставник с набитым ртом. – Слыхал, что скоро с Черного мыса поплывут работорговцы. Опасные ребята, но…

– Нет, – резко сказал Минт. – Они тесно дружат с морскими разбойниками с Луч-Поясов, и с каждым годом плыть мимо тех островов все опаснее. В том месяце сгинули сразу три купеческие ладьи. Сказывают, что всех вырезали.

Я подавила дрожь. Морская дорога всегда была опасной. Неспокойные волны того и гляди утянут на дно, но и им не сравниться с лютым разбойничьим племенем, орудующим на островах. Как быть?

Минт вскочил на ноги.

– У меня появилась восхитительная идея. Одно жаль: вам она не понравится.

Он обернулся ко мне и сжал губы, превратившиеся в четкую полосу, взгляд снова потяжелел.

– Нам нужно сесть на червенское судно.

Я решила, что ослышалась.

Это безумие.

Фед, похоже, тоже лишился дара речи.

– Поднимайтесь. – Минт втиснул свою ладонь в мою. Пальцы сомкнулись, опережая шедшую по пятам тошноту. Горло словно сдавило.

– Это же верная гибель, – едва слышно произнесла я. – Фед?

Наставник прожигал глазами наемника, но ничего не предпринимал. Казалось, Фед без слов понял замысел Минта и теперь просчитывал его сам.

– Я думаю, это может сработать.

Корабль червенцев был больше тех, что обычно прибывали в Сиирелл: могучий, четырехмачтовый. Рядом с ним терялись и купеческие лодчонки из Святобории, и торговые, похожие на толстых рыб, двухпалубники из Аскании. Я как в дурмане шла за Минтом, страх уступил место чувству острой безнадежности.

– Держись у врага на виду, – со смешком, будто отвечая на мои мысли, сказал Минт и потянул меня вслед за собой.

– Как… как, чудь тебя раздери, ты себе это представляешь? – наконец выдавила я.

– Тебе ничего не придется делать: просто молчи! – Минт все сильней распалялся, в карих глазах затеяли пляску озорные огни.

– Давай попробуем найти другое судно? – Я освободила руку. Остановилась. Наверное, это был порыв малодушия или, наоборот, здравомыслия, но воин ему не внял. Он обернулся, вместо ответа поправил на мне очелье и с шальной ухмылочкой пошел к червенцам.

– Иди, – коротко сказал Фед, и я сдалась.

На судне красовалась многообещающая резная надпись: «Стрела веры». Трюм зиял провалами черных окон, но ни весел, ни гребцов не наблюдалось, хотя слух тревожило мужское многоголосье. Команда, судя по крикам, готовилась к отплытию.

Перекинутую лестницу охраняли в два ряда – в две красные стены – здоровенные червенцы, по сравнению с которыми даже Орт и Эрт казались детьми.

Все мои силы уходили на одно-единственное – идти ровно. Так мы и подошли к причалу: я на негнущихся ногах, Минт – уверенным прыгучим шагом.

– Кто вы? Назовитесь, – велел чернобородый жрец в кольчуге.

– Куда плывет этот корабль? – огорошил его – да и меня – своей наглостью Минт.

Вопрос был задан с таким напором, что червенец опешил и пробормотал:

– В Святоборию…

Расплата была скорой. Болтливого оттеснили свои же, вперед вышли двое и, надвинув поглубже шлемы, воззрились на Минта с плотоядными усмешками.

– Я охранитель мунисы, – заявил воитель тем же тоном. – Возьмите нас с собой.

– А еще чего, щенок?

– Нам нужно скорее покинуть этот оскверненный остров!

– Дождитесь переправы, как все.

Я было обрадовалась, но у богов, похоже, имелись свои планы.

– Что происходит? – Вопрос, требовательно раздавшийся за спиной червенцев, застал врасплох не только нас. Жрецы вытянулись в струнку и разошлись. Сквозь них, волком среди неповоротливых медведей, скользил червенец, при взгляде на которого кровь окончательно застыла в жилах. Колхат! Жив-здоров, даже булавка при нем!

– Стой спокойно, Лесёна! – шепнул Фед.

– Наемник говорит, что муниса должна плыть на «Стреле».

– Срочно плыть, – добавил наемник. Я же мысленно молилась Крылатой.

– Да? – Колхат обернулся и смерил нас взглядом. Но не колючим и цепким, а таким, каким он глядел на меня тогда, за столом. – И к чему такая срочность?

– Дух города отравлен акудным дыханием, и моя госпожа отправляется в путь, чтобы призвать на этот остров своих сестер!

Минт выпятил грудь. Пылкая речь вызвала у Колхата нечто, отдаленно похожее на умиление, поскольку брови его поползли вверх, а лицо таки перекосила улыбка. Остальные жрецы, переглядываясь и не смея рта раскрыть в присутствии своего воеводы, утробно сопели, но руки, все как один, с клинков поубирали.

– Ждите, – сказал Колхат и взошел на судно.

Я отошла в сторону и прикрыла глаза.

«Нам конец, – в ужасе думала я. – Они точно догадаются, кто мы».

В это время Минт с беспечным видом насвистывал «Царевну-бродяжку», испытывая терпение и без того рассерженных жрецов.

Наконец в начале лестницы показался Колхат.

– Единый благосклонен ко всем, кто посвятил свою жизнь борьбе с нечестивыми, – сказал он мягко и пальцем поманил нас к себе.

– Да гореть им в змеином пекле, – отозвался Минт.

Я, шагая за ним, с невольным восхищением отметила, что роль ярого противника колдунов давалась наемнику просто превосходно.

– Мне нравится твой задор, – вдруг обратился Колхат к Минту. – Из тебя может выйти толковый жрец. Не думал?

– Может, и думал, – серьезно ответил парень.

– Ты ведь из Сиирелл, верно? Хочешь, оставайся со мной, а о мунисе позаботятся мои люди на корабле. Признаюсь, я ищу разумного человека с острова.

– Зачем?

– Колдуны долго здесь прятались, но наследили с лихвой. Мы отыщем их, но мне нужна помощь местных.

Минт улыбнулся так, будто ему посулили золотые копи.

– Я дал госпоже слово, – сказал он.

– Славный ты парень. – Колхат коснулся рубиновой булавки на кафтане. – А мне придется, видно, снова переговорить с держателями оскверненной корчмы…

Я вдруг поняла, к чему он ведет. Червенец хотел знать о нас с Федом все подробности, и отвечать ему придется тем, кто был близок к нам. Осе и остальным! Похоже, Любомудр был прав: жрецы добрались и до Сиирелл, раз мечевластитель позволил им такое.

– Что ж, да пошлет вам Единый благословение, – произнес Колхат и обернулся к худому и длинному, как ветка сухостоя, мужчине. – Можете отплывать, кормчий.

Колхат спустился и стоял, наблюдая за тем, как из нижней части «Стрелы веры» появляются весла. Гнусная, жиденькая улыбка не сходила с тонких губ, как бы червенец ее ни прятал.

Кусок стальной глади Моинского моря между кораблем и Сиирелл рос, а я не знала, что делать. От мысли, что Колхат будет пытать бедную Осю и хозяев корчмы, все внутри сжималось от ужаса.

– Мы ничем им сейчас не поможем, – проскрежетал голос Феда.

Минт, сияя, как новенькая монета, подошел к борту и помахал оставшимся на той стороне червенцам. Я поплелась за ним и, хоть качка была несильная, умудрилась запнуться и упасть.

Озарение пришло в тот же миг. Колхат забудет о допросе, если поймет, что сам посадил меня на судно.

Когда поймет, что враг не в Сиирелл!

И я подняла свое покрывало.

Когда Колхат разглядел мое лицо, его собственное перекосилось от негодования. Он понял, кого посадил на судно. Но было поздно. Ветер глушил голоса, и его предостерегающий крик не долетал до червенцев на судне. Колхат бросился в воду, явно надеясь догнать нас.

– Что произошло? Как он понял? – прошептал Фед.

– Кол… дун… – услышала я. Но к счастью, червенцы на берегу тоже завопили, и голос Колхата и вовсе потонул в общем крике.

Жрецы на судне прильнули к бортам.

– Какого чудня они вытворяют?! – Кормчий нахмурился и велел одному из своих людей: – Ступай, спроси дозволения развернуть «Стрелу».

Минт положил руку на клинок и загородил меня собой, но внимание на нас никто не обращал. Червенцы с берега прыгали в воду, и все как один плыли к кораблю. Это вызвало такой переполох на судне, что на верхнюю палубу высыпало не меньше двух дюжин ардонийцев вперемешку со жрецами. Я в отчаянии оглядывалась по сторонам, не зная, что делать. Если судно развернут, мы окажемся в смертельной западне.

– Лесёна, – Минт повернул ко мне бледное лицо, – можешь… ну… отвлечь их?

– Ты про колдовство?

– Да! Я-то слышу, что он кричит, но если и другие прислушаются…

– Нет! – отчаяние в голосе Феда, казалось, было осязаемым. Ящерица повисла на одной из моих прядей и больно тянула голову к плечу.

Минт смерил наставника безумным взглядом. В нем ясно читалось, что если мы не подчинимся, случится кое-что похуже. Причем «похуже» устроит лично он сам, Минт.

– Подожги мачту, – процедил Фед, отпуская мои волосы.

Но это был сущий мрак. Такого я не могла себе представить: колдовать в окружении червенцев! Я бросилась к мачте. Минт снова прикрыл меня собой. Переполошенная команда толпилась у бортов и решала, что делать с кораблем.

Я прижала ладони к дереву и зажмурилась.

В этот раз колдовство хлебало мой чистый ужас жадными глотками. Пока чары оплетали волокна мачты, я оседала все ниже на пол. Огонь, зародившийся внутри, словно имел свою волю. Он был слишком силен.

– Хватит! – заорал Фед.

Я не сумела отнять ладони, они будто срослись с деревом. Минт рывком оттащил меня в сторону, и все померкло. По пальцам тек холод, но, добравшись до груди, наткнулся на тепло обережного камня и затих.

– Пожа-а-а-ар!

Я приоткрыла глаза.

Команда бросилась тушить занимавшуюся пламенем мачту.

Колхат не сдавался, но волны усилились, и он не мог одолеть их. Послышался полный ненависти и отчаяния звериный рык.

– Хоть какая-то польза от колдовства, – удовлетворенно протянул Минт, так же, как и я, следивший за Колхатом. – Теперь судно не обгонит даже маара-кобылица. Это был тот хрен, из корчмы?

Я кивнула.

Ардонийцы многократно и истово освящали себя знамениями Единого.

– Что здесь происходит? – спросил надтреснутый голос.

За спинами было не разглядеть, кто это. Я встала на цыпочки и увидела подбитый соболиным мехом ворот. Все на судне притихли, а кормчий, опустив глаза, произнес:

– Господин Колхат прыгнул в воду. Потом загорелась мачта, но мы потушили пожар.

По команде прошел шепоток про женщин и дурные знаки, а потом все, кто был рядом, оглянулись на нас.

– Разворачиваемся, господин наместник? – спросил кормчий, явно стараясь не обращать внимания на вновь нарастающий гул вокруг.

– Нет, – произнес человек в мехах. – Задерживаться нельзя. Разместите наших гостей должным образом, а потом передайте, что Драург Алый Ворон ждет мунису у себя.

6

Алый Ворон

– Отчего ты живешь здесь, Елар?

Дубравр соседствовал с горными кряжами, каменисто-песочная земля была скудна на дары, но в степях жизнь текла еще хуже: кочевой народ пустошей отличался норовистым нравом и силой, и их беспрестанная внутриплеменная вражда выливалась в набеги на пограничные царства. В Дубравре жили те, кто не приспособился к новой Ардонии и не решился пересечь пустоши, чтобы начать все заново в Святобории.

Но и назвать этот город добрым язык не поворачивался. Многие дома были брошены: голодная зима и болезни терзали Дубравр несколько лет.

Елар, высокий, загорелый, изрядно похудевший, обнимал Феда и трепал мои короткие вихры в нашу встречу.

– Всю красу погубили, – вздыхал он. – Куда же девке без кос?

– В степях пусть лучше побудет мальчишкой, – ворчал Фед.

– Ничего, что-нибудь придумаем. – Елар улыбнулся мне и отворил дверь в дом, приглашая. – Я тебе такой отвар сделаю, Лесёна, пуще прежнего разрастутся. Хочешь, будут еще и кудрявыми?

Совет из Обители позволил послать ученика Феда сюда больше года назад, чтобы выяснить, какие вести идут из Ардонии, но Елар остался, чтобы помочь местным пережить зиму, и мы с Федом впервые навестили его.

В Дубравре все было хрупким, точно сделанным из песка, и казалось, будто малого набега и еще одной голодной зимы будет достаточно, чтобы окончательно стереть его в пыль.

Но город выстоял зиму. И еще одну. Елар варил настои из степных трав, принимал людей, и жизнь текла рядом с ним, упорно пробиваясь сквозь невзгоды, как молодая трава.

Позже, вечером, когда мы сидели в маленьком лекарском доме, Елар молча слушал наставления Феда и лишь один раз задал вопрос, но этого хватило, чтобы мы остались при нем на долгие месяцы.

– Ты будешь дураком, если обменяешь свою жизнь на пыль и камни, – сказал тогда Фед.

– Разве ты не знаешь, учитель, что огонь нужней там, где тьма?

– На твой огонь слетится беда, – со вздохом отозвался Фед, и больше они в тот вечер не разговаривали.

Когда мы с наставником появились в Дубравре, слава Елара была уже велика. В его бедный дом с раннего утра тянулась очередь.

Фед следил за работой ученика, оставив свои гусли покрываться желтой пылью в углу. Я же была при Еларе, помогала. Мне нравилось следить за сосредоточенным лицом лекаря, за тонкими, сухими руками, и нравился запах трав – то был запах надежды. Никогда я прежде не видела, чтобы на колдуна смотрели так. Никогда.

Фед мрачнел с каждым днем все сильнее и по вечерам долго спорил со своим учеником, когда думал, что я уже сплю.

Нутром мы все знали, что правда стояла за Еларом.

Шли дни. Когда оканчивалась дневная работа, я ходила учиться танцам у соседки, бывшей невольницы, чья причудливая судьба привела ее сначала из Аскании в Екадию, а затем и в Дубравр. Женщину звали Аса, и ее тело могло рассказывать истории – такие же интересные, как и ее собственная, – лучше слов. Она учила меня диким степным пляскам екадийцев и чарующим змееподобным танцам асканийцев. Мои успехи отвлекали Феда, но не меня саму. Людей вокруг нас становилось все больше, и страх следовал вместе с ними, поэтому я прикрывала длинными рукавами запястья, обматывая их полотном. Казалось, любое неосторожное движение выдаст нашу тайну.

– Говорят, летающих змиев видели в последний раз в этих горах. – Елар колдовством сращивал нить за нитью, чешую за чешуей на моих новеньких наручах с маками. – Ты знаешь, Лесёна, что прочней чешуи аспида ничего нет? Вот и ты ничего не бойся.

Он хотел подарить мне кусочек смелости, будто бы она могла стать оберегом. Но ни правда, ни смелость не сумели уберечь самого Елара. К середине лета его взяли червенцы во главе с Алым Вороном.

Вряд ли горожане не догадывались, кто такой Елар на самом деле, но и слуха было достаточно, чтобы однажды ночью в лекарский дом нагрянули червенцы. И когда Елара не стало, город тоже ненадолго задержался в Срединном мире: зимой от мора пал скот, а по весне проказа взялась за людей. Дубравр сожгли червенцы, а оставшихся людей забрали кочевники.

К тому времени мы с наставником были уже в Святобории. Фед оставил меня в Обители и исчез почти на год, а когда явился, это был не тот колдун, которого я знала раньше.

– Наглость – второе счастье. – Минт заглянул в общую комнату и, удостоверившись, что рядом никого нет, вернулся в отведенную нам каморку. «Должный образ» в понимании червенцев оказался скромным. Если мне спальное место подготовили, то охранителю полагалось спать в проходе, на полу. Но Минт не жаловался.

– Пить хочешь?

Воин стащил со стола кувшин, щедро плеснул воды в кружку и протянул мне, но я отказалась. Сиирелл исчезал вдали, а у меня все еще подводило нутро. Фед молчал, также пребывая в подавленном настроении. Ардониец-провожатый сказал, что перед встречей с наместником меня осмотрит другая муниса. Для нас это означало, что с Алым Вороном я столкнусь одна.

Столкнусь с убийцей Елара…

– Не бойся. – Минт плюхнулся рядом со мной. – Трапеза даже на руку, если он чтит обычаи. А завтра мы уже будем в Святобории.

– Алый Ворон – червенец. – Я пыталась унять дрожь. – Лишь во время войны Трех Царств он стал наместником.

– Фед. – Минт поискал глазами ящерицу. – Что скажешь?

С наставником что-то творилось. Когда он узнал, что рядом Драург, то не проронил ни слова. Теперь же Фед застыл на моем плече, как деревянный идольчик.

– Все, что я скажу, – медленно проговорил он, – молчи, Лесёна.

– Они решат, что я не в себе. – Я покачала головой.

– Главное, не трястись. – Осушив кружку, Минт вытащил из-за пояса заговор-клинок и показал чистое, без единой ржавчинки, лезвие. – Видишь, тебе ничто не угрожает… Погодите-ка!

Наемник вернул клинок в ножны, опустился на колени и прильнул к полу ухом.

– Кто-то идет.

Я схватила кувшин и в считаное мгновение осушила его. Фед, снова притихший, переполз на стол и спрятался за сумой.

– Не трясись. – Минт коснулся заговор-клинка. – Это очередное представление. Тебе не привыкать, да и мы рядом.

– Я проберусь в трапезную, – сказал наставник.

В каморку постучались. Наемник, подмигнув, отворил дверь.

– Крылатая, помоги, – прошептала я и коснулась гладкого теплого камня, подаренного наставником.

Меня отвели в тесную комнатку, где, кроме высокой худой женщины в серой рубахе, находились еще две девушки-прислужницы. От всех резко пахло мыльным корнем и полынной горечью, будто они только что покинули лавку травника.

Мне пригодились напутствия старого просветителя из Сиирелл. Те, кто носит серое, должны быть кроткими и добродетельными.

Я скомканно поклонилась жрице. Ее сетчатый покров был таким коротким, что едва прикрывал глаза и выставлял напоказ розовые рубцы – полосы от шрамов – вдоль носа.

– Сними с себя одежду, сестра, – велела одна из девиц.

Меня осмотрели и ощупали, даже в зубы заглянули. Я старалась не дрожать, но стыд взял свое.

– Украшение? – спросила верховная жрица, указывая на оберег.

– Подарок отца.

Муниса поджала губы.

– А наручи?

Я вспомнила руки, бережно сращивающие чешую аспида над рубцами, перед которыми они оказались бессильны. Вспомнила и подняла подбородок, в этот миг все смущение от наготы покинуло меня.

– От брата.

– Муниса стирает себя перед ликом Единого, и он наполняет ее мудростью, – холодно сказала жрица. – Без жертвы невозможно истинное служение. Запомни.

Благодаря совету Минта я видела себя как будто со стороны, и это уберегло меня от тревожных мыслей. Я смогла сохранить рассудительность, будучи раздетой и пристыженной жрицами Единого. Но хватит ли этого для встречи с Драургом?

– А теперь одевайся, – приказала муниса, – и иди за мной.

Трапезная оказалась на удивление светлой и просторной, хотя все, связанное с червенцами, представлялось мрачным, как подземелье, и нарочито дорогим, как и всякие излишки, которые могли себе позволить люди, обладающие такими влиянием и мощью. В центре стола звенели в такт мерному покачиванию волн серебряные колокольчики. В нишах стен поблескивали светцы, и мне показалось, что за одним мелькнул знакомый хвост…

Во главе накрытого стола сидели мужчина в черном и светловолосая девушка в сине-золотом.

Я затаила дыхание, гадая, с чего бы начать.

– Меня зовут Драург Алый Ворон, – опередил меня мужчина.

Это просто игра, часть выступления. Я поклонилась, снова представляя себя со стороны, а когда распрямилась, встретилась взглядом с Драургом… И обмерла, точно нырнула в студеную полынью.

Не в силах отвести взгляд, я против воли смотрела на червенца.

Не старик, но тень увядания уже простерла безжалостные длани: иссиня-черная бархатная накидка едва смягчала торчащие углы костлявых плеч; кожа, желтоватая и тонкая, навевала мысли о съежившейся от огня бересте, а висков с темными, коротко стрижеными волосами, коснулась седина. Левый глаз скрывала повязка, а другой, серый, почти бесцветный, словно одинокая льдинка, плавал в запавшей глазнице, вселяя одновременно и ужас, и отвращение.

– Моя невеста, царевна Уляна из рода Залесских, – между тем произнес наместник, слегка качнув головой в сторону девушки.

Ледяная тяга тут же ослабла.

Уляна Залесская, дочь павшего царя Святобории. Невеста? Избегая нового взгляда червенца, я поклонилась царевне, отстраненно рассматривая символ царства – золотого орла, украшающего тонкий обруч на ее лбу. Царевна сидела вполоборота к жениху. Ее взор блуждал по облакам, и ничто, в том числе и мой поклон, не отвлекло девушку от ее занятия. Я вспомнила слухи: в народе поговаривали, что у царевны какой-то тяжкий недуг.

Драург дозволил сесть, и, старательно отводя глаза в сторону, я устроилась за столом.

В тот же миг мне показалось, что воздух вокруг наместника всколыхнулся и потемнел. Почудились тонкие черные руки, ринувшиеся ко мне через стол из-за спины червенца.

Я дернулась и ударилась о стол коленом. Чудь тебя подери! Это не похоже на кротость!

– Не по нраву яства? – мягко спросил Драург.

Перебрав в голове все известные мне охранительные заклятья, я перевела дух и наконец посмотрела на наместника. Никаких рук возле него и в помине не было.

«Да что со мной такое творится?» – в отчаянии подумала я, но в тот же миг оберег потяжелел, словно намекая, что мне не привиделось.

– Благодарю, – ответила я. – Я привыкла к простой пище.

Драург приступил к еде, подав для нас тем самым знак. Царевна встрепенулась и взяла нож. Я же была настолько встревожена, что живот просто-напросто скрутило в узел. Чтобы занять себя, я приподняла сетку и поднесла к губам холодную кружку. Но едва рот наполнился кисло-сладкой жидкостью, наместник спросил:

– Что с рукой?

Он заметил порез от заговор-клинка! Во рту вместо вкуса киселя из шиповника появилась горечь. Я поставила кружку, оттягивая ответ.

– Упала.

– Бывает, – согласился Драург. – Тебе повезло оказаться на одном судне с верховной жрицей. Она превосходная лекарка.

Верховная жрица, все это время стоявшая у двери, хмыкнула.

– Рана несерьезная, – поспешно сказала я и одернула рукав. – И почти зажила.

– Так это из-за раны ты так поспешно покинула Сиирелл? – Новый вопрос червенца застал меня врасплох, и я, не сдержавшись, встретилась с ним взглядом.

Во второй раз я уже была немного готова к притягивающей силе серого ока, и мой голос не дрогнул, когда я сказала:

– Никто из нас не в безопасности, пока мы ведем войну с колдунами.

Драург облокотился на стол, отчего его острые плечи поднялись резкими буграми.

Наместник походил на ворона…

Алого ворона, в чей клюв угодили не только колдуны.

«Молчи!» – наставление Феда вторило тяжести оберега. Я оглянулась. Губы старшей мунисы превратились в ниточку. Одна только царевна продолжала увлеченно кромсать мясо в тарелке. На мгновение челюсти царевны замерли, а Драург перевел взгляд с меня на кубок в своей руке.

– Сестра моя, ты так молода, но я чувствую за твоими плечами долгий путь. Но это путь к ожесточению. – Наместник покачал головой. – Нам следует быть более сострадательными, ведь колдуны такие же люди, как и мы. У каждого есть дар от Единого, и они когда-то были избраны плести связи между нашим миром и миром божественным.

Должно быть, мое изумление заметили со стороны. Услышать нечто такое из уст червенца… «Да мне никто не поверит!» – я едва не свалилась, когда, в волнении пытаясь подвинуться ближе к столу, наступила на полы своей же рубахи. Верховная муниса опять хмыкнула. Но мне не было до нее никакого дела, я внимала словам Драурга, впервые в жизни услышав историю от противоборствующей стороны.

– Да, колдуны – также создания Единого, – повторил Драург, по-прежнему обращаясь к кубку в руке. – Но им стало мало божественного дара. Они жаждали власти и всеведения, покусились на запретное. Разбудили чудь и духов Нижнего мира, имен которых не стоит произносить. В погоне за всемогуществом колдуны запятнали свои души.

Сквозь все мое тело прошла дрожь. Но то был не страх. Я подалась вперед и вся обратилась в слух. Фед говорил о колдовстве крови, но ни разу не обмолвился про чудь из Нижнего мира.

– Неужели все колдуны злы? А как же те, что живут сейчас? Разве они в ответе за те ужасы, что творили предтечи? Наверняка они даже не знают про свой дар и про чудовищ…

– Это давно не дар, а проклятие, – оборвал меня Драург. – Да, среди колдунов есть те, кто не ведает о былом, но все они рано или поздно начинают искать все большей силы, большей власти. Им начинает казаться, что они разумеют истину. Навязывают знания, забирают наших детей для своих отвратительных обрядов. Ты знаешь, что в табличках Мечислава рассказывается, как колдуны приносили в жертву чуди десятки невинных людей? Ага, вижу, это для тебя ново.

– Разве это не страшные сказки? – выдавила я.

– Допустил бы Единый Червоточину в небе, если бы это не было правдой? Все случилось в Светлолесье и стало воспоминаниями только благодаря таким жрецам, как Мечислав. Благодаря нам с вами. Мы оберегаем Срединный мир и все в нем от колдунов и их чудовищ.

– Господин говорит о Чудовой Рати?

Лицо Драурга засияло.

– Воинство царя Полуночи, да. Твари из недр земли, противные всему живому. Колдун и его слуги призвали Чудову Рать и вместе высосали, опустошили наши земли. Думаешь, отчего Аскания теперь навеки – Обожженная земля? Отчего в центре Светлолесья только лес, в котором никто не живет? Оттого, дитя, что много человеческой крови пролилось там для мерзкой требы. Там, где раньше была людская колыбель, теперь поруганная и брошенная земля и никакой жизни.

Мне же с каждым мгновением становилось все труднее сдерживаться. Казалось, крики времен Полуночи эхом докатились до залитой солнцем трапезной.

– Но… – Я открыла рот для нового вопроса, и в этот миг в одной из ниш послышалось такое скрежетание, словно по дереву скребли когтями. Я закрыла рот и кивнула, хотя внутри все кипело.

– Колдуны слабы, и скоро их не останется, – протянул между тем Драург. Он сложил перед собой руки и устроил на них острый подбородок. – Мы об этом позаботимся.

Я схватила кружку и принялась пить. Скрыть свои настоящие чувства становилось все сложнее.

– Мы похожи, сестра моя. Именно нам Единый отвел непростую роль – находить души под сенью тьмы и выкорчевывать их. Это и есть настоящее сострадание. Ведь если разрастутся губительные семена колдовских душ, мир вновь будет ввергнут в Полночь.

Меня трясло. Когда он говорил, передо мной, словно живой, стоял Елар: бледные щеки, русые, гладкие волосы до плеч и руки, без устали смешивающие целебные смеси.

– И это урок для всех нас, сестра, – сказал Алый Ворон. – Мы должны помнить, что особенность становится обителью для зла и порока.

Не имело значения, что между нами стол, а мое лицо скрывает покров из сетки, меня прожигало яростью и сдерживаться было выше сил.

– Но разве червенцы… то есть мы… не занимаемся тем же самым? Боремся с колдунами, а сами верховодим царствами. – Я указала на царевну Святобории, которая с громким швырканьем тянула напиток из кубка. – Жрецы и власть. Разве наши деяния не следуют той же дорогой?

Светец качнулся и упал, но никто не обратил на это никакого внимания.

Драург долго и скрипуче смеялся. Я молчала. Верховная муниса яростно шептала заветы. Царевна продолжала пить все с тем же звуком.

– Молодость, – с непонятным мне чувством сказал червенец. – Сестра, мы сила, рожденная в ответ. Рожденная Единым. Потому мы будем расти и крепнуть под его благодатным светом. Укрепляй веру, сестра моя. Скоро многое изменится.

Сказав это, он надменно посмотрел на меня и продолжил:

– Мы с Уляной Залесской укрепим Святоборию священными узами нашего супружества. Объединенные Ардония и Святобория очистят земли от оставшейся скверны, вместе возродят благодатные нивы, изгонят последнюю память о нечестивых колдунах и их делах.

Девушка отлепилась от кубка и горячо закивала.

– Но ты обещал показать мне красивое озеро, – требовательно сказала она. – И березки с глазами!

Это были первые слова, которые она произнесла за все время. Я с легкой жалостью подумала, что слухи о немощи святоборийской царевны правдивы.

– Моя драгоценная, – Драург сделал знак, и к Уляне шагнула верховная муниса, – сначала мы покажемся дядюшке в Злате и принесем свадебные обеты.

– Нет! – Уляна хлопнула ладошкой по столу. – Я хочу увидеть озеро… озеро…

И вновь проявилось наваждение: от Драурга к царевне тянулась, по-паучьи перебирая в воздухе пальцами, рука-тень.

«Оборони, Крылатая», – взмолилась я в исступленном отчаянии.

– Я вспомнила! Линдозеро! – вскрикнула царевна.

Показалось, будто в меня ударила молния, и обожженная, ослепленная, я беспомощно ухватилась за обрывки прозвучавших слов.

«Линдозеро…» – повторяла царевна.

– Что в Линдозере? – я не сразу узнала свой голос.

Драург рассмеялся. Хрипло, надсадно. Верховная муниса пыталась вывести Уляну из-за стола, но червенец, не прекращая смеяться, осадил ее.

– Великая тайна алой Ветви служения. – Губы Драурга чуть дрогнули.

В следующий миг смех перерос в булькающий кашель, червенец схватился за грудь и сжал в кулаке антрацитовую ткань кафтана.

Верховная муниса схватила со стола серебряные колокольчики и яростно затрясла их.

Я отпрянула, но обрушились непрошеные мысли: «Он так близко, только протяни руки! Перехвати зашедшееся в огне горло… и все! Алый Ворон никогда не раскроет клюв!»

Оберег раскалился.

«Отомсти за Елара!»

Я зажмурилась, чтобы не видеть, как корчится Драург. Как мелькает в отвороте черного беззащитное горло.

Если нить моей судьбы в руках Крылатой, если и правда есть грань между колдунами и жрецами, то сейчас она – та стена, на которую я не осмелюсь карабкаться.

В трапезную влетел слуга с кувшином и наполнил кубок наместника дымящимся питьем.

Муниса, придерживая за донышко кубок, помогла наместнику допить варево. В это время царевна взяла в руки колокольчики. Она разглядывала их с открытым ртом и не сводила глаз с переливающихся серебряных соцветий.

– Я представил на миг, что было бы, если б колдуны слышали наш разговор, – сказал Драург, едва осушив кубок.

Слова долетали до меня, как из глухого колодца, а взгляд, обессиленный, но все такой же холодный, снова тянул из меня слова.

– Но… почему Линдозеро?

Муниса укоризненно цокнула языком, но смолчала. Наместник извлек из-за пазухи белоснежный платок.

– Линдозеро когда-то было оплотом червонных жрецов, – ответил Драург, помедлив. – Сам Мечислав совершал там подвиги. В Линдозере до сих пор живут его потомки. Вы не знали?

Я покачала головой.

Нет.

– Могу я надеяться на твое молчание… сестра? – Червенец промокнул платком потемневшие губы.

Глядя на то, как ткань окрашивается разводами, я отчетливо осознала, какие намеки таятся в его вопросе.

И вдруг резко, с хорошо знакомым звуком лопнувшей струны сложился смысл: тогда, в корчме, Колхат понял, кто я, когда прозвучало упоминание этого города. Все прочее стало лишним, словно небо надо мной треснуло, с грохотом обрушилось осколками и одновременно удушающей тишиной безмолвия и безветрия.

Я узнала слишком много.

Сожаление, промелькнувшее в сером глазе Драурга, оказалось красноречивее любых слов.

– Да, – произнесла я едва слышно.

– Я рад, что мы достигли согласия. – Медовая улыбка сочилась ядом, той жижей, которую он испил. – А теперь, если позволите, я отдохну. Морские путешествия… изматывают.

Как в тумане, я поднялась, поклонилась и покинула трапезную, спиной ощущая взгляд наместника.

7

В пучине морской

Ночь на корабле я встретила в отведенной каморке. На полу лежал тюфяк с соломой, на столе стояла плошка с нетронутой трапезой – ломоть подсушенного хлеба с козьим сыром. Делить пищу со жрецами никто из нас не стал.

– Минт, я не могу просто сидеть!

– Все, что ты уже могла сделать, сделала, – отозвался он. – Так что будь добра, посиди.

Фед сказал, что ему надо разведать обстановку на судне, после чего надолго исчез. Минт остался сторожить снаружи.

К концу дня «Стрела веры» нагнала червенскую ладью, но потом случилось затишье, и теперь два корабля мирно покачивались на волнах бок о бок.

Из обрывков разговоров я услышала, что Драургу крепко нездоровится и что верховная муниса совсем не со жреческой скромностью требует скорейшего прибытия в Светлолесье. Кормчий даже шарахнулся на лестнице, приняв меня за нее.

– Им бы сейчас не помешали колдуны, да? – сказал с мрачным удовлетворением Минт. – Колданули бы ветер по-быстрому.

Я молчала. Беспокойные мысли о Линдозере, Драурге и ржавчине на клинке не покидали меня ни на мгновение.

Каждый колдун в Обители знает, как давно они воевали с червенцами в последний раз. Когда Мечислав победил ужасного царя Полуночи. Нам говорили, что жрецы истребляли остальных колдунов за то, что мы отказывались забывать свои обряды и следовать за новой верой. Мы хранили прошлое. Но я задумалась: а чему из этого самого прошлого я могу доверять? И про какие кровавые обряды говорил Драург? Что значит: царь Полуночи призвал чудь из Нижнего мира? Разве это возможно?

Целый рой вопросов пронесся у меня в голове, и ни на один из них я не знала ответа. Неужели все это выдумали червенцы для того, чтобы поселить страх и отвращение к таким, как мы? Правда это или нет, но если тайна алой Ветви действительно существует и находится в Линдозере, то знает ли о ней Фед? Как эта тайна связана с легендами о Полуденном царе?

– Опять какая-то возня внизу, – пробормотал Минт. Через дверь его голос долетал глухо. – Но рядом все спокойно.

– Может, поспишь пока?

– Нет, – отрезал он. – Это затишье такое же обманчивое, как и то, что за бортом.

Чтобы разбавить тревожное ожидание, я вытащила из сумы старую карту Светлолесья и принялась подробнее изучать Святоборию. Обитель тоже находилась в этом царстве, и восточная ее часть, равно как и южная, были мне знакомы. Линдозера на карте не оказалось. Судя по всему, это был какой-то глухой угол, отрезанный от основных дорог. Скажем, торговый путь из Злата в Курнузлах как раз пролегал неподалеку от дебрей и болот. Там могло затеряться все что угодно, начиная с поселений и заканчивая разбойничьими логовами. Найти город, про который нельзя говорить, казалось почти такой же безнадежной задачей, как пройти все Светлолесье без денег в кошеле. Но на сей раз о продаже оберега я не помышляла.

Постепенно усталость взяла свое. Я погасила лучину и устроилась на тюфяке. Теперь, в темноте, облик Драурга возник как наяву, словно давно был отпечатан на внутренней стороне закрытых век.

И наместник улыбался. Меж разомкнутых, окрашенных бурым губ зиял провал и блестели желтоватые корешки зубов. Неужели в свой последний час Елар и другие колдуны видели нечто подобное?

– Полуденного царя на вас не хватает, – упрямо произнесла я вслух запретные слова, надеясь, что они отпугнут призрачный образ.

Но Драург улыбнулся, и его темная и глубокая, точно бездна, ротовая щель заворочалась, круша и перемалывая в труху его же зубы, а затем и все вокруг.

Я забылась тревожным, зыбким сном.

Хоть бы Драург не вспоминал наш разговор так же, как я сейчас…

Слепящие огни. Огромные дома, отражающие свет во всех направлениях. Хрупкие, но такие высокие, что касаются облаков. Море красок. Так много света! Я никогда не видела такой светлой ночи.

Я лечу над скопищем огней, прикасаюсь к зеркальной глади стен… Чудно. Это так чудно, что я радостно кричу и раскидываю руки в стороны. Свобода!

Зубцы-исполины расступаются.

Я вижу под собой дремучий лес и мерцающее вдали озеро.

Лечу все ближе. Кажется, это так важно – увидеть себя в отражении воды.

Но свет меркнет. Клубится, разливается густая тьма туч, и ветер, словно живой, вьется вокруг, шепчет со свистом:

– Почему не убила наместника? Почему? Ты могла… Ты могла!

В небе тают алые всполохи. Томится, томится в облаках Червоточина.

И там, в этой черноте, по-настоящему горят только два огня: зеленый и янтарный. Два глаза.

– Пусть его судят боги.

И чем дольше я смотрю, тем сильнее тянет меня к себе озеро. Потушить бы скорее жар, остудить бы тугую, странную, зовущую тоску.

А ветер ревет, словно разъяренное животное. Небеса расчерчивают треугольные хвосты неведомых созданий…

И я камнем лечу вниз, скорее к спасительной воде.

Я открыла глаза и тут же кубарем свалилась на пол, едва успев выставить перед собой руки.

– Лес-с-сёна! – Голос Феда разбудил меня окончательно. – Ну и крепко же ты спишь.

– Что стряслось? – Я потерла ушибленные локти.

– Минт спустился в самый низ.

– Проголодался, наверное. – Я ухмыльнулась, а в следующий миг пришлось зацепиться за стену, потому что судно накренилось.

– Но его долго нет! Надо пойти, проверить, все ли в порядке.

– Ты прав. – Я подставила ящерице руку, но пол под ногами снова затанцевал, и я упала.

Снаружи хлестал дождь, наверху трещали мачты. Казалось, будто ярость и ветер, что недавно бушевали в моем сне, каким-то образом прорвались сюда.

Я взяла с собой суму и, отгоняя предчувствия, добралась до двери. Фед вскарабкался по плащу и занял свое привычное место на плече.

– Минт!

Никто не отозвался, и я вышла.

Общая комната тонула в темноте. Жрецы спали, но по полу, постукивая, перекатывались выпавшие из светцов огарки. Мы с Федом одновременно уткнулись взглядом в глухую черноту в торце.

– С-с-ступай, – едва слышно произнес наставник.

Взяв со стены уцелевший светец, я вцепилась в косяк. Пол дрожал, как припадочный, норовя опрокинуть меня на спину. Когда я спустилась, мрак стал еще гуще, а завывания ветра за бортом – еще надрывнее. Пахло кислятиной и гнилью, а подошвы сапог утопали в бурой слизи. Видимо, где-то не выдержала бочка, и я подоткнула рубаху, чтобы не испачкать подол.

Огонь недоверчиво рассекал темноту, словно сомневаясь, надо ли нам здесь находиться. Бочки и ящики выпирали из темноты, а канаты, удерживающие их от качки, натягивались и трещали. Снаружи раздался новый раскат грома…

– Лесёна, прячься! – крикнул Фед.

Но колдовство ринулось вперед меня. Пламя светца раздулось в шар, поглотило его и каплями полилось на пол. Свет выхватил резкие тени, сплетающиеся в яростной борьбе.

– Прячься! – меня отшвырнуло громовым криком Феда.

Я опомнилась, лишь когда повисла резкая тишина. Вонь стояла несусветная: запах гари смешался с запахами паленых шкур. Показался Минт. С разбитой губы на кожанку сочилась тонкая струйка крови. За ним лежало распростертое тело в серых одеждах, но вместо ответов он мотнул головой. Мрак скрывал очертания, но по полу, смешиваясь с жижей, ползло красноречивое багровое пятно. Я подошла ближе и узнала одну из тех угрюмых девиц, что сопровождали верховную мунису.

– Прости, пришлось выманивать. – Минт сплюнул в сторону и бегло осмотрелся. – Ее послали за тобой.

– Постой… Так это вы вдвоем придумали? – Я с трудом оторвала взгляд от тела. – Приманить ее мной?

– А что еще оставалось делать? Фед слышал, как верховная муниса приказала избавиться от тебя.

– А Драург?

– Ему не до нас. – Минт достал заговор-клинок и, удостоверившись в чистоте лезвия, спрятал обратно в ножны. – Фед нашел здесь укромное место. Мы переждем до утра, а потом придумаем, как выскользнуть.

– Нас будут искать. – Я подняла едва тлевший светец выше. Тени легли на лицо воителя, сделав его старше и подчеркнув напряженные губы и брови.

– Начался шторм, наверху переполох. – Минт огляделся и стер алую дорожку с подбородка. – У нас есть время спрятаться…

– Но…

– Хватит! Я и так ничего, кроме твоего голоса, не слы…

Ба-бах!

Днище вспыхнуло нестерпимым зеленым, а потом с оглушающим треском ломающегося дерева провалилось в холодную булькающую мглу.

– Бегите! – закричал Фед.

Резкий крик Минта слился с моим, и, едва разбирая дорогу и перепрыгивая ящики и бочки, мы бросились к лестнице.

Позади хлюпало и прорывалось внутрь судна Моинское море.

В общей комнате сновали разбуженные червенцы, но на нас никто не смотрел: обмениваясь руганью, все готовились пережить бурю. Но у Минта было другое мнение. Сквозь треск я услышала голос:

– Судно не выдержит!

Мы выбрались на верхнюю палубу. Темно-синее небо заволокла пелена грязи, а над кораблем развернулась воздушная воронка. Спираль изрыгала стрелы-молнии, окрашивая одичавшие волны зеленым светом.

– Лесёна. – Минт задрал подбородок. – Это похоже на…

– Колдовство, – выдохнула я. Такого я никогда раньше не видела и даже не знала, что сейчас кто-то способен на подобное. Молнии, одна за другой, били в море со всех сторон «Стрелы веры», и величавое судно уступало напору.

Я еле отняла Феда от рубахи и упрятала за пазуху.

– Держись!

Ладью по соседству бросало, как беспомощного котенка. Люди вокруг нас со священным ужасом смотрели в небо, кто-то спешил укрыться на нижней палубе, кто-то держался за снасти.

Словно разбушевавшийся великан лепил из туч вихри и молнии, и грохот стоял такой, будто сами боги скачут в колесницах.

Это было завораживающе… И так похоже на сон.

В тряске и гаме бедствия звучал какой-то свой ритм, и мне это… нравилось. Со странным волнением я раскинула в стороны руки, позволила себе улыбнуться восходящему в небосвод вихрю.

На палубе показался Драург. Он оглядел судно и полыхающие зеленым заревом небеса. Наши взгляды пересеклись, и на мгновение – всего лишь на мгновение – я ощутила ярость, страх и такую боль, словно все мои шрамы открылись и кровоточили. Лицо Алого Ворона исказилось гневом, но в это время молния с гулом впилась в левый борт корабля.

Полетели щепки.

Я поскользнулась и выпустила из виду черный клювастый лик червенца, а когда поднялась, никого не было. Всполохи, то яркие, то бледные, поглощали суда.

Люди прыгали за борт во вскипающее зеленью море.

– Земля! Земля! Скалы! – надрывался кормчий.

Из завихрений тьмы и света проступили зазубрины камней, и на них обрушилась ладья.

Один из парусов на «Стреле» под напором урагана развернулся. Ветер подхватил его и рывком разломил мачту надвое. Мы отбежали в сторону, когда она рухнула вниз.

Пол треснул. Со свистящим звуком вылетели доски и смялись железные ленты обшивки.

– Минт, что будем делать?!

Он схватил меня за руку, и я скорее догадалась, чем услышала:

– Прыгнем!

«Но это верная смерть», – хотела сказать я, но не стала.

Мир вокруг превратился в сплошной ураган из воды и щепок, в круговорот дикой природной красоты и неимоверной мощи. Вода хлестала в уши, попадала в рот, солью въедалась в глаза.

Морская бездна раззявила пасть.

– Держись! – крикнул Минт, и судно швырнуло на скалы.

8

Вечер у костра

Пришла в себя я резко, когда Минт шлепнул меня по щеке, поочередно поминая то богов, то змеево пекло.

– Богохульник. – Я приподнялась на локтях. Во рту перекатывались песчинки, и я сплюнула их в сторону, после чего протерла глаза.

Узкий берег, на котором мы сидели, поджимал к воде поросший травой косогор. В море победоносно щерились выпирающие, словно клыки, скалы. В одном из таких зубов торчал остаток мачты с парусом, и искромсанный червенский глаз на нем волочился по воде, уставившись в небо, точно разбухший утопленник.

– Он наверняка погиб, – с непонятным чувством сказал голос рядом. – Жаль.

Я обернулась: ящерица грелась на солнце, зарывшись в песок почти целиком.

– Кто погиб?

– Драург. – Фед оглядел меня так, будто впервые увидел и повторил:– Жаль.

– А где остальные червенцы? – собственный осипший голос звучал скрежетом древней старухи. Я откашлялась, и горло заполыхало от жажды.

Минт отстегнул от пояса баклажку и протянул мне со словами:

– Здесь они. Неподалеку. – Он отвернулся, помедлил, но все-таки договорил: – Но они не причинят нам вреда.

– А Драург? – спросила я, дрожащими руками поднося питье.

– Не знаю. – Минт покусал губы. – Я не присматривался, есть ли среди них живые. Но нам лучше уходить, Сёнк. Второй раз может и не… повезти.

Рассвет разукрашивал берег золотисто-розовым. Произошедшее казалось сном, правдоподобным мороком. Червенцы получили свое. Так отчего внутри так пусто и глухо, а сердце щемит при взгляде на вздувшиеся пузырями красные плащи?

– Что все-таки произошло?

Минт поднялся, зачем-то отряхнул разодранные до колена штаны, хрустнул пальцами и, лишь когда я с раздражением повторила вопрос, ответил:

– Да я и сам толком не понял – упал в воду, а открыл глаза уже здесь.

– Как мы уцелели?

Я попыталась встать, но удалось лишь со второго раза.

– Так это не ты сделала?

– Не поняла…

– Буря-то была наколдованная.

Воитель отвернулся. Когда я поднялась, сквозь расползшуюся ткань выглянула нижняя рубаха. Жреческое облачение приняло столь устрашающий вид, что, увы, никуда не годилось. Не обращая внимания на старательно отводящего глаза наемника, я произнесла:

– Ты о весло ударился, что ли? Мне не под силу такое плести!

– Если это не Фед и не ты… тогда кто?

– И как нам всем удалось уцелеть? – спросила я сама себя и еще раз прочертила взглядом по сумятице вокруг. – Фед?!

Мы с Минтом обернулись к наставнику. Вид у ящерицы был не просто не встревоженный, а вызывающе безмятежный.

– Мы упали в море, и нас отнесло к берегу, – сказал он.

– А ты видел, какая была воронка в небе? А зеленый цвет? А…

– Лесёна, а знаешь, что видел я? – не отступал Минт. – Ты радовалась! Будто знала, что такое должно было случиться!

Мой голос замер на вздохе. Сон. Гневный взгляд, обрамленный тяжелыми тучами. Будто сам Полуденный царь явился на помощь. Я всегда ждала от него справедливости, но совпадение ли странный зеленый шторм? Или это наши колдовские боги в гневе вздыбили морские глубины?

– Чего молчишь? – Наемник прищурился. – Стыдно?

Я хотела рассказать о сне, но негодование, мелькнувшее на лице Минта, изменило мое решение.

– Обвиняешь меня во лжи, а сам, оказывается, подумывал стать червенцем, – проговорила я едко. – Но ты же друг колдунов, как же так, а?

Наемник отпрянул, как от пощечины, свирепо развернулся и побрел по отмели валким шагом.

Фед взобрался на мое плечо и устало проронил:

– Лесёна… Ну зачем.

– А что? – зашипела я. – Откуда мне знать, как налетела буря?

Я поплелась следом за Минтом. На душе было скверно. Сны-видения вдруг стали настолько сокровенны, что казалось неправильным говорить о них вот так. Да и признаваться в подобном – все равно что выйти на люди без одежды. Неправильно, неловко, да и Фед с Минтом наверняка сочтут меня безумицей.

Я хотела было бросить вслед Минту просьбу о примирении, но он с таким усердием собирал по берегу вещи, что было понятно: одними словами тут не отделаться.

– Знаешь, Лесёна, Минт вчера спас тебя от большой беды, – прошептал Фед. – Кто знает, чем все кончилось бы, не настигни нас буря?

– Он отдает тебе долг, разве непонятно? Вот затем он и идет с нами. И еще… Ты же слышал тогда. В Асканию с Ладой его бы не пустили. Вот он и решил поискать славы в Светлолесье! Минт просто хочет утереть нос Старейшинам.

Наставник тяжело вздохнул.

– Я видел вчера кое-что странное. Алый Ворон сидел над железными таблицами, и на таблицах тех были выбиты руны. Драург без конца бормотал себе под нос что-то на языке, который я никогда прежде не слышал.

Я выпрямилась. Чтобы Фед не знал про какой-то язык? Но самое удивительное было еще впереди.

– Приходила мунис-c-cа, убеждала его наказать тебя, но Драург просто выгнал ее. Я уже хотел уползти, но тут вдруг покои затянул густой дым… И в нем появилась тень мужчины в царском венце! Драург побелел, прошептал: «Не может быть!» – и все озарилось зеленью. Вскоре началась буря.

Могло ли быть такое, что Драург и сам был колдуном? Или он пользовался какими-то колдовскими уловками, чтобы удержать власть, помыкать людьми? Я вспомнила длинные руки, рвавшиеся ко мне и царевне через стол. Да, мог.

И многое бы поменялось, знай люди правду об Ардонии и ее кровавом наместнике! Я с досадой швырнула свою промокшую суму обратно в песок. Фед молчал, но угадать его мысли было не сложно. Как бы ни был лют и хитер старый враг, теперь его кости глодали рыбы, и правду, открывшуюся нам случайно, тоже унесло море.

– Вы слышите?

Минт махнул нам рукой, указывая на чахлую рощицу вдали. Сквозь шум волн до нас долетали какие-то голоса.

– Червенцы?

Наемник не ответил. Он забросил на спину плотно набитую суму и припустил к деревьям.

– Фед, он бежит не в ту сторону, – простонала я сквозь зубы. – Надо бежать от людей, а не к ним!

– Следуй за Минтом.

Я из последних сил поплелась по следам за наемником.

– Ненавижу, когда он так делает…

– Это не червенцы, – сказал Фед. – Я слышу песню!

Вскоре мелькнула полоса дороги. По ней двигались повозки, затянутые цветастыми покрывалами. Самой первой правил мужик в зелено-красных одеждах и с черной окладистой бородой. Я запнулась и скатилась в овраг к затаившемуся Минту. Завидев меня, возница резко натянул поводья и оборвал песню. Караван остановился, и из мельтешения цветов и узоров вынырнули любопытные лица смуглокожих мужчин, женщин и детей.

– Вакханы, – сказал Фед и перебрался ко мне на макушку.

Вакханы когда-то перекочевали в Светлолесье из Аскании. Ныне они странствовали по городам и так же, как мы с наставником, давали представления.

– Тп-п-пру! – Мужчина широко улыбнулся. – Наконец-то.

Мы с Минтом переглянулись.

– Садитесь в последнюю повозку, там наша Айрике, – сказал вакхан. – Она поможет.

Во всех смыслах путешествие становилось все более странным.

– Добрый господин, а разве мы встречались ранее? – спросила я.

Бородач покачал головой, потер переносицу, а затем снова обратился к нам:

– Был знак, что сегодня нам встретятся три путника, которым нужна помощь. Сам Странник говорил с нашей лекаркой. Где третий?

Я молча указала пальцем на привставшего на задние лапки Феда у себя на голове.

– О-о-о, – протянул с округлившимися глазами вакхан. – Священная загадка!

– Лесёна, – едва слышно процедил Минт. – Это точно не ваши штучки?

Я отцепила от волос Феда и пересадила его за плечо. Похоже, кто-то или что-то очень хочет, чтобы мы быстрее добрались до Линдозера. Крылатая? Иной древний бог? Я погладила оберег и спрятала его под одежду.

– Разве есть дурное в вещих снах?

Минт прищурился, а Фед произнес:

– Только если они пророчат беду. Вот знавал я как-то одну песню…

– Эй, ну долго еще вас дожидаться? Садитесь к Айрике, она вас ждет, – с ласковой улыбкой повторил бородач. – А меня Милошем звать.

Минта явно сбивало с толку неожиданное везение. Сдвинув брови, он пристально обшаривал взглядом караван, но не находил подвоха.

– Мы держим путь в Березань. – Милош осадил нетерпеливо переступающую лошадь. – А вам куда?

Я вновь обменялась с Минтом взглядами. За ссорами мы забыли обсудить наш следующий шаг.

– До ближайшего города, – с нажимом сказал наемник. Я не стала спорить.

– Чуть погодя будет развилка на Выторг. Пойдет?

Минт направился к повозке, а я, поколебавшись, за ним.

– Айрике хоть и плохо знает ваш язык, худого не сделает! – крикнул Милош вдогонку.

Внутри сидели женщины и ребятня разного возраста. Нас встретила седовласая вакханка. Она улыбнулась Минту, когда тот поприветствовал ее знаком Странника, но прохладно скользнула взглядом по остаткам моей жреческой рубахи.

Повозка тронулась. Дети и женщины говорили между собой на быстром птичьем языке, смеси асканийского и какого-то незнакомого мне наречия. Вакханки с детьми, не смущаясь, разглядывали нас, а затем сунули мне в руки какую-то плоскую жареную лепешку, и я начала жевать, почти не чувствуя вкуса.

На веревках у самого потолка раскачивались платки, густо пахло травами и землей. Женщина – видимо, та самая Айрике – вытащила из вороха одежд сундук и распахнула крышку.

В повозку ворвались неприятные запахи, и дети, как один, сморщили носы.

Поверх одежд в сундуке лежали старые карты. Я подумала о том, чтобы спросить, не знают ли вакханы, где находится Линдозеро, но осадила себя. В минувшие дни одно лишь упоминание этого места навлекло на нас беды. Проще всего добраться до Выторга и поискать там карту.

Айрике, покопавшись в куче цветастой одежды, вручила нам по комку тряпиц. Фед переполз от меня к Минту, женщины отгродили нас друг от друга, и мы переоделись.

Мне достался наряд цвета небесной синевы с перламутровыми бусинами. Когда-то он, должно быть, был в разы темнее, и бусины эти выделялись на нем словно звезды на ночном небе. Но цвет поблек, шитье истрепалось, а перламутр облупился и кое-где осыпался. Одна только вязь, покрывающая высокий ворот, все еще мерцала серебряной нитью и издали походила на звезду. Это не святоборийский наряд. Многослойность, цвета и покрой говорили, что раньше эти вещи принадлежали девице из Аскании.

Когда мне без чужой помощи удалось справиться с завязками и обернуться поясом, смуглая девчонка, лет пяти от роду, закивала головой и залилась одобрительным смехом. Кто знает, может, среди моих предков затесались выходцы из этого кочующего народа? Я вполне могла сойти за свою с такими же широкими бедрами и скромной грудью, как у вакханок.

Под тесьмой я нашла зацепившуюся за нитки старую лунницу без камня и покрутила ее в руках. Видать, когда-то лунница сломалась, и ее забросили сюда с ненужным хламом. А мне бы такая пригодилась… На мой намек Айрике кивнула, мол, забирай себе, чего уж.

Вдруг Айрике нахмурилась и указала на оберег. Потом коснулась моего лба сухими шершавыми пальцами и что-то пробормотала.

– Что это значит? – Я тоже коснулась лба. – Ты… колдунья?

Но ответила мне девочка:

– Ро узерго тильвида прио. Она сказала «открытая дверь».

Маленькая вакханка слабо улыбнулась, а Айрике снова что-то быстро проговорила.

– Она говорит, что над тобой плетут сети, – медленно, словно нехотя, произнесла девочка и одарила меня строгим, недетским взглядом.

Я уставилась на Айрике, но та только улыбнулась и подтолкнула меня к Минту. Ему достались серые кожаные штаны и поношенный чехол сизо-голубого цвета, под которым он спрятал кольчугу. Но на меня Минт даже не поглядел и отвернулся к любопытной ребятне. Ну и ладно! Я приткнулась в углу и уснула, сдавшись отупляющей слабости. В одном с наемником я теперь согласилась: от нашей дороги веяло недоброй удачей, и загадок на ней становилось все больше.

К вечеру повозки остановились, и мы посыпались наружу, словно вызревший горох из стручка. Минт сразу захотел идти дальше пешком до Выторга, хотя вакханы предложили нам переночевать с ними. Но он явно решил побыстрее довести меня до Линдозера и распрощаться. Ночной пеший поход – а то и бег! – вместе с неприветливым нынче наемником? Ну уж нет! Я быстро согласилась на предложение вакхан и отправилась помогать с вечерней трапезой.

Минт метнул мне вдогонку сердитый взгляд.

У повозок меня за рубаху поймала чья-то маленькая, унизанная браслетами, рука. Та же девочка, что перевела слова Айрике, протянула мне свиток.

Я насторожилась, но взяла его. Это была карта. Настолько старая, что названия городов и царств едва виднелись под слоем грязи.

– Почему вы помогаете нам? – недоуменно спросила я.

На этой карте Светлолесье было вписано в ствол исполинского Древа. Три мира: наш, людской, – на стволе, божественный – в ветвях, а мир чуди и мертвецов – в корнях.

– Перед Странником лежит множество дорог, и никогда не знаешь, что случится завтра, – сказала маленькая вакханка. – Путники помогают друг другу.

Прежде чем я смогла ответить благодарностью, она нырнула в стайку детей.

Неподалеку от моста, в тени раскидистого дерева кочевники разожгли костер и водрузили над ним огромный, черный от копоти котел. Я закончила свою часть работы – чистку кореньев – и поскорее уселась рядом с огнем. Неподалеку дети облепили Минта и с восхищением рассматривали его меч. Наемник улыбался, придерживал одной рукой свою набитую суму и что-то показывал на клинке другой. Фед, сидевший в волосах воина, тоже глядел на ребятню. Милош выудил из-за пазухи рожок, и в небо полетела музыка.

Я достала карту и принялась ее разглядывать. Город Линдозеро, как я и думала, нашелся на севере, на перекрестье старого торгового пути в Курнузлах, дальнего порта Святобории. Дойти до него можно, минуя городок Выторг и простирающиеся за ним болота. Большой крюк. Нет ли иной дороги?

– Город от нас в нескольких днях пути. – Пока я размышляла, на карту забрался Фед и царапнул когтем метку с названием.

Минт тоже оказался рядом. Он придвинулся ко мне с явной неохотой, хотя при виде карты глаза у него оживились.

– Если ехать по старой дороге, а потом повернуть на восток, – сказал он. – Но я предлагаю по Вересковой реке…

Рядом с Линдозером виднелась точка, которую я сначала приняла за жирное пятно.

– А это что?

Мы еще плотнее сгрудились над картой, пытаясь разобрать рисунок, и только когда на карту упала вытянутая тень, подняли головы. Фед стремительно забился ко мне в рукав.

– Лал, – Айрике часто-часто заморгала глазами, – лале кат туталах наскар!

– Ты знаешь это место?

Минт показал на Линдозеро, но вакханка не торопилась отвечать.

– Она говорит, что слышала дурное про эти места, – сказал Милош, отнимая рожок от губ.

– Я не удивлен, – отозвался Минт, а потом ткнул пальцем в смазанную метку неподалеку от Линдозера. – Расскажете?

Я хотела остановить его, объяснить, что спрашивать про такие места чревато неприятностями, но вакханин уже вгляделся в пятно рядом с Линдозером.

– Так, вот река… вижу… Нет, не узнаю. Хотя погодите…

Милош осенил себя знамением Странника, и мы с Федом украдкой обменялись взглядами.

– Да, была история.

Вакханин что-то негромко сказал на своем языке. Остальные проделали то же самое, и я поняла: они обращаются к Страннику. И пусть вакханы были народом других земель, но обычаи гостеприимства оказались близки к Светлолесью, и нам, как гостям, они не хотели отказывать. Хотя иной раз ответить на вопросы незнакомцев стоило куда дороже, чем поделиться с ними кровом, одеждой или едой.

И пусть Милош не давал знака, вакханская ребятня отошла от костра.

– Жил в тех краях парень. Не ведаю, чьего рода и кем кому приходился, да только знаю, что, когда началась война Трех Царств и всех мужиков собрали воевать, он тоже ушел. – Милош вздохнул. – Когда столкнулись Ардонийское царство со Святоборийским, всем пришлось туго. У парня была невеста, которая верила, что ее любовь сохранит его от всех невзгод. Через все битвы жених прошел невредимым, но последняя, что состоялась в Вороньем Яру под Линдозером, стала для него последней. Девушке пришла весточка: ищи своего суженого на погребальном костре…

Я поежилась. Эта война кончилась около десяти зим назад, но ее отголоски все еще гуляют по Светлолесью. Как это знакомо!

– И вот, сидит невеста ночью, слышит, в дверь стучатся, – продолжил тихо Милош. – Она открыла, а там жених стоит. Живой. Невеста жарко его приветила. – Рассказчик позволил себе слабую улыбку. – Но жених поутру засобирался. Девушка в слезы. А жених онемел весь, побледнел и будто задышал еле-еле. Вот первый петух закричал. Жених отбивается, невеста причитает, на шее висит. Петух еще громче кричит, зарю кличет! Прямо под окнами заливается! Жених силой отбился, да как выбежит в двери! Невеста следом. До околицы добежала и глядит – одни обугленные следы на траве. Опомнилась. Ужель неупокойник приходил? С той поры жениха никто не видел.

– Ну, сказочка, – улыбнулась я.

– Была бы, – Милош цокнул языком, – если б невеста его с той ночи не понесла!

– Распутство никого до добра не доводит, – назидательно произнес Минт в повисшей тишине. – Так откуда ваша лекарка все это знает? Про Линдозеро, про нас? Что за сны ей такие снятся? Она вещунья?

– Нет, Айрике – не вещунья, совсем не вещунья. У всех по ночам дух от тела отлетает, и куда уж его принесет, только Странник ведает. Кого нечисть утащит, а кто и сам высоко полетит. Сверху-то оно всегда виднее, правда? Можно и день завтрашний углядеть. Это про Айрике.

Айрике стояла в стороне с другими женщинами. Услышав свое имя, она улыбнулась и запела. Вакханки подхватили песню, и их голоса слились в один стройный хор.

Я свернула карту и убрала в суму, а затем натянула рукава на запястья и придвинулась к костру. Слова Милоша успокаивали. Может, и в моих снах есть частица промысла мироздания?

– А от вещуньи точно добра не жди. – На лицо Милоша легла тень. – Такого наговорят, что и вакханину не снилось. Даже Странник, чую, не знает, куда уносит их дух. И зачем? Что ни слово у них, то семя. Кат туталах! Как это по-вашему будет? А… Упадет дурное слово в дурную голову – дурное и прорастет.

Минта такой ответ явно не устроил.

– Как это? – спросил он. – Разве вещуньи морочат людей? Они ведь не колдуньи. Просто болтают разное.

– А слыхал ли ты про Весть о Полуденном царе? – спросил Милош изменившимся голосом. Спросил один, но все вокруг тоже переменились. И женские голоса разбились в нестройное многоголосье, и кони на привязи тревожно забили копытами землю.

– Слыхал. – Минт как ни в чем не бывало вытянул ноги. – Это сказка.

– Нет, парень. Весть о Полуденном царе – это старое-престарое сказание о том, что однажды придет тот, кому богами дано править всем миром.

Милош перевел дух и продолжил:

– Вот как хочешь эти слова, так и понимай. Весть слетела с губ вещуньи и ходит, словно злой дух, по городам и царствам. Нет-нет, да и нашепчет очередному правителю, что, мол, он-то и есть тот самый, обещанный. Соберет царь войско в поход на соседние земли, и… быть войне.

Я присмотрелась к Феду. Тот сидел тихо, и ничто не выдавало в нем интерес.

– Так и что, – Минт ухмыльнулся, – война Трех Царств тоже из-за Вести?

– Кто знает? Так-то, парень, не к добру пророчества. Если вдруг доведется тебе встретить вещунью, то зажми уши, а услышишь что, никому не говори, а лучше – беги на другой конец света.

Минт сидел, точно кол проглотил. Только глаза затуманились недобро, даже не заметил, как ребятня снова к его мечу руки потянула.

Но, что скрывать, и мне не по себе стало. Точно кто ледяной водой спину окатил да крапивой по позвоночнику хлестнул: и сидеть нет мочи, но и уходить, не дослушав, не хочется.

– Горькие знания при себе держи. – Вакханин погладил бороду и вдруг сказал, будто предвидел для нас заботы грядущих дней: – Слушайте, Светлолесье большое, но только с виду. Талулах мазарэт нар! Городов мелких – как козьих шариков на дороге, и в каждом чужаков высматривают. Надумаете место на юге поспокойнее искать, присмотритесь к Березани. Если на востоке – к Злату. А вот на запад в Ардон лучше не соваться, там и разговора нашего достаточно, чтоб казнили без суда.

Минт нахмурился.

– А север? – спросила я.

– Север, – ухмыльнулся Милош. – Север – это болота, горы и лес. Вот уж куда я вам точно не советую идти! Та часть леса, что делит Ардонию и Святоборию, кишит разбойниками, а та, что тянется дальше, заканчивается у Туманных гор. Чем дальше, тем дрянней. Скалы да пустошь. Говорят, там город колдовской стоял, но живым теперь туда путь заказан. Слыхали про Арзу Костянику?

– Разбойник, за которого во всех царствах по тысяче златых отстегивали? – оживился Минт. – Да про него глухой разве что не слышал.

– А куда он делся, знаешь?

Фед шевельнулся и высунул мордочку: почуял, должно быть, зачин для истории. Минт пожал плечами.

– Арзу был ловким, безжалостным и лихим разбойником и награбил целые горы богатств. Свои сокровища спрятал в Туманных горах. – Милош улыбнулся, обнажив неполный ряд зубов. – Слухи о сокровищнице до сих пор не дают покоя охотникам за златом. А ведь Арзу жил давно, во времена войны Полуночи!

– Так ведь на севере колдуны жили, – едко сказал Минт.

– Арзу Костяника не боялся ни колдунов, ни людей, ни чуди. Единственное, что волновало его сердце, – это золото да каменья. Однажды он забрался в город колдунов и похитил сокровище самого царя Полуночи! Что это было, никто не знает, да только сокровище-то проклятое оказалось. Хотел Арзу до своего логова дойти, но горы скрылись в тумане. Три дня и три ночи ходил он по горным тропам. Понял Арзу, что не найти пути сквозь морок, пока сокровище при нем. Но взятое отпустить не сумел. Так и пропал. А может, и до сих пор ходит…

– Что Арзу украл у царя Полуночи? – спросил Минт.

– Кто ж знает? – пожал плечами Милош. – Ходит молва, будто это сокровище было дороже всего на свете. Оттого, не сумев его воротить, колдовской царь и проиграл спустя годы Мечиславу, а его Чудова Рать разбежалась по Светлолесью.

Драург не лгал о страшной правде про колдунов. Рать явилась в Светлолесье по зову царя Полуночи и исчезла после его смерти, но память о ее делах навеки обагрила земли кровью, навеки разделила людей и колдунов.

Вина великая на колдунах. Не мы от людей прячемся – люди от нас!

Сумеет ли Полуденный царь срастить эту пропасть?

Когда подоспела еда, вакханы зашумели и сгрудились у котелка с похлебкой. Айрике налила мне и Минту полные миски, и мы сели на траву неподалеку от костра.

От былин Милоша веяло родным, забытым и болезненно-слабым чувством сопричастности. Почти колдовством. Или чем-то более тонким. Узами между людьми? Пока лилась музыка и голые стопы вакханок топтали полевые травы, невидимая вязь скрепила нас в темноте весенней ночи. Песни, чужая вера, чужая речь.

– Минт, – я подсела ближе к наемнику, – благодарю тебя. За то, что спас тогда на корабле. И вообще… что пошел с нами.

Тот кивнул.

– Пойду узнаю, где мы заночуем. На. – Он передал мне спящего Феда и пошел к повозкам.

Милош взял в руки гусли и заиграл что-то свое, вакханское. Девушки выбежали на поляну, и в шальных отблесках огня запестрели их яркие юбки. Айрике достала котомку с травами.

– Почему Минт ушел с тобой из своей веси?

Наставник разлепил глаза.

– Его старший брат погиб в войне Трех Царств, – сказал он тихо. – Мать после этого ушла в мунисы. Отец отправился на заработки в соседний город, но не вернулся. Минта приютили дальние родственники, но житье у него было сама помнишь какое…

Ах, вот отчего гордый Минт так торопится прижиться в Сиирелл! Я знала, что Светлолесье пережило много кровавых войн, но в памяти сейчас две. Одна, давняя, между колдунами и людьми, и вторая – между тремя царствами. Я так привыкла прятаться от жрецов, что забыла про то, что случилось в Светлолесье четырнадцать зим назад. Минту и многим людям тоже пришлось несладко, и мы не одиноки в своей печали. Каждый из нас свыкся с разобщенностью, привык каждый день выбирать свою боль заново, каждый день надевать ее на плечи, словно суму с пожитками, и тащить ее, тащить дальше… Отделять ею себя от других. Стоит ли рука колдуна, человека – вакханина, святоборийца или сиирелльца – хоть что-то, пока она не протянута другому?

На ночь устроились под цветастым навесом. Я лежала на спине, наблюдая как ветер треплет прорехи. Смотрела на видневшееся глубокое антрацитовое небо. Рядом во сне, прижимая к груди суму, чересчур громко сопел Минт. Я взяла его за руку.

– Чего? – спросил Минт, когда уже не смог больше притворяться спящим.

– Минт, а ты веришь быличкам Милоша? – спросила я.

Минт поморщился.

– Ты про Весть о Полуденном царе?

– Нет… Не знаю. Просто… мертвы ли наши старые боги? Или они все еще здесь и, неузнанные, сидят вместе с нами у костра?

– Я не верю в Полуденного царя.

– Некоторые люди никогда не поверят в зеленый шторм…

– Что ты хочешь сказать? Что надо ждать избранного? – Минт насмешливо воздел палец к небу. – Лесёна, если бы боги за миром приглядывали, откуда бы в нем взялось столько дряни?

Наемник приподнялся на локтях и как-то странно посмотрел на меня. В темноте я видела, как блеснули его глаза. Он долго не отвечал, а я, вновь поглощенная мыслями, начала проваливаться в сон и едва услышала то ли голос, то ли тихий шелест рядом:

– А что за Пути, про которые вы постоянно толкуете? Может, если ты расскажешь чуть больше, я пойму, что они не такие уж и гадкие.

Я покосилась на Феда, и тот едва заметно кивнул. Мне и правда хотелось рассказать Минту больше. И дело было не только в том, что он оказался отрезан от рода, как я, и не в том, что мне хотелось с кем-то поговорить. Чудилось, будто он поймет лучше других, зачем я иду. И что ищу в Линдозере на самом деле.

Краем глаза я заметила, как над нашей троицей растекается купол защитного сплетения Феда. Оно и понятно: разговор не для всех.

– Боги открыли для колдунов три Пути: Созидания, Превращения и Разрушения, – произнесла я. – Каждый Путь – это межа, по которой катится колесо с нитями судеб. Разрушающие всегда готовят место для чего-то нового. Потому нам – я говорю нам, ведь я с этого Пути – нужна основа, чтобы сотворить колдовство. Мы разрушаем старое.

Наемник кивнул.

– Чтобы добыть пламя, что-то должно сгореть. Это я понимаю.

– Да. – Мы с наставником довольно переглянулись. – Путь Превращения – это Путь творцов мостов и переходов. Мостов между видимым и невидимым, между грезами и явью. Но они могут создавать свои чары лишь временно. Фед, я верно говорю?

– Да. Мне нечего добавить, кроме того, что колдуны этого Пути давно не встречались.

Я перевела дыхание.

– А чародеи Пути Созидания растят прочнейшие связи, которые не исчезнут через время, как, например, колдовство Превращающих. И, в отличие от Разрушающих, основой их колдовства является сама душа колдуна. Растить сплетения на ней сложно, потому как долго. Колдовство этого Пути самое медленное. Скорость требует большого опыта и огромных затрат сил, но именно Созидающие растят целебные травы, ткут прочнейшие ткани… пишут сказы. Музыка Феда пробуждает прошлое.

Наставник опустил глаза.

– Мое колдовство уже не так сильно, как прежде. Наши легенды хранят истории про то, как Созидающие чародеи древности поднимали мертвых и одной лишь волей возводили города, – проговорил Фед с заметной горечью. – Это было время нашего расцвета.

– Города… Как Нзир-Налабах? – вдруг спросил наемник.

Позвоночник обдало холодом, никак с ночью не связанным.

– Да, Минт. Как Нзир-Налабах.

– В Сиирелл говорили, будто руины последнего города колдунов до сих пор стоят в Туманных горах. Да и Милош о том же сегодня толковал.

– Так и есть, – сказал Фед. – Из этого города Галлая, основательница Обители, унесла свитки. Она была вещуньей и предсказала, что однажды колдуны вернутся в свой город. Точнее, их приведет новый царь… Полуденный.

Насколько часто Фед воспевал сказки и быль, настолько редко говорил о пророчествах.

– Существует Весть о Полуденном царе, – продолжал наставник. – Она гласит, что Полуденный царь не только объединит людей и чудь, но и возродит могущество колдунов.

Больше никто из нас не знал, что добавить. Я думала о том, что сказал Драург о Чудовой Рати, о царе Полуночи. Фед мало что говорил мне о той войне, о вине, которая совсем не призрачно висела над колдунами. О долге, который остался у нас перед людьми.

Слушай, Минт, чародейские сказки! Если колдунов не останется, кто-то другой расскажет эти истории за нас.

А дикое поле уже колыхалось во всю ширь, касалось босых ног, будто прибой. Я стою перед одуванчиковым морем, а вызревшие цветы сахарным снегом стелются по земле, ласкают взгляд.

На мне чужеземный наряд из золотистой парчовой ткани. Узор из бесчисленных трилистников вьется по нему, струится, как живой. За спиной, кажется, сложенные крылья… Нет! Это еще одна полоса ткани – сияющее полотно звездного дождя.

Куда же я иду? Отчего позволяю себе заминку, отвлекаюсь от поисков?

Маковки цветов отрываются от стеблей и взмывают в расплавленное золото заката. Молочный океан пенится семянками, а бездонное небо и оскуделая земля меняются местами.

Вороний крик! Я путаюсь в одеждах, но успеваю различить саму птицу рядом со мной. Откуда-то я знаю, что это существо не из мира живых: перья слиплись в грязное месиво, глазницы пустые и высохшие.

– Нашел! – гаркает ворон.

Зыбкая рябь размывает очертания, но я не отвожу взгляд, хватаюсь за оберег. Раскаленный камень жжет ладонь.

– Изыди!

И птица вспыхивает сизым пламенем.

Снег. Снег. А потом…

Тьма.

– Нашел! Нашел! Он нас нашел!

9

Ступени мастерства

Минт зажал мне рот ладонью.

– Лесёна, ты сейчас всех перебудишь! – Наемник отнял руку и поманил за собой. – Вставай, мы нашли лодку.

Сквозь дыры навеса сочилась утренняя хмарь. Я вперилась в нее, продолжая падать в высокое небо. Но нет, законы сна на явь не распространялись. Только мерное дыхание спящих вакхан наполняло бледный рассвет покоем. И Драург, мертвая птица, мне только привиделся.

– Где Фед?

– Тут он, бедняга. – Наемник показал на свою суму. – Говорит, ты всю ночь разговаривала.

– Дурной сон, – буркнула я, потирая глаза. – Где ты нашел лодку?

Неподалеку от моста стоял ветхий рыбацкий домик, в который и привел меня Минт. Вдвоем с Милошем, цепляясь краями за чиненую-перечиненную сеть для ловли рыбы, они выволокли на свет утлую лодку. Я вздохнула. Зато не пришлось тратиться на лошадей, подсаживаться к незнакомцам и тащить на себе через овраги всю поклажу.

Когда мы вышли на отмель, с мокрых камней взметнулось облако бабочек-боярышниц.

– Обычное дело на пойме Вересковой, – сказал вакханин.

Они с Минтом опустили лодку.

– Вон там, – Милош махнул рукой в сторону берега, где за прошлогодней желтой травой виднелась старая каменная кладка, – причал остался. Здесь когда-то шел северный водный торговый путь. Если плыть по нему, наткнетесь на устье, где в Вересковую впадает Вороненка. Эта река ведет как раз до линдозерских земель.

Наемник кивнул.

– Я ведь тоже из Святобории, – сказал он, пожимая руку Милошу. – Родом из Малых Вех.

– А. – Лицо вакханина просветлело. – Бывал я в тех местах. Там красиво.

– Да. Красиво…

Мы погрузили в лодку вещи, Минт сел на весла, а Милош оттолкнул нас от берега.

Вакханин стоял, провожая, да так неподвижно, что бабочки повисли на нем гроздьями. Когда Милош махнул нам рукой, боярышницы взметнулись в воздух трепещущим облаком.

Меня мазнуло тревогой, будто какой важный знак прошел мимо. Крылатая, дай сил! Не угадать мне всего на Пути, как ни старайся.

Лес, встретивший нас жиденьким сосняком, понемногу разыгрался. Солнечные пятна лежали то тут, то там, воздух наполнила хвойная свежесть, а птичий щебет лился над рекой в упоительном восторге.

Пока Минт сидел на веслах, мне на глаза попалась его сума. Оказалось, что Минт прихватил и червенские вещицы, показавшиеся ему особо ценными.

– Можно?

Наемник устало кивнул, и я потянула за завязку. Фед проснулся и переполз на лавку, чтобы глядеть. Не только мне сделалось любопытно, что такого на судне везли с собой червенцы.

Помимо почерневших и покореженных серебряных светцов и пряжек от ремней, на дне сумы обнаружились железные таблицы. Я раскрыла их: внутри плясали тонкие незнакомые мне руны. Но Фед уже видел их.

– Они были у Драурга в ту ночь!

– Что это за язык?

– Расканийский. На нем раньше говорили в Аскании.

Приглядевшись, я и в самом деле различила общую для нынешнего асканийского вязь. Не сразу до меня дошло, что в голосе наставника звучало беспокойство.

– Эти таблицы составлены белыми жрецами. После того как пал колдовской город, не всем колдунам удалось бежать в Обитель или скрыться в Светлолесье. Многих поймали и казнили. – Фед отвел взгляд от высеченных на железе рун. – Но перед этим жрецы под пытками заставляли их рассказывать тайны Путей, потому что верили, что душа колдуна, выболтавшего свои тайны, исцеляется от зла и после смерти сумеет вернуться в Высь, Верхний мир, к праотцам.

Минт старательно отводил глаза от таблиц, а я вслушивалась в каждое слово.

– Когда железо перенимало от колдуна все зло, таблицы зарывали в особых тайниках.

– Кому принадлежали эти таблицы? Ты можешь прочесть?

Наставник словно нехотя произнес:

– Колдуну с Пути Разрушения.

Таблицы выскользнули из рук и шлепнулись о днище. Минт наградил меня сердитым взглядом.

– Читай же скорее! – сказала я.

И вместе с тем внутри зазвучал тихий голос: «Найдется ли колдовство, не такое дикое, как огонь? Заклятье, с которым я смогу сладить? Обряд или сплетение, которое могло бы стать подспорьем в Линдозере?»

Наставник водил взглядом по таблицам, пока я в нетерпении заглядывала через него на руны. Как же я жалела сейчас, что слушала вполуха уроки асканийского от старого жреца в Сиирелл! Тех знаний, что остались со мной, хватало лишь на малое число слов.

– Ну, что там? – не выдержал Минт.

– Это обряд, – произнес наставник. – «Чтобы явить дыхание колдуна, надобно припасть к сырой земле да жилами прирасти к ней…»

Я прильнула к табличкам, но лодка закачалась, и пришлось сесть обратно.

– Разве эта руна означает «дыхание»? – перебила его я. – Похоже на «ярость».

– Ярость? – Минт тоже не выдержал, обернулся с негодованием на наставника.

– Руны схожи. Ну, там была одна махонькая закорючка…

Стать сильнее.

– Проверим?

Повисла тишина.

– Лесёна, мы не станем проверять, точно ли перевели руны! – воскликнул Фед.

– Но почему? Если это работает, то почему нельзя?

– Эти обряды для колдунов иного уклада!

– Он прав, – сказал Минт. – И я бы не стал доверять таблицам, которые Драург таскал с собой.

Фед молчал. Его глаза метались по иссеченному рунами железу.

– Добро, – с ухмылкой сказала я. – Главное, не забыть потом все это отвезти в Обитель, прямиком на полку с другими свитками. Там им будет самое место.

– В наши времена от колдовства много вреда, – произнес Фед с отчаянием. Я не нашла, что ответить, и продолжила попытки прочесть одна, без Феда. Тот заполз на суму и смежил веки. Такой злой задор меня взял, что и сказать нельзя. Минт только сильнее налег на весла.

Семь дней мы проплывали веси и поля, но чаще всего встречались отвесные скалы с одинокими соснами на макушке да угрюмые гряды хвойного леса за ними. Мы ночевали под открытым небом, ели то, что дали нам с собой вакханы. Один раз забрели на торжище в Выторг, раскинувшийся на берегу Вересковой, и Минт продал там червенские вещицы – все, кроме таблиц – каким-то лихого вида святоборийцам. Местные парни с любопытством поглядывали на мою ленту с оберегом, явно принимая ее за обрядовую. Фед предложил поправить у кузнеца старую лунницу, со словами, что обережному камню лучше болтаться на шее простым украшением, а не довеском к обрядовой ленте. Я с радостью согласилась.

Когда кузнец приладил к луннице обережный камень, мой облик перестал кричать о поиске жениха, и все вокруг поуспокоились.

После мы набрали в дорогу пожитков и, хотя Минт отсчитывал каждый среб, разжились плащами и сменной, святоборийского обычая, одеждой. В остальном мы сторонились людей. Благо, с каждым днем делать это становилось все легче: река вела на север, в заброшенные после войны земли Святобории.

К вечеру восьмого дня, когда солнце опустилось за лес, Минт вывернул к берегу. Нос лодки разрезал камыши, и оттуда с пронзительным криком выпорхнули сонные птицы. Наемник сделал еще несколько тяжелых взмахов веслами, и лодка чиркнула о дно.

Над Вересковой и журчащей дальше Вороненкой клубился туман. Вороненка оказалась узкой и более быстрой рекой, чем Вересковая. В устье они сливались в один поток, который устремлялся дальше, в дебри царства. Когда мы выбрались на сушу, Минт принялся снимать дерн, который бы потом пригодился скрыть след от костра, а мы с Федом искали сухие ветки.

– Как мы поступим, когда доберемся? – спросила я наставника. – Теперь не получится собирать слухи в местной корчме. Я не могу танцевать без музыки.

– Да, надо придумать что-то другое, – согласился наставник. – Ведь вдобавок Колхат с червенцами теперь знают, что ты танцовщица, а я гусляр.

– Я все равно могу напроситься разносчицей, ты знаешь.

– Вокруг корчмы лучше поменьше крутиться. – Фед нырнул за рукав и переполз по наручам до локтя. – Искать жилье придется у местных или на постоялом дворе.

– Брат и сестра, сбежавшие с голодных пустошей в поисках лучшей жизни, – продолжила я. – Почти правда.

– Не забывай, что сказал Драург на корабле: эта тайна связана с червенцами. Нам придется быть вдвойне осторожными. Колдовать пока нельзя, ты поняла?

Нет, не поняла.

В суме Минта прятались руны моего Пути, и мне чудилась рука помощи, протянутая сквозь века. Таблицы манили, и я не могла погасить разрастающееся желание касаться их.

Руны взывали ко мне.

Пока мы плыли по тенистой, местами заболоченной Вороненке, я украдкой переводила расканийскую вязь и копила решимость упражняться. И лишь когда до Линдозера оставалось совсем немного, а над миром взошел кровавый закат, я поняла, что дальше тянуть некуда.

Инирика говорила, что чародейки откликаются на зов, доверяют миру и знают верный черед. Как знают деревья: пришел молодой Отец-Сол обогреть Матушку-Землю, значит, пора распускать листья. Ритм всего сущего, которому подчиняются все миры. Все одно, все связано. Не зря Крылатая соткала столько невидимых нитей, не зря соединила судьбы. Знать, и моя никуда не денется, если ухвачусь за нее покрепче.

Ведь в Линдозере и вправду хранится тайна. Не для нее ли ожил оберег? Лишь тонкий голосок звучал, не давая покоя. То Колхат обронил в тот вечер в корчме: «Ты должна стать самой сильной». Знал, подлец, что колдунья без чар, как волчица без зубов.

– Станешь тут. – Я в задумчивости перемешивала черпаком варево, пока каша не сготовилась целиком. Минт все порывался добавить какую-то травку «для наваристости», но раздавшееся решительное «нет» Феда пресекло его попытки.

Каша получилась тягучая и пресная, поэтому, когда все принялись за еду, без нареканий не обошлось.

– В следующий раз точно подсыплю, – вздохнул Минт.

– Не вздумай, – произнес Фед, в голосе которого, однако, поубавилось решительности. Наставнику достался слипшийся комочек, который он, явно из уважения к моей стряпне, пытался осилить.

– Фед, проведи меня через обряд, – попросила я.

Наставник поднял глаза. В них читалось раздражение, смешанное с усталостью.

– Ты не успокоишься теперь, так?

– Так.

– А не боишься?

Боюсь. Вдруг не сумею удержать колдовство? Но долго упрашивать не пришлось. Я стащила сапоги, и, когда мои стопы коснулись шелковистой травы, Минт спросил:

– А как срастить жилы с землей?

– Колдуны проникают в суть вещей, становятся одним целым с тем, чего касается их внутренний взор, – сказал Фед.

Я потянулась к траве под ногами, к пению птиц в лесу и к ветру, треплющему волосы.

– Ничего не вижу, – сказала я.

– Это пока. Сплети себя со своими чувствами, – медленно и хрипло, слегка нараспев, произнес наставник. – Здесь и сейчас. Через нити нырни так глубоко, как только можешь.

Я внутри. Я у себя.

– И вдохни.

Я почувствовала знакомое тепло и в то же время услышала, как шуршит по бревну лапками Фед. Прервет или нет? «Нет, не думай, – сказала я себе. – Он – снаружи. Я – внутри. Я у себя внутри… вместе со своим огнем. Он – мой, а я – его».

– Я вижу свет! Хорошо, – похвалил Минт, словно каждый день только и занимался тем, что пестовал колдунов. Фед опустил голос до низкого, торжественного тона, каким вещают в муннах просветители:

– Пламя горит ровно… Это твоя сила. Тяни ее к земле. Пусть твои корни вплетаются в Мать – Сыру Землю. Пусть ток жизни наполнит тебя до краев.

И я вдохнула, впитывая ее в себя. Позволила огню струиться от моего живота к рукам, повторила в воздухе перед собой вязь расканийских рун и…

– Лесёна, хватит!

Я открыла глаза.

– Фед…

Я не успела ничего сказать, а наставник воскликнул:

– Погляди на траву!

«Какую еще траву?» – подумала я, но посмотрела вниз и все поняла. В тех местах, где пальцы ног касались земли, теперь были обуглившиеся былинки.

– Вот этого я и боялся, – сказал Фед. – Первое правило, Лесёна. Повтори вслух первое правило Пути Разрушения.

– Нельзя разрушить то, чего нет, – проговорила я медленно. – Силе нужна основа.

Минт подошел и присел рядом.

– Не понял. – Он сорвал черную травинку.

Я отвернулась.

– То, с чем колдун Разрушения сплетает себя, становится основой для заклятья. И основа должна быть разрушена. Но если вместо основы ты берешь часть себя?

– Можно испепелить самого себя? – спросил Минт.

– Да.

– Но… Этот обряд в таблицах Пути Разрушения! Мы наверняка что-то перепутали. Давайте еще раз.

– Нет, – сказал Фед. – Это не работает.

Ящерица повернулась к Червоточине другим боком и пристально посмотрела мне в глаза. Я еще не успела забыть те, другие, человеческие, синего цвета, и была уверена, что сейчас в глубине этих черных пуговок прячется тщательно скрываемая боль.

Я зашнуровала сапоги и поднялась.

– Ты знал, что так будет, правда?

– Я хотел, чтобы ты сама поняла, что древние обряды больше нам не подходят.

Мятые следы на траве еще виднелись под багряным светом Червоточины. Я без труда нашла прогалину, на которой собирала валежник, и пошла дальше в лес. Вскоре густой туман и ветви вынудили сменить направление. Так я вновь повернула к берегу и направилась вдоль него, держа на виду костер.

«Стань сильнее! Сама!» – шептали мне листья, тьма и далекий плеск Вороненки.

Кожа под наручами слегка зудела. Неудача, постигшая колдовство, была неприятной, но вполне ожидаемой, ведь эти руны действительно покрылись пылью времен, и мы с Федом запросто могли ошибиться. Я поправила наручи и взвесила в руке оберег. Тот остался безмятежно легок и ни о чем сообщать мне явно не собирался.

– Чудь побери!

– И чего тебя тянет в воровскую ночь от костра убегать?

Минт подошел с ворохом веток в руках.

– Я не хотел тебе мешать, но твои пылкие речи потревожили мой слух, и я решил убедиться, не сошла ли ты с ума от этих древних записулек.

– Минт, у тебя бывает такое, будто ты вот-вот вспомнишь, поймешь что-то важное, самую суть?

Наемник внимательно на меня посмотрел.

– А вдруг… вдруг лучше этого не знать? Зачем мучить себя? – В голосе Минта звучало нечто такое, отчего на душе стало тягостно. Я смотрела на Червоточину, и что-то невысказанное маялось в душе.

– Кого ты там видишь? – вдруг спросил Минт.

Я резко опустила взгляд на парня.

– Что?

– Когда ты смотришь на Червоточину, у тебя такой же взгляд, как у Феда, когда он вспоминает о Еларе.

– Это не Елар…

Мне сделалось стыдно. Я колебалась. Рассказать Минту? Я так долго несла эту тайну внутри, и какой в том смысл? Быть может, ничего больше не вспомнится. Я не стану сильнее. Не верну память. Быть может, пора отпустить прошлое.

– Я не знаю, кто он. Даже имени не помню… Знаю только, что когда он гневался, то закусывал губу. – Еще один взгляд на Червоточину, еще один малиновый росчерк на нити жизни. – У него была привычка резко вздергивать подбородок, когда ему что-то не нравилось. Когда он злился, его глаза начинали сверкать, как два лезвия. У него был насмешливый голос с уже различимой, какой-то не по годам взрослой тягучей хрипотцой. Лишь от волнения он становился высоким и ломким, и парень стеснялся этого, а стесняться он ненавидел больше всего на свете, ему не нравилось чувствовать себя уязвленным. Когда такое все-таки случалось, он злился и хлестал словами, точно плетью.

– Ты его любила или жалела? – с горькой усмешкой сказал Минт.

Я тоже улыбнулась.

– Не знаю. Его что-то терзало. Для других он был проклятьем. Но я точно знаю, что однажды он спас мне жизнь. А я не смогла спасти даже память о нем.

– Что с ним стало? – глухо спросил Минт.

Я подняла к лицу запястья. Шрамы на них гудели.

– Сгиб.

– Вот почему ты рвешься к колдовству. – Минт вздохнул. – Хочешь стать защитницей?

Я последний раз бросила взгляд на Червоточину и покачала головой.

– Нет, я просто хочу стать сильнее.

– Но ты и без обряда хорошо колдуешь. Я видел!

– Я колдую по наитию, без знаний. Будто иду по темному лесу, а впереди не огонь, а обманщицы-гнилушки затягивают в марь болотную. Мне страшно, Минт. Что делать? Не отвечай. Знаю, это часть Пути. Но если бы я могла… если б приручила этот огонь! Сколько бы всего могло не случиться! Может, и Фед бы не оказался в теле ящерицы.

– Не в обиду Феду, – тихо произнес Минт, – но, может, тебе просто нужен другой учитель?

Мы в молчании добрели до лагеря, где нас встретил потухший костер.

– Фед?

Наемник скинул валежник.

– Здесь кто-то был, – вдруг тихо сказал он.

Я увидела в руке у наемника заговор-клинок и его черное, как от копоти, лезвие.

– Встань за меня, – сказал Минт.

– Фед!

Я рванула было в туман, но наемник удержал меня.

– Не дури!

– Но если…

– Тихо. – Минт с силой оттолкнул меня к себе за спину. – Слышишь?

Туман сгустился, стал плотным, как неразбавленное молоко. Сквозь него из леса доносился шум. Но то было вовсе не пение птиц и не шелест ветвей. Словно вдалеке кто-то рубил деревья.

Вдруг оберег потяжелел настолько, что лента впилась в кожу и потянула к земле. Хотелось бежать, укрыться – что угодно, лишь бы оказаться подальше от размеренного стука. Не выдержав, я зажала уши.

Стало легче, но в тот же миг я углядела в тумане странное пятно. Пятно росло, становилось темнее, приближалось к нам. Из дымки показалась голова, и миг узнавания случился прежде, чем я успела испугаться: это был Милош.

Я хотела позвать его, но липкий страх заполнил меня. Голова вакханина висела в тумане, отделенная от тела.

И я заорала. Истошно, пронзительно, не умея избавить себя от видения и вызванного им ужаса.

– Лесёна!

Минт заозирался по сторонам, пытаясь увидеть то, что видела я. Но оберег, вдруг ставший безмерно горячим и тяжелым, лишил и меня такой возможности. Колени подломились, и я упала в траву. Кошмарный лик вакханина запечатался в памяти.

И тогда он появился.

Вышел к костру так тихо, словно только и ждал приглашения. На нем был все тот же асканийский кафтан с булавкой, а на лице – все та же самодовольная ухмылка.

– Я не успел попрощаться, знаешь ли, – сказал Колхат.

Морок отделенной от тела головы таял за спиной червенца, и понимание происходящего холодной водой отрезвления растекалось во мне. С Милошем случилось нечто страшное, и хищный оскал Колхата подтверждал догадку.

Червенец шел к Минту.

Я вскинула руки. Колдовство оплело меня, выпило, но на сей раз я сама отдавала себя без остатка. За Колхатом мелькнул прозрачный образ Айрике… Я вскрикнула. Заклятье насосалось силы и засверкало. Гнев и страх утраивали нити, и в темноте полыхали недоплетенные руны.

– Ты страшнее любого волка, танцовщица из Сиирелл. – Колхат остановился. Теперь нас разделял погасший костер. – Но сколько бы шкур ты ни сменила, я-то знаю, какая тварь в тебе сидит на самом деле.

– А мы еще в Сиирелл поняли, какое ты трепло. – Минт сплюнул в сторону, утерся и бросился на Колхата.

Червенец достал меч – одноручный, заморский, похожий на иглу… Похожий на булавку!

«Клинок отравлен!» – хотела крикнуть я, но не стала терять времени, ведь одна царапина решит исход поединка.

Последняя руна в моем сплетении. Я доплела колдовство и связала его с Колхатом, и оно, как дикий зверь, понеслось вперед, – сильное, голодное, почти живое. Но едва сплетение пересекло костер, как его поймали и сдавили огромные черные когти. Колдовство вздрогнуло, я нутром ощутила его судорожное качание, а потом и распад. Чары рассыпались, и я упала на землю, опустошенная.

Жуткий смех раздался над поляной.

– Где тебе против меня, колдунья?!

Оберег, почуяв близость земли, забился на моей груди. Я разлепила веки. Над нами летал черный, как тьма, ворон. Смех одновременно напоминал и клекот, и рев, и скрежет металла.

– Драург, – прохрипела я.

Все это время с Колхатом дрался Минт. Их схватка была почти неуловима для моего мутного взгляда, но я поняла, что воин не давал червенцу приблизиться ко мне.

Вдруг налетело что-то маленькое и быстрое… Фед!

– Держитесь, ребятки, – шепнул он.

– Твой родник давно захирел, колдун, – прокаркал ворон. – Неудивительно, что я не почуял тебя на судне! Ты почти пуст. И твое слабое оборонительное заклятье не защитит вас надолго.

– Он прав, – прошептал Фед. – Нужно что-то придумать. Ворон лишь тень здесь. Надо найти то, что эту тень отбрасывает.

– Чего?

– Что его держит? Откуда он явился?

Я вспомнила свой сон, клекот в ушах. «Нашел!»

– Таблицы, – выдохнула я. – Он нашел нас через таблицы…

Но из-за схватки не добраться до сумы с ними! Фед держал над нами тонкую льдинку щита, и тень ворона скреблась с наружной стороны.

Вдруг Минт резко ушел вниз и его клинок по широкой дуге вонзился в плечо Колхата. В то место, куда его когда-то ранила булавкой я. Глаза червенца расширились, кровь брызнула из раны, а потом и из его носа. Красная руда стекала с холеной бороды на плащ, струилась по одежде.

Изо всех сил я бросилась к таблицам и швырнула их в угли. Костер едва горел, но птица над нами изошла протяжным воем, а потом растаяла.

– Лесёна. – Рядом со мной на колени упал Минт и, быстро оглядев меня, спросил: – Бежать можешь?

Я поморщилась.

В его глазах я увидела себя: расплетенная коса и безумный взгляд. Обессиленный Фед лежал на моей груди. Глаза наставника были сомкнуты, маленькое тельце дрожало. Минт бережно взял его в ладони и перенес мне на плечо.

– Уходите, – сказал наемник. – Я разберусь с червенцем.

Мы обернулись.

– Господин, – Колхат тянул руки к костру, – явись ко мне. Господин! Пусть мое тело служит тебе так же, как я…

Тьма тут же хлынула из таблиц. Извиваясь, она настигла Колхата, и он исчез в утробе мглы. Одуряюще запахло гнилью.

– Чудово отродье, – прорычал Минт, вновь вытаскивая меч.

Но не успел он сделать и пары шагов, как из сгустка темноты вылетело щупальце. Минт зашелся в крике, высоком и страшном, таком, словно с него заживо снимали кожу.

Я ринулась к нему и рванула на себя. Мы отпрянули в сторону, но поздно: на груди наемника зияла сочащаяся гнилью рана.

А Драург все оборачивал и оборачивал Колхата в чудовище. Я видела, как человеческая плоть менялась во внутренностях тьмы, и в ее мерзкой печи Драург лепил новое существо.

– Уходите! – рявкнул Минт.

– Нет…

Я пыталась колдовать, но не могла. Вся сила ушла из меня, словно вода из пересохшего колодца.

Минт полоснул черноту. Лезвие вильнуло и понеслось в сторону. Наемник отклонился, но упал.

Я закрыла глаза и воззвала к пламени.

К тому, что получалось у меня лучше всего.

К тому, что не требовало сплетений или рун.

К колдовству огня.

И оно явилось на поляне между Минтом и Колхатом-оборотнем. Чудовище отшатнулось.

– Огонь! Оно боится огня!

Но стена огня иссякла. Ночной холод, а вместе с ним и чернота подступали. Я закрыла глаза.

Этот странный обряд, вытащенный со дна времен.

Обряд, в котором непонятная руна обещает дыхание или ярость.

Обряд, созданный для других колдунов. Не для таких, как я.

Я набрала горсти земли и вдавила руки в материнскую твердь. Оберег ожил и забился, и от него, маленького сердца, по моим жилам пробежало тепло.

Ток земли. Основа всего. Его воспевал в сказках Фед, про него украдкой шептались в Обители, но вот теперь он был здесь, бился под ладонями, вливал в меня живительную силу.

Я знала, что сейчас мои щеки окрашиваются румянцем, а в глазах селится блеск – то право самой жизни.

Но было еще кое-что. Где-то в глубинах, под слоем травы, земли и пепла, билась еще одна сила.

В нос ударил тяжелый запах паленой кожи.

Уходи.

Не смотри.

Не твое.

«Ты можешь взять столько, сколько захочешь, – щекотнул голосок в ушах. – Только попроси, и друзьям не придется умирать».

Я – внутри себя.

«Воля твоя, но…»

Крылатая, помоги.

«Это подарок».

Власть над телом возвращалась медленно-медленно.

Но вслед за слухом появилось зрение. И жгучее желание, граничащее с пороком.

Сейчас – могу.

У меня хватит сил… убить.

– Стой, Колхат, – процедила я сквозь зубы.

Но меня услышали.

Вслед за зрением вернулись чувства, такие сильные, что я ощутила себя иначе.

Я была везде. Тело перестало быть вместилищем. Я вышла за грань, как и все, что внутри. Минт, Фед, порождение Драурга – все было во мне.

Я… постигла всех.

Чернота остановилась.

– Аз Есмь… Ты.

И мир вспыхнул силой.

10

Линдозеро

По лесу шатались тени – сумрачные, едва уловимые на зыбком малиновом свету создания. Завидев травника, они поспешно шагали прочь с тропы. Только и оставались, что потусторонний шелест да затухающие угольки глаз вдали.

Неподалеку росла сон-трава с ее тонкими белыми лепестками. Альдан перебросил косу за спину и снял с пояса серп.

Вдруг все вокруг затихло. Из темноты на травника шагнула плотная тень. Уже не человек, но еще не мертвец. В глазах его плескался ужас. Неупокойник кинулся на Альдана, разевая рот в беззвучном крике.

Травник вздрогнул, когда мертвец прошел сквозь него.

– Ты умер, – сказал Альдан и убрал сон-траву в мешок на поясе. – Теперь ты такой же пленник этого леса, как и все они.

Неупокойник силился вымолвить хоть слово, но ни единого звука не слетело с его губ.

– Я не могу тебе помочь. Я могу помочь только живым.

Альдан убрал серп и отправился дальше.

С первым лучом солнца тени исчезли.

Все было как обычно.

Высока болотная трава. Из нее, точно протягивая тонкие руки, торчат корни упавших деревьев, а стволы осин высятся угрюмым гребнем. Я стою в студеном озере, по щиколотку проваливаясь в рыхлое илистое дно.

Природа вокруг находится в смертельном, болезненном упадке.

Я выпрастываю ступню и выхожу на берег. С рубахи ручейком течет вода. Зябко. Но надо идти.

Мелькают светлые стволы берез с глазами-червоточинами, сгущаются сумерки, а воздух становится по-осеннему стыл и свеж. Сквозь запах прелых листьев горчит дух побитых морозом бархатцев. Слышится далекий треск раскачивающихся деревьев. Мерещится, будто глаза на березах следят за мной. Ветер шепчет: «Быстрее, быстрее, пока не стемнело».

Вдали мелькает огонек, и скоро я выхожу к стиснутой березовыми сучьями избе.

Обстановка внутри очень скромна: простой стол, а вокруг него несколько стульев с высокими спинками.

Я сажусь и вижу, как снаружи затеяли пляску длинные тени. Слышится смех, звон ударяющихся кружек, отголоски чьего-то оживленного разговора и песен. Праздник?

Но кто-то твердит мне: «Сиди». Кажется, вздохнешь чуть громче, и выдашь себя.

И я молчу.

А кто-то танцует там, снаружи, кто-то веселится.

И это их земля, их право.

Но вдруг все смолкает так же быстро, как и начинается.

Наступает оглушительная тишина…

Дверь скрипит и отворяется.

– И почему вы все время выбираете мою мельницу? – раздался возмущенный мужской голос. – Что вам, канав мало?!

– Чего? – сонно спросил Минт.

– Постой… Ты кто?

– А ты кто? – теперь уже сердито поинтересовался наемник.

– Ну, – голос замялся. – Хозяин мельницы…

– Лесёна, – позвал меня Минт, – просыпайся!

Я с шумом поднялась из вороха соломы в сквернейшем расположении духа.

– Где Фед?

Рядом кто-то кашлянул, явно привлекая к себе внимание. Я перевела взгляд на возвышавшегося над нами молодого мужчину. В одной руке у него был серп, а в другой – веник из трав. Солнечные лучи окаймляли забранные в хвост русые волосы, стекали на крепкие плечи и терялись в складках рубашки. Сквозь пыльный полумрак не были видны только глаза.

Сон?

– Да чудь с ним, – буркнула я. – Пойдем, Минт…

Незнакомец нависал надо мной темной молчаливой громадой.

– Посторонись, – сказала я, рывком поднимаясь и хватаясь за свою суму.

Но та не шелохнулась, будто приклеенная. Я качнулась и рухнула обратно на пол. Вернее, рухнула бы, но кто-то подхватил.

И пришла я в себя опять в новом месте.

Сомнений в яви не возникало: ломота во всем теле была тому подтверждением. Отец-Сол, что я учудила ночью?! И где я вообще?

Я лежала поверх стеганого темно-синего покрывала. На печи? Приятно пахло мятой… и еще чем-то горьковатым. За занавесью раздавались голоса.

– Минт?

Мой попутчик – целехонький – сидел за столом и уплетал пирог. Незнакомец сидел рядом, перекинув ноги по обе стороны лавки, и смотрел на меня. Я ответила ему не менее пристальным и на всякий случай тяжелым взглядом.

– Как себя чувствуешь? – вдруг спросил он.

– Лучше, – с опаской ответила я.

– Садись, выпей горячего отвара и поешь, – велел мужчина.

– Ты кто?

Последнее, что я помнила из событий прошедшей ночи, – это разверстая черная дыра, клоака мира. И как же нас угораздило попасть сюда? Это место не похоже на пристанище для заблудших путников. Да и что за забава этому мужику потчевать нас пирогами да отварами?

– Я перенес тебя к Дану на мельницу, – упавшим голосом произнес наемник.

Вот дуреха! Сказала вслух.

– Мой дом не пристанище и, смею надеяться, не клоака, – усмехнулся меж тем хозяин по имени Дан. – Просто закон гостеприимства. Садись, остывает.

Минт поперхнулся и поманил меня к столу. Мысль перекусить оказалась соблазнительней, чем игра в гляделки, и я наконец уселась, избегая смотреть на этого Дана.

Зато хозяин продолжал следить за мной. Я, к несчастью, тут же опрокинула ложку, а пока шарила под столом, Минт взял разговор на себя:

– Альдан… Дан то есть – линдозерский лекарь.

– Травник, – прохладно отозвался Дан.

Да и глаза у Дана были серые, как талый лед на излете месяца зазимка. Мужчина был немногим старше нас, но в волосах нет-нет да и мелькала снежная белизна: русые волосы с седыми прядями волнами поднимались над высоким лбом, а потом сплетались в длинную, до середины спины, косу. За вырезом рубахи виднелся обрядовый шнур с бусинами.

Один, стало быть, живет. Я откусила от хлебной корки и огляделась. В углу стояла выбеленная печь, от которой к потолку тянулось множество травяных пучков. На полках теснились пузатые, заполненные порошками туески, горшки и прочая лекарская утварь.

– Э… Дан… Благодарю. – Я с облегчением перевела взгляд на мужчину, но тот все еще выглядел недовольным. – За твою доброту мы отплатим сполна.

Я потянула Минта за рукав, и он словно нарочно, как на торжище, загромыхал кошелем. Дан быстро сказал:

– Не надо.

– Почему? – Я старалась не глядеть, как прижимистый наемник отсчитывает монеты.

– Я ничем тебе не помог. Ты очнулась сама.

Минт одним махом ссыпал деньги обратно.

– Да? – Я ощупала голову. – А что со мной было?

– Падучесть, – сказал Дан, наливая мне в берестяную кружку отвар. – Видимо, сложно в чужие дома забираться по ночам.

Наемник засмеялся. Ну, зараза сиирелльская! Пришлось пнуть его под столом. Еще поссоримся с хозяином! Не хотелось бы вылететь отсюда, не доевши.

– Ай, – воскликнул наемник. – Лесёна, ты чего лягаешься?

Я спешно приложилась к кружке.

– Я рассказал Дану, – Минт выразительно глянул на меня, – что мы с тобой, сестрица, ищем дом в Линдозере.

Мне не терпелось расспросить его о сегодняшней ночи, но судя по тому, какой лихорадочный румянец плясал на щеках у наемника, он нашел слушателя в лице Дана и останавливаться не собирался.

– Ясно, – спустя две кружки отвара иван-чая изрек травник. – Ну что же, добро пожаловать. Только боюсь, здесь вам дом не найти. Идите лучше в Выторг, а еще лучше – в Злат.

– Это почему? – нахмурилась я.

– Есть причины, – усмехнулся травник, опять бросив на меня недовольный взгляд. – Но на постой вас вряд ли кто возьмет.

– Мы попробуем, – резко сказала я.

Дан пожал плечами.

– Ну, дело ваше. К себе я вас не пущу, знайте наперед. Как я уже говорил, мой дом – не пристанище.

– Больно надо. – Я встала. – Но благодарю за помощь, Дан. Чтоб ты знал, если бы я хотела забраться в твой дом, то придумала бы что-нибудь получше, чем притворяться болезной!

Минт подавился чаем, а Дан покачал головой. Я и сама подумала, что перегнула, а потому быстро вышла восвояси.

Травник проводил нас до калитки и, снова отказавшись от платы за причиненные хлопоты, отправился в лес.

Альдан жил в небольшой, но крепко сработанной избе на отшибе Линдозера. По крыше шла кайма потемневшей от времени затейливой резьбы. На закрытых ставнях не было ни одного мазка узора, зато во дворе буйствовали краски: черемуховое дерево белым облаком нависло над крыльцом, лавка под окном тонула в кустах дикой смородины и тьма-тьмущая сорных трав поглотила собой весь забор вокруг дома.

Неподалеку, над заводью Вороненки, угрюмо стояла скособоченная водяная мельница. Я вспомнила рассказы Феда, что раньше на мельнице всегда обитала чудь. Она помогала вращать лопасти и пакостила, если мельник скупился на подношения. Наставник рассказывал истории о том, как колдуны прошлого усмиряли разбушевавшуюся чудь и примиряли ее с людьми. Как давно это было! Эта мельница словно сама еще помнила те времена: колесо поросло мхом, лопасти изъели жучки-короеды. Деревянное русло, пролегавшее вдоль реки, тоже наполовину истлело. Как давно травник жил один?

Я одернула себя. А мне-то какое дело?

Когда мы отошли к заводи, я вытащила из сумы гребень и принялась водить по спутанным волосам.

– Как мы тут очутились? – спросила я посуровевшего наемника.

– Я довел нас до мельницы.

– А что сталось с Колхатом-оборотнем?

Минт с недоверием глядел на меня.

– А ты не помнишь?

– Я стала сильнее. Обряд сработал.

– Да, ты одолела чудовище и спасла нас.

– А дальше?

Я искала глазами Феда. Чей голос я слышала перед тем, как все померкло?

– Не знаю. Но ты больше не будешь ничего делать из тех проклятых обрядов, Лесёна, – сказал Минт. – Пообещай.

Кажется, наемник был взволнован. Или зол.

– Лесёна?

– Нет у жрецов такой силы, чтобы заключить колдовство в железо! Таблицы были не прокляты, но Драург как-то почуял нас через них…

Минт метнул на меня мрачный взгляд.

– Тебя он почуял, Лесёна. Твою силу. Я не знаю, что за тварь этот Драург, но остерегись вещиц, принадлежавших ему.

Я задумалась. Не оттого ли меня так влекло к таблицам? Быть может, Ворон дотянулся сквозь них до меня, как до Уляны? Если так, то опасность должна была уйти после того, как я очистила таблицы огнем.

– Что-то нечисто с тем колдовским обрядом, – сказала я, отводя глаза. – Я делала все правильно, но что-то мешало мне.

Минт крепко схватил меня за руку. Я вскрикнула и выронила гребень.

– Мы не знаем всего, и ты сама говорила, что истинные знания утрачены! Ты видела, что сделалось с Колхатом? Хочешь так же? Не заигрывай с древними штучками. Фед, скажи ей, что я прав!

Я моргнула.

– Так он не с тобой?

– Я думал, он с тобой!

Мы обернулись к мельнице.

– Я тут, – раздался голос наставника из травы. – Искал постоялый двор, пока вы тут у травника прохлаждались.

Фед взобрался на плечо Минта и оглядел нас, будто провинившихся детей.

– Ну! Что опять не поделили?

– Ничего, – отозвались мы хором. – Идем скорее!

– Ах ты…

Альдан закусил порезанный палец и отложил серп.

Такого с ним давно не случалось, травник всегда был чуток при сборе. Это даже не прихоть, а надобность, иначе не добиться, не поймать целебной силы. Травы чуют помыслы того, кто к ним прикасается.

А помыслы у Альдана сегодня были скверные.

Все началось ночью, когда смутная нарастающая тревога не давала уснуть. Промаявшись в безуспешных попытках отдохнуть, он поплелся собирать травы, а на обратном пути наткнулся на незваных гостей. Среди ночи к Дану не раз прибегали горожане за помощью, но эти чужаки явно сами искали невзгод. Отбившиеся от рода вакханы, судя по виду и выговору, умудрившиеся побывать в нескольких царствах. Парень Дану сразу не понравился: взгляд цепкий, быстрый. На лице и на теле – полосы ран. Когда думал, что Альдан не видит, морщился и тер ребра, наверняка ободранные в какой-нибудь стычке. Говорил мало и ухмылялся. Чем не разбойник?

Девица тоже доверия не вызывала. Волосы все перепутаны, от потрепанных чужеземных одежд пахнет пеплом, под ногтями грязь. Где это видано, чтобы молодая женщина расхаживала в таком виде? Но больше всего Альдану не понравились глаза девицы, тоже непонятные совсем. Была там какая-то дикость, какая-то нездешняя черта.

За такими размышлениями Альдан и застал себя в тот самый миг, когда стебель аники вывернулся из-под руки и серп оцарапал кожу.

Травник с досадой вздохнул и выпрямился.

Камень, на котором он стоял, находился на излучине Вороненки и оброс целебными травами. Аника любила питаться илом и росла на мелководье, в тех местах, что прогревались солнцем. Но сейчас трава, несмотря на туман, иссохла, и толку в ее сборе, строго говоря, не было.

Пустой день.

Над лесом зависла плотная сине-сизая хмарь, которая иногда приходила с севера на Линдозеро, с болот. Зимой и по весне она, бывало, приносила немало разных чахоточных хворей. Но на пороге лета еще ни разу, в бытность Альдана здешним травником, не показывалась.

Вдруг он услышал вороний крик. Пронзительный. Торжествующий.

Альдан поднял глаза: над еловым бором взвилась стая птиц. Немой лес поглотил визгливое карканье, но по реке еще долго катилось эхо.

Слишком много странностей для одного дня.

Альдан поморщился.

Короткий промежуток, когда разум и сердце сошлись в поединке, закончился победой последнего.

Травнику бы, может, и хотелось остаться безучастным к происходящему, но он уже услышал, уже увидел что-то, и тот пес внутри него, которого так и хотелось обозвать сторожевым, взял след.

Альдан пристегнул к поясу серп, закинул на плечо суму с небогатой добычей, взял в руки сапоги и ступил в воду.

Было ужасно холодно, и потому, выбравшись на берег, он первым делом хлебнул перцовой настойки из маленькой баклаги, чтобы не простудиться. Затем опустил штанины и натянул сапоги.

Чутье внутри не только не унималось, но и всячески мешало: лоб пылал, руки тряслись. Хотелось свалить все на настойку, но Альдан знал, что в его случае повезет, если снадобье сработает хотя бы на четверть.

Травник побежал, тревога усилилась, но к ней примешался задор. Это было лучше, чем бездействие, легче, чем сопротивление, это было так естественно… отвечать на зов.

«Хорошо, что сейчас день», – подумал Альдан.

Ночью пришлось бы терпеть еще и их навязчивое присутствие.

Альдан бесшумно продвигался сквозь туман: от подошв не раздавалось ни единого звука, ни одного хруста сломанной веточки, ни одного бульканья лужицы. Эти места были хорошо ему знакомы, да и годы тренировок подсобили бесшумному шагу.

Каранье слышалось все надсаднее.

Травник раздвинул нависшие еловые лапы и замер. В тумане были люди. Они сновали по отлогому берегу и о чем-то переговаривались.

– Чудь побери этих птиц, – вдруг долетел до него знакомый мужской голос. – Я ничего не слышу. И где опять носит княжа?

«Разумеется, – подумал Дан, – не обошлось без червенцев».

Первый голос принадлежал воеводе княжа Зари, Ордаку. Это был рослый светловолосый воин, прославившийся на все Линдозеро своим недобрым нравом. Поговаривали, что в молодости Ордак блистал в Злате и ему прочили большое будущее, но в один день, по неизвестной причине, он лишился почестей, а вместе ними – надежд. Ордака выслали в Линдозеро, где его взял к себе на службу княж Заря.

– Княж сказал, что останется в крепости, – отозвался кто-то.

– Напиши про это в столицу, Крац. И чтобы не одной строчкой, как в прошлый раз. Дай рассказ о том, что княж бездействует, когда у него под носом убивают.

Убивают?

Альдан напряг слух.

– Господин… Мы кое-что нашли.

Из тумана выступили воины в алом.

– Быть того не может!

Голос Ордака наполнился таким бурлящим ликованием, что Альдан от досады укусил себя за губу, травнику ровным счетом ничего не было видно.

– Крац, сейчас же созываем совет!

Червенцы вскочили на лошадей, и топот быстро смолк вдали.

Альдан выждал еще, потом пригляделся и замер, когда увидел под блекло-серым туманом пятна выжженной земли.

Ветер донес запах гари. Перед глазами травника возникло видение. Пришлые. Долговязый парень и та девица… от которой тянет пеплом.

11

Добрый хозяин

День стоял в самом разгаре, но улицы пустовали. Изредка слышались приглушенные детские голоса и хриплый собачий лай, больше похожий на кашель. Мы, едва передвигая ногами, брели по Линдозеру.

Когда-то я запомнила Святоборийское царство по его приветливым, простым, словоохотливым жителям, по затейливой выпечке и ароматным киселям, что варили в каждой уважающей себя корчме. По рачительной, иной раз даже чересчур, хозяйственности. Но Линдозеро… Добротные, но старенькие избушки с резными ставнями и большие подворья с каменными теремами плотно перемежались с совсем трухлявыми избами. Городок будто застрял между обмелевшим озером, лесами и болотами и захирел, так и не сумев вырасти.

– В жизни не видал более унылого селения, – отдуваясь, сказал Минт.

Над непутевыми крышами, будто грозный родитель, показалась маковка мунны. Здешний оплот жрецов? Драург говорил, будто в Линдозере живут потомки Мечислава. Как же вышло, что Ворон столько знал про Линдозеро, был червенцем, преследовал чародеев, хотя сам явно применял какое-то колдовство?

– Фед, с какого Пути Драург? – спросила я украдкой. – Он умеет повелевать людьми, он изменил тело Колхата, и ему даже не требовалось человеческое обличье, чтобы напасть на нас. И его корабль разнесло в щепки! Как он выжил?

– Я и сам весь день думаю, – признался наставник. – Несомненно, это колдовство крови.

Я невольно дернула плечами при упоминании запретного колдовства, и Фед заметил.

– Чего он хочет?

– Помнишь, Драург говорил на корабле, что хочет объединить царства Светлолесья? А потом Милош сказал, будто Весть о Полуденном царе не дает покоя тем, кто ее слышит? Быть может, он… считает себя Полуденным царем?

Мне резко стало нечем дышать. Нет, не могло такого случиться с нами! Худший сон из всех возможных: палач царей и колдунов правит всей землей Светлолесья!

– Значит, нам повезло, что корабль Драурга вместе с его мечтами пошел ко дну в Моинском море, – проговорила я. – Иначе быть Затмению, а не новому Полуденному веку.

– А меня вот еще что тревожит. Если вода его не взяла, то огонь, стало быть, тоже. Не знаю, как Драургу удалось выжить. Наверное, какие-то тайные заклятья отвели от него гибель.

– Но зачем он преследовал нас?

Фед раздумывал, прежде чем ответить.

– Колдовство крови, Лесёна, – это все, что мы знаем. Быть может, ему просто нужна кровь колдунов.

Голову обнесло жаром. Вот зачем особый карательный отряд Колхата! Вот зачем он ищет настоящих колдунов! Алый Ворон плетет свои чары из нашей крови!

– Чудовище, – сказала я. – Но как становятся такими колдунами?

– Нужно крепко захотеть чего-то. Так сильно, так яро, что пойдешь на что угодно, лишь бы это получить. – Фед неотрывно наблюдал за мной. – Нужно украсть чужую силу.

– И кровью сплести связь между собой и другим?

– Да. Говорят, чем могущественнее колдун, тем труднее устоять перед соблазном.

Значит, мы действительно можем причинять вред людям. И все эти жуткие истории про колдунов древности – не сказки. И Драург в чем-то был прав, когда говорил про души – семена тьмы?

– Не только вред, Лесёна, – вдруг сказал Фед, будто угадав мои мысли. – Мы создаем. Помогаем. Ведь все зависит от того, к чему ты стремишься.

– Если бы пришел Полуденный царь, он наверняка объединил бы нас ради…

– Белой дороги, путники.

Как из-под земли перед нами возник мужчина в серой жреческой одежде. Просветитель. Одной рукой он опирался на посох, а другой прижимал к себе туго скрученные берестяные свитки. Смоляные пряди небрежно падали на глаза, обрамляя смуглое лицо с тяжелым, круто выпирающим подбородком. Жрец не носил бороды.

Я поклонилась, и, когда подняла голову, первым, на чем остановился взгляд, оказался темный, резко очерченный и даже какой-то порочный изгиб губ. Возникшая на долю мгновения усмешка, точно прикосновение огня, обожгла меня и смутила.

– Вам нужна помощь или совет, добрые путники? – Жрец осенил нас знамением Единого.

Голос у него был мягкий, но, казалось, будто в нем растворено веселье. Конечно, встретить на улице просветителя – дело обыкновенное для Святобории. Но приветливость этого жреца лилась на нас, словно густое масло.

Минт сказал, что мы ищем постоялый двор. Я следила за незнакомцем, так мне хотелось снова застать это странное выражение его лица.

– Да, у нас есть постоялый двор, и там сдают комнаты, – сказал просветитель. – Но для путников вроде вас найдется и кров в мунне.

– Благодарю.

– Я провожу вас.

– Нет, – резко произнес Минт. – Где эта корчма?

– Я бы не советовал идти туда сейчас. В это время…

– А где постоялый двор?

Просветителю явно не понравился тон Минта. Как и мне – навлекать немилость жрецов. Это выйдет себе дороже. Но наемник хотел быстрее устроиться в городе и найти то, зачем мы явились сюда. Похоже, он разочаровался сыскать славу в таком захудалом месте.

Просветитель указал посохом на неприметные окна соседнего дома. Минт взвалил себе на плечи суму и уверенным шагом направился к корчме.

Я поклонилась и поспешила за другом. Пусть этот жрец не внушал привычной неприязни, но чувствовалось в нем что-то настораживающее, что-то, от чего хотелось быть подальше.

– Лесёна, живее. – Минт втолкнул меня в узкий проем с хлипкими дверками, над которыми болталась вывеска «Телец».

– Устраивайтесь, – сказал Фед, спрыгивая со штанины Минта на пол. – А я прослежу за этим жрецом. Надо же пользоваться обликом ящерицы, раз уж я в нем застрял.

– Хорошо, – сказала я. – А ты не…

Но ящерица уже скользнула в трещину между досками.

– Он хочет как можно быстрее все разузнать, и я его не виню, – пробормотал Минт и, встретившись с моим растерянным взглядом, решительно двинулся вглубь корчмы.

Я пошла следом и сморщила нос от одуряющего запаха чеснока. Вместо привычных глазу красных перчиков стены украшали белые плетеницы. Кроме нас в корчме сидел парень, грызущий сухарь, да пропащего вида мужичок, который в нашу сторону и посмотреть-то не соизволил.

Минт принялся напевать «Царевну-бродяжку». Когда стало ясно, что служки куда-то запропастились, наемник встал, подошел к стойке и постучал по дереву. Потом он поморщился так, будто промедление доставляло ему ощутимую боль, и застучал снова.

Когда Минт бил по деревяшке второй раз, грохот мог не услышать только глухой.

– Да занята она счас. – Мужик за столом выкатил на Минта мутные глаза.

– И сколько же ее дожидаться?

– Не наю, – ответил тот и задремал над своей ополовиненной чаркой.

Минта такой ответ решительно не устроил, и он в третий раз задолбил по стойке.

Горшки со снедью на столе и бутылки на стене отозвались жалобным звоном, но своего он добился: дверь во внутренние комнаты распахнулась и оттуда вылетела, точно камень из рогатки, пышнотелая святоборийка. В одной руке она держала крышку, а другой сжимала бочонок с огурцами, что наводило на мысль, будто бочонок открыли только что и сделали это голыми руками.

– Доброго дня, прелестница! – Минт состряпал на лице улыбку. – Нам нужна комната или лучше две.

На лице прелестницы не дрогнула ни одна жилочка.

– Комнату? – процедила она холодно. – Комнату подать?

Наемник кивнул, затем вдруг вытащил из-за пазухи тугую нитку малахитовых бус и положил ее на стол между ними.

– Лучше две, – повторил он, приглаживая усики. – И позови хозяйку.

Должно быть, Минт подобрал эти бусы на берегу, и принадлежали они когда-то самой царевне. Но святоборийка не взглянула на подношение. Ее взгляд был прикован к дверям.

– Я тут хозяйка, и комнат свободных нет, – бросила она и попыталась уйти, но Минт придержал ее за плечо.

– Ну, – сказал он томно, – неужели совсем ничего нельзя придумать?

Хозяйка смерила его суровым взглядом и вдруг расхохоталась.

– Ох, и шел бы ты со своими цацками, сопляк!

– Но я не…

Дальнейшие слова Минта потонули в хохоте корчмарки и завсегдатая. Причем смеялись кто как мог. Женщина хрюкала и взвизгивала, хлопая руками по переднику, а мужичок зашелся сначала в диком ржании, а потом – в таком же неистовом кашле. Прослезившись, хозяйка утерла глаза рукавом, а потом, что-то бормоча, вновь скрылась в недрах корчмы.

– Постойте! Не уходите! У нас есть деньги!

Но ни один довод не воротил хозяйку, и Минт, весь красный, сел за стол. Я сочувственно похлопала его по плечу, хотя уголки губ предательски подергивались вверх. Парень рядом с нами отлепился от сухаря и спросил:

– Так вы тоже на торжище?

– Какое еще торжище?

– Которое княж устраивает на первый день лета. Все, кто проездом на север, в это время здесь останавливаются, – пояснил парень охотнее. – Местные не берут к себе чужаков, поэтому весь постоялый двор при корчме занят пришлыми. Меня звать Ерх.

Оказалось, что всего купцов в корчме было около дюжины, и, по словам Ерха, это самые удалые представители своего племени. Через дебри Святобории они пробирались за редким свирюллем, камнем, который выносили волны на северный берег царства.

– Потом плывем в Асканию и с Обожженной земли везем ткани и диковины, – сказал Ерх. – В начале весны торгуем в Злате. И начинаем все по-новой! А сюда из столицы товары везем, благодарствуем княжу Заре, что торжище позволяет проводить…

Вдруг снаружи раздался конский топот, а затем – меленькое ржание. Снова показалась хозяйка.

Нужно было что-то делать. После того, что произошло ночью, я будто стала на две головы выше себя самой и почуяла, что не время отсиживаться в уголке терпеливой тенью. Какая-то сила горела во мне, подталкивала не молчать. И я замыслила хитрость.

– Хозяйка. – Я поднялась. – Неужели ничего нет для двух усталых путников?

– Да не до тебя сейчас, – отмахнулась та.

Я заступила корчмарке проход. Конечно, куда мне перед ней – откинет и не заметит, но…

– Мы не договорили, – произнесла я. – У вас есть места или нет? Если вы придерживаете комнаты для кого-то другого…

– Важный гость на пороге. – Корчмарка таки оттолкнула меня с дороги, а потом пощипала себя за щеки, нагоняя румянец.

Минт сидел с вытянутым лицом. Он не понимал, чего ради я устроила переполох.

– Лесёна, да что на тебя нашло? – процедил наемник сквозь зубы. – Ты-то куда сейчас?

– Есть старый закон, – громко сказала я. – Его еще помнят в Святобории? Не говори грубых слов тому, кто пришел в твой дом просить крова, не оскорбляй его, ведь никто не знает тех дорог, по которым тебе предстоит пройти и в какой час сам ты можешь оказаться без дома!

– Да уймись же, девица!

– Вы нанесли мне оскорбление, – сказала я. – Я пришла в этот дом, надеясь обрести кров, но мне и моей семье отказали. Неужто нам не удастся найти во всем Линдозере гостеприимного хозяина?

Дверь открылась, и вошли два воина в бурых накидках с оторочкой из медвежьего меха, а вместе с ними – знатный мужчина в богатой, хорошо скроенной одеже да с золотым обручем поверх редких седеющих волос. Вернее, сначала в корчму вошли щеки мужчины. Они были такие большие и рыхлые, что стекали, словно тесто, на твердый расшитый ворот и едва заметно колыхались при ходьбе. Но когда-то мужчина явно был хорош собой, и неуловимая внутренняя стать еще чувствовалась в нем.

Все в корчме поклонились. Воины строго осмотрели гостей и задержались взглядом на Минте.

– Отведаете киселька, великий княж?

– Справедливы ли те слова, что я слышал? – вопросил княж. – Обвинение тяжкое.

– Господин, – отозвалась я с поклоном. – Мы с семьей оторвались от родной земли, долго скитались и хотим остаться в Линдозере. Но сегодня нам некуда податься, ведь мы получили горький отказ на этом постоялом дворе.

Княж поиграл перстнями на руке, и я заметила, что почти на всех повторялся один и тот же чеканный знак – полукруг восходящего солнца. Заря. Хозяйка «Тельца» пала на колени.

– Знаешь ли ты, с кем говоришь? – спросил мужчина.

Я кивнула. От собственного безрассудства меня пробрал озноб, но я постаралась выдать его за благодарный трепет.

– Знаю, великий княж. Сам Единый послал тебя нам, видать, не оставит путников в беде.

– Я хозяин Линдозера и червонный жрец. Земля моя особая, – с насмешкой произнес княж. – Не каждый пустит корни. Скажу прямо, смутьянов здесь никто не любит. И я, Тантор Заря, меньше всех.

Либо княж шутил, либо был куда проницательнее и раскусил мою нехитрую игру в оскорбленную путницу. Я уставилась в пол, чтобы ничем не выдать волнения.

– Мы неправильно поняли, – влезла корчмарка. – Я просила путников подождать. У меня есть комната.

– Вот и славно. В Линдозере толковый человек всегда на счету, – вымолвил княж.

Я запечатлела признательность в глубоком поклоне, а когда разогнулась, оказалось, что княж Линдозера со своими воинами скрылся в дальней части корчмы, где сквозь приоткрытую дверь виднелся щедро накрытый стол.

Зато осталась злая, как сто чудней, корчмарка. Ее лицо и шея покраснели.

– И-идемте, – сказала она хрипло.

Минт оторопело смотрел на меня. Ерх присвистнул. Я подмигнула им и пошла за хозяйкой, диву даваясь, как не забыла от страха свое имя.

Второй ярус встретил нас темным проходом со скрипучим полом и отсыревшим, болезненным запахом пыли.

– Окна приходится занавешивать, так теплее. – Корчмарка распалила светец. – Дом стоит на холме, иногда такой ветродуй начинается…

Минт повернул налево.

– Нет-нет. – Хозяйка, опередив его, заслонила проход. – Там все занято. Направо. Я отдам вам одну из своих комнат. Меня Мафзой звать.

Она кисло улыбнулась, затем вынула из передника связку ключей, открепила от нее один и, провернув его в замочной скважине, отворила дверь.

Комната оказалась маленькой, темной и душной. Запах чеснока чувствовался сильнее, чем внизу. Я сразу начала чихать. В углу стояла низкая лавка с тремя перинами и стопкой желтых накрахмаленных подушек. На стенах висели лоскутные одеяла, кое-где поеденные молью. Нагроможденные друг на друга лари занимали половину горницы. Хозяйка отперла один и показала нам чистые холстины и одеяла.

Минт отодвинул плотные занавеси на окне, но оказалось, что закрыты еще и ставни.

– Не надо, – сказала Мафза и закрыла занавеси. – Дует. Хотите простыть? У нас в городе всего один толковый лекарь, но к нему только по большой нужде и идти.

Я хотела спросить, не Альдана ли она имеет в виду, но наемник пожал плечами и спросил вперед меня:

– А далеко отсюда княжьи хоромы?

Судя по тому, как хозяйка недовольно поджала губы, обиду свою она не забыла. С каменным лицом рассказала, где стоит крепость. Потом, уговорившись на крошечной плате в десять медяков (Мафза на ней прямо-таки настаивала), мы распрощались с хозяйкой.

Минт взгромоздил наши вещи на лари. Я села на лавку и еще раз чихнула.

– Ну и дыра. – Наемник сорвал с окна занавески, раскрыл ставни, и в комнатушку ворвался свежий воздух. Послышался глухой стук, будто в соседних комнатах что-то упало.

– Кто там?

– Сквозняки?

Минт стащил ремень с ножнами и сапоги, я тоже поспешила снять отсыревшую обувь. Комнату явно давненько не протапливали, и, кажется, единственное, чего нам здесь следовало опасаться, – это нашествия клопов.

– Зачем тебе княжеские хоромы?

Минт поглядел на меня с явным неодобрением.

– Княж – червенец. Если Фед отправился к жрецам, то явно в княжеские хоромы. Но с ними связываться неохота, – сказал он и поднял суму. – Зато здесь я смогу продать то, что осталось от улова на берегу. Вишь, купцов-то полна корчма!

Наемник разложил перед собой добычу, явно прицениваясь.

– А где таблицы?

– Я взял их с собой. Нельзя оставлять такие вещи где попало. Закопаем их где-нибудь подальше от города.

Я вытащила со дна сумы несколько покореженных табличек.

– А где остальное?

Таблицы покрылись копотью, руны по ободу испортились, но половины пластин нет было.

– Внизу полдюжины человек, – раздался голос Феда. – И все только о вас и говорят! Поверить не могу, вы что, виделись с самим княжем?

Ящерица забралась на стопку подушек и оглядела нас, выискивая виновника.

– Это заслуга Лесёны, – добродушно сказал Минт, не почуяв подвоха. – Где ты был? Мы, кажется, потеряли часть таблиц… Но, видит Странник, может, и к лучшему.

Фед тяжело посмотрел на меня.

– Что? – рассердилась я.

– Ты должна была дождаться меня, а не говорить с княжем, – произнес Фед. – В прошлый раз твои разговоры с червенцами закончились плохо для всех нас.

– Она ничего такого не сказала, напротив! Княж признал нашу правоту, – быстро сказал Минт и издал непонятный смешок. – Серьезно, Фед. Если б не Сёнка, мы бы сейчас скитались по городу. Ну или сидели в мунне, а хуже этого ничего быть не может, сам понимаешь!

Фед явно остался недоволен моим поведением, но продолжать не стал.

– Город, – произнес он резко. – Все узнали о пожаре в лесу!

Меня прошиб озноб.

– Как? – нахмурился Минт.

– Не знаю, но одно хорошо, – прошептал Фед, – люди в городе болтают не о колдунах, а о каре леса. Они уверены, что теперь в Линдозере произойдут несчастья.

– Они здесь все с прибабахом, – вздохнул Минт.

– Но червенцы уже ищут вас, – мрачно договорил Фед. – Вот поэтому я и просил тебя, Лесёна, вести себя тише!

Я поежилась и показала на обугленные таблицы.

– Тогда нам тем более надо вернуть недостающие части.

– Обойдемся без колдовства в этот раз, добро?

– Фед, это вопрос?

– Я сказал – без колдовства.

Я перевела взгляд на Минта. Он молчал, но весь его вид выражал полное согласие с наставником.

– Как вам будет угодно, – сказала я и кинула таблицы Минту. Тот поймал, но вдруг вскрикнул и схватился за грудь.

Мы с Федом быстро оказались рядом: наставник нырнул за ворот, а я принялась развязывать узелки на рубахе.

– Ты ранен?

– Нет… не совсем. – Минт попытался отстранить мои руки, но безуспешно.

– Он хуже, чем ранен, – донесся голос Феда. – Покажи.

Минт поморщился и отвел в сторону ворот.

– Знаете… Таблицы были не единственным, что я едва унес с той поляны, – сказал он хрипло.

Я едва сдержалась, чтобы не отпрянуть. То место, куда вчера Колхат-оборотень ранил Минта, покрылось черной коркой и серыми струпьями.

12

Незваные гости

Рану окружали синяки всех оттенков лилового. Но пугало не это, а багровые наросты, которые шипами выпирали из посеревшей треснувшей корки. На миг в комнате повеяло холодом, хотя ставни были заперты и дверь никто не открывал. Более того, никто и не заметил ветра. Только оберег, кажется, немного потеплел.

Но ни то, ни другое хорошим знаком не было.

– Выглядит паршиво. – Фед еще раз заглянул под рубаху Минта. – Почему ты молчал?

– Да как-то не до того было. – Наемник скривился. – И вот что странно, почти не болело весь день. Я корпией утром замотался да и забыл.

Всполох золотистого пламени, исцеляющая руна, скользнула и исчезла внутри раны. Но Фед остался недоволен.

– Нужен лекарь. Что это? Что за черная плесень?

– Скорее уж колдовская дрянь.

Они еще что-то говорили, но меня не покидало ощущение, что с этой коростой обычному лекарю не справиться. Странный холод до сих пор чувствовался в комнате. Сил Феда в облике ящерицы оказалось недостаточно для исцеления.

– Эта рану нанес оборотень Драурга, – сказала я. – Нам нужен лекарь-колдун.

– И много ты знаешь лекарей-колдунов? – Минт опустил рубаху и принялся наматывать кушак, при этом пальцы у него слегка дрожали.

На миг передо мной предстало видение с поляны: охваченный гнилостной чернотой Колхат – уже не человек и еще не мертвец – порождение злой воли неведомой силы.

– Немного, – выдохнула я. – Но кое-кого знаю.

В тот миг я готова была бросить все и уехать из Линдозера, но…

– В Обитель не поеду. – Минт сверкнул глазами. – Я уважаю вас с Федом, но больше никто из колдунов ко мне не прикоснется. Или я вылечусь обычными способами, или…

– Не говори так!

– Будет тебе лекарь. – Фед забрался к нему на плечо. – Идем. Оборотень это был или нет, но нам нужен опытный взгляд.

Слова наставника притупили мое беспокойство, но все равно оно оставалось острым. Похоже, все забыли, что Колхат смыслил в заморских ядах.

– Он мог отравить тебя прикосновением!

– Тогда тем более нет времени на разъезды. – Минт пересадил Феда в рукав, всем своим видом показывая, что готов к выходу.

Я вздохнула. Если эти двое уговорились, то препятствовать было бессмысленно.

Когда мы выбежали из корчмы, оказалось, что на улице настал вечер. В какую сторону податься? Выбор невелик. На окраину, где у старой мельницы жил травник, или в центр, где людей было больше, а с ними и возможностей отыскать помощь.

– Вы помните, как идти к Дану? Вроде туда, да?

– Нет, поищем кого-нибудь другого. Травник и без того насмотрелся лишнего, – отрезал Минт. – И сам он какой-то странный.

– Но…

– Нет! – рыкнул он.

Я вздохнула, но перечить не стала. Минт также решительно отверг идею спросить совета у хозяйки «Тельца», и нам ничего другого не оставалось, как пойти вверх по улице, в центр.

С заходом солнца с полей в Линдозеро возвращались работники и хлебопашцы. Они проходили мимо нас, отводя взгляды, но вскоре нам встретилась благообразная старушка, которая сидела на лавке у избы. Рядом квохтали рябые несушки и рыл землю петух с куцым хвостом.

– Здравы буде, матушка, – сказала я первой. – Что поделываете?

– Вяжу, милая, – ласково ответила старушка, присматриваясь к нам подслеповатыми глазами. Но вопрос о лекаре переменил ее в лице.

– Лекарь? Какой лекарь? – воскликнула она. – Нет у нас его! Вот была бабка Фердунья, нашей корчмарихи мать, да зим пять назад как к предкам отошла. У княжа хороший зелейник, говорят, а у нас только так, своими силами.

– А травник, что живет на краю города? Возле старой мельницы?

– На мельнице с войны никто не живал! Хозяин злой, как сто чудней был, посему и на ту сторону нехорошей дорогой ушел. Тьфу.

Я представила перед мысленным взором спокойное, чуть хмурое лицо молодого мужчины с ясными серыми глазами.

По коже пошли мурашки.

– Что с ним сталось? – спросил Минт.

– А не знает никто. Соседи нашли возле леса окоченевшим, с перекошенным от крика лицом, не к ночи будет сказано!

Мы стояли возле ограды в тягостном молчании.

– Идемте, – молвил Минт.

Он шел впереди и подергивал плечами, явно злился. То ли сам на себя, то ли на весь мир, то ли на колдунов, и меня это злило тоже, потому как его упрямство всячески мешало нам. Но одно было хорошо: Минтовы рваные движения кое-кого мне напомнили.

– Просветитель! – воскликнула я. – Спросим его, где найти лекаря?

– Ну уж нет! – ожидаемо начал сопротивляться наемник, но меня поддержал Фед.

– Согласен.

– И не будет выглядеть странно, – добавила я и, не дожидаясь ответа, направилась к мунне.

– Что я слышу, – пробормотал Минт, догнав меня. – Ты предлагаешь просить помощи у жреца?

– Что-то больше желающих не предвидится, – с досадой произнесла я, когда от нас снова шарахнулась семья линдозерцев.

– Быстрее. – Мы тоже прибавили ходу. Даже ветер усилился и будто бы подгонял, дуя в спину.

Вскоре мы вышли к мунне. Приметный купол возвышался над крышами теремов, словно маяк, и на площади перед мунной собралось немало горожан.

Заходящее солнце бликовало на слюдяных оконцах, просачиваясь сквозь листву и падая на землю россыпью радужных точек. Плетеная ограда, каймой пролегающая вдоль стен, утопала в кустарнике. Я чувствовала настороженные взгляды линдозерцев, ощущала, как льнут они к мунне, как к источнику спасения, как к судну, способному уберечь во время шторма. Молодая весенняя зелень, лиловое с золотым, и над всем этим ощущение зловещего, какого-то потустороннего ужаса местных жителей.

У входа стоял молельник – небольшая подставка с деревянной крышкой. Мы подошли ближе, и я увидела, что там почти нет места от оплавившегося воска, но горожане все равно протискивались к ней и, обжигая ладони, ставили свечи. К молельнику был прикреплен список усопших на этой седмице, чтобы каждый мог подойти, помолиться, помочь душе покойного добрым словом преодолеть чертоги пред царством Единого.

Мы заняли место в очереди, и прогнать нас, к счастью, никто не посмел. Всем явно было не по себе, но мы прятали это друг от друга: я увлеклась разглядыванием людей на площади, Минт – собственной пятерни, а Фед так и вовсе затаился в рукаве.

Терема и избы вокруг мунны почернели от времени и покосились и на закате стали похожи на вросших в землю диковинных зверей. Какие-то дома темнели провалами окон, беззубо скалились просевшими крылечками, а какие-то прятались за зарослями кустов и крапивы. Казалось, лес завоевывал город и начинал с самой значимой его части – с сердца.

Народ вокруг перешептывался, но страх перед чужаками, видимо, оказался слабее желания попасть на Чтение, и мало-помалу и за нами выросла очередь.

Наконец, на площади показался просветитель – серая и угловатая тень среди пестрой толпы. Прихрамывая на левую ногу и опираясь на посох, жрец сошел со ступеней мунны вниз. Его тут же окружили линдозерцы.

Мы придвинулись ближе, и я услышала взволнованные голоса:

– Говорят, в лесу кого-то порешило…

– …а княж-то что?

– …из столицы слыхали вести?

Просветитель повернулся, и я только сейчас заметила, какое у него уставшее лицо. Темные, почти черные пряди в этот раз убраны под жреческий убор, синие тени под глазами и брови вразлет. Молод, но возраст уже коснулся облика.

– Подпитывайте свою веру истинным словом, словом Закона. Жду вас завтра утром на Чтение, – сказал он, а затем занялся каждым вопрошающим по отдельности.

Линдозерцы, такие угрюмые и неприветливые с нами, взирали на просветителя с благоговением, и мне вскоре стало понятно почему. Гневливых он мягко осаживал, испуганных – успокаивал, а плачущих – терпеливо выслушивал. Очередь двигалась медленно, но чем ближе мы подступали, тем заметнее было исходящее от жреца мягкое золотое свечение. То ли закат постарался, то ли просветитель и вправду засиял от неподдельной любви горожан: их любовь выделяла и возвышала его над всеми.

«Кажется, вот мы и нашли самое сердце Линдозера», – подумала я со смесью восхищения и зависти.

Но также и поняла, откуда взялось тревожное ощущение от жреца при первой нашей встрече: его способность с легкостью читать других людей беспокоила. В этом было что-то знакомое…

Мы продвигались дальше, и среди горожан стали встречаться узнаваемые лица: бабушка Косома со своей семьей, приехавшие на телеге, Мафза, ее завсегдатай. Только травника среди них не было.

– А вы придете ко мне завтра? – долетел до меня голос Мафзы.

Что ей ответил просветитель, я не расслышала. А жаль. Очередь гудела от слухов, и были те, кто говорил громко:

– А что насчет пожара в лесу ночью? Видали, какой потом туман пополз?

– Обычное дело весной, – сказал просветитель. – Жаркий день. Сухая трава вспыхнула.

– Я видел, как в крепость везли чьи-то тела на телеге, – вдруг сказал один из мужиков, и все замолкли. – Как туман наполз, так я дома остался, в поля не поехал. И все видал.

Говоривший стянул с головы шапку.

– Эх, лихо окаянное! Сожрет нас всех.

– Это медведь вышел из спячки бешеным. Дружина княжа разберется с ним, – мягко ответил просветитель. – А пока что на ночь окна заставляйте. Не бойтесь, приходите на Чтение.

– А если колдуны нас потравить решили? Слыхали, что с Алым Вороном случилось? Теперь они за нашим княжем пришли!

– Тю, червонных жрецов побойся, такое говорить! – осадила разошедшегося мужика святоборийка в цветастой шали.

– Молчи, старая. Они между собой грызутся, а я как семью кормить должен?

– Ну-ка цыц, Тарась! Вы не слушайте его! Молчи, кому сказала!

Но мужик разошелся.

– Вы видали, как тела вывозили? Нет? А я видал. – Он ударил себя в грудь. – Никакой не медведь-шатун. Чудь самая настоящая!

– Ой, замолчи, Тарась, пока не поздно!

Но было поздно. Из дверей мунны, точно коршуны, почуявшие добычу, вылетели два червенца. Они скрутили Тарася и поволокли от людей. Мужик еще пробовал вырываться, но схлопотал по голове и обмяк в руках правосудия, точно безвольная кукла.

Просветитель пообещал рыдающей святоборийке заступничество и отправился вслед за ними. Я потрясенно смотрела на его удаляющуюся спину.

На площади воцарилась мертвая тишина и слышались, затихая вдали, только всхлипывания и причитания жены Тарася.

Я пришла в себя, когда кулаки свело болью. Тогда разжала пальцы и посмотрела на кроваво-красные лунки от ногтей, отдышалась и поправила наручи.

Больше на площади никто не возмущался.

Солнце зашло, оставив мерцать опаловые переливы облаков, и народ потянулся по домам, не забывая опустить медную монетку в чашу для пожертвований.

– Что с ним будет? – тихо спросил Минт.

– Плетей дадут, скорее всего, – ответил Фед сиплым голосом. – А ты не знал?

Парень нахмурился.

– Его должны судить согласно Закону. И доказать вину. А вдруг он единственный кормилец? Ну или суд должен вести сам княж.

– Минт… Здесь тебе не Сиирелл, – произнесла я.

Наемник отвернулся, а потом с горечью сказал в сторону:

– Но тот мужик был прав. Одна беда от колдовства.

Фед перебрался к нему на плечо.

– Минт, ты расстроен, но это не значит…

– Тогда любая война – зло, – прошептала я. – Любое насилие – зло. И то, чем ты выбрал добывать себе деньги и славу…

– Нам всем жилось бы легче, если бы можно было разделить мир на светлое и темное, друзья, – сказал Фед. – Но полутонов бесчисленное множество. Идемте к травнику.

Но слова наемника углями упали на наспех залатанное после сегодняшней ночи полотно моих убеждений.

– Чем же моя сила отличается от твоей, Минт? – воскликнула я. – Это то, с чем я родилась. Значит, Единый, Отец-Сол или Странник – или кто там главный сейчас – хотел этого. Я, как и ты, пытаюсь защитить тех, кто мне дорог.

– Лесёна, мы должны идти. – Фед бессильно метался на плече наемника. – Здесь нельзя так громко…

Но чем больше он пытался погасить, тем сильнее раздувал пламя. Какими-то остатками здравомыслия я понимала, что нельзя видеть в Минте всех противников колдовства, но меня несло.

– Я не могу сказать, Лесёна, но вижу, как это меняет тебя. – Минт смотрел на меня так, словно впервые видел. – Ты душу готова продать за то, чтобы стать сильной.

На мгновение я лишилась дара речи.

– Ну прости, что тебя коснулась эта чернота! – выпалила я. – Прости, что потащила тебя с собой!

Но что, если Драург прав, и жаждущие сил колдуны теряют больше, чем находят? Вдруг я теперь поддаюсь чему-то неуправляемому, недоброму, искушающему?

По лицу наемника прошла судорога, и он осел на землю.

– Минт!

– Идем к травнику, – с гневом сказал Фед. – Поиграли и будет. Теперь только попробуйте ослушаться.

Весь вечер Альдан повторял себе, что его это не касается, но раз за разом мысли возвращались к выжженной поляне и догадкам, что же там произошло и причем здесь его незваные утренние гости.

Травник осаживал себя тем, что это дело червонных жрецов. Они сами разберутся. Уж в чем-чем, а в тайнах червенцы из княжеской крепости превосходили всех в Линдозере.

Да и что толку ввязываться в это? Ради чего? Можно намного полезнее потратить время, и вторая половина дня была именно такой. Альдан варил и разливал по плошкам Живу, средство от синяков и царапин, потом навещал соседских детей, вторую седмицу маявшихся простудами.

На обратном пути Альдан решил сделать приличный крюк по Линдозеру. Он объяснял себе это тем, что нужно оставить ножи на заточку у кузнеца, но, по правде говоря, по городу ходить он не любил, да и за своими орудиями сам ухаживал отменно.

Но все же пошел.

Как всегда, самой нуждающейся частью Линдозера оказались девицы: сначала дочь свинопаса, потом ее молодая мачеха, затем близнецы-дочки стряпухи из корчмы. Очень скоро травник начал тяготиться этой прогулкой – все девицы были здоровы и маялись от безделья – и вернулся, так и не дойдя до кузнеца.

Дома травник увидел свой жухлый утренний сбор, пустые кружки на столе и разозлился всерьез.

Пора было что-то с этим делать.

Сначала Альдан вылил на себя ведро колодезной воды, переоделся, а потом в наказание за пустой день заставил себя чистить златарный корень – самое нудное и трудоемкое занятие из всех возможных.

Травник разместился на крыльце, чтобы дневной свет служил ему подспорьем как можно дольше, и принялся за работу. Чистить полагалось осторожно: корень был похож на лук, и его целебный сок хранился всего в нескольких слоях. Счистишь лишнего, и весь корень можно смело выбрасывать.

Из-под крыльца вылез Серый. Он сунул морду в корзину, чихнул и отсел подальше, на привычное место у ступенек. Там он обернул коротким хвостом лапы и недовольно посмотрел на хозяина.

Альдан обрадовался коту.

Он подобрал Серого на улице, выходил. Обычный котенок вымахал со среднюю собаку, и травник всегда немного смущался, когда люди приставали к нему с вопросом, чем он так откормил свою животину.

Правда, хвост у найденыша толком не вырос. С другими кошками Серый не ладил, а вот с некоторыми собаками, особенно сторожевыми, у него завязалось нечто вроде дружбы. Те могли кинуться на прохожего, а на наглого здоровенного кошака взирали с уважением.

Серый, как и остальные коты, тоже видел их, но на этом его сходство с сородичами заканчивалось, потому что Серый ничего не боялся.

Это покорило Альдана, ему нравилось чувствовать животное родство. В конце концов, разделить проклятие с кем-то уже само по себе было огромной удачей.

– Все хорошо? – поинтересовался Альдан у кота.

Серый зажмурился и зевнул во всю свою немаленькую пасть.

– Ясно. У меня примерно так же.

Кот чихнул и, запрыгнув на подоконник, исчез в доме.

– Вот и поговорили.

Альдан вздохнул и обвел взглядом двор. За калиткой было видно, как горожане готовились к наступлению ночи и заставляли окна. Травник удвоил усилия по очистке златарного корня.

– Вечер добрый, – раздался мужской голос. Альдан, увлеченный делом, не заметил, как к его забору подошли люди, а когда увидел, кто именно, едва не вздрогнул.

Это была та самая парочка, долговязый парень с разбойничьей рожей и его подельница.

Альдан мгновенно оценил обстановку: рядом, на ступеньке, стоял только светильник с ручкой, там же небрежно валялись комья земли, маленькая лопатка и травинки. А нож лежал в доме, и, стало быть, драться было нечем. Мысленно обругав себя последними словами, Альдан вдруг заметил, что разбойники смотрят на него тревожно и даже как-то просительно.

«Им что-то нужно», – вдруг понял он и сделал вид, что вернулся к своему занятию.

– Я говорил, – сказал он бесстрастно, – здесь вам ловить нечего.

– Мы уже заселились на постоялый двор, – ответил парень и сдавленно вздохнул. – Нам другая помощь нужна.

Альдан оторвал взгляд от корня, что держал в руках, и сказал:

– С ребром все хорошо, это просто сильный ушиб.

– Как ты догадался?

– Видит сквозь одежду, – пробормотала девица с диковатыми глазами, но Дан услышал. Несмотря на испуганный тон, в ее словах травнику почудился вызов.

– Вижу, – сказал он и уперся в наглую девицу взглядом. «Лесёна», – вспомнил он.

«Если она и правда была разбойницей, то ей следовало бы лучше владеть своими чувствами», – с некоторым торжеством отметил Альдан, когда Лесёна покраснела и отвела взгляд.

Травник усмехнулся.

– Я еще утром заметил твой синяк. Будь это ребро, ты бы дальше моей калитки не ушел.

– Рана покрылась какими-то струпьями, – сказал парень мрачно. – Это ты тоже предугадал?

На крыльце показался Серый. Он протяжно, словно напоказ, мяукнул, потом выгнул спину коромыслом и потерся о травника. Девица радостно пискнула.

Альдан был рад заминке: ему хотелось еще подумать. Целый день он убеждал себя в том, что его это не касается, но вот чужаки снова стояли перед ним, и было непонятно, для чего они прибыли в город.

Это не его дело. И все-таки…

– Ладно. – Травник поднялся с крыльца и отворил дверь, в которую сразу же прошмыгнул Серый. – Есть у меня кое-что.

– Может, я на улице подожду? – спросила Лесёна и покосилась на старую мельницу.

Минт что-то недовольно буркнул и подтолкнул ее к крыльцу.

Внутри было темно, и это тоже работало на руку. Альдан распалил лучину, хотя сам вполне сносно видел в темноте, и сейчас делал все нарочито медленно, поглядывая на гостей.

Все это время девушка топталась в сенях, а долговязый парень, наоборот, расселся на скамье. Он, кажется, тоже все видел. Во всяком случае, схватил со столика настойку боярышника в бутыле и, пока Альдан возился с лучиной, понюхал ее и отхлебнул.

Эта парочка больше напоминала бродячий балаган, чем разбойников. Даже Минт – самый подозрительный – раскраснелся от одного глотка.

В темноте блеснули огромные кошачьи глаза, и девушка взвизгнула.

Альдан начал злиться.

Чутье никогда еще не подводило его, но в этот раз ему казалось, будто что-то важное постоянно ускользает у него из-под носа. Весь их вид, поведение сбивали с толку и не давали сосредоточиться.

«Что им нужно? – думал он без остановки. – Кто они?»

Когда зажегся свет, Минт сидел как ни в чем не бывало и почесывал усики.

– Покажи рану.

Парень показал, и травник едва сдержал возглас удивления при виде наростов. Такого он еще не встречал.

– От чего оно?

– Упал, – емко ответствовал Минт. Конечно же, врал.

– Уж не в костер ли? – не удержался Альдан, но увидев, как напрягся парень, добавил: – Выглядит как обгоревшее полено.

– Поможешь?

Сказать по правде, Дан не был уверен, но его уже вовсю разбирал лекарский интерес. Эта короста выглядела любопытнее, чем возня с бесконечными придуманными болячками линдозерских девиц.

– Возьми. – Травник закатал рукава и достал с верхней полки горшок с Живой. Потом посмотрел на парня, передумал и достал горшок побольше.

Лесёна, кажется, усмехнулась.

– Намажешь на ночь толстым слоем и обернешь корпией. Это мощное заживляющее средство. Сильнее сейчас все равно ничего нет.

– Благодарствую. Скоро поможет?

– Если к утру не полегчает, приходи.

Дан обработал рану, потом показал, как правильно делать примочку из Живы, но мысли его витали далеко. Он пытался представить, как и где можно было схлопотать такое.

– Вот. – Минт положил на стол серебрушку.

Эта мазь стоила ровно в десять раз меньше, и судя по тому, как вздохнула Лесёна, об этом подумал не он один.

– Десять медяков.

– Меньше нет, – сказал парень растерянно. – Можно завтра занести?

– Берите тогда так.

– Рассчитаемся завтра, – пообещала Лесёна и выскочила на улицу. – Благодарствуем! – донеслось оттуда.

Следом вышел и Минт.

Травник приблизился к окну и поднял занавеску. Серый запрыгнул на подоконник и тоже уставился на странную пару.

Девушка и парень шли по улице. Лесёна с таким ужасом оглядывалась на дом и мельницу, будто видела неупокойника.

– Они плохие притворщики. Правда, Серый?

Кот мяукнул и потерся о руку травника.

Да, ко многому он мог привыкнуть. К тревоге, что обитала в Линдозере, словно отдельное существо, к одиночеству, особенно если выбрал его добровольно, даже привыкнуть к ним – и больше не вздрагивать по ночам.

Но привыкнуть к этим странным, противоестественным волнам невозможно. Дана знобило от каждого дуновения ветра из чащи, и в шелесте листьев следом он также угадывал недобрые знаки.

Кто-то был рядом. Шел по лесу, по мшистой потусторонней мгле, кто-то, как и он, видел их.

А сегодня это чувство усилилось.

Когда Альдан закрыл занавеси, внутри него созрело решение приглядывать за этой парочкой.

Теперь травник твердо знал: рядом колдуны.

13

Дорога сновидений

Мы торопливо шли по улице. Зудели комары, надрывали глотки собаки. На окраине города было темно, но ночь стояла ясная, звездная, и месяц освещал дорогу.

Это было совсем не похоже на первый вечер в новом городе, когда идешь по улице и вертишь головой во все стороны, пытаясь не проглядеть ни одного нового местечка. Сумрачные тени лизали стены изб, медово-желтый свет лился из окон и приоткрытых дверей, но ничего из этого не хотелось унести с собой в сердце.

Линдозеро было чужим.

И люди в нем – тоже.

На постоялом дворе мы наскоро перекусили рассольником и поднялись к себе. Сквозь стены слышались постояльцы, доносился низкий, грубоватый голос хозяйки.

Я смазала рану Минта и вновь укрыла ее корпией. Наемнику как будто стало легче, но я не отходила от него ни на шаг, опасаясь, что гордый парень просто постесняется сказать правду. Минта явно раздражала девичья жалость. И я держалась ровно: все, что можно сделать, было сделано. Оставалось надеяться на травы и хороший сон. Но не успели мы разложить постели, как Фед сказал, что отправляется в княжеские хоромы и вернется, когда что-нибудь разузнает.

Если его решение кого и настораживало, то только меня, но все же деятельный Фед нравился мне намного больше Феда отчаявшегося, поэтому я промолчала. Промолчала, даже когда он велел мне завтра только ухаживать за Минтом и ни во что не влезать.

Когда наставник ушел, Минт вытащил из ларей пуховые одеяла, пожаловался на то, что они отсыревшие, и благополучно уснул. Я вытащила из сумы железные пластины, потом покопалась в сундуках Мафзы и нашла перо. В своих вещах отыскала чистую бересту, а затем спустилась до очага, наскребла золу, сделала чернила и засела за перевод другого обряда. Дело быстро пошло на лад, и вскоре я осилила простые слова. Совесть молчала, ведь заниматься переводом мне никто не запрещал.

Минт всхрапнул и пробурчал что-то во сне. Я перебралась на подоконник, устроила рядом светец. Между ставнями и занавесками было тесновато, но я не отступала. Не глупыми были колдуны прошлого, знали, как совладать с чарами. Да только знания свои они уж больно хитро записали: не руной, а сказом. Вернее, подсказками. Ты сам догадаться должен, как сотворить сплетение. Так предтечи защищали колдовство от червенцев, ведь неколдуну трудно понять, какая тайна скрывается между слов.

Учеба спорилась, и вскоре я была вознаграждена.

«Иди через лес, путник.

Пусть касаются плеч твоих ветви деревьев, пусть болотные кочки сами ныряют под ноги. Не бойся коряг – твоих стоп им не коснуться. Не бойся лиходеев – их здесь нет. Не бойся тварей лесных – все они спят сейчас.

Что тревога твоя, путник?

Приходи на поляну, где изба стоит, а у избы той вдоль опор дымок курится, крыша светится, а дверей нет. Но ты сам вход отыщешь – ждут тебя там давно.

Входи, путник. Внутри светло и сухо, внутри три сестры стоят, тебя поджидают. Глаза их приветливы, а руки – теплы. Первая сестра – дева молодая и смешливая, с белокурыми волосами-волнами, в которых сплелись цветы и травы луговые. Вторая сестра – матерь с темными кудрями и с грудью, полной молока. Третья сестра – старуха с седыми космами до колен и сухими ладонями.

Проходи, путник! Нагой садись на дощатый пол, склоняй голову, принимай дары. Заведут хоровод сестры, будут касаться тебя руками, каждая будет что-то шептать, травами да цветами посыпать, глиной да пеплом голову окроплять.

Дыши, путник! Живи, путник! Стань тем, кто ты есть, путник!

И восстанешь ты новый, не тот, кто был, отныне страха не ведающий, и выйдешь на крылечко, да как падешь в мох болотный, да и примет он тебя. Глубоко-глубоко просочишься в недра земляные, словно зернышко, и взрастешь к небу стройным деревом.

Отныне лес – дом твой».

– И взрастешь к небу стройным деревом…

Мне вспомнился сон. Там я тоже шла через лес и тоже нашла дом. Только дом этот был темен и пуст, а снаружи шумела совсем не убаюкивающая листва.

Я прикрыла глаза, пытаясь вспомнить какие-нибудь подробности. Оберег отозвался, потеплел под рукой, то ли помогая, то ли, наоборот, отвлекая.

Вдруг рама затряслась, порыв ветра приподнял занавеску и, поиграв рукавом рубахи Минта, унесся дальше бродить по дому.

Где-то вдалеке что-то упало. Потом опять.

Минт заворочался, но не проснулся.

Я спустилась с подоконника, чтобы поправить сползшее с него одеяло, и поняла, что не хочу не только спать, но и сидеть в душной комнатке. Путь из таблиц заволновался во мне, потребовал дороги.

И я пошла в проход меж комнат второго яруса корчмы. По-прежнему пахло чем-то кислым, и та часть дома, где жили мы с хозяйкой, тонула в темноте. Звуки сонной корчмы тревожили слух: приглушенный храп, скрип постелей, звук наполняемого ночного горшка.

Вдруг голос. Женский.

Я готова была поклясться, что он исходил из тех комнат, где обитала хозяйка.

«Должно быть, разговаривает во сне», – решила я.

И только я себя успокоила, как услышала не просто неразборчивый шепот, а слова:

– …из корней растет беда!

Голос был звонкий, девичий и уж точно не хозяйский. Других женщин среди постояльцев я не видела, и на сей раз меня это насторожило.

Надо было вернуться к Минту. Разбудить его. Но…

Ноги сами понесли меня вперед. Что я собралась вынюхивать здесь?

Что-то в прозвучавших словах, в самом голосе влекло меня помимо воли.

Я преодолела последние шаги и остановилась перед дверью.

БАХ!

Та распахнулась, и на меня вылетело что-то лохматое, с хохотом сбило с ног и, усевшись на меня сверху, запело:

Там, где копится волшба,

Из корней ползет беда!

Я попыталась высвободиться, но не смогла. Чужое прикосновение будто втолкнуло меня в ледяные воды.

«Это опять случилось со мной».

Казалось, стены прохода сдвигаются, а когтистые, холодные руки высасывают силы. Снова! Все тело окоченело. Я проваливалась все глубже во тьму.

Где-то вдалеке звенел голос, нашептывающий про пламя и что-то еще.

Но надежда умирала. Оставались только тьма и холод.

«Никто не придет. Никто не поможет. Я одна в этой темноте. Я не сдвинусь с места. Я погребена в своем коконе мороков, на меня давит толща ледяной воды, я прижата ко дну и никогда-никогда-никогда не сумею вспомнить, как выглядит солнце…»

Вдруг где-то зажегся спасительный свет, мелькнули голые ноги и грязно-серое полотно ночной рубахи.

– Ольша! – Мафза сдавила существо в объятиях, затащила его обратно в комнату и захлопнула дверь. Я успела увидеть только чащобу рыжих волос и глаза, блеснувшие по-кошачьи.

Я шумно вдохнула воздух, перевернулась на живот и подтянула к себе колени. В висках стучала кровь. Я подышала на кончики пальцев, которые все еще оставались холодными и непослушными.

Чьи-то руки помогли подняться, и кто-то, поддерживая меня за плечи, куда-то повел. Дорога оказалась короткой, и вскоре меня усадили на мягкое, закутав в одеяло.

– На тебя напали? – спросил испуганный голос Минта.

– Нет.

– Что это было?

– Какая-то дикарка…

Не успели мы перекинуться несколькими словами, как дверь распахнулась. Минт, быстро вытащив свой меч, приставил его к горлу вошедшего.

Точнее, вошедшей.

Это была сама хозяйка.

Она, нисколько не испугавшись и даже не поведя бровью, ринулась вперед. Наемник едва успел вернуть клинок в ножны.

Затворив дверь, Мафза обернулась к нам. На ее руках виднелись кровоточащие отметины от укусов и глубокие царапины от ногтей. Она часто дышала, но вид у нее был такой, словно она готова проглотить нас целиком. Хотя… судя по взгляду, меня бы она предварительно поделила на кусочки.

– Убирайтесь, – сказала она.

– Но у нас был уговор, – напомнил Минт. – Мы заплатили деньги.

Хозяйка бросила ему на колени горсть монет.

– Или вы выметаетесь, или я всем расскажу, что никакие вы не путники, – прошептала Мафза. – Может быть, вами заинтересуются червенцы.

Но Минт сложил руки на груди, всем видом показывая твердое желание остаться.

– Вас выдали цацки, – с усмешкой прошипела она. – Да и одежда явно с чужого плеча. Вы точно что-то скрываете.

– Это не повод нас выгонять, – не слишком уверенно ответил наемник.

– Уходите, – жестче сказала Мафза. – Просто уходите. Но если проболтаетесь про то, что видели здесь, клянусь, я вас из-под земли достану и поквитаюсь.

Во взгляде хозяйки читалась непоколебимая решимость, и ничего объяснять Мафза нам явно не собиралась.

– Да что мы такого сделали-то? – Минт явно был сбит с толку.

– От вас здесь одни неприятности!

Я перевела взгляд на лоскутное одеяло, прибитое к стене над лавкой, и в этот миг точно так же в моей голове разрозненные частицы происходящего сшиблись в одно целое. Что за существо там, в дальней комнате, и чем оно так дорого Мафзе, что она даже готова встать поперек княжеского слова, не испугаться Минта и навязывать нам свои условия? Родственница, дочь?

Фед рассказывал, что иногда среди обычных женщин Светлолесья такое встречается и в народе зовется кликушеством: вдруг ни с того, ни с сего упадет девица наземь, да начинает кукарекать и выкликать имена. Считалось, что так они называли имена тех, кто их проклял, – колдунов. Червенцы забирали с собой таких девиц, и те, чьи имена они назвали, больше домой не возвращались.

Минт не видел девицы, спрятанной в обитых мягким стенах, и его недоумение было понятно.

Я отчасти понимала действия хозяйки. Если червенцы узнают о таком, то девочке, кем бы она ни была, грозит беда.

Я не могла судить Мафзу за ее выбор.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь. – Минт, захвати мелочь, она нам еще пригодится. Я знаю, куда мы пойдем.

Дважды мы уже просили у него помощи, значит, и в третий раз он нам не откажет.

Я улыбнулась, когда представила себе сердитое лицо линдозерского травника.

– Это что еще такое…

Впору было поверить во многое.

Мимо шествовала череда неупокойников, малых духов чуди и зыбких длинных теней, которых Альдан не встречал раньше. Они огибали травника, будто не замечали его, и не пытались заговорить, словно бы это он был потусторонним созданием, а не они.

Хотя, если вдуматься, линдозерский лес всегда принадлежал той стороне.

Пусть даже и никто из людей, кроме Альдана, не видел ее.

Но ведь никогда прежде в провалах их глазниц не горел такой свет!

Такой яркий.

Почти живой.

Травник не страшился неупокойников, для него намного труднее было быть единственным, но беспомощным свидетелем чужих страданий.

Альдан от всей души желал, чтобы это проклятое зрение оставило его.

Он взобрался повыше, чтобы осмотреться, и с нарастающим изумлением понял, что след от глаз прочерчивает в мглистой темноте бора сияющую дорожку.

«Отлично, – подумал он, – этот проклятый лес вконец сошел с ума».

Альдан погрузил руку в мешочек с сияющей пылью, но, пораздумав, вынул обратно.

Страха не было.

Был какой-то злой, непонятный задор.

– Ну ладно, – процедил он сквозь зубы. – Посмотрим, куда вы собрались.

Он пошел за неупокойниками, осторожно прокладывая себе путь. Если чудь не могла причинить ему вреда, то топкий торфяник за озером – вполне.

Эти существа никогда еще не были столь сплоченными. Друг за другом они ступали по земле, волоча по ней свои прозрачные ноги, будто могли ее коснуться. Сумятица исчезла из их движений. Казалось, они слышат что-то недоступное Альдану, травнику из мира живых.

Альдан шел в стороне. В шелесте листвы ему чудились то грустные перекаты свирели, то манящий шепот, а то и вовсе волчий плач.

– Проклятый лес.

Чуть позже вдали на холме показалась княжеская крепость, червенская твердыня. Огни узких окон мерцали в густой темноте и, казалось, молча наблюдали за тем, что происходит на болотах.

Им же лучше.

От одной мысли, что бы произошло с Ордаком, вздумайся ему выглянуть сейчас из окна и узреть происходящее во всей красе, Альдан заметно развеселился. Травник даже почти представил тот треск, с каким бы лопнула привычная картина мира белобрысого червенца. Ордак был из той породы жрецов, которые о настоящих колдунах и чуди слышали только в тесных кругах святоборийской знати и настолько свыклись с идеей о том, что эти былинные существа нужны лишь, чтобы помыкать народом там, где не работают хлыст и пытки. Вот интересно, что бы Ордак делал с неупокойниками? Должно быть, пожар в лесу здорово разозлил белобрысого.

Альдан вспомнил о чудаковатой парочке, и веселье его угасло. Он отвел взгляд от княжеской крепости и сосредоточился на дороге: та как раз вильнула в сторону, и огоньков-глаз стало больше.

Альдан вдруг понял, куда ведет тропа.

В Вороний Яр.

Так называлась уничтоженная ардонийскими войсками четырнадцать зим назад весь. То, что уцелело после пожара, скрыла вода, северные топи дотянулись до Яра и поглотили его.

Давным-давно, будучи ребенком, Дан ходил в Яр на Чтения и летнее торжище. Теперь там, где были когда-то поля, уже выросли сосны в два раза выше Альдана, а еще осины и бурьян.

Когда вскоре под ногами показался старый булыжник, травник понял, что неупокойники следуют по заросшей тропке. Но дойти до самой веси ему не удалось. Дорога теней повернула еще один раз, лес резко пошел на убыль, деревья поредели, а те, что остались, даже деревьями называть было сложно. Это были полусгнившие остовы берез, наполовину затянутые мхом и лишайником.

И тут Альдан увидел дыру в земле.

Неупокойники, становясь все прозрачнее и прозрачнее, исчезали в ней.

Резко захотелось выругаться или даже выпить чего-нибудь.

Все это было бесполезно, но необходимо. Прямо сейчас.

Что-то такое простое, человеческое, вполне понятное!

Альдан ограничился пространным ругательством, услышанным на прошлогоднем торжище, и ему полегчало.

Он осторожно пошел вперед и увидел, как исполинские каменные ступени уходят вниз и опоясывают на дне едва различимый полукруг пустоты. Чудь исчезала в нем, а неупокойники расползались по ступеням и прятались за хилыми соснами.

Дану ничего другого не оставалось, как спуститься.

Выглянувший из-за облаков болезненно-желтый месяц осветил странное место, и Альдан увидел кого-то на самом дне.

Еще один живой человек среди мертвых!

Нет.

Хуже.

Колдун.

Травник понял это даже не по ножу в левой руке, которым акудник вычерчивал узоры в воздухе, и не по тому, как вокруг него водила хороводы привлеченная колдовством чудь. А потому, как обострились чувства, как в носу защипало от чего-то едкого и ядовитого.

Колдовство имело запах и ощущение. Как схватить терновник голой рукой: множество маленьких игл, вонзившихся в кожу. Это чувство было настолько явным, что Альдан остановился.

Сердце колотилось, воздух казался тягучим и тревожным.

Дальше нельзя, вдруг понял он.

Дальше – смерть.

Травник заметил неподалеку расщепленный ствол, похожий на ступу, и нырнул за него. Присутствие колдунов необъяснимым образом бодрило.

С виду все походило на какой-то темный обряд: чудь скользила, убыстряясь, вокруг колдуна в плаще. Незнакомец горбился, нервно подергивал плечами. Спешил? Движения были рваные. Слышался нарастающий странный гул. Альдану представились осы. Когда свет выхватывал острие клинка, в нем отражались глаза неупокойников.

Вдруг из хоровода мертвых, точно из реки, вынырнули двое. В отличие от чуди, они имели очертания. Первым кралось нечто, похожее на большую лисицу, а следом ползла змея.

Невиданные звери остановились перед колдуном.

А потом змея… заговорила. Альдан услышал шипение и обнаружил, что понимает ее.

– Ты затеял плохую игру, Друг Змей.

– Не понимаю, о чем ты. Не ты ли говорила, что Драург ищет колдунью с Пути Разрушения? Не ты ли хотела, чтобы я ему помешал?

Раздались шаркающие звуки. Кажется, змея смеялась.

– Нет. Я лишь говорила тебе, что колдунья эта – Колесо Судьбы. Одной стороной разрушает, другой – создает. Понимаешь ли ты, кто вращает это Колесо? Не шути с Богами. Не трогай ее. Пусть сама придет к тебе, тогда все будет истинно.

– Боги мертвы, – сухо сказал колдун. – Драург – тоже. А вместе с ней мы можем изменить судьбу Светлолесья.

Глаза змеи вспыхнули. Лис прижал уши и опустил морду.

– Что ты натворил?! Нельзя вмешиваться!

– Она уже готова идти дальше, я знаю.

– Так та буря, потопившая ардонийские суда, твоя? – Змея яростно ударила хвостом по земле. – Зря ты влез… зря…

– Она справится. – Колдун очертил еще один круг. – У нее прорва сил.

Змеица замерла.

– Не будь таким жадным, Друг Змей.

– О чем ты?

Гнев невиданной твари сменился ледяным спокойствием.

– Я вытащу еще несколько карт-кощунов. Как бы хорошо ты ни умел притворяться, их обмануть ты не в силах.

– Что же, – в голосе колдуна звучали и гнев, и досада, и любопытство, – я готов услышать.

Альдан выглянул из своего укрытия, но ничего не изменилось, никаких карт не появилось, змея по-прежнему находилась перед колдуном, даже наоборот, словно уснула в своих кольцах.

– Ответ таков, Друг Змей: ты уже платишь.

– Что ты увидела? – нетерпеливо спросил колдун.

– Равный обмен. Мастер обмана скоро сам будет одурачен! Ты будешь видеть только то, что хочешь видеть, и твои глаза покроются пеленой морока.

– За то, что я убил Драурга и помог девчонке?

– То, что ты о себе не знаешь сам, является и тем, что на самом деле ведет тебя. Но узнаешь ты это слишком поздно, Друг Змей. Быть может, и нет у тебя никакого выбора. Быть может, ты и сам такое же орудие судьбы.

Кажется, колдуну эти слова сильно не понравились. Он отшвырнул свой клинок, и тот сгинул в хороводе чуди.

– Клянусь, иногда твои слова похожи на несусветный бред. Ты можешь сказать что-то действительно стоящее?

– Могу назвать цену. – Змея плавно повела треугольной головой. – Карта перевернутой Жрицы! Провидица. Ты не услышишь того, что должен.

– Провидица? – голос колдуна выдал нетерпение.

– Но расплатишься перед богами ты только тогда, когда поможешь жертве спастись.

– Провидица-жертва? – насмешливо переспросил акудник. – Покажи мне того, кто у нас здесь не жертва. Надеюсь, я дождусь от тебя сегодня чего-то вменяемого, потому что ужасно промочил ноги, добираясь до этого проклятого места, и готов поджечь твои карты, лишь бы согреться!

Альдан усмехнулся, мгновением раньше он думал о том же самом.

– Слушай дальше. Драург не мертв… но и не жив.

– А это что значит?

– Ответ ищи сам.

Колдун фыркнул. Змея распалась на кольца тумана, и акудник остался один на один с лисицей.

– Этот народец слишком преклоняется перед силой судьбы. – Зверь встал, потянулся и повел носом в сторону чудского хоровода. – Что прикажешь делать теперь?

Колдун долго не отвечал, но его собеседник терпеливо ждал.

– Драурга я найду сам, а ты будь моими глазами в Линдозере и за его пределами. Наблюдай за всем, что происходит.

– А что насчет девчонки? Червенцы-то переполошились. Теперь они будут нам здорово мешать.

Снова длительное молчание.

– Пока просто смотрим.

Лис кивнул, и его уши плавно качнулись.

– Надеюсь, ты помнишь, что это самое Колесо Судьбы завтра наверняка покатится искать приключений. Как бы не угодила в беду.

– Я помню, – последовал короткий ответ. – Проследи.

Едва колдун произнес эти слова, как налетел ветер. Да такой сильный, что Альдан едва успел прикрыть глаза от сора. Деревья затрещали, завыли.

Когда все стихло, травник выглянул и увидел, что ни колдуна, ни лиса, ни чуди на дне уже нет. Покалывание в руках тоже прекратилось. Ступени оказались пусты, луна зашла за облака, и Дан остался один в чернильной темноте ночи.

От его былого спокойствия не осталось и следа.

Все обретало смысл.

Все снова обретало какой-то смысл.

14

Вороний Яр

– И как ты себе это представляешь? Эй, Альдан, вот деньги за лекарство, мы поживем у тебя немного?

Минт рассердился. Он считал, что нам не стоило сдаваться, и надо было держаться за комнату в корчме. Наемника совсем не обрадовало мое предложение заселиться к травнику. Даже несмотря на то, что ночью его покусали клопы.

– Главное, по ночам не выходить во двор, – сказала я, почесывая шею. – Мало ли. Вдруг на старой мельнице взаправду водятся неупокойники.

– Мне все равно, кто у него там водится. И с кем сам Альдан водится! Да хоть с лешим!

– Лешие давно оставили наши леса, – рассеянно поправила я друга. – Но тебе же стало лучше от лечения?

След от оборотня и не думал проходить, рана сохранила очертания и цвет, но наросты посветлели. Минт не жаловался, но я для себя уже решила, что если мы не едем в Обитель, то хотя бы останемся под надзором местного лекаря-травника.

На сей раз избу Альдана мы нашли быстрее. Но она оказалась заперта.

– Где это его носит в такую рань? – сказал Минт, зевая.

– В лесу, наверное. Сейчас самая пора травосбора. – Я покосилась на мельницу, затем на виднеющиеся за ней деревья. – Знаешь, а ведь во всех историях про Линдозеро есть одно сходство.

Друг посмотрел на меня с недоумением.

– В каждой есть лес!

– Лес? – переспросил Минт таким тоном, словно не знал, серьезно я говорила или нет, но на всякий случай приготовился рассмеяться.

– Да, – нетерпеливо произнесла я. – В той истории, что нам рассказал Милош, жених являлся к невесте из леса. И по словам старушки Косомы, тело мельника тоже нашли в лесу, и жители Линдозера теперь опасаются какой-то кары. И тоже от леса.

– Да, но только они-то правда верят в эти байки, – сказал наемник. – И для нас сейчас это скорее преграда, чем подспорье. Не хватало еще самим бояться леса. Ты же сама сказала, что никакой чуди в Светлолесье больше нет.

Мы с Минтом смотрели друг на друга. Он – с вызовом, я – с опаской.

– Ладно, тебе нужен покой. – Я спустилась с крыльца, призывая друга следовать за мной к старой мельнице. – Придется еще раз злоупотребить гостеприимством Дана.

Внутри мельницы была полная разруха. Половину зала занимала лужа, появившаяся здесь из-за прорех в крыше, на другой половине стоял стол, травы и всевозможные горшки. Должно быть, Альдан работал здесь, пока не перебрался в избу. На столе остались совсем ядреные смеси: густой травяной дух сразу шибанул в нос.

Мы устроились на покрытом осколками и шелухой полу. Я сказала, что Минт должен остаться здесь и продолжить лечение, а я вернусь на поляну и поищу оставшиеся таблицы.

Минт начал с того, что показал на покрытое ржавчиной лезвие заговор-клинка.

– Все еще хочешь идти? – спросил он. – Червенцы знают о пожаре в лесу, ты представляешь, что будет, если ты столкнешься с ними?

Я не согласилась, и завязался спор. Минт доказывал, что он нужен для серьезной заварушки, да и Фед велел мне оставаться с ним. Я ответила, что, если червенцы найдут на месте пожара таблицу с колдовством на расканийском, мы окажемся в бо́льшей беде.

Вдруг за стеной что-то грохнуло, и мы подскочили.

– Старый мельник!

Наемник отстранил меня и двинулся вперед, но чья-то тень упала на проход, и я не удержалась.

– Единый, это опять вы, – зажимая уши руками, сказал Альдан. – Почему вы здесь? С вами снова что-то стряслось?

– Откуда ты взялся? – спросил Минт.

– Там еще одна дверь. – Травник огляделся. – Почему здесь ваши вещи?

– Ну… Может быть, пустишь нас пожить?

– Сюда?

– Нет, к себе. Мы заплатим, сколько скажешь, – спохватилась я. – Вот, за мазь, как и обещали.

Я быстро сунула травнику горсть монет. Тот молчал, но смотрел на нас таким расплывчатым взором, словно погрузился в размышления.

– А что постоялый двор? – наконец спросил он.

– Нас выгнали.

– Я предупреждал.

– А можешь еще раз посмотреть на рану Минта?

Взгляд травника стал жестче.

– Ладно, – спустя несколько мгновений сказал он.

Минт безрадостно уточнил:

– Осмотреть меня или сдать комнату?

– Вы получите комнату, – сказал Альдан, тоже отчего-то мрачнея. – И я займусь лечением. Но есть одно условие.

– Какое?

– Вы должны рассказать, как появилась эта рана.

– На нас напала какая-то тварь из леса, – буркнул Минт. В следующий миг его глаза закатились, и мы с Альданом едва успели подхватить его.

Мы плавно опустили Минта на пол, я подложила под голову друга свою суму и выжидающе посмотрела на травника. Тот сноровисто распутывал корпию на груди и явно медлил с ответом. Его руки слегка дрожали.

– Так ты поможешь ему?

– Да.

Поверил ли он нам на самом деле? Доверю ли я этому странному травнику жизнь своего друга?

Я помогла ему устроить Минта на лавке в избе и, прежде чем Дан успел задать мне еще хоть один вопрос о его ране, выскочила на улицу.

Несмотря на погожий день, непонятный, навязчивый туман, шедший от темных вод Вороненки, облепил все вокруг. Еловый лес то возникал по правую руку, то снова исчезал. Следы заполнялись водой, земля обманчиво пестрела листьями и хвоей. Пару раз дорогу перебегал тонконогий молодняк оленей, а бывалые звери явно обходили эти места стороной.

Сырость быстро проникала под одежду. Серого кота Альдана, которого угораздило увязаться за мной следом, она тоже беспокоила. Кошак безо всякого смущения забрался мне на плечи и расположился там наподобие мехового воротника.

– Пользы от тебя… – проворчала я, скидывая с лица короткий хвост. Но все же присутствие живого существа бодрило.

Крутая дорожка вела все дальше вниз, в лес, где качали лапами и скрипели на ветру вековые ели. Я озиралась и вздрагивала от каждого шороха. Здесь я ощущала себя чужачкой даже больше, чем в Линдозере.

– Зато червенцев не видать, – прошептала я.

Кот отозвался коротким урчанием. Соглашался?

– Говорят, некоторые колдуны древности были жестокими… и породили волну кровавых легенд о могуществе, способном лишить разума. Драург даже говорил, что колдуны теряли себя в обмен на силу.

Кот будто бы с недоверием посмотрел на меня, и я поспешно добавила:

– Но если такое и было, то явно до того, как Мечислав одержал победу над царем Полуночи.

Вспомнился миг на поляне перед Линдозером, когда сила нескончаемым потоком лилась изнутри, как опьяняюще хороша была осознанная власть, как растекался по жилам дурман всесилия и постижимости.

Зачем мне воля, когда существует такая сладость?

– Но времена безумных колдунов миновали, – протянула я, разглядывая свои руки. – Я верю, что Полуденный царь вернется и положит конец лжи о нас.

Шепот, дарующий бо́льшую силу…

Шепот, который слышала и я во время обряда. Что будет, если я поддамся ему? Сойду с ума? Потеряю себя? Неужели за чародейскую силу нужно платить кровью и волей, а иного не дано?

Фед говорил, что наши старые боги когда-то были сильны и всеведущи, но именно за силу их и почитали люди прежде всего. Почитали и приносили жертвы. Нет, не всегда кровавые. Ведь на то она и жертва, чтобы знать ей цену. Но лишиться воли, рассудка… Может, потому люди и забыли старых богов, потому и поверили в Единого? Его жрецы обещали благо и защиту за соблюдение Закона, а их слово способно было вознести душу праведника в Высь.

Под наручами засаднили шрамы, будто одна только мысль об обряде отзывалась в них болезненным предвкушением. Но… Стать сильнее. Я бы не убегала, как в Сиирелл от Колхата, я бы не позволила…

Перед глазами тут же возникли картинки с раскуроченными ошметками мяса, влажной от крови бурой травой, почудилась терпкая вонь опаленной плоти…

Нет! Колхат – оборотень. Вот чего стоит такой выбор. Вот цена силы.

Я встряхнула головой, отгоняя наваждение и непрошенные мысли.

Когда лес расступился, я хотела было вздохнуть с облегчением, но оказалось, что внизу ждали устремленные в небо клинья ограды и воронье.

– Похоже на схронник.

Я повернула и пошла дальше по дороге, огибая захоронения. Земляные холмики и деревянные столбы чередовались с насыпями из камней, видимо, последними пристанищами предков линдозерцев.

– Ох! – воскликнула я, а кот впился мне в плечи.

На схроннике, подле прогнившего от времени столпа, стоял старик в поношенной одежде. Старик напевал под нос и ляпал пятерней по камню, оставляя на нем разводы желтой глины.

– А, это вы. – Он махнул, а затем вытер руку о выпростанную из штанов рубаху. – Куда идем?

– Гу-гуляем, – прошептала я, пытаясь вспомнить, когда же мы успели познакомиться, и главное – где. Маковка старца начиналась гладкой лысиной, с висков на плечи свисали седые сальные пряди, волосы на затылке свалялись в колтун. Да и сам он явно давненько не бывал в бане.

Любопытство взяло верх, и я подошла ближе, хотя кот сильнее запустил в меня когти.

– А что вы делаете?

Холмы и насыпи вокруг были перемазаны цветными пятнами.

– Земля, хранящая ключи от таких древних тайн, сама пропиталась обманом. И не розы цветут здесь, но ядовитые шипы касаются всякого…

Старик замолк и уставился на меня немигающим взглядом.

– Если нас увидят жрецы, придется плохо, – прохрипела я. – Я пошла. И тебе советую.

В ответ незнакомец рассмеялся.

– Уйти? Сейчас все самое интересное только начинается. Лови, голубушка. – Он зачерпнул в ладонь зеленой глины и метнул ее в ограду. Глина смачно растеклась по кольям, и это привело старика в неописуемый восторг. Он захлопал ладонями так, что брызги полетели в разные стороны. Я поспешила отодвинуться.

– Не нужно тревожить ушедших.

– А что, если никакие они не ушедшие? Может, пока-не-вернувшиеся? Как народец чудской, как народец! Ядом-ядом стала твердь, расколется и треснет так, что никакой Отец-Сол не соберет ее воедино!

Старик, вдруг набрав полные горсти, с улюлюканьем принялся швыряться глиной. Я не успела пригнуться, и желтый склизкий шар, как огромный комок недоваренной пшенной каши, шлепнулся и повис у меня на рукаве.

Я припустила со схронника, словно за нами гнался еще один оборотень. О чем же толковал старик? Чем здешняя земля провинилась?

Когда столпы и ельник остались позади и показались чернявые заплатки распаханных полей, я остановилась. Серый, которого я прижимала к себе во время бега, с шипением вырывался из рук.

– Знаешь, кот, комочки глины – не самое страшное, чем в меня швыряли. Мы еще легко отделались, – я показала на замаранный рукав.

Серый мяукнул, а мои губы сами собой расплылись в какой-то шальной улыбке.

– Ну, раз ты такой умный, может, знаешь, как пройти обратно к реке?

Кот спрыгнул и, махнув по моей ноге кисточкой хвоста, скрылся в тумане. Кажется, он и вправду знал дорогу.

Я безуспешно поскребла пятно на рукаве.

– Отчего в Линдозере все такие чудные? – я не заметила, как начала разговаривать вслух. – Надо будет порасспрашивать Дана, он точно должен знать здесь всех блаженных.

Ельник был тих. Еще пахло поздней весной, и прохладный ветерок ворошил травы. Не сразу я заметила, как из тумана показались остовы обгоревших домов. Брошенное селение… Здесь царила давящая тишина. Казалось, я вошла в дом, где лежит умирающий. То, что осталось от домов, поглотила зелень, иван-чай вперемежку с репейником и крапивой. То там, то здесь торчали корявые обломанные березы. Болото наползало на развалины.

Я подавила вздох. Это место я уже видела.

Видела во сне.

Вдруг в окне каменного дома показался Серый. Коротко мяукнув, он дождался, пока я подойду ближе, и спрыгнул.

– Зачем ты привел меня сюда?

Кот требовательно мяукнул и нырнул в траву, показывая дорогу.

Я отправилась вслед за ним. Крапива хлестала по ногам, дотрагивалась до лица, жалила, но я нетерпеливо раздвигала заросли, пытаясь высмотреть то место, к которому вел кот.

– Следи, – вдруг услышала я и замерла. Голос принадлежал мужчине.

Я припала к земле, но не успела оглядеться, как заметила в тени разрушенной стены Мафзу. Она склонилась над бесчувственной рыжеволосой девицей. Мы пересеклись взглядами, и она беззвучно приложила палец ко рту. Все ее тело била крупная дрожь.

– Откуда она тут взялась, Ордак? – отозвался второй голос. Это был княж.

– Выскочила из развалин, – с раздражением сказал тот, которого звали Ордаком. – Волосы рыжие, взгляд полоумной. Мой конь понес в сторону, но девчонка не могла убежать далеко. Я видел, как она ударилась головой о камень. Наверняка те проклятые таблицы и пожар в лесу – ее рук дело.

Подавив желание развернуться и убежать, я заглянула через плечо Мафзы и едва не вскрикнула: коса в крови, бледное лицо, худые руки и ноги. Та самая девушка, что набросилась на меня сегодня ночью. Ольша.

И червенцы нашли таблицы…

– Пошли сюда своих молодцев, пускай отыщут ее, – со смешком ответил княж, хотя я почувствовала в его голосе раздражение.

– Тебе смешно, но веселиться недолго осталось. Не видишь, как петля затягивается на твоей шее, великий княж.

– Говори.

Я высунулась из-за крапивы. Ордак оказался плечистым беловолосым воином со свирепым прищуром светлых глаз.

– Колдуны погубили Драурга, они же и подобрались к Линдозеру!

– Ты видишь опасность там, где ее нет. Лучше меня все равно никто не защитит город.

– Это-то меня и тревожит. Если не обзавестись наследником, я не хочу даже думать, что тогда…

– А я думал, ты все предусмотрел, разве не потому написал царю? Не потому ли захотел женить меня на чудом выжившей Уляне Залесской?

– Ты – прямой потомок Мечислава, а Залесские – всего лишь побочная ветвь, – ничуть не смутившись, произнес Ордак. – Но, может быть, у вас получится зачать достойного потомка, продолжателя. Может, сила вернется в твой род.

– А заодно и ты будешь иметь больше влияния в Святобории.

– Да.

– И наконец-то сможешь от меня отвязаться и уехать в Злат.

– Ну конечно.

– Ты тщеславный человек, Ордак, – произнес княж. – Не будь ты моим побратимом, а женщиной, то наверняка бы первым раздвинул ноги.

– Говорят, ты тоже приложил немало усилий для продолжения рода. – В голосе Ордака клокотала злоба. – Говорят, у тебя в городе растет выродок… Но ничего, истинная святоборийка, в которой течет кровь Мечислава, удержит плод.

Как княж может выносить такие слова? Отчего не бьется с Ордаком? Червенцы молчали. Должно быть, обменявшись оскорблениями, оба поняли, что не готовы идти дальше.

– Неужели наш достопочтенный царь согласился на это? – спросил княж.

– Уляна ему что соринка в глазу. Вечный упрек, вечная тень славы старшего брата. Он ее Драургу еще в конце войны Трех Царств пообещал. Но Единый уготовил Уляне иное будущее.

– Разве Единый?

– Без его ведома и травинка не шелохнется, Тантор. Я бы на твоем месте поскорее принял этот дар, ведь кто знает, не захирела ли совсем ветвь.

– Ветвь славного Мечислава не может захиреть.

– Так укрепи свой род! Если только Заря может приблизиться к Печати, что мы будем делать, когда никого не останется? Если колдуны убьют тебя?

Я увидела, как княж сел на своего коня, хлестнул его и умчался. Этот разговор явно состоялся меж червецами не в первый раз и не в первый раз так кончался.

Ордак постоял, посмотрел вслед княжу и, сплюнув наземь, произнес:

– И угораздило Единого доверить Печать такому борову. Ничего удивительного, что колдуны сумели к ней так близко подобраться.

И двинулся прямо на нас.

Из окна было видно, как солнце пряталось за деревьями.

«Наконец-то, – с облегчением думал травник. – Скорей бы выспаться».

Для Альдана этот день был такой же бесконечный, как и вчерашний, но далеко не такой бесплодный: после усердного лечения от раны Минта остался небольшой, но заметный след – черный круг. Вокруг него стянулась обновленная кожа и, казалось бы, все самое неприятное позади, но травник знал, что от проделок леса можно было ждать чего угодно.

Правда, неупокойники еще ни на кого не нападали… А то, что это были именно они, Альдан теперь не сомневался. Лес нанес рану чужаку, потянул за собой в тень.

– Совсем плохо? – Минт открыл глаза, когда Альдан нанес на рану обогащенную настоем златарного корня Живу.

– Нет, но настораживает, – признался травник. – Скажи, как ты себя чувствуешь?

Парень откинулся на подушки.

– Временами только что-то накатывает, голова кружится и все такое. А так даже не чувствую. Когда пройдет?

– Когда подберем лекарство. – Альдан закончил с перевязкой, потом отошел, взял с полки свой зелейник и полистал. – Мне нужно хорошенько подумать.

– Только Лесёне не говори, ладно?

Дан покосился на парня.

– Ты уверен? Дальше может стать только хуже.

– Потому и не говори.

Травнику были не по нутру такие соглашения, но в том была своя польза: меньше дурацких вопросов.

– А ты давно тут живешь? – спросил между тем Минт. Парень оказался болтливый, и травник, не привыкший к тому, чтобы его постоянно донимали разговорами, начал тяготиться его присутствием.

– Третья зима минула, – ответил он раздраженно.

– А, – воскликнул Минт. – Тогда все понятно!

– Что понятно? – спросил, оторвавшись от чтения, Альдан.

– Да встретили вчера бабульку в городе, – Минт поводил пальцем по стене, словно нарочно растягивая объяснение. – Так она сказала, что хозяин этой мельницы уже давненько отправился на схронник. И якобы здесь никто не живет.

Альдан на мгновение замешкался, а потом, вопреки воле, улыбнулся.

– Это не бабушка ли Косома вам рассказала?

– Она самая, – подтвердил Минт.

– Так она у нас известная сказительница. Теперь редко ходит дальше мунны, вот и развлекается. А мельница… Мельница долго стояла бесхозная, пока не поселился я.

Теперь, осознав причину, из-за которой Лесёна при встрече с ним вела себя так настороженно, Альдан рассердился.

– А где ты жил раньше? Тоже здесь? – продолжал допытываться Минт.

Вдруг в дом влетела серая молния. Избавленный от необходимости как-то отвечать на вопрос, Альдан убрал зелейник на место и собирался было выйти, чтобы налить коту молока, как тот разразился истошным мяуканьем.

Минт вскочил с постели, зачем-то вытащил из-за пазухи клинок и воскликнул:

– Так Лесёна не здесь?!

– Нет. Ушла утром. Сказала, что скоро придет. – Травник покосился на заходящее солнце.

– Чудь ее раздери! – заорал Минт. Он попытался встать, но потерял сознание.

Кот выпрыгнул из окна во двор, и Альдан выскочил из избы на улицу.

Быть может, он не знал пока, как исцелить Минта, но в некоторых вещах твердо не сомневался: до захода солнца девчонке нужно выйти из проклятого леса.

«Иди через лес, путник!

Пусть касаются плеч твоих ветви деревьев, пусть болотные кочки сами ныряют под ноги. Не бойся коряг – твоих стоп им не коснуться. Не бойся лиходеев – их здесь нет. Не бойся тварей лесных – все они спят сейчас.

Что тревога твоя, путник?»

Решаться надо было немедля, и я начертала руну помехи. Сквозь меня потоками теплого ветра прошли нити сплетения. На миг я замешкалась, вспомнив чужие голоса на обряде. Нить дрогнула, но не порвалась, и Дарица вышла ровная, искрящаяся, двумерная, а над нами растекся гладкий маслянистый купол. На земле остался тонкий выжженный круг – основа.

Я ощущала свое сплетение покалыванием в кончиках пальцев и от всей души понадеялась, что его хватит, пока Ордак бродит рядом.

Мафза все поняла. Она увидела и пепел, в который обратилась трава вокруг нас, и вспыхнувший купол.

– Не знаю, насколько его хватит. Пока оно новое, я чувствую, как уходят силы, но со временем связь слабеет.

– Так это правда, – хозяйка постоялого двора разлепила потрескавшиеся губы. – Колдуны и правда еще остались.

Я подавила вздох.

– Нас мало.

– Я не выдам твою тайну. – Мафза слабо улыбнулась и провела рукой по лбу своей дочери. – Помоги мне, колдунья. Прошу.

Рядом послышались шаги, и мы притихли. Я слышала, как мимо прошел, досадуя на нерешимость княжа, Ордак.

– После встречи с тобой Ольша была сама не своя, – пробормотала женщина. – Когда я отвернулась, она содрала занавеси и выпрыгнула из окна. Я бросилась за ней… Ольша ведь и мухи не обидит, сидела себе целыми днями, пряжу пряла. – По щекам Мафзы заструились слезы. – Просто бывает лихоманка! Решилась просветителя позвать, чтоб постоялый двор благословил, хоть червенцев и боялась сюда пускать.

– Мы в Вороньем Яру?

Я вспомнила, что говорил Милош. Пятнадцать зим назад здесь кончилась война Трех Царств.

– Да, – всхлипнула Мафза. – Уж не знаю, что Ольшу сюда повело.

– Насколько сильно она ударилась головой?

Корчмарка с ревом коснулась залитой кровью косы дочери.

– Нет ли у тебя какого заклятья, чтоб чудо сотворить?

Я с сожалением покачала головой.

Вдалеке слышался топот. Кажется, Ордак ускакал за подмогой.

– Что-нибудь придумаем, – пробормотала я. – Нам нужен лекарь.

Мафза усмехнулась моим словам, как какой-то шутке.

– Нет в городе человека, которому можно мою тайну доверить.

– А мы всего и не скажем.

Сумерки сгущались все сильнее. Я вспомнила, что в это время в городе вчера заставляли окна и крепко запирали двери. И моя шальная храбрость исчезла вместе с солнечным светом. Как донести бесчувственную девицу до постоялого двора? Скоро здесь появятся червенцы.

Вдруг я заметила чью-то тень и подскочила.

Альдан!

Тихо прошел совсем рядом. Будто это не я, а он пользовался руной помехи.

Резкая, пьянящая легкость прошибла от макушки до пальцев ног, словно я разом выпила десять бутылок ардэ. Рядом с травником шел кот, но, дойдя до нашей преграды, остановился, принюхался и, коротко мяукнув, исчез в изумрудном пламени крапивы.

Я же подошла к Дану, полагаясь на тающие чары.

Альдан напряженно всматривался в Яр, держа одну руку под плащом, словно на рукоятке чего-то холодного и смертельного.

Так-так-так. Что ты делаешь тут, травник? Добродетели сталь не к лицу.

Поднявшийся ветер растрепал серебристо-русые волосы, и я невольно залюбовалась. На мгновение захотелось замереть, проследить за ним. Но я зашла травнику за спину, тихо распустила заклятье и сказала:

– Здравствуй снова, Альдан.

15

Чужаки

– Несколько дней Ольша будет спать, – сказал Альдан корчмарке, затем закрыл крышкой и убрал в свою наплечную суму склянку с маковым молоком, а когда поднял глаза, то заметил, что Мафза смотрит на него с открытой неприязнью. Как будто это он был виноват в том, что произошло с ее дочерью.

– Все будет хорошо, – поспешила заверить ее Лесёна. Девушке явно было не по себе от того, как Мафза отнеслась к травнику.

Пришлось дождаться ночи, чтобы Альдан отнес Ольшу, обернутую плащом, на постоялый двор. Узнав, что корчмарка держит свою дочь взаперти, травник испытал едкое чувство отвращения. И это же чувство сопровождало его теперь в небольшой, наглухо заколоченной горнице.

– Через несколько дней девушке станет лучше, и она сможет перенести дорогу, – произнес Альдан, хмурясь.

Корчмарка не ответила. Лесёна, стоявшая возле постели Ольши, тоже молчала.

– Вам лучше уехать отсюда, – без обиняков продолжил Альдан. – Не сегодня-завтра кто-нибудь из княжеской крепости узнает о ней. В Линдозере слишком много червенцев для того, чтобы вы могли спать спокойно…

– Нет, – перебила его корчмарка. – Мы останемся.

Иногда упрямство местных жителей его очень злило.

– Послушай. – Альдан начал терять терпение. – Твоя дочь чудом уцелела и еще большим чудом исцелилась. Было бы большой глупостью свести на нет такое везение. И усилия нескольких человек.

– Да не может она покинуть Линдозеро! – вдруг воскликнула корчмарка.

– Почему?! – хором спросили Альдан и Лесёна.

Мафза пошарила глазами по пыльному полу, пряча взгляд от Альдана и девушки.

– Она… Она принадлежит ему, – вдруг тихо ответила корчмарка. – Вы не поймете. Она часть этого места, часть леса.

– Часть леса?

Альдану было трудно сдерживать свое негодование, но, видит Единый, иногда лечить людей было намного проще, чем понимать.

Хозяйка двора извлекла из передника небольшой запечатанный кувшин, зубами сорвала крышку и затем сделала прямо из горла несколько мощных глотков. Лесёна присвистнула.

– Мне тогда только исполнилось семнадцать весен, – сказала Мафза, икнув. – Никто из нас не думал, что война доберется и до нашего тихого города. Но когда войска Ардонии перешли границу Святобории, мой Ван ушел с дружиной. С водния и до первого снега я ждала его… И почти дождалась. Почти.

Переведя дух, хозяйка допила оставшееся.

– Мне сказали, что он погиб в Вороньем Яру. Но я не поверила. Я хотела увидеть своими глазами. Хотела бежать к нему через лес, но отец запер меня на нашей мельнице. Я не верила, что моего Вана больше нет.

Мафза стиснула кувшин и бесцветным голосом продолжила:

– Он пришел ко мне ночью, когда пробил час волка. От его одежды пахло пеплом, а тело было таким холодным, что я… Знаете, я не хотела в это верить. Ардонийские войска стояли под Линдозером, я была готова умереть, вы понимаете? Я точно знала, что у меня есть только это время, мне было все равно, что его руки, срывавшие мою рубаху, холодны как лед. Никто не знал, сколько нам осталось. Кто из нас был более живым? Я не знаю. Не знаю… Но он взял меня на нашей старой мельнице, а я и не думала возражать.

В ушах у Альдана зашумело.

– Ван исчез под утро. Тела потом так и не нашли, сказали, будто он сгорел в мунне Вороньего Яра. А война Трех Царств кончилась так внезапно, что никто и не понял. Ардонийцы отступили. Говорили, у них сменился царь или что-то такое… Но нам было все равно. Половина нашей страны лежала в руинах. А я понесла.

Никто не осмеливался пошевелиться.

– Отец догадался обо всем, – с судорожным вздохом произнесла Мафза. – И когда я разрешилась, он тайно отнес Ольшу в лес и бросил ее там. Но лес забрал не ее. Он забрал его самого, – договорила корчмарка с вымученной улыбкой. – Мои мать и сестра смогли уехать отсюда, но я знала, что нас лес не отпустит. Я спрятала Ольшу и свой позор от людей, но… Ольша нужна ему. Мы останемся здесь.

Альдан посмотрел на спящую: пламенные локоны, синюшная кожа, россыпь веснушек – казалось, перед ним обычная девушка. Она не была похожа на чудь, но сквозь черты ее лица проступало что-то нездешнее. Как выглядит человек, который годами не видел ясного солнца, не гулял по молодой траве?

Травник не поверил истории Мафзы. Он видел только мать, которая годами запирала дочь в тесной горнице из-за страха перед лесом.

– Если вы не можете увезти Ольшу прямо сейчас, я могу проведывать ее, пока все не уляжется, – примирительно сказала Лесёна.

Альдан подошел к окну, поддел ножом одну доску и вырвал ее. В горнице не стало светлее, но Альдан приник к образовавшейся бреши. Крепость вдали почти сливалась с полосой сизой дымки. Когда-то травник решил, что ни за что не вернется туда. Быть может, и он сам – часть Линдозера и никогда не сможет по-настоящему его покинуть?

– Я в этом не участвую, – произнес Альдан, отворачиваясь. – Лесёна, ты идешь домой?

Червоточина висела над городом, заслоняла его багрянцем от ночной мглы, будто грозная матерь. Линдозеро погрузилось в сон, и лишь в нескольких оконцах теплился свет. Мафза провела нас к себе какими-то закоулками, благо, сегодня ночь служила нашей тайне.

На обратной дороге повстречался просветитель, он зажигал огоньки у молельника. Когда мы проходили мимо мунны, жрец помахал нам и скрылся за оградой.

Альдан проводил его хмурым взглядом и сказал:

– В городе про историю Мафзы не болтай.

Неужели он счел, что я такая дуреха?

– И не думала, – с негодованием отозвалась я, но потом смирила задетую гордость и спросила: – Как думаешь, то, что она рассказала про своего жениха, – правда?

– Обвинить неведомую чудь проще, чем признать свой позор. Вот что правда.

Травник молчал, хотя по взгляду было видно, что он крепко не согласен с такими решениями.

– Как Минт? – переменила я тему.

Альдан поведал, что заживление идет, но медленно. Травник говорил скупо и не вдавался в подробности, но я поняла, какая работа была проделана на самом деле. Теперь, благодаря усилиям Дана, мы с Федом могли продолжать свои поиски в Линдозере, и потому, не стесняясь, поблагодарила Альдана за лечение самыми теплыми словами, которые только могла подобрать.

– На здоровье. – В темноте мне показалось, что он улыбнулся.

– Стоять! – вдруг велел чей-то голос.

Мы замерли, и из темноты к нам выступили тени.

– Куда направляетесь в такой час? – спросил один из червенцев со смутно знакомым голосом. Ордак.

– На мельницу, домой, – сказал Альдан, отстраненно глядя в темноту.

– Господин, это местный травник, – быстро произнес червенец рядом с Ордаком и убрал клинок в ножны.

– Сам вижу! – прорычал тот и воззрился на нас с исступлением. – После захода солнца сидите по домам, не то придется отправить вас в темницу, голубки!

Он жестом повелел червенцам следовать за ним и ринулся обратно в темноту.

Когда шаги стихли, я нашла себя спрятавшейся за травником.

– Ну, – Альдан развернулся, – все еще желаешь оставаться в Линдозере?

– Как будто здесь есть чему удивляться, – в тон ему ответила я. – Почему мы должны сидеть дома после захода солнца?

– Не от чужаков в Линдозере по ночам заставляют двери и окна, – проговорил травник. – В городе есть и другие жильцы.

По спине прошел озноб.

– Так Мафза все-таки не лгала?

Травник скрестил руки на груди и произнес:

– Почему бы тебе не спросить об этом бабку Косому?

Я вспыхнула, но, кое-как справившись с собой, воскликнула:

– Она бы сказала, что это лес гневается!

Это было дерзко, но попытаться стоило.

– По ночам из лесу приходят дикие звери, – добавил Альдан с усмешкой. – Вот люди и пропадают.

Вот оно. Великая тайна алой Ветви служения. В этом замешан княж и какая-то Печать.

Я насторожила слух, но травник, будто в отместку за откровение, вдруг отвернулся и с интересом уставился на выплывающий из-за облаков край Червоточины. Я не растерялась, попробовала вывести его на слухи рассказом о своей встрече со стариком на схроннике. Обмолвилась также и о его словах об отравленной земле, но Альдан и бровью не повел.

– Менай появился в Линдозере год назад. Пришел с караваном купцов, да так и остался. Он хоть и чудной, но далеко не первый, кто так оседает в городе.

В его словах мелькнуло сочувствие, и это мне не понравилось. Вот еще! Не хватало только жалости от травника, который сам живет бобылем у разрушенной мельницы!

В досаде, что больше ничего из Альдана не вытянула, я и дошла до дома. Минт спал на лавке и проснулся от скрипа отворяемой двери. Он поприветствовал меня недовольным взглядом, кивнул Дану и сел, свесив босые ноги на пол. Я подбежала к наемнику, оправила съехавшую примочку и, не удержавшись, обняла друга за плечи.

Когда же травник вышел из дома, я быстро пересказала Минту обо всех событиях сегодняшнего дня.

– Дан может донести на нас, Лесёна. – Наемник утер выступившие на лбу капельки пота. – Я пригляжу за ним, но впредь не будь так беспечна. Вот правда, никакого страха! Чем ты только думала? Зачем пошла в лес одна?

Но бранился он совсем не зло, даже как-то по-родному, так что я рассмеялась от облегчения.

– От Феда есть вести?

– Нет. – Минт потянулся к коту и провел рукой по всклокоченной серой шерсти. – Но и путь до княжеской крепости неблизкий, верно?

– Похоже. Но мне все больше кажется, будто не мы Линдозеро разгадываем, а оно нас.

Рука Минта замерла, и кот недовольно повел ухом, ударив по полу куцым хвостом.

Письмо из Обители привело нас в Линдозеро, но, если вдуматься, там ни слова не было сказано о творящихся здесь странностях. Да, так было раньше: Фед проверял слухи, иногда даже искал других чародеев по Светлолесью, но…

Что, если мы ошиблись? Что, если сейчас за слухами стоит нечто большее?

Печать.

Червенский секрет, как-то связанный с Драургом, княжем Зарей и Линдозером.

Все нити, что тянулись из Сиирелл, вели к ней, к этой тайне. Не этого ли хотела Крылатая, когда послала видение? И по своей ли воле мы оказались здесь?

Найти ответы на эти вопросы мне было не под силу, да и кто был бы столь самоуверен, чтобы утверждать, что прочел верно знаки богов? Я твердо знала только одно: я должна отыскать наставника и все ему рассказать. Путь до крепости неблизок, неизвестно, сколько Фед там пробудет, а между тем поговорить нам надо сейчас.

А еще днем я взывала к колдовству, и мне удалось сотворить крепкое сплетение. Куда бы ни завело меня желание стать сильнее, взрослее, свободнее, сила бурлила во мне, и жизнь вокруг ощущалась острее, и не было в ней жажды, ведущей к запретному чародейству крови.

– Лесёна. – В окне появился травник. – Можно тебя?

– Не к добру с молодцем впотьмах уединяться, – сказал со смешком Минт.

– Ее сума с вещами осталась на мельнице, – ответил с каменным лицом Альдан. – Мыши там не водятся, но всякое может случиться. Я бы не стал оставлять там ценности.

Я мигом выскочила за дверь, пока после высказывания наемника Дан не успел пожалеть о собственной доброте.

Оказалось, все это время травник заставлял ставни на окнах.

– Приходится. – Дан поманил меня за собой. – Хоть как-то спасает от незваных гостей. А вот мельнице повезло меньше…

Мои вещи лежали там же, где я их и оставила. Все-таки не стоило разбрасывать таблицы на расканийском где попало. Травник зашел следом. Я осторожно заглянула в суму, чтобы удостовериться в сохранности вещей.

Все было на месте.

– А неупокойники? Может, это их все так боятся? – спросила я, наблюдая, как Дан вынимает из ларца несколько кувшинчиков.

Он замер, а затем с удвоенной скоростью продолжил опустошать свои запасы.

– То пьяницы, то скитальцы… Вас вот нашел, – пробормотал он.

– А мельник?

Дан захлопнул крышку и прожег меня взглядом.

– Поговори об этом с бабушкой Косомой, а не со мной!

– Ладно-ладно. – Я накинула на плечо ремень и подошла к травнику. – Ты только скажи, о чем с тобой говорить, чтоб не навлечь на себя гнев?

Он как будто и сам озадачился. Мне стало смешно, но я удержалась от улыбки, потому как Дан устало кивнул на лари и горшки с травами:

– Если что-то захочешь взять для себя или для Ольши, лучше сначала спроси. На нижней полке настойки, мне их больше негде держать, и так вся изба заставлена.

– Благодарствую!

Отчего-то не хотелось выглядеть совсем неразумной, и я решила блеснуть своими познаниями в лечении, указав на горшочек с ревеневым корнем:

– Завтра явно понадобится такой.

Фед как-то сбивал мне жар таким настоем в златской корчме.

– Настой из крушины и ревеня, здорово слабит, – со смешком сказал Дан. – Так что угощайся на здоровьице.

От ответа меня избавил голос Минта.

– Сестрица, как ты там?

– Честь мою блюдет, – сказала я мстительно. – Чуть кто засмотрится, сразу драться идет.

– Да было бы на что засматриваться, – ответствовал Дан, однако вышел, оставив меня с режущим нос запахом настойки. Я решила судьбу не испытывать и выскочила вслед за ним.

Травник оказался верен своему слову гостеприимства и собрал стол, но разговор не клеился. Лишь когда в тарелках начало пустеть, я спросила:

– Дан, а как быстрее всего пройти к крепости?

Тот нахмурился.

– Через поля.

– А какой стороной?

– Ну. – Травник вздохнул и, видимо, поняв, что я не отвяжусь, сказал: – Идти по дороге, которая начинается от мунны. Она вымощена серым булыжником. Как доберешься до полей, ищи межевые камни.

– Лесён, только не проси кота тебя провожать, – хохотнул Минт. – Не то снова заплутаешь.

Я легонько шлепнула друга по плечу.

– Я бы не советовал идти к крепости, – без тени улыбки произнес Дан. – В крепости опасно.

– А где сейчас не опасно? – спросил Минт, вскинув бровь.

На колени к хозяину запрыгнул кот и мяукнул, выпрашивая ласку.

– Где? – эхом повторил Дан.

Кот куснул травника за палец, но удостоился легкой улыбки.

– Я никогда не покидал эти края. – Альдан почесал кота за ухом. – Но точно знаю, что Закон здесь требовательней, чем в Ардонии.

– У вас ловили колдунов?

– Ловили. – Дан погладил разомлевшего и мурчащего кота. – И казнили. На месте.

У меня по коже пробежали мурашки, Минт и вовсе стал бесцветным.

Это не укрылось от Дана, и он, невесело усмехнувшись, сказал:

– Люди здесь верят, что колдовство гневит землю и лес. Не передумали уехать?

– Нет, не передумали, но спасибо за упреждение, – быстро произнесла я. – А где мы будем спать?

– То есть не передумаете? – Дан, кажется, был слегка удивлен.

Минт с шумом хлебнул иван-чая, сыто икнул и улыбнулся Дану.

– Готовит пусть Лесёна, – пообещал он. – Ты за это не переживай!

– Так что все равно тебе от нас некуда деваться. – Я потянулась к сохнущим на стене травам. – А так хоть веселье, да и прибыль…

– Купишь себе… коня, – подхватил Минт, а я взяла с полки ветхий свиток.

– О, это травословник? Можно?

Дан еще раз осмотрел нас: я, не дождавшись разрешения, уже развернула бересту, а Минт, как заправский вышибала, расселся в дверях. То ли чудь ждет, то ли нас с хозяином стережет – ни пройти, ни проехать.

– Ладно. – Травник впервые за все время широко улыбнулся. – Оставайтесь. Живите, прибираться и готовить будем на равных.

Я на радостях запнулась и, приложившись головой к полке, выронила свиток.

Дан приподнял бровь.

– Привыкай, – сказал ему Минт.

– Где мне можно лечь? – Я потерла лоб.

Мне предложили спать на полатях, Минту – на лавке, а хозяин остался внизу, под печью, на полу. Тут уже заартачился Минт, заступаясь за сестричку. Травник с непроницаемым лицом заверил его, что даже смотреть в мою сторону не будет. А мне было уже все равно: на печке была занавеска, и я, задернув ее, устроилась между подушек в обнимку с мурчащим котом, пока Минт с Даном выясняли, кто и на кого будет смотреть. На чем они остановились, я так и не поняла, потому что начала проваливаться в долгожданный сон. Но не тут-то было.

– Сегодня я посторожу, – вдруг громко сказал травник. – Так спокойнее будет.

– Зачем?

Еще не хватало, чтоб травник нас охранял!

– Я могу! – живо отозвался Минт, скидывая сапоги в угол.

Альдан потер переносицу и посмотрел на меня сквозь пальцы.

– Лучше ложитесь спать.

Я задернула занавески с четким пониманием, что за нами наблюдает не только Линдозеро, но и сам травник.

Альдан долго не мог заснуть, так и ворочался на жестком полу. Когда вновь открыл глаза, до рассвета было еще далеко. Он хотел привычно выползти из-под одеяла, не потревожив Серого, и на миг озадачился, не ощутив вес животного на себе. Это его слегка удивило, но потом травник вспомнил, что теперь в его доме появились жильцы.

И новые заботы.

«Потому что они – чужаки», – он заставил себя произнести это слово хотя бы мысленно.

В закрытые ставни сочился ровный лунный свет, робко скреблись под полом мыши, за стенкой в сенях иногда слышались шорохи. Альдан скосил глаза на печь, откуда доносилось предательское мурлыканье Серого.

Все переворачивалось с ног на голову.

Из-за нее.

«Из-за Лесёны», – подумал Альдан и сел. Из-за занавески свисала рука. Альдан пригляделся: наручи на запястьях девушки были вышиты нитями и бисером. Травник усмехнулся и вдруг обнаружил себя рядом с печкой, рассматривающим узор наручей. Там были вышиты белые маки, черника и еще какая-то девичья чепуха. Кое-где узоры выцвели, и было понятно: обладательница с ними не расстается.

Альдан почувствовал себя неловко. Что бы подумал ее задиристый брат, вздумайся ему проснуться? Наверняка устроил бы драку, от которой пострадали бы бесценные запасы снадобий! Да и он, Дан, тоже хорош, как прыщавый отрок таращится на спящую девицу.

«Только на руку», – невинно произнес внутренний голос.

Вдруг за занавеской раздался вскрик, и Дан бесшумно отдернул полог.

Девушка спала на животе, темные волнистые пряди пеленой падали на лицо и голое плечо, выглядывающее из-под одеяла. Рядом с ней дремал Серый, и стоило только Альдану наклониться чуть ближе, как кот коснулся лапой чего-то рядом с ней.

Из сумы рядом выглядывали острые края железных таблиц, испещренных узкими рунами.

Вскрик повторился. Лесёне снилось что-то не очень хорошее. Серый, надо отдать ему должное, тут же громко заурчал свою кошачью колыбельную, и вскрики стихли.

Альдан еще некоторое время прислушивался. Его взгляд скользил по дому, то и дело возвращаясь к завиткам на плече и изгибе шеи девушки. Непонятный, чуждый дух сквозил во всем ее облике, и эти странные таблицы не давали покоя. Он склонился еще ниже, так, что горячее дыхание опалило ему щеку. Что она говорит?

– …маос, – долетели до него едва слышные слова.

«Должно быть, именно про нее говорил Друг Змей», – вдруг подумал Альдан, и годами внушаемый страх и трепет перед этими созданиями вскипел под кожей. Привычное сумрачное спокойствие трескалось, как скорлупка.

Травник отпрянул от девушки, глаза затянуло пеленой. Словно одурманенный, он бросился к двери и лишь снаружи, когда свежий ночной воздух окутал его со всех сторон, Дан резко выдохнул и сжал кулаки.

Колдунья! Еще одна колдунья в Линдозере!

16

Встречи и обещания

Фед говорил: если долго смотреть вверх, то можно увидеть реку Ангмалу, что берет свое начало из терема небесной богини – царицы ночи. Воды этой реки священны, и падают они на наши земли, сливаясь с потоками сияющего звездного дождя.

И вот чудилось, будто плыву я в лодке по черной-пречерной реке, и выносит она меня к поросшим осокой берегам. Вижу я, как вдали, в поле, темнокудрая девочка в рубахе до пят носится наперегонки со смуглым парнишкой, вижу, как резвятся они среди трав.

Но вот девочка оступилась, отдернула босую ногу из мокрой травы. Парень догнал ее, спросил, что случилось. Парень – не мальчишка уже, но и не мужчина – выглядел встревоженным, но девочка засмеялась, сорвала стебель крапивы, назвала ее изумрудным пламенем. Парень присел, подставляя плечи, и девочка вскарабкалась ему на спину, размахивая добычей.

Смутно знакомыми кажутся детские голоса, долетающие до меня сквозь дымку. Вот бы послушать еще! И не успела я подумать об этом, как лодочка пристала к берегу.

Бегу, теперь бегу! И ветер срывает с поля травы, узоры бросают на стопы диковинные тени, и те теряются в земле. Но чем дальше, тем сильнее меняется все вокруг, и подхожу я не к полю, а к развалинам старой мунны Вороньего Яра. Дети исчезают. Вместо них надо мной вырастает человеческая тень с венцом из черного хрусталя. Пасмурно белеет небо, и кажется, будто сквозь него льется не дождь, не детские голоса, а музыка.

– Он вернулся, – поет с небес голос Феда.

– И я приветствую его «аррадо маос», – шепчу я. – Что значит «Душа моя».

Я наконец дошла. Я буду ждать…

Небо над головой громыхает громче прежнего.

Теплая лапа коснулась шеи, кот замурчал и принялся топтаться по мне. Я отдернула полог. Минт спал на полу, раскинувшись на перинах. Серый обиженно мяукнул и, спрыгнув на пол, прошмыгнул в сени.

Самого хозяина избы нигде не было видно. Как и наставника.

Я собрала суму и вышла во двор, где приятно пахло черемуховым цветом: дерево под окном превратилось в белое облако. На миг почудилось, будто такое уже случалось. Моя детская мечта… встретить Полуденного царя.

– Сон, – вздохнула я. – А это все равно что морок.

Утренняя свежесть быстро пробралась под сорочку и, оскальзываясь на влажной земле, я добежала до колодца, достала ведро, зачерпнула горсть и плеснула себе в лицо, а потом, не удержавшись, начала пить прямо так, из рук. От колодезной воды немели губы, но устоять перед этим сладким, живым вкусом не было сил.

Я вылила водицы на голову и вскрикнула от холода.

– Эй, – недовольно сказал кто-то.

Дан подошел слишком близко, и его зацепило водой.

– Давно ты здесь? – Я улыбнулась и вытерла руки о сорочку. – Доброе утро.

Травник кивнул, но остался стоять на месте и, что еще ужаснее, молчал, не давая мне повода начать непринужденный разговор.

Я тоже смотрела на него. Альдан, судя по всему, ничуть не смущался повисшим молчанием и как будто был доволен: во всяком случае, уголки губ мягко поднялись. Но, несмотря на открытый, добродушный взгляд серых глаз, я не могла отделаться от внутреннего волнения.

Чего это он? Выглядит даже добрее, чем вчера. В поисках причины я оглядела Дана повнимательнее. В волосах, сегодня заплетенных в неряшливую косу, затесались листья. На поясе висел серп, в руках красовался очередной горшок с чем-то пахучим, а из заплечной сумы выглядывали травы.

– Стало быть, ты в лес ходил? – спросила я, но и на этот раз Альдан не соизволил ответить. – Нашел редкие травы?

С каждым мигом наедине с ним мне становилось все жарче. Я почувствовала, что это вот-вот выдаст предательский румянец.

Какого чудня?!

Я разозлилась сама на себя, и злость пересилила гордыню.

– Пойду, проведаю Мафзу с дочкой, – сказала я. – Заодно прогуляюсь до крепости, осмотрюсь…

– Если заблудишься и встретишь червенцев, скажи, что помогаешь мне со сбором трав, – наконец отозвался травник. – И вот, возьми.

Он подошел и сунул мне в руку горшок с бурой мазью.

– Помнишь, как пользовать?

– Да… Благодарю.

Я побежала со двора на улицу, но Альдан окликнул:

– Лесёна, погоди… – Он замялся. – Как тебе спалось сегодня?

– Славно, – медленно ответила я, предчувствуя подвох. – Если хочешь поменяться со мной местами, то придется тебя опечалить.

– Печка твоя. Я о другом, – произнес Дан. – Ты беспокойно спишь.

Краснота все-таки залила мое лицо.

Так вот оно что! Смотрел, значит, с лекарским интересом? Опасался, что еще одну хворую поселили?!

– Дам тебе на ночь отвар, – сказал травник. – Посмотрим, что получится.

– Не надо мне ничего! – зарычала я, едва не выронив горшок, и, круто развернувшись, дернула калитку на себя так, что та чуть не слетела с петель.

– Я спать нормально не могу!

– Так ты о себе печешься?

– Кто бы говорил, – прилетело вслед.

«И угораздило же нас забраться к тебе на мельницу», – с гневом подумала я и прижала к груди горшочек.

Линдозеро сегодня походило на обычный город, но лишь издали. Стоило приблизиться, как дети обрывали игры, а горожане отводили взгляды.

Поэтому я удивилась, когда за спиной раздались чьи-то шаги.

– Ты чего за мной идешь?

– Мне в ту же сторону.

Но Альдан уходить не спешил и пошел следом, почему-то держась на расстоянии. Рядом с ним я робела, и это не говоря уже о том, что само сегодняшнее путешествие в логово червенцев навевало тоску и мысли мои вились вокруг травника. Отчего Альдан пошел со мной? Ведь у него наверняка немало забот. А как он вылечил Минта? Интересно, почему при своих умениях и способностях ему приходится жить где-то на отшибе города? Почему корчмарка его недолюбливает?

– А почему ты не построишь лавку? – спросила я первое, что пришло в голову, лишь бы заполнить однообразный звук наших шаркающих о землю подошв. – Мог бы получать за свои умения гораздо больше, чем медяки.

– В Линдозере не принято выделяться, – ответил Дан и вяло улыбнулся.

Судя по мнению корчмарки о травнике, похоже, с этой задачей он не справился.

Мимо прошла вереница парней и девиц, размахивающих березовыми ветками.

– Чего это они?

– К завтрашнему торжищу готовятся, – ответил травник. – Поэтому сегодня банный день.

– Как здорово! А у нас есть баня?

– Пока нет, но…

Вдруг послышался девичий смех и кто-то крикнул Альдана. Тот мельком взглянул на меня и остановился. Посмеиваясь, я запустила руку в суму и, вытащив несколько горстей сушеных яблок, предложила их пробегающей мимо линдозерской ребятне.

Один парнишка не отказался.

– Ой, спасибо, госпожа травница, – прошепелявил он. – Хорошего тебе дня!

Я удовлетворенно повернулась к травнику.

– Это она живет в твоей избе, Альдан?

Перед нами выросли две девицы-близняшки. У обеих в трехрядье кос были вплетены сине-золотые святоборийские ленты, а щеки густо нарумянены свекольным соком.

– Вместе с тобой, Данушка? – повторила левая.

– Вместе с братом. – Травник поджал губы.

– А он сейчас где? – поинтересовалась правая. У нее в руках была корзинка, распространявшая по всей улице запах свежих хлебов.

– Отсыпается. – Я будто ненароком коснулась травника плечом. – Дан тоже вот все утро жаловался, что я ему спать не даю.

Травник выгнул бровь, смерил меня взглядом и явно подавил усмешку.

Девицы глядели так, будто ни на мгновение не поверили.

– Мы придем вечером, – сказала правая. – Принесем пироги… С брусникой, как ты любишь.

– Зачем ты это сказала? – спросил Дан, когда мы снова остались вдвоем.

Я вздохнула.

– Да вот думаю, если эти девицы угостят тебя пирожками, нам достанется?

– Ты не отве…

– Погоди, – оборвала я его. – Мне надо зайти в корчму.

Дан сощурил глаза.

В «Тельце» наблюдалась ровно та же картина, что и позавчера: было пусто, и только один-единственный мужик в шапке, натянутой до носа, не то сидел, не то лежал на столе. Сама корчмарка стояла у стойки и с отсутствующим взором протирала кружки. При звуке шагов она встрепенулась, но когда разглядела, что это я, оцепенела.

– Ты…

Я подбежала к ней и поставила горшок с целебной мазью. Корчмарка схватила его в одну руку, меня – в другую, и, прежде чем я успела оглянуться, мы оказались в тесном проходе между трапезной и кухней.

– Так это правда, – прошептала Мафза. – Ты правда помогаешь…

– Мазь передал Альдан, – сказала я, не зная, радоваться или обижаться удивлению корчмарки. – Так… Как Ольша? Она поправилась?

Мафза от облегчения расплакалась и едва не выронила горшок.

– Ды-а… Изладили вы ее с Даном! Но как же тяжко мне-то виноватой быть! Видела я все вчера в глазах этого травника. Так ведь хоть ты пойми – я не со зла! Ольша смирная, сидит себе целыми днями, прядет. Просто бывает лихоманка!

Вдруг она прекратила причитать. В ее повлажневших глазах зажегся огонек.

– Вот кабы ты ее и насовсем изладила! Сделала обычной девкой, как у всех… Можешь?

– Не знаю, – пробормотала я.

И правда, чем я могла помочь этой семье? Целебной силой Пути Созидания я не владела, наговоров никаких не знала. Странно, но какой-то части меня казалось, будто я должна быть рядом с рыжей кликуньей. Отчего такие мысли?

Мафза растолковала мою задумчивость по-своему.

– Слушай, а чего ты сама хочешь? Проси, не стесняйся.

Я мешкала. Нет, я должна помнить, зачем я на самом деле приехала сюда!

– Что здесь хранят червенцы?

Мафза усмехнулась моим словам, как какой-то шутке.

– Ваши дела – чужая вода, – произнесла она тихо, а потом вдруг вытолкнула меня в трапезную, переходя на обычный тон: – Помогу чем смогу!

Что ж, попробовать стоило. Ясное дело, чесать языком о червенцах себе дороже. Особенно со мной. Все-таки я колдунья.

– Перебирайся после торжища обратно, освобожу хорошую комнату.

Миг я боролась с искушением. Но пока Дан лечит Минта, нам лучше было оставаться у него.

– Нет, мы с семьей остановились у травника.

Я махнула на окно, и корчмарка подошла к нему.

– У Дана?

Травник расхаживал по улице, скрестив руки и угрюмо поглядывая на корчму.

– Он же нелюдим! – с фырканьем сказала Мафза. – Зачем вам у него жить? Шастает везде, а ни с кем и словом просто так не обмолвится.

Вдруг передо мной возникла иная картина: всполохи солнечных лучей сквозь ветки, смарагдовая зелень молодых трав, пьянящий воздух лета. И Альдан, припавший к земле с серпом в руке. Блик света в его растрепанных волосах цвета меда и серебра.

– …я ему свою беду даже показывать боялась! – продолжала тем временем Мафза. – По девкам не бегает, горло промочить тоже не заходит.

– Так, может, он и сам в бражке силен, – вдруг весело сказал красноносый бородач в задрипанной шапке и мечтательно добавил: – Поди, стоят у него в голбце горшки нераспечатанные…

– Давно он нас подслушивает? – прошипела я.

Корчмарка махнула рукой.

– Он у нас известный пустомеля, память отшибает по десять раз на дню. Имя свое забывает, что уж о прочем говорить? А вот Альдан – совсем другого поля ягода, да.

– Он же вроде как лекарь линдозерский? Вы разве к нему не ходите?

– Ходим, а куда деваться?! – покачала головой Мафза. – Так ведь страху-то натерпишься, пока дойдешь. И девки городские иссохлись все по нему! Морокун, не к столу будет сказано.

– Не, – снова встрял мужик. – Бабы просто любят таких всех из себя загадочных да с патлами на ветру…

– А ну, хватит языком мести! – взъярилась Мафза. – Платить кто будет?

Пока корчмарка говорила со мной, гость, воспользовавшись прорехой в бдительности, опрокинул халявную чарочку и теперь получал заслуженное воздаяние – мощную оплеуху.

– И как мне сейчас с вами, дубинами, одной справиться! – сокрушенно сказала Мафза, потирая ладонь. – Все ведь растащат!

От оплеухи шапка сползла с головы пьяницы, и я увидела, что им оказался мой вчерашний знакомец, изукрасивший схронник цветастыми пятнами.

– Эх, – вздохнула корчмарка. – Видать, сегодня работаю в убыток…

Менай подмигнул мне как ни в чем не бывало.

– Хочешь, я чего про земли наши расскажу?

У меня в горле все пересохло. Но вопрос был не мне, а хозяйке корчмы. Та закатила глаза.

– А чтоб тебя! Ладно, налью наперсточек. Только потом на кухне подсобишь мне, Менай.

Она ушла, бурча себе под нос что-то про ободранцев. Значит, старик со схронника не такой уж и странный. Я хотела задержаться, чтобы расспросить о нем подробнее Мафзу, но услышала, как забили колокола мунны, и вышла из корчмы.

– Успешно? – спросил Дан, когда в окне показалось круглое, точно масленый блин, лицо хозяйки. Она подмигнула травнику, и тот в недоумении посмотрел на меня.

– Более чем, – ответила я.

Следом, размахивая веткой полыни, из корчмы выплыл улыбающийся Менай. А с другой стороны улицы нам навстречу шел не кто иной, как просветитель.

– Началось Чтение. – Жрец кивнул в сторону мунны. Под его глазами красовались синеватые тени, но с поддержкой посоха молодой жрец держался твердо.

Как бы Менай чего лишнего не сказал! Но старик лишь забормотал что-то про молодых и бессонные ночи, при этом оглядываясь на меня, травника, просветителя и противненько хихикая.

– Бессонная ночь? – просветитель рассмеялся. Смех у жреца был бархатный, обволакивающий. Мне показалось, или он и вправду задал двусмысленный вопрос?

– А у вас? – процедил Альдан, которому, кажется, тоже почудилась насмешка в словах просветителя.

– Много дел, – туманно возвестил жрец. – Но Чтение никто не отменял. Червенцы из крепости часто к нам заглядывают. Вы идете?

Я не нашлась, что ответить, как отказать. Чужакам здесь радовался, кажется, только он один.

Просветитель пристально посмотрел на Дана, тот ответил ему не менее решительным взглядом. На вид они были примерно одного сложения и возраста, однако Альдан возвышался над просветителем почти на голову, точно ясень над погнутым дубком, и, должно быть, так показалось не только мне, поскольку в прищуренных глазах жреца мелькнул холодок, когда он обратился к травнику:

– А вас я что-то не видал в мунне.

– И не увидите, – с убийственной холодностью ответил Альдан.

Просветитель растянул губы в усмешке.

– У вас есть время присоединиться… пока что.

Он осенил нас знамением Единого и продолжил путь. Менай двинулся следом. Его хихиканье еще долго слышалось вдалеке.

– Ты чудной, – сказала я травнику. – Просветитель – это же глаза и уши червенцев в Линдозере! Отчего ты так с ним?

Дан не выглядел озадаченным. Напротив, его черты лица как-то ожесточились, и солнце, теперь уже поднявшееся над нами, углубило тени.

– Переживаешь, как я отнесся к нему?

Как же раздражала его манера отвечать вопросом на вопрос!

– Это скорее… удивляет.

Чудь тебя побери, верное слово! Только последний безумец будет показывать свое пренебрежение к червенцам вот так открыто.

– Что действительно удивляет, – травник обернулся, – так это произнесенные тобой во сне слова.

– О чем ты?

Что же я такое ляпнула? Сегодня мне не снились странные сны про одуванчики, летящие стеблями верх, и ледяные пещеры, в которых я дрожу совсем не от холода… Мои руки безвольными плетьми повисли вдоль тела.

Неужели он догадался, кто я?

Мысли шумели в голове, не давая ухватиться за них, не позволяя выбрать самую разумную.

Альдан тоже остановился и замер спиной ко мне.

– Аррадо маос, – проговорил, отчетливо выговаривая каждый слог, травник. – Что это значит?

Древние слова. Такие старые, что сами светила могли бы уже и позабыть те времена, когда они свободно звучали в Светлолесье.

– Слова из… песенки, – пробормотала я с самой искренней улыбкой, на какую была способна. – Мне надо на Чтение. До встречи, Альдан.

И устремилась мимо остолбеневшего травника, пока он еще чего-нибудь не вспомнил.

Утром на площади было совсем не так, как вчера. Мунна по-прежнему приковывала взгляд, но уже не казалась такой зловещей, не в последнюю очередь потому, что за ее оградой Ерх и другие купцы возводили шатры для торжища, а лавки заняла ребятня с березовыми вениками на продажу.

Когда я вошла в мунну, просветитель уже начал речь, и пришлось остановиться у входа.

Горожан было не в пример меньше, чем вчера, но все же сидячих мест не осталось. Ордак и его дружина тоже были здесь. Выискивая среди людей красные плащи с оком, я вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, словно невидимая отметина повисла, полыхая, над головой.

Я замерла: треск свечей, густой запах благовоний, холодное мерцание ока…

Просветитель.

Это он смотрел.

В обрядовом облачении, с возложенной на Книгу дланью, с произносимыми нараспев словами. Казалось, с такого расстояния можно легко ошибиться, но нет, я была уверена, что это именно он выжигает своим взглядом на мне невидимые узоры.

И отвела глаза.

– Фед!

Ящерица, словно только того и дожидалась, сразу же вынырнула из-под пола и уже через миг ползла по подолу моей длинной рубахи. Сегодня я надела святоборийское одеяние, и не зря: шустрая ящерка легко смогла найти приют в белых расшитых рукавах.

– Ну наконец-то, – шепнула я. – Как ты, Фед? Есть новости?

– Минт с тобой?

– Нет, но ему лучше…

– Идем к крепости, – резко сказал наставник. – Сейчас.

Я осеклась. Что-то в нем переменилось, но я не могла понять, что именно.

В конце концов, в последнее время мне слишком часто что-то кажется.

И, конечно, только стоило так подумать, как снова почудился чей-то взгляд, но, обернувшись, я никого не увидела.

Альдан наблюдал за тем, как удалялась чародейка. Девица шла за жрецом и Менаем, рассматривая город, и чуть отставала. Тугая темная коса заплескалась между лопаток, когда хозяйка ускорила шаг, чтобы нагнать их.

Альдан закрыл глаза.

Вдох.

По всему телу разбежались едва ощутимые искры тепла, и кожа покрылась мурашками. Следующий за колдуньей запах пепла, кажется, чувствовал только он. Воспоминания, как давний сон, возникли перед его мысленным взором размазанной кашей лиц и событий. Только чувства, вновь пробужденные от многолетней спячки, вырвали со дна прошлого память о тех днях.

Пепел…

Тогда, несколько зим назад, тоже все им пахло, хоть и прошел почти год с войны Трех Царств. Дух гари все еще стоял в воздухе, но повсюду слышался стук молотков. Город разрастался, люди Вороньего Яра возводили избы.

Альдан знал, что не мог ошибиться: это колкое, ядовитое чувство он угадал бы из тысяч других, не спутал бы с пряно-пепельным колдовством Лесёны или чем-либо еще. Чутье подсказывало, что только что он повстречался ровно с теми же враждебными волнами, что и ночью в Вороньем Яру, а значит, под личиной Меная или просветителя таился Друг Змей.

Если это правда, то кто из них? Старик или жрец? Один из них притворялся. Один из них был предателем.

Но можно ли доверять чутью? Альдан уже привык к неспокойному линдозерскому лесу и его странностям, но именно присутствие колдунов пробудило забытые чувства внутри него. Проклятие – видеть то, что не видят другие. А теперь еще и ощущать.

Но Единый послал ему испытания, он же послал ему вызволение. Разве не из всех домов в Линдозере судьба трижды постучалась именно в его дверь?

И если это так, то разве не должен он, Альдан, воспользоваться случаем, данным ему свыше?

Травник чувствовал необычайный прилив сил. Словно ему удалось найти какую-то редкую составляющую в сборе, добыть нечто по-настоящему ценное. Будто бы колесо на старой мельнице снова начало вращаться, орошая живительной влагой давно ссохшиеся каменные жернова. Колесо. Колдуны назвали Лесёну «Колесом».

Альдан усмехнулся.

Быть может, время его испытаний подошло к концу.

Им зачем-то нужна Лесёна, но сама она еще не ведает о том, что идет на заклание. Со всей ясностью травник осознал, что если сумеет уберечь хотя бы одну душу от проклятого леса, все изменится.

Но сначала придется разобраться с тем, кто расставляет на нее сети. И зачем. Разобраться с этим колдуном, Другом Змей.

17

Врата Милосердия

Княжеская крепость вырастала над лесом сгорбленной старухой с укоряющими окнами-глазницами. Заросли терновника оплетали первый ярус, тянулись выше, будто руки лесного божества. Камень, из которого были сложены стены, пошел трещинами от старости. Но древнее всего выглядели эти высокие резные ворота, что стояли прямо на пустыре перед крепостью…

– Знаешь, что здесь напис-с-сано? – спросил Фед, кивая на руны над моей головой. – Их называют Вратами Милос-с-сердия. Основу для них заложил сам Мечислав.

Столбы и перекрытие были испещрены лицами и рунами: там были и первые червенцы, павшие от рук чародеев, была и сама Галлая, основательница Обители. Пленная и повергнутая Мечиславом, водрузившим ногу на гору колдовских свитков.

И так до самого конца, до верхних картинок, являвших Мечислава с распростертыми к небу руками и какие-то летающие головешки над ним. Дальше первый жрец изображался восседающим на коне и отрубающим голову последнему правителю Нзир-Налабаха – царю Полуночи. В одной руке Мечислав держал узду, а в другой – меч. Ну и еще множество картинок в таком духе. Заканчивалось все резьбой со строительством крепости и благостными лицами людей.

– М-да, – протянула я. – Врата Милосердия. Даже добавить нечего.

– Ох, Лес-с-сёна…

Я отвела глаза. Что здесь скажешь? Первый жрец был великим воином. Он спас Светлолесье. Век Полуночи, время кровавых обрядов, кончился благодаря ему. Какую червенскую тайну Мечислав унес с собой? Печать? Все знали, что вскоре после битвы с царем Полуночи Мечислав погиб от ран. Я видела золоченый холм, место упокоения его тела, в Злате. Но откуда появился Мечислав, как стал избранником Единого? Драург сказал, что первый жрец начал свой путь здесь. Значит, Врата Милосердия запечатлели подвиги жреца. Похоже, он и правда когда-то жил тут, ступал по линдозерской земле.

Высокие своды уходили вверх и сквозь узкие прорехи облаков лился свет, выхватывая плывущий по воздуху липовый пух. Складывались в ритмичную вязь древние руны. Кое-где темнели трещины, и без того мешая прочесть изъеденные временем знаки. Но, если присмотреться, похожие руны я видела в читальне Обители и… в таблицах.

– Похоже на расканийский, – сказала я.

– И звучат руны так: «Земля, хранящая ключи от таких древних тайн, что сама пропиталась обманом. И не розы цветут здесь, но ядовитые шипы касаются всякого».

– Что-то знакомое, – отозвалась я и спохватилась: – Об этом же говорил старик-пьяница из корчмы! Быть может, в проклятии леса виновата Печать?

Я обернулась на родовое гнездо Мечислава и его предков. Вспомнила подслушанный разговор.

– Печать. Про нее говорили княж и тот беловолосый червенец, – сказала я. – Но при чем здесь Мечислав?

– Из того, что я услышал в крепости, – Фед переполз по моему плечу к самому уху, – Печать – это вещь, которая скрывает какую-то тайну первого жреца. Тайна запечатана, понимаешь? Поэтому червенцы напрямую не говорят о ней.

Что за зловещая тайна поселилась в Линдозере? Горожане что-то знают. Или чувствуют? Отчего все боятся леса? Я вспомнила про Альдана, ведь он едва ли не единственный из всех встреченных линдозерцев без страха говорил о нем. А всюду только и разговоров, что о пожаре в лесу.

В задумчивости я подперла рукой щеку и уставилась на резьбу. Одна рука потянулась к оберегу, другая – к Вратам.

Камни, камни, камни…

Здесь водилось много змей: медные, песчаные, смертельно опасные изжелта-красные и черные гадюки. Хоромы стерегли слуги и животные, но я знала, как легко погибнуть от укусов ядовитых тварей.

Видение вспыхнуло в моем сознании, и вот я уже куда-то кралась по иссохшему ночному саду, а руки оттягивал пузатый кувшин. В небе тускло алела Червоточина.

Вдруг передо мной выкатился клубок змей. Я замерла, но, памятуя об уроках старших, схватила с земли камень и запустила его в извивающийся клубок. Но это не испугало тварей, а только раззадорило. Мой же драгоценный кувшин едва не разбился. Я отшатнулась, когда разъяренные змеи с шипением скользнули ко мне, но трясущейся рукой подобрала с земли еще один камень. И снова промахнулась.

Кричать было нельзя, ведь меня могли заметить, но и скрыться от змеищ было негде: высохшие деревья сада не оставляли надежды на спасение.

Я застыла на месте, мучительно раздумывая, спасаться самой или бросить свою ношу, как вдруг чей-то злой голос сказал:

– Беги же, глупое дитя!

Я прикусила губу. У открытого перехода стоял парнишка в такой обтрепанной одежде, в какой у нас не ходили даже слуги. Он прижимал к груди ворох берестяных грамот.

Глаза чужака блеснули зеленым, а затем змеи опустили головы к земле и отползли восвояси. Я заметила, как в глубине сада пошевелилась какая-то тень: кажется, здесь был кто-то еще, и он нас заметил.

– Иди домой, – голос парня стал еще злее. Он тоже заметил, что мы были не единственными обитателями сада этой ночью. Но мой испуг уже прошел, и я поднялась на ноги. Я была ребенком, чью жизнь оберегали другие, я привыкла делать то, что вздумается, и всерьез опасалась только двух вещей: гнева отца и печали матери. Поэтому снисходительный и злой тон незнакомца вызвал во мне негодование.

– Чего это ты мне приказываешь? – Я свирепо перехватила кувшин. – Кто ты такой?

По губам чужака пробежала кривая ухмылка. Блеклый красный свет Червоточины не позволял разглядеть его как следует, и оттого мой разум домысливал что-то свое. Зелень глаз проступила еще отчетливей.

– Тебе следует быть более благодарной.

– Не стану я перед тобой раскланиваться, чудов колдун!

Лицо парня окаменело, а в следующий миг рядом со мной раздалось шипение. Я подняла с земли камень и положила его за пазуху.

В переходе никого уже не было.

– Чудов колдун, – пробормотала я с яростью.

Из кувшина на землю сочилась вода, и этот вид почему-то разрывал мне сердце.

Резкий вздох!

Почему здесь? Почему сейчас? Я прислонилась лбом к Вратам, чтобы спрятать лицо от Феда. Я сама не знала, почему скрываю.

Семь лет и зим минуло с тех пор, как Фед нашел меня, но впервые я так четко вспомнила прошлое! И когда? Когда успела примириться с его утратой? Похоже, я была служанкой. Иначе зачем таскать воду в кувшинах, да еще и по ночам? А еще… еще я боялась колдунов. И тот парень из снов… Он был им.

Не потому ли сгиб в пламени?

Если верить Феду, прошлое открывается для настоящего. В чем же урок этого видения?

– Лесёна, моя личина ящерицы на исходе, и теперь я должен предупредить тебя…

Фед вдруг замолк и нырнул в мой рукав.

– Кто-то идет, уходи!

От леса скакала конница во главе с Ордаком. Я нырнула за столбы. Ну конечно! Чтение закончилось, и они возвращались в крепость!

– Фед, они ищут таблицы!

– Знаю. – Наставник проследил взглядом за червенцами. – Но ты ведь не взяла их с собой на прогулку по городу, верно?

Я вдруг вспомнила, что таблицы до сих пор лежат в моей суме.

Топот нарастал. Я вжалась в камень, но рассчитывать было не на что, жрецы наверняка заметили меня. Лоб покрылся испариной. Я все еще не могла прийти в себя после увиденного.

– Кто ты такая, чудь тебя подери?

Ордак натянул поводья, и конь под ним заржал, выбил копытом землю. Червенцы остановились, и я почувствовала на себе пристальное внимание десятков пар глаз вместе с развевающимися на ветру алыми глазницами на их плащах. Это было равносильно прилюдному суду. Я знала, что нельзя чувствовать себя виноватой, но у меня не получалось, конница застигла врасплох. Пальцы забила мелкая дрожь.

И, кажется, беловолосый не запомнил меня вчера.

– Лесёна, не молчи, – прошептал Фед. – Скажи, что забрела сюда по ошибке! Гуляла!

Но слова будто застряли у меня в горле. К счастью, среди червенцев оказались и более наблюдательные. Один, русоволосый парень с торчащими редкими усиками над верхней губой, произнес:

– Я видел ее сегодня на Чтении. И вроде это она жаловалось княжу на Мафзу…

– А. – Ордак слегка обмяк в седле, но взгляд был по-прежнему жестким. – Фенцлав, так ты знаешь эту девицу?

– Нет. – Червенец помотал головой. – Она из приезжих, поселились у травника.

– И как это она все успевает? – Ордак спешился и подошел ко мне вплотную. – Может, поделишься? Как тебя звать?

Он качнулся вперед с пятки на носок и навис надо мной так низко, что я рассмотрела на его лице рубец ото лба до щеки. Таблицы с рунами чар Разрушения все еще лежали у меня в суме. У меня в суме.

Вдруг к нам подошел запыхавшийся Минт. Он хлопнул ладонью мне по плечу, и Ордак отпрянул на полшага.

– Сестра, вот ты где! – Он понимающе улыбнулся беловолосому. – Глаз да глаз за этими девицами. Позор тому брату, который не доглядит. Лесёна, княж проявил к нам доброту, но не стоит надеяться на большее.

Я прижала ладони к запылавшим щекам и что-то бессвязно пролепетала. Чудь меня подери, надо собраться!

Червенцы засопели, а наемник холодно улыбнулся, небрежно перекидывая соломинку из одного угла рта в другой.

– Влюбилась, что с нее взять!

Ордак прищурился.

– Пусть твоя сестра вывернет суму.

Я подавила вздох. Медленно, словно во сне, запустила руку… но таблиц не было! Должно быть, остались на печи. Я едва не разревелась от облегчения. Крылатая, благослови мою рассеянность!

Ордак велел мне вытряхнуть все вещи на дорогу, но, так ничего странного и не обнаружив, выругался и отпустил нас.

Когда пыль за ним и его людьми улеглась, жаркие иголки все еще впивались в мою спину. Теперь червенец точно запомнил меня.

– Вот почему от колдовства одни беды, – хрипло сказал Минт. Он убрал заговор-клинок в ножны. Только что у меня на глазах с него осыпалась ржавчина. Сталь стала чистой, и мы знали, чья это заслуга.

– Благодарю…

Фед молчал. Его юркая тень скользила по резьбе, и сам он явно торопился куда-то.

– Избавьтесь от табличек, – наконец сказал он. – А я должен вернуться в крепость и разузнать про Печать еще что-нибудь, прежде чем снова стану человеком.

Минт странно улыбнулся, будто ему было ведомо больше, чем нам. Неужели мы, колдуны, так сумасбродны в его глазах? Готовы положить жизнь ради прошлого, ради правды, которая до сих пор прячется за спинами дней.

Когда мы шагали по дороге в город, меня мотало, как одурманенную. Я без конца оборачивалась, проверяла, не скачут ли червенцы следом, ощупывала, целы ли наручи, и все казалось, будто жрецы во главе с Ордаком затаились где-то рядом. Дойдя до корчмы, я остановилась и, переведя дух, пошла напрямик, к кухне, а Минт остался в зале. Корчмарка явно недолюбливала мужчин, а мне нужна была ее сговорчивость: чем быстрее мы разберемся с Линдозером, тем лучше.

Мафза была здесь, резала грибы и лук. Я забралась на лавку, давая волю дрожи.

– Ольша проснулась, говорит, ей лучше. Посему мы дальше с ней сами управимся, чай, привычные, – сходу сказала хозяйка постоялого двора, а потом присмотрелась ко мне. – Совсем загонял тебя травник, да?

Я подняла на нее взгляд, и в лицо вдруг пахнуло холодным воздухом, будто из погреба. Оберег нагрелся, и мучительно стукнуло в груди сердце.

Что, если Полуденный царь – шутка, небыль, морок? Вдруг он никогда не явится, вдруг я зря надеюсь? Что я вообще тут делаю, кого пытаюсь спасти? Кого я на самом деле должна спасти?

Я успела позабыть цену раскрытой личины, но нечто внутри меня помнило об этом, помнило, как мы убегали из городов, как медленно сжимались тиски червенцев и какую цену заплатил Елар…

Нельзя себя выдавать. Нельзя попадаться червенцам.

Пока я медлила с ответом, Мафза спросила, не через лес ли я шла. А если так, то лучше умыться чистой водой и осенить себя знаком Единого.

– Да что с вашим городом не так-то?! – воскликнула я. Голос дрогнул, выдавая страх.

– Набрехали в Линдозере, да? – с досадой воскликнула Мафза и, отложив нож, зашептала: – Да что говорить-то? Разное болтают. Места у нас и правда неспокойные, иной раз в бор кто по ягоды да грибы пойдет, потеряется, ищут-ищут его, а потом глядь – спит себе на пригорке, во сне улыбается. Да безвредно все было как-то, что ли. Пару зим назад, сказывали, неупокойники шалили, людям показывались. Я иной раз сама не верю, что со мной приключилась такая история.

Мафза обтерла руки, оглянулась, затем достала котомку со спицами, а мне вручила моток шерсти, который я тут же принялась неумело жамкать.

– Но почему вы тогда живете здесь? – спросила я. – Если боитесь проклятий, чуди и неупокойников?

Мафза рассеянно улыбнулась и ответила:

– А как люди в Екадии, на пустошах тамошних живут? А как сиирелльцы на острове своем беззаконном обосновались? Человек любит то место, где родился, вырос. Ко всему привыкает. Как к засухе, как к непогоде. Ты молоденькая еще совсем, не понимаешь.

Я вспомнила видение. Пыль, змеи, высохшие деревья… Кажется, я сама была родом из Екадийский пустоши, или же мои родичи вполне могли оказаться рабами кочевников. После стольких лет вкус этой крупицы ясности утратил всякую горечь. Разорение и пустоши были оплаканы мной еще в Дубравре и после него. Только вот что за хоромы каменные там стояли? И почему тот угрюмый парень из видений бродил по ним, словно тень?

Неважно. Если песок меня чему и научил, так это ценить то, что еще живо. Настоящее.

Корчмарка продолжала, не замечая, как проясняется мое лицо:

– А мы лес не сердим, обряды святоборийские старинные исполняем справно, каждый год. Даже сам княж с нами хороводы зимой водит. Да что тут добавить? – Мафза обратилась сама к себе и продолжила: – Княж-то и говорит, чародеи насмердели тут в свое время, вот земля-матушка и борется с силушкой акудной, злыдарной, и потому предков обычаи чтить надо, помогать ей. Княжи наши уж много годков за нами присматривают, нечисть гоняют. Но вот и род извелся, да и сила уж не та.

– А что значит «род извелся»?

– Один-одинешенек наш княж остался в своем роду. Двух жен пережил, а наследника таки не заимел. Говорят, – она понизила голос, – ни одна не смогла выносить его дитя.

На кухне появилась жилистая святоборийка с перепелкой в руках. Стряпуха? Она недоуменно воззрилась на нас, чем, похоже, только рассердила хозяйку. Мафза выдернула из клубка спицы и взмахнула ими передо мной. Похоже, ей приходилось каждый раз преодолевать нечто внутри себя, чтобы поделиться со мной своими тайнами.

Я протянула шерсть Мафзе, но та покачала головой.

– Недосуг мне с тобой болтать. – И вернулась к столу.

Я положила шерсть на лавку и вышла, и все казалось, что чужие взгляды, будто метлой, выталкивают меня из кухни.

– Узнала, что хотела? – спросил Минт. Я ощутила к нему прилив нежности и вдруг, сама от себя не ожидая, обняла парня.

– Ну-ну, – растерянно сказал он и неловко погладил меня по спине.

Страх перед червенцами, перед Шепотом, обрывки прошлого, мои неловкие попытки что-то понять и кому-то помочь – все вдруг хлынуло из глаз соленым потоком, и прохожие останавливались, неодобрительно глядя на то, как чужачка воет на всю улицу. Ну и пусть!

– Я не думала, что все будет так, – сказала я в грудь друга. – Я устала.

– Конечно, ты ж девка. – В голосе Минта не было ни тени нахальства. Наоборот, в нем слышалась какая-то новая, неизведанная прежде теплота.

– Хочешь, пойдем, посмотрим на торжище, сестрица? – Минт стер с моих щек слезы, взлохматил и без того торчащие в разные стороны волосы и рассмеялся.

На лице сама собой расцвела улыбка. Хорошо, когда в тебе видят не только колдунью, ученицу или танцовщицу. Да и ты видишь не только наемника и зубоскала, а друга с щедрым на заботу сердцем.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я, пока мы шли.

Минт поморщился.

– Да что мне сделается? Раз Любомудр в учении с меня шкуру не содрал, так и чудовищам подавно не справиться!

В городе на месте будущего торжища было шумно и весело, купцы колотили прилавки, обосновавшиеся рядом старушки торговали кто чем горазд, между шатров носились дети, а за оградой мунны на все это недовольно глядел просветитель. Березы подверглись нещадному нападению детворы и лишились всех нижних веток, зато ребятня вовсю перебивала цены старушкам своими наспех слепленными вениками.

Среди торговок мы с Минтом узнали бабушку Косомушку, и, пока я в растерянности бродила среди рядов, друг поболтал с ней и купил мыльный корень. Бабуля, похоже, была только рада перекинуться словечком, поскольку подарила нам липовый веник. Минт вручил все мне и велел сегодня отдыхать.

– И зачем нам это все, если бани все равно нет? В заводи побултыхаемся, и будет.

Наемник пригладил усики и подмигнул проходящей мимо линдозерке:

– Передохнуть нам сегодня точно не помешает!

– Вижу, тебе стало лучше. – Я шлепнула друга веником, но тот уклонился.

– Так я не с пустого места говорю! – сказал Минт. – Кстати, я тут кое-что насочинял, пока валялся без дела. Хочешь послушать?

Я заулыбалась. Все-таки невозможно было долго грустить рядом с таким неугомонным братцем. Минт же набрал полную грудь воздуха и произнес:

Я вечный волк и гость незваный.

И сбиты в кровь мои ступни.

Я отыскал родник желанный.

Приди, танцовщица, приди.

– Ты еще и рифмоплет?

Друг почесал затылок.

– Да что-то нахлынуло…

Ветер то и дело доносил сладковатый сизый дым растопленных банек, частоколы перед домами украсились выставленным на всеобщее обозрение бельем. Повсюду слышались девичьи голоса, но, несмотря на частые подмигивания Минта, ни одна девица не остановилась с ним поболтать.

– Да что такое, – сокрушался он. – Неужели я потратил все свои чары на Косомушку?

На подходе к избе Минт хмурился все больше. На вопросы, что стряслось, он не отвечал, а вскоре я и сама догадалась о причинах.

У нашего дома развернулось представление: Дан колол дрова, под окнами сидели с мечтательным лицом близняшки (между прочим, близко от лихо раскачивающегося топора!), за оградой стояло с полдюжины девиц.

– А ну, посторонись. – Я растолкала их и открыла калитку. Девицы обратили на нас с Минтом внимания не больше, чем на жужжащих мух. На друга страшно было смотреть.

Я отправила его с покупками в избу, а сама подошла к Дану.

– Кажется, Минту стало легче, – обратилась я к травнику. Тот резко прервался, словно только и ждал повода. Зато со стороны плетня долетел разочарованный вздох, который, впрочем, через мгновение сменился восторженным придыханием, потому что Дан стащил с себя промокшую от пота рубашку.

– Ольше тоже стало гораздо лучше, – пробормотала я. – Будут еще какие-то указания?

– Разве что свежий воздух обоим, – ответил он, переплетая выбившиеся из косы волосы. – И, конечно, баня.

Я покосилась на груду дров.

– Ты же сказал…

– Я соседям дрова наколю, а они пустят нас к себе.

Я даже не пыталась скрыть усмешку.

– До-о-обро. – Я красноречиво взглянула на полураздетого травника. – Но ты в одиночку наверняка до ночи провозишься.

– Ну, – Альдан поставил полешко на пень и замахнулся, – я к топору привыкший. Быстро управлюсь.

И опустил топор. Лезвие действительно гладко вошло в древесину, расколов полено на ровные половинки.

Я вскинула брови и пошла в дом, мысленно отдавая должное корчмарке Мафзе и ее разумению о Дане.

В это время Минт, не разувшись, громыхал по избе, то и дело выглядывая в окно на очередной звук расколотого полена и возгласы благодарных зрительниц.

– Ты же сам сказал, что надо отдохнуть, – пожурила я друга. Тот закатил глаза.

Я с досадой оглядела грязные отпечатки сапог на полу и пробормотала:

– Значит, поможешь мне по хозяйству.

Воитель опрометью вылетел во двор, мигом нашел там второй топор и с неприличным усердием принялся догонять Дана.

Я же вымела пол, затем приготовила щи. Что ни говори, а простые вещи лучше всего помогали справится с тревогой. Я заплела распустившуюся с подола нить, перевернула, как учил Елар, на другую сторону сохнущие златарные корни, поскоблила стол. Когда же я вышла во двор, охваченный лиловыми сумерками, то присела на крыльцо и залюбовалась: тень от черемухи стала совсем длинной и упала на колодец, а сами ветви дерева тыкались в щербатые ставни, словно норовя подглядеть за внутренней жизнью дома. Где-то над крышей – а я и не замечала! – свила гнездо сорока, и судя по тому, как запищали с ее прилетом птенцы, сейчас начнется трапеза. Серый, сложив пушистую голову на лапы, лежал на самой маковке крыши и, щурясь, лениво поглядывал на птичье семейство.

Дан и Минт накололи столько дров, что соседям хватило бы не то что баньку протопить, но еще и ползимы ни в чем себе не отказывать. Одна из близняшек заводила скопившихся юниц выдумками об Альдане, отчего те то и дело прыскали в кулачок. Впрочем, перепадало обоим, и Минту тоже пришлось перенести все тяготы девичьего зубоскальства.

– А вдруг сейчас из лесу явится зверь? – воскликнул кто-то. – Кто бы из них его одолел?

– Яния, не болтай!

– Нет, ну а вдруг, – настаивала девица с ярко-алыми губами и лукавыми темными глазами, которые так и хотелось назвать очами. – Червенцы рыщут по округе, но все без толку.

– Так жрецы не зверя ловят, а колдунов, – засмеялись близняшки. – Отец сказал, они нашли какие-то проклятые письмена в лесу.

– Глупости! Колдуны сами что звери, разве они грамотные?

– Ох и достанется тебе, если мать услышит.

– А вот справятся ли против зверя наши парни? – пропела Яния, блеснув глазами. – Или они только с топором такие ловкие?

Минт, который, как и я, все слышал, швырнул топор в пенек и что-то пробормотал.

– Дан, тот пришлый парень говорит, что здесь никому против зверя не продержаться. Невысокого он о тебе мнения, да?

Альдан ничего не ответил и улыбнулся. Но Минт, принявший слова Янии всерьез, прищурился и решил уравновесить их парочкой едких замечаний:

– Это потому что костяк никуда не годится, хиловат для твоего роста. Без обид, Дан.

Травник распрямился, сложил руки на груди, враз став выше Минта на полголовы, и посмотрел на наемника сверху вниз.

– Вы же не купитесь на девичьи хитрости? – уточнила я.

– Нет конечно, – ответил Минт, но продолжил с холодной яростью смотреть на травника.

– Ты слишком самоуверен для того, кто еще вчера падал в обморок от волнения, – сказал Дан.

Девушки засмеялись, а я метнула злобный взгляд сначала на них, потом на травника.

– Вот сейчас и проверим твое лечение. – Минт похрустел костяшками и встал напротив Альдана, улыбаясь, как сытый кот. – Немного подубасим друг друга, а?

– Нет! Не надо! – воскликнула я, вскакивая с места и бросаясь между парнями. – Он тебя вчера весь день выхаживал!

Но травник ухмыльнулся и принялся закатывать рукава. Минт вытолкнул меня подальше от места будущей схватки со словами:

– Доверься мне.

И, не мешкая, выбросил вперед кулак. Альдан стоял неподвижно, и я уже почти видела, как удар наемника сминает его челюсть влево, но в последний миг травник ушел вниз.

Быстрота Альдана поражала. Едва его макушка мелькнула под рукой Минта, как в следующее мгновение он оказался за спиной наемника и приложился подошвой сапога к месту пониже спины.

– Какого чудня! – взревел Минт, разворачиваясь и занося руку для нового удара.

У меня пересохло в горле.

Я оглянулась на притихших девчонок. Альдан явно не только травки в своей жизни собирал.

Минт отбил несколько ударов, ему явно приходилось несладко. Зачем он нарвался на драку, когда рана еще свежа? Я мысленно костерила друга на все лады, хотя от страха за него самой было впору лезть разнимать парней. Но то не дело – девчонке в драку лезть!

Братец был быстр, но травник обладал какой-то особой чувствительностью и неизменно опережал его. Однако на стороне наемника была смекалка, его хитрые удары чаще достигали цели, пока Альдан больше оборонялся.

Наконец, Минт сплюнул в сторону и поднял руку. Оба остановились и, тяжело дыша, хмуро уставились друг на друга исподлобья. Русые волосы Альдана влажными прядями облепили лицо, шею и грудь, а про Минта и говорить нечего – рубаху можно было выжимать.

Минт подошел и… пожал Альдану руку.

– Где ты так научился?

Братец говорил рассерженно, но трудно было не заметить знакомый лукавый огонек в его глазах. Внезапная догадка озарила меня. Вот хитрец! Придумал, как расспросить Альдана о его прошлом.

Улыбка сама собой растянулась до ушей, и травник, все еще медлящий с ответом, заметил наше общее с Минтом торжество.

– Не только у вас есть скрытые дары, – холодно сказал он и отвернулся к щетинившемуся вдалеке лесу. – Меня учил линдозерский воевода.

– Ты жил в крепости?

– А похоже? – довольно-таки жестко спросил Дан.

Такого ответа я не ожидала, и, судя по вытянувшемуся лицу Минта, он тоже. Девицы, про которых все уже успели забыть, шумно перебирались через ограду, поближе.

Минт, не иначе как внезапно проникнувшись сочувствием к Дану, сказал, что пора расходиться.

– Эй! – обиженно воскликнула Яния. – А как же мы?

Но Альдан уже пересек двор и скрылся на мельнице.

– Представление окончено, – сказала я и вытолкала Янию, близняшек и их подруг за ограду.

– Альдан, ты пироги забыл! – закричали вслед девушки.

Минт, ухмыльнувшись, перехватил узелок с подношением и направился к куче дров, а я, затворив калитку, сердито пошагала к мельнице. Ночная темнота уже опустилась на город, затянула чернильными тенями заводь и лес. Но злость на травника толкала меня вперед. Ну и зачем он поддался на подначивания? Раньше Дан не выглядел человеком, которому есть хоть какое-то дело до досужей болтовни.

Но внутри мельницы было пусто. Значит, он вышел с другой стороны и по своему обыкновению отправился в лес. И зачем я сюда пришла? Что хотела ему сказать? Здесь чуждая мне земля, непонятные обычаи. И люди тоже.

Мельница тонула в темноте, но в подсобке горел огонек.

Огонь свечи. Огонь внутри меня…

Не обжигающий, но ясный.

Я перевела дыхание и быстро прошла через мельницу, а когда вошла в подсобку, то увидела, как на почему-то распахнутые настежь двери льется ровный свет единственного светца, оставленной на крыльце. Я остановилась на пороге, осмотрелась. Из-за рваного края облака вышел месяц и осветил избу с поляной перед ней. Где-то в лесу ухнула сова.

Травник стоял неподалеку, облокотившись о забор и закинув одну ногу на нижнюю доску.

– Я хотела спросить про баню, – сказала я зачем-то.

Альдан не торопился с ответом, мне даже показалось, что я спросила слишком тихо.

«Что же, не буду мешать», – подумалось мне.

– Сейчас начнется.

Все-таки расслышал.

– Что начнется?

Я подошла к забору и провела по нему рукой, ощущая под ладонью выщербленное ветрами, солнцем и дождем старое дерево.

– Посмотри на небо. – Альдан был выше меня на целую голову, и поэтому, когда повернулся ко мне, я не увидела выражения лица, с которым он говорил эти слова, а только кайму освещенных серебром волос.

– Смотрю…

На небе вдруг скользнула полоска яркого света и понеслась, роняя искры, куда-то к лесу.

– Началось, – сказал Дан, вновь поднимая голову. – К месяцу пряну, на излете лета будут самые ясные звездопады.

На мгновение я увидела какого-то другого, по-мальчишески восторженного Альдана, и это сбило меня с толку.

– А… Да.

И когда я опустила глаза на забор, то заметила, как близко лежит его ладонь рядом с моей.

– Ты знаешь, – сказала я, – предки верили, будто звездные дожди сливаются в одну священную реку Ангмалу. На земле ее воды несутся к Неведомому морю, где вода питьевая, а не пресная. А еще при порывистых ветрах Ангмала становится серой и поворачивает вспять, на север.

– Назад к Отцу-Солу. К богу чародеев и древних людей, – сказал Альдан, мельком взглянув на меня. – Ангмала – колдовская река. Откуда ты столько про нее знаешь?

Я очнулась. Не один раз я уже навлекла беды неосторожными словами.

– Услышала как-то раз песню, – пробормотала я.

– Очень опасная эта песня, Лесёна.

Но откуда простому травнику знать, что колдовская река течет на севере? Это старое-старое предание. Ангмала начинает свою дорогу в Срединном мире из озера внутри Нзир-Налабаха. Я подавила дрожь.

Вдруг мир вокруг нас словно дрогнул.

– Сёнка, эй! Ты где? – крикнул Минт из избы.

– Проверю, подошел ли наш черед, – сказал Дан, поднимаясь. – Не задерживайся, пойдешь первой.

Как только я вошла в избу, Минт сказал:

– Он был червенцем, Лесёна.

– Разве? – В горле пересохло. – Нельзя наговаривать на человека только потому, что он проворнее тебя орудует топором.

– Вот именно поэтому! – взвился Минт. – Альдан лучше всех знает окрестности Линдозера, разбирается в травах и лечении, образован куда лучше горожан. И его учил воевода.

Я заходила по дому, кусая губы. Из головы не шел наш разговор с Альданом о реке.

– Но ведь корчмарка за глаза называет его морокуном. Такая слава не касается жреца.

– На мельнице долго никого не было, – продолжил друг. – Дан появился здесь не так давно, а до этого он жил в крепости! Лесёна, мы должны быть вдвойне осторожны с ним. Ты ничего такого ему не рассказывала?

Я покосилась на печку.

– Он слышал, как я разговариваю во сне на расканийском, – призналась я.

Минт закатил глаза.

– Чудь раздери! Я не спущу с него глаз, – мрачно сказал он, тряхнув головой с такой решительностью, что кольца в его ухе звякнули. – Но и ты не вздумай миловаться с ним.

Но в мыслях все еще стоял запыхавшийся Альдан, травинки, облепившие его одежду, часто вздымающаяся грудь с одинокой перевязью обрядового шнура. Ничто не могло повергнуть его в смятение, даже наше появление на пороге его дома и рана Минта. Но про свою жизнь он говорил с видимым усилием. Я задумалась: каково это, убегать от прошлого, а не искать его?

Я вдруг представила травника в бане, с очередью из девиц с вениками, и поспешила вскарабкаться на печку за своими вещами. Но следующий миг отрезвил меня, словно на голову вылили целый ушат ледяной воды.

– Минт…

– Да?

– Мои таблицы. Их нет.

Альдан проснулся среди ночи, в час волка. Лесёна вновь спала плохо, звала кого-то. И чего колдунье привиделось? Сны выдавали ее. Травник весь вечер украдкой наблюдал, но чем больше смотрел, тем больше убеждался: обычная девчонка. Чудно́. Разве могут быть чародеи похожи на людей? Словно бы только случаем выпадает им по судьбе злая доля, как из корзины спелых яблок наугад достается червивое. Быть может, не все колдуны плохи. Быть может, они лишь рождаются со склонностью к чародейству. Быть может, если не принимать его злокозненной природы, еще можно спастись.

Травник решил держаться колдуньи, если Друг Змей с ней заговорит. Альдан надеялся, что тот рано или поздно покажет себя, ведь Лесёна была ему нужна.

А не рассказать ли Минту и Лесёне про Друга Змей? Но поверят ли? Тот же Минт был всерьез болен, но сопротивлялся лечению Альдана. Настои и мази лишь позволяли парню сохранять бодрый вид, но хворь будто ушла глубже, и чтобы разобраться с ней, нужно было понять ее природу.

А если они сбегут?

Тогда Дан утратит преимущество перед Другом Змей, случай спасти колдунью, а вместе с тем и надежду искупить свою вину.

Вдруг Альдан заметил, как из окна глядит голодным взором мертвый мельник. Взгляд неживого существа, как прилипшая к коже пиявка, холодно извивается, тянет соки. Лес не отпускал души, попавшие в его сети. Травник встал, заставил окна, сел на лавку под печью и вслушался в девичий лепет.

– Я просто хочу помочь тебе, – тихо сказал он. – И себе…

Колдовство Лесёны сегодня пахло ярче: спелым густым ароматом, совсем не тягостным, и влекло его помимо воли. Они были так похожи и одновременно разны! Недоля завела их обоих сюда, в край, где все живое медленно угасает под сенью проклятого леса. Но была еще причина, по которой он оставался подле чародейки всю ночь. Альдан чуял падший чад колдовского огня, и что-то внутри сводило сладостной тоскою.

Дан прикрыл глаза, и перед его мысленным взором потянулись иные края, иные берега, места, где бы он мог начать новую жизнь.

Защитить девушку от колдуна и проклятого леса – достойное искупление? Быть может, тогда обратит на него свой благословенный взор Единый, быть может, тогда сотрет гнетущие узы.

Альдан закрыл уши, чтоб не слышать колдовской шепот, а затем вскочил и вышел на улицу.

Туман льнул к крыльцу, завитками поднимался по резным столбикам, но, как только Альдан направился к колодцу, разошелся в стороны.

Травник быстро умылся и пошел в мельницу за снаряжением. Взял серп, ножи, широкую холщовую суму, светец, лопатку и направился в чащу.

В лесу было тихо, и эта тишина Альдану не нравилась.

В его суме лежали чародейские пластины, при каждом шаге бившие по бедру острыми краями, будто говоря: «Не твои мы, не твои, верни, верни нас обратно…»

Но Альдан упорно нес таблицы сквозь чащу, унося все дальше от девчонки, чью жизнь они еще не успели запятнать.

– Что ж, посмотрим, кто за вами явится, – молвил он и опустил загудевшие письмена на дно Вороньего Яра.

Ночной ветер прогулялся по деревьям. Огромные ступени будто вздохнули, почуяв чародейство, и Альдан спрятался в тени. Казалось, колодец ожил, и Друг Змей не мог этого не почуять.

Травник приник к земле, вжался в нее.

Еще издали Альдан признал сиплый, с резкими перекатами голос. Менай! Это Менай вел заунывную песню, в которой слышалось что-то о солнце.

Старик долго спускался, то и дело теряя нить песни, перемежая ее ворчанием, но когда подошел к таблицам, его вопль ликующе взлетел вверх.

Менай забрал себе проклятые чародейские таблицы.

– Вот ты себя и выдал, Друг Змей, – пробормотал Дан.

Оставалось придумать, как указать на него червенцам.

Одна проклятая душа взамен на другую, спасенную.

Достаточно ли Единому такого искупления?

18

Чад колдовского огня

Шаг. Всполох. Старые камни, Вороний Яр.

Все уже собрались. Чего ждут?

Приходят образы между сном и явью, обматывают волю грезой, точно нитью, и больше нет ни боли, ни желаний – только вечный покой, вечная тишина безмолвного прошлого.

Прошлого?

Что осталось позади? Что принесла я с собой? Губительное безумие или промысел богов?

Аррадо маос.

Просто идти как есть, с давно ставшей привычной тоской по утраченному.

Любить… Ненавидеть…

Лишь бы взаимно.

– Сёна!

Руки Дана схватили меня за плечи и помогли подняться, пока мои царапали воздух.

– А чего ты ко мне полез?!

Тяжело дыша, я прислонилась лбом к печному боку и закрыла глаза, отгоняя от себя тускнеющие сны.

Кажется, мы с Даном упали с печи, оборвав занавеску и уронив лавку.

– Ну как так можно! – воскликнула Яния, выуживая горшок с желто-зеленой мазью и несколько кувшинчиков с настойками. – Альдан, давай-ка я обработаю тебе царапины.

Ее тон не сулил ничего хорошего. Я приоткрыла веки и убедилась, что она метит в меня укоризненным взглядом. Яния делала это, умудряясь порхать над травником, словно бабочка над цветущей поляной. Вкупе с предназначавшимися мне жестами вид получался довольно устрашающий.

Сам Альдан, весь взлохмаченный, рассматривал ссадины на руках и груди. Это я его так приветила?

– Дикарка, – отрывисто сказал он, подтверждая догадку. – За этим ты меня звала?

Из рук Янии выпал один из кувшинчиков, но Минт поймал его за горлышко. Я и сама была недалека от позорного падения после таких слов. Альдан, конечно, странный, но… Неужели польстился на бесприданницу вроде меня? Или, может, решил, что, раз я рядом, можно позволить себе приставания?

– Что это ты удумала?! – вопросила Яния, надвигаясь на меня.

– А ты сама-то откуда здесь? – прошептала я, ощущая, как загораются щеки.

– Хотела попросить прощения за вчерашнее!

– А… Ну так прощаю.

Яния фыркнула.

– У Дана! А ты-то чего такая дикая?

– А чего он меня… это…

Все трое промолчали, но уж слишком довольным отвернулся Дан, и чересчур громко кряхтел, поднимая лавку, Минт. Зато Яния, убедившись, что опасность миновала, вернулась в обычное настроение и вновь окружила Альдана заботой. Минт, посмеиваясь, вытащил у спасенного кувшинчика пробку и принюхался. На лице его отразилась неподдельная радость. Заговорщически подмигнув, он плеснул в кружку содержимое и сунул мне.

Я сделала глоток и не удивилась, когда огненная вода обожгла горло.

– Пей залпом, – посоветовал наемник и придержал донышко, не дав опустить кружку. – Лекарь Минт одобряет! Прям вот чую, что день сегодня будет ох и дерь…

– Вы чего там пьете?! – прорычал Дан, пытаясь подняться и отобрать у Минта кувшин. Яния вцепилась в плечи травника и попыталась усадить его обратно, но, не рассчитав силы, повисла на нем, как передник.

– Вместо того чтобы пьянствовать, лучше бы локоть обработала свой! – пробурчал Дан, с явной неохотой подчиняясь девушке.

– Да заживет, – отмахнулась я и пригляделась к мазкам Янии. – Не хватало еще на улицу в этих соплях выходить.

Травник на сей раз твердо отстранил девушку и, непрестанно повторяя что-то про черную неблагодарность, вышел на улицу.

– Да, случается, разговариваю во сне! И что теперь?!

«А вдруг я… нравлюсь Альдану? – подумалось жарко. – Или, может, он просто меня захотел? Неужто и правда полез слушать бормотания?»

От таких мыслей, несомненно навеянных огненной водой из кувшинчика, я вскочила на ноги и принялась восстанавливать оборванную занавеску. Пальцы затряслись, в горле пересохло.

Развивать эти думы было неловко, стыдно и оттого, видимо, никак не удавалось накинуть петли на веревку. Яния бросилась помогать, но если б знала, какие мысли вертятся у меня в голове, возможно, придушила бы меня этой самой веревкой.

– Раз уж вы все проснулись, может, пойдем на торжище вместе?

Я покачала головой: таблицы пропали, и прежде всего следовало их найти. Не следует разбрасываться такими вещицами где попало. Только вот неясно, они пропали из моей сумы на улице или… дома? Если бы кто-то заметил их рядом со мной, здесь бы уже был отряд червенцев.

Минт же еще вчера счел, что одной задачей меньше. Удостоверился через заговор-клинок, что потеря ничем нам не угрожает, и теперь собирался на торжище, насвистывая песню Феда.

– Идем, – шепнул мне Минт, – что толку киснуть? Даже Драург не удержал эти проклятые вещицы.

Он прав, таблицы, которые Алый Ворон вез с собой в Линдозеро, тоже загадочным образом покинули меня здесь. Может, у колдовских вещиц и правда имелась своя воля? Тот же оберег, как сказал Фед, сам выбрал меня следующей хозяйкой.

– Что ж. – Я выудила из сумы гребень и свежую рубаху. – Лучше разыщем Феда. Узнаем, что он разузнал у червенцев.

Все вышли, и я наспех переоделась. Рука сама потянулась к красной ленте, сиротливо болтавшейся на дне сумы. Ленточку еще в дороге вместе со святоборийской одеждой купил Минт – я-то даже не замечала ее до сегодняшнего дня, а тут вдруг отчего-то захотелось принарядится. Что за блажь?

Не сегодня, так завтра Фед обратится в человека, и мы покинем город, увозя с собой тревожные вести про Печать. Так зачем все это? Зачем?

Я яростно вплела ленту в косу. Вот глупая девка, едва унесла ноги от жрецов, а все туда же, лишь бы прихорашиваться да гулять! Лучше бы радовалась, что друг оправился от оборотневой раны, да о таблицах горевала. Все больше толку, чем красоваться перед… перед… неважно. Все это пустое.

Но сердце все равно радостно подпрыгнуло внутри, когда поняла, что травник идет на торжище вместе с нами. Когда я вышла, Минт, Яния и Дан по очереди скользнули по мне взглядами, и показалось, что Дан едва заметно улыбнулся. Яния тут же смущенно спросила о травах, растущих в лекарском огороде, а Минт сердито затеребил откуда-то взявшийся на его шее красный платок.

Земля перед домом была нещадно усталана опилками – ярким напоминанием вчерашнего вечера, и воитель прикрикнул на замешкавшуюся Янию, а потом даже отчитал меня за то, что потянулась погладить возвращавшего с ночной охоты Серого.

Мы спустились под пригорок за избой травника и по проторенной дорожке пошли мимо леса. Щиколотки обжигала молодая крапива, хитро извиваясь то тут, то там.

Неспроста бор имел недобрую славу. Яния рассказала, о чем судачили в Линдозере. Об увиденных в лесу всполохах света и о птицах с человеческими головами, которые предрекали путникам скорую погибель, и о том, как жители старались без нужды в него не заходить.

– Отчего же ты не боишься? – спросила я украдкой у Дана.

Травник чуть сдвинул брови, бросил на меня быстрый взгляд и отвел его в сторону.

– Меня не пугает то, что я вижу, – сказал он. – А слухи не всегда правдивы.

– А правдивы ли слухи про Вороний Яр?

На сей раз Альдан долго молчал, явно раздумывая, говорить ли вообще. Мафза рассказывала, что в Яру погиб ее жених. И не только…

– Червенцы казнили там ардонийского царя, а потом выжгли все селение. Вот что правда, – произнес травник, а Яния кивнула, тряхнув темными косами.

– Но почему Яр не отстроят заново? – недоуменно поинтересовался Минт, шагая позади Дана.

– Закон гласит, что люди не должны гнаться за утраченным. – Дан указал на лес. – Не стоит держать в голове день прошлый и день грядущий. Иначе человек уподобится суетливой птице.

Мы, не сговариваясь, обернулись в сторону леса, туда, где кружило над чащей воронье.

– Говорят, иван-чай называют огненной травой, потому что он растет на местах пожарищ, – нервно сказала Яния и с криком отпрянула в сторону. – Ай! Опять! Ах, это… крапива! Вот уж без чего мир бы прекрасно обошелся.

Она с досадой потерла ужаленное место и пошла дальше.

Я подняла сломанный стебель.

– Но что если… миру необходимо пламя?

– Ты о чем? – обернулся Минт.

– Да так, – отмахнулась я. – Мысли вслух.

Альдан искал глазами Меная. Теперь, когда старик себя выдал, оставалось лишь наблюдать. Его колдовство проявит себя, просто не может не проявить. Ведь когда вокруг столько искушений, силы зла точно попытаются что-нибудь спортить.

А искушений было и правда много.

В дни праздников город оживал, люди веселились, сбрасывали с лиц серую пелену страха и недоверия. Палатки купцов окрашивали Линдозеро в пестрое одеяние, горожане спешили меж рядов, с хохотом показывая друг другу на диковины, голосами сливаясь в единый гомон шумной людской реки. Некоторые линдозерцы неуклюже толклись возле прилавков, а те, что посмелее, уже хвастались перед знакомыми заморскими покупками. Мало кто останавливался, чтобы с подозрением спросить у Альдана, что он тут делает вместе с пришлыми, и еще меньше было девиц, осмелившихся говорить с ними: здесь девушки были под присмотром строгих родительских очей.

Неподалеку от мунны был сооружен помост. Над взбудораженной толпой разливалась песенка про царевну-бродяжку, причем далеко не самого пристойного содержания. Похоже, среди заезжих оказались весьма умелые скоморохи. Дан никогда прежде не слышал такой нахальной перепевки всем известной песни, но Лесёна и Минт, не сговариваясь, обрадованно двинулись к помосту.

– Ты только погляди на их маски! – Яния прыснула, показывая Дану на скоморохов. Дивиться было особо нечему: Дан бы тоже со стыда сгорел, распевая подобное во всеуслышание. Ничего удивительного, что похабники напялили на себя разрисованные да утыканные сухой соломой звериные личины. Но людям нравилось. Та же Лесёна все крутилась возле них, будто звучала невесть какая распрекрасная музыка!

– Я пойду осмотрюсь, – сказал Дан, поморщившись.

– Можно с тобой? – спросила Яния, пряча глаза.

Минт тоже следовал за травником, скорее всего из-за Янии. Все-таки первая городская красавица.

– Ночь Папоротника на носу, а я до сих пор без ленты, – бормотала девушка.

Поймав взгляд Альдана, она тут же ему улыбнулась. Травник коротко кивнул в знак почтения и продолжил путь, но не успел сделать и двух шагов, как перед ним выросли, точно из-под земли, сестры-близняшки, Ула и Мория. Яния надула губы, а сестры в два голоса принялись уговаривать Дана пройтись с ними. Травник отнекивался как мог, высматривая в толпе потертый кафтан Меная, но девицы упорно тащили его за собой. Расхаживая вдоль рядов, средь кутерьмы и веселого шума, Дан едва слышал свои мысли.

– Как чудно, что и ты здесь, Данушка! – Мория приложила к лицу снизки камней. – А то я все решить не могу, пойдут ли мне вон те бусы с златского малахиту или же поискать лунного камня? Никак не решу. А у тебя-то глаз всю-то красоту подмечает, я тебе, как себе, верю. Ну, что скажешь, хороша ли я в них?

– Та же, что и прежде. – Альдан попытался уйти, но не тут-то было.

Первая сестра расцвела и отвлеклась на выбор, зато вторая, Ула, насела на травника с большим пылом:

– Ну а мне-то как быть? – Она поиграла перед лицом Альдана белыми руками. – Где бы достать полушалок с во-о-от таким узором? Как называется цветок, что на нем вышит?

Девичий щебет мешал, отвлекал, не давал почуять волка среди овец. Да еще и отец близняшек, заимодавец линдозерский, вырос как из-под земли и тут же стал зазывать Альдана в гости. Травник едва сумел отбиться.

Если пытаться уследить за всей кутерьмой, можно забыть, зачем на самом деле Дан заставил себя прийти сюда: найти Меная и вывести его на разговор, заставить как-то проявить себя. Может быть, чародей выдаст себя в присутствии Лесёны?

Но колдунья куда-то исчезла, а линдозерцев на площади становилось все больше. Даже просветитель и тот вещал со ступеней о Законе, а собравшиеся ему внимали. Дан тоже отступил к мунне и наконец заметил Меная. Старик мирно сидел возле молельника и играл на пастушьем рожке.

Травник напряженно всматривался в него, но… Ничего не чувствовал. Липкий страх пробрал до костей. «Что, если меня одурачили? – подумал он. – Отвели глаза?»

Но в следующий миг понял, что дело было в другом: в толпе, среди людей, чутье не работало. Слишком много было вокруг всего, да еще и близняшки снова нашли его и потянули в разные стороны.

Делать нечего. Альдан осознал, что на торжище придется задержаться.

Он обошел все не один раз, но ничего похожего на колючее прикосновение враждебного колдовства не ощутил. Горожан словно охватило легкое помешательство, все торговались направо и налево. Даже бабуля Косома без зазрения совести распродавала своих старых несушек по цене молодых. Менай, как назло, запел, выводя одну тягомотную песню за другой, а когда к нему присоединились несколько бряцающих на гуслях скоморохов в масках, Альдан предпочел наблюдать за ними издали. К счастью, Минт рассказывал одну бывальщину за другой, чем изрядно веселил девчонок, и мало-помалу от травника отстали.

Когда Альдан, Минт, Яния, Ула и Мория остановились у прилавка с платками, им навстречу выскочила растрепанная Лесёна с подносом лепешек из лебеды.

Оказалось, корчма тоже временно перебралась на площадь, и Мафза попросила колдунью раздавать угощения и разливать всем желающим кисель из жимолости.

– Будете? – спросила Лесёна со слегка очумелым видом.

Альдан взял угощение, но Яния, Ула и Мория сморщили носы и отошли в сторону. Травник с облегчением посмотрел им вслед.

– Ты чего это в няньки к Мафзе подрядилась? – спросил Минт, на ходу проглатывая лепешку.

– Надо, вот и подрядилась, – огрызнулась Лесёна. Ее коса растрепалась, в непослушных прядях запуталась алая лента, и вид у девушки был донельзя колдовской. Альдан одернул себя. Опять он не о том думает!

– Попробуй откажи, когда тебе при всем городе попомнили, как ты при княже на законы гостеприимства пеняла! – Лесёна с тоской посмотрела на скоморохов. – Ладно, я пойду, быстренько раздам это добро.

Колдунья нырнула в толпу. Минт рассмеялся и, перехватив взгляд Дана, указал на прилавки.

– Выберешь что-нибудь?

– Нет.

Минт поманил его за собой и обвел рукой платки.

– Ну и зачем мне?

– Ну ты даешь! Девице какой-нибудь подари.

Дан задумчиво оглядел товары.

– А с маками есть?

– С маками нет. – Минт улыбнулся и хотел как будто что-то сказать, но вдруг по его лицу прошла судорога.

Альдан сразу понял, что это означает.

– Тебе не стоило драться, – сказал он.

– А как иначе было тебя разговорить? – прохрипел парень. – Надо быть последним дурнем, чтоб не разведать о человеке, с которым живешь бок о бок.

Альдан горько усмехнулся. Воистину.

– Ну, теперь, когда вы столько обо мне узнали, расскажешь про рану?

Минт кивнул, а потом еще раз содрогнулся.

– Про себя все расскажу. Делай что хочешь, только вытащи из меня эту дрянь.

Травник задумался. Все изведанное он уже пробовал. Быть может, пришла пора совсем новых решений? Опять же, он уже заприметил на прилавках одно, как говорят, чудодейное средство.

– Возвращайся домой, – велел Дан побелевшему парню. – У меня появилась идея.

Но Минт покачал головой.

– Без Лесёны не уйду.

Вот упертый!

– Иди. Я отыщу ее, и мы вернемся вместе.

А потом он снова придет на торжище и закончит начатое. Недаром здесь становилось все больше червенцев из крепости. Небось, тоже выслеживали здесь колдуна.

Когда Минт, прихрамывая, ушел, травник в одиночестве прошелся по рядам.

Возле палатки с заморскими редкостями, мехами и сушеными пучками трав всегда было гораздо больше ротозеев, чем покупателей, что не могло не досаждать продавцу. Но интерес Альдана не был праздным, он всерьез обдумывал попробовать что-нибудь новенькое на Минте.

Его привлекли камни и травы из Аскании, и он обрушил на бедного купца весь свой интерес. Правда, вскоре выяснилось, что не все вещицы стоят своих денег.

– Сколько?

Продавец раздраженно смотрел на Альдана из-под кустистых бровей.

– Десять золотых.

Травник цокнул языком и еще раз поддел пальцем камень на подложке.

– Дороговато, – сказал он, поднося находку к свету. – В том году свирюлл стоил ровно в два раза дешевле.

– Так ведь дурная зима выдалась! Сколько по отмели рассыпало, столько и собрали. А все крупные камни еще в Злате лекари раскупили, – коротко и раздраженно ответил торговец. – Радужный камень с северных отмелей Святобории – настоящая редкость. Лекари говорят, его целебное естество еще не раскрыто.

– У настоящей редкости облупился бок, – холодно сказал Альдан, перебрасывая камень торговцу. – Ты знаешь, что подделка может навредить?

Купец поймал поддельный свирюлл и с невозмутимым видом убрал его с прилавка.

– В таких городишках, как ваш, его скорее утащат, чем купят. Но если ты всерьез хочешь приобрести свирюлл, я могу…

– Не нужно. – Альдан отошел. – Сам разыщу.

Вдруг травник спиной почувствовал чей-то взгляд, обернулся. За шатром с платками и лентами мелькнула знакомая коса. Усмехаясь, и почему-то не без внутреннего довольства, он протиснулся сквозь гомонящую толпу и обнаружил зарывшуюся в ткани Лесёну. Девушка с усердием перебирала платки и отрезы, но от травника не укрылось, что чародейка то и дело улыбается. Да и в целом она выглядела не так, как обычно: лицо бледное, волосы спутаны, руки дрожат. Даже его, подобравшегося вплотную, девушка не заметила.

Зато Дан почуял в ней какую-то перемену.

– А я думал, ты уже ушла. – Травник наклонился к самому уху колдуньи.

Лесёна, как он и надеялся, вздрогнула, но врасплох себя застать не дала.

– Не могу же я уйти раньше тебя!

– Ну, – Альдан улыбнулся, – это ведь тоже в своем роде пристанище милосердия. Так что, согласно твоим суждениям обо мне, я вполне могу здесь появляться, не так ли?

Девушка кивнула, но не ответила, ее взгляд блуждал среди людей.

– Кого-то ищешь?

– Да… Нет.

Лесёна перебирала рукой ворох лент, продолжая высматривать кого-то в толпе.

– Готовишься к Ночи Папоротника? – спросил Альдан, и колдунья недоуменно на него уставилась. Впрочем, Альдан и сам был удивлен своим вопросом.

– Ночь Папоротника?

– Ну… Обычай. – Альдан еще больше смешался, отчего-то ему было и смешно, и странно разливаться об этом святоборийском празднике перед чародейкой. – В ночь на летнее солнцестояние устраиваются игрища, а потом девушки уходят прятаться в лес, а парни их ищут. У нас считается, что такая женитьба благословлена Единым.

– Да, я знаю. Но как же лес? – воскликнула Лесёна и добавила тише: – Неужели девушки в одиночку, по темноте, бродят там?

Травник хотел было промолчать, признавая мысль правильной, но все равно рассмеялся.

– Не переживай. В большинстве случаев все договариваются заранее, и дальше стогов с сеном никто не уходит.

Колдунья залилась румянцем и поспешно перевела взгляд на ленты.

– Единый, ты, кажется, покраснела, – не замедлил в этот раз травник. – Неужели я тебя чем-то смутил?

– Вовсе нет!

Лесёна вдруг замерла.

– Постой, эта музыка…

Она тут же проскользнула мимо Альдана, задев его рукой. На миг он ощутил знакомое приятное покалывание, на сей раз сильнее предыдущего.

Дан растерялся и замер, как прыщавый отрок, прежде чем осознал: Лесёна помчалась прямиком к скоморохам и Менаю – Другу Змей!

Когда Альдан добрался до скоморохов, Лесёна уже стояла напротив них. Все музыканты были в причудливых масках зверей, лисиц, кабанов и волков, но у одного, того, что играл громче всех на гуслях, маска была змеиная. Дан шумно вздохнул.

Менай играл на удивление искусно, едва касаясь пальцами струн, будто доставая золото со дна реки.

Альдан впился глазами в чародея. Кольцо вокруг скоморохов становилось толще. Но линдозерцев это не смущало, все, точно завороженные, подходили ближе. Что же творил Менай?

Чутье Альдана обострилось, время словно замедлилось, и травник понял, что должен добраться до колдуна первым, иначе произойдет нечто непоправимое. Люди хлопали, свистели, слышались крики с просьбами о продолжении. Казалось, вокруг царит не простое торжище, а какой-то важный праздник, на котором все уже хорошенько набрались.

Тем временем проигрыш кончился, повисла жадная тишина.

Менай допел песню о полуденном солнце и заиграл вступление к новой, но к нему вдруг подбежала Лесёна. Альдан дернулся следом.

– Сними маску! – девушка едва перекрикивала музыку. – Сними маску!

Менай захохотал.

Альдан рывком отстранил Лесёну и, глядя колдуну прямо в глаза, прошептал, не сомневаясь, что тот прочтет его слова по губам:

– Кем бы ты ни был, убирайся из этого города!

– Как скажешь, – отозвался колдун в маске змея, и вдруг его голос расщепился на несколько совершенно разных голосов. – Но сначала послушай.

И когда он запел, Альдан понял, что все вокруг застыли, очарованные. Травник чувствовал кожей, как его касаются звуки. Он загородил собой Лесёну.

Ко мне ты придешь сизым пламенем,

Мороком ночным, злобным ветром и льдом.

Качнешься навстречу гремучею тучею,

Накроет так вечность нас темным крылом.

Заклинай небеса моим пламенем,

Судьбы руби, словно смерти коса!

Боль замыкает чужие объятия,

Ты – мое знамя, твоя верность – горька…

Музыка и слова замедлились, и Альдан увидел, что Лесёна качается так, будто ей тоже нестерпимо хочется присоединиться к танцующим.

Менай ударил по струнам, исторгая из гуслей дичайший поток. В нем было все: и боль, и красота, и страсть. Это было колдовство. Настоящий морок. Морок почему-то не подействовал на Альдана, хотя остальные кружились в танце. Сколько пройдет времени, прежде чем опомнятся червенцы? Что станется с людьми?

Альдан был готов вырвать у колдуна гусли, но Лесёна высвободила свою руку и прежде, чем травник успел снова ухватить ее, вышла вперед, на свободное место.

И начала двигаться. Медленно, плавно покачивая бедрами, извиваясь в такт мелодии.

Слишком распутно для этих мест.

Травник замер, не в силах отвести взор. Он не мог сдвинуться, не мог перестать смотреть.

Придонные змеи шепчут посланья,

Не слышит их более чуди народ.

Тебя мне послало не провиденье,

Ты проклят. Я та, кто лишь жжет.

Исчезнут оставленные на теле знаки,

Что начертал ты века назад!

Забуду я имя, и боль, и маки,

И лишь руда чародейская стонет в руках.

Лесёна развернулась, подняла руки, и ее волосы распались в темные кольца. Еще один поворот, еще один взмах и дерзкое, колдовское движение.

Гори же ты пеплом и горькой полынью!

Погибай с моим именем на устах.

Восстань невозможным чудом в объятиях

Крепости Нзир-Налабах!

Гори ты пламенем моим…

В горле у Альдана пересохло: он ощутил, как внутри разгорается жар. Что-то очень сильное, неподвластное ему. С непреодолимой силой столкнулись два чувства: его всегда холодный, точно колодезная вода, ум и рдяная, точно солнце на излете лета, жажда. Внутри ожил зверь. С одинаковой силой ему хотелось нежно коснуться волнистых колец волос Лесёны, обнять плечо, на котором солнце уже оставило медно-палевый загар, вдохнуть душисто-хвойный запах ее волос и в то же время наброситься, задушить в объятьях, свершить с ней то, что делают парни со своими нареченными в стогах на луговом покосе.

Колдунья улыбалась, закрыв глаза, и солнце золотило ее макушку. Сквозь тонкий бежевый лен прорисовывался статный абрис фигуры. То ли она смеялась над ним, то ли действительно не осознавала всей своей власти, но в тот момент, когда взгляд травника опускался на округлые части ее тела (что было почти постоянно), он попеременно попадал то в жар, то в холод.

И нежность эта, и звериная жажда поглотить ее – все это было ново, чуждо, непонятно. И самое страшное было в том, что поделать с этим ничего уже было нельзя.

Голодный твой взгляд обращается к мраку,

К душе, что познала тяжесть оков.

Такому, как ты, больше крылья не надобны,

Цеди же до дна яд дурманящих снов.

Плети же скорей для меня ты дороги

Сквозь чащу и мглу, сквозь хвою и мрак.

Скорее приди сквозь туман междумирья

Иной и забытый всеми чужак.

Гори же ты пеплом и горькой полынью!

Погибай с моим именем на устах.

Восстань невозможным чудом в объятиях

Крепости Нзир-Налабах!

Гори ты пламенем моим…

Он почти слышал, как старое мельничное колесо треснуло от удара, а он сам, не глядя, нырнул в прохладную заводь. То было чувство, прежде неведомое, и оттого страшное.

Когда музыка умолкла, чары не рассеялись: травник видел это в глазах людей, в мелких деталях, вроде застывшей и так и не донесенной до рта кружки…

Видел в своем мучительном распаленном сне.

– Перерыв, друзья, – вдруг сказал Менай, отставляя гусли. Чародей следил за Альданом из-под опущенных ресниц, и травник понял, что тот видит его насквозь. И не просто видит, а наслаждается.

Колдун создал для травника не морок, но иное видение, и тем самым помешал Альдану сорвать представление. Это осознание отозвалось громовой яростью внутри, настолько сильной, что рука сама собой потянулась к ножу на поясе.

Борьба стала очень личной.

Людская стена вокруг скоморохов росла, и травник понял, что колдовской морок толкает горожан не только к дальнейшему безрассудству… а к смуте.

– За Полуденного царя! – вдруг крикнул кто-то, Альдан не понял, кто именно. – И да восстанет древний город Нзир-Налабах!

Лесёна рухнула без чувств. Альдан поднял колдунью и уложил на телегу неподалеку, чтобы разошедшаяся толпа не затоптала ее. Теперь танцевавшие пришли в неистовство, громили прилавки, раскачивали навесы и глушили музыку одобрительным воем.

Альдан вытащил нож и побежал к скоморохам, но те бросились врассыпную, как тараканы. Тогда он кинулся наперерез и прыгнул на одного, прижал к земле, сорвал маску – то была маска лисицы, а не змея, но под ней был Менай. Как же он ошибся? Неужели Друг Змей ушел?

– Отпусти меня, травник, – вдруг сказал старик. – Ты не понимаешь, что творишь. Мы не враги тебе.

– Мы? Кто еще с тобой? – прохрипел Альдан. Слова колдуна нисколько не тронули его, отчасти потому что линдозерцы вокруг уподобились бешеному зверью, а это было непростительно.

Менай сипло рассмеялся.

– Кто еще с тобой?! Лис… Ну конечно! Это ты – Лис! – Не сразу, с раскачки понял Альдан. – Значит, остались еще Змея и сам Друг Змей!

– Нас много и станет еще больше. Скоро все узнают правду про Печать!

Травник вскинул голову, озираясь. Колдун в змеиной маске исчез, Менай тоже пытался вырваться, но Альдан крепко держал его. Столпотворение вокруг достигло новых пределов: похоже, морок спал вместе с музыкой, и люди постепенно приходили в себя. Но буйство никуда не девалось: песни накачали горожан кипучей злостью, какой-то обостренной жаждой справедливости, и теперь эта сила изливалась на город разрушениями. Травник чувствовал что-то похожее, исходящее от Меная.

– Зачем вы делаете это? – совершенно искренне, пытаясь хоть немного понять, спросил Альдан.

– Ложь червенцев едва не уничтожила нас! Пусть теперь они почувствуют, каково это, – с кривой ухмылкой просипел Менай. – Каково это, жить одной ненавистью!

Старик сказал еще что-то про Полуденного царя, но Альдан уже не слушал, его взгляд был устремлен на другой конец площади, туда, где колыхались алые знамена. «Наконец-то», – с облегчением подумал Альдан, когда на площадь хлынули червенцы из крепости. Альдан видел во главе червенцев Ордака, дружиной командовал Усор, старый дружинник и побратим княжа.

Конница мешкала у мунны: люди бросались прямо под копыта. Просветитель и те, кто были там, видимо, тоже сохранили рассудок, поскольку указывали червенцам на помост, где прежде играли скоморохи. Спешившись, воины щитами пробили путь сквозь толпу, и вскоре Ордак и Усор оказались там, где Альдан прижимал к земле Меная.

– Я поймал колдуна, – сказал Альдан, передавая старика в руки червенцев. – Это он заморочил людей песней о Полуденном царе.

Воевода с одобрением взглянул на травника, но Ордак явно не поверил словам.

– И еще, – добавил Альдан ровно. – Я видел, как он спрятал в суму странные вещицы. Уж не для колдовского ли обряда?

Голова разрывалась от тупой боли, меня мутило. Предчувствие чего-то неотвратимого, словно пепел, оседало на губах. Что произошло? Отчего внутри так пусто, отчего кажется, будто я после долгого времени скитаний вернулась в отчий дом? Тело непослушное, будто не мое вовсе.

Я, покачиваясь, села, зажмурила глаза. Вдалеке рокотало небо, носились стрижи, пахло смолью, но прежде всего острым клином вбивалось в виски иное – людские крики.

– Ну-ка, иди сюда, сестрица!

Мертвенно-бледный Минт обхватил меня за плечи, поднял. Я открыла глаза, огляделась. За ним стояла Яния, белая как полотно, и что-то шептала, с испугом озираясь по сторонам.

Люди напирали друг на друга, кричали, дрались. Купеческие палатки покосились, навесы смело в пыль. На город напали? Разбойники? Нет. Никто не пытался растащить товары, наоборот, они валялись, как ненужный хлам и исчезали под ногами разбушевавшейся толпы. Нас попытались оттеснить в сторону, но Минт довольно грубо этому воспрепятствовал.

Я вспомнила! Среди скоморохов, под маской, пел Фед. Я ждала его, затем танцевала… А потом… потом…

– Кого-то из певцов схватили за колдовство, – прошептала Яния.

– Возвращайтесь домой! – гаркнул Минт. – Кто знает, что может произойти! Здесь опасно.

Я не ответила, и тогда он схватил меня за плечи и с нажимом повторил:

– Домой. Быстро!

– Нет!

Минт и Яния потрясенно смотрели на меня.

– Где он? Где Фед? – спросила я одними губами Минта.

– Это был не Фед, – прошептал тот.

– А кто же тогда?

Эта песня… Этот голос!

– Он же просто пел! – вдруг заорали с соседней улицы, и я вывернулась из рук друга, ринулась вперед.

Червенцы же, расталкивая людей, вели кого-то в сторону крепости, мимо мунны, но линдозерцы заступили им дорогу.

– Сколько вы будете еще измываться над нами?! – кричала раскрасневшаяся горожанка, жена исчезнувшего в княжеской темнице Тарася.

Ордак и его воины остановились и, теснимые линдозерцами, отступили сначала за ограду мунны, а затем к крыльцу. Кто-то, бесчувственный, в лисьей маске, висел у них на руках.

Я бросилась вперед. Ноги заплетались, чей-то локоть ударил меня под дых. В глазах помутнело, рот наполнился кровью. Внутри, под тем местом, куда пришелся удар, начал разрастаться огонь. От мысли, что Феда убьют прямо у меня на глазах, живот сводило беспомощной слабостью.

Но Линдозеро почему-то тоже кипело: старики, те, что покрепче, вооружившись мотыгами и палками, шли вперед, а те, кто в силу возраста не мог удержаться в толпе, окликали знакомых, потрясая дрожащими кулаками. Мужики размахивали молотами, дубинами, самодельными палицами. Дети, которых родители не успели посадить под замок, тоже норовили затесаться в толпу с рогатками.

Ордак, с глазами навыкате, без плаща, в промокшей от пота рубахе, вытащил пленника прямо за шиворот и встряхнул. Мои ладони распекло жаром, я из последних сил пробивалась ближе к ограде. Ну же, ну же!

На крыльце вооружалась дюжина червенцев. За ними Ордак и княж держали пленника. Рядом в сером стоял просветитель. И в руках у него были мои таблицы.

– Этот чародей-акудник пел недозволенные песни, а также проводил обряды на схроннике! Видите, какую кровавую, темную вещь мы нашли у него? Судить колдуна теперь будем согласно Закону, – громко произнес княж. Просветитель улыбался, единственный из всех одаривая горожан благодушным взглядом. На миг почудилось, что он задержался на мне, и я поспешно опустила глаза, сама не зная, чего я желаю больше, дать огню сорваться с моих рук или же дослушать.

Вдруг пленник, пошатываясь, поднялся и проорал что было мочи:

– Недолго вам пировать осталось, жрецы кровавые! Чудова Рать вот-вот вырвется из-под земли, не удержать ее ни Мечиславу, ни его потомкам! – И крыша мунны задрожала в такт его голосу, и воронье поднялось с нее черной тучей. – Лишь Полуденный царь – истинный правитель Светлолесья! Лишь он один совладает с Ратью! И он явит свою силу! Пускай же ложь червенцев обернется против них самих! Станет по слову моему! Сейчас!

В тот же миг, когда все внимали словам Феда, по небу разнесся громовой раскат. Над нашими головами засверкали молнии.

Наставник еще что-то кричал, вспышка яркого света озарила площадь, и раздался треск: под ногами у княжа и жрецов раскололся камень.

Молнии били в крыльцо одна за другой, ослепляя до боли в глазах, но действовать надо было немедленно, другого подходящего случая вызволить Феда могло и не представиться.

Я подняла руки, шепча для верности слова заклятья, но Минт резко схватил меня за запястья, яростно шепча в самое ухо:

– Не смей в это впутываться!

– Нет, уйди! – заорала я в ответ, стремясь освободить хотя бы одну руку.

Но наемник дернул нас с перепуганной, закрывшей глаза руками Янией в сторону.

Раздался еще один сильнейший раскат, и с неба брызнули тяжелые капли.

На площади началась неразбериха: кто-то продолжал отстаивать певца-пленника, но большинство в страхе бежали кто куда.

– Убей колдуна и разрушь колдовство! – громко, чеканя каждое слово, велел княж.

Ордак выволок пленника, швырнул его на камни, а затем в руках червенца сверкнула стальная полоса.

Я не услышала, прочитала по губам, что Минт велит нам уходить, но я освободила-таки одну руку и продолжила составлять сплетение.

– Нет! – крикнул Минт.

Вот-вот уже… Еще немного, и я заставлю гореть ограду, это отвлечет их. Но нет времени плести основу! Не дотянуться…

Ладони налились густым алым светом. Ордак занес клинок над склоненной головой колдуна.

– Хватит, – кто-то высокий и сильный перехватил меня поперек живота и поволок в сторону. Отдача от оборванного сплетения была немаленькой: мир вокруг провалился во тьму.

19

Зов памяти

Жухлая осенняя трава мнется под моими шагами. Я иду к развалинам старой мунны, но ветер лютует, отбрасывает назад.

– Скорее, колдунья!

Сырой ветер с гулом хлещет по лицу, царапает кожу осколками битого льда.

Но распахнутая тьма оскверненного святилища зовет и шепчет:

– Скорее, колдунья, скорее…

Зов не стихает ни на миг, и сила, задремавшая было во мне, жадно рвется наружу, звенит в жилах тысячами раскаленных гвоздей. Где уж ее удержать?

– Ты давно зовешь меня, – говорю я. – Но прежде чем я пойду дальше… Назови себя.

Многие колдуны поумнее меня сложили головы, не дознавшись, кто шепчет им из бездонной темноты. А мне что: будь то земля, болото или мрак обветшалого святилища – все одно.

– Покажись на свет! Назови истинное имя!

Не для того чародеи Путь свой идут, чтобы не сберечь его, приманиться обманчивой мягкостью топкого болота.

– Ждать тебя буду у Печати, – поет ветер. – Там сама назовешь мое имя.

Меня разбудила боль. Ладони покрылись волдырями, кожа вокруг них покраснела и неимоверно саднила. Хороша же колдунья! Забыла все поучения о колдовстве без основы! Я заерзала на печке, выпутываясь из одеяла. На ноги приятно давил медвежий мех, пальцы рук скользили от жирной травяной мази.

Последние остатки сна слетели, когда я вспомнила о Феде. Сколько времени прошло? Наступило утро нового дня.

Внизу спал травник. Его грудь размеренно вздымалась, пряди русых и серебристых волос разметались по подушке. Рядом дремал кот, и я остановилась, чтобы полюбоваться картиной. Что за счастливый покой мог бы быть в моей жизни, если бы… Если бы что?

С тоской, никак не связанной с ожогами, я еле-еле перевязала свои ладони корпией, переоделась, накинула на плечи шаль. В сенях, прислонившись лбом к косяку, дремал Минт. Услышав мои шаги, он скривился и мотнул головой в сторону улицы, мол, поговорим там. Но я ускорила шаг, и он не успел угнаться за мной. Я знала, что он недоволен, но надо было найти Феда.

– Сёна, ты ничем не поможешь Менаю, – долетел до меня голос наемника. Я была уже у калитки.

Менай? Я глянула на друга, и в ответ получила крохотный кивок. Неужели под маской был старик? Но…

Рой вопросов пронесся у меня в голове.

– Ты ведь видел, что он сделал?

Я закусила губу.

– Менай украл твои таблицы.

– Как…

Смысл медленно доходил до меня. Я перепутала Феда с Менаем, а значит, жрецы схватили именно его. И те слова, что он кричал перед всеми…

Чудова Рать! Вот что происходит здесь. Она не погибла после битвы с царем Полуночи! Мое сердце глухо забилось о ребра, по спине прошел озноб. Нет, неужели?… Неужели я поверю в слова безумца?

– Куда червенцы увели Меная?

– Никуда, – произнес Минт. – Они казнили его.

Меня окатило ледяным, жутким холодом. Слова и мысли разом исчезли.

– А где тогда Фед?

– Он оставил послание. – Минт потер рубаху над тем местом, куда его ранил Колхат. – Сказал, что будет ждать тебя в мунне.

Наемник смерил меня тяжелым взглядом и, прежде чем исчезнуть в доме, сухо обронил:

– Вчера заговор-клинок вновь покрылся ржавчиной. Я успел вернуться, но это Альдан вытащил тебя с площади. Быть может, он видел и твои чары.

Он не мог видеть мое сплетение! Шел дождь, полыхала гроза, вокруг бушевала толпа. Не мог! Я смутно помнила дико злое лицо травника и, быстро стерев поднимающуюся в груди глухую тоску, выбежала на улицу.

Меная казнили, и я не сумела этому помешать. Снова. Я была слишком слаба, когда поймали Елара, слишком мала, когда погиб парень из моих снов… Зачем вообще дано колдовство, если я ничего не могу изменить?

В голове стучали одни и те же мысли, одно и то же ощущение: я бесполезна. Бессмысленна. Слаба.

Над Линдозером висела сизая хмарь, а вместо дорог расплескалось бурое месиво. Горожане на улицу и носа не казали, зато дюжина крепких, широкоплечих дружинников в полном боевом облачении расхаживала по омытой пепельным рассветом площади. Крыльцо мунны было целым, хотя еще вчера глубокая трещина разворотила его на части. Вокруг крыльца толпились червенцы, и их алые плащи с глазницами хищно развевались на ветру.

Не зная, где еще искать или ждать Феда, я обошла площадь, затем подошла к мунне и тут же удостоилась пристального внимания со стороны червенцев.

– Ты на Чтение? – спросил один.

Но я смотрела только на гладкий серый камень. Трещины не было. Даже следа, который можно было бы заподозрить в свежей глине. Нет! Ступени ровно такие же, как и до молнии.

Как такое возможно? Неужели снова морок? Я коснулась оберега… Но ведь не я одна видела это?

Чудова Рать! Быть может, дело в ней? Все эти странности вокруг города. Чудь все еще здесь, и, похоже, сам Мечислав когда-то приложил к этому руку.

«Лишь Полуденный царь совладает с Ратью», – так сказал Менай. И правда ли, что времени осталось мало? Час настал? Но откуда мне знать, не двигало ли Менаем то же самое, что и чародеями древности?

– Чего пялишься? – раздался грозный окрик над ухом. – Иди на Чтение, раз пришла!

Я шагнула в приоткрытые двери. В нишах теплились лучины, над пустыми скамьями висела дымка. По стенам ползли вверх неприметные с первого взгляда узоры, поблекшие руны Законов.

Просветитель обнаружился тут же, у входа, с лицом еще более неважным, чем всегда: синяки под глазами делали его изможденным, а тени от светильников – пугающим. Но не только лик был таков. Все в просветителе, даже тело, спорило с природой. Какая-то неведомая сила тянула к земле, покорежив осанку, но словно бы каждый миг он препятствовал этому, опираясь на посох.

– Здравствуй, – мягко сказал жрец. – Ты как раз вовремя. Сегодня народу немного. Чтение сейчас начнется.

Я не ответила и огляделась. Если не считать меня и просветителя, в мунне никого не было. Где же Фед? Придется дождаться его здесь. Это в духе моего наставника – спрятаться на виду у червенцев. Я хотела было сесть, но догнала хромающего к Книге жреца. То ли повлиял цвет одежды, так непохожий на ненавистный алый, то ли доверительный дух мунны, но я набралась смелости и спросила:

– Я видела вчера, как молния разбила крыльцо. Видела трещину, когда пришла на площадь. Но сейчас оно… целое. Как это?

Просветитель посмотрел на меня долгим взглядом, и в неверном свете блеснули глаза разного цвета: один ясный зеленый, а другой почти черный. О… Ого! С такими глазищами только в далеких городках и просвещать. Уж слишком они странные.

– То был морок, а его можно рассеять, – наконец промолвил жрец и обратился к Книге. – Любое колдовство можно разбить, если знать как.

Я уперлась взглядом в пол, мимоходом выискивая в словах просветителя иной смысл. Пожалуй, я ждала привычных слов о могуществе Закона, но их не последовало.

Я огляделась. Фед говорил, что знание дано для настоящего, не для прошлого. Тоска по прошлому уже не казалась такой всепоглощающей, робкая надежда повисла в воздухе. Если осталась Чудова Рать, быть может, и простая чудь – лешие, суседки, банники, водяные – только куда-то попряталась? Не ушла навсегда?

Снаружи ветер уже закрасил свободные части неба тяжелыми тучами и начался ливень. Червенцы жались к крыльцу, бросали тоскливые взгляды на лавки внутри. Я обвела взглядом мунну, поклонилась – точь-в-точь как Мечислав на Вратах Милосердия. Если в Линдозере могла случиться Чудова Рать, мог ли и Полуденный царь быть настоящим? Это слепая вера…

Единый. Отец-Сол. Крылатая… Все мы – и жрецы, и чародеи – служим богам, не ведая Пути, а только доверяя. Но неужели мы сами ничего не можем изменить?

– Помоги мне, – едва слышно выдохнула я. – Если я могу еще что-то сделать, если это не противоречит Твоему замыслу. Ответь, явится ли Полуденный царь хоть когда-нибудь? Если час настал, ответь, Крылатая.

– Чтение еще не началось, – настиг меня чуть насмешливый голос.

Было темно, почти все огни в мунне погасли. Слышал ли меня просветитель? Нет, не могло такого быть, я едва размыкала губы. И все-таки… Как глупо.

Щеки запылали так, словно я стала свидетелем чего-то непотребного, и я опустила взгляд в пол, чтобы молодой жрец не заметил моего смятения.

Вскоре по мунне поплыл едва слышимый шепот чужого наречия. Просветитель читал Книгу. Я прикрыла глаза, погружаясь в слушание.

– Аррадо маос, – прошептал кто-то рядом со мной.

– Фед?

Это был он в прежнем человеческом обличии. Пребывание в теле ящерицы оставило на нем отпечаток: зрачки затянуло черным так, что скрыло белки, но в целом Фед был ровно таким же, каким до превращения. Рослый, со спутанной гривой русых волос и слегка дрожащими руками. И одежда та же: рубаха с застарелыми пятнами пота, льняные штаны и короткий, добытый с чужого плеча, сизый кафтан святоборийского кроя.

– Когда ты снова стал собой?

– Тише. – Наставник кивнул на просветителя. – У нас мало времени.

– О чем ты?

Фед щелкнул пальцами, и вокруг нас растекся светло-желтый, цвета топленого масла, защитный купол. Убедившись, что никто не заметил колдовства и мы надежно защищены от подслушивания, наставник склонился ко мне и проговорил:

– Я отправляюсь в Обитель и доложу обо всем Совету.

– Ты оставляешь меня?

– Нет, но…

– Ты видел, что вчера случилось на площади?

– Не бойся, Лесёна. – Наставник развернул меня и слегка встряхнул за плечи. – Я ненадолго.

Должно быть, Фед заметил что-то на моем лице. Он опустил взгляд на мои руки, подавил вздох.

– А силы еще не вернулись, – проговорил он. – Я не могу исцелить тебя, прости.

Я кивнула, хотя радость от встречи быстро выветривалась.

– Что ты расскажешь в Обители?

Фед отечески погладил меня по голове.

– Все, что сказал этот несчастный. Про Чудову Рать и Печать, что ее сдерживает.

– Это правда? Чудова Рать под Линдозером?

Мой голос меня выдал. Наставник поднял затянутые чернотой глаза.

– Быть может.

– Но что мы будем делать, если это правда?

– Не знаю. Печать – все равно что примочка на загноившейся ране. Земля не может удержать такую силу, и оттого в Линдозере со всеми творится странное.

Я с трудом перевела дыхание.

– Она рвется наружу!

– Но и нашей земле ее трудно держать. Рать пришла из Нижнего мира. – Глаза Феда тлели холодным огнем. – Ей не место здесь. Она отравляет землю, отравляет весь Срединный мир. Если это правда, времени осталось немного. Ярость и голод Чудовой Рати проникает во все живое. Они уже поглотили Вороний Яр, следующим будет Линдозеро. А дальше все быстрее и хуже.

Я похолодела.

Скрипели пригибаемые ветром деревья, бушевал и пел свою дикую песнь городу дождь за окном. Капли падали на невредимое крыльцо мунны… Может быть, и наш разговор с Федом обратится в морок? В один из тех неверных волнующих снов, что обещали впереди надежду?

Свет почти погас, и в его неясных подрагивающих отблесках все казалось ненастоящим, но в то же время сказочным и каким-то чужим. Когда светец с треском догорел, мунна почти погрузилась во тьму. В навалившимся шуме дождя едва угадывалось мое сбитое дыхание.

Где же ты, Полуденный царь, когда ты так нужен?

Что делать теперь?

Я прикрыла ладонью глаза, а когда нашла в себе силы открыть их, первым проявилась спина просветителя и единственный непогасший светец рядом с ним.

Не будет света, но будет огонь. Пусть тьма никогда не настанет!

Никто не придет спасать нас. Не на кого надеяться. Червенцы, колдуны…

Если земля гибнет, удерживая чудовищ, не все ли равно будет, за чью правду мы стояли и за чьих богов бились?

– А что, если я отыщу ее? Печать?

Свеча рядом с просветителем треснула. Жрец прервался, бросил на нас с Федом спокойный взгляд, а потом вернулся к Чтению.

– Что ты задумала?

– Хочу увидеть ее.

– Зачем?

Я медлила с ответом. Казалось, не все еще известно про Печать.

– Почему… почему ты так мало говорил мне раньше о Чудовой Рати, о колдовстве крови, о царе Полуночи?

– Прости. – Глаза наставника наполнились горечью и стыдом. – Я не хотел, чтобы правда выела тебя изнутри так же, как и всех нас, стариков. Наше нутро ссохлось от страха. Я хотел, чтобы у тебя была вера, незамутненная, чистая, простая.

Я не знала, что ответить.

– Тьма все еще в нас, – наконец тихо сказала я.

– Но ты сильнее, чем кажешься. Путь Разрушения в основе своей глубоко связан с переделом, переходом, даже больше, чем Путь Превращений. Разрушающие – те, кто отбирает, но и те, кто призывает совершенно новое, – еще тише сказал Фед.

Разрушить до основания, выжечь, очистить, но и самому очиститься пламенем. Я знала эти слова. Так он рассказывал о моем Пути, когда я не хотела, боялась колдовать.

Но сколько можно терять? Может быть, пора что-то и обрести?

Для начала – правду.

– Так есть ли способ отыскать Печать?

Фед крепко задумался, и рука его сама собой потянулась туда, где раньше висели гусли.

– Цветок папоротника.

Я сникла.

– Цветок, который цветет в ночь летнего Солнцеворота? Но разве такое бывает? Это же сказка…

– Если хочешь что-то отыскать – даже Печать – лучше способа не придумать.

Наставник поднял руку и указал на мою обрядовую ленту длинным желтым ногтем. Я коснулась камня, подаренного в последний вечер в корчме. Теплый кругляш уже давно не досаждал, и тяжесть лунницы стала такой привычной и родной…

– Цветок – и быль, и небыль.

– Как Полуденный царь?

Этой ночью Альдан наконец-то выспался. В теле чувствовалась приятная легкость, но чутье подсказывало: ненадолго.

Умывшись, травник некоторое время смотрел на чащу, наблюдал, как бесшумно волнуются вдалеке ветви, и понимал, что где-то там зло собирает силы для новой атаки.

На костяшках кулака виднелись ссадины, свидетели его тайны. В неразберихе Альдану удалось подобраться к чародею, но колдовство, точно ветви терновника, уже оплело всех вокруг, и потому, даже когда червенцы увели Меная, от его шипов некуда было деться. Чародеи глубоко проникли в тайны леса, каким-то образом поняли, как распоряжаться проклятой силой… Или же это чаща навязывает им свою волю?

Эх. Если бы Альдан не впился глазами в Лесёну, все могло бы повернуться иначе! Травник познал цену своего промедления: ведь еще чуть-чуть, и Лесёна тоже бы угодила в расставленную Менаем западню. Сколько бы у нее достало воли, чтобы сопротивляться обольстительным песням колдуна? Несомненно, через нее и через тех духов и чуди, что подвластны Менаю, зло хотело добраться до города и людей в нем. Но лес так просто не отступит от своей добычи: зачем-то же понадобилась ему несмышленая девчонка-колдунья!

Как бы ни были ему неприятны княж и Ордак, Альдан чувствовал, что они в некотором роде заодно. Поэтому ни за что нельзя позволить скверне расползаться по Линдозеру дальше.

Однако перед глазами вновь предстало видение: нежные девичьи губы в счастливой улыбке, взмах руки и водопад темных волос. Все это было так ярко в его воображении, что он почти слышал перезвон украшений Лесёны. Словно колдовство Меная все еще имело силу здесь и сейчас, в полдень на старой мельнице. Альдан снова ощутил отголоски голода и страсти.

Несомненно, внутри него жило свое собственное чудовище, которое тоже необходимо было укротить. А как иначе? Эти желания, посеянные колдуном, – терн, оплетающий его цель, которая и без того растет на растрескавшейся почве. Он уже слишком давно живет под тенью леса, именно в его душу тот и пророс сильнее всего.

Альдан стянул с себя одежду, с разбегу нырнул в заводь у мельницы и почувствовал, как стихает огонь внутри.

Из дома вышел Минт. Он посмотрел на моросящее небо, перевел взгляд на травника, потом разделся-разулся и тоже нырнул в воду.

– Ничего так ночка, да? – спросил он. – Не видал Лесёну?

– Нет, – буркнул в ответ Альдан.

– Надеюсь, не затеет с червенцами спор из-за Меная. Нет, ты ничего такого не думай, – поспешно сказал Минт. – Лесёна просто не верит, что он виновен.

Парень нырнул с головой, и Альдан обрадовался, что неприятный разговор прервался.

– Но пел дивно, – сказал Минт подплывая. – Может, и не было никакого морока. Разве что молния ударила, вот это странно, да?

Альдан не нашелся, что ответить, и молча кивнул. Неужели никто, кроме него, не заметил колдовства? Что же, Альдану не привыкать видеть вещи, незаметные глазу других.

Они еще немного поплавали и, когда губы начали синеть, вышли из реки. Альдан так старательно растирал себя холстиной, что не сразу заметил, как замер Минт.

– Ты чего?

Парень не ответил. Травник обошел Минта и увидел, что на лице у того застыло выражение ужаса и отвращения. Смуглая кожа вокруг раны от холода стала прозрачной. Под ней проступил узор из черных нитей, и, когда Альдан придвинулся ближе, чтобы рассмотреть, одна шевельнулась подобно щупальцу.

А он-то, дурак, думал, что после поимки чародея что-то изменится! Но нет, лес не ослабил свою проклятую хватку, его скверна продолжала подбираться к людям, словно многоголовое чудовище. Настоящий Друг Змей все еще не был пойман.

– Сестрице ни слова, – тяжело усмехаясь, сказал Минт. Он накинул на плечи рубаху, но было видно, что ему здорово не по себе. По мере того, как он согревался, кожа вокруг черной лунки снова стала будто бы здоровой: щупальца выцветали, пока стали совсем не видны. Альдан с трудом оторвал взгляд от раны.

– Опиши еще раз ту тварь, что тебя цапнула.

– Кабы я еще знал, как это описать, – со злостью сказал Минт. – Черное, длинное, мерзкое. Гадость, одним словом. Насилу отбились.

– Отбились…

Но ведь ничто не может коснуться тех теней, что обитают в лесу. Как же удалось с ними сладить? Альдан невидящими глазами продолжал смотреть на Минта, а тот вдруг отвернулся. Травник почуял, что Минт пытается утаить всю правду о случившемся.

– Как именно вы отбились, можно узнать?

Минт замялся, на его щеках проступили малиновые пятна. Альдан понял, что он на верном пути.

– Ну?

– Нам помог огонь. – Минт принялся натягивать рубашку с таким видом, словно ничто на свете не требует подобной сосредоточенности, как это.

Огонь, выжженная поляна, запах пепла рядом с Лесёной… Не обошлось без колдуньи. Но ведь братец, каким бы он ни казался легкомысленным, ее не выдаст, а стоит травнику только заикнуться о том, что ему известно, и новой беды не миновать. Особенно после того, как поймали Меная. Неизвестно, как они поведут себя, если узнают, что их тайну ведает кто-то еще. Что ж, лес умеет расставлять силки. Колдунья нужна ему, и теперь он попытается добраться до нее через Минта.

«Здесь никто из них не будет в безопасности, – подумал травник. – Они должны уехать».

Альдан почувствовал, что от этой мысли все внутри него смерзается в комок. Но если скверна доберется до Лесёны так же, как до Меная…

– Зачем вы на самом деле приехали в Линдозеро, Минт? – спросил он прямо, уже заведомо понимая, что парень будет ускользать от ответа, и все же уповая на свое чутье.

– Найти кое-что… А, уже неважно. – Минт с досадой запустил в волосы руку. – Ты уж прости, но гиблое тут место. Вряд ли мы здесь задержимся.

– И хорошо, – сквозь зубы отозвался Альдан и зашагал прочь от заводи.

– Стой, ты куда? – крикнул Минт, глядя на то, как травник стремительно скрывается в развалинах старой мельницы.

– Нужно быстрее излечить тебя, – тихо ответил Альдан, беря в руки серп.

Если рана Минта чувствует огонь и холод, это уже кое-что. Надо немного доработать Живу и опробовать новый состав на Минте.

Альдан старательно собирал с собой все, что может понадобиться сегодня в лесу. Вряд ли чаща будет спокойно ждать, пока он найдет все необходимое.

Капли с волос падали на рубашку, стекали вдоль позвоночника по разгоряченной спине, где-то вдалеке слышался звон, но травник гнал от себя все посторонние мысли.

Кто сказал, что его собственное излечение от проклятия будет безболезненным? Ведь теперь Альдану придется выкорчевывать из себя не только его. Жаль, что лекарство от страсти травнику было неведомо.

20

Обряды

Вместе с опавшими лепестками улетел и месяц цветний. Гроздья ягод раздулись в зеленые бусины, воздух по утрам полнился тягучей дремотой. Над печкой сохло все больше листьев земляники, полевого хвоща и душицы, а в побледневшей траве все реже прятались нежные цветы льна. Но и те я видела чаще, чем домочадцев: Минт часто пропадал где-то с Альданом и меня с собой не брал. Говорил, что они плавали на другую сторону Вороненки, добывали в дебрях леса барсучий жир, искали редкий целебный мох в Топях… И каждый день пропускали вечерние трапезы. Со временем я перестала накрывать на троих и целиком погрузилась в подготовку к Ночи Папоротника.

Согласно поверьям, цветок папоротника яркий, как зарница, маленький, как слеза Крылатой, и цветет совсем недолго. Фед говорил, что раньше чудь пыталась помешать охотникам, а то и вовсе отобрать цветок. Да что там, за малейшую ошибку можно было поплатиться головой! Древние тайны, как и старинные боги, не прощали людям слабости. И даже сейчас стоило проявить немалую сноровку, чтобы завладеть цветком, ведь со времен царя Полуночи мало кто из чародеев Обители находил его. Хотя и знали, что от владельца не укроется ни одна тайна.

Я снова знакомилась с лесом, благо, умный кот Дана мне в том помогал. Нужно было запомнить тропинки, подготовить обрядовый наряд и сходить на вечерние посиделки с незамужними девицами. Когда стало понятно, что приглашения на вечеры мне не дождаться, я взялась выполнять лекарские обязанности. Травника частенько не было дома, а линдозерцы нуждались в помощи: кому примочку на укушенный дурной мошкой глаз, кому корпию на рассеченную острым камнем ногу. Здесь мне помогли уроки Елара и зелейники Дана. Поначалу горожане шли неохотно, но вскоре осмелели и даже стали приглашать к себе домой. Яния была первой, кто позвал меня на вечерние посиделки с рукоделием, следом потянулись и остальные. Однажды утром Альдан заметил, как я выхожу с корзинкой корпии и Живы, но ничего не сказал. Казалось, ему не было до того никакого дела.

Ранней порой, пока все спали, Альдан уходил в лес и возвращался затемно. Тогда в мельнице загоралась свеча, и Минт говорил, что травник днюет и ночует над снадобьями. Лишь однажды я увидела Альдана на лугу, но не успела окликнуть, как он исчез в противоположной стороне.

Травник явно меня избегал. Когда Минт, услышав это, ничего не ответил, я поняла, что недалека от истины. Причины такой перемены словно тянулись к тому вечеру, когда червенцы поймали Меная. Я смутно помнила свой танец, заклятье без основы, отгоняла от себя страх. Вдруг травник снова углядел что-то странное? Вдруг это его оттолкнуло? Но… с чего бы Альдану вообще на меня глядеть?

Даже если бы я нравилась кому-то, похожему на Альдана, он бы никогда не захотел разделить свою жизнь с такой, как я. С колдуньей. После казни Меная я осознала эту простую истину во всей ее полноте. У меня никогда не будет семьи. Никогда. Переезжать с места на место, скрываться, жить в горницах, подобных той, что соорудила для своей дочери Мафза. Да и как растить детей? Подобные мне не должны иметь их вообще. Кто посмеет обрекать любимых на такую жизнь?

Пожив с этой мыслью, я сделала над собой усилие и перестала бросать взгляд на неразобранную постель травника и задавать вопросы о нем. Возвращалась домой с тяжелой головой, быстро ела и, забравшись на печь, засыпала крепким сном без сновидений.

Но Ночь Папоротника подкрадывалась неумолимо. Обрядовые хлопоты оказались приятнее мрачных слухов, все реже на улицах вспоминалось торжище, Менай и дикое лесное зверье: вскоре всюду было только и разговоров, что о празднике. Девицы перечисляли имена завидных женихов (Дан был первой жертвой в списке), а горожане постарше, которых не сбивала с толку любовная лихорадка, приторговывали нарядами, мазями и запрещенными оберегами для привлечения женихов и невест. Чего только не было: и коготь ворона для прозорливости, и сушеная мышья лапка для плодовитости. Лишь Единый ведает, сколько подобных пустяковин цепляли к обрядовой ленте в надежде на супружеское счастье.

Я же помнила рассказы Феда. Не о счастье была Ночь Папоротника. За долгие годы обычай изменился, забылась тревожная правда. Червенцы могли сколько угодно говорить, что Солнцеворот и его обряды принес Единый, но чародеи знали, что издревле эта Ночь принадлежала старым богам. И то был недобрый сказ. Молодой Солович, явившийся на встречу с возлюбленной, одни лишь слезы нашел, да и те цветком папоротника обернулись. То был знак от любимой, памятка: «Приложи цветок к сердцу горячему, пламенному, иди через мрак колодезный. Иди, путник…»

С той поры цветут папоротники, дорогу освещают. Помогают тем, кто гонится за утраченным. Может, и богиня до сих пор ждет своего возлюбленного. Кто знает?

Быль и небыль – удел сказителей. А в сказках Феда говорилось, что цветок папоротника твари Нижнего мира стерегут, путникам глаза морочат, дороги путают.

Но мне это сулило только одно: придется искать цветок самой. С этим не хотел мириться Минт, но в конце концов сдался. Мы договорились, что он будет ждать у кромки леса и следить за мной через заговор-клинок.

Благодаря своей подработке, мне удалось скопить денег и разжиться новой рубахой со святоборийской обрядовой вышивкой. Кузнец, жену которого я вылечила от головной хвори, подарил мне височные кольца и пояс с медной, чуть позелененной временем узорчатой бляшкой. Казалось, что словно все мы, чужаки и линдозерцы, замешаны в одной кадушке с опарой и только и ждем того, когда же наконец нас выставят в теплое место. Поэтому, когда наступил назначенный день, тесто вспухло и события полезли через край.

Сначала Яния разбудила меня громыханием за печкой. В последнее время девушка частенько забегала помочь по хозяйству, и, стыдно сказать, на этом мы с ней сошлись.

– Дайте поспать добрым людям, – пробурчала я и бросила в нее подушкой.

– Лесёна, – дрожащим голосом позвала она и, едва я спустилась, втиснула меня в угол между стенками. – Ты что, забыла? Чтобы привлечь жениха, надо напечь пирогов и всем показать! А у тебя ничего не готово!

– Да, – ответила я, спросонья не понимая, о чем она толкует.

– Лесёна! – обрушилась на меня девушка. – Это же позор!

Я пожала плечами.

– Просыпайся скорее, – велела она. – Вот ведро, принеси воды.

Смирившись с тем, что весь день мне придется изображать девицу на выданье, я отперла дверь и вышла во двор.

– О, сестрица!

Минт, свеженький и румяный, стоял возле старой мельницы. Хлипкая дверь за ним подозрительно дернулась: похоже, сам наемник ее и закрыл.

– Ты что там делал?

– Да так, гулял. – Названный братец отмахнулся, в два прыжка подлетел ко мне, взял ведро и сам пошел к колодцу. – Чего такая хмурая? Не бойся, всех женихов не расхватают.

– Ты мне зубы не заговаривай.

– Лучше послушай, что я только что сочинил:

Во тьме искрится злата пыль.

В твоей руке моя рука.

Скорей, срывай же стебель

У цветка!

Юное дарование сделало остановку, чтобы просиять на меня улыбкой, и продолжило:

Ты моего лихого сердца

Коснулась, словно тетива,

Но выпущена уж в другую

Моя стрела!

– Чудесно, – серьезно сказала я. – Великолепный Минт, что мечом сражает недругов, а красными речами – девиц!

Воитель фыркнул и отвернулся, но от меня не укрылась его самодовольная улыбка. Я поспешила добавить:

– Так вот чем вы с Альданом вместе занимаетесь, рифмы плетете?

Минт отвернулся, загромыхал цепью, нарочно не оставляя мне случая вставить еще хоть словечко. Это было странно, ведь он на дух не переносил утайки. И дело было вовсе не в том, что Минт говорун, каких поискать, а скорее в том, что каждая такая тайна – оковы, с которыми приходилось мириться. А любой вольный сииреллец соглашается носить такое бремя лишь временно. Про это я не забывала.

– Лесёна! – крикнул Минт, переливая добытую воду из бадьи в ведро. – Тебе правда лучше не отвлекаться сейчас на посторонние дела. У тебя сегодня одно задание!

– Я думала, у нас не будет тайн друг от друга, братец.

Минт положил ладонь мне на плечо.

– Да, но ты – моя главная тайна, сестрица, – сказал он едва слышно, а потом гаркнул: – Так что не шали, милая! Сегодня буду приглядывать за тобой.

Я поморщилась.

– Ну и зачем ты так ор…

Вдруг из окна показалось сердитое лицо Янии. Она с таким чувством высказалась о женихах и пирогах, что у меня пропал дар речи.

– Погоди, красавица, я тебе сейчас подсоблю, – восхищенно сказал Минт и, подмигнув, скрылся в доме.

– Братец! Подожди!

– Лесёна? – позвал меня третий голос и я, вздрогнув, обернулась.

На пороге мельницы стоял Альдан.

Его образ преследовал меня повсюду, все дни казалось, что я ощущаю его присутствие. Что Альдан вот-вот войдет в горницу, усядется за стол перебирать свои травы и снова скажет что-нибудь умное про лекарское мастерство и что-нибудь ехидное про мои навыки владения оным. Я, конечно, стала бы спорить. Хотя бы для виду. Он бы внимательно слушал, а потом с надменной улыбкой поправил меня там, где я ошиблась.

Мои выдумки сыграли со мной недобрую шутку, ведь даже заставив себя поверить в то, что он избегает меня, я сама не переставала думать о нем! И вот теперь, когда впервые за эти дни я действительно сумела направить мысли на что-то другое, он появился во плоти, почти такой же, каким я его себе рисовала. Только лицо стало бледнее, серые глаза обозначились четче и сам он, кажется, похудел. Рубаху и штаны покрывали пятна пыльцы, а в волосах, обычно собранных в косу, мерещилась каменная крошка. Но даже в таком диковатом виде травник все равно был красив, и мое сердце пропустило удар. А потом еще.

– Доброе утро, – пробормотала я.

Альдан выпрямился, и я обратила внимание на полоску обнажившейся кожи под рубашкой.

– Собираешься на Ночь Папоротника?

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденней.

– Зачем?

– А что?

– Ты можешь по-человечески ответить?

Я вновь дошла до колодца, не спеша побрызгала себе в лицо холодной водой. Испуг прошел, мысли мало-помалу возвращались в прежнюю колею, а в ней, между прочим, сохранились воспоминания о том, как Альдан избегал наших встреч. И на выручку пришла досада: все-таки столько дней ни слуху ни духу, а теперь явился и вопросами изводит.

Альдан прокашлялся.

– Ты, похоже, не понимаешь, – резко сказал он. – В лесу опасно.

– Поэтому ты в нем столько бродишь?

– На вас уже нападали, – продолжил Альдан, пропустив мои слова мимо ушей. – Неужели ты осмелишься так искать себе жениха?

– Осмелюсь.

– Тебе придется остаться в Линдозере, – сказал травник угрюмо. – Этот обычай почитают не меньше Закона Единого. Я просто хочу, чтобы ты понимала. Если мужчина находит женщину в Ночь Папоротника, то они сразу становятся женихом и невестой. А осенью…

– Послушай, Дан. – Я подняла на него взгляд. – Почему ты мне все это говоришь?

Альдан чуть сощурил глаза. Тонкий солнечный луч скользнул по его лицу, подсветил ряд густых русых ресниц.

– Я…

– Дан! – с хохотом окликнул травника звонкий девичий голос. – Подойди!

Мы обернулись. За забором стояли близняшки и махали руками. В косах цветы, вокруг горла – обрядовые ленты с яркими бусами, на рубахах – искусное шитье. Вот так невесты, глаз не оторвать.

– Кажется, тебе снова принесли пирогов, – холодно сказала я и пошла в избу.

Порядком рассерженный, Альдан вышел за калитку. Три седмицы почти без сна и отдыха, десятки видов Живы и ничего, что могло бы одолеть черные щупальца у Минта под кожей. Чем больше попыток приходилось делать, тем сильнее упорствовал Альдан, но – о, чудо – его собственная голова прояснилась. Возрастающая трудность оказалась для него целительной: как огонь раскаляет металл докрасна, не оставляя бесполезных примесей, так и он сумел излечиться в горниле труда от своих наваждений.

Но этим утром терпение Альдана подверглось новым испытаниям.

– Что вы хотели? – довольно сердито спросил он сестер.

Девицы обиженно поджали губы.

– Ты спрашивал у нашего отца про камень свирюлл! Мы подслушали. Так вот, у него есть такой, но он тебе его нипочем не отдаст.

Недовольство улетучилось. Идея ввести в состав пыль этого камня была не нова, но оказалась последней неиспробованной. Камень стоил дорого, и его часто подделывали. Город захлебывался ненастоящими свирюллами после нынешнего торжища. Пришлось даже идти к местному заимодавцу, отцу сестер. Там он без особой надежды спросил про камень. И его сердце забилось чаще.

– Ты наверняка уже придумала, как мне его заполучить, Ула.

Близняшки зарделись, они обожали, когда Альдан называл каждую из них по имени. Кроме травника и матери их никому не удавалось различить.

– Добро! – ответила за сестру Мория и лукаво улыбнулась. – Нужно, чтобы наша матушка заставила отца продать тебе свирюлл.

– А она это сделает, если ты поможешь нашей бабуле Косоме, – подхватила Ула. – Тогда она перестанет доставать матушку своими нравоучениями, а за это матушка что угодно сделает.

– Она с трудом ходит и поэтому все время дома сидит! Да-да, мы знаем, что без тебя бабуся вообще бы не смогла даже на площади бывать, но в этот раз нужно совсем ее вылечить.

– Осилишь?

Травник поклонился сестрам, и те захихикали.

– Вы просто умницы. Как мне вас благодарить?

– Приходи сегодня на Ночь Папоротника, – выпалила более смелая Ула и, продолжая заливаться хохотом, сунула в руки Альдану корзинку с пирогами.

– Да, похоже, придется, – рассеянно отозвался травник. – Еще что-нибудь?

– Ага. Можно мы вечером с девочками на старой мельнице погадаем?

Альдан поспешно кивнул: ему не терпелось приступить к лекарству для бабушки Косомы. Ночь Папоротника была пока что благополучно забыта.

Войдя в дом, я с досадой поглядела на огромную гору нашинкованной капусты, и, вместо того чтобы присоединиться к обрядовому подвигу Янии, подняла развалившегося на половице Серого. Кот не возражал, лежал, смиренно терпел мою ласку, следил за бликом от ножа Янии. Минт, прикрыв глаза, сидел тут же, на лавочке, и что-то напевал себе под нос.

Какая-то часть меня понимала, что надо готовиться к поиску цветка, но другая – в этот миг главная – просто сидела и глядела на то, как солнце пробивается сквозь зелень черемухи. Как жухлые листья, проникая в дом вместе с ветром, кружатся и опускаются на выщербленный стол.

– Как думаете, можно ли полюбить, не зная всей правды о человеке? – спросила я неожиданно для себя самой.

– Не прибедняйся, – пропел Минт. Яния продолжала орудовать ножом с таким упорством, что, кажется, не слышала нас или решила сделать вид, что не слышит.

– Не про меня речь, – не стала сдаваться я. – Вот если тебе кто-то нравится, а у него есть тайна, то хотел бы ты узнать ее до – если до этого дойдет – обмена лентами?

Надо отдать ему должное, друг не стал смеяться.

– Сложно сказать. Многое зависит от избранника, если ты понимаешь, о чем я. Не сказать – свинство, конечно. Чтобы доверить секрет, от которого зависит твоя жизнь, ты должна ему доверять и хорошо осознавать последствия. Честно говоря, такое признание будет мощнее любого обмена лентами.

– То есть ты не против?

– Ну да. – Минт улыбнулся. – Миром правит любовь.

Я даже залюбовалась.

– Ха, – вдруг сказала Яния, откладывая нож. – А людьми правит страх. Мой тебе совет – сохрани тайну.

– Если есть что терять, разве это не любовь? – спросил Минт.

Я смотрела на них и не могла понять, нравится мне этот разговор или нет. Минт стал голосом моих смутных надежд, а Яния – таких знакомых до зубовного скрежета сомнений. Я пыталась убедить себя, что все это бессмысленно, пережевывать раз за разом то, что, быть может, померещилось. Но когда я вспоминала чистые серые глаза Альдана, смотрящие на меня с такой тревогой и участием, когда думала, что на самом деле он проводит в старой мельнице сколько времени, чтобы помочь другим…

Я пыталась в него не влюбляться, пыталась! Но у меня все-таки хватило безрассудства счесть, будто признания будет достаточно для того, чтобы травник откликнулся на мои чувства.

– Но и доверие надо заслужить, не правда ли? Иначе зачем нам даны от предков все эти обряды?

На пороге показался Альдан. От неожиданности мы с Янией подскочили, и Серый шмыгнул под лавку.

– Минт, сегодня к вечеру истопи баню, – велел травник, с треском опустошая содержимое своих полок.

– Ты не пойдешь на Ночь Папоротника? – с нескрываемым ужасом воскликнула Яния.

– Не знаю, посмотрим, – ответил Альдан, и девушка облегченно вздохнула.

– Тебе бы самой умыться, мастерица! Вон, уж и лоб весь белый от муки, – рассмеялся Минт. – Пойдем, я тебе воды натаскаю, что ли…

Тем временем травник очистил полки и отправился в углубление за печкой. Судя по звяканью, там он занимался тем же самым.

Яния, издав стон, обтерла руки и поплелась за Минтом. И вот они вышли, и в доме словно сразу стало холоднее. Я сполоснула руки, подошла к столу и взялась за капусту. Альдан, который появился через несколько мгновений, скользнул по мне взглядом.

– Постой, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал он. – Руки покажи.

Я попыталась спрятать ладони за спиной, но травник был быстрее.

Альдан развернул ладони и внимательно всмотрелся в опаленную чарами кожу, которая хоть и зажила, но по-прежнему саднила. Я сделала еще одну попытку вырваться.

– Постой же ты, – уже гораздо жестче повторил Альдан. – Больше похоже на след от ожога.

– Взялась за светец.

Травник никак не отметил мои слова, только достал уже знакомую склянку с желто-зеленой мазью. Сноровисто и легко он покрыл ладони толстым слоем, а после обмотал их чистой корпией. В его ладонях легко умещались мои, и я увлеклась, рассматривая его работу.

– Ну вот. Заживет быстро, только сегодня постарайся ничего горячего не хватать.

– Благодарю. – Под повязкой возникло приятное, щекочущее тепло. – Так правда гораздо лучше. Это какой-то новый состав Живы?

– Да. У меня есть разные.

– Поэтому ты сейчас так упорно трудишься?

Альдан вернул мазь на место. Мой вопрос он предпочел не заметить.

– Это ведь не ожог от светца, – тихо произнес травник. – Скажи как есть, где ты умудрилась его получить?

– По дурости. – Я откусила выбившиеся из повязки нити.

– Нет, – довольно-таки строго не согласился Дан. – Я сразу заметил рану и дал тебе Живу. За столько дней уже не осталось бы следов.

Я прекратила свое занятие и, поднявшись, отвернулась к окну со словами:

– Чего это ты меня все расспрашиваешь? Подозреваешь в чем-то?

А что? Я давно догадывалась, откуда ветки растут, яблоко падает и ветер дует. И сейчас самое время припечатать травника, раз уж ему припала охота тянуть откровения.

– Ты жил в крепости. – Я прикрыла глаза, ощущая, как солнце согревает веки. – Ты был червенцем.

Я резко обернулась, чтобы успеть увидеть, как Альдан поджал губы.

– Это не такая уж и тайна, – ответил травник, приближаясь.

Мне не понравилось выражение, с которым он шел. Обычно светло-серые глаза потемнели, щеки раскраснелись, четче обозначились и без того острые скулы.

– Но ты почему-то скрывал, – поспешно сказала я.

Травник остановился.

– Но не потому, что мне есть чего опасаться. – Альдан поднял бровь. – Твой ожог будет очень долго заживать, если ты не поможешь мне подобрать лечение.

– Но почему ты остался жить в Линдозере? – с упорством, несомненно, достойным лучшего применения, продолжила я.

– То есть, ты не скажешь? – гнул свое Альдан.

Чудь тебя побери, травник! Не могу сказать тебе правду.

– Тебя за что-то изгнали или ты сам ушел?

Альдан стиснул кулаки до хруста и, подобрав по пути небольшой сундук с травами, вышел из дома.

Я взялась за нож, и слезы закапали на доску.

Нет, Альдан, лучше ненависть, чем презрение.

Что угодно, только не презрение.

Вот и пригодились новые наработки для Живы. Когда Альдан отдал растирку, дальнейшее прошло ровно так, как и предполагали близняшки. Косома почувствовала себя лучше и тут же на радостях заковыляла хвастаться коленями перед соседкой.

Когда Альдан забирал полученный от заимодавца свирюлл, тот состряпал на лице улыбку, а также обронил несколько весьма прозрачных намеков. Он был не прочь породниться с таким кудесником, как Альдан. Близняшки, сидевшие неподалеку на расписной лавке, заулыбались.

Травник, в это время мысленно истолокший в порошок редкий камень и перемешавший его с Живой, догадался, что и сам стал жертвой хитрости предприимчивых девиц. Все ясно: его положение в Линдозере улучшилось. Дом справный, дурная слава мельницы позабылась, ремесло и продажа лекарств приносят доход, да и самого травника в городе видят намного чаще. Стоило ли удивляться, что заимодавец, прозорливый человек, проявил настойчивость? Да и свирюлл, который Альдан приобрел по сходной стоимости, тоже был в некоем роде подтверждением достатка.

Оценив размер выставленной на него ловушки, травник поспешил откланяться.

– Куда ты?! – воскликнула Ула, торопливо вставая и словно ненароком заступая проход.

– Сегодня еще есть дела.

– Уж не Яния ли? – Девушка поджала губы и взглянула на сестру в поисках подмоги.

– До встречи.

– Ты так исхудал! Совсем тебя эти пришлые изжили, – участливо, как ей, должно быть, казалось, произнесла Мория.

Сделав над собой усилие, травник смолчал и, отстранив Улу, вышел на улицу.

У дома Дан встретил Косому, которая с заговорщическим видом поманила его за собой. Решив, что дело снова касается коленей, травник со вздохом отправился за ней. Но каково же было его удивление, когда старушка привела его в сарай, где под тюфяком с соломой стоял сундук, какой обычно дают за девиц. Не успел Дан опомниться, как Косома вытащила из него платок, да такой красивый, что даже искушенному глазу было чем полюбоваться: густой, каким-то чудом сохранившийся, багряный цвет полотна был расшит узором из золотых и серебряных нитей, словно луговые травы да цветы затейливо вьются в лучах рассветного солнца.

– Это еще батюшке моему княж Заря пожаловал. Он его от дикого кабана спас, – с гордостью сказала старушка. – Здешние мастерицы так не умеют, тонкая работа. Как бы круто в жизни ни приходилось, достану, и печаль – не печаль. Смотри, будто ветер травы легонько треплет. Так вот, Данушка, прими платок этот заветный в дар.

– Благодарю, но не стану, – ответил ошеломленный Альдан. – Я не могу. Он наверняка очень дорог вам.

И еще ему хотелось добавить, что даже такое сокровище не заставит его жениться на одной из ее внучек. Но старушка, точно прочтя его мысли, усмехнулась.

– Дело твое, как с ним поступить. Я дарю, по доброй воле благословляю.

И Косома с поклоном протянула ему платок.

21

Чужой обычай

Мы с Янией весь день следовали проверенному веками линдозерскому порядку привлечения женихов: месили тесто, по локоть засунув руки в кадушку, раскатывали бесконечные пласты, добела топили печь.

Когда завечерело, искупались в Вороненке. Речная вода должна была очистить от мирского и подготовить к обряду. Так жрецы понимали единение человека с природой. Потом Яния заплела мне косы и подвела глаза сурьмой. Вместе мы вытащили из сумы белую, необыкновенно мягкую льняную рубаху, от которой шел свежий аромат мыльного корня. Длинные рукава и ворот украшала руническая вязь законов, охранительные слова от нечисти и чародеев. Я смеялась, когда затягивала шнурки на зарукавьях.

– Надо отнести пироги в поле, – сказала Яния и вплела мне напоследок в волосы красную ленту. – Там будут смотреть, какие мы из себя мастерицы.

– А твой каравай где?

– Еще вчера испекла с соседками. Заберем его по пути?

Но как бы ни старалась Яния помочь мне с выпечкой, поразить линдозерцев не удалось. Мой каравай получился расхлябанным и подгорелым. Так что в полях, рядом с выпечкой других девушек, я со своей стряпней удостоилась особого интереса.

– Что-то ты не очень-то замуж торопишься, – заметила Мафза.

Я кисло улыбнулась.

Вскоре завели хоровод. Шуршали ткани, развевались ленты, звенел звонкий девичий смех. Но нет-нет да и летел в меня чей-нибудь хмурый взгляд, словно это я была виновата в том, что Дана здесь нет. Но оно и понятно, разве есть у травника время веселиться? Он, должно быть, снова готовил Живу.

Пока никто не видел, я отломила от своей выпечки щедрый край, села подальше от хоровода и начала есть. Не пропадать же добру! Мне еще сегодня всю ночь по лесу бродить. Цветок не жених, его едой да нарядами не приманишь.

Линдозерские парни с удалым гиканьем сошлись в кулачном бою стенка на стенку. Шутливая драка вскоре приобрела иной размах, в ход едва не пошли коромысла, мотыги и дужки от телеги. Подубасив друг друга, парни взялись за распитие княжеских угощений. Сам княж тоже показался на празднике, облагодетельствовал горожан калачами и соленьями. После этого местные певцы трижды пропели ему хвалу и когда уже собирались петь четвертый, властитель крепости откланялся, перед уходом пожелав девицам быть мудрыми, а парням – находчивыми! И чтоб те были находчивыми в рамках дозволенного, отрядил своих дружинников для присмотра за игрищами.

Когда сгустились сумерки, в поле зажгли костры. Я заметила Янию, она стояла с другими девушками и о чем-то болтала. И выглядела очень хорошенькой.

Но общее веселье досаждало. Город казался таким беззаботным, игривым, изменчивым. Все забыли о торжище, о трещине на крыльце, о Менае. Неужто так просто можно забыть? Неужели нам, колдунам, всегда достается доля отрезанного ломтя?

Я поглядела на недоеденный кусок в своей ладони, на нарукавники с вышивкой Закона, на мои собственные наручи с маками… Где-то там, под слоем одежд, прячется настоящая правда.

Я – колдунья. Без рода, без памяти.

Но… я тут. И наблюдаю, выжидаю.

Такая же часть всего сущего. Ничего, что порознь. Ничего, что в поиске – мир, он ведь тоже разбит на три.

В моем сердце вспыхнуло темное пламя, вскинулись смутные образы.

Час настал.

– Лесёна, – позвала меня Яния. – Сейчас положено гадать.

– Пойдем с нами, – воскликнула одна из близняшек и потянула меня за собой. – Мы сейчас все идем. Все незамужние.

– Лесёна, ты еще через костер не прыгала! – закричала другая, с венком из полевых трав на голове. Через мгновение она водрузила на меня такой же и подтолкнула к взвившемуся вверх пламени.

«Придет день, и чародеи снова станут подлинной частью мира», – подумала я и улыбнулась, придерживая ароматный венец.

– Баня готова, – на старую мельницу ввалился Минт. – Да чего же хитрые твои соседи, ну нигде своей выгоды не упустят, весь день пришлось мясо для них свежевать! А они, подлюки, все выспрашивали, чего это мы вдвоем идем париться, когда весь молодняк на обрядах, чудь бы их побрала!

– А сами они где?

– Да тоже ушли, чтоб им икалось!

– Добро. – Альдан ссыпал остатки истолченного порошка свирюлла в Живу и размял спину. – Лекарство готово. Но сначала мы тебя хорошенько прогреем, раз эта чернь так не любит тепло.

Минт кивнул, а потом вдруг резко схватился за бок, словно та зараза, что жила у него под кожей, каким-то образом поняла слова травника и забоялась. Альдану в тот же миг показалось, что глаза парня затянулись чернотой. Минт, тоже почувствовав неладное, с усилием стал протирать глаза.

– Гадючье племя! Все так и пляшет!

– Не будем медлить. Кто знает, на что эта дрянь способна. – Травник отряхнул руки от каменной пыли, взял плошку с лекарством и вышел вслед за Минтом в сумрачную прохладу. Дом зиял темными провалами окон. Лесёна и Яния уже отправились на поле, и Альдан замешкался, на миг представив, как чародейка сейчас кружится вместе с другими девушками в праздничном хороводе. Сердце пронзило непонятной тоской. Как бы ни желал он разозлиться на нее за дерзость, всерьез этого сделать не получалось. В конце концов, подозрения Лесёны были не так уж далеки от истины.

Альдан не стал запирать мельницу, памятуя об обещании, данном близняшкам, но закуток с запасами все же закрыл на засов. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь по глупости отравился мухоморной настойкой или хлебнул крушины…

Лес выглядел тихим. Только на миг Альдану почудилось, будто в переплетении ветвей проступили очертания чьей-то длинной тени. Сегодня, согласно древнему обычаю, живые должны были войти в потустороннюю тишь, дабы испытать судьбу.

– Пусть твои боги будут к тебе благосклонны, Лесёна, – промолвил Альдан и развернулся. На душе скребли кошки, ничего общего с предстоящим лечением Минта не имевшие.

Ночь Папоротника напоминала людям о храбрости. Люди всегда жили на краю, даже когда Мечислав принес Закон. Средь мира чудного и проявленного, средь нечистивцев-колдунов и чудовых тварей. Берегом шла жизнь, и море Полуночи поглотило бы ее, если б не человеческая смелость, упорство и крепкие родовые узы. Ступая во мрак, храни таинство огня. В Законе воспевалась человеческая храбрость: вот почему воевали жрецы, вот почему оберегали людей – истинная добродетель рождалась внутри, из преодоления своего страха. Нет страха – и чудовым тварям не запугать. Мечислав повелел на Солнцеворот, прежде чем мир снова вспомнит пору долгих ночей, идти в леса, сталкиваться со страхами и, побеждая их, рождать любовь и крепкие семьи.

Минт постарался на славу. Едва травник вошел, как его тут же обдало волнами трескучего жара. Альдан быстро разделся, завязал поперек живота кусок чистого полотна, сделал повязку на голову, чтоб пот не застил глаза и обернулся к Минту – тот стоял полностью нагой и с равнодушным лицом рассматривал рану. Но спокойствие это было напускным: на скулах у парня обозначились желваки, жилы на шее напряглись, а руки были стиснуты в кулаки.

– Вот, – сказал Альдан, вручая Минту свежую корпию и новую Живу. – Помни, у меня закончился свирюлл, и потому попытка будет только одна.

Про себя Альдан еще добавил, что им повезет, если ранее не изученные свойства свирюлла не убьют парня.

– Я все вытерплю, – процедил Минт, поняв, на что намекает Альдан.

Травник помедлил, а потом произнес:

– И еще… Я думаю, оно будет сопротивляться.

Минт вместо ответа вытащил из своей одежды небольшой, но искусной работы клинок, весь покрытый незнакомой вязью, и показал его травнику.

– Делай, что должно.

Минт отправился в парилку первым – травнику нужно было как можно дольше сохранять свежий разум. Выждав положенное время, Альдан вошел внутрь, и его глазам предстало чудовищное зрелище: одна половина тела парня, левая, все еще оставалась человеческой, в то время как пораженная правая была оплетена черными щупальцами. Их можно было издали принять за нательные рисунки, какие наносили на себя заезжие торговцы из екадийских пустошей, но, подойдя ближе, Дан увидел, как черные жгуты ходят под кожей, точно пиявки. Сама кожа при этом натягивалась, словно тонкое полотно. Минт полулежал, привалившись головой к стене. Губы у него растрескались, и вокруг них виднелись потеки запекшейся крови.

– Чтоб все поганое колдовство провалилось к чудням, – прохрипел Минт.

Подавив приступ отвращения и дурноты, Альдан щедро зачерпнул горсть Живы, но не успел приблизиться к парню, как тот потемневшей рукой выбил лекарство.

– Надо было меня связать! – вскричал Минт.

Альдан увернулся от нового удара. К счастью, мазь упала на раскаленные печные камни и, испаряясь, наполнила баню горьким травянистым ароматом. Минт испустил такой вопль, словно с него живьем сдирают кожу.

Альдан понял, что угадал со свирюллом правильно, и это усилило решимость. Он взял новую порцию лекарства и прихлопнул ее на место зарубцевавшейся раны. Оттуда, точно смола, хлынула густая черная гниль. Минт содрогнулся. Изо рта и правого глаза потекла кровь. Тело бедняги могло не выдержать борьбы со скверной, нужно было что-то срочно предпринять.

Альдан набрал в ведро воды, добавил в нее Живу, плеснул получившуюся смесь сначала на камни, а потом окатил Минта с головы до ног.

– Оставь это тело! – заорал он.

Призрачная бледность Минта сошла вместе с водой. Черные жгуты втянулись в рану, остатки скверны растеклись на полу, и в помаргивающем свете было видно, как они шипят, точно масло на сковороде.

– Получилось, – выдохнул травник, оседая на пол. Несмотря на жар, его пробрал озноб от увиденного.

Вдруг Минт резко встал, точно что-то подняло его на невидимых крюках. Глаза распахнулись, но в них была тьма.

– Я вдоволь насмотрелся на тебя, травник. Теперь я знаю все твои тайны. – Тонкие губы Минта исказились, и из груди вырвался хриплый смех. – Вскоре ты сослужишь мне хорошую службу.

– Кто ты?! – крикнул Альдан, вскакивая. – Назови себя!

– В свое время, травник, в свое время…

Из глаз Минта хлынуло черное облако, точно рой мух, оно взвилось к потолку и просочилось в щели. Звериное чутье внутри Альдана взвыло от ярости, гнева и досады. Ему хотелось догнать и разорвать в клочья это существо. Он почувствовал его неживую природу, противоестественную, злокозненную суть. Что бы это ни было, оно пришло из леса!

Минт упал на лавку и издал едва слышный стон.

Травник очнулся, взвалил парня на плечи и поволок на улицу. Свежий воздух оказал на них обоих целительное действие: Альдан перестал стискивать зубы от ярости, а Минт немного пришел в себя.

– Мы победили, – едва двигая губами, произнес парень.

– Нет, – отрывисто сказал Альдан. – Эта дрянь просто отступила.

Чувства победы не было. Травник знал, что всего лишь выгадал время, и более того, то существо из леса узнало что-то важное, когда смотрело на Альдана глазами Минта.

Девушки шли по Линдозеру, распевая песни, и мы с Янией старательно им подпевали. Судя по угрюмо сдвинутым бровям Янии, святоборийскими обычаями она тоже сегодня была сыта по горло. Я же воспринимала происходящее отстраненно, все более погружаясь в цепенящий страх, и чем скорее мне надлежало отправиться в одиночку в лес на поиски цветка, тем незначительнее казалось все вокруг.

На площади к нам присоединилось несколько парней, отчего наше шествие стало выглядеть куда как чудно: двое молодцов тащили в руках что-то громоздкое, обтянутое темной тканью (что придавало ему пугающее сходство с домовиной), а остальные несли зажженные свечи. Редкие прохожие останавливались, желали удачи и осеняли нас благословляющими жестами. В узком окне мунны мелькнула знакомая чуть сгорбленная тень просветителя. Я зачем-то помахала ему рукой.

– Куда мы идем? – спросила я у одной из близняшек.

– Увидишь, – ответила та, широко улыбнувшись.

Но когда мы повернули на знакомую улицу, у меня закралось нехорошее подозрение.

– Мы что, идем к старой мельнице? – воскликнула я, не сдержавшись.

– Согласно древнему обычаю, гадать надлежит в месте, где давно никто не жил, – сказала Яния.

Девушки зашумели, обменялись взволнованными взглядами.

– А Альдан знает? – спросила одна с подозрением в голосе.

– Знает. – Близняшка – кажется, Ула – уверенно распахнула дверь мельницы, и все гурьбой хлынули туда.

Внутри было темно и чувствовался еле уловимый запах сушеных трав. Парни водрузили на стол огромное бронзовое зеркало в растрескавшейся раме, Яния и близняшки расставили возле него тощие свечи из мунны. Я заметила, что большинство девушек притихли и, сбившись в кучку, озирались по сторонам.

– Все готово, – улыбнулась Мория. – Лесёна, ты будешь первой. Ты в наших краях недавно, и было бы несправедливо заставлять тебя ждать!

Остальные переглянулись, как мне показалось, слишком понимающими взглядами, будто знали что-то, недоступное мне.

– Что нужно делать? – сухо спросила я.

– О, все просто. Просто садись, смотри в зеркало да приговаривай: «Суженый-ряженый, явись ко мне!»

– И все?

– Я же говорила, что просто! Этот обычай, он как игра.

Меня так и подмывало спросить, чем этот святоборийский обычай отличается от колдовства, ведь что ни говори, а со стороны могло показаться, будто им мы сейчас и будем заниматься. Ну конечно. Стоило догадаться: для них, выросших под сенью старых законов и сказок, запретное ремесло – нечто вроде баловства. Опасная игра, от которой горячится кровь.

И в чем-чем, но в этом уступать мне совсем не хотелось, моя кровь теперь была что огонь.

– Ладно, – ответила я. – Игра так игра.

Я взяла с пола свечу, прошла, поскрипывая половицами, к столу и опустилась на лавку перед зеркалом. Придвинувшись ближе, я всмотрелась в открывшееся мне зрелище: пламя свечи, снизу вверх, превращало лицо в угрюмую маску с гривой торчащих в разные стороны волос; сумрак лежал на плечах, точно теплая шаль. Пучки трав над головой отбрасывали чудные, помаргивающие тени по стенам. Я поежилась.

Девушки и парни, шутя и подталкивая друг друга, покинули старую мельницу.

Когда дверь закрылась, я сказала:

– Суженый… ряженый…

Голос почему-то сорвался, стал тоненьким. Я затаила дыхание, не смея шелохнуться и, повинуясь не то страху, не то порыву вдохновения, бросила в чашу ветку полыни, что лежала рядом.

– Покажись!

От моих пальцев сушеные листья потемнели и скрючились, горький едкий дым взвился вверх. Чернильная тьма за спиной выцвела и превратилась в туман. Омут зеркальной глади чуть смазался. Я моргнула, вгляделась…

Но отражение осталось ровно таким же, как и было. Я раздосадованно оттолкнула от себя миску с дымом, собираясь встать, но тут в центре зеркала вдруг показалась точка. Сначала мне почудилось, что это грязь, я потянулась к ней, чтобы счистить, но точка внезапно задвигалась. Сначала легонько так, несмело, а потом завертелась, набирая скорость.

Я подалась вперед. Казалось, то не точка, а зверь: волк или огромная собака. С каждым кругом зверь рос и обретал все более ясные черты. По коже прошел мороз: не оставалось ни малейших сомнений, что зеркало показывало мне мою судьбу. Но что это значило?

Зверь добежал до края рамы, а потом вскинул пасть вверх и… завыл.

Я вскрикнула, закрыла глаза руками. А когда вновь отважилась взглянуть на зеркало, там снова отражалось только мое лицо, но оно было моим и не моим одновременно! И за спиной – не мельница. Высокие своды какого-то каменного строения, узкие кованые окна. К своему ужасу я обнаружила, что мой зеркальный двойник наг, и лицо у него какое-то странное: глаза расширены, на щеках алеет яркий румянец, губы слегка приоткрыты. Словом, выражение самое что ни на есть сладострастное. Я не знала, что пугает меня больше: эта развязная девица с моим лицом или то, как ее рука мягко скользнула по телу и принялась вытворять всякие непотребства…

Я почувствовала, как меня с головой окунает в жар.

– Боги милостивые, да что же это творится, – прохрипела я, хотя богов сюда приплетать определенно не стоило. И тут же все стало еще хуже. Зеркало затянул алый бархат, за ним мелькнули тени – женская и мужская, послышался новый вой, зеркало задрожало… и треснуло. Ровно в том месте, где появилась точка со зверем.

– И п-п-правильно, – срывающимся голосом сказала я. – Нечего тут…

Но радоваться было рано, потому что из точки по всей поверхности зеркала разошлись трещины в форме древа с ветвистой кроной и переплетенными корнями. Совсем как на старой карте, совсем как Древо Трех Миров.

– Проклятье! – воскликнула я, вскакивая. – Чтоб я еще раз…

Вдруг стены дрогнули и послышались такие ужасающие стоны и ор, словно из-под земли лезли полчища неупокойников. Жиденькие свечки, кроме одной, прогорели и погасли. Чудилось, будто заскрипело и повернулось старое мельничное колесо.

Я метнулась к двери, подергала – тщетно. Она была закрыта. Попробовала и так, и эдак – глухо.

Был же и второй выход… Но и он оказался заперт! Я споткнулась, упала на пол, потянув за собой последнюю свечку, та прокатилась по полу и погасла. Ор не прекращался. Он звучал неистово, раскатисто и… даже как-то весело.

Тем временем мельница погрузилась в кромешную тьму. На меня накатила волна цепенящего ужаса. Внезапно все, что я слышала о проклятии леса, о загадочной смерти мельника, о силе Нижнего мира, обрело плоть. Я зажала ладонями уши и что было сил завизжала.

И вдруг стоны прервались. Послышался заливистый смех, потом голоса, новый хохот, несколько разрозненных воплей…

Пошатываясь, я поднялась на ноги.

Что ж, глупо было думать, что здешние девушки действительно прониклись ко мне доверием. Чего они добивались? Чтобы я не принимала участия в Ночи Папоротника? Чтобы завтра по городу ходила молва о том, как я визжала на все Линдозеро, словно ощипанная курица?

В глазах предательски защипало, но то была не просто обида. Это чувство было хорошо мне знакомо: втравленное в самую душу еще с тех самых пор, когда мы с Федом днями тряслись на раздолбанных телегах, с тех зим, когда ноги стыли в разбитых лаптях, с тех времен, когда с первым снегом приходилось соглашаться ночевать в любом хлеву, укрываясь драным жупаном Феда. Это была злость. Злость на постоянное презрение в глазах тех, кто решил, что я недостаточно хороша для них.

И если мне удалось выжить, несмотря на бродяжнический быт и происки червенцев, то этим девицам меня и подавно не сломить. Я, словно крапива, все равно вылезу, все равно выстою, ведь сколько не обдирай, мой огонь и колдовство навсегда со мной. До самого конца.

Под скрип мельничного колеса я сжала оберег в руках. Сквозь опаленную кожу лился огонь. Из камня – ласковый и теплый, из меня – дикий и злой.

На стыке двух языков пламени плясало новое видение.

Жар! Вот что я чувствовала, вот что застилало мне глаза. Удушливая волна катилась с треском, подгоняла. Мы вбежали в старую башню, и я тут же в изнеможении упала.

– Погоди, – сказал мой попутчик. – Рано останавливаться.

– Только не оставляй меня, – мой голос молил и заклинал. – Не оставляй меня одну, Дарен.

Мгновение он раздумывал.

– Возьми меня за руку и ничего не бойся, поняла?

Я подняла на него взгляд. Сердце все еще дико стучало о ребра, мир несся в дикой пляске, но меня пробила резкая, ошеломительная уверенность – это он. Мальчишка из прошлого, чья тень являлась ко мне в ночи Червоточины. Он, чей сгорающий в пламени образ был единственной памяткой о том, что и я была когда-то маленькой, где-то жила, любила кого-то и теряла.

Он.

Дарен.

Сейчас на его лице лежали лохматые смоляные пряди, и сам он походил на взъерошенного воробья, но его уверенность и слова заливали смелость в жилы. Я кивнула и, собравшись с силами, встала.

Укрытие оказалось ненадежным. Между треснувшими каменными плитами торчала сухая трава. Мы спрятались в ней, глядя на полыхающие языки пламени за разбитыми окнами.

Дарен держал меня за руку, и, когда его ладонь сжимала мои пальцы, я чувствовала, как мучительно бьется внутри сердце. Дарен сказал, чтобы я не боялась: его чары отведут преследователей в другую сторону и скроют наше убежище.

Теперь, когда я сама шла по колдовскому Пути, знала, каких усилий стоят такие сплетения. Теперь я видела, как в словах Дарена билась заточенная в домовину ледяного спокойствия ложь. Странно, но я все-таки помнила, каково это – когда он смотрит на меня. Изучающе, но вместе с тем – понимающе. Как чувствуется каждая мысль, каждое соприкосновение наших разумов. Я откуда-то знала, какое у Дарена лицо, когда к нему в голову приходила какая-то идея, как он днями и ночами сидел над рукописями, склонив лохматую голову. Как высоко у него поднимались брови, когда он делился своими открытиями. Удивительно, как много я теперь помнила про него, и как мало – про все остальное! Как будто рядом с ним я не знала, чем были заняты мои мысли.

Пламя за стенами подбиралось ближе. Дарен как-то хрипло, с присвистом вздохнул и сжал мою руку сильнее. Его глаза прятались в тени свисающих наискось волос, тревожно поблескивая. Между нами временами пробегала тонкая нить, легкое мгновение, когда я слышала его мысли как свои.

Защитные чары таяли. Крики преследователей звучали все ближе.

– Теперь бежим. – Он сжал зубы. – На другой стороне нас ждут друзья. Мы спасемся.

Я до сих пор ясно слышу его голос, точно он сам шепчет мне на ухо.

Сила вскипела во мне волной и вылилась из рук руной прямой силы. Дверь сорвало с петель, и она, кувыркнувшись, отлетела до ограды, и вместе с ней улетело несколько бревен. Из кустов с криками разбегались кто куда линдозерские девчонки и парни.

Я вышла из старой мельницы и пошла к озеру вверх по течению Вороненки.

Колдовское время пришло.

22

Ночь Папоротника

– Ты как? – спросил Альдан.

– Как будто чудни драли, – ответил Минт с кривой усмешкой. – Но спасибо тебе. Я теперь твой должник… А знаешь, что это значит?

Альдан слушал его вполуха: судя по всему, парень совсем не ведал, что произошло здесь только что. А значит, те слова предназначались Альдану лично. Враг снова показал свое лицо.

– Любомудр с меня три шкуры теперь спустит. Но ты знай, я все это не для красного словца помянул. Ох… Видели бы соседушки сейчас, как мы полуголые вываливаемся из бани, – бормотал парень. Но увидели их не соседи: мимо стремительно пронеслись несколько парней и девушек с венками на головах.

– Не ходите туда! – крикнул им кто-то.

– Старый мельник вернулся! – визжал девичий голос. – Он сожрал ее! Сожрал!

– Кто кого сожрал?!

– Наконец-то! – Последней из темноты выскочила бледная Яния. – Там, в мельнице, Лесёна…

Альдан перепоручил Минта ей и рванул вперед, перепрыгнул валяющуюся под грудой поломанного забора дверь и влетел в мельницу.

Внутри было темно и пусто. Но одно было хорошо: если здесь и приложила руку сила, то определенно не мертвая. Отовсюду просто сквозило колдовством и гневом. По крайней мере, ни старый мельник, ни тварь из леса сюда не добрались. Так что же произошло?

Когда травник вернулся к дому, Яния и Минт переговаривались, обмениваясь быстрыми, резкими словами.

– Они сказали, что это обычай! – со злостью говорила девушка. – А потом заперли ее там! Я пыталась их остановить…

– Тихо! Где мой клинок? – с тяжелым хрипом сказал Минт и дернулся, похоже, пытаясь встать. – Мы должны найти ее.

– Твой клинок остался в бане, – произнес Альдан и, видя, что тот все равно готов ползти обратно хоть на бровях, сказал: – Я принесу.

Яния догнала его у сломанной ограды.

– Дан, ты должен знать, я не хотела такого!

– Я знаю.

– И еще кое-что… – едва слышно начала девушка. – Ради тебя я…

– Это мне тоже известно, – оборвал ее Альдан, и девушка вскинула на него наполненные слезами глаза. – Прими мой непрошенный совет, позаботься сейчас о Минте.

Яния обреченно и, как показалось Альдану, с обидой посмотрела на него, а потом, не произнеся ни слова, повернулась и пошла обратно.

Мрак скрадывал все, но дальше травник шел уверенно. Чем больше происходящее вокруг переставало поддаваться какому-либо разумению, тем сильнее Альдан чувствовал ясный и мощный голос своего чутья. Волоски на коже стояли дыбом и кровь была разгорячена от жара – все его тело напряглось, словно перед прыжком. Травник чувствовал, как с каждым шагом под ногами прядется нить нового пути.

Сегодня ночью все изменится.

То, что враг заговорил с ним, только раззадорило. Тварь почувствовала угрозу, запереживала и решила выйти из тени, чтобы напугать его. Альдан улыбнулся. Чем ближе была опасность, тем острее он ощущал собственное биение жизни, тем сильнее ему хотелось ощутить всю ее полноту. Внутри него урчал зверь, почуявший свою силу.

В бане по-прежнему горела оставленная свеча. Клинок обнаружился под ворохом одежды. Альдан взял оружие и сразу же понял, что то зачаровано и связано с Лесёной: в носу защипало от знакомого запаха пепла. Похоже, клинок имел колдовское естество.

Альдан понял: сегодня, в антрацитовом мраке чащи, он найдет свою судьбу.

«Иди через лес, путник.

Пусть касаются плеч твоих ветви деревьев, пусть болотные кочки сами ныряют под ноги. Не бойся коряг – твоих стоп им не коснуться. Не бойся лиходеев – их здесь нет. Не бойся тварей лесных – все они спят сейчас.

Что тревога твоя, путник?»

Мне пришлось немного поплутать, чтобы отыскать озеро во влажной темноте леса. Хорошо, что ночь не пугала. Словно путник из того отрывка, что мне удалось перевести из таблиц, я шла вперед. Кажется, истинный смысл сказания стал мне понятен, только пламя лихого отчаяния толкает вперед, во мрак, на поиски нового путеводного света.

Спотыкаясь о камни и непрестанно жаля стопы о сорняки, я выбралась на берег, с которого жительницы Линдозера обычно полоскали белье, и направилась дальше, туда, где сгущалась молочная дымка тумана. На дикий берег.

Я стянула с шеи свою обрядовую ленту и ступила в озерную воду. Звездные лики отражались в ее глади. Камень как будто почувствовал, что пришло его время, налился тяжестью, потеплел.

«Проходи, путник! Нагой садись на дощатый пол, склоняй голову, принимай дары. Заведут хоровод сестры, будут касаться тебя руками, каждая будет что-то шептать, травами да цветами посыпать, глиной да пеплом голову окроплять.

Дыши, путник! Живи, путник! Стань тем, кто ты есть, путник!»

Старая сказка и тут преподала мне урок: быть честным – все равно что нагим.

– Хэй, Крылатая! К тебе обращается колдунья Пути Разрушения Лесёна. Колдунья… огня.

Здесь нельзя быть другой. Здесь я должна быть самой собой. Только так можно пробудить древний обычай.

– Прошу у тебя помощи в ночь летнего Солнцеворота! Укажи дорогу, помоги…

– А вот на это я бы посмотрел.

Я оступилась на скользком иле и упала.

– Чего ты сюда пришел? – спросила я, вставая и потирая ушибленный локоть. Дан был в светлой рубашке, и волосы, заплетенные в косу, при лунном свете отливали серебром. Он стоял, облокотившись о ракиту, и, судя по всему, уже давненько.

Намокшая одежда незамедлительно облепила тело.

– Отвернись, – приказала я, тяжело дыша.

Но когда я выбралась на берег, Дан продолжал бесстыдно смотреть и даже не удосужился протянуть руку. Как много он успел расслышать?

Я, злясь и попутно сотрясаясь от холода, подошла к нему и, сложив руки на груди, поинтересовалась:

– Зачем ты здесь?

По лицу Альдана было непонятно, какие выводы он успел сделать из услышанного. Травник был странно молчалив, и от одной только тишины становилось не по себе, не говоря уж о том, как пристально он впивался в меня взглядом. Это, надо признать, возымело действие: мой боевой пыл поутих. Я сделала шаг назад, но уперлась спиной в дерево. Сквозь тонкую ткань рубахи чувствовался каждый его изгиб.

– Ты же не собирался идти на игрища, – сказала я. Альдан снова не ответил, и на этот раз его молчание вызвало во мне злую досаду. Мало того, что заявился так не вовремя, так еще и ответ держать не соизволил.

– Ну вот, теперь я твоя невеста. Бери, раз нашел. – Я рассмеялась, пытаясь смутить травника сильнее, чем он меня.

– И возьму, – вдруг сказал Альдан, мигом оборвав мое веселье. В следующее мгновение он схватил меня за кисти рук и поднял их над моей головой. Я дернулась, но в худощавом травнике хватало силы, чтобы не дать освободиться.

– Отпусти, – сказала я склонившемуся Альдану. Пряди волос щекотали лицо.

– Я знаю, кто ты, – выдохнул он.

Я прикрыла веки. Все.

– Колдунья, – произнес Альдан, проводя большим пальцем руки по моей все заживающей ладони. Он еще не успел договорить, а все во мне перевернулось три раза.

Словно из пустоты до меня долетел собственный голос, каким-то чудом не дрогнувший:

– Ты пришел, чтобы отдать меня червенцам?

Травник ослабил хватку.

– Мне они безразличны, – наконец ответил он холодно.

Какое-то время до меня доходил смысл сказанных Альданом слов.

– Ты тоже колдун?

Тут он, к моему удивлению, улыбнулся.

– Нет, просто слишком хорошо знаю жрецов, чтобы верить, будто их усилия в полной мере оправданны.

– После всего, что произошло в Линдозере, можно было бы не сомневаться, – пробормотала я, освобождаясь и прячась за дерево. На ладонях все еще словно бы осталось его прикосновение, и я поспешно провела пальцами по шершавой растрескавшейся коре, чтобы сбросить наваждение. – Ты же видел, на что способен Менай.

– Это не он, – ответил Альдан, выглядывая из-под склоненной к воде ветви. – Настоящее зло все еще не наказано. Менай был мелкой сошкой.

Внутри меня все похолодело.

– Что… что ты имеешь в виду?!

Голова шла кругом. То, что Альдан спокойно рассуждает о колдунах, еще куда ни шло, но его последние слова выбили почву из-под моих ног.

– Где-то в этом лесу прячется настоящий виновник. – Травник отогнул ветвь, пробираясь вперед, и она плюхнулась обратно, обрызгав меня водой вперемешку с тиной.

– В лесу? – быстро сказала я, облизывая губы и остро ощущая на них привкус озерной воды.

– Минта ранил не просто какой-то зверь… верно?

Я кивнула.

– Это был червенец по имени Колхат. Он преследовал нас до самого Линдозера и напал. А во время схватки… в него вселился Драург Алый Ворон, и Колхат изменился. Стал настоящим чудовищем.

– Драург? – В голосе Альдана послышалось и изумление, и торжество. – Из Ардонии?

– Ты знал его?

– Он бывал здесь. Я видел, когда жил в крепости. Драург всегда привозил с собой пленного колдуна и сам же его казнил.

Он осекся, заметив мое лицо.

– Верю, – мрачно сказала я. – Правда, в действительности мало кто знает, что Драург и сам не прочь побаловаться колдовскими знаниями. Точнее, колдовской кровью.

– Так значит, Драург. – Альдан, похоже, обдумывал какую-то мысль и не спешил ею поделиться. – Быть может, его и называют Другом Змей.

– Другом Змей?

– Колдун, которого я видел в лесу среди неупокойников.

– Да, это похоже на Драурга… Наместник Ардонии укреплял свою власть кровавым колдовством, – проговорила я. – Но что он такое на самом деле, мне неведомо.

– Вы поэтому приехали сюда? Найти что-то против него?

Я огляделась по сторонам, ища поддержки в тенях ночного леса. Дан слишком умен, он почует неправду. Но как сейчас сказать ему обо всем?

– И да, и нет, – выдавила я.

Травник не стал допытываться.

– Здесь опасно, – лишь со вздохом пробормотал он.

– Я знаю.

Альдан покачал головой.

– То, что ранило Минта, какое-то время жило внутри него, пока я сегодня вечером не вытравил эту гадость совсем. Он мог погибнуть. Все мы могли…

От этой новости я ненадолго выпала из разговора. Как вышло, что я не знала?

– Он просил это скрыть. – Дан заметил мою растерянность.

– Узнаю братца.

– И, судя по тому, что ты рассказала про Колхата, Минту на редкость долго удавалось сопротивляться.

Он говорил это, чтобы успокоить меня, уж слишком проникновенно звучал его голос. Мне было трудно злиться.

– Все это время ты лечил его, – вдруг поняла я. – Альдан, ты… Я так благодарна тебе!

Я осеклась, а потом вдруг поняла: получается, травник все это время знал про нас и молчал!

– Постой! – воскликнула я. – Ты все это время знал про Минта, про меня… И ты жил с нами рядом?

Дан рассмеялся.

– Уж лучше жить с чудью, чем ее бояться.

Теперь покачала головой уже я.

– Мафза была права насчет тебя.

– Да? – заинтересовался травник. – И что же она говорила?

Ночной летний воздух холодил мокрую ткань, под которой моя кожа покрылась мурашками. Я обхватила себя руками, пытаясь унять мелкую дрожь. Конечно, мне было приятно как ни в чем не бывало говорить с Альданом о колдовстве, но все-таки в том, чтобы делать это посреди леса в промокшей насквозь одежде, были и свои недостатки.

– Постой. – Альдан достал что-то из-за пазухи и накинул мне на плечи. – Вот. Это тебе.

Материя была невесомая, но почти сразу же обволокла меня теплом, прогоняя дрожь.

– О… благодарю, – искренне ответила я. Даже в лунном свете было видно, насколько хорош платок, подаренный Альданом. – Ничего прекраснее в жизни не видела!

– Я тоже, – отозвался травник, не отводя глаз, и я почувствовала, как мои щеки тронул румянец.

– Ладно, – сделав глубокий вдох, сказала я. Больше мне не хотелось думать о том, могу ли я доверять травнику. – Ты слышал что-нибудь о Печати?

Альдан воспринял вопрос спокойно.

– Я не знал, что это такое, но знаю, что к Печати может приблизиться только человек из рода Зари, рода Мечислава. Только тот, в ком течет благословение Единого.

«Неужели его совсем нечем удивить?» – подумалось мне.

– Мечислав создал Печать, чтобы заточить под землю Чудову Рать. Как ему удалось это сделать?

– Не знаю, Лесёна, – произнес Альдан. – Но у нас один враг. Друг Змей… Значит, Драург… Тот, кому подчиняется злая сила леса.

– Чудова Рать?

Дан нахмурился.

– Чудова Рать… Мечислав… Они так далеки от нас сейчас! Я бы хотел верить, что лес с ними связан, но, боюсь, все куда проще и хуже. Драург – колдун крови, приспособившийся выживать на наших землях. Равное зло для всех нас.

Я покачала головой. Впервые за долгое время мне было спокойно. Рядом с Альданом я словно точно знала, что все получится.

– Дан, если ты отправишься со мной этой ночью на поиски Печати, я докажу тебе, что наследие Мечислава ближе, чем кажется.

«И восстанешь ты новый, не тот, кто был, отныне страха не ведающий, и выйдешь на крылечко, да как падешь в мох болотный, да и примет он тебя. Глубоко-глубоко просочишься в недра земляные, словно зернышко, и взрастешь к небу стройным деревом.

Отныне лес – дом твой».

– Идем. – Дан шагнул в озеро, уверенно двигаясь вперед, и потянул меня за собой. Я пошла следом, не противясь.

Галька и песок пробивались сквозь пальцы ног, и озеро мягко, волна за волной, принимало меня обратно.

– Лесёна, твоя лента… Украшение на ней светится.

Я стянула оберег и протянула его над водой травнику.

Глаза Альдана слегка расширились от удивления. Он благоговейно взял ленту.

– Видела то, чего не замечали другие? – наконец вымолвил он.

Я помотала головой, а потом вспомнила: всполохи зеленого и туман в корчме, тени-руки за спиной Драурга. Видение в роще наемников. Я осторожно сказала:

– Одна вакханка коснулась обрядовой ленты и моего лба со словами «открытая дверь».

– Добро. – Травник улыбнулся. – Потому что тот, кто носит его, ясно видит.

– Вот как… – Я покосилась на оберег.

– И это не камень, а семечко.

– Семечко?

– Да. Со священного Древа, чьи ветви подпирают небеса, а корни уходят в самые недра. Семена Древа даруют ясность тому, кто его носит.

Я скосила глаза на оберег. Откуда у Феда взялась такая вещица?

Но если это семя священного Древа, то ему и правда ведомо то, что делается во всех Трех Мирах, ничто от него не укроется: ни божественная явь, ни темный морок Нижи, Нижнего мира.

– А я-то его продать собиралась…

Альдан пришел в ужас от моих слов.

– Такое было у самого Мечислава, когда он сокрушил царя Полуночи. Это великий дар, Лесёна.

Камень-семя едва заметно помаргивал и изредка наливался рубиновым цветом. Альдан склонился над отражением в воде и, едва луна показалась над озером, заключил оберег в ее сияющий круг. Вода под нами превратилась в бело-алое полотно, в нем угадывались наши с ним смутные тени. Волны с тихими перекатами омывали береговую гальку, и вокруг царила такая тишина, что когда травник заговорил, голос прозвучал очень близко.

– Знаешь, что дальше? – спросил он.

– Нужна плата… Нужно что-то отдать, чтобы начать.

– С колдовством всегда так.

– Разве честность – не лучшее начало?

– Нет, если нас с тобой двое, и мы – во всяком случае, я – не до конца правдивы.

– И после этого ты будешь утверждать, что не колдун?

– Играем по правилам. – Глаза травника сузились. – Я первый.

– Что ты отдашь? – спросила я с тревогой.

– Первый поцелуй.

Дан обхватил мое запястье и потянул на себя. Миг, когда я еще не вполне осознавала то, что вот-вот произойдет, казался бесконечно долгим. Но когда наши губы встретились, время, да и мир вокруг окончательно изменили свой ход; тела тесно прильнули друг к другу, руки переплелись. Голова закружилась, я ощутила, как по моим жилам заструился огонь, когда прикоснулась к горячей коже Альдана. Еще миг, и его жар слился с моим, и я, не осознавая, потянулась и ответила на поцелуй с не меньшим пылом. Ладонь Альдана коснулась живота, поднялась вверх и легко стиснула меня. Я вскрикнула, пораженная этим внезапным прикосновением, и отстранилась – в животе разливалось знакомое болезненное чувство, предшествующее слабости.

– Я…

В губы точно вложили раскаленное железо. Я отстранилась.

Вид у Дана был безумный: глаза блестели, грудь тяжело вздымалась. Я не знала, что ему сказать, мне хотелось целовать его дальше, но мое тело не желало его прикосновений.

Далекое эхо позабытого несчастья повисло меж нами. Благо, Дан быстро пришел в себя.

– Твоя честная плата тоже принята, – сказал он своим обычным голосом, кивая на воду.

Я, точно во сне, уставилась на зачарованный круг, хотя все во мне дрожало и билось. Тело и разум сошлись в поединке желаний, я хотела прикоснуться к Альдану, вдохнуть пьянящий аромат его кожи, спрятаться на груди… Но тело, и в особенности губы, словно одеревенело.

В отражении была уже не луна, сквозь пелену облаков светил поток лунного света в виде волчьего следа. Я подняла голову к небу и увидела точно то же самое, только наоборот.

– Поиск начался, – произнес Альдан. – Видишь, куда падает свет через волчий след?

– Там и есть папоротника цвет, – отозвалась я.

Идя рука об руку, мы выбрались на берег. Но в этот раз я не мерзла. Все тело охватил какой-то неизвестный жар.

– Альдан… – начала я.

– Тише, Лесёна, – вдруг напрягся травник, останавливаясь.

Я немедленно осмотрелась по сторонам.

– Драург? Червенцы?

В лесу явно что-то происходило, потому что до нас доносились обрывки слов, шелест и позвякивание.

– Кто бы это ни был, нам лучше поскорее уйти.

Альдан велел мне не отставать и устремился в чащу. Какое-то время мы двигались в полумраке, успешно избегая встреч с другими обитателями леса. Альдан был хорошим проводником и превосходно разбирался во всех тропах. Дважды я замечала в зарослях какие-то смутные тени, и оттого, что травник сразу же делал поворот, стало казаться, будто и он видит их.

Мы поднялись на холм, когда до места, обозначаемого лунным сиянием, оставалось совсем немного. Но едва спустились, как свет начал таять и наползли клубы тумана. Я поежилась и, переступая с ноги на ногу, удостоверилась, что белесая дымка не исчезает.

Вдруг Альдан резко потянул меня вниз. Рядом раздались шаги, приглушенный смех и звуки поцелуев.

– Куда-то не туда нас завел поиск, – в негодовании прошептала я.

Но Альдан отчего-то развеселился.

– Ты боишься влюбленных почти так же, как червенцев? – спросил он с приглушенным смешком.

– Мы теряем время!

Мы с травником медленно отошли в сторону, и вскоре все звуки стихли.

Волчий след мигнул совсем в другом месте.

– Поиск усложняется, – предположил Альдан, поддевая носком сапога землю. – Хм… Погоди-ка…

Травник покопался за пазухой и достал крошечный мешок. Запустив туда руку, он извлек пригоршню золотистого порошка, который медленно мерцал и переливался, отбрасывая легкие блики на его склонившееся лицо.

– Это золотая пыль, – опередил меня своим ответом Дан. – Я сам ее создал.

Он резко подкинул пыль в воздух, и она, вопреки ожиданию, не исчезла, а зависла в воздухе, в локте от земли, освещая таинственным блеском мох и корни деревьев. Я охнула, забыв испугаться.

– Какая красота! Так не бывает…

– Ну, – травник почесал запястье, – мне удалось раздобыть асканийские цветы, а они светятся ночью. Взял за основу споры Летучего гриба.

– Ты потрясающий, – благоговея, прошептала я.

– У меня был хорошие учителя, – сказал Альдан, отводя глаза.

Туман продолжал уплотняться возле нас, и только мерцание пыли помогало различать впереди травника.

– Так, давай руку. Не бойся, – добавил он с тревогой. – Тут начинается болото. Иди за мной след в след.

Ладонь оказалась теплой. Травник вел, я думала о живом огне рядом, и темнота отступала.

Наконец мы выбрались на лесную прогалину, и я осмотрелась. Когда-то здесь был колодец, но теперь остались лишь заросшие травой трухлявые бревна.

Лунный свет истончился, но и туман отступил. Я увидела прогалину, густо поросшую папоротниками. Цветок был здесь! И ровно такой, каким его описывали в сказках: маленький, трепещущий от неосязаемого ветра, налитый алыми и пурпурными соками. Вокруг него носилось множество светлячков, и когда мои глаза привыкли к необычному свету…

– Да чтоб мне провалиться! – воскликнула я.

Мы с Альданом были здесь не одни, под ракитой на противоположном конце поляны притаился кто-то еще. Меж ветвей проступали черты угловатого лица; чащоба волос с коркой из засохшей глины; синевато-зеленая кожа… И руки – слишком длинные для человека.

– Чудь! – потрясенно воскликнула я.

– Ты тоже видишь? – взволнованно отозвался Альдан.

– А то!

Это было самое невероятное создание из всех, что мне довелось встречать, даже непонятно было, какого оно роду, мужского или женского. Над чудью трепетал вихрь из светлячков, ночных бабочек и жужелиц, а внизу копошились крупные рогатые жуки и сколопендры. Приглядевшись, я обнаружила, что сиденьем для существа служил поросший мхом валун, а подпоркой под спину – само ракитное дерево. Существо впилось в меня своим потусторонним взглядом. То был свет двух гнилушек, заманивающих в болотную даль. Живые так смотреть не могли.

– Кто явился сюда незваным? – трескуче вопросила чудь.

– Колдунья, – прошептала я, а потом, опомнившись, заговорила: – И я явилась за цветком папоротника!

Чудь рассмеялась так сильно, что кривой рот заходил ходуном.

– Надо же, еще одна. Такая же наглая, такая же дерзкая. Ну, иди! Вытяну и твою силу до донышка. Сла-а-адко…

Длинные руки чуди стали еще длиннее и потянулись через всю поляну.

– Мир тебе, лесная госпожа, – громко сказал Альдан и поклонился. – Прости, что явились незваными. Меня зовут Альдан.

Руки зависли над поляной. Лесная госпожа перевела взгляд на травника, и мне показалось, что в глубине ее темных, почти черных глаз что-то шевельнулось.

– Ты не такой, как они, – проскрипела чудь. – Ты знаешь, как говорить.

– Кто еще был здесь? – спросила я. – Кто-то тоже приходил сюда за цветком этой ночью?

– А я так давно ни с кем не говорила, – бормотала, не сводя глаз с Альдана, чудь. – Мои маленькие слуги шепчут, что ты добр и ладишь с травами. Но не с лесом. Жа-а-алко. Лес когда-то давно принадлежал мне. Теперь же я довольствуюсь лишь этой прогалиной. Дважды в год, в ночь летнего и зимнего солнцестояния, мне достает сил появляться здесь.

– Кто еще тут был? – спросила я, но лесная госпожа обратила на меня не больше внимания, чем на своих многочисленных слуг. Теперь она смотрела, не отрываясь, только на Альдана. А тот был уже взволнован так, что на щеках проступили алые пятна.

– Совсем скоро я покину Срединный мир вслед за своими сородичами, – продолжала чудь. – И тогда лес затянет скверна…

– Под нами Чудова Рать? – спросил Альдан.

Синеватые руки, все еще протянутые над поляной, угрожающе дернулись.

– Колдуны. Это все колдуны! – сверкая глазами, сказала лесная госпожа. – Они впустили в наш мир то, чего не должно. И земля заболела. Все отравлено. Только мой колодец во всем лесу еще не тронут гибельной скверной. Я очень старый дух. Это нелегко-о-о…

Казалось, чудь с трудом выталкивала слова из деревянного горла. Временами я путала ее голос с шумом раскачивающихся в вышине ветвей, и оттого смысл сказанного поначалу ускользал от меня.

Но не от Альдана.

– Как нам помочь земле?

– Чудову Рать никому не одолеть, – пробормотало существо. – Только ее воевода сможет с ней справиться, только его они послушают…

– Лесная госпожа, поведай, не откажи. – Альдан еще раз поклонился.

Чудь замерла, по-иному, с какой-то горечью и пониманием взглянула на травника и сказала:

– Воевода ее не живой и не мертвый, и потому все в Срединном мире его отторгает. Нечистая тварь иногда притаскивает сюда чародеев, выжигает их нутро до последней косточки, высасывает силу до донышка. Сла-а-адко…

– Драург, – сказала я.

– Есть ли способ совладать с ним? – спросил Альдан, и его тут же вновь настиг пронзительный взгляд странных глаз.

– А сумеешь ли? – Старуха склонила голову набок, и гнилушки в глазницах засветились ярче. – Погибель его хорошо спрятана. Где-то к Изнанке пришита, скрыта ото всех…

– К Изнанке?

Лесная госпожа подняла стопы. Валун тоже поднялся, и под ним оказался колодец пронзительно-синего цвета.

– Живому туда хода нет, но я помогу. – Чудь вдруг улыбнулась ласково, даже по-матерински. – Но у меня так мало сил…

– Что нужно? – бледнея, спросил Альдан.

– Плата, – вымолвила старуха. – Я возьму твои глаза. Ты все равно так долго тяготился ими, что ж теперь?

Раздался шелест бесчисленного количества ног: со всех сторон к Альдану ползли сколопендры. По их продолговатым панцирям гуляли зеленовато-красные высверки. Я представила, как два таких чудовища заползают на мраморное лицо Альдана, сворачиваются у него на глазах в шевелящиеся клубни и… меня передернуло.

– Альдан, нет! – закричала я. – Должен быть другой способ! Она лжет. Она голодна и просто хочет сожрать нас. Не верь ей!

Чудь молчала. Альдан тоже. Опустив голову, он смотрел на копошащихся у него в ногах насекомых. С трудом отведя от них взгляд, я бросилась к цветку. Сердце в груди так бухало, что того и гляди протаранило бы грудину.

– Мы пришли сюда за цветком, Альдан! Нам нужен только он! Мы пришли сюда за ним. Это древний обычай Поиска! – заорала я во всю мощь своих легких. – Ты не имеешь права останавливать меня, старуха! Мы заплатили!

Руки лесной госпожи удлинились, задергались, но, словно в подтверждение моей правоты, подняться не могли. Какая-то невидимая сила прижала их к земле.

– А если ты попытаешься причинить вред кому-нибудь из нас, – сказала я звенящим голосом, – то я спалю всю твою поляну и выжгу колодец! До донышка!

– Все колдуны любят только самих себя, – хрипло выдавила чудь. – И не умеют служить по-настоящему…

– Мы можем взять цветок? – спросил Альдан, словно очнувшись.

– Берите, – ответом стал едва слышный шелест ракитовых листьев. – Когда я уйду, здесь все изменится. И никаких цветов уже не будет.

– Даже не надейся поживиться его глазами, старая карга! – свирепо воскликнула я, занося серп.

Ответ лесной госпожи слился с тяжелым скрипом всего леса:

– Я буду ждать, травник… Цену ты знаешь.

23

Руины

Мир вокруг меня повело. Размылся и исчез Альдан, болотная чудь и ее колодец.

– Дан!

Должно быть, когда я стала хозяйкой цветка, сыграло намерение оказаться у Печати. Или же отомстила мне лесная госпожа: до меня дотянуться не смогла, но разлучила с травником.

– Что ж, веди к Печати, – шепнула я цветку, и тот осыпался жарким комом наземь.

Как только под ногами обозначилась тонкая ниточка, я ступила на нее. Самое главное теперь – идти и не оборачиваться!

Тусклый свет путеводной нити вырисовывал в глубине леса узкую тропу. Ее обступали нависающие, словно своды мунны, деревья. Старый лес хранил безмолвие, и пока я шла, слышалось лишь одинокое бормотание ручья да сонные вздохи спящих деревьев. Но вскоре в дрожащем свете зачарованной дороги я увидела остовы домов. Вороний Яр. Нить скользнула дальше, в недра порушенной и сожженной ардонийцами веси.

Откуда ни возьмись налетел ветер, а потом будто кто-то ступил на дорогу следом за мной. Я едва не обернулась. Нет! Не отогнать наваждение. Надо идти дальше.

– Я долго искал средство разрушить Печать, – прошелестел знакомый сумрачный голос. – С большим трудом удалось отыскать таблицы, но куда важнее было найти тебя, колдунья.

– Драург, – выдохнула я. – Ты убийца. Осквернитель. Вор…

– У меня не было выбора, – шептала мне на ухо темнота. – Я должен найти Печать. Разрушь ее, и я уйду обратно, вместе со всей своей Ратью!

Хриплый смех разобрал меня.

– Отчего мне верить тебе? Чудской воевода.

– Я ведь не убил тебя тогда на поляне, помнишь? Позволил испробовать вкус истинного колдовства, настоящей его мощи! Это я дал тебе сил и пламени!

Позволил? Так это его Шепот я слышала все это время! Так вот, значит, кто обольстил чародеев древности. Я закрыла лицо ладонями, защищаясь от ветра и глуша голос Ворона. Нет, нельзя ему верить!

– Срединный мир затопит тьма. Мечислав не подозревал об этом, когда вколотил мою Рать в землю. Дай мне каплю твоей крови, возьми мои знания, чародейка! Разрушь Печать вместе со мною! Обернись, обернись!

– Ты убил Елара! – крикнула я, не сдержавшись. – Как смеешь ты говорить о благе?! Убирайся в чащобу, сгинь в болоте, провались в самые недра!

– На что надеешься ты, колдунья? На Полуденного царя? Тот, кто мнит себя его именем, первым предаст тебя, если потребуется.

– О ком ты говоришь, дух нечестивый?

От внезапного хохота содрогнулся поредевший лес, облетели жухлые листья.

– Про того, кто заманил тебя сюда, глупая! Кто раньше меня понял, как снять Печать! Кто мечтает завладеть моей Ратью, сравнять с землей жрецов и вернуть себе царство!

– Полуденный… царь? – прошептала я, остановившись у руин с раскрошенными ступеньками и перебитыми окнами. Нить оборвалась у крыльца, оставив меня один на один с чернеющим зевом провала.

– Ему нужен твой дар не меньше моего!

Но я узнала это место… Оно мне снилось.

Ждать буду тебя у Печати. Там сама мое имя назовешь!

Я шагнула вперед, и ветер, будто столкнувшись с невидимой преградой, стих. Драург не мог проникнуть сюда.

Воздух был густ и стыл, от него першило в горле, и не было в нем ни тепла, ни жизни, ни даже запаха гари или торфяного болота. Когда глаза привыкли к скудному освещению, я различила своды уцелевшей крыши, а над ней – затянутое желтовато-серыми облаками небо. Всюду виднелись кучи разбитой кладки. Но пол, хоть и такой же пыльный, как и все вокруг, состоял из плит с изразцами парящей в круге восходящего солнца птицы.

Святоборийский орел и родовое солнце Зари. Я прошлась, стараясь не запнуться о вывороченные плиты. Когда-то над ними возвышалась могучая стена шириной в три камня, но теперь – всего лишь поросшая поганками и лишайником развалина.

Все здесь потускнело, как нечищеное зеркало, но не изменило своей природы. Я видела едва различимое, но потустороннее сияние этих развалин. Казалось, каждый угол покрыт немыслимой древностью и омыт не столько светом луны, сколько самой вечностью.

А незваный гость уже появился на пороге мунны, принеся с собой запах летних сумерек и полыни.

Я обернулась на звук шагов и сразу поняла, что на пороге стоит тот человек из снов. На нем было темно-серое одеяние, из-под которого выглядывала темная рубашка с высоким воротником, но все это я разглядела позже… Таким я его запомнила в тот миг, и таким навсегда остался его образ в моей памяти.

А тогда, в новую и будто первую нашу встречу, его чужой, но прямой взгляд пригвоздил меня к месту, словно бы это я явилась сюда непрошенной.

– Не приближайся, – твердо произнесла я. – Кем бы ты ни был.

Незнакомец усмехнулся и сделал еще шаг.

– Назови мое имя, колдунья.

Теперь незнакомец стоял рядом, близко. Я отшатнулась. Если раньше его черты казались смазанными, чужими, то теперь я ясно видела просветителя – того самого, молоденького, помятого с виду мужчину, что каждый вечер по дороге домой махал мне от дверей мунны.

– Какого чудня…

Без посоха он двигался мягко и плавно. Опять в его усмешке, то и дело возникающей на устах, таилось нечто хищное. Но смотреть – все равно что пытаться удержаться на палубе корабля во время шторма: теряешь равновесие, теряешь себя.

Очень знакомое ощущение.

– Кто… кто ты такой?!

– Ты знаешь кто, – улыбнулся просветитель и, откинув с лица смоляные пряди, прищурил разноцветные глаза.

Осознание одной простой истины, словно молния, пробило мой помутившийся разум.

Просветитель. Колдун.

– Ты… Ты не можешь быть…

– Почему? – развеселился мужчина и махнул кистью, будто смахнул несуществующую паутину с несуществующего зеркала. Воздух перед ним внезапно сгустился, побелел и распался на кольца тумана.

– Что это?!

– Посмотри внимательнее, Лесёна. Разве не узнаешь?

Внутри колец были картинки: пушистые одуванчики, звездные небеса, ледяная пещера – сны, что я видела, но и другие – слюдяная гладь моря, обветшалый замок…

Но откуда?

– Не ты ли звала меня? – произнес колдун, приветливо улыбаясь. – Все эти сны – это мосты между нами. – Мужчина коснулся кольца со стеклянными свечами. – Я всегда был рядом. – Он поманил кольцо с одуванчиками. – И помогал тебе. – Он указал на тот сон, в котором бушевал шторм. – Я – твой друг.

– Так это ты… разбил судно с Драургом?

– Да.

– И вытащил нас из воды?

– Да.

Часть меня пребывала в какой-то полуобморочной радости от того, что рядом находится столь могущественный колдун, но другая требовала ответов.

– Полуденный царь, – прошептала я, не в силах оторвать взгляда от движущегося ожерелья картинок.

– Имя, Лесёна… Назови его.

Я всматривалась в его лицо, и чем дольше глядела, тем сложнее было сплести вместе мысли.

– Ты с Пути Превращения? Ты создаешь мороки?

Стены мунны дрогнули и рассыпались, словно игрушечные.

Пол превратился в крошечную площадку на вершине коричневой острозубой скалы. По одну сторону от нее в иссиня-черном небе тонул полукруг солнца с расходящимися всполохами огня. На другой стороне сияла алая полоса Червоточины. Я охнула и едва не оступилась, потому что внизу простиралась пропасть, наполненная необъятными клочьями тумана. Оттуда подуло свежим горным воздухом, и я на мгновение потеряла ощущение яви. Но если все вокруг нас создано его волей, и мы в мороке, это значит… что он управляет и мной.

– А этот дурман у меня в голове, – с трудом подбирая слова и стараясь не смотреть на завораживающие красоты вокруг, сказала я. – Тоже ты?

В этот раз колдун не торопился отвечать.

– Убери.

Он снова не ответил, но в следующее мгновение мой разум прояснился. А еще через миг я осознала, что сидеть и осоловело смотреть на собеседника снизу вверх – неприятно.

– Даже странно, что ты заметила, – отозвался колдун с кривой усмешкой. – В прошлые разы тебе все это нравилось.

– Ты видишь мои сны? – перебила я его, поднимаясь.

По лицу колдуна скользнула тень раздражения.

Но и я не так представляла нашу встречу. Глухо ударило в груди сердце, и радость, предвкушение долгожданного померкло. Я хотела было упасть на колени, коснуться края его одежд, как почитают святыню, но что-то внутри воспротивилось, требовало обождать.

– Мороки – это сокровенные страницы чар Превращения. Хотя, если вдуматься, их смысл легко понять. Если можно изменить тело, можно изменить и сознание, пусть и последнее – невероятно трудно.

– Отчего Полуденный царь влезает в мою голову, как вор? – прошептала я, а обида звенела в воздухе громче моего голоса. – Отчего мой господин прятался в тени все это время?

С лица колдуна окончательно сползла располагающая личина просветителя.

«Неужели я сама оставила ему открытым лаз в мою голову?» – подумала я, наблюдая за этими переменами. Было крайне неприятно осознавать, что все это время я была жертвой двойного обмана: сначала он тихо изучал меня, а потом изображал из себя просветителя… Так ли шутят избранники богов? Что я о нем вообще знаю? Шепот Драурга закрался в душу, запустил ядовитые шипы в мою веру.

– Царем меня называют другие, – произнес колдун сухо.

Из воздуха за ним появилась резная лавка, а через мгновение мне под колени ткнулась точно такая же.

– Раз уж хочешь прямого разговора, прошу тебя – сядь.

Темноволосый колдун вызывал все больше тревог, но я не могла не признать, что непоколебимый тон, его уверенность и прожигающая честность обезоруживали. Огонь ясно полыхал в его разноцветных глазах. Глаза… Те, что я не раз представляла. Откуда он взялся, отчего так силен? Я понимала, что в этом мороке он считывал и мое настроение, а значит, точно знал, как сильно меня разбирали горечь и любопытство.

Но следующие слова выбили твердь у меня из-под ног.

– Ты никогда не причисляла себя к сироткам, правда? Когда тебе было одиноко, ты мечтала, что где-то в мире у тебя все же есть родной человек. Мать, отец, брат, сестра… Став старше, ты просто привыкла к мысли, что однажды найдешь покровителя среди колдунов. Полуденного царя. Не смотри на меня с таким смятением. Я не читал это в твоей душе, я прочел это в твоих глазах. Прямо сейчас. Просветительство наложило на меня свой отпечаток, знаешь ли.

– Насколько глубоко ты проник в мою память?! – воскликнула я. – Ты видел что-то из моего прошлого?

На мгновение мне показалось, что промелькнули, как в хороводе, искры давно утраченных воспоминаний, и где-то там, за всем этим многообразием, до меня долетел безрадостный взгляд колдуна.

– Мне нет нужды бродить среди теней прошлого, – сказал он. – Я и есть твой друг, Лесёна.

Я не смогла удержаться от улыбки.

– Да ну?

– Ты не помнишь?

– Друг? – переспросила я и улыбнулась еще шире. – Наверное, такой же настоящий, как и этот морок?

– Мы были дружны, разве ты не помнишь? – не обращая внимания на мою усмешку, продолжил колдун. – В Аскании. Но червенцы, они и там выследили нас. Тебя вернули в Светлолесье. Шрамы, что на твоих запястьях, остались с тех времен, когда ты была в плену.

Веселье растаяло так же быстро, как и появилось. Внутри меня повисла гулкая, почти могильная пустота, и над ней звенел, точно колокол мунны, голос колдуна. Картинки в ожерелье сменились на опаленные солнцем красноватые дали. Червоточина в небе. И девочка с мальчиком, резвящиеся в моих снах на лугу…

– Фед нашел тебя, но ты все забыла. Такова твоя история.

Я жадно всматривалась в образы далеких государств, но они побледнели, а затем и вовсе распались.

– Это ты, – выдавила я наконец. – Ты.

Ему не пришлось говорить. Мысль, как стрела, пущенная в водоворот, утонула в мороке, и я нутром почуяла следующую за этим перемену. Имя, чей ритм и звук рокочущей грозой летели ко мне сквозь дальние дали затянутых туманом воспоминаний. Сквозь морозный холод, сквозь песни Феда поднимались со дна колодца, стрекотали внутри.

– Я не забыла, – хрипло произнесла я. – Я помню тебя… Дарен.

Колдун вскинул на меня разноцветные глаза и тут же, будто устыдившись своей радости, отвел их. Но я углядела, с какой жадностью и тоской всего лишь миг он поедал меня взглядом.

– Верно, – ровно, но, как мне почудилось, все же с трудом ответил Дарен. – Тогда, в Аскании, от червенской расправы меня спасли последователи древнего асканийского культа. Они не похожи на твоих колдунов Обители, среди них куда больше беззаконников и наемных убийц, чем колдунов, но хранят легенды они одинаково яро. Асканийцы рассказали мне много сказок, но заинтересовала меня лишь одна – о Полуденном царе, который объединит всех и вернет мир на земли Светлолесья. Когда я вернулся сюда, то лишь воспользовался слухами.

Я смутно помнила, что жизнь Дарена с самого начала была предметом споров: маленьким он слишком рано узнал потери, а потом, лишенный родной земли и своего права, вырос в опасного колдуна. Кем же он был раньше? Я не помнила. Но теперь он стал…

– Ты – Полуденный царь.

Вот почему я искала его все это время! Вот почему он так особенно дорог мне. Галлая-матушка почуяла это, когда я первый раз очутилась в Обители. Она показала мне, кто я есть на самом деле.

– Так меня называют, но я же ищу то, что сделает меня сильнее. Я хотел вернуться. Я стал жрецом и в их читальнях нашел упоминания о Линдозере. Но только здесь по-настоящему понял, кто такой Алый Ворон, и узнал о Печати.

Когда он говорил с чувством, в его речи проскальзывали резкие и глухие окончания, говор асканийцев. Должно быть, Дарен не до конца избавился от чужеземного наречия.

– Нет ни колдунов, нет ни жрецов. Есть те, кто стоит на страже жизни, и те, кто против нее. Не колдуны против червенцев, Лесёна! Нет. Ворон и его подручные ищут Печать для того, чтобы впустить в наш мир Чудову Рать. И единственные, кто может их остановить, это мы – чародеи. Те, кому ведомы тайны мироздания; те, кто умеет сплетать невидимые нити бытия.

– Но разве не мы, колдуны, впустили в Срединный мир Ворона? А как же Шепот? Чародейское безумие?

– Ворон, Лесёна… Если не станет его, Шепот тоже исчезнет. Мы восстановим правильное течение жизни.

– Где Лесёна?

Перед тем, как раствориться в мглистой чаще, лесная госпожа проскрипела:

– У тебя свой путь, травник. Доверяй нутру.

Альдан выругался и, кляня про себя загадки, пошел куда глаза глядят. Лесёна могла быть где угодно, но чутье вело его к Вороньему Яру.

Темный лес, в который завела тропа, был тих. Длинные тени неупокойников словно растворились в этом полумраке, не попадались на глаза. Альдан прислушивался к лесу вполуха; из головы все не шли слова чуди об Изнанке.

Краски сгустились: наступил час волка, последний перед рассветом. Все вокруг казалось каким-то неправильным, и оттого, что он не мог определить, в чем именно заключается эта неправильность, в груди нарастала тревога. Было темно и глухо, как на схроннике. И тут Альдана осенило – неупокойников нет. Нигде. Совсем.

Во всем лесу этой ночью было тихо, так тихо, как бывало лишь однажды.

Но как это возможно? Неужели тот мерзкий обряд повторяется снова? Тишина вокруг не просто давила, она была потусторонней, и если бы Альдан больше прислушивался к себе, чем размышлял над словами лесной госпожи, он бы давно это понял.

Вдруг раздался крик.

Травник слыхал на своем веку немало ужасных, исполненных боли воплей, чтобы сейчас сходу понять, в каком отчаянии и страхе находится его обладатель.

Крик повторился, но в этот раз звучал дольше и оттого еще пронзительнее.

– Лесёна!

Лес, точно услышав его слова, расступился. Травник вышел к крутому обрыву и узнал место, это снова были уходящие вниз ступени. И на каждой из них, как и тогда, водили хороводы неупокойники, а внизу, на площадке, вновь главенствовал некто в плаще. Потянуло запахом крови и чем-то землисто-смоляным.

Альдан бросился вперед и за считаные мгновения добрался до дна каменной ямы. Неупокойники наконец прекратили свою нечистую пляску.

Снова раздался вой. Тот же самый, пронизывающий до костей, полный страдания… и исходил он из самого темного места каменной ямы.

– Лесёна!

Вновь возник металлический запах крови.

– Ну здравствуй, Альдан.

Альдан узнал и голос, и человека – это был княж. Тантор Заревич, как и его отец, дед и его пращуры, был прозван в народе княжем Зари… Зарей. Однако за спиной его волочилась многорукая извивающаяся тень, а глаза были затянуты тьмой. Точь-в-точь как у Минта.

Из всех лиц, до которых тварь смогла дотянуться, именно это он ненавидел больше всего.

Его было не жаль.

Но теперь он был единственным, посвященным в тайну Печати. Единственным, кто доподлинно знал, где она находится.

Кому еще могло понадобиться это тело?

– Так, значит, это ты… Драург Алый Ворон.

Порождение тьмы не торопилось нападать.

– Это имя дали мне люди, – проскрежетала тварь. – В нем кровь и величие. Но у меня много имен и много судеб.

– Я тот, кто видел, как этот мир возник из зернышка, я тот, кто познал все ответы, я тот, кто впитал мудрость этого мира, – вдруг зашептали камни. – И я не враг тебе, Альдан.

Травник процедил сквозь стиснутые зубы:

– Где Лесёна?

– Девчонка в мунне Вороньего Яра. Приведи ее ко мне, травник!

Ворону нужна Печать! Значит, даже тело княжа не позволило ему добраться до нее. Но зачем ему колдунья? Чтобы подчинить себе? Чтобы насытиться колдовской кровью?

Воевода сошел с камней, и Дан увидел, что у него в ногах лежали сплетенные в последних объятиях парень и девушка. Линдозерцы, нашедшие свою судьбу в Ночь Папоротника… Желтая луна вырисовывала на лицах бездыханных влюбленных новые лики – лики вечного покоя.

Альдан бросился к ступеням, но Ворон в облике княжа преградил ему дорогу.

– Выслушай меня!

Травник попытался обойти, но ему под ноги со ступеней посыпались камни.

– Что ты за тварь? – Пока Альдан уворачивался от булыжников, княж подобрался к нему еще ближе. – Зачем ты убил их?

– Без жертвы не получить желаемое. Разве ты не знаешь, травник? Мне нужно тело. Я лишь пытался очистить этот мир от колдунов и от их ненасытного тщеславия, пытался исправить то, что они натворили.

Тьма вокруг шептала на разные голоса, и эхо накладывалось друг на друга.

– Я не успел. Царь вернулся. Он уже здесь. Я должен быть готов победить его раз и навсегда. Пока все чародеи не будут истреблены, наше Древо в опасности. Приведи ко мне чародейку.

Альдан понял, что другого выхода нет. Ему придется столкнуться с Вороном в облике Тантора Зари! Дан бросился на княжа, но тот ушел в сторону и ответным ударом припечатал Альдана к каменной стене. Травник потянулся к висевшему на поясе клинку, но натиск оказался настолько нечеловечески сильным, что, когда княж ударил, оружие Дана отлетело куда-то в ночной мрак.

– Твой настоящий враг сейчас не здесь, – зашипела тьма, и руки-тени внезапно разжались.

– Да ну?! – взревел Альдан и бросился вперед. Его собственный клинок был далеко, но оставался клинок Минта. Травник сумел вытащить его и, замахнувшись, отсек кусок тени.

Княж истошно завопил, а само черное щупальце тут же рассыпалась обрывками праха. Серебристый клинок нагрелся, и на нем проступила неизвестная руническая вязь. Альдан почувствовал, как оружие стремится в бой.

Тварь в облике дородного княжа была не столь быстра, как травник, и едва успела отскочить в сторону. Но Альдану удалось на излете отсечь еще одно щупальце.

Противник, словно паук, поднял тушку на своих руках и нетвердо, лихорадочно переваливаясь, забился в тень. Клинок рвался. И хотя останавливаться было нельзя – ровный боевой запал, точно благословение Единого, мог отступить в любой момент – Альдан все же замедлил ход. Теперь, когда он понял, что сумеет защититься сам и защитить чародейку, в искаженных чертах княжа он вдруг увидел еще одного человека, нуждающегося в спасении.

Клинок в руке почти превратился в жидкое серебро. Металл рвался в бой, но Альдан, пребывая в опьяняющем всевластье, выжидал.

– Мне очень жаль, Альдан, – вдруг произнес Ворон голосом княжа. – Прости меня. В глубине души я не сожалею о том, что причинил тебе боль. Я хотел, чтобы ты был сильным.

Глаза травника затянула пелена гнева. Он опомнился и вновь, зажав в руке горячую рукоятку, направился к Драургу. Он уже знал, что одержал победу над неведомым злом. Альдан был быстрее, у него было оружие против тьмы, и он не боялся смотреть ей в глаза.

– Это тело знает много тайн. Оно показало мне место, где находится Печать, но поведало еще кое о чем. Хочешь знать, почему княж изгнал тебя из крепости? Отчего не позволил стать червенцем?

– Оставь его!

– Княж всегда требовал от тебя больше, чем от других. Ты не разочаровал его, нет…

– Ложь, – процедил Альдан. – Все твои слова!

Не помня себя от ярости, он помчался на противника.

– Есть еще кое-что, чего ты не знаешь, Альдан, – шептали камни. – Однажды ты будешь горько жалеть о том, что не отдал ее мне…

– Изыди! – крикнул Альдан и взмахнул клинком.

– Но почему ты не поделился со мной всем этим раньше? И почему не искал помощи у колдунов Обители?

– Ты всерьез думаешь, что эти перепуганные колдуны в состоянии биться с воеводой Чудовой Рати? – Дарен усмехнулся. – Не отвечай. А тебе я не мог открыться раньше. Культ Змей верит, что ты, колдунья Разрушения, исполняешь волю богов, а значит, всем остальным надлежит отойти и не мешать. Но я не разделяю этой веры. Как ты уже могла догадаться. Слишком долго я ждал, и терпение стало моим наказанием, а не добродетелью.

Я размышляла над его словами, и где-то внутри этому вторил голос Феда. Он тоже верил, что путь Разрушения открылся мне не просто так.

– Если бы богам и вправду было до нас какое-то дело, разве произошло бы то, что произошло? Ворон, это чудовище… Он убивает колдунов, высасывая через кровь их жизненную силу. Так он выживает в Срединном мире, – сказал меж тем Дарен. – Когда его Рать вырвется, наш мир будет для них словно накрытый к трапезе стол. Если боги что-то и сделали, так это предоставили самим выбрать, как нам подать себя.

Внезапно скалы раскололись, тьма хлынула из пропасти, будто волна. Раззявленые рты сотен существ, подобных Колхату-оборотню, на миг предстали передо мной, будто живые. И мои друзья: Альдан, Минт, Фед – все сгинули в вязких утробах, став частью чего-то иного, став основой, из которой Драург Алый Ворон сплел чудовищ много больше. Злат, стольный город Святобории, пал…

Я не отвела глаза – полно прятаться. Я смотрела, как опустевшее, выгоревшее, истерзанное Светлолесье распадается на осколки.

А потом все кончилось. Мы снова были в мунне. Дарен сидел на развалинах неподалеку и наблюдал за мной.

– Где Печать? – прохрипела я.

– Здесь, в старой мунне, – ответил он и вдруг спросил: – Ты знаешь, где похоронен Первый жрец, Лесёна?

– Все знают, – сказала я, удивившись внезапности его вопроса. – В Злате.

– Ты видела усыпальницу?

– Мельком.

– Она не настоящая, – отозвался со странным чувством в голосе Дарен. – Настоящая всегда была здесь.

– Но откуда ты…

– Жрецы знают. Мечислав приказал схоронить его в родовом гнезде, и всех убедили, что гнездо – это Злат, город, который он приказал строить еще при жизни, город, в котором поселились его потомки. Но сам Мечислав был родом из этих мест, и тут же поселился его младший сын. Настоящие останки Первого жреца находятся здесь.

– Зачем нам его останки?

– Первый жрец был отмечен Единым, и его кровь, плоть и кости благословлены. Именно с помощью этой защиты он одолел царя колдунов. Печать – это кости Первого жреца.

Мои мысли смешались.

– Печать где-то здесь, – тем временем произнес Дарен. – И только род Зари может приблизиться к ней.

В словах колдуна скрывалось что-то очень тревожное, но я не могла понять, что именно… и тут меня осенило.

– Но если это так, то останки защищает колдовство крови! А это очень и очень напоминает те обряды, в которых обвиняли колдунов древности!

– Да, – кивнул Дарен. – Печать создана колдовством.

Я вновь обвела взглядом старую мунну.

– Ты сказал, любое колдовство можно разбить, если знать как.

– Верно. – Дарен вновь стал серьезен. – Я хочу знать, что именно ты чувствуешь здесь со своим оберегом. Хочу понять, как именно работает защита Печати. Но вот кое-что еще… Смотри.

Колдун подошел к вывороченной плите, шаркнул ладонью по обратной стороне, и я охнула – на той красовалась истертая вязь, в которой я опознала чародейские сплетения и, кажется, вплетенные в них руны. Первая похожа на Дарицу, руну помехи. Интересно, откуда тут она? Этой вязи еще больше лет, чем святоборийским орлам, а значит… Плиты можно отнести к тем временам, когда была создана Обитель.

– Тебе знакомы эти руны?

– Да, – сразу же ответила я.

– Что они обозначают? – Дарен посмотрел на меня.

– Это чары для отвода глаз. Причем более сильные, чем известные в Обители. Вот почему сюда не так легко отыскать дорогу.

– Мунна возведена на капище, – проговорил Дарен, оглядываясь. – Когда-то здесь проводились колдовские обряды, здесь лежат останки Мечислава…

– И здесь чудь была изгнана под землю. Неужели мы нашли это место? Здесь изменился ход истории нашего мира. Здесь.

По глазам Дарена невозможно было догадаться, какие чувства вызвали в нем мои слова: внешне он не изменился, не моргнул и глазом.

– Я попробую отыскать это защитное сплетение.

Между нами в воздухе летали пылинки, все словно утратило резкость, стало смазанным, а мягкий свет желтоватой луны окутывал старые камни.

Я опустилась на колени и начертила на полу руну Арф.

И… ничего не произошло.

Дарен не произнес ни звука, но я ощутила досаду. Почему не работает?

Какие бы секреты ни знал Дарен, именно я была нужна ему здесь – эта мысль вызвала прилив возрастающей досады. Алый Ворон в чем-то был прав.

И все же я здесь.

Здесь, потому что мои предки выжили в коридорах времен, я чувствую невидимые нити, что сплетают воедино все живое, и могу сплести такое заклятие, от которого заполыхает земля. Но не эти застывшие камни.

Мог ли Дарен предвидеть такое?

Колдовство.

Старое, иное. Мунна взирала на нас своим гранитным ликом. В ней заключена история, какая-то давно забытая мистерия.

Трепет, который я испытала, осознав это, породил другой, более приземленный. Я вдруг поняла, насколько ничтожно мое существование, не важней летающей по воздуху пыли. Здесь мощь времени и силы, что несоизмеримо мудрее, они правят миром…

– Это не просто защита, – сказала я. – И не просто колдовство. Это место живое. Со своей волей и разумом.

– И?

– И оно наблюдает за нами.

Наблюдает. Или что-то еще?

– Я надеялся, что это будет просто какое-нибудь заклятье, которое можно обойти.

– Так ты хочешь уничтожить Печать?

– Да.

Час настал? Старые боги будто поднялись из небытия и устремили свои взоры на нас.

Я ощутила прилив непонятной, злой радости.

– Алый Ворон сказал, что ты называешь себя Полуденным царем, но жаждешь лишь мести.

– Ворон сказал? – Губы Дарена дрогнули. – Культисты называют меня Полуденным царем, но еще они верят, будто на дне Моинского моря спит огромный змей, и что однажды он проснется и проглотит Светлолесье. Про меня и про тебя говорят многое, но что из этого правда?

Вопрос повис в воздухе.

Глаза колдуна еще раз сверкнули.

– И да, если тебе так хочется, можешь ударить меня. Признаю, я это заслужил.

– Хватит обещания, что ты больше не станешь вторгаться ко мне в голову.

– Я уже сказал – нет, – ответил колдун с таким благопристойным выражением лица, что мне немедленно захотелось воспользоваться предложением и влепить ему пощечину.

– Ты даже не пытаешься выглядеть хорошим! – свирепо сказала я. – Ты ведь знал, как я ждала тебя!

– Я не позволю Драургу и червенцам убивать колдунов и буду делать что угодно, чтобы защитить их. Так что да, я должен видеть твои сны. В последнее время я перестал наблюдать их. Ты что-то принимала? Какую-то специальную траву? – Дарен так пристально смотрел, словно надеялся прочитать ответ у меня на лбу.

Мне было трудно сдерживать дрожь. Теперь этот человек, колдун, друг, царь… пугал меня. Насколько далеко он раскинул свои сети? Отчего так страшны мне его слова? Какой бы ни была в прошлом между нами дружба, сегодня мы стояли друг против друга. Я – непомнящая, он – чужой, непонятный и потому бесконечно далекий.

– Как же ты удержишь Чудову Рать? – прошептала я. – Что ты будешь делать?

Он смерил мое лицо тяжелым взглядом, будто сомневаясь, говорить ли дальше. Но все-таки сказал:

– Я сумею сладить с Чудовой Ратью. Но мне нужна твоя помощь.

– Поэтому я здесь? А вовсе не потому, что мы когда-то были друзьями?

– Я должен позаботиться о жителях Срединного мира, – проговорил Дарен жестче. – Если бы я не оставил колдунам Обители наводку о Линдозере, ты бы до сих пор плясала в Сиирелл.

Невпопад вспомнился Шепот. Неужели Дарен заманивал меня сюда, чтобы воспользоваться моей силой? И мне все казалось, что приди он ко мне раньше, расскажи обо всем, я бы последовала за ним безоговорочно, но теперь… Тот ли он царь, за которым я хочу следовать? Не знаю. Он ли тот друг, что нуждался во мне?

Колдун напряженно вглядывался в мое лицо, и я сказала:

– Дай срок подумать.

Явно не это он хотел слышать.

– Я хочу, чтобы ты знала, – произнес он со слабой улыбкой. – Мне есть чем тебя отблагодарить.

Он перевернул мою ладонь и опустил в нее что-то тяжелое и холодное. Таблицы. Полное собрание. Он каким-то образом нашел и соединил утраченное мной.

Впервые за все время разговора я действительно позволила себе поверить в то, что мы с ним заодно, что все скитания были не напрасны.

– А мое имя? – спросила я тихо. – Как меня звали раньше?

– Знаешь, – он послал мне строгий взгляд, – имя человека – его судьба. Может, не случайно ты утратила родовое имя, не случайно его забыла… И потому вернуть его придется тебе самой.

Я невольно сжала таблицы. Но Дарен прав, имя дается человеку неспроста.

– И вот еще. – Колдун опустил поверх таблиц перстень с большой неровной жемчужиной.

– Что это?

– Надень его, когда решишь. Так я услышу тебя. Знай, если ты будешь со мной, – мягко ответил Дарен, – если поможешь нам, я помогу тебе вспомнить детство.

– Но ты ведь только что сказал, что я должна вспомнить сама!

– Так и будет. С именем. Но я помогу тебе постичь тайны твоего Пути. Ты станешь сильнее. Приручишь свой дар. Разве смогут устоять перед ним завесы прошлого? Знаешь, не только в таблицах сохранились руны твоего Пути. В Нзире…

– О чем ты?! – воскликнула я. – Разве ты не знаешь, что все это время… – я с трудом выталкивала из себя слова. – Я была твоим другом.

– О, нет. Я хочу, чтобы ты служила мне, как служишь колдунам Обители. Я хочу, чтобы у меня был колдун Разрушения, в чьей верности я не мог бы усомниться. Я хочу, чтобы ты принесла присягу. И вот тогда, – сказал колдун, и его разноцветные глаза на миг сузились, – я проведу тебя по твоей памяти.

– Хочешь подкупить меня? – Я кивнула на таблицы и перстень. – Но разве ты не знаешь, что Полуденный царь и был моей целью? И вот теперь ты наконец здесь, живой. Нет, ты больше ничего не можешь предложить мне.

– Разве что воззвать к твоему чувству долга, – отозвался Дарен. – Тысячи колдунов, таких как Елар, как мы с тобой, будут приносить свои жизни в жертвы, терпеть гнет червенцев, в то время как люди будут воевать между собой. И все ради того, чтобы однажды мир затянула скверна Нижнего мира.

– Ты так уверен в своем праве, Полуденный царь.

– В нашем праве, Лесёна. В нашем. Да. – Он дернул плечом, и его осанка изменилась. Вновь стала покореженной. Дарен выхватил из воздуха посох и оперся на него.

– Но ты права, мне нечего предложить тебе, кроме общих воспоминаний и колдовских тайн. Решай сама.

Мне показалось, будто я ослышалась.

– Ну… ну ты и…

Но мужчина лишь улыбался, продолжая молчать. Чудь побери такого друга!

– Да что ты за человек-то такой?!

Дарен молчал, слегка склонив подбородок к груди и качая головой. В его глазах отражался невысказанный укор, словно бы мои слова нанесли ему обиду. Голос покатился по вершине гулким эхом, а затем, стократ отраженный от странного пространства, превратился в бурю.

Я раскрыла ладонь и посмотрела на перстень с жемчужиной. Сперва показалось, что камень – это застывшая слеза. Но разве камни умеют плакать? Пора бы мне усвоить, что в мороке все не то, чем кажется.

Даже Полуденный царь.

24

Вещие слова

Червенцы появились довольно скоро. Жрецы в кроваво-красных плащах просочились сквозь деревья, и полный от бессильной ярости голос Ордака загремел в лесу.

Но Альдан был уже далеко. Он оставил княжа и влюбленных на дне ступенчатой ямы и побежал к мунне.

Утро занималось холодное. Густой туман полз с болот, протягивал седые петли к дорогам, будто нарочно путая следы. Только травника было не обмануть: родными были для него эти странные, зловещие края, и сама земля будто помогала, подсказывала, куда идти.

Лесёна вышла к нему из развалин, и по ее лицу ничего невозможно было прочесть. Нашла она Печать или нет? Но колдунья была цела, и тугой узел страха внутри травника распустился.

– Надо уходить. – Он кивнул на Яр, из которого с рассветом все громче слышались червенские голоса.

Колдунья кивнула, и они пошли сквозь клочья тумана, не останавливаясь и ни о чем не говоря. Альдан чуял в девушке смутную перемену, но сдерживал интерес. Важнее было выйти из лесу незамеченными.

Уже у самого дома заметил он Минта и спящую у него на коленях Янию. Травник с неохотой протянул ему одолженный клинок. Еще бы! Не всякое оружие способно оборонить от чуди. Но не успели они с Минтом кивнуть друг другу, как у самого дома раздался крик:

– Лесёна!

Колдунья, явно измученная бессонной ночью, откликнулась не сразу. К ним пожаловала корчмарка Мафза. Женщина без сил рухнула у калитки, уронив руки на колени. На руках виднелись полумесяцы укусов, сочащиеся кровью. Длинные царапины, будто Мафза повстречалась со свирепым зверьем.

Минт и Яния вскочили.

– Что стряслось?

– Лесёна, помоги, – всхлипнула корчмарка. – Я не знаю, что с ней делать…

Альдан было весь выпрямился от возмущения. Куда еще идти?

– Дан. – Колдунья придержала его за рукав. – Пойдешь со мной?

Травник успел только забежать в дом за сумой с лечебными снадобьями, а затем они вместе направились к корчме. Минт и Лесёна поддерживали Мафзу, и та едва переступала ногами. Яния, обнаружив, с кем встретила рассвет после Ночи Папоротника, тихо исчезла.

Они вчетвером прошли по задворкам корчмы, Мафза открыла им присыпанную соломой крышку еще одного тайного лаза, а сама отправилась другой дорогой – через корчму. Минт прыгнул первым, и Альдан с Лесёной последовали за ним.

Это было похоже на прыжок в колодец, так же свистел в ушах холодный ветер, так же подхватывало нутро, так же быстро и по-шальному колотилось сердце. Земляной ход оказался на удивление глубоким. Должно быть, его когда-то прорыли для хранения запасов.

Альдан зажмурился и, предвидя жесткое приземление, притянул Лесёну к себе. Его расчет оказался верен: когда ноги уткнулись в пол, они оба потеряли равновесие. Травника накрыло тяжестью девичьего тела. Лесёна качнулась вперед и судорожно обхватила его коленями. Несколько мгновений они крепко сжимали друг друга в объятиях, но прежде чем Альдан вновь обрел способность действовать разумно, девушка отстранилась и рывком поднялась на ноги.

– Где мы?

Здесь не было ни Ольши, ни Минта. Они оказались в подполе, но чутье Альдана безмолвствовало.

Травник поднялся и, задев головой потолок, пригнулся.

– Ты слышишь? – прошептала Лесёна. – Голос?

– Голос? – переспросил он, потирая затылок.

Вдруг Дан заметил у колдуньи румянец.

«Это… из-за меня?» – подумал он потрясенно, а следом, точно камнепад, на него свалился истинный смысл внезапного девичьего стыда.

«Я безнадежный дурак».

Сердце наполнилось такой нежностью, что он позабыл обо всем на свете.

Ворон, кровавые жертвы, лес, мрак, неупокойники… Лесёна шла с ним туда, куда бы остальные не ступили, но привыкший к женскому вниманию, он попросту не понимал, что в ней все-таки жила робость, пусть и иного рода.

«Значит, ей не все равно», – подумал Альдан и засмеялся.

Лесёна была и колдуньей, и человеком, и этот страх, внезапно обнаруживший ее уязвимость, сделал ее человечней, привлекательней… и ближе. Он сам не понимал, отчего вдруг на душе стало так хорошо, отчего голову его топило сладкой нежной патокой, отчего не хотелось сопротивляться.

Из этой странной неги в явь его вернула, как ни странно, сама Лесёна. Она коснулась его лба, потом осторожно перебрала пальцами по макушке и ощупала затылок.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь понять, насколько сильно ты ушибся головой.

– Видимо, недостаточно для того, чтобы слышать голоса, – улыбнулся Альдан. – Я в порядке, просто… О чем ты говорила?

Из темноты со свечой в руке выглянул Минт.

– Поторопитесь!

– Ольша жива?

– Еще как, – почему-то ужаснулся Минт. – Идите, сами все увидите.

Немного сбитый с толку, но по-прежнему не ощущающий опасности, Альдан пошел за парнем. Короткий и низкий земляной проход вильнул и оборвался низкой же комнатой с одной-единственной свечой. Вдоль стен стояли мешки и всякий хлам, пахло прелью и сыростью.

– Мы в погребах под корчмой, – послышался голос корчмарки, а затем одна из причудливых теней обрела ее очертания. Альдан заметил горшки с мазью, которые та старательно прижимала к себе.

– Нам пришлось прятаться здесь от жрецов, – сказала Мафза. – Но сегодня ночью Ольше стало хуже.

– Я слышу, – вдруг произнесла Лесёна. – Те же слова, что она сказала мне в нашу первую ночь в Линдозере.

В голосе девушки была неподдельная тревога.

Корчмарка указала куда-то в угол. Только сейчас травник заметил, что единственный светец в погребе стоит возле постели.

На лице Ольши, теперь уже таком спокойном, застыла улыбка, а на ресницах – слезы. С губ тянулся молочный след от слюны. Альдан подошел ближе и уловил запах макового молока. Стало быть, с большим трудом корчмарке удалось напоить дочь успокоительным, и теперь та погрузилась в глубокий сон. Но губы ее, будто предоставленные сами себе, продолжали двигаться. От вида этого юного лица внутри у травника поселилось сумрачное, зловещее ощущение чего-то неминуемого. До слов Ольши прежде ему не было дела, но теперь, после Ночи Папоротника, и само происхождение девушки, и ее слова обрели иной вес.

Вдруг Лесёна произнесла:

Там, где копится волшба,

Из корней ползет беда.

Сожжет Печать мост из огня,

Заря и пламя, пламя и заря.

Корчмарка медленно опустилась на лавку и, словно во сне, принялась разворачивать один из своих горшков. Минт же выражал удивление куда ярче:

– Что это за чудова брехня?

– Теперь я поняла… Ольша – вещунья! – медленно произнесла Лесёна. – Я ведь услышала ее Весть первый раз, еще тогда. Но не поняла!

– Я тоже не понял, как ты ее сейчас услышала, – хмуро сказал Минт.

– Не знаю. – Девушка закусила губу. – Между нами возникла какая-то связь, когда я не смогла дослушать, принять Весть до конца…

– Только не это. – Парень прикрыл глаза. – Вакханы говорили, что никто не знает, где гуляет дух вещуньи. А сдается мне, что где-то под землей!

Травник желал, чтобы нашлось другое объяснение тому, как они с колдуньей оказались в этом погребе, и уж тем более ему не нравилось, с каким чувством говорила Лесёна, но вид Ольши не оставлял ни малейшего сомнения, что вещунья как-то причастна к Печати.

Лесёна сказала, что Печать находится в мунне Вороньего Яра. Было что-то чужое и дикое в ее речи, таилось в глазах, и по тому, как румянец озарил щеки, Альдан понял, что она гордится тем, что нашла ее.

– Понять бы теперь, что все это значит. – Лесёна выудила из-за пазухи какие-то таблицы и вгляделась в них.

– Это значит, что нам нужно сматываться, – ответил Минт, глядя на это с еще большей тревогой в глазах.

– А как теперь помочь моей девочке? – жалобно протянула корчмарка.

Альдан велел ей принести теплой воды и какой-нибудь пищи, и Мафза ушла.

– Нам лучше уйти, Лесёна. И нечего даже думать над этими словами, – прошипел Минт. – Дан рассказал тебе про то, чем… кем я был ранен?

Девушка обернулась и посмотрела на травника. Альдан хотел было сказать о том, что повстречал в лесу Ворона в облике княжа, но не успел.

– А… Да. – Лесёна явно смущалась. – Есть еще кое-что, что вы должны узнать. Точнее, кое-кто.

И она начала рассказ. Про то, что в Линдозере под личиной просветителя все это время жил колдун по имени Дарен, про то, что он – на самом деле ее пропавший друг детства, про то, что Дарен тоже ищет способ одолеть Драурга.

Огонь в погребе чадил, и медленно ползли тени по стенам. Травник чувствовал, как пол уходит из-под ног. В висках застучало, и он, чтобы скрыть смятение, отвернул лицо от света. Он знал, Лесёна смотрит на него, и знал, что должен выглядеть спокойно, но чем дальше, тем сильнее проваливался в странное опустошение.

Это было немыслимо.

Немыслимо… и унизительно.

Лесёна говорила о Дарене мягко, явно подбирая слова, но чем больше она расписывала ухищрения колдуна, тем сильнее раздражался Альдан. Тут же вспомнился замирающий плутоватый взгляд, который никогда ему не нравился, его повадки (несомненно, обличающие в нем существо низшего достоинства) и то, с какой легкостью он приспособился жить в стане врага, сколько всяких секретов вызнал. Это сделало в воображении Альдана образ Дарена еще более уродливым.

– Дарен сказал, что Ворон питается жизнями и силами других, и все для того, чтобы вернуть свое воинство.

– Красота, – сказал Минт. – Меня чуть было не сожрали заживо.

Минт выглядел как человек, которого внезапно разбудили ночью и вдобавок облили холодной водой: такой же ошеломленный взгляд, такой же потрясенный вид. И это тоже досаждало. Разве Альдан не говорил о том, что за существо Драург? Разве недостаточно было доказательств? Той же проклятой раны? Альдан с усилием перевел дыхание. Никто из них не видел того, что видел он – ни одержимого Минта, ни одержимого княжа, ни обезумевших теней.

– А чего хочет сам Дарен? – спросил Альдан. – Почему он появился и открылся тебе только сейчас?

– Он тоже хочет убить Ворона.

– А по-моему, он больше интересуется Печатью, – сказал Минт.

– Никто не сможет приблизиться к Печати, пока ее защищает благословение Единого.

Когда до Альдана долетели эти слова, его внутренний зверь ощерился и прекратил кусать самого себя от досады.

– Ты ему сказала? Про защиту Печати?

Колдунья осеклась.

– Он сам узнал. И еще… Сказал, что Печать защищает колдовство крови, созданное Мечиславом.

Несмотря на то что голос ее был спокоен, дрожь в руках рассказывала другую историю.

– Ты ему не доверяешь, – внезапно понял травник. – Иначе он был бы сейчас здесь, с нами.

– Нет… Но не потому, что считаю, что он может нас обмануть. Просто не знаю, чего от него ждать.

У Минта на лице проступило глубокое отвращение.

Внезапно травник вспомнил разговор среди теней, невольным свидетелем которого он стал однажды ночью. Если лисом оказался Менай, то другим… несомненно был Дарен. Не Ворон! Но что делал колдун среди неупокойников? Почему они помогали ему, словно напитывали своей силой, словно признавали в нем кого-то?

А еще тогда, на поляне, Дарен говорил о колдунье – о Лесёне. Он хотел вовлечь ее в свой план, но змея не позволила. Если все, что он сказал Лесёне про Асканию, правда, то понятно, отчего колдуна прозвали Другом Змей. Иноземцы вмешиваются в дела Светлолесья. Альдан готов был поклясться, что змея – это кто-то из асканийцев.

Как бы глубоко ни просочились притязания Дарена, теперь у него не осталось соратников здесь.

Поэтому ему нужна Лесёна. Он хочет использовать ее. Наверняка Дарен утаил от девушки настоящие цели, надавил на то, что он ее друг. Возможно, и здесь солгал.

Как и Ворон.

Альдан решил держать свои подозрения при себе, а потому втайне радовался, видя негодование Минта.

– Тоже мне, друг, – язвительно сказал парень. – Явился, когда Лесёна нашла Печать. А где его носило все это время? Почему он сразу не признался? Выжидал чего-то? И как вообще он оказался в одно время здесь, с тобой?

– Потому что все ему запрещали говорить со мной, – с раздражением ответила Лесёна. – Культисты верят в то, что я несу волю богов, и потому нельзя меня направлять. Но после того, что произошло тогда на площади с Менаем, Дарен не мог больше ждать.

Альдана пробил озноб.

– Лесёна, прости, но культисты выглядят еще подозрительнее, чем твой друг детства.

– Но если Ворон хочет выпустить Чудову Рать, нам понадобится любая помощь! – воскликнула девушка.

– Нет, – отрезал Альдан.

Травник и сам чувствовал гнев в голосе, но поделать с этим ничего не мог. Он не был уверен, что в точности происходило в ту ночь, когда неупокойники водили хоровод, но Дарен был слишком хорош в притворстве.

– Почему?

Альдан не нашел, что ответить. Глядя в ее глаза, он понимал, что не готов рассказать всю правду. Правду про то, что не доверяет колдунам. Про то, что именно он отдал Меная жрецам. Несмотря на то, что это было верно.

А потому Альдан ухватился за единственно верное решение.

Он сам разберется с Вороном.

– Значит, ты знаешь, где Печать?

– Да, но…

– Теперь вы должны покинуть город.

Повисла тишина.

– После того, что произошло сегодня ночью, жрецы вызовут подкрепление из Злата.

– Откуда ты знаешь?

– Княжу грозила смерть. Колдуны все ближе к Печати. Ордак не справился.

Лесёна смотрела на него с непониманием, но Минт сказал:

– Согласен. Я сам об этом думал весь день. Не сегодня-завтра жрецы схватят кого-то из нас, и что потом? Я не отступлюсь, Лесёна, ты знаешь. Будем драться. Прольется много крови, а смысл? Драург просто дождется, пока мы перебьем друг друга. Еще и колдун Полуденный какой-то объявился. Сам не верю, что говорю, но надо отступить, пока не поздно.

Лесёна молчала, явно уязвленная.

– А как же Ольша и ее мать? Мы не можем сейчас их бросить!

– Если мое мнение до сих пор для тебя что-то значит… Посмотри сюда.

Минт вытащил уже знакомый клинок – тот был насквозь ржавый.

– Тучи сгущаются, – произнес он, косясь на Ольшу. – Когда приходят мертвые, кого-то они точно тащат с собой. Очнись! Нам самим нужна помощь. И она не придет, если ее не позвать.

– Верно, – сказал травник. – Теперь мы точно знаем, где находится Печать, и как бы Драург ни хотел пробудить свое воинство, он явно не откажется от твоей крови.

– Я тебя не оставлю, – едва слышно прошептала Лесёна, но Альдан услышал, и все внутри него болезненно сжалось.

Он отвернулся.

– Ольшу и ее мать вы увезете с собой…

– В Обитель, – договорил Минт. – Насколько я помню, они берут все, что представляет подобную ценность.

Лесёна молчала. От ее пронзительного, горящего взгляда слова вязли на языке, но она наверняка понимала, что в их словах есть смысл. Эта мысль придала сил.

– Расскажите им все, – сказал Альдан. – Расскажите, что на самом деле делает здесь с колдунами Ворон и для чего. Возвращайтесь, – сказал он и добавил, глядя только на нее: – Возвращайся с подмогой.

Еще мгновение в ее светло-карих глазах колебался огонь, но потом он начал слабеть, пока совсем не потух где-то в глубине.

– Что ж, теперь, когда враг известен, они не смогут остаться в стороне.

В голосе колдуньи была уверенность, но Альдан заметил, что на ее лицо, когда она говорила о других колдунах, легла тень.

– А что насчет Дарена? – спросила Лесёна.

Альдан отвел глаза, в нем не достало сил ранить ее своим недоверием к колдуну, и он заметил, что Минт тоже отвернулся.

– Наверняка это он навел сегодня туман, чтобы мы могли выбраться из леса, – сказала Лесёна.

– Ладно, скажу за всех нас, – резко сказал Минт. – Со стороны его появление меньше всего похоже на помощь. Про культистов мы знаем еще меньше, чем про Печать, но одно то, что они лезут в дела другого царства, уже подозрительно. Чем меньше людей знает, что в земле Линдозера заточена несметная Рать чуди, тем больше спокойных лет будет в Светлолесье. Мы не станем ему помогать, Лесёна, и ничего ему не скажем про то, что узнали. Для блага всех нас.

Дан кивнул.

Казалось, колдунья успокоилась, дрожь в ее руках унялась, она дышала глубоко и ровно. Альдан присматривался к ней со странным чувством, никогда ему еще не хотелось сказать ей что-нибудь нежное и никогда еще он не хотел, чтобы она была далека от него, как сейчас.

– Вы правы, – сказала Лесёна и чуть улыбнулась. – Давайте подумаем, как увезти Ольшу.

Минт заметно выдохнул.

– Другой разговор. – Парень вытащил из-за пазухи карту. – Я сделал несколько пометок.

И они склонились над картой Линдозера, которую составил Минт. Альдан внес несколько уточнений, и вскоре они обсуждали план. Травник то и дело ловил отсутствующий взгляд Лесёны, но отвлекаться было некогда: нужно было обсудить все до мелочей, потому что бегство планировалось на завтра.

Вскоре появилась Мафза. Оказалось, что из погреба в корчму есть ходы, и один из них скрывался за неприметной дверью. Мафза принесла еще дымящееся блины, свежее варенье из смородины, лесные орехи и отвар иван-чая. На какое-то время погреб наполнился добрым духом, и стало немного лучше.

Когда все закончили с едой, настало время посвятить корчмарку в детали плана.

– Уехать? Завтра? – Мафза побледнела. – Но как? Куда мы денемся? У нас тут хозяйство…

Лесёна, по всей видимости уже подточившая решимость корчмарки остаться в Линдозере во чтобы то ни стало, воскликнула:

– Вы все еще верите, что здесь вас ждет спокойная жизнь? А что, если завтра сюда ворвутся жрецы? Езжайте к нам в Обитель. Укройтесь там. Поручите кому-нибудь из родственников продать вашу корчму. Ехать надо немедленно.

Мафза съежилась.

– Я боюсь, – пробормотала она, пряча руки в складках одежды. – Город нас не отпустит…

– Куда он денется, – сказал Минт со вздохом. – Здесь уже столько нечисти собралось, что ваше отсутствие могут и не заметить!

В погребе стоял запах сырой земли и, несмотря на примеси сушеных трав, мне мерещился могильный. Передо мной паук-тенетник сплел крепкую паутину от полок с соленьями до лавки и теперь замер на ней в ожидании добычи. Я смахнула его в сторону.

Дан и Минт вполголоса обсуждали детали и, словно я была больна чем-то заразным, избегали смотреть мне в глаза.

Альдан нахмурился, прочертил линию на карте, и даже в том, с какой силой его палец давил на бересту, улавливалась готовность. Его непримиримая, упрямая отвага. Внешне план не имел изъянов, но я отчего-то чувствовала себя опустошенной и не понимала, что именно утаил от меня Альдан.

Что-то мешает Драургу добраться до Печати. Древнее колдовство крови, которым она окружена. Мощи Мечислава? Когда я расскажу об этом Инирике и другим колдунам из Обители, трудно предсказать, как они себя поведут, но я постараюсь вернуться как можно быстрее назад, одна или с подмогой. Альдан не останется здесь в одиночестве с предложением лесной госпожи!

Где-то внутри я продолжала надеяться на то, что Дарен станет тем, кто скрепит все вокруг – и мои воспоминания, и колдовство – и даже малодушно надеялась, что разберется с чудью и Вороном. Ведь он сильней. Полуденный царь – тот, кто может все изменить! Должно быть, мое невольное преклонение перед его силой разозлило Альдана. Быть может, он увидел в этом сомнение в своей собственной.

Если бы я знала, как отговорить упрямого травника.

От безрассудства. От опрометчивости.

Но как сделать то, чего не знаешь сам?

Я смотрела на его прекрасное серьезное лицо и понимала, что исполню все, о чем он меня попросит. Даже если это все – уехать от него. Оставить Дарена.

Почувствовав мой взгляд, Дан поднял на меня взгляд, снова нахмурился, как будто прочтя мои мысли и возмутившись.

Он не попросит меня, я знаю.

Я должна сделать это сама.

Решение отозвалось внутри тупой болью, и я прикрыла глаза.

Доводы разума тоже были ясны – Минт прав. Дарен, кем бы он ни был, лишнее звено в нашем плане. Его мотивы не ясны и слишком тесно переплетены с интересами заморских культистов.

Во всей этой кутерьме резко выделялось бледное лицо Ольши: после болезни, с запавшими скулами, оно походило на обтянутый желтоватой кожей череп. Мафза сидела рядом с ней на лавке и водила гребнем по волосам, напевая какую-то колыбельную. Я перестала слушать разговор мужчин, и постепенно мое внимание потянулось в сторону этой песни. Толстые и грубые пальцы ловко распутывали пряди, голова вещуньи ровно покоилась на подушке.

Лунное дитя

В колыбели лунной.

Лунное дитя,

Повелитель звезд.

Для тебя звенят

Еле слышно струны.

Лунное дитя,

Колдовство мое…[1]

Мне казалось, что это моих кос касается материнская рука, и это для меня звучит ласковый голос. Песни, сказания, слова – невидимая паутина, что опутывает нас всех. Мы читаем знаки, вынимаем из них скрытые послания, угадываем предшествующие события. Оттого так важно что, когда и кем было произнесено. Прислушиваться к миру – наша доля с давних времен.

Прислушиваться. Я ведь слышала вещие слова в ту ночь в корчме, но они стали для меня не посланием, а шорохом гальки, сором, пустотой. Один только морской прибой бился в ушах.

Я не сумела принять Весть. Не оттого ли несчастья теперь следуют за нами по пятам? Что, если Крылатая прогневалась на меня? Я не почуяла путеводный образ Полуденного царя, не поняла вещих слов. Перепутались нити в руках неумелой пряхи! Теперь, сколько ни вынимай обрывки один за другим, не связать их между собой. Ольша сбежала из-за нашей встречи и угодила в беду, а затем и Менай с Минтом попали в широко расставленные сети червенцев и Ворона.

Мои глаза смежились.

По полу стелился зеленоватый туман. Дверь открылась, и на пороге появился Дарен.

Минт и Альдан схватились за оружие, Ольша вскрикнула в полусне, а Мафза выронила гребень.

– Хорошо. Все в сборе, – сказал колдун, обведя присутствующих взглядом.

– Тебя никто не приглашал, – произнес Альдан. Таким враждебно настроенным я его еще никогда не видела, даже верхняя губа приподнялась, как будто он был готов вот-вот показать клыки.

– А жаль. – Колдун кивнул мне и вошел. – Без меня вы и за пределы города выбраться не успеете, как попадете прямиком либо к жрецам, либо к разгневанной чуди.

– К какой еще чуди?! – воскликнула корчмарка. – Я ни за что…

Дарен взмахнул рукой, и женщина осела на лавку, а через мгновение склонила голову рядом с дочерью.

– Надеюсь, мы окончили сотрясать воздух, – сказал Дарен в зловещей тишине. – Ваша идея с бегством обречена на провал. Нам надо обсудить Весть.

Альдан смотрел на него с откровенной неприязнью, а Минт – со смесью недоверия и ужаса. А я вся заледенела от гнева. Похоже, Дарен снова без спроса влез ко мне в голову, когда я задремала!

– Откуда ты знаешь про новую Весть? – спросил Альдан.

Тут же мое сердце сделало головокружительный прыжок и ушло в пятки: отчего-то именно сейчас признаться в том, что Дарен может извлекать из меня нужные ему сведения, выглядело почти как предательство. Меня снова и снова захлестывало гневом, да так, что в ушах шумело. Я понимала, что, если скажу хоть слово, драки не миновать. Альдан и Минт смотрели на колдуна со злостью, а если бы узнали об этом…

Дарен взглянул на меня из-под полуприкрытых век, усмехнулся (вот подлец!) и сказал:

– Может, мне и не понять божественных тайн, но зато я точно знаю, о чем говорится в вещих словах.

Я смутилась и разозлилась еще сильнее.

– А не пошел бы ты отсюда, самый умный? – процедил Минт.

– Такова благодарность за то, что я отводил глаза жрецам? Думаете, вы здесь так хорошо спрятались? Что ж, иного я и не ждал.

– Давайте его выслушаем, – быстро сказала я. Минт смолчал, но даже в полумраке погреба было заметно, как полыхают его уши. Быть обязанным колдуну – слишком тяжкий удар по его самолюбию.

Тем временем Дарен затворил за собой дверь, взмахнул рукой, и все вокруг осветилось крошечными узелками зеленоватого пламени. Все, в том числе и я, пораженно застыли: это колдовство, которое он сотворил без малейшего усилия, было не таким поразительным, как в моих снах, но не менее изящным. И еще оттого, что теперь я видела его вживую, ощущала дуновением ветра на коже, все казалось даже более впечатляющим. Зеленый огонь танцевал совсем рядом с обычным, на свече, и я поняла, что это не просто колдовство. Это показательная выходка! «Посмотри на меня, посмотри, что я могу», – говорили, трепеща, языки изумрудного пламени.

«Смотрю», – думала я восхищенно.

Поверх пламени за мной наблюдал Минт, взгляд его был полон упрека, но я не сомневалась, что он думает о том же самом. Я опустила глаза. Разве мог он судить меня за мимолетный восторг сильнее, чем я сама?

– Мы еще не разгадали новую Весть.

– Не трудитесь. Я понял, о чем там, – поведал колдун. – Чтобы разбить Печать, Заря, то есть потомок Мечислава, должен действовать заодно с огнем. Пламя – это разрушение, а точнее – колдунья с Пути Разрушения. Между ними должна быть крепкая связь. Только эта связь создаст обходную дорогу через чары крови. Она создаст мост. Вот почему Алому Ворону были нужны таблицы Пути Разрушения. Но зачем они теперь, если есть Лесёна?

Мы с Альданом переглянулись.

– Потомок Мечислава должен прийти к Печати, а потом позвать Лесёну. А когда колдунья Пути Разрушения пройдет по мосту, охранительные чары падут. Путь Разрушения, словно нож, разорвет линии древнего колдовства, ведь предсмертная воля Мечислава и есть колдовство крови. Его намерение, его сила и стали защитным куполом. Войдя внутрь, колдунья откроет дорогу другим.

Дарен договорил в полнейшей тишине:

– Поэтому Лесёна вместе с потомком Мечислава сможет приблизиться к Печати.

Альдан вскочил.

– Отличный план, – сказала я, глядя в разноцветные глаза Дарена. – Но только мы не станем рушить защиту и открывать дорогу к Печати. Сейчас…

– Разве я сказал про разрушение Печати? Нет. Всего лишь снять защиту и одолеть Ворона. На месте своего старого поражения Ворон наиболее опасен и наиболее уязвим, и мне, как бы нескромно это ни звучало, есть чем его удивить.

– С чего ты решил, что он придет?

– О, он явится. Он столько лет ждал, чтобы разгадать тайну Печати! Он явится, едва падет заклятье.

– И Печать станет уязвима для всяких проходимцев.

– У вас есть идеи получше, как избавиться от воеводы, которому не терпится воссоединиться со своей Чудовой Ратью? – Дарен вскинул брови. – Никто из вас никогда не сможет причинить ему вред. Он – существо другого мира, другого порядка. Я мог бы лишить его тела снова, но он опять найдет себе пристанище и возродится в другом месте.

Говоря это, колдун со странной усмешкой косился на Альдана.

– Я пленю его при помощи своего колдовства. Лесёна, ты должна…

– Довольно. Уходи.

Здесь он не мог чувствовать мое настроение, но, готова поспорить на еще один цветок папоротника, наверняка догадывался. И он слышал о том, как к нему отнеслись мои друзья, и все-таки пришел.

Я не знала, можно ли ему доверять, но знала другое: он делает все по-своему, хотя я ни разу не подловила его на лжи. Он честен даже в том, что готов лезть ко мне в голову против воли. Это ли не коварство колдунов, о котором все так любят говорить? Возможно, все это лишь одна большая уловка, чтобы заставить меня проложить дорогу к Печати.

К горлу подступил комок.

– Передай своим культистам, что Печати им не видать.

– Чудь побери этих культистов! – нетерпеливо сказал Дарен. – Столько времени потеряно зря.

– Если ты с такой легкостью отказываешься от своих сторонников, что поддерживали тебя долгие годы, то на что можем претендовать мы?

– Ты тоже переросла колдунов Обители. Признай, что они не могут помочь тебе дальше идти по Пути Разрушения…

– Не говори так, словно знаешь обо мне все!

– Но я знаю.

Горечь разъедала меня. Я пыталась вытащить из себя этот лживый плевел надежды, но тщетно, он уже упал куда-то глубоко, смешался с жаждой разобраться с тем, что было внутри. Я обратилась к Минту и Альдану. Они не вмешивались, но с той поры, как я вступила в разговор, травник отошел в тень. Нет, он не боялся Дарена и даже не смотрел на него. Он смотрел на меня.

А меня охватывал жгучий стыд за то, что друзья стали свидетелями этих слов. Дарен вытащил наверх мое личное, стыдное. То, что я ото всех скрывала, – что мне нравится колдовать. Нравилось раз за разом шагать в темноту, нравилось отправляться в неизвестный лес и искать там ответы.

Но это – мое. Что бы ни было в новой Вести.

Мне решать, когда идти по Пути, а когда стоять.

– Я и мои колдуны – твоя настоящая семья.

– У меня уже есть семья.

Дарен ничего не ответил, и мне почудилось, что он разозлился, но, напротив, колдун как-то странно улыбнулся.

– Останется ли хоть кто-то из них рядом, когда ты покажешь свое настоящее лицо?

Между нами танцевало пламя со множеством зеленых огней, и я ощущала как искрит воздух от тока колдовства – под землей, в погребе, где божественное ослабевало и все чудное набирало силу.

Но мое колдовство – только мое. Мой разум – только мой.

– Уходи, – сказала я и подняла руки.

Пламя единственной свечи раздулось сильнее, воск оплавился, но мой огонь, вырвавшись, поглотил все узелки зеленого колдовского.

В погребе стало светло как днем.

– Лесёна! – воскликнула Минт.

– Отстань от нее, – сказал Дан, становясь между мной и колдуном.

Сплетение, что я создала лишь в своем уме, словно покрывало, окутало Дарена. Он не сопротивлялся и ничего не предпринял даже тогда, когда языки пламени лизнули полы его плаща.

Эта покорность отрезвила меня, ведь я не хотела причинить ему вред.

«Я сама выбираю свой Путь», – подумала я и оборвала сплетение.

Отдача последовала незамедлительной волной, и более всего досталось рукам.

И все же перед тем, как меня накрыло спасительной пеленой обморока, я увидела его – озаренное счастьем лицо колдуна.

Когда огонь погас, Альдан не сразу понял, что это значит, но чутье толкнуло вперед, и он успел подхватить Лесёну.

Девушка была без сознания.

Травник склонился над ней, и в ноздри пахнуло сладковато-березовым дымом.

Ее колдовство, каким бы опасным оно ни было, ощущалось без противления, но Дан одернул себя, ведь следовало помнить, что переменчивость и смертоносность – истинное лицо колдовства.

– Откат от заклятья, – пробормотал Минт. – Интересно, надолго ли в этот раз? Нам следует торопи…

– Не очень, – ответил отчего-то веселый голос Дарена. – Она становится выносливей.

Минт, ругнувшись, запалил лучину. Альдан изо всех сил старался не обращать внимания на Дарена. С того момента, как Лесёна поставила точку в их разговоре, мнение колдуна значило не больше, чем дуновение ветра в осеннем лесу. Дарен мог сколько угодно ворошить слова, но они были подобны увядшей листве, по которой травник шел без сожалений.

«Лишь бы эти листья не разлетелись по всему Линдозеру, – задумался Альдан. – Дарен знает о новой Вести, и предугадать его действия будет сложно…»

– Она ранена, – вдруг встревоженно сказал Минт.

Рукава рубахи у Лесёны обгорели, а наручи оплавились. Кожа под ними была красная, с завитками белых, явно старых шрамов. Разобрать их узор как следует травнику не удалось.

– Дуреха, – проворчал Минт, накрывая рукой шрамы колдуньи.

– Которая расплавила чешую аспида, – вставил Дарен с усмешкой. К счастью, ему никто не ответил.

Альдан быстро нанес Живу, потом поднял Лесёну на руки и выпрямился, насколько возможно.

– Я отнесу ее домой, – сказал травник. – И дам бодрящий настой. Дальше вы знаете, что делать.

Минт кивнул.

– Почему так переживаете за защиту Печати? Вы же не жрецы.

Про колдуна все как будто забыли. Но сам он, похоже, нисколько не смущался напомнить о своем присутствии.

– Слушай, я понимаю, ты друг детства и все такое, но если не заткнешься, я тебе врежу. – Минт сплюнул на пол. – Отстань по-хорошему.

– Я уже снял все свои чары с корчмы, – любезно ответил Дарен. – Раз уж наши дороги расходятся. Но нам следует заключить соглашение.

– Никаких соглашений с таким, как ты, – в запале сказал Дан, но Минт положил ему ладонь на плечо, и тот утих.

– Чего ты хочешь, колдун?

Дарен приподнял подбородок и откинул волосы с зеленого глаза. Здесь, где Альдану приходилось пригибаться, чародей наоборот стоял ровнее обычного, и оттого их глаза были на одном уровне.

– Мира, – ответил Дарен. – Поэтому в ваших же интересах не стоять у меня на пути.

– Это угроза, а не соглашение, – покачал головой Минт.

– Я хочу услышать ваши пожелания. – Дарен постучал посохом по стене, будто подгоняя их. Очевидно, колдуну тоже было что скрывать. Если он предложил соглашение, следовало торговаться на выгодных условиях, показать, что и у Альдана есть козыри на руках.

– Мира… – повторил Альдан. – Что-то сомневаюсь. Я видел тебя однажды. Тогда, на поляне. Среди неупокойников.

Его удар попал точно в цель: лицо Дарена осталось непроницаемым, но все же Альдан заметил, как напряглись жилы на его шее, как мимолетно он стиснул свой посох и как сузились зрачки его плутовских глаз.

Колдун был застигнут врасплох.

– Что это значит? – спросил Минт.

Воздух в погребе как будто стал холоднее.

Дарен кротко улыбнулся. Альдана начала злить его неуместная улыбчивость.

– Нельзя победить, не отдав самое дорогое. Души колдунов все еще здесь, их настоящая сила – тоже. Они всего лишь сочли меня достойным своей поддержки.

– Тьфу. – Минт с нескрываемым отвращением смотрел на Дарена, но тот, будто ничуть не смущенный общим настроением, по-прежнему глядел на всех с улыбкой.

– Погибшие колдуны отдали мне свои силы и смогли уйти. Они перестали быть пленниками.

– Уйти?

– Жизнь – это круг. Колесо.

Он коротко взглянул на Лесёну. Альдана покоробила эта проникновенная интонация: ему снова показалось, что Дарен обращается только к ней.

– Клянусь, что не буду препятствовать и никак не помешаю вашим планам. Но и вы, – взгляд колдуна вдруг сделался колючим, – не помешаете мне и не расскажете обо мне ни живому, ни мертвому.

Альдан обменялся взглядами с Минтом, и тот кивнул в знак согласия. Что сейчас было важнее: уберечь Линдозеро от Драурга или пойти на мировую с колдуном? Теперь, когда Лесёна отвернулась от Дарена, сделать выбор было легче.

– Идет, – сказал Альдан, протягивая руку. Их ладони скрестились над распростертой колдуньей, и травник подумал, что ей бы это совсем не понравилось.

Дарен обхватил его за запястье, и Альдана едва не передернуло от отвращения: знакомые холодные иглы прошли от руки до позвоночника и обратно. Настоящий Друг Змей.

– Я остаюсь в Линдозере, – сказал Альдан и почувствовал нечто вроде спокойствия. Колдовство крови, каким бы омерзительным оно ни было, не подпустит никого, кроме княжа и его потомков. А Альдан проследит за тем, чтобы княж был защищен, и Дарен не получит ни его, ни Лесёны.

Минт кивнул, а Дан сузил глаза.

– Колдовство вырождается, – сказал он. – Этот мир принадлежит людям.

– Ей ты то же самое говоришь? – прошептал Дарен, а потом добавил: – Ты хочешь исправить ее. Ты не понимаешь, что значит быть колдуном. Не понимаешь, что значить чувствовать кожей биение жизни вокруг, не чувствуешь, что все вокруг пронизано ей. Хорошо, что тогда, на озере, Лесёна тебе отказала.

Альдан был готов к очередной мерзости из уст колдуна.

– Если попытаешься причинить вред кому-либо из нас, я убью тебя. – Альдан расцепил руки.

– Однажды ты мне уже помешал, – процедил Дарен. – Больше я этого не допущу.

– Помешал? – спросил Минт. – О чем ты?

– Оставим этот увлекательный рассказ до следующей встречи, – пообещал колдун.

– Да, очень мило, что ты заглянул к нам на огонек, – ответил Минт, сделав упор на последнем слове. – Спасибо, что не в компании своих друзей-неупокойников. Но надеюсь, что наши дороги больше не пересекутся… дружок.

– Это уж как придется, – отозвался Дарен. Он развернулся и, не прощаясь, покинул погреб.

Альдан некоторое время ощущал враждебную остроту во всем теле, но потом ее вытеснил сладковато-пряный колдовской дух Лесёны.

– Не знаю, как вы, а я уже сыт потусторонним по горло. – Минт сделал вид, что его вот-вот вырвет.

– Поэтому ты так спокоен? – спросил с улыбкой Дан.

Но парень понял шутку по-своему.

– Просто у меня уже отбита мышца, отвечающая за страх. – Он стащил с себя кожух и бросил на лавку. – Давайте выбираться, пока не отбили все остальное.

25

Жемчуг воспоминаний

Новый морок, но то же место – река, текущая вспять. А следом – ясное понимание, зачем я здесь. Похоже, Дарен умел быть благодарным. Он собирался щедро заплатить за подслушанную Весть.

– Пусть ты и не идешь со мной, но возьми с собой хотя бы подарок. – В словах колдуна таилась теплота, разбавленная досадой. Он будто и сам ощутил ее горечь и более ничего не сказал.

Я ступила в реку и вгляделась в воду. Говорить не хотелось, каждый раз, когда появлялся Дарен, я остро осознавала, насколько он коварен. Колдун был весь пропитан уловками и туманом, и последний цеплялся за его одежду и волосы и, казалось, был частью его самого. Вокруг Дарена кружилось так много тайн, но ни к одной из них он не позволял мне прикоснуться свободно. Вот и сейчас цена всего этого – разлука и упреки друзей. Но они были правы. Если моя сила и вправду является ключом к Печати, нужно остерегаться любого, кто предлагает сделки.

На дне мерцали перламутровые раковины. Дарен обрушил в реку поток воспоминаний, сотканных из нитей его собственного колдовства и моих смутных и далеких предчувствий. Он доплел нить и, прежде чем исчезнуть, передал мне. Я схватилась за нее, испугавшись, что и нить растает. Но нет, Дарен был верен слову. Стоило потянуть, и из осевшего речного ила поднялись воспоминания.

Я подавила вздох и стиснула в руке первую мокрую жемчужину.

Моя семья. Лица, присыпанные песком времени. Не разглядеть всех черт! Только детали, яркие пятна милостиво проступили на поверхности. Батюшкин взгляд, под которым не забалуешь, и его пышные усы, свисающие до груди. Матушкина смуглая кожа, угольные волосы, спрятанные под расписной убор с височными колокольчиками.

Я не была служанкой в тех хоромах! Я была их маленькой… хозяйкой.

Узкие длинные окна, дома из песчаника и ржавые дали, занесенные красным песком. В Аскании единственной ценностью для всех была вода. В зале располагался колодец: вода приходила в него по ночам, и слуги прятали наполненные кувшины в самой прохладной комнате. Мы жили на окраине большого города, но я в нем никогда не бывала. Зато неподалеку высились руины, и мне иногда дозволялось гулять среди них. Там однажды я и нашла увядшие острые стебли диких трав.

Моя матушка высохла от палящего солнца и сухого ветра. Слуги шептались, что несчастья обрушились на наш род, когда мы взяли на себя клятую ношу. Батюшка помнился урывками: днем он запирался в своих палатах, все писал что-то. Потом ходил, чернея от тоски и забот.

Помню, я тогда пыталась представить, что могло бы обрадовать матушку, а когда сообразила, сама поразилась своей придумке. Неподалеку от нашего дома, в руинах, рос хилый сад, и по ночам я таскала туда воду из нашего источника. Даже нашла дыру в заграждении, достаточную, чтобы пробираться туда-сюда незамеченной. Я улыбнулась, вспомнив, как отбивал колени чан из-под квашеной капусты, который я приспособила для своей затеи. Не один месяц сменился на небосклоне, прежде чем земля откликнулась и выпустила из себя новые стебли трав.

Сад стал моей отдушиной. Иногда – спасением среди пустыни из песка и слез.

Я готовила венок для матушки, но не успела…

Асканийцы предавали огню своих ушедших, но наш обычай был иным. Долго пришлось слугам рыть, и как же горевал отец, когда его жену опускали в чужую красную землю. И не было подле нового кургана ни предков, ни родового схронника.

Когда я приходила с нянюшкой, та позволяла мне посидеть одной. Сказать то, что никогда не говорила. Я старалась приносить свежие цветы, но они едва переживали дневное пекло. Вот и тогда бледно-желтые лепестки высохли, разметались по красным камням пегим облаком. И батюшка, тоже пришедший навестить курган, заметил их.

– Кто-то вздумал издеваться, – отец говорил, и его верхняя губа подрагивала от презрения и ярости. Он счистил жухлые лепестки, а затем метнул на меня подозрительный, внимательный взгляд.

– Ты видела того, кто это сделал?

Я придержала дыхание в груди. Знала, что стоит отцу узнать про сад, из моей жизни навсегда уйдет что-то ценное. Пусть в этом краю мы жили как изгнанники, пусть многое было утрачено, но мое сердце наконец запело, а дни обрели смысл. Единый был ко мне милостив, и я боялась расплескать этот дар, такой же дорогой, как и вода здесь.

– Нет, не видела.

Я удивилась той легкости, с которой неправда слетела с моих уст.

Отец отвел глаза так же быстро, как и поднял. Дальше он говорил сам с собой:

– Пусть слуги проследят. Это наверняка был он! Чудь побери, проклятый мальчишка нас всех утянет за собой.

Мальчишка? Я пристала к нянюшке, но та отмалчивалась, и весь день я провела в поисках незнакомца.

Вечер в тот день был душнее и хуже, чем все вечера до этого. Мне велели поднести отцу кувшин воды, но когда я шла, услышала, как батюшка говорит слугам:

– …а питье и еду сократите наполовину. Если заупрямится, то напомните, чьей милостью он еще жив.

Кто-то поплатится за мою тайну. За мой сад, за мои цветы.

– Батюшка, постой же, это я!

И коварный кувшин выскользнул из моих рук и разбился. Драгоценная вода расплескалась по черепкам и красному плитняку. Отец вдруг вскочил и, в два прыжка одолев разделяющее нас расстояние, схватил меня и выволок на середину палат. Колени ткнулись в твердый пол.

– Ты помогаешь ему, да? – приговаривал он, вытаскивая из-за пазухи хлыст для асканийских рабов. – Вот для кого стараешься? Вот кого я породил! Уж я тебя проучу!

Нянюшка бросилась между нами, но слуги поймали ее. Для ее же блага. Помешай она ему вершить свою волю, вовсе бы жизнью пришлось откупиться. Норов у моего батюшки был кипуч и скор на расправу.

Но вдруг откуда-то выскочил худой и грязный парнишка, подставил руку, и на нее намоталась узкая полоса хлыста.

– От моей доли отнимай сколько влезет, – спокойно сказал парень отцу и скривился. – Не шибко-то и убудет.

Батюшка смолчал только потому, что задохнулся от ярости. Но скоро отмер предательский язык:

– Милостью моей…

Парень и на это ответил ровно:

– Жадности, жадности твоей я обязан. Или неужто не промотал ты свою долю, от матушки моей полученную?

Я глазела на незнакомца. Худой, с всклокоченными темными волосами, с злющим голосом, с лютыми глазищами. От парня отшатывались, как от прокаженного, и прятали взор, будто не могли его выдержать.

Нянюшка потащила меня из зала подобру-поздорову.

– Кто он?

– Ох, не спрашивай, глазастая! Горюшко он наше.

Про колдунов я слышала только в сказках, и сказки эти рождали во мне любопытство, а не страх. Гнев отца пугал куда больше. Я боялась выходить из комнаты несколько ночей, но мой сад был еще слишком хрупок, чтобы выстоять зной в одиночку, и я собрала всю решимость, на какую была способна, и приготовилась идти. Тогда и случилась та встреча с Дареном и змеями, что вспомнилась мне у Врат Милосердия.

Ясное дело, следующей ночью уже злость толкала меня вперед, за водой. Но не успела я погрузить бадью в колодец, как темнота прошептала:

– Эй.

В тени перекрытий опять стоял тот самый парень.

– Да?

– Зачем ты таскаешь воду?

Я смутилась, но он проворно схватил меня за руку и, повернув к себе, оглядел загрубевшую кожу на ладони.

– Зачем? – повторил он свой вопрос.

Я вырвалась и убежала.

Тогда я леденела от мысли, что он все расскажет отцу или слугам. Хотя теперь понимала, что асканийские рабы и так обо всем знали, но не перечили. Чего морочиться с хозяйским чадом. Нянюшка, добрая душа, только диву давалась, какая я стала сонная, и все списывала на изнуряющую жару. Мне все сходило с рук, но растрата воды в глазах отца могла обернуться новой бедой.

Дни шли, и постепенно тугая цепь страха внутри меня ослабевала: странный мальчик молчал. И меня стало разбирать любопытство. Я наконец добилась от нянюшки ответа, где он живет, и собралась с духом.

– Хочешь со мной? – спросила я однажды, без стука заявившись в его каморку.

Он лежал на лавке лицом к стене и даже не пошевелился.

– Если нет, – с обидой сказала я, – чего тогда не донес отцу?

– Много чести, – отозвался парень.

Я удивилась, и это совсем лишило меня страха перед ним. Я подошла ближе, заглянула в лицо.

– А зачем ты тогда здесь живешь? Если тебе все не нравится?

Парень резко сел и вытянул вдоль лавки худые ноги.

– Я пленник твоего отца, – сказал он хрипло. – Он лжет, что спас меня. Он ищет покупателя за мою голову побогаче, но боится пока связываться с Вороном.

Это имя я уже смутно слышала в разговорах взрослых. Из-за Ворона мы оказались здесь. Мне вовсе не хотелось, чтобы странный мальчик достался жуткой птице.

– Можешь спрятаться в моем тайном саду, если хочешь. Никто тебя там не отыщет, поверь.

Мальчик вскинул на меня разноцветные глаза. В них плясали чудовые огоньки.

– Так у тебя есть сад? – Его губы несмело дрогнули в улыбке. – Отведешь меня туда? Меня зовут Дарен, кстати…

С той поры в моем саду нас стало двое. Мы пробирались по ночам в руины старого города, украдкой скользя между сонных слуг и чутких сторожевых псов. Дарен был слишком взрослым для того, чтобы следовать тем же путем, что и я. У нас была дикая псица, асканийская большеголовая зверюга. Тогда я первый раз видела его дар: стоило Дарену встать напротив псицы, как та опускала лобастую голову на передние лапы. Хвост ее мягко и радостно шлепал по земле. Каждый раз перед тем как преступить через спящего зверя, Дарен горько усмехался.

– Но мой отец не был колдуном, – сказал он мне как-то, когда мы сидели спиной к городу, облокотившись на остывающую стену песчаника и смотрели на гаснущую вдали розоватую дымку пустыни.

К тому времени я уже уловила, сколь болезненны для него разговоры о семье, и не ответила, боясь спугнуть.

– Он искал что-то, – продолжил Дарен. – Только тот, другой, не хотел пускать его на свои земли миром. Но отец знал, что там есть нечто поважнее покоя трех царств.

Я содрогнулась. Его лицо исказила мука, будто Дарен сам не верил тому, что говорит. Когда на его глазах блеснули слезы, он быстро отвернулся. Будучи отроком, он не мог позволить себе слабость в присутствии девчонки. Но я знала, что внутри Дарена что-то ломается от осознания правды, которую он не хотел принимать. У этой боли нет возраста.

– Ты – не он!

– Нет, – согласно качнул головой Дарен, и ветер бросил на его разноцветные глаза темные пряди. – Я хуже.

Вскоре Дарен придумал, как оросить мой крохотный садик. Углем на обратной стороне своей постели он нарисовал картинку с диковинным колесом, а затем оно каким-то чудом появилось среди старого города: по тонким трубкам роса и вода из колодца поступали прямо сад, и тот разросся до небывалых размеров. Внутри руин, лишенных крыши, вымахали настоящие заросли. Тонкие стебли находили дорогу вверх, тянулись к питающему их лунному свету, а тень старого города оберегала их от дневного зноя. Вода наполняла нижние слои земли, питала их. Ожила и дала побеги пыльца, занесенная из далеких и еще живых лесов Аскании. И прямо посреди красной пустыни и разрушенного города появился наш тайный сад.

Мы с Дареном убегали туда почти каждую ночь. Возились с ростками, придумывали свои игры, гадали, что случилось с прежними жителями. Дарен говорил, что слуги-рабы избегают этих мест, потому что когда-то здешний город выгорел дотла из-за огненного дождя, пролившегося с неба. Оказалось, рабы охотно делились с ним местными историями.

Я и не знала, что Единый может так гневаться! Почти как мой отец.

– Единому все равно, – уверенно сказал Дарен, когда я поделилась с ним своими помыслами. – Все это придумали люди.

Я округлила глаза и закрыла ему ладонью рот, чтобы не гневил Единого еще больше.

– Нянюшка говорит, он все слышит.

– Слышит и смеется, да. – Дарен отложил деревянный колышек, над которым трудился. Он вытачивал выемки, чтобы разросшейся лозе было куда двигаться.

– Он или они создали мир, поигрались, а потом им наскучило.

Я вытащила припасенное яблоко и занялась им. Разница в возрасте не оставляла мне никаких лазеек для дальнейшего спора, ему шло тринадцатое лето, а я еще не выросла из детской рубахи. Я уже знала, что Дарен когда-то рос под оком белоснежных жрецов, проводил много времени в читальнях и во дворе, где ему давали упражняться с настоящим, хоть и затупленным мечом, а я всю жизнь слушала только байки набожных нянь, которых лишь иногда можно было упросить попугать меня старыми сказками.

Дарен протянул мне цветы.

– Вот. Я подумал, ты захочешь отнести их матери.

Это были бледные васильки.

– Я не могу взять. Отец найдет.

Дарен улыбнулся широко. Никогда прежде не видела у него такого счастливого, но вместе с тем заговорщического выражения.

– Не найдет, поверь мне. Мои цветы исчезнут с рассветом.

Дни сменялись быстрее прежнего, и мне уже казалось, что так будет вечно.

Но нет ничего вечного в стране Обожженной земли. Ничего, кроме песка и красной пыли.

Однажды я проспала встречу с Дареном и потому, проснувшись, сразу поспешила вниз. Не сразу я поняла, что нынче ночью в наших хоромах стало иначе: в зале на полу блестели осколки заморских чаш, отделанные свирюллом, ардэ растекалось в лужи и багряная Червоточина зависла над сгорбленной тенью отца.

– Батюшка?

Я приподняла край своей сорочки, сберегая нежное кружево от пятен. Вжала голову в плечи, ожидая шквала заслуженных упреков. Но отец молчал, глядел словно сквозь меня.

– Иди к себе, – сказал он не своим, чересчур высоким голосом.

– Ты не сердишься на меня?

Его ответ утонул в диком лае нашей псицы, сменившийся резким визгом. Я рванула вперед, но отец поймал меня за руку и потащил наверх, приговаривая:

– Они не должны нас тронуть…

Он потащил меня наверх.

– Дарен!

В дом явились чужаки. Воздух был напитан кислым страхом, солью и душной сладостью чего-то неотвратимого, кровавого…

– Нет. – Отец отстранил меня от двери. – Скоро все закончится. Они возьмут мальчишку, и мы снова станем свободными. Вернемся домой!

Малость лет не спрятала от меня правды, отец все-таки предал Дарена. Но кто явился за ним в ночи? Кто пролил кровь в нашем доме?

– Дарен! – закричала я, вывернулась из рук отца и бросилась вниз.

Его искали в доме, но я знала, где он.

Благодаря многократным ночным вылазкам мне удалось нащупать в темноте тропу, которая вывела меня к бреши в песчанике. Мимо разбитых на тысячи осколков сокровищ отца, мимо забившихся слуг, мимо комнаты нянюшки, звавшей меня слабым голосом… Я сократила дорогу. Вот и руины. Скорее! Скорее!

В темноте мы налетели друг на друга.

– Это ты. – Дарен порывисто стиснул меня в объятиях. Этой ночью он ждал меня в саду и, видимо, заслышав крики, вернулся.

– Беги! Ворон здесь!

Долю мгновения он обдумывал случившееся. Сразу понял, чья заслуга привела сюда его заклятого врага.

– Идем со мной, – сказал Дарен. – Местные укроют нас.

Недолго я раздумывала над ответом.

– Скорее!

Он резко взмахнул рукой, и из воздуха на нас упал темный, как сама ночь, покров.

– Что это?

– Колдовство.

Но за нами уже мчала погоня.

Когда заполыхало поле, Дарен швырнул в сторону капли воды, и там, где они упали, появились курицы и бросились врассыпную, крича нашими голосами.

Но если червенцев ему обмануть удалось, то пламя подступало все ближе. Дарен посадил меня себе на плечи и побежал. Его штатина загорелась, огонь пополз вверх.

Вдали показались люди. Асканийцы? Культисты? Вдруг в мои плечи впились чьи-то когти, и меня рвануло вверх… Последнее, что я помнила, – это как Дарен, сгорая заживо, упал в полыхающую траву.

Жемчужная нить оборвалась…

Я стояла с дико колотящимся сердцем, держалась за березу, прислонив к черно-белой коре лоб, и слезы градом текли на подбородок, падая на обрядовую рубаху. Отчего я забыла все? Что-то дергалось внутри, жалостливо шепча, что эта веха была только началом. Что между полыхающим полем и руками Феда была целая пропасть. Я отстранилась от березки, а на меня с нее смотрела грубая червоточина коры – око.

Драург был чем-то немыслимо древним, вселяющим потусторонний страх существом, но для меня он был заклятым врагом.

Но и Дарен… Что стало с ним? Куда подевался тот странный мальчик с добрым сердцем?

Быть может, я никогда по-настоящему его не знала.

Ни его, ни свою слепую веру в Полуденного царя.

26

Серебро в твоих волосах

Я проснулась так тихо, что он не заметил.

И хорошо. Понадобилось время, чтобы скрыть смущение от того, что Альдан несет меня на руках. Какое-то время я вслушивалась в мерное биение сердца, в звук шагов, ощущала прикосновение его рук и вдыхала запах одежды: луговой, солнечный, терпкий.

Мир кружился вокруг в своем собственном ритме ночного леса, но здесь, в объятиях Альдана, правила задавал лишь барабан его сердца. Вскоре я успокоилась настолько, что смогла говорить.

– Скажи мне, что Минт не подрался с Дареном.

– Минт не подрался с Дареном.

Что ж, уже неплохо.

– Интересно, откуда он узнал про слова Ольши, – задумчиво произнес травник.

– От меня.

– Как? Когда? Мы же все вместе были в погребе…

– Когда я уснула. Дарен умеет видеть то, что видела я, и делает это, когда мой разум спит.

Альдан остановился.

– Почему ты раньше не сказала?

В его потемневшем взгляде отразилась луна. Мне еще не доводилось видеть его в таком гневе, и я растерялась, не зная, что сказать.

– Отчасти я была уверена, что могу этим управлять. Дарен сказал, что у него давно не получалось проскальзывать в мои сны…

Глаза Альдана сузились.

– И ты поверила?

– Когда мы приехали в Линдозеро, я почти перестала видеть его мороки.

– Ну конечно…

Травник кивнул, но явно не мне, а своим мыслям.

– Сон-трава, – сказал он. – С первого же дня, как вы поселились у меня, я добавлял сон-траву в тот травяной сбор, который мы заваривали дома. Сон-трава помогает спать очень глубоким сном.

Альдан подтянул меня повыше, обхватил покрепче и продолжил путь. Я хотела идти сама, но сил не было. Вдобавок ко всему руки покрывал такой толстый слой целительной мази, что можно было только гадать, насколько обширным получился на этот раз ожог.

Но отчего-то собственные раны волновали меня сейчас меньше всего.

– Ты злишься?

– Нет. Если кто и виноват, то только я.

– Это неправда.

– Я мог понять, кто он такой, гораздо раньше, – произнес он с горечью и умолк.

– Я тоже могла. Думала, что могла. Но Дарен с Пути Превращения… Он может навести морок на кого угодно.

– Только не на меня.

– Я знаю, с этим трудно смириться.

– Ты не понимаешь. – В словах Альдана звучало столько сожаления, что я почувствовала себя немного уязвленной.

– Альдан… Ты спас меня и Минта. Как спас Ольшу и многих других жителей Линдозера. Но Дарен – искусный колдун.

Травник улыбнулся, но улыбка эта была явно через силу.

– Ты знаешь, кто я, – мой взгляд опустился на ладони, – но не видишь зла, хотя и вырос среди жрецов. И, в отличие от них, ты действительно защищаешь людей от нечисти! А ведь мог столько раз бросить все и уехать отсюда. Но остался. Остался и помогал всем. Ох… Да ты просто посланец Крылатой во плоти! Мне повезло, что ты рядом.

Чей-то далекий вскрик привлек наше внимание.

– Это жрецы, – сказал Дан. – Сегодня в городе неспокойно, поэтому мы идем в обход.

– Жрецы?!

Я попыталась опереться о Дана, чтобы встать, но пальцы обожгло болью, будто с рук содрали кожу. Я сжала зубы, чтобы не закричать, но слезы сдержать не получилось.

– Прости, – выдохнул Дан и крепче прижал меня к себе. – Пришлось выбрать длинную дорогу. Но мазь скоро подействует.

– Червенцы на кого-то охотятся? Почему?

– В Ночь Папоротника на княжа напал Алый Ворон, – сказал травник. – И погибли двое. Линдозерцы. Парень и девушка.

На миг я забыла о боли.

– Нет!

– Да. И я не смог им помочь.

Несмотря на страх и печаль, мой разум пытался охватить стремительно меняющуюся картину происходящего.

– Ворон пытается добраться до Печати!

– Да. Но он не преуспел.

– Откуда ты…

– Я был там! Я сражался с ним.

Мое удивление еще больше распалило травника.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь. – В голосе Альдана была досада. – Все это время я хотел побороть зло Линдозерского леса лишь для того, чтобы самому избавиться от проклятия. Поэтому я сам хочу одолеть Драурга. Поэтому не подпущу Дарена к Печати!

– Проклятия?

На миг травник прикрыл глаза.

– То, что отличает меня от остальных.

Ветер холодил мои вспыхнувшие щеки.

– А вдруг и ты…

– Нет… Не то, что ты подумала. Я не колдун. Но этот лес что-то сделал со мной в детстве. Проклял.

– Что случилось?

Там, где копится волшба,

Из корней растет беда…

Чудова Рать отравила не только землю.

– Это случилось в мое тринадцатое лето, – сказал Дан. – В Линдозеро приехали вакханы. Они пели. Танцевали. Играли. Вечером на площади собрался весь город. Даже княж. И я, разумеется, был там.

Он говорил резко, чеканя каждое слово. Казалось, чувства так давно жили в нем, что срослись с душой, отяжелели, и теперь, будучи извлеченными, сотрясали и того, кто говорит, и того, кто слушает.

– Представление было дивным и так понравилось княжу, что он расщедрился. Очень. Вечер перерос в разгульную ночь, но когда все упились, я увидел в лесу пламя.

Альдан вновь немного помолчал. Тепло чужого тела согревало через тонкую рубашку из льна, но меня все равно пробил озноб. Хорошо, что на мне все еще был платок, подарок Дана.

– Все вокруг спали мертвецким сном, и я отправился туда один. Но чем дальше шел, тем больше понимал, что это не огонь, а мерцающий сквозь деревья свет. Я вышел к густо сплетенному терновнику. Он сиял желто-розовым, но когда я коснулся его, все померкло. Больше я ничего не помню.

– Что это было?

– Не знаю, Лесёна. Честно. Меня не было два дня. Но пропал не только я. Из города исчезло двое парней моего возраста. И караван. Когда снарядили погоню, было поздно: вакхан след простыл. Но через два дня я вернулся домой, а другие – нет. Так сказал княж. Далеко в лесу нашли разбойничий лагерь, но давно брошенный. И все. Жрецы сказали, что это был колдовской морок, что так людей утаскивают колдуны для своих обрядов.

Я слушала, затаив дыхание.

– Не помню, что было после того как померк свет. Но ощущение того зова до сих пор со мной. Иногда я чувствую, как поступить, и не могу этому сопротивляться. Я знаю, что это самое верное для меня! Но когда я рассказал о произошедшем со мной, никто не поверил. В Линдозере шептались, будто меня подменили, что в лесу пропал настоящий Дан, а вернулся чудов подменыш. Чутье не раз спасало меня, но для других это было жутко. Княж не позволил мне обучаться дальше, изгнал. Но крепость была моим домом! Я вырос там, при дружине княжа. Говорят, младенцем меня подкинули к воротам – не такая уж редкость для Линдозера, если честно. Но молва о подкидыше, дважды подмененном ребенке, пугает. И они правы. Я… увечный. Со мной правда что-то не так.

– Альдан, – я не выдержала и перебила его. – Что за чутье спасало тебя?

Травник перевел дыхание и ответил:

– На меня перестали действовать одурманивающие снадобья. Настойки, приворотные зелья. Я начал видеть то, чего не видят другие, – тени и духов. Поначалу я боялся, но со временем привык и научился их различать. Безликие тени, те, кто существует там давно, неупокойники с еще сохранившимися человеческими чертами, какие-то совсем крошечные тени, порождения леса…

– Альдан! – воскликнула я, опять не выдержав. – Ты все-таки колдун?

– А разве похоже? – в тон мне ответил он.

Я всмотрелась в его лицо, но по-прежнему самым сильным колдовством был блик на дне светлых глаз.

– Не чувствую, – призналась я.

– Зато чувствую я, – отозвался Альдан. – И это проклятье. Все это происходит помимо моей воли и никак от нее не зависит.

Я пыталась скрыть свое замешательство, что было не так-то просто. Эта история открыла мне новую, неизвестную раньше грань травника, и через нее совсем иначе смотрелись его нелюдимость и полное пренебрежение к линдозерским суевериям.

Но Альдан явно старался избегать моего взгляда.

– Здесь, в Линдозере, я осознал, что несчастья преследуют меня с тех пор, как я начал видеть ту сторону. Поэтому ждал, когда лес снова проявит себя. Искал тех, через кого он действует. И теперь, – его лицо сделалось суровым, – я наконец знаю с кого спросить.

Говоря это, травник шел и неотрывно рассматривал звездное небо.

– На всем нашем мире с тех пор, как сюда проник Ворон, лежит проклятье, – когда я сказала это, Альдан посмотрел на меня и уже не смог отвести взгляд.

– Вот почему он должен умереть, – тихо сказал он. – И вот почему я не позволю кому-то мне помешать. Тебе перестало мерещиться мое белое оперение, Лесёна?

Последние слова были сказаны с усмешкой, но я сумела разглядеть за ней беспокойство.

– Но ты и не проклят, Альдан. Если столько людей живы благодаря тебе, это скорее дар.

– Что ж, – произнес он. – Что бы это ни было, надеюсь, оно и сегодня сослужит нам хорошую службу.

Дорога через ночной лес казалась бесконечной, и бесконечность эта состояла из двух половин, между которыми время текло словно бы по кругу. Первая половина была соткана из тревоги и не позволяла моему ослабленному телу соскользнуть в сон. «Что с нами будет завтра?» – спрашивала я себя и, пытаясь отогнать ужасные картины возможного будущего, снова и снова прокручивала детали намеченного плана в голове.

Во второй половине я пыталась подобрать слова. Честные и мои. Но каждый раз, едва открывала рот, казалось, что все неверно, как если бы слова были просто чем-то надуманным, чем-то не способным одолеть тот немой упрек, что выражался в прямой спине Альдана, в его молчании и в ускоряющемся ритме сердца.

А потому дорога была длинной.

Когда же впереди наконец мелькнули огни, я обрадовалась им как никогда. Но оказалось, что кружным путем мы пришли к…

– Крепость, – проговорил Дан.

Родовое гнездо Мечислава дремало под звездным небом, почти во всех башнях и башенках было светло. Сам холм усеивали многочисленные палатки жрецов, но отсюда они выглядели игрушечными, ненастоящими, больше похожими на треугольную выпечку из медового хлеба в Злате. Дым от потухших костров поднимался вверх тонкими струйками; дорогу полностью поглотила огромная тень от Врат Милосердия.

И все же это было войско. Каким бы обманчиво покорным ни наблюдал его мой размягченный разум и каким бы безопасным оно ни выглядело в ночной час. Родовое гнездо Зари – оплот войны с чудью, который по какой-то неведомой усмешке судьбы теперь на противоположной от нас стороне.

– Если бы только вся эта мощь была против Ворона… была с нами!

Эти слова вырвались у меня прежде, чем сложилась сама мысль о таком исходе. Представив в одном ряду Ордака и Феда, я заерзала на руках у Альдана, до того неловко и смешно смотрелась бы подобная парочка.

– Крылатая, о чем я! Жрецы никогда не станут нас слушать.

– Кто знает, – отозвался Альдан. – Но цена может быть слишком высока.

– Мечислав…

Я вспомнила слова Дарена о Печати.

– Что же? Почему ты говоришь о первом жреце?

– Дарен сказал, что Мечислав запечатал собой Чудову Рать.

Травник задумался.

– Да, – сказал он. – Это в духе Мечислава. Он всегда жертвовал собой ради людей.

– Каково это? – вдруг вырвалось у меня. – Быть червенцем?

– Хотел бы я рассказать, да не могу, – отозвался Дан. – Я был послушником. Усор гонял нас по крепости то с ученическими схватками, то с поручениями. Отдохнуть удавалось только в читальне за свитками.

Альдан рассказал, что однажды его поставили стеречь Врата Милосердия. Стоял месяц солнечник, и он был неумолим: днем от земли шел такой горячий дух, что даже бывалые стражники предпочитали пережидать его в тенистых уголках княжеского двора. Но молодому червенцу некуда было деться, и он стоял, с тоской вспоминал спокойствие и прохладу лесной чащи. Пока небесная ширь не темнела полностью, нечего было и мечтать о спасении от зноя.

Дан с улыбкой произнес:

– Радовало одно – можно было сколько угодно глазеть на Врата.

– Не очень-то радостное зрелище, – пробормотала я.

Альдан усмехнулся и сказал, что огромные столпы оказывают равное по силе впечатление на всех. Но, как отметил однажды княж, пока одним они внушают страх, другие замирают в благоговейном трепете.

– Когда такая громада нависает над тобой, кажется, будто под ней ты будешь погребен…

– Либо получишь защиту под ее сенью, – сказал Альдан. – Врата – это Закон во плоти. Закон, оставленный нам от тех, кто выжил во тьме времен, от тех, кто победил колдуна Полуночи. Написан людьми и для людей. Суровый, угрюмый, непреклонный, словно камень, из которого высечен.

Я видела, что этот Закон был знаком Альдану, но до сих пор существовал где-то между былинами, рассказанными жрецами перед сном, и кровавыми историями, вычитанными из неразборчивых свитков в читальне. Только нужда могла заставить травника прийти сюда сегодня и вспомнить давно забытый трепет.

– Так ли нужен миру божественный Закон? – сказал Дан, скользя взглядом по грубым рунам камня. – Закон людской несовершенен, но зато понятен и честен в своей жесткости. Воля Единого, его благословение и проклятие – непостижимо, и все, кто думает, что постиг его замысел, жестко ошибаются, ступая на дорогу самообольщения. Цари-колдуны тому подтверждение.

– Но ведь нельзя просто вычеркнуть из Срединного мира его колдовскую сторону, – прошептала я, тоже глядя на Врата.

– Нет, нельзя, – мягко согласился Дан. – Но ведь колдуны тоже люди, а человеку никогда не понять божественного, ведь человек обретается на земле. Ему недоступно широкое знание, но все вместе мы смогли бы выжить. Быть может, миру достаточно лишь человеческого Закона.

Впервые я увидела в Альдане не только травника, не только человека, с которым провела Ночь Папоротника. Дан понимал Закон жрецов иначе, чем все, кого я знала раньше, и был единственным, от кого я слушала про него без противления.

– Знаешь, Лесёна, я вспомнил одну строку со Врат Милосердия, – вдруг сказал Дан. – «И тогда-то колдун Полуночи, царь чародейский, пал. Перед тем как испустить дух, успел он ранить гадко своим клинком царя людей и жреца Единого, непобедимого Мечислава. Спустя три дня и три ночи славный воин Мечислав скончался, перед смертью повелев не предавать его тело огню, а зарыть в гнезде».

Вот оно.

Дарен был прав: именно останки Мечислава сдерживают Чудову Рать.

– Быть может, благословение действительно все еще таится в его крови и крови его потомков, – задумчиво протянул Дан. – Быть может, только княж может сокрушить Ворона.

– Ты хочешь рассказать об этом жрецам?

Дан посмотрел на меня со странным чувством.

«Каково ему вернуться туда, откуда его когда-то изгнали? – подумала я. – Что он видит, когда встречает среди червенцев бывших друзей? Отводят ли они глаза, шепчутся ли за спиной?»

Словно прочтя все эти вопросы в моих глазах, Альдан быстро сказал:

– Нам пора. – Он повернул нас к чаще. – Ничего не говори, нужно пройти дозорных.

Мы нырнули на новые тропы, и крепость, а вместе с ней палатки, пропали из виду.

Травник шел мимо пойменных лугов. Когда-то здесь, видимо, было русло, но Вороненка проложила себе другую дорогу, и болотистые места превратились в полосу препятствий из зарослей осоки, кочек и бобровых плотин. Дорога через топкое староречье явно отнимала у травника много сил, червенцы рыскали по лесу и городу, а где-то там, внизу, таилась немыслимая Чудова Рать.

Небо все еще закрывали черные тучи, и изредка над рекой раздавался тоскливый птичий крик. Рассвет застрял где-то в пути, как и мы.

Луна же, наоборот, хоть и невидимая, была рядом. Сосредоточившись, я могла чувствовать, как она подпитывает бессчетные травы вокруг. Ток их жизни вторил току крови под моей кожей.

Вторил биению Чудовой Рати под землей.

Быть может, это всего лишь ночной морок уставшего тела, но под размеренный ритм нашего перехода я слышала слова Дарена. Его голос, полный безумной надежды. Ведь только безумец мог верить в то, что Чудова Рать покорится его воле.

Но вот небо расчистилось, свет упал на заросший иван-чаем луг, и тот словно вспыхнул изумрудным пламенем.

Из дымки выступила похожая на посох, затканная паутиной коряга.

– От самого города меня не покидает чувство, что за нами кто-то наблюдает, – сказал Дан, вглядываясь в чащобу.

После его слов и я стала глубже ощущать пронизывающую тишину и особую настороженность леса. Да, в нем билась сила, но сила эта была против всех, кто был мне дорог. Видел ли кого-то Альдан? Я коснулась оберега, но тот кусочком льда давил на грудь.

«Помощи ждать неоткуда, – хотела сказать я. – Жрецы ищут колдунов. Колдуны Обители не снизойдут до битвы с Вороном. Дарен прав. Прав…» Я погрузилась в полусон-полуявь, где из темноты то и дело выступали не коряги, а колдовские посохи, а вместо светлячков мерещились глаза Дарена. Тяжесть давила на грудь, а внутри, там, где было потаенное семя надежды, зияла пустота. Моих сил хватало лишь на то, чтобы честно признать, что она была бы вполовину не такой болезненной, если бы я сама так безжалостно от него не избавилась.

– Изыди, – прошептала я.

– Дарен? Он снова попытался пролезть к тебе в голову?

От голоса Альдана я пробудилась окончательно. Мы были уже в его избушке, хоть и в темноте.

– Нет, это всего лишь сон.

И хоть я не имела подтверждений, все же теперь точно знала, что колдун к этому непричастен. Дарен больше не придет.

Альдан протянул мне кружку.

– Один глоток. Это бодрящее снадобье. Оно согреет и придаст сил.

– Дождись меня. Мы придумаем что-нибудь вместе. Я поговорю с наставником и старшими колдунами… Я не могу доверять Дарену. Я знаю его, но…

– Пей.

Я закашлялась, когда густой перечный дух и рябиновый настой стрельнули в голову, а затем по всему телу растеклось тепло, да такое, будто я сунула ноги в шерстяные носки и набросила на плечи шаль. Когда я допила, Альдан перехватил мое запястье. Наруч на нем наполовину обгорел, и стал ясно виден рубец-око.

– Дарен сказал, что я многое забыла. Забыла. – Меня бросило в жар, и я, сгорая, выдавила: – Каково это – касаться…

Альдан в задумчивости смотрел на пузырек сон-травы.

– Он тебя тронул?

– Кто?

– Дарен.

– Что значит – тронул?

– Он прикасался к тебе когда-нибудь?

Я помотала головой.

– Не сейчас. Он тебя вообще трогал?

– Ты думаешь, это он оставил мне такой шрам?

– Я думаю, что он хочет не только твои силы.

Альдан смотрел на меня прямо, и от его горящего взгляда все мое тело искрилось, как от невидимого огня. Ни один человек до этого не смотрел на меня так, но я знала, что означает эта тоска во взгляде. Знала, потому что сейчас хотела того же.

– К чудовой бабушке Дарена, – сказала я внезапно охрипшим голосом. – Сейчас я тебя поцелую.

Альдан приподнял бровь, но сделал шаг вперед.

Я бросилась к нему, но, надо сказать, травник не особо-то и сопротивлялся. Его руки легли мне на пояс, а губы вернули мне мою простую ласку с голодным нетерпением. Наши губы слились, Дан прижал меня к себе, и я узнала кое-что новое об устройстве мужского тела. Это откровение вызвало испуг, и я отшатнулась.

Вновь мучительно захотелось обнять Альдана, но было ясно: играть нельзя. Он был словно дикий зверь, расхристанный, с наполовину расплетенной серо-русой косой, с рубашкой, открывающей полосу ключиц. Прекрасный, как юный бог леса, с совершенной статью, с ровным разворотом плеч. Прозрачные серые глаза, в которые хотелось провалиться, очаровывали. Я замерла, любуясь им.

– Я не трону тебя без твоего согласия, – хрипло произнес Альдан.

– О, – я криво усмехнулась. – Просто мое тело… противится.

– Прикосновениям? – На лице Альдана вместо желания проступила его обычная лекарская озабоченность. Я стянула то, что осталось от наручей.

– Вот, гляди. Подарок от пребывания в плену у жрецов. Ворон поймал меня однажды.

Альдан взял мои ладони в свои. Он смотрел на безобразные шрамы, и серые глаза превращались в лед. Еще мгновение он изучал их, а потом склонился и поцеловал – сначала один, потом другой.

– Клянусь, я вылечу твои раны. Все твои раны, – сказал он тихо.

Мне было трудно дышать. Он вот так запросто стоял и смотрел на них, без отвращения. Я вдруг поняла, что иногда рядом нужен кто-то, кто не отвернется, даже когда ты сам не можешь смотреть.

И волна какого-то незнакомого, но глубокого чувства захлестнула меня.

Дан стянул с себя обрядовый шнур.

– Знаешь, – хрипло произнес он. – Это теперь твое. Я ведь нашел тебя в Ночь Папоротника.

Это была кожаная тесьма с когтем святоборийского орла. Дрожащими руками я потянулась к своей луннице, но Дан мягко перехватил мои ладони, погладил их.

– Не надо. Оберег тебе еще пригодится. – Даже сквозь ткань и ожоги я почувствовала его бережные касания. – Отдашь, когда все кончится. И когда будешь готова.

Он был прав, но как колдунья я плохо относилась к любым незавершенным обрядам.

– Дурная примета…

Дан рассмеялся и погладил меня по щеке.

– Нам пора.

Я склонила голову, смиряясь с происходящим. Дан надел на меня свой шнур, и я спрятала его под рубаху.

– А не боишься отдавать свое сердце колдунье?

Улыбка Дана померкла, а глаза сделались строгими. На долю мгновения я подумала, что обидела его, но потом он произнес:

– Боюсь, что этого будет недостаточно, чтобы сберечь тебя.

Отец-Сол, Крылатая! Чем я заслужила такого защитника?

Вдруг на пол упала серая молния. Кот Альдана скользнул сначал к ногам хозяина, а потом к моим.

– Пора, – проговорил травник, выпуская мою руку.

– Верно, – прошептала я.

Многое тянуло сказать, да только некогда, потому что весть о нападении на княжа разнеслась по городу, будто пожар. Этой ночью город не спал, жрецы ходили из избы в избу, выискивая колдунов. Я надеялась, что корчмарка, видя такое, не заупрямится. Да и кто, как не Минт, мог вывести из осажденного жрецами города?

Я быстро надела старые, но добротные порты, доставшиеся от вакхан, кафтан, рубаху и высокие сапоги на шнуровке. Затем взяла с собой несколько яблок, остатки хлебов Янии и горстку сушеных грибов на похлебку. В моей суме уже лежали таблицы разрушения и снадобья с сон-травой и Живой, которые Альдан велел захватить в дорогу.

Травник спрятал часть наших с Минтом вещей на мельнице и отправился за лодкой.

Пока он ходил, я спустилась к заводи, затем бережно сняла то, что уцелело от наручей и опустила в реку. Чешуйки аспида скрылись в бурой воде. Прощай, старый друг. Неси река, прочь от чудовой земли…

– Ну вот и послужили вы мне, хорошие, – прошептала я. – Спасибо тебе, Елар, за подарок.

Альдан выволок на берег две лодки, мы погрузили в них вещи и стали ждать.

Туман затяжного утра недолго прятал от глаз очертания людей. Из леса показались трое: Мафза и Минт поддерживали Ольшу под руки. Корчмарка была необыкновенно тиха и жалась к дочери с какой-то молчаливой покорностью. Сама же Ольша куталась в выцветшую шаль и смотрела на реку, но ее глаза были словно окна опустевшего дома.

– Вы дали ей снадобья с сон-травой? – спросил травник.

– Едва очнулась от бодрящей настойки.

– Переборщили, – веско сказал Дан.

Минт с неудовольствием покосился на травника, потом на Ольшу. Наемник явно предпочел бы оказаться от вещуньи подальше.

Мы сели в лодки. Я с Минтом – в одну, а Альдан с Мафзой и Ольшей – в другую. Солнце медленно поднималось, но туман все еще клубился над черной поверхностью реки, и вода размеренно хлюпала о лодки.

Над Вороненкой царил покой, тяжелый, не прерываемый ни плеском весел, ни шорохом одежды, ни сонным всхлипыванием Ольши. Тишина окутала нас, и было в ней что-то помимо тумана, что-то, что я бы почувствовала намного раньше, если бы не попала под действие бодрящего напитка.

Но теперь я не могла отвести взгляд от реки и потому не заметила, что Минт также уставился туда. Словно там, ярче неба и острее звезд, отражалось нечто прекрасное. Затих скрип весла и прекратился плеск.

Все смолкло. Провалилось в этот бездонный покой, в черную-пречерную глубь. Все, что осталось в сказках между явью и сном, кострами и дорогами, тягучим вишневым соком осело на губах и потекло дальше, вниз, к воде, к Шепоту…

Лодка закачалась. Я перегнулась через борт. Молочно-белые руки поднялись над водой без шума, без плеска, так нежно и тихо, будто сами были сотканы из воды и воздуха. В движениях скрывалась потаенная нега, обещание ласки и покоя. Они двигались зазывно, гибко, маня. Я потянулась к ним, но нежные руки скрылись под водой прежде, чем я коснулась их.

– Матушка?

Как мне хотелось, чтобы черные воды обняли меня! Как дивно, должно быть, лежать на дне реки, где течение расчесывает волосы, а водоросли целуют щеки…

– Лесёна!

Тут же другое, чужое, ворвалось в сознание: голос Ольши и та часть Вести, мною забытая. Толща воды, что давит, и тесно так, что не вздохнуть, и нет в ней покоя – одна мука, и вместо пения – лишь стон, от которого древний змей на дне моря не спит и извергает, извергает из своей пасти драгоценные радужные камни…

– Нет!

Я встрепенулась, отпрянула от протянутых рук, и они прошли мимо. Морок спал. Из глуби вод выступило лицо с кожей бледной, словно сливки, и ртом, полным мелких треугольных зубов.

– Чудь!

Я связала сплетение из рун Арф и швырнула его в реку. Руна создала воронку, но лишь отняла силы: вода, как всегда, оказалось неподходящей основой для чар Разрушения.

Я оглянулась и увидела, как Минт тянется к чудовым рукам.

– Матушка, – едва слышно шептал друг.

Я выдернула весло из петли и ударила по воде.

Лодка закачалась, и Минт упал, но в следующий миг весло вырвалось с такой силой, что, держись я за него чуть крепче, полетела бы вслед за ним сама. Весло отбросило через реку, и оно, врезавшись в скалу, разбилось на щепки.

Наемник схватил бледную ладонь и прижал ее к щеке. Рука чуди обвила его за шею и потянула вниз.

Я встала, схватила второе весло и, прочертив черенком над своей головой круг, выкрикнула заклятье помехи. Воздух нагрелся, волна горячего ветра опустилась кругом на воду, создав новую воронку. Качка усилилась, и я упала на колени.

Руки кровоточили, но я вцепилась в Минта и что было сил потянула назад.

Стена помех быстро таяла, но одного я добилась – друг очнулся.

– Лесёна, какого чудня! – Минт схватился за голову, а потом, догадавшись, что это был не сон, вытащил из ножен клинок.

Чужая сила оказалась велика, и чары нуждались в подпитке. Мое заклятье словно скала, а чудовы чары – вьющиеся по ней лозы терна. Они пытались обойти защиту, искали бреши, чтобы проникнуть внутрь и снова оплести нас.

– Утопленницы, – прохрипел Минт. – Они утащат нас на дно!

Мы прижались друг к другу. Вода под нами пузырилась, и по днищу заскреблось что-то острое.

Лодку закрутило.

Я начертила на днище руну помехи. Нити сплетения рванули к алым каплям, и руна, напившись кровью, вспыхнула.

На мгновение я ощутила вкус вишни во рту, но потом она стала соленой.

– Изыди! – закричала я.

Нити краснели, а защита становилась плотной.

В царстве чуди кровь живых сильна, поскольку я – живущий потомок своего рода, и вся сила поколений со мной в этой борьбе.

Вкус соли во рту – вкус победы над чудью.

Я знала, что победила.

Лодка рассыпалась: пегие хлопья разлетались от того места, где капала руда моих жил. Но стена чар была сильна, я чувствовала, как неистово утопленницы пытаются прорваться к нам, как не находят ни единой бреши, как раз за разом их белые руки скребут пустоту.

Но колдовство крови им не одолеть.

– К берегу! – Минт поднял весло и направил лодку в сторону.

– Альдан!

Я обернулась.

Травник почти довел лодку до берега. Мафза пыталась занять место на корме, пока беспокойная вода реки не давала мороку войти в полную силу.

– Не дай ей прикоснуться к чуди! – закричала я.

В этот миг наша лодка рассыпалась. Минт схватил меня и мощными гребками поплыл к берегу. Я старалась удержать защитный круг.

Все смешалось. Вода заливала глаза, рот, нос, уши. Временами меня полностью скрывало в Вороненке, и казалось, что я вновь слышу чей-то голос.

Приди, приди, приди.

Как удары волн по ушам, глухие и сбивающие с толку.

Я вынырнула и увидела, как Альдан борется с Мафзой, как пытается удержать ее и как от их борьбы лодка вот-вот перевернется.

Вдруг корчмарка вывернулась и переплела свои пальцы с белыми чудовыми, а потом соскользнула в реку. Без шума, без плеска, медленно и неотвратимо.

– Нет!

Когда мое сплетение накрыло лодку Альдана, было поздно. Я чувствовала, как взметнулась под водой чуждая всему живому радость.

Вороненка рядом с нами окрасилась алым, как вишневый сок, цветом, а спустя миг всплыла изодранная шаль Мафзы.

И в тот миг, когда чудь отнимала жизнь у ее матери, Ольша открыла глаза.

Открыла глаза и закричала. Громко, высоко… нечеловечески.

27

Плата

Все затихло. Утопленницы, приняв кровавую жертву, исчезли. Но Ольша, раздирая волосы на голове, оплакивала мать. Минт схватил девушку и выволок на берег. Травник увидел, как знакомая темная коса скрывается в чаще.

– Лесёна!

Колдунья вновь услышала что-то, недоступное остальным. Но зачем она бросилась в лес? Что почудилось ей в чаще? Не новая ли это уловка Алого Ворона?

Альдан без раздумий помчался за девушкой. Все, о чем он мог думать, когда над головой корчмарки сомкнулись воды, – «лишь бы не она». И теперь, когда впереди то показывались, то мелькали ее одежды, страшнее всего было осознание, что Лесёна тоже смертна и что все важное вдруг оказалось заключено в одном хрупком человеческом теле. От мысли, что Ворон, чудь или червенцы могут повредить этот сосуд, сердце болезненно бухало о ребра и зубы сами собой стискивались в оскал.

Травник не бежал, а летел над землей. Страшно, очень страшно потерять из виду Лесёну. Но вот тело разгорелось от бега, и все меньше шагов разделяло их на пути.

Наконец на лесной прогалине Дан настиг Лесёну и повалил.

Мох был мягкий, ягодные кусты и сосновые иголки царапали кожу. Внутри было тесно от оглушающего страха. Близость гибели и долгий бег обострили чувства, сердце колотилось о грудную клетку, грозя оставить от нее одни лохмотья.

– Пусти… пусти… – Лесёна дышала часто и тяжело, и ее голос дробился на глухой шепот и сдавленные вскрики.

Их возня разносилась по округе, и Дан опасался, что это привлечет новые беды.

– Что с тобой? – Альдан крепче сжал руки, вдавил ее в мох. – Куда ты бежишь? Зачем?

Она вдруг выгнулась и прильнула к нему всем телом. Мокрая одежда была неощутимой преградой, но Дан осознал это слишком поздно, а когда отпрянул, Лесёна рассмеялась.

– Правда ли, что нет другого пути победить свой страх, кроме как столкнуться с ним лицом к лицу? – Она перевернулась на спину. – Правда ли, лекарь?

– Сейчас не лучшее время сталкиваться с чудовищами один на один! – рявкнул Альдан.

– Да. – Лесёна кивнула, и волнистые пряди упали ей на лицо. – Лес подождет. Есть кое-что еще…

Она прошептала ему несколько слов, смысл которых превратил его кровь в жидкий огонь. Альдан ослабил хватку, и Лесёна тут же впилась в него губами, влажными, с солоноватым привкусом. Дан едва не рехнулся.

– А что, если мы погибнем? Что, если это последний день? – бормотала она. – Что бы ты сделал?

Колдунья смотрела на него из-под опущенных ресниц и едва улыбалась. Ее щеки разгорелись, она перевернулась на живот и перекинула волосы через голову, и те вуалью скрыли лицо, разметавшись по мху. Мгновение Дан смотрел на беззащитную шею, а потом ткнулся носом в ее изгиб, собирая губами мягкий бархат волосков. Запах, пряный, сладковато-соленый и тягучий, наполнил рот и вылился в глухой рык. Дан быстро, по-звериному укусил ее шею без стыда и сомнений, но Лесёна лишь засмеялась.

Зверь внутри него голодно взвыл, в ушах стучала кровь, безмолвная лесная прогалина наполнялась шумом дыхания. И ближе подступили из темноты деревья, и ближе качнулось за блеклой пеленой облаков солнце…

Все смешалось. Между ними не осталось пространства, которое было невозможно заполнить и которое не хотелось бы стереть. С каждым движением Дан терял себя, с каждым прикосновением Лесёны находил вновь. Жар горел на губах, нежность выплетала узоры от кончиков пальцев до самых потаенных уголков естества. Все, что когда-либо разделяло их, исчезло… Исчезло в кратком миге безумия и дикой пляске их переплетенных тел.

Время меняло свой ход, пока не замерло в блаженном небытии.

Для них двоих.

И это не было чарами…

– Это колдовство крови, – произнес ледяной голос совсем близко.

Альдан резко выпрямился. Дарен, образ себя самого, стоял над ними, стискивая в руках полупрозрачный посох. Травник прикрыл Лесёну своей рубахой, но ей, похоже, не было никакого дела до колдуна, она бесстыдно откинулась на мох и закрыла глаза, улыбаясь.

– Какого… – взревел было Дан, но Дарен его оборвал.

– Колдуны теряют ясность разума, когда колдуют с помощью своей крови.

– Ясность разума? О чем ты?

– Она начертила руны в лодке своей кровью, – сказал Дарен, сурово глядя на Лесёну. – Воля ослабла. Ворон напал на вас, чтобы вынудить ее использовать такие чары.

«Вынудил?» – подумал, леденея, Альдан.

– Так она бежала к Печати?

– К Печати, – эхом отозвался колдун. – Да…

Слова роились в горле. Альдан немного покатал их во рту, обдумывая, обтесывая об открывшуюся правду, и ничего не сказал больше. Плата за колдовство крови, морок! Вот, значит, как: Ворон прощупал всех изнутри и увидел то, что дорого каждому из них.

– Как мне вернуть ее? – вымолвил с трудом Альдан.

Вдруг болото вокруг них заходило ходуном. Холодная вода в колодцах-копытцах помутнела, и резко запахло гнилью.

– Чудова Рать почуяла ее колдовство крови. Они голодны, и их безумие передается земле. Скоро Линдозеро затянет скверной. Пусть наемник с вещуньей едут в Обитель, – сказал Дарен, склоняясь над Лесёной. – Ее я отвезу сам. Ворон не оставит ее в покое. Он попытается заманить потомка Мечислава и колдунью Разрушения к Печати.

– А ты?

– Я никогда не причиню ей вреда.

Колдун пользовался своим преимуществом, потому что обличие-морок выглядело бесстрастным, но Дану все равно чудилась снисходительная улыбка. Но поделать ничего было нельзя, Алый Ворон преследовал Лесёну, и чем скорее она попадет в Обитель чародеев, тем лучше.

– Хорошо.

Колдунья извивалась под ним, язык то и дело пробегал по влажным зацелованным губам. Дарен коснулся ее лба, и Лесёна обмякла.

– Травник… Неужели ты не заметил, что это не она?

Колдунья ускользала из его рук, погружаясь, проваливаясь все глубже в мох.

– Я скрыл ее от Ворона, – сказал Дарен. – Но это ненадолго. Уходи, травник. Ты мешаешь.

Лесёна тонула – все дальше от Дана, все ближе к чуди. Травник отпускал ее, чувствуя, как вместе с тем его нутро заполняет пустота. Неужели не было иного способа? Отчего Лесёна так уязвима перед Вороном и чарами Дарена? Отчего сам Альдан не додумался дать ей сон-травы вместо бодрящего снадобья?

Но зеленая топь уже поглотила колдунью.

– А не ты ли сделал это с ней? – прошептал Дан. – Быть может, это ты заморочил ее?

Дарен поднялся. Он будто не слышал травника.

– Уходи. Уходи с наемником, уползай с утопленницами… Мне все равно. Не возвращайся в город.

Альдан дышал часто, глубоко, не в силах справиться с заполняющей его яростью.

– Ты нарушил договор. Зачем ты вмешался?

Дарен обернулся. Дан увидел тщательно скрываемый гнев колдуна, и на миг ему показалось, будто Дарен зол и на себя тоже. В изумрудном глазу блеснули осколки битого льда, и на болоте разом стало холоднее.

– Спаситель… Или лучше было подождать, пока она очнется? – сказал он. – Посмотреть, как ты потом будешь смотреть ей в глаза? Уходи. Здесь ставки выше твоей гордости.

С этими словами колдун исчез.

Альдан уткнулся в мох, задавил стон в груди.

Обман. Всюду обман. Колдун как-то причастен к гибели Мафзы, он как-то виновен во всем. Чужими руками разыграл он это представление. Дарен будто знал обо всем заранее!

И Альдан не будет изгнан. Только не снова.

И уж точно не колдуну указывать Альдану его место.

– Пошел ты, Дарен! К чудовым тварям твой договор!

Дан должен был сам позаботиться о княже. Рассказать ему все как есть, доказать, как близко чародеи подобрались к Печати. Рассказать правду обо всем!

Когда Альдан появился на берегу, Минт разглядывал свой проржавевший клинок. Ольша лежала рядом, запустив в волосы руки, и скулила, как побитая псица.

– Не уберег?

Минт одарил травника тяжелым взглядом, и выдержать его было сложнее, чем настоящий удар.

– Если Дарен солгал, и она не в Обители, я убью его.

Травник развернулся и, не прощаясь, побежал вверх по реке. Твердь дрожала. Дан чувствовал, как расходится внизу земля, как рвут ее на части своими пастями голодные твари. Как рвется Чудова Рать к живой плоти, как вся та сторона с неупокойниками и духами леса заходится в плаче. Нет, не могла принять твердь земная столько боли и злости! Не остудила она ярого гнева темных созданий, не вынесла надругательства!

В середине пути Дану встретились купцы: дрожь земли и поветрие с болот чувствовались в Линдозере, и перепуганные люди, те, кому было проще сняться с места, хотели скорее убраться из этих мест.

Альдан отдал половину своего кошеля за гнедую кобылу и во весь опор погнал к городу. Ветер яростно гремел в вышине еловых лап, вздымал черную гриву кобылицы, пытался дотянуться до всадника, но не мог ни помешать ему, ни замедлить. Альдан твердо знал, что никакое колдовство не причинит ему вреда, и эта вера горела над ним незримой отметиной.

– Боишься меня, да?! – крикнул Альдан, и шальная, злая улыбка растянула его потрескавшиеся губы. Не нужно быть ни вещуньей, ни колдуном, чтобы понять: Дарен пытался его остановить.

Выворачивающая нутро ярость кроила лесную дорогу, деревья по обеим сторонам гнулись к земле, но Альдан был цел и стремительно двигался вперед, хранимый своим невидимым щитом.

И вскоре лес ответил, загудел трескучим перекатом ветвей:

– Кто ты, травник? Чье колдовство защищает тебя от моих чар?

– Пропади ты пропадом со своими чарами. – Альдан до боли натянул узду на руку. – И ты, и Ворон! Не видать вам ни Печати, ни княжа, ни Лесёны! Убирайтесь в ту дыру, из которой вы оба выползли, и оставьте Светлолесье в покое!

– Так что ж тебе до Светлолесья? – в скрипе ветвей чудился смех. – Почему тебя так заботит его судьба? Разве ты жрец иль княжий сын? Лучше отступись и не мешай мне, иначе быть беде.

– Скорее с небес польется огненный дождь, чем я позволю вам добиться своего!

– Не знаю пока, кто ты и почему посмел стать мне поперек дороги, – чужеродный голос захлебывался, сотрясал ели. – Но и ты знай, что я не отступлюсь. Поверни назад, травник!

Дан ничего не ответил, лишь стеганул по бокам кобылицы пятками.

– Отступись, травник!

– И ты думаешь, я послушаюсь? – Дан усмехнулся. – От тебя не было добра раньше, так чего теперь переживать?

– Трижды я просил тебя остановиться. – Сучья трещали и ломались в вышине. – Трижды заклинал тебя своими чарами, насылал морок, пытался договориться миром. Помни об этом, когда придет время расквитаться.

Что-то было в словах колдуна знакомое. Так же Ворон когда-то в обличии твари шептал ему, что Дан сослужит службу.

– Все твои слова – ложь!

– Ты не оставил мне выбора.

– Ты с Вороном заодно, я знаю!

– Так ты думал? Что ж, я уже убивал Драурга раньше. Но все же у нас больше общего, чем может показаться. Зря ты нарушил наше соглашение, Альдан… Зря.

«Алый Ворон и колдун объединятся для того, чтобы уничтожить Печать», – холодея, понял Дан и заорал: от злобы, сквозь зубы, так, чтобы было слышно до самых недр.

Но ему никто не ответил – ветер унялся. А крик еще долго звучал, теряясь в чащобе. Хорошо, что кобылица оказалась непугливая и выносливая, и весь путь до городка они проделали как на едином вздохе, но когда лес кончился и проступили поля, травник сбавил скорость, позволяя ей остыть.

В сумерках они въехали в Линдозеро и рысцой пронеслись до самой площади.

У мунны собрались люди, вечернее Чтение не началось, и горожане слонялись вдоль ограды. На крыльцо взойти никто не решался, хотя червенцев на площади не наблюдалось.

Альдан спешился у коновязи, привязал кобылицу и направился к мунне. Никто не остановил и не окликнул его, когда он взошел на ступени и толкнул двери.

– Дарен!

Ответом стала настороженная тишина. Внутри пахло заиндевелой хвоей, и травнику показалось, что он шагнул из лета в зиму. Дарена, конечно же, не было. Да и зачем ему здесь быть? Теперь, когда Альдан мог поделиться правдой с каждым, от нее не было никакого проку, потому что колдун уже сбежал.

На крыльце появился заимодавец, отец Улы и Мории. Следом за ним поднялись другие: Яния, Косома, ее сыновья и снохи.

– Бр-р-р… Холод какой, – в голосе Косомы слышались дребезжащие нотки. – Где Просветитель-то?

– Он не Просветитель, – отозвался Дан. – Он тот колдун, что навел на всех морок на торжище. И сегодня он убил Мафзу.

Косома прижала ладони ко рту, а горожане с недоверием посмотрели на травника.

Шурх! Шурх! Шурх!

Стая ворон облепила крышу мунны, и гладкая бирюза померкла под лоснящимися чернотой перьями. В следующий миг забор покрыла плесень, а молельник обратился в труху. Еще через мгновение ветер задул свечи, калитка открылась настежь и по площади прокатился чей-то протяжный вздох.

Горожане остолбенело таращились по сторонам, а потом обратили взгляды к Альдану, будто он причастен к происходящему, словно это он открыл дорогу для нечистой силы.

– Лес разозлился. – Косома попятилась от травника.

Дан вдруг увидел себя их глазами: грязный, с рассеченной губой, со взглядом, полным злого отчаяния.

Чужой.

Понимание шарахнуло по Альдану внезапно, подкралось ужасающим осознанием, что он снова против всех. А еще – слеп и, наверное, глуп, раз возомнил, будто сможет противостоять злу в одиночку.

Можно было преследовать Дарена, можно было орать до исступления во взбитое синюшной темнотой небо, но легче бы от этого не стало. Альдан опустил взгляд на руки.

– Где червенцы? – тихо спросил он.

– Ушли из города, – пробормотал кто-то из сыновей Косомы. – Когда задрожала земля.

Травник развернулся. Гулкое эхо шагов осело в пустоте зала, когда он миновал узкую лестницу и поднялся в небольшой пристрой, комнату колдуна. Альдан сам не знал, что именно желал найти здесь. Оружие, тайны? Он вошел, ожидая увидеть всевозможные мерзости, но обстановка оказалась скромной и чистой. О том, что здесь жил одинокий человек, рассказывали его вещи: сундук, постель, узкая и по-жречески убранная, высокий просветительский стол без стула.

Альдан даже усмехнулся тому, как схожи их дома.

Книги занимали места больше, чем требовалось. Была даже полка со свитками о житии Мечислава: часть из них смялась, часть перекатывалась по полу. Чародей явно собирался в спешке, в воздухе все еще висел запах благовоний и еловых ветвей, словно Дарен только вышел из горницы.

– Неужели это все? – сказал Альдан и вдруг почувствовал место, откуда колдовством тянуло сильнее, и сдвинул неприметный выступ за очагом. Волоски на коже встали дыбом. Присутствие незримых чар ощущалось здесь сильнее.

– Так вот где ты прячешь свои тайны…

– Хочешь, и тебя научу? – насмешливо спросила темнота.

Дарен вновь предпочел разговаривать с ним, как трус. Издалека.

– Найдется и на тебя управа.

Альдан шагнул в покалывающую тьму. Тайник оказался не больше комнаты, и вдоль стен так же теснились полки, набитые книгами. Альдан осматривался в полумраке: ни лучин, ни огнива здесь не наблюдалось. Должно быть, Дарен читал при свете своего зеленого пламени, опасаясь нанести вред древним трудам, ведь большинство корешков были помечены алым оком и, похоже, украдены из червенских читален.

На столе стояли ларчики, лежали свитки на разных языках, руны, которые Дан не понимал, а также потрепанные зелейники. Альдан поднял свиток, лежащий поверх остальных, и прочел: «…Колдовство подобно ветру. Путник стоит над пропастью, но кто готов сделать шаг? Глупец будет думать, что все понял верно, и шагнет. Но колдовство не покоряется простодушным мечтателям. Сила откликается лишь на силу, и единственное, что должно, – расправить крылья воли. Лишь тогда ветер откликнется. Тот, кому ведом полет над пропастью, никогда не вернется в пещеру…»

– Безумец, – процедил Дан.

За спиной раздался хохот.

– В твоем ремесле мне нет смысла копаться, а вот в прошлом… Что там, колдун? – Травник откинул бересту в сторону. – Что ты прячешь? Лесёне ты явно не все сказал.

Темнота молчала. Альдан чувствовал, как воздух вокруг загустел. Дарен явно пытался зачаровать тайник, но почему-то не мог.

– Выходи драться, если не трус!

Колдун не вышел, и поиски продолжились. Среди других листов был нацарапан рисунок какого-то диковинного замка в облаках, поверх него снова плясали незнакомые руны. Альдан швырнул записку на стол, и на пол упала колода потертых карт. Травник поднял ее, на мгновение задержался взглядом и увидел на дне колоды рисунок с полыхающим замком. Над башнями летали змеи-ящеры, с зубцов летели люди. Под стенами замка разросся терновый лес…

Все не то.

Альдан вскрывал ларчики один за другим. Там хранились связки гусиных перьев и бутыли с чернилами. Лишь крайний ларец был пуст, хотя на подкладке виднелся след от книги: ее-то, похоже, Дарен и прихватил с собой. Травник не отказал себе в удовольствии припомнить, что именно ему удалось выкурить чародея из города.

– Кажется, ты слишком торопился.

Под столом валялись страницы, подходящие по размеру книге из последнего ларца. Когда травник поднял их, лихорадочный озноб прошел вдоль спины. Вот оно.

Господин Колхат, уверяю, нас вынудили бежать за море. Проклятое колдовство царского отпрыска помутило мой разум. Дарен – буен, своеволен и мстителен. Если не избавиться от змееныша сейчас, он вырастет в опасного врага. Здесь, в Аскании, есть те, кто готов поддержать его в притязаниях на царство…

Альдан жалел, что мало интересовался историей других царств, потому как эти записки каким-то образом были дороги чародею.

Все это подтверждало скопление невидимой, но яростной воли вокруг. Чутье Альдана обострилось, и даже глаза зрели теперь яснее, чем днем.

– Хочешь остановить меня, но не смеешь, – усмехнулся Дан. – Все потому, что знаешь: против меня твои чары бессильны.

– Беги, травник, – едва слышно шепнула темнота. – Увидим, чья возьмет.

Тайник опустел. Альдан лихорадочно припоминал все, что ему было известно об ардонийском царе: того обвиняли в колдовстве, когда он шел войной на столицу Святобории через Вороний Яр. Войско дошло до Линдозера, но дружина обернулась против своего царя. Ардониец сложил голову в этих краях. Но что случилось с его осиротевшей семьей в далеких западных землях? Законы червенцев суровы, и, скорее всего, весь род истребили на корню. Или не весь?

Дарен из письма и Дарен-колдун – один и тот же человек? Значит, за его словами о судьбе колдовства стоит нечто иное: месть за семью? Теперь он умело пользуется поддержкой озлобленных колдунов и их верой в пришествие некоего Полуденного царя для того, чтобы добраться до Чудовой Рати. И вернуть себе царство. Его месть затронет все Светлолесье!

Альдан убрал за пазуху обрывок донесения и вышел из колдовского логова, а потом из мунны.

Толпа на площади поредела. Весть о том, что Просветителя обвинили в колдовстве, быстро разнеслась по городу. У мунны остались только близняшки и их родня, которая не смогла увести упрямиц с площади.

– Дан, – окликнула Ула. – Так это правда?

Альдан кивнул. На лицах девушек застыло растерянное выражение.

– Что же нам теперь делать?

Образ княжьих палат загорелся перед его внутренним взором.

– В городе небезопасно. Отправляйтесь в крепость и возьмите с собой всех, кого можете.

28

Обитель

Четыре года назад, в один из осенних вечеров, когда стылый ветер колотит в ставни, а путникам по миру нет дороги, мы с Федом напросились на постой в дом пахаря. Хозяева отнеслись к нам по-доброму: накрыли стол, постелили на лавках, позволили обогреться у очага.

У огня за пряжей сидела ветхая старушка. Я наблюдала за ней, пока Фед толковал с хозяевами: она пряла, мотала шерсть узловатыми пальцами и оборачивала кудель за куделью. А еще пела, и ее голос будто обнимал дом: уютно трещали поленья в очаге, младенец засыпал в колыбели и даже козы, которых пустили переждать непогоду в доме, вели себя кротко и не возились в углу.

Фед сидел за столом с пахарем и его женой, взрослые разговоры текли мимо меня скучным потоком. Но под ним отчетливо слышались тихие напевы старой пряхи.

– Позволь помочь тебе, бабушка, – сказала я.

Ее глаза встретились с моими. Песня прервалась, и в тот же миг все живое в доме вздрогнуло и сбилось с ритма.

– Хорошо, дитя, – сухим, точно шелест листвы, голосом ответила старушка. Она сунула мне моток шерсти, и я принялась за работу.

А пряха пела, а дом и все в нем тоже оборачивалось нитями, согревалось теплом ее шершавых ладоней, овевалось теми напевами старых охранительных песен, что давно покинули города и веси побольше, но остались в таких глухих местах быличками и побасенками. Промозглый ветер не смел греметь ставнями, огонь в очаге горел ровно, дымок над горшком в печи полнился изобилием. Нет, она была не простой пряхой, эта старушка из святоборийской веси: ее шаль покрывали диковинные узоры и невиданные звери, а бусины на очелье стекали вдоль морщинистой шеи разноцветным живым водопадом.

Старушка оказалась местной шептуньей, и путь Созидания звучал через нее. Фед, конечно, понял это с первых слов, и не потому ли мы остались там, под этим кровом, с этими людьми?

В тот вечер я была вознаграждена за свою работу песней. Кто, кроме Созидающих, скажет так, что слово пустит корни?

Но то была песня не для колыбелен, не для человеческих ушей, не для мирного дома, не для чистого неба. То была песня для меня, колдуньи Пути Разрушения. Послание от старшей сестры к младшей.

– Слушай, дитя, – голос пряхи заплелся в нить, и она рассекла надо мной воздух, словно хлыст. Я задрожала, по коже пробежал мороз. – Есть на свете такая любовь, что пронзает время, сдвигает землю и моря, сжигает города и толкает на тропу одиночества; она не нуждается в словах – двое в сердце друг у друга. Эта любовь сильна, но и ужасна; рушит, меняет и создает; но такой любви следует лежать в основе всякого нового мира… Радо мао, мао риохэ… Слушай, дитя, слушай…

Позже Фед со вздохом поведал мне сказание о Ночи Папоротника, легенду о том, как владычица ночи полюбила бога, младшего Соловича, и как это раскололо небеса.

– Значит, любовь способна разрушать, менять и создавать? – спросила я тогда Феда. – Она сильнее колдовства?

– Настоящая – наверняка, – ответил наставник.

Тогда я услышала легенду о Ночи Папоротника в первый раз. Или не в первый?

– Лесёна.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Инирика. Она выглядела почти так же, как и в прошлую нашу встречу, только морщин возле тонких губ стало чуть больше. Похоже, она так и не оставила привычку их поджимать. Вот и сейчас, когда она удостоверилась, что я очнулась и нахожусь в здравом уме, на ее лице вновь застыло укоризненное выражение.

– Поднимайся, Лесёна.

Я закашлялась. Мокрая пыль щекотала лицо, раздражала горло, зудела в носу. От сладковатого привкуса, похожего на земляную грушу, меня едва не вырвало. Чудь побери, меня явно пытались разбудить при помощи колдовства и снадобий.

– Где Альдан? – задала я первый вопрос.

– Не знаю, о ком ты, – Колдунья встала, откинув за спину длинную русую косу. – Тебя нашли у Обители. Лесёна, кто еще знает, где мы находимся?

Через щель в породе она смотрела куда-то, откуда доносились постукивания и встревоженные голоса. Я огляделась: мы находились в темной каменной горнице; от постели пахло терпкими духом подземного источника; по стенам ползли тлеющие узоры корней Древа. Обитель.

– Где Минт? Ольша? Что случилось?

Была река. Чудь. Заклятье. Лес…

– Лесёна. – Инирика повернулась ко мне, и я осеклась от колючего, словно репей, взгляда колдуньи. – Кто привел тебя к Обители?

Сухие пальцы по-паучьи пробежались по моим волосам, по шее и сомкнулись на плечах. Я хотела встать, но тело сопротивлялось, все еще силясь вытолкнуть из себя жгучую пыль.

Глаза Инирики оказались вровень с моими.

– Чего ты молчишь?

Я попыталась отстраниться, но колдунья сжала мой подбородок и повернула его к себе. «Хватит, хватит, хватит», – хотела крикнуть я, но голоса снаружи отвлекли Инирику, и она выпустила меня.

– Тебя нашли у самого входа три дня назад. И с собой у тебя были только эти таблицы.

Колдунья положила мне на колени железные письмена.

– Дарен.

– Дарен?

– Колдун из Линдозера. Полуденный царь.

Инирика побледнела.

– Он… Фед здесь? – спросила я. – Он говорил о Печати?

– Отдыхай. – Колдунья указала мне на дымящуюся кружку, осмотрела мои порезы на руках и, сравнявшись цветом со своей льняной сорочкой, поспешно вышла из каменной горницы.

– Инирика! Постой! Алый Ворон…

Смутно помнилось, как утопленницы утянули на дно Мафзу, как кричала Ольша, как я сама, поддавшись некоему зову, бежала через лес. Там были Дан и Дарен. Альдан!

Я должна была привести подмогу. Поговорить с колдунами!

Но каменный проход затянулся.

– Матушка, открой, – прошептала я. – Пропусти!

Гора молчала: слово старшей колдуньи заперло ее. Я оказалась одна в каменной комнатке не то пленницей, не то добровольной затворницей. Здесь, под защитой каменных стен, Ворону нипочем до меня не добраться. Но тягостно сидеть без дела. Ради того ли матушка разбудила мои силы? Ради того ли я столько дорог прошла по Светлолесью? Буду бояться теперь тени древнего чудовища? Бежать от него все дальше, прятаться все глубже? Да только себя я при том живой не чувствую! Что колдунья без зова, без природы, без нитей колдовства? Разве дар для того мне был дан, чтобы я заживо себя схоронила?

– Матушка.

Где-то в горе стоял могучий дуб, высотой в двадцать мер человеческого роста. Он не был простым деревом, его ветви опутывали и поддерживали своды пещеры. За сотни лет кора превратилась в камень, под которым жидким золотом сияло обережное колдовство. Душа Галлаи. Я наполовину представляла эту картинку в голове, чем видела наяву.

Корни проходили через всю гору, давая свет и тепло. Древо не разрешало мне пройти, значит, была причина. Я поклонилась, затем прикоснулась к одной из нитей.

– Скажи, матушка.

По горе прошел гул.

Горы, древние стражи, видевшие тысячи и тысячи лет, говорили. С землей и водой прорастали они в сосны и шептали, шептали о таинствах костров, о волчьем плаче, о погасших звездах, о недоступной человеку потаенной дикой жизни.

И часть меня знала этот язык. Кровь – такая же древняя, как и горы.

В шуме покачивающихся сосен на скале мне слышался язык, который не в силах разобрать никто из ныне живущих.

Я закрыла глаза и запела.

Моя песня некрасивая и нестройная.

Но ее песня – ответ.

Тысячи поколений предков боролись за жизнь на этой земле, и их память тоже со мной, корнями, невидимыми узами, сцеплена с душой. И на миг мы поняли друг друга, ведь во тьме времен мы уже встречались.

Я открыла глаза, и просьба замерла на губах, не рожденная.

И тогда гора сдвинулась, с тихим скрежетом открывая заколдованную дверь.

Все замки́ ныне разомкнуты, все ключи – на руках.

Я почуяла, что матушка-гора вдруг стала податливой, открылась и позволила изучить ее. Стала Путем.

Я поднялась и, прижимая к себе таблицы, нырнула в ход. Не было звуков, выдающих присутствие других колдунов. Гора замолчала, и только гул моих шагов наполнял пещеру. Сначала я шла, потом бежала, но догнать Инирику не получалось. Неровные стены едва заметно мерцали. Воздух становился холоднее, а потом матушка-гора вывела меня к читальне. К одной из самых старых, глубоких, которые чаще звались «норами» и были набиты малопонятными таблицами в духе моих.

Я оглянулась, не понимая, по какой причине оказалась здесь, и полки почему-то пустовали, и колдунов Обители не наблюдалось.

Ответ не заставил себя долго ждать.

– Фед?

В глубине читальни, за столом, дремал мой наставник. Свеча залила воском стол и груду свитков на нем. Я разглядела руны на расканийском, святоборийском и даже на червенском языке Закона.

– Далеко ты забрался, наставник, – тихо произнесла я.

Фед проснулся. Мгновение он смотрел на меня рассеянным взглядом, а потом порывисто встал и стиснул в объятиях.

– Это правда ты? Или я все еще сплю?

– Это я, наверное, сплю. Не припомню, чтобы ты был книгочеем.

Я еще раз окинула взглядом стол. Наставник смутился, одной рукой набросил на записи засаленную карту Светлолесья. Сам он выглядел ничуть не лучше: грязные волосы, несвежая одежда. Бывали дни, когда Фед выглядел и похуже, но тогда к неприятным запахам примешивался дух браги, а теперь-то он трезв…

– Похоже, ты не очень-то торопился, – заключила я.

– Лесёна, все оказалось сложнее, чем я думал. – Фед почесал переносицу, и вид у него при этом было такой, словно он уже давно пытается объяснить мне простую тему, а я никак не могу ее взять в толк. – А где Минт?

– Не знаю. – Я сделала вид, что купилась на его попытку переменить разговор. – Фед, что происходит? Почему я здесь? Я шла за Инирикой…

– Гора выводит нас туда, где нам следует быть, – наставник припомнил известную истину. – Такова ее природа.

Я оглянулась по сторонам еще раз. Над опустевшими ларцами подрагивали тенеты, комками лежала пыль. Кто-то явно постарался, вычищая читальню.

– К вопросу о природе. – Я скосила глаза на заваленный стол. – Когда это свитки приковывали твое внимание?

– Здесь никто не мешает. – Фед весело взлохматил волосы. – А может, эта привычка досталась мне от ящерицы. Ну да чудь со мной. – Фед понизил голос, его глаза забегали. Он снова положил мне руки на плечи, и я почувствовала, как нас оплетает колдовская защита.

Фед не хотел, чтобы нас подслушали?

– Лесёна, Совет что-то затевает. Я знаю, начались большие приготовления.

– А ты занимаешься переводами?

– Я тоже готовлюсь, – ответил Фед. По его глазам я поняла, что наконец-то сбила его напускную веселость.

– Ты морочишь мне голову, наставник.

Фед оглядел меня так, будто впервые видел.

– Ты изменилась.

– Я хочу привести подмогу в Линдозеро. – Я махнула рукой, и защитный узор разбился. – Если ты не можешь помочь, прошу – отойди.

– Постой! Я сначала сам поговорю с Советом.

– У меня нет времени ждать! Ворона надо остановить! Дан…

– Доверься мне, я все устрою. – Фед взял со стола карту, затолкал ее в суму, потом убрал туда ворох записей. – Совет… э-э-э… не доверяет нам.

– Что это значит?

– Нас слишком долго не было! Мы пугаем их.

– Чудь подери! Пугаем?! О чем ты, Фед! Ворон убивает таких, как мы, там, по ту сторону горы! Он убил Елара! Что будет, когда он вернет себе войско?

Мой крик странным образом прозвучал в стенах старой читальни, отразился многоголосым эхом, будто тени прошлого проснулись и ответили на зов.

– Мы должны одолеть Алого Ворона! – добавила я и повернула к выходу из читальни. – Не знаю, чего я ждала от тебя…

Но Фед схватил меня за плечи встряхнул, словно куклу.

– Лесёна! Я верю тебе, но умоляю, подожди! Дай мне поговорить с Советом первым.

– У тебя было время! Ворон прямо сейчас насылает чудовищ на Линдозеро! Убивает людей!

– Совет закроет Обитель! – воскликнул Фед. Я остановилась. – Печать напугала их до ужаса. Инирика и остальные собираются укрыться в недрах, и, если ты сейчас заявишься, призывая к войне… – Голос Феда долетал до меня будто во сне. – Дай мне с этим разобраться, ладно? Я собрал эти свитки, чтобы найти как можно больше воспоминаний о войне царя Полуночи, о Галлае и тех временах. Я хочу напомнить Совету, кем мы были. И зачем Галлая создала Обитель.

Его слова, как и всегда, странным образом подействовали на меня, и я засомневалась в правильности своих решений.

– Что ты им скажешь?

– Обитель была нашим спасением, но никогда – домом, – произнес он. – Свой настоящий дом нужно и можно вернуть.

Фед достал из-под стола обернутую берестой бутылку брусничного морса, сушеную морковь и горсть сухарей.

– У тебя изможденный вид. – Наставник слегка улыбнулся. – Я быстро. Чую, гора вдруг стала очень отзывчивой… Доведет.

Когда шаги стихли, я пнула стол, и по горе пошел гул. Кувшин разбился. Где Минт? Что с Альданом? Почему Дарен помог мне, хотя знал, что я не стану вмешиваться в его притязания на Печать?

Чтобы отвлечься от тягостного ожидания, я читала таблицы, которые оставил мне Дарен. Вернувшиеся воспоминания улучшили мой расканийский, и понимание основ углубилось. Но одна беда – все тексты выглядели как сборник дремучих сказок и состояли из малосвязанных друг с другом быличек. Я пыталась проникнуть в суть, но она ускользала. Чародеи прошлого прятали свои тайны от чужих глаз.

– Вот ты где! – сказал с облегчением знакомый голос.

В читальню, костеря подземные дороги и обманщиков-колдунов, ввалился Минт. Он оброс щетиной и выглядел так, словно его несколько дней держали взаперти.

– Тебя тоже закрыли в чертогах горы?

– Не приведи Странник, – ужаснулся Минт. – Нет, я довез Ольшу, как и договаривались. Но второй раз на такую работенку ни за что не подпишусь! Словно живой мертвец ваша вещунья. Вот правду Милош говорил! Где дух вещий бродит, никто не знает.

– Как ты вошел сюда?

– Нашел гору по отметке на карте, потом блуждал вокруг нее целую вечность, а потом почудился твой голос. Открылся проход, мы вошли, но потом Ольша куда-то делась.

Минт наступил на разбитый кувшинчик и поднял из осколков смятую обертку.

– Это написал Фед. А где он сам?

Я рассказала другу о встрече с наставником. Все это время он косился на заваленный свитками стол.

– Как-то не похоже на него. – Минт передал мне обертку. – Что оказалось важнее возвращения в Линдозеро?

Я принюхалась, лизнула напиток, а потом вгляделась в руны на обратной стороне обертки.

– Колдовские тайны?

Фед всегда был растяпой. Он запросто мог стащить один из листов со стола и обернуть им бутыль. Кривые руны, кое-где расплывшиеся от капель, точно принадлежали руке наставника.

Я вчиталась, и вкус ягод во рту стал пресным.

Это были не просто тайны.

Это были предания, которые имели свою цену и покупателя.

– Фед переписывается с Дареном, – сказала я тихо.

В читальне повисла недоуменная тишина.

– О чем? – осторожно спросил Минт.

Послание – а это оказалось оно – составляли черновики из песен на разных языках. Я знала Феда, его манеру речи, и моего расканийского хватало, чтобы понять, что, похоже, наставник посвятил немало времени, выискивая для Дарена любую деталь о Нзир-Налабахе, утраченном городе колдунов. Среди старых песен, сказок, рисунков и записок он прилежно создавал образ легендарного города, точно возводя дом камень за камнем, слово за словом, переносил его в мир. Делал город почти настоящим.

– Они пытаются найти Нзир-Налабах.

– Уже нашли.

Голос, раздавшийся за нашими спинами, заставил нас вздрогнуть и отскочить друг от друга.

– Не могли подождать немного, да? – спросил Фед строго, без своей обычной улыбки. Он был одет по-дорожному, в серый дерюжный плащ, просторные тканые рубаху и штаны. А еще придерживал одной рукой новенькие гусли и гневно буравил нас взглядом, будто это не он, а мы сговорились против него.

– Каждому царю нужно царство, – сказал Минт ему в тон. – Так Дарен собирается править из Нзира?

– Когда поднимет город. Иначе говоря, когда Печать падет.

– Так это дело решенное, да? – Друг говорил спокойно, но глаза у него недобро блестели.

– Когда ты стал соратником Дарена? – спросила я.

– Не говорите со мной так. – Фед остановился напротив, скрестив руки. Его челюсть выдвинулась вперед, а так бывало, когда он особенно злился или расстраивался. – Не говорите со мной так, словно я предатель.

– А кто ты тогда? – Я бросила ему обертку.

– Совет предал раньше, Лесёна! – Фед размашисто ударил ладонью по колену, и гусли за его плечом жалобно брякнули. – Ты думаешь, они обрадовались, когда я рассказал им про Печать?!

– Откуда мне знать? Ты нам ничего не сказал, ни словечка не обронил перед уходом! И куда ты сейчас отлучался, кстати? Отец-Сол, а я тебе верила! Печать – это гнойная рана на теле Светлолесья, – я передразнила наставника. – Мир отравлен Чудовой Ратью! Нет, какая же я была дура!

Минт с такой неприязнью осматривался по сторонам, что только один взгляд говорил: колдунам верить нельзя. На Феда наемник вообще не смотрел.

– Дарен развяжет войну, – сказал Минт в сторону. – А мы просто хотим убрать Ворона.

– Все не так просто! – Фед вновь ударил по колену. – Ворон раскинул сети по всему Светлолесью. За какой конец паутины ни потяни, все одно – сражения не миновать.

– Так мы и хотим избавиться от него! Зачем начинать войну между людьми и колдунами? Чтобы восстановить справедливость?

– Не всем нужна справедливость, друзья, – гремел наставник. – Здесь, в Обители, она точно не нужна. В Совете боятся, что Ворон явится и высосет их драгоценные жизни, как молоко из бурдюка… Они не хотят защищаться.

– Так где Совет?! – воскликнула я. – Дадим слово старшим колдунам. Ведь здесь их нет, они не скажут за себя. А ты – мы это подлинно знаем – можешь болтать все что угодно.

– Старшие колдуны и их ученики вот-вот укроются в недрах горы, Лесёна. Там, где обережные сплетения крепки. Совет замкнет сплетения защиты! Они уже забрали вниз большинство свитков! Что смог, я переправил Дарену. Лишь некоторых колдунов я уговорил присоединиться к…

– Ты лжешь! Они не могли так поступить!

– Но они бросили нас, Лесёна!

– Ты снова хочешь настроить меня по своей надобности, Фед! Будто я гусли какие-то…

Я едва сдерживалась, чтобы вновь не перейти на крик.

– Куда же ты сейчас ходил… наставник?

Последнее слово я произнесла подчеркнуто учтиво.

– Отправил послание, – скрипнув зубами, ответил Фед. – Дарен предупреждал, что, когда ты появишься, Совет наверняка закроет Обитель. Скоро он будет здесь. Прилетит за мной. Послушай, я должен был сказать вам это раньше. Про Нзир, про Дарена… Я не знал, что вы так далеко зашли.

– Мы не просто зашли, – сказал Минт. – Мы увязли с головы до ног. Только непонятно, в паутине Ворона или во всеобщей лжи.

Голова кружилась, я обшарила взглядом стены в поисках опоры, но натыкалась на пустующие полки. Сама мысль о том, что мы опоздали, что не будет никакой поддержки в битве с Вороном, была просто нестерпима.

– Альдан…

– Сён, Альдан не ждал подмоги. – Минт обернулся ко мне с сочувствием в глазах. – С самого начала он хотел спрятать тебя как можно дальше от Линдозера. Как и я.

Никто не придет.

Никто не откликнется.

Мне оставалось принять простую, но звенящую правду: сейчас против Драурга Альдан останется совсем один.

В ушах звенело, губы и руки дрожали от ярости. Я сбросила со стола записи Феда. Открылись раны, полетели вразлет от ладоней до локтей линии-порезы. Чернила и кровь – все в темные узоры на полу. Злая боль ходила во мне, рудой расплескиваясь по свиткам.

«Чародеи спрятались в недрах горы», – звучал в ушах голос наставника.

«Трусы», – эхом отвечал шепот Дарена.

– Лесёна, остановись!

Вспышка света застлала глаза, когда, должно быть, Фед ослепил меня своим колдовством.

– Не мешай! – взревела я.

Наугад рвать свитки было сложней, и я дважды промахнулась, прежде чем наставник остановил меня и вывернул руки за спину.

Я уткнулась носом в его пропахшую гусиным салом и брусничным настоем рубаху – ни пошевелиться, ни вздохнуть.

– Не будь дурой, Лесёна! Если хочешь что-нибудь сломать, лучше помоги сломать Печать! – орал Фед. – Это из-за нее все мы в западне!

– Минт, помоги!

– Прости, Сён… Но тут вы сами разбирайтесь.

– Еще один предатель!

Я попыталась освободиться, но наставник крепко обхватил меня. Заклятье стлало глаза белым маревом, в котором плясали разноцветные сгустки. Мои руки, все еще в крови, выскальзывали из захвата, но наставник раз за разом сжимал тиски, пока я совсем не перестала их чувствовать.

Я впилась зубами в его плечо. Фед попытался меня стряхнуть, но не тут-то было: я плотно сомкнула зубы и с диким воем попыталась выдрать из него хоть кусок.

– Клянусь, ты настоящая дикарка, – прошипел наставник, когда я, обессилев, выпустила свою добычу.

– Ты хочешь заставить меня разрушить Печать, – прошипела я. – Кто-то другой – и мы оба знаем кто – действует через тебя.

– Ты раньше недолюбливала за это Совет! – Фед снова повысил голос.

– И была права, им нельзя доверять!

– Нельзя доверять трусам и глупцам!

– Но ты-то побоялся рассказать мне правду про Дарена. – Зрение все еще не вернулось ко мне, но я знала, что эти слова причинят наставнику видимую боль. – Боялся, что это станет для меня большим потрясением?

– Хочешь правды? Да пожалуйста! – закричал Фед. – Я застрял в теле ящерицы! Стал забывать речь и свои песни! Бывали времена, когда я не осознавал себя! Ох… Как я злился! Как злился! От мыслей дурных не убежать, от боли, что режет без ножа, от ярости – такой же глупой и бессильной, как твоя. И в этом всем нет ничего достойного! Я знал, грядет моя бесславная кончина. Но… потом начал привыкать. Дело шло к тому, что я навеки останусь таким. Погасшим.

Мне стало совестно, и я заерзала. Наставник превратился в ящерицу по моей вине и впервые за все эти годы говорил о своих чувствах после гибели Елара.

– Но меня нашел Дарен. – Фед сделал остановку. – Он почуял во мне колдуна и помог вернуть истинный облик. Я словно заново родился и понял, что жизнь не кончена, я могу еще сказать слово.

– И ты веришь ему? – тихо спросила я.

– Да, – так же тихо отозвался Фед, а потом громыхнул в своем обычном тоне: – Чудь его побери, парень выжил в Аскании, пересек Моинское море, выучился на червенского просветителя и перерыл все их читальни! Он найдет способ приручить Чудову Рать!

Наконец очертания смазанных бликов и теней собрались в целое: ко мне вернулось зрение. На лбу наставника и над верхней губой собрались горошинки пота, на руках – подсохшая кровь и царапины от моих ногтей, на плече – след от зубов и темное влажное пятно. Но глаза с исступлением прожигают насквозь, словно еще немного, и он проделает у меня в голове дыру, залезет туда и раскроет глаза на истину.

В этом они с Дареном были похожи.

– Он почти как ты… Раньше.

Фед с силой усадил меня на пол, и Минт, удостоверившись, что мы не деремся, подошел ближе.

– Но мне не представилось удачи найти корень наших бед, – сухо произнес Фед. – А этот шельмец видит на десять ходов вперед и в нем прорва колдовства!

– А как же Ворон? Разве ты не желаешь отомстить ему?

– Даже Полуденному царю нужна тень, – туманно отозвался он. – И давай руки, сил нет смотреть.

Наставник вычертил руну сращивания, и раны затянулись. Только рубцы червенского ока не исчезли. Мы оба мгновение смотрели на них.

– Ты и сейчас бежишь от боли, – сказала я и попыталась вырваться, но Фед удержал.

– Все изменилось, – с нажимом произнес он. – Прости, Лесёночка. Но сначала дослушай, а потом делай глупости.

– Это была привычка, которую ты позаимствовал у меня, – огрызнулась я.

Фед сел на пол, рядом с обломками стола. Выражение лица наставника означало «таков я есть, и ничего не поделать».

– Все мы немножко безумцы. – Он взял обломки и бережно срастил их между собой. – Но мы те, кто мы есть. И всегда были. Ты танцуешь во тьме, а я делаю все, чтобы песни становились правдой.

– Мы пали не из-за того, что колдовали, а потому что хотели большего. Откусили слишком много. – Я ткнула в Федово плечо, и наставник поморщился. – Боюсь, что Дарену на самом деле нужны наши силы, а не мы сами… и нужны для того, чтобы подчинить себе Рать. Что само колдовство окажется орудием в сражении за власть.

– Это твои слова? – спросил наставник. – Дарен не просто колдун. Он великий колдун, Полуденный царь. Разве не об этом ты всегда мечтала?

Раньше от него пахло не столько брагой, сколько несбывшимися надеждами. Но теперь все изменилось. Когда Фед говорил о колдовстве и Нзире, его голос становился бархатистым, насыщенно-глубоким. Единый ведает, если бы наставник сложил в этот миг песню, она чаровала бы и вела за собой, ибо в такие мгновения, как эти, сила его была велика. Созидающие черпают колдовство в своих же мечтах, и его возрожденная из пепла мечта достигла пика. Даже воздух за Федом загустел, словно Елар и колдуны прошлого стояли рядом с ним.

– Так что вы с травником задумали? – вдруг спросил он, беря меня за руку. – Вы с нами? Ты поможешь разрушить Печать?

Выражение его лица мне не нравилось, как не нравился и сам поставленный передо мной выбор. Я отвела глаза.

Минт кашлянул. Он виновато посмотрел на меня, а затем обратился к Феду:

– А что вещунья? Что делать с ней? Обратно я ее не поволоку…

– Вещунья?

Фед резко переменился в лице.

– Да. – Минт нахмурился. – Ольша. Рыжая. Вещунья. Она сказала, как разрушить Печать, но…

– Вы привели ее сюда?

Глаза наставника расширились. Моя ладонь выскользнула из его, а сам Фед вскочил с отчаянными криками:

– Найдите ее! Дарен говорил, что у Ворона в Линдозере есть помощница!

Мы с Минтом переглянулись. Нам обоим, конечно же, вспомнилась странная история рождения Ольши. И вдруг гора снова загудела. Печально, тревожно.

Я сорвалась с места. Ноги сами собой несли меня по чертогам огромного горного лабиринта, по его каменным и самоцветным залам, по палатам наставников, по узким горницам учеников…

– Нет… Эй! Кто-нибудь! Аррадо маос! Аррадо маос!

Но голос летел в пустоту. Я бежала, пока вдали не посветлела паутина из множества переплетенных между собой нитей. Колдуны спустились вниз, а я открыла все ходы. Ольша беспрепятственно добралась до Древа.

Вещунья стояла в одном из темных провалов под корнями. Вдруг мой оберег кольнул меня через рубаху, и я остановилась.

– Ольша!

Она медленно повернулась. Хрупкий девичий лик изменился: вместо него от уха до уха проступил оскал с мелкими зубами, а за завесой косм вспыхнули глаза-угли. Вещунья вывернула спину и припала руками к земле, словно зверь. Лицо она обратила к Древу, но глаза следили за мной.

Мерзкое ледяное предчувствие сдавило внутренности, будто я заглянула вперед прежде, чем отразилась правда: Ольша начертила своей кровью око на коре Древа. Сгустки темноты под ее рукой набивались в трещины, перекрашивали жидкое золото…

– Зачем? – тихо спросила я, но Ольша каким-то образом услышала меня.

– Я служу своему господину, – каждое слово толчками выходило из ее груди, будто доставляя девушке боль.

Ноги стали необыкновенно мягкими и голова закружилась. Вспомнилось то, как Весть и голос вели меня, как подталкивали к колдовству крови. И все, несомненно, для того, чтобы я вновь потеряла власть над разумом и пришла в лес.

А теперь я сама привела ее сюда.

Чтобы Драург уничтожил Обитель чародеев.

Единственное убежище.

– Что же мы наделали…

Гора дрожала, словно зверь, зашедшийся в агонии. Обережное заклятье гасло.

29

Гранатовая палата

В детстве Альдан думал, что если станет червенцем, то это сделает его частью чего-то целого. Чего-то по-настоящему значимого.

Наверное, оттого-то Альдану и было так трудно в первый год изгнания. Поселиться на пустой мельнице, в одиночку наладить хозяйство, раздобыть все необходимое для травничества и – самое сложное – подружиться с горожанами. Лишь на исходе зимы к Дану обратилась соседка. Чахоточная хворь в том году зверствовала особенно сильно, и женщина от безысходности не погнушалась помощи подменыша из крепости.

Теперь Альдан не смел поверить, что ступит на княжеский военный совет и будет держать слово. Не по праву крови, не по праву службы, не за заслуги, а потому что больше некому. Все завитки судьбы сошлись в кровавый узор. Если не объединиться против скверны, она поглотит город и всех в нем. Если не выжечь змеиное гнездо, Дану и самому никогда не обрести покой, а Лесёна не сможет вернуться, как и он не сможет уйти.

Но некогда сожалеть о своей участи.

Впереди выросли Врата Милосердия. Альдан бросил взгляд на Мечислава с воздетым к небу клинком и воспрянул духом. Первый жрец тоже когда-то шел один против всех.

Альдан пронесся мимо ставки. Шатры опоясывали крепость второй стеной. Разбушевавшийся ветер обрывал стяги, сносил шатры и путал червенское воинство. Некоторые жрецы жгли костры, точили оружие, горланили песни во славу Единого. Караульные пропустили его, хотя незнакомый всадник мог вызвать у них вопросов не меньше, чем внезапно повеявший с болот ветер да задрожавшая земля.

Во внутреннем дворе крепости Дан передал взмыленную кобылицу конюху и побежал по лестнице, перепрыгивая через ступени. От долгой скачки тело болело и в горле пересохло так, что впору было отдирать язык от неба. Альдан спросил старшего над дворней, здесь ли княж, и тот ответил срывающимся голосом: «Господин здесь… они все в той палате». Если бы Альдан не был так изможден, то заметил бы, как часто осеняла себя дворня и как дрожали ученики. Но Альдан ничего не видел, кроме заветной двери с резным солнцем на полотне.

«Гранатовая палата», – так ее называли червенцы между собой. Место, в котором княжи Зари держали военный совет.

Альдана остановила чья-то твердая рука.

– Эй, парень, здесь тебе не лечебница, – произнес Крац, сводя рыжеватые брови к переносице. – Уходи прочь.

И он заложил руки за ремень, всем видом показывая – не пройдешь. Помимо него у дверей стояли еще червенцы, и вид у них был свирепый.

Альдан не испугался.

– Я с вестью, – твердо сказал он.

– Да? – По лицу жреца невозможно понять, принял он всерьез слова травника или нет. – И что это за весть такая?

– Скажу княжу.

Крац метнул на Альдана быстрый недобрый взгляд, показывая, что такой ответ он счел дерзостью. Нет, не принято у жрецов вести такие разговоры. Альдан одернул себя.

– Да? А ведомо ли тебе, что это военный совет?

– Мне ведомо, что Чудова Рать голодна и земля вокруг Линдозера отравлена. Скверна уже коснулась людей.

Караульные схватились за оружие. Крац выглядел спокойным, но его пальцы впились в плечо травника словно когти.

– Ладно, парень, – произнес он. – Идем.

Караульные, повинуясь кивку Краца, распахнули дверь. У Альдана зарябило в глазах от алого: вся княжеская палата полнилась червенцами. Пока одни курили, другие молча пили из кубков или спорили друг с другом. Но и здесь было слышно, как ветер бил в ставни и завывал в недрах крепости.

Сперва появление Альдана никто не заметил. Ему удалось пройти до княжа половину пути, прежде чем червенцы стали оборачиваться и замолкать при виде его грязной, пропитанной потом рубахи.

Тантор Заревич сидел в дальнем конце, во главе стола, в окружении дружинников и червенцев, но отгородившись от них переплетением сомкнутых пальцев. Взгляд его был угрюм, на лбу пролегла глубокая борозда, и в кубке перед ним до краев плескалось вино.

За спиной княжа тонким кованым кружевом сплелся черный лес – ворота, увенчанные золотым солнцем с одной стороны и серебряной луной – с другой. Альдан потрясенно поднял голову. Палата напоминала небесный купол, в сводах которого россыпью звезд мерцали гранатовые зерна на черной глазури.

Но сверкание венца княжа перекликалось с блеском палаты и в приглушенном мрачном свете оставляло тяжкий осадок. Сидеть здесь, среди сизого дыма и голосов, раздающихся громче для пущего бахвальства, вдали от настоящей беды… Виски Альдана сдавило злобой. Он стряхнул с себя руку Краца, распрямился и обратился к княжу во всю силу легких:

– Тантор Заря!

На Альдане сошлись десятки взглядов: насмешливые, проницательные, осуждающие.

Травник ощутил во всем теле муторную слабость. Дым от курительных смесей не мог заморочить ему голову, но в воздухе явно чувствовалось какая-то дрянь. Она клубилась по углам, выжидала. Альдан будто плыл по торфяной заводи Вороненки и чувствовал, как в мутной воде одна за одной садятся пиявки. Так в десять весен Дан переплывал такую заводь с городскими заводилами и выходил на берег, покрытый гладкими скользкими кровососами.

«Да что со мной такое». Травник стряхнул детские воспоминания и продолжил:

– Вы знаете меня как травника из Линдозера, но когда-то я жил в крепости и изучал Закон. Я верен ему, как и прежде, как верен и своему княжу.

Червенцы засмеялись, но губы Тантора Зари улыбка не тронула.

– Говори, зачем пришел.

– Я пришел, как и прежде, – с правдой. Она будет неприятной, и тем, кто давно живет в обмане, покажется горькой.

Княж ударил по столу, и часть кубков опрокинулись. По золотому шитью растеклись лужи глубоко красного цвета. Дружина схватилась за мечи.

– Тайна этой земли уже не тайна, – Альдан говорил, и эхо разносилось по всей палате.

Дан положил на стол страницы из книги Дарена.

– Потому что враг был внутри. Смотрите, как близко он подобрался к наследнику Мечислава! Дозвольте рассказать, что я видел.

Этого Тантор Заревич уже не стерпел.

– Как смеешь ты являться сюда и кидать мне эти слова, словно кость – собаке?! – взревел он. – Как смеешь возводить клевету на моих людей?

Альдан нахмурился.

– Алый Ворон знает, где Печать! – громыхнул он. – Он знает, как разрушить ее, как вернуть себе Чудову Рать! А если мы будем медлить, скверна затянет город, и с Линдозером случится то же, что и с Вороньим Яром!

Тантор Заревич осекся. Его полное лицо подернулось тенью страха.

– Княж, отряди жрецов и стражников на защиту города, а сам укройся здесь с верными людьми! И позволь мне поймать для тебя просветителя Дарена и Ворона. Я приведу их, а благословение Мечислава позволит тебе сокрушить их!

– Безумец! Ты пришел смутить нас и в без того темные времена!

– Верьте моему слову! – Альдан поклонился. – Как и прежде, я говорю лишь правду.

Гомон вокруг закладывал уши. Травник слышал, как в спину ему летели угрозы.

– В темницу его, – сказал Тантор Заря. – Никто не смеет сомневаться в моих братьях.

– Дозвольте мне отвести, – молвил низкий чужой голос рядом с княжем.

Лицо незнакомца покрывали шрамы, на плечи поверх червенского плаща было накинуто ардонийское зеленое знамя. Он сидел к Тантору Заревичу ближе всех, и Альдан видел, как тот вгрызся взглядом в страницы Дарена.

– Вы гость, господин Колхат, – сухо обронил княж. – В том нет нужды.

Альдан вскинул голову.

Колхат.

Тот червенец, что преследовал Минта и Лесёну до Линдозера!

Тот червенец, который превратился в чудь, а затем его сожгла колдунья…

Дотла ли?

– Колхат – предатель! – заорал Альдан. – Не верьте ему! Он с Вороном заодно!

Княж с сожалением, как показалось Дану, посмотрел на него и открыл было рот, собираясь что-то сказать, как вдруг ветер ударил в ставни Гранатовой палаты, да так мощно, что те разлетелись в щепки. Червенцы, что стояли ближе всех к окнам, схватились за иссеченные лица. Часть драгоценных зерен упали с потолка и, словно капли крови, устлали пол.

– Эй, Тантор Заревич! – раздался веселый голос. – Выгляни в окошко!

Княж встал и медленно подошел к окну.

– Гоните эту рыжую в шею!

– Княж, это ж та девка. – Ордак ринулся прочь из палаты. – Хватайте ее, остолопы! Чего уши развесили!

Ольша? Быть может, и в нее вселился Ворон?!

Альдан рванул к окну, но Крац и караульные скрутили ему руки.

– Не слушайте! Он манит вас на гибель!

Дан сопротивлялся, но даже сквозь шум до него долетали слова, перемешанные с хохотом:

– Страшись, Тантор Заревич, Тантор Заревич! Замарал ты руки, Тантор Заревич, не отмыться тебе, не искупить греха проклятущего. Веки вечные мучиться, да не сладиться, веки вечные помниться, да забвение твое – прахом по ветру. Нет, не сладить тебе, Тантор Заревич, с лиходейской силой. Продал ты душеньку свою, мил друг Тантор Заревич, а платить другому оставил!

Княж побелел, как полотно.

– Всем собраться во дворе, – прохрипел он.

– А что это там за дым? – воскликнул кто-то, указывая вдаль.

Нечеловеческий хохот все еще звучал в ушах, когда кто-то тихо произнес:

– Горит мунна…

– Послушайте же вы меня! – кричал Дан, вырываясь из рук червенцев. – Они только того и добиваются!

Но без толку. Никто его не слушал, все взгляды обратились к княжу, когда Тантор Заревич обернулся к дружине и червенцам и обескровленными губами произнес:

– Трубите в рог. Мы выдвигаемся на колдунов!

30

Древо

Первым очнулся Минт.

– Куда делись ходы?

Они с Федом успели нагнать меня, но не видели, что сделала вещунья.

– Чары рассеялись, – прошептала я. – Мы не сможем уйти той же дорогой…

– Да вашу чудову бабушку! Лесёна, идем, нельзя медлить, надо искать выход!

Друг взял меня за руку и потянул за собой.

Но я не могла набраться духу, чтобы взглянуть еще раз на Ольшу. Казалось, будто все происходило не со мной, а с кем-то другим, ведь она не могла так поступить с нами. И Древо не ранила скверна!

Но оберег давил на шею холодной тяжестью, нити меркли и каменный пол плясал под ногами. Когда я вновь подняла взгляд, вдали виднелась удаляющаяся спина вещуньи.

Вдруг гора содрогнулась, наверху раздался хруст. Мы подняли головы и увидели, как от потолка откололись каменные пики.

– Фед, – хриплый голос Минта привел меня в чувство.

Наставник взмахнул рукой и раскинул над нами световой щит. Его хватило, чтобы сдержать первый шквал камней, но от следующего толчка треснул пол, зал раскололся на островки, и мы с наставником оказались отделены друг от друга.

Я сплела заклятье помехи, затем еще одно и еще, пока не выдохлась. Но все чары были неустойчивыми, сплетения распадались на глазах, и осколки без труда пробивали их.

Гора вздохнула еще раз, и под корнями Древа открылся проход. В каменный зал хлынули десятки колдунов. Они прикрывали головы свитками и книгами, пригибались под тяжестью книг. Матушка-гора вывела наверх Совет, старших и учеников! Сберегла последним усилием…

Щитовое заклятье Феда накрыло колдунов, и вместе с двумя другими созидающими он укрепил его над всеми.

Но Обитель погибала. Камни кололись и множились, тысячи острейших граней пролетали мимо нас. Минт еще что-то кричал, но звуки путались в плаче горы. Волнами накрывало болью, ведь и я была частью Обители, и эта часть погружалась во тьму, рассыпалась.

На твердых ногах я споткнулась и покатилась было в расщелину, но Минт поймал меня за руку. Мимо пролетели сорвавшиеся глыбы и с оглушительным грохотом приземлились рядом.

– Держу! – заорал Минт.

Предана, предана, предана…

Голос погибающей горы рвал так, словно в грудь втыкали колья раскаленного железа.

Я упала на живот, подтянулась к краю, но пропасть дышала и рычала мне в лицо злобной, бездушной тьмой. Нет. Не могло такого быть! Минт рывком втащил меня наверх, но упавший каменный зубец отбросил его назад. Друг закачался и едва не слетел в пропасть.

– Минт!

Но вот гора еще раз надсадно дернулась, вздохнула, а потом затихла. Нити померкли. Над нами осталась пробоина, и в ней виднелось сумрачное небо. Щиты колдунов меркли вслед за нитями, не выдержав камнепада.

«Они погибнут, если ты не вмешаешься», – вдруг раздался Шепот у самого уха.

– Нет!

«Сбрось сомнения, точно шкуру. Покажи себя. Покажи, на что способна. Защити колдунов и Минта».

Всего капля крови, и пробудятся старые чары, и оживет древнее колдовство. Сила рода и сила тех, кто жил в Срединном мире, наполнит меня до краев, а потом разрушит летящие камни. Путь Разрушения, тонкий и неведомый, поведет меня к собственным границам бытия.

Я зажмурилась.

– Выбор. Должен быть выбор!

Оставался обряд из таблиц. Оставалась моя собственная кровь.

Но если я вновь пролью ее, Шепот возьмет свое, и сила, взятая взаймы, не убережет от расплаты. «Только если под шкурой овечки не прячется кто-то пострашней волка», – сказал тогда Колхат. Теперь я поняла смысл. Мы, колдуны прошлого и настоящего, в ответе за все то зло, что причинили Светлолесью. Если я сомкну влажные от крови пальцы и взову к чужой силе, то и меня не станет. Кто-то другой войдет в мое тело, кто-то иной свершит колдовство. А что потом?

Всполох щитовых заклятий мерк, нас накрывала темнота, каменные зубья крошились под ногами, и их осколки царапали кожу.

Шепот играл со мной все это время. Ворон не мог нас убить, но выжидал. Ворон чего-то хотел. Он… ждал.

«Колдовство крови, – наконец поняла я. – Ворон захватит мое тело».

– Выбор…

– Ворон! – крикнула я. – Ты не заставишь нас играть по своим правилам! Выбор есть.

Я нащупала за пазухой перстень, что дал мне Дарен, и сжала его.

Не память подсказала мне образ колдуна, не уста произнесли имя. Само колдовство внутри проснулось и быстрее мысли полетело к нему, и не словом, не мольбой я потревожила его, а склоненной головой и ласковым шепотом.

Приди ко мне.

И он откликнулся.

Полы серого кафтана, расшитые неровным речным жемчугом, подметали хвою и листву, когда колдун шел меж нитей жизни и те расступались пред ним. Дарен сократил разделяющее нас расстояние через сотворенный чарами облик, морок Пути Превращения.

Я чуяла исходящие от него волны гнева, хотя внешне Дарен оставался спокоен. Только колдовской глаз обозначился резче, изумрудной гранью цепляясь за явь.

Он встал рядом. Призрачная рука коснулась моего тающего щита.

– Мы создадим сплетение вместе, – сказал он.

– Как?…

Колкие нити чужого колдовства оплели мое тело.

– Все рождается из пустоты и в пустоту нисходит, – продолжил Дарен. – Нет предела. Это Путь Разрушения, Лесёна. Ступай по нему.

Сплетение Дарена давило, как тиски. Я словно вошла в узкую каменистую расщелину.

Нестрашно. Я не одна, воля чародея, как ветер, подталкивала меня вперед, вперед, помогая с каждым шагом чувствовать себя все увереннее на этой дороге.

Чувствовать себя сильнее.

И меня осенило: сплетение колдуна станет основой для чар.

– Верно, – прошептал Дарен.

И вдруг раздался чудовищный, потусторонний вой:

– Будь ты проклята, колдунья!

В этот миг наши с Дареном Пути скрестились и зазвучали вместе. Мир зарябил.

Щит Феда прорвался, но мои чары уже летели к нему. Колдовство достигло Минта, Феда и остальных колдунов, вплело их в обережное заклятье. Я вскинула руки, и колдовство потекло сквозь них тонким ручьем, болезненно отзываясь в саднящих ладонях. Я представила лес на берегу Вороненки. Сплетение Дарицы тоже вышло похожим на древо, оно вспыхнуло искрами, раскинулось мерцающими ветвями и пустило по земле угольно-черные корни, защитив всех от камнепада.

– Давай, – шепнул в последний раз Дарен и взял меня за руку.

Взвихрилась перламутровая пыль, пока я ткала заклятье, взяв за основу камень, до которого только дотягивался взгляд. Сплетение взмыло вверх огненным бураном искр и алых полос – огромные руны Арф и Дарица горели в воздухе в совместном узоре. По граням рун бежали яркие адамантовые высверки. Сила и защита. Мгновение, и каменные своды над нами схватило колдовство, нити заклятья срезали их, и камни таяли, точно льдинки в печи.

Гора еще раз надсадно дернулась, вздохнула, а потом затихла. Нити на стенах померкли, и мир вернулся к прежней скорости. Наверху осталась пробоина, в которую заглядывало небо.

Я глядела в пустоту, когда Минт, взъерошенный и смертельно бледный, подтянулся и вылез из трещины. Ему рассекло бровь.

Лицо наставника блестело от слез, а остальные колдуны застыли, сломленные скорбью и страхом. Десятки мужчин, женщин и детей. Одни лица я узнавала, но были и новые. И все чародеи ощущали, как и я, потерю.

Я закрыла глаза и сжала зубы. Червенский плен дал мне возможность начать все заново. Здесь.

Но больше нет защиты, больше нет света Древа.

– С колдуном из одной кружки пить – мед и яд напополам делить, – прошептал Минт, стирая грязь и слезы с моей щеки.

Я уткнулась ему плечо.

Все верно.

– Ты привела с собой смерть, – сказала Инирика и осела на груду камней. Ей на лицо упали белые, как снег, волосы.

– Нет, я…

Вдруг с небес раздался рев. Я заслонила глаза от ветра. Небо рассекло гибкое черное тело: аспид-змей слетел вниз. На его гладкой переливающейся слюдяным блеском спине сидел всадник.

– …привела его.

Дарен обвел взглядом притихших колдунов. Аспид отполз в тень и слился с ней. Оттуда по-кошачьи поблескивали два огромных глаза. Змей походил на летающую гадюку: узкое чешуйчатое тело, два крыла, покрытые тонкой полупрозрачной кожей с радужным отблеском. Когти росли из лап и располагались за подбрюшьем, напоминали птичьи. Такой вид совпадал с описанием аспида из песен Феда. Чародеи смотрели на Дарена и его змея с опаской и любопытством.

Молчание нарушил Фед, срастив руной Олесь расщелину, перешел к Дарену и обнял его как старого друга.

– Дарен, – объявил всем наставник. – Колдун Пути Превращения.

– Нам известно, кто он, – сказал Еж, седовласый старец, хранитель читален. – Пришел поглядеть на наши развалины?

Но несмотря на заносчивый тон, ни Еж, ни колдуны рядом с ним не смотрели на Дарена враждебно.

– Нет, – сказал колдун и поклонился. – Я пришел поблагодарить.

– За что?

– Вы сохранили дар, – мягко сказал Дарен. – Но он угасает здесь, вдали от настоящих деяний. Фед и Лесёна стали сильнее во внешнем мире.

Он повел рукой в мою сторону, и я скривилась. Колдуны Обители явно не обрадовались сравнению. Я отметила, что многие смотрят на меня более неприязненно, чем на Дарена.

– Не буду заходить издалека, – начал колдун. – Раз вы знаете, кто я такой, то знаете и за что я сражаюсь. Веками мы терпели преследования червенцев и искушение Шепота. Но не потому, что слабы. Ясное чувствование – дар. Мы часть мира, в котором нарушено созвучие. Мы первыми приняли удар, потому что таков наш удел.

Его просветительские уловки действовали на колдунов так же, как и на линдозерцев. Дарену не приходилось применять морок, люди сами тянулись к нему.

– Но пришло время покинуть это пристанище и вернуться домой. – Колдун обозначил в воздухе круг. – В настоящий дом. – Круг вспыхнул, и в нем появился облачный замок. – Мы должны вернуть силу и одолеть невидимое зло прежде, чем оно разрушит мир. Не время прятаться.

– Что сейчас происходит в Линдозере? – резко спросила Инирика.

– Люди жгут город, – ответил Дарен. – Алый Ворон заманивает Зарю в лес.

Из меня будто резко выбили весь воздух.

Дан!

Инирика поджала губы.

– Что с Печатью?

Я лихорадочно думала. Картина противостояния стремительно менялась. Ворон пользовался нашим промедлением и незнанием, Дарен – разобщенностью и разрухой. Они оба закрашивали пространство моих решений, и, чтобы угнаться за ними, я должна была отринуть скорбь.

Я всмотрелась в Инирику.

И вдруг поняла: колдуны не знают о новой Вести.

Не знают о том, что Тантор Заревич и я – ключи к Печати.

Что Чудова Рать подчиняется Ворону, а значит, без победы над ним любая попытка снять Печать приведет мир к еще большей беде…

– Важнее уничтожить Ворона! – сказала я прежде, чем Дарен ответил. – Печать не так важна сейчас. Мы должны идти в Линдозеро, попытаться поговорить с княжем Зарей…

Инирика холодно взглянула на меня.

– К чему привели твои решения? – она не потрудилась скрыть презрение в голосе. – Мы стоим у руин…

– Инирика, – мягко сказал Фед. – Мы можем отстроить дом заново.

– Возвращайтесь со мной в Нзир-Налабах, – добавил Дарен. – У вас будет дом. Защита.

– А что Ворон? – спросил Еж.

– Его я беру на себя.

Дарен предлагал помощь, излучал уверенность. Инирика отрешенно разглядывала аспида, но когда ее глаза скользнули на меня, в ней явно вспыхнул гнев.

– В Линдозере тоже живут люди, – процедила я. – Мы должны защитить их, помочь отстоять город.

– Ты предлагаешь нам сражаться рядом с червенцами?! – взвизгнула Инирика.

– А вы развяжете новую войну между чародеями и людьми! Лучше объединитесь, протяните людям руку помощи сейчас. Этого никто не забудет!

– Мы не станем в один ряд со жрецами, – надменно произнесла седовласая колдунья.

– Я отправляюсь в Линдозеро, – сказал Дарен. – И сам разберусь с Вороном.

Неужели все они поверят ему?

– Полуденный царь, – сказал Фед и склонился перед ним.

Дарен тяжело усмехнулся. Довериться чужаку или тому, кого признает Полуденным царем величайший певец-колдун? Дарен был убедителен, и вес его словам добавлял хищный оскал аспида за спиной. Немудрено, что колдуны дрогнули и друг за другом перешли к нему…

– Фед! – воскликнула я. – Ну хоть ты не молчи!

– Идем с нами. – Фед раскрыл объятия. – Твое место в Нзире, вместе со мной, подле Полуденного царя.

Наставник смотрел на меня с тоской и любовью. Он не мог ни отпустить меня, ни завлечь своими сказками. Но я видела, что он не сдастся, я была частью его жизни, недостающими строчками песни про возрожденное колдовство, чем-то, без чего его сплетение будет неоконченным.

Я любила его, но хотела быть кем-то большим.

Готова поклясться, что в уголках губ Дарена притаилась улыбка. «Они не пойдут за тобой, – говорили также его глаза. – Они пойдут за мной…»

– Трусы!

Значит, мы с Альданом и Минтом завершим начатое. Вместе одолеем Драурга! И Чудова Рать исчезнет вслед за своим воеводой.

– Мы можем поговорить? – спросила я тихо у Дарена.

Колдун насмешливо поклонился и кивнул на остальных: «Потом». Инирика, Еж и остальной Совет обступили его и Феда.

Драург был древним чудовищем. Он разрушил все, что было мне дорого: семью, по которой я не могла скорбеть, поскольку не помнила, а затем погубил Елара и Древо.

– Минт, – позвала я друга. – Мы должны вернуться и помочь Дану в битве с Вороном.

Друг, с неприязнью смотревший на Феда и колдунов, кивнул.

– Есть идеи, как нам быстро добраться до Линдозера?

К змею подступать никто не решался. Аспид выцарапывал когтями вкрапления золотой руды в камне. Его клекот был единственным громким звуком в пещере. Колдуны сгрудились вокруг Феда, единственного, кто сохранил веселое расположение духа и ободрял остальных рассказами о дивном граде.

Я прошла мимо него, не глядя, злилась на него и на Совет, но Дарена почему-то ненавидеть в полную силу не получалось. Разноглазый колдун по-прежнему не являлся царем, за которым я хотела следовать. Но человек в нем был когда-то моим другом. И как бы сладко ни пел наставник, как бы волнующе ни взывали духи прошлого, мои помыслы обозначилась иным смыслом: покуда на землях Светлолесья властвует Ворон, на них не будет мира. Кто он, откуда пришел и отчего сеет вражду и смуту на нашей земле? Дымка напевов для меня испарилась.

Когда я подошла к колдуну, он протянул мне руку. У меня возникло чувство, что за этим жестом стоит нечто большее. Но едва моя ладонь скользнула в его, Дарен отпустил ее.

– Отвези нас в Линдозеро.

Если Ворон напал на город, Дан не останется в стороне. Он будет биться против. Нить Крылатой привела меня к Ворону, а значит, настало время кровавой птице улететь из нашего мира. Пусть же чары Разрушения помогут ему в этом.

У Дарена всегда был такой вид, будто он знал ответы на все вопросы о колдовстве: это и подкупало, и раздражало. Подспудно я ощущала, что он дразнит знаниями, дразнит тайнами.

Но в этот раз я знала, что ему предложить.

– А что взамен? – тихо произнес он.

– Все, что захочешь.

И протянула ему перстень со слезой-жемчужиной.

31

Пепел и кровь

Костер горел плохо, червенцы из суеверий добавили в него полыни, и трава едва пылала, горький чад полз по земле.

Воины не спешили расходиться, сгрудясь у огня. Все они – полдюжины крепких молодых парней – застыли с безрадостными лицами. Все, кроме одного. Огонь бросал отблески на глаза Ордака, и Альдан видел в них алчное торжество.

От этого было тошно вдвойне. Нет, червенец не скалил зубы, не посмеивался и не выпячивал грудь. Он сидел, бережно обтачивая ножом колышки, и лишь временами его губы расползались в тонкую улыбку.

Зато порученец рядом с ним зеленел, и Альдан знал отчего: на новеньких рукавах червенского кафтана виднелись засохшие бурые пятна. Порученец то и дело на них косился, из-за чего бледнел еще сильнее. Альдан знал этого парня, не единожды они встречались в княжеской крепости и в линдозерских шутливых драках. Пилар? Или Игмар? Травник не мог припомнить имени. Помнил только, что нрав у него задиристый, а смех беспечный. Правда, теперь этому парню вряд ли когда-нибудь доведется так смеяться.

– Нет, к княжу пока не отправлять гонца. – Ордак забросил в костер наточенный колышек. – Поедем сразу в Злат. Подготовь моего коня и все, что требуется.

– Все готово. – Порученец нервно кивнул. – А как же Крац? Ему нужна помощь…

– Так а для чего тут белые жрецы? Веди их.

– Как быть с остальными? Горожане просят позволения укрыться в крепости.

– Пусть ими занимается княж. – Тугие белесые косицы наползли Ордаку на глаза, и он нетерпеливо отбросил их за спину. – Так, дальше… Поймали чудь?

Порученец замялся.

– Что? – рассерженно переспросил Ордак.

– След обрывается в болоте. Никто не хочет идти в лес.

– Червонные жрецы ослушались приказа, Игмар?

Все-таки Игмар.

– Нет, но…

Парня била мелкая дрожь. Альдан знал, что он не бывал в серьезной передряге, как и остальные.

То, что молодые червенцы увидели в лесу, надломило их.

– Или ты хочешь сказать, что наложил в портки?

– Она перегрызла горло Иду, а Фенцлаву…

– Я сам тебя с потрохами сожру и на косточках покатаюсь! – рявкнул Ордак. Червенцы рядом с ним заметно рассердились. По стоянке повеяло холодом. Беловолосый опомнился, понял, наверное, что перегнул.

– Пред Единым обет приносили, – ледяным тоном сказал он.

Воины в темно-красных кафтанах смуро опустили глаза. Никто не смел перечить.

Ордаку доверили молодых червенцев, все были не старше Игмара, горячи, где-то еще верили в сказки, хоть и смеялись над ними. Теперь все они были напуганы, и неспроста: дух проклятого леса бродил меж ними, и каждый, кого он гладил по голове, знал, что не доживет до завтрашнего рассвета.

И все вокруг знали. Все чувствовали.

– Отправляйтесь в лес, – велел Ордак. – И изловите тварь.

На поляне начались сборы, короткие и тихие. Альдан отодвинулся от бреши в стене и прикрыл глаза.

– Что же я натворил, – сказал Дан едва слышно.

Он понимал, что лес нападет.

И все же не был готов, не предугадал всей опасности.

И вот теперь червенцы заперли его в недостроенной сторожевой башне, и, похоже, княж сам еще не решил, как поступить с ним дальше. Ордак, оставшись в крепости за главного, мечтал отправиться в столицу победителем. Колхат-предатель крутился где-то рядом, линдозерцы сгрудились у ворот, напуганные пожарами и безумствами сородичей. А тем временем в лесу с каждым мигом крепло зло, и Альдан ничего не мог с этим поделать.

Мимо Ордака пронесли раненого Краца.

– Чудовище пришло за мной, – прошептал бывший порученец. – Прошу, Ордак, проси за меня Единого! Ясный разум покидает меня… Лес убивает.

– Я знал, что рожден для большего, – прошептал Ордак ему потрясенно. – Я знал, что Единый не просто так избрал меня. Я знал… Я стану следующим хранителем Печати. Княж допустил все это, но он последний в своем роду. Заря потухла. Я же отправляюсь за поддержкой в Злат и стану следующим!

Ордак выглядел как человек, который прозрел: его глаза были широко раскрыты и влажно блестели. Это резануло травника даже сильнее, чем западня на реке: от колдунов и Ворона можно было ожидать пакостей, но лицезреть в миг всеобщей уязвимости самозваный успех Ордака было выше его сил.

Альдан сжал кулаки и невидяще уставился на синеватые отметины от веревок на запястьях. На душе было скверно, а в голове царила звенящая пустота, и не было в ней ни крупицы идей, как сбежать. Мелькнула мысль, что, будь все как раньше, когда Мечислав объединял людей против битвы с чудью, им не пришлось бы сталкиваться друг с другом.

«Если бы только жрецы занимались тем, для чего были созданы, – вдруг подумалось Альдану. – Скольких бед можно было бы избежать! И если бы заветы первого жреца хранились должным образом, все было бы иначе».

Но светлые идеи Мечислава сгинули навсегда. Колдуны играли с силами, им неподвластными, в то время как жрецы в изначальном его понимании стояли на страже мира людей. А теперь вместо мощного древа средоточия людской силы на свет проклюнулись взращенные на крови ростки терна: жрецы стали порочными, безжалостными палачами вроде Ордака.

Проклятие больше не терзало Альдана, как раньше, но где-то внутри болела душа. Где же истина?

Надо было выбираться. Альдан провел здесь три дня. Его приковали на совесть, узнику не позволялось даже прилечь. Вдобавок чаши с едой иногда стояли недостижимо далеко, и то же самое было с водой.

Кто-то намеренно истязал его. Тантор Заревич?

«Пусть так. Я хотя бы знаю, что Линдозеро еще не пало», – думал Альдан и стискивал потрескавшиеся губы. Травник изнывал от бессилия куда сильнее, чем от оков и жажды. Обида сжигала изнутри, ведь княж снова отвернулся от него, снова не захотел услышать правду.

Но вот рядом с башней раздались тяжелые шаркающие шаги, и в клеть вошел человек, с головы до ног закутанный в алый червенский плащ.

Чутье Альдана почему-то безмолвствовало.

– Кто ты такой?

Червенец жестом велел караульному расковать железные наручи и повел травника наверх.

– Где княж?

Альдана шатало: три дня почти без еды и воды ослабили тело, но не решимость.

– Скоро все узнаешь, – долетел приглушенный складками плаща голос. – Если будешь вести себя смирно.

– Куда ты ведешь меня?

– Увидишь.

Альдан недоверчиво осматривался по сторонам, его провожатый пользовался тайными ходами, избегал лишних глаз и говорил недомолвками.

– Тебе предстоит встреча, – с этими словами червенец привел травника к дверям Гранатовой палаты.

– С княжем?

За окном стоял полдень и давящая тишина. В Гранатовой палате они были одни: ни жрецов, ни слуг не наблюдалось, хотя здесь явно кого-то ждали, потому что на столах призывно розовели пласты семги, лежала оленина в меду, перепелки на вертеле и другая дичь.

Живот свело судорогой.

– Что происходит?

– Выпей и поешь. Нечего шататься, как жердина на торжище.

Червенец наполнил кубок – Альдан уловил терпкий запах ардэ – безумно дорогого и нездешнего вина. Дан хотел есть, нутро истосковалось по жирной и горячей пище, но было во всем этом что-то неправильное. Что-то чужое.

Альдан отказался от еды и вина, а вот перед кружкой воды устоять не смог.

– Да, ты и правда не такой, как все, – произнес червенец, когда травник сделал несколько глотков.

Дан был слишком изможден, чтобы не почуять то усилие, с которым его тело справилось с ядом.

Он отбросил кружку, и та разлетелась черепками по ковру.

Ловушка. Ну конечно.

– Колхат!

Червенец скинул плащ. При свете дня его изуродованное, будто сшитое из лоскутов кожи лицо внушало холодный трепет даже опытному лекарю.

– Мне понравилась твоя речь, – сказал между тем Колхат. – Я уважаю безрассудную смелость. Где, как не в безотчетном порыве поиска справедливости раскрывается величие духа?

– Ты пытался меня отравить, – заметил с яростью Дан. – Этот подлый поступок вряд ли можно приписать человеку высокого полета!

– Это была проверка. – Кислая улыбка растеклась по узким израненным губам Колхата. – Я должен был убедиться в твоем даре, Альдан.

– Чем обязан такой чести? – Травник сплюнул под ноги.

Колхат, ничего не поясняя и явно наслаждаясь неосведомленностью Дана, открыл рот, и палату наполнил голос.

Ненавистный голос.

– Выслушай меня, Дан, – прохрипел Ворон. – Пусть мы враги, но я раскрою одну тайну.

Альдан ощутил прилив гнева.

– Что с городом?! Где…

– Княж с дружиной сейчас в лесу, пробивается к Печати. Он не прислушался к тебе, – Алый Ворон ответил одновременно с вопросом травника. – Город пока цел, но времени мало. Выслушай меня.

Альдан с трудом прогнал с глаз красную пелену. Не могло быть общих интересов у таких противников, как они.

Но травник так долго оставался в неведении и так ослаб в темнице, что какая-то часть его радовалась возможности вновь оказаться на острие.

Альдану до смерти надоело быть отверженным.

– Говори, – процедил он.

Драург не заставил себя долго ждать:

– Дарен скоро нападет на меня. Успей ему помешать.

– Да? – Дан едва говорил от переполняющего его отвращения. Колхат предусмотрительно держался вдали.

– Почему бы мне просто не подождать, пока вы перебьете друг друга?

Раздался приглушенный хриплый смех.

– Ты не сможешь. Дарен заберет твою колдунью. Она сама придет к нему. А ты, влюбленный дурак, будешь смотреть на это и гореть. Послушай меня, Дан. Думай о долге! Чувства – это настоящее проклятие.

Пришел черед Альдана рассмеяться.

– Что ты можешь знать о долге и любви?

– Только то, что любовь – яд, от которого у тебя нет противоядия, – зловеще произнес Драург.

Палату заволокло тьмой. Она наползала из углов, пожирала гранатовые зерна, грязнила золото и серебро. Все померкло, кроме тонкой полосы кроваво-красного цвета над головой Альдана.

– Моя история стара, – молвил Драург. – Я помню, как горы рассыпались в прах, суша поднималась из воды, деревья росли до неба. То были сны, когда мир был еще юн, то было время, когда чудь сторонилась людей, а потом пришли колдуны и ласковыми речами повели за собой.

– Зачем ты рассказываешь мне все это? – пораженно спросил травник.

– Знай правду, Альдан. Колдуны должны были заботиться о мире, но брали силу из всего, чего могли, и один из них зашел дальше всех. Он нашел меня, понял, кто я. Ни одна чудова тварь не сравнится с коварством колдунов. Тот колдун обманом связал меня, пришил к себе так, что мы стали неразлучны. Через меня он создал Чудову Рать, и началась война. Время Полуночи.

Дан слушал его, и сердце глухо билось внутри. Он боялся, что поверит врагу. Попадет в ловушку. Невозможно было предугадать, где Ворон спрятал свою уловку.

– Но Мечислав убил царя Полуночи, – Альдан произнес это с особым удовольствием. – Так почему ты еще здесь? Мне противно слушать, как ты строишь из себя жертву. На твоих руках столько крови.

Ворон ненадолго замолчал. Колхат с неодобрением смотрел на Альдана, и крылья его изрезанного носа возмущенно подергивались.

– Он погиб, а я остался, ведь связь между нами никуда не делась. Жрец вколотил в землю Чудову Рать, но она – часть меня. Долго мой бесплотный дух скитался по Светлолесью, наблюдая за расцветом потомков Мечислава, за тем, как растут царства, как род человеческий крепнет, а все колдуны уходят в прошлое, становясь присказками и детскими страхами. Но Весть о Полуденном царе ходила по миру, искушала человеческих правителей, и однажды царь из Ардонии нашел мое имя в таблицах и призвал меня в Вороньем Яру. Как и царь Полуночи, он хотел привязать меня к себе.

Безумный хриплый смех прокатился по читальне.

– Но я одолел его. Дальше ты знаешь. Я занял тело воеводы, Драурга, и отплатил алчным созданиям той же монетой. Я убивал, чтобы выжить самому. Пожирал колдунов, чтобы продлить существование в теле, ведь Срединный мир отвергает чуждую ему природу. Но и здесь я нашел способ править: я нашептывал чародеям правду о них самих. Я был их Тенью.

– Ты чудовище.

Перед глазами у Альдана стояли затянутые тьмой глаза Минта. Скверна княжа. Мертвые влюбленные.

– Не думай, что это было так уж увлекательно, – отозвался Ворон, будто слыша его мысли. – Все это я уже видел сотни раз, ведь человеческие сердца так похожи. Я лишь скрашивал свое время, пока искал способ разрушить связь. Таблицы. Я даже хотел жениться на царевне Уляне, проникнуть в тайны Святобории и Линдозера, но вдруг… на судно «Стрела веры» села девчонка.

– Лесёна.

Колхат шумно вздохнул.

– Она. – По голосу было слышно, как улыбается Ворон. – Вот тут-то все и повернулось. Я почуял в ней колдунью Пути Разрушения…

Он сделал остановку, подбирая слова.

– Но потом… увидел рядом с ней его – Дарена.

Альдан выпрямился.

– У Дарена с царем Полуночи много общего, Альдан, и это меня тревожит.

– Он коварен, это да, – сказал травник. Потом, подумав, нехотя добавил: – И силен.

– Дарен начнет войну, чтобы вернуть трон Ардонии, – проскрежетал Драург. – Колдуны пойдут за ним, ведь он пообещает им свободу. Месть, дом, защиту. Весть о Полуденном царе сплотит их. Кто знает, чем все это обернется. Сейчас, когда ваш мир и так стоит на краю.

Дан понял, что прислушивается к Ворону. Дарен ведь умолчал о своем истинном положении, когда рассказывал свою жалостливую историю Лесёне. Он – колдун, она – колдунья. Дарен давил на их родство и прошлое, но как же они на самом деле отличались!

– Что ты хочешь? – процедил Дан.

– И мы подошли к главному, – сказал Драург. – Разбей Печать. Освободи мою Рать, и мы уйдем из вашего мира. Я сам положу конец нашей связи с царем Полуночи.

Альдан долю мгновения обдумывал его слова.

– Почему я?

Тьма отступила из палаты.

– К Печати не пройдет ни один человек, – голос Ворона усилился, зазвучал громче. – Но ты, травник, потомок благословенного Мечислава. У тебя его дар. Ты – сын Тантора. И имя твое – Альдан Заревич.

Травник отшатнулся.

– Лжешь!

– Ты больше никогда не будешь один! Иди к Печати за своим отцом.

В глазах Колхата стелился чад. Чем дальше Ворон проникал в крепость, тем больше власти обретал над людьми. Скверна вливалась в души вместе со страхом и речами, которые вел воевода чуди.

Альдан подавил тошноту.

Не время еще. Не время.

– У меня нет права, – процедил он.

– У тебя есть дар первого жреца. Это важнее.

Дар?

Травник медленно блуждал по палате, и под ногами хрустели гранаты, а взгляд скользил по стулу княжа. Альдан смотрел на высокую позолоченную спинку, на резьбу, на восходящее солнце… Смотрел, все еще не смея поверить в свое родство с княжами Зари.

А чутье говорило: все правда.

Как и то, что терзания по поводу проклятия оказались нитями, связывающими его с Мечиславом.

«Но отчего же так пусто внутри?» – думал травник. Ведь Тантор Заревич все эти годы не замечал сына, пусть и не смог совсем его прогнать. Порой Альдан и сам удивлялся тому упорству, с которым он цеплялся за Линдозеро. Но не княж был ему родным, а земля.

Его земля.

– Говорят, ни одна колдовская сила не могла причинить первому жрецу вреда и ни один яд не мог взять его кровь. – Червенец алчно взглянул на Дана. – А что еще ты можешь, Альдан Заревич?

В глазах Колхата жила та же гадость, что оплетала сейчас крепость, а потому Дан не ответил. Он подошел к окну, у которого три дня назад княж велел заковать его.

Тишина палаты разорвалась грохотом. Вдали над городом тяжко висел черный дым, а крепость явно готовилась к осаде. Ворота были заперты, заставу охраняли червенцы, и вокруг забора, с внутренней стороны, добавились укрепления. Альдан слышал, как в белых шатрах во дворе стонут раненые, и видел, как слуги из крепости суетятся между ними. Ставку снаружи заполонили люди. Альдана передернуло от гнева.

– Почему линдозерцев не пускают в крепость?!

– А зачем? Прятаться-то не от кого.

– Но я вижу раненых!

– Эти воины вернулись из леса. Они первыми пришли с мечом. А линдозерцев твоих никто не трогает, сами сбежали из города.

Травник ощутил, как холод катится вдоль позвоночника.

– Но раненые… Ты не берешь пленных.

Червенцы во внутреннем дворе могли в любой момент обернуться чудовищами.

– Понадобятся. – Колхат понимающе улыбнулся. – Я не доверяю колдуну, и на твоем месте тоже никому из них не верил бы.

– Но ты не на моем месте, – отрезал Дан.

Он заставил себя отойти от окна.

– Да. – Червенец продолжал скалиться, но глаза его сделались ледяными. – Идем, наследник. Настоящее оружие Мечислава хранится здесь.

Позади княжеского стула, за кованой оградой, находилось углубление. Длинный узкий ларец красного дерева, с которого Колхат откинул крышку и протянул Альдану. Внутри лежал обернутый алым бархатом меч.

– Его укрывали тут от колдунов, – с благоговением произнес червенец. – Мечислав убил им царя Полуночи. Говорят, первый жрец дал ему имя – Рухара. Это асканийское слово, которое значит «Обличитель».

Дан не смел протянуть руку, чуял, что с того момента, как возьмет меч в руки, вся его прежняя жизнь закончится.

Кто мог подумать еще вчера, что беглый и презираемый травник с отшиба Линдозера примет из рук врага и судьбу свою, и имя?

Но Рухара переливался. Манил. Длинное лезвие переходило в тяжелую рукоять с родовой вязью.

Колхат тоже впился взглядом в древний клинок.

– Он выкован из свирюлла и небесного железа, – прохрипел червенец.

Дан тоже признал в бороздке на острие знакомый слюдянистый блеск.

– Обличитель.

От голоса нового хозяина меч будто задрожал всеми слоями заключенных в нем нетерпения и силы. Рухара хотел служить. Звал его. Он, как и Альдан, был обескровлен вынужденным затворничеством.

И Альдан рвался к этому зову. Час битвы пробил.

Меч лег в руку. Тяжесть показалась привычной, равновесие – совершенным.

И бывший травник с городской окраины принял меч праотца и стал, наконец, тем, кем был от рождения – воином на защите людского Закона.

– Нам пора, Альдан Заревич, – с сожалением произнес Колхат, ему явно не хотелось уходить отсюда.

– Ты спрашивал, что я еще могу, – сказал Дан, все еще не сводя глаз с Рухары.

– И что же?

Альдан перевел взгляд на червенца.

– Я вижу скверну в других.

Колхат прищурился. Его лицо напомнило деревянную маску, которая треснула под рукой неумелого резчика.

– И я вижу ее в тебе.

Альдан наотмашь ударил Колхата рукоятью, и червенец рухнул на пол, отчего разлетелись в стороны кроваво-красные гранаты.

Все обретало смысл.

На сей раз – истинный.

Горожане сожгли мунну, и сердце Линдозера также обратилось в пепел, пожар распространился на крыши соседних теремов, и пока люди спасались бегством, центр выгорел полностью. От бо́льшей беды город уберегло расположение, потому что огню не удалось перебраться через дорогу до возвышенностей, на которых ютились другие дома.

Княж со своей дружиной и червенцами отправился в лес, наказав горожанам не покидать город, но часть линдозерцев решили искать защиты под сенью крепости. Те, кто остался, старались задобрить лес, и в ход шли обряды разного толка: пока одни читали Закон и жгли свечи, другие резали головы черным курицам и окропляли пороги своих жилищ кровью. Некоторые делали и то, и другое. Единогласия не было, и между соседями и родственниками вспыхивала вражда.

Все это Альдану поведала рыдающая Яния, едва он вышел из крепости. Девушка кинулась ему на грудь, точно раненая птица.

– Спрячься понадежней, – велел ей Альдан и побежал к червенцам во внутренний двор. Некому было урезонить толпу в городе, некому было держать Закон. Пока одни жрецы стерегли крепость, другие блуждали в оскверненном лесу.

Рухара, клинок без ножен, и он, наследник без признания, как есть неслись вниз. Не взять Ворону людей княжеских, не получить колдуну сил чудовых. Альдан чувствовал, как железо в руках питает его, словно добрая трапеза и крепкий сон, и к тому мигу, как он закончил спуск по лестнице, силы его удвоились.

Альдан чувствовал, как вера выжигала скверну из крепости, и тягучий морок отступал от его стен и людей. Но небо хмурилось над родовым гнездом, сбивались в тучи тяжелые облака. Ядом пропахла обстановка в жреческой стоянке, там ветер вздымал занавеси шатров, гасил стоны раненых, а те жрецы, что охраняли двор, молчаливо несли свою службу.

Лес был тих, ни одна неупокоенная душа не витала на поляне рядом с недостроенной башней или в ставке червенцев, разбитой за ней. В этом могло бы быть что-то успокаивающее, если бы Альдан точно не знал, какие беды пророчит такая тишь. Если лес молчал, значит, в его чаще набирало силу зло. В каком месте ему суждено прорваться, можно было даже не гадать: раз Драургу нужно разрушить Печать, он вынудит червенцев искать колдунов, нашепчет другим колдунам искать Лесёну, обратит людей в чудовищ, лишь бы достать свое. Не даст сбежать колдунье, способной разбить древние чары.

Когда Альдан вышел к заставе, стражники подняли головы, в которых ходила злая угрюмая боль, отравляла думы. Видно было, что не по сердцу воинам стеречь ворота, чуяли они, что враг не снаружи, а внутри.

– Откройте ворота! – крикнул Альдан громко. Так, что услышали на другой стороне и признали.

– Данушка, – голос Косомы резанул отчаянием. – Данушка!

Вдруг навстречу попался Ордак. Червенец уже был снаряжен в дорогу, но цепкие глаза сразу высмотрели и меч, и родовую вязь на нем.

– Какой-то знакомый у тебя клинок. Это…

«Обличитель» – договорил он одними губами. Стало ясно, что беловолосый удивлен, и почему этот меч в руках бывшего пленника, и отчего Альдан так прямо держит спину, и отчего так решительно идет вперед.

– Открой ворота и следи за белыми шатрами, – велел Дан. – Ворон может обратить раненых в чудовищ.

– Опять ты поперек воли княжа идешь, предатель.

Доспех Ордака – вороненая ардонийская сталь, которая, по слухам, легка и удобна, словно вторая кожа, и прочна, будто чешуя аспида. Альдан заставил себя дышать ровнее. Весь его гнев должен был достаться лишь одному существу. Сейчас важнее другое – выбраться из плена червенцев.

– Закон превыше людской молвы, – ответил ему Дан. – Вспомните, что говорил Мечислав, а если забыли, так ищите на Вратах Милосердия. Мы – щит меж миром людей и миром чуди.

– Видит Единый, не тебе нам про долг говорить, – процедил Ордак. – Ребята, крути его!

Червенцы выбросили вперед копья и окружили Альдана. Силы много в руках, а глаза все одно – страхом стелет. Альдан выше поднял свой меч. Охнули жрецы в алом, признав клинок Мечислава.

Но оторопь их была недолгой, потому что воины ринулись вперед быстрее прежнего и повалили Альдана гурьбой.

– Подменыш. – Ордак присел рядом с ним. – Откуда у тебя клинок? Посмеешь лгать, я брошу тебя в костер. Посмеешь перечить – трижды о том пожалеешь. Всего этого уже достаточно для того, чтобы свершить правосудие немедля. – Червенец погонял по рту слюну и сплюнул ее на землю, подчеркнуто близко к Дану.

Альдан все это время до рези в глазах всматривался в ворота, в палаты, во двор. Ворон наверняка был где-то рядом, выжидал.

– Думаешь, ты достоин? – Альдан узнал свой голос прежде, чем понял, что эти звуки родились в его горле. – Стать княжем Линдозера вместо него?

– Но если не я, то кто? – Ордак отозвался холодно и высокомерно, показывая, что даже в миг сошедшего на него откровения не позволит ему перечить. – Я был изгнан, но не понимал всего величия замысла Единого… Я – преемник Мечислава, его сын не по крови, а по духу.

Но лес уже распахнул свою пасть, и на них дохнуло костяным смрадом потустороннего мира, когда к костру двинулось нечто в окровавленных одеждах, с вывороченными суставами и колен, и локтей, с нелепо перекинутым через голову и свисающим до земли обрывком алого плаща.

То, что раньше было Крацем, теперь злобно щерило свою пасть на червенцев.

– Что ж, – отозвался Альдан со злостью. – Тогда самое время всех спасти.

Злость и людское отчаяние стали последней каплей. От них напиталась, проложила дорожку в крепость могучая нечисть.

32

Печать

Полет над миром был ровно такой, как снилось на «Стреле»: стремительный, пронзительный, опустошающий. Словом, такой, какой нужен, чтобы выстудить дыру на том месте, где была память о матушке-Галлае и ее Древе.

Облака раскинулись под нами пушистыми барханами, но чем дальше мы продвигались на север, тем больше они напоминали неспокойное море. Ветер выл в ушах, а большего я здесь не искала.

Когда аспид пошел на снижение, я перестала чувствовать вес тела и ухватилась за плечо Дарена.

– Что это?!

В небо над Линдозером тянулись столбы дыма. В сумерках горели разрозненные точки. Пожары.

– Там сущее чудово пекло, – пробормотал Минт. – Кажется, они сожгли мунну… С кем воюют?

– С нами. Но на самом деле – с порождениями Ворона.

Я заставила себя успокоиться. Где бы ни был мой травник, я его найду.

– А где Ворон?

– Теперь – всюду. За то время, пока он был червенцем, немало чародеев пало от его рук. Ворон явно копил силы для битвы и теперь обращает линдозерцев в оборотней.

Тягучий страх наполнил изнутри, но я запретила себе бояться за свою жизнь.

Мы летели над городом, окунаясь в жар полыхающих изб. Аспид шумно дышал: его тоже тревожил огонь и запах гари. Меня не было три дня, а казалось, что несколько лет. Будто время обернулось вспять, и город снова, как в войну Трех Царств, переживал наступление ардонийских войск. Опустевшие улицы, на которых своры собак вели грызню из-за костей, заколоченные избы и терема. В брошенной корчме, наоборот, шел недобрый, зловещий пир, и из дверей слышался хохот, в окнах второго яруса виднелись тени веселящихся людей. Людей ли?

Я нащупала под рубахой оберег, но в этот раз он не ответил мне ни теплом, ни холодом. Колдовство молчало в каменном семени. Я ощутила прилив глухой тоски по Древу, но времени сожалеть не было, когда черные тучи собирались в темную гроздь над крепостью вдали.

Мы приземлились на окраине, на поле с иван-чаем. Наемник первым спрыгнул на землю, протянув мне руку. Следом спустились Фед и Дарен. Колдун наколдовал себе посох и указал им на город.

– Ваш травник у крепости.

– Тогда почему мы приземлились здесь? – спросил Минт. – Теперь придется идти через Линдозеро.

– А ты хотел попасть под стрелы? – усмехнулся Дарен. – Червенцы не дадут аспиду сесть.

– Вы же колдуны, сложно, что ли, защититься?

– Я пуст, Лесёна тоже, – буркнул Фед. – Щитовые чары забрали все силы.

– Так идем же скорее. – Минт улыбнулся, но глаза его остались холодны. Он вынул заговор-клинок, и мне почудилось, будто со ржавого насквозь лезвия слетела капля крови. Что ж, когда идешь на битву с бессмертным существом, ничего другого ожидать не приходится.

– Идем, – прошептала я.

Минт повел нас к городу, но следом отправились не все. Фед бросил на меня последний нежный взгляд, прежде чем исчезнуть в лесу. Я стряхнула слезы и побежала за другом.

Пока мы шли, лес накрывало текучей мглой. Потемнели и как будто бы подступили ближе березы с глазами-червоточинами. То там, то здесь качались одинокие плоды ядовитого вороньего глаза, похожие на червей корни путались под ногами.

Земля дрожала, но я стиснула зубы и замкнула страх внутри: даже горящий город был для меня сегодня не самым худшим местом.

– Мне горько, что Обитель разрушена, – прошептал Дарен. – Я знаю, как она была тебе дорога.

Я не обернулась, но на долю мгновения моя нога подвисла в воздухе.

Я лихорадочно размышляла о том, что все, что произошло, вышло за пределы моей обычной храбрости, но в то же время – удивительно – умудрялась находить место для переживаний. В земле под ногами заточена Чудова Рать. Неисчислимые полчища существ, подобных тому, что мы одолели на поляне перед Линдозером, хлынут в Светлолесье, когда я разрушу Печать, и сотрут все на своем пути, если Дарен не сумеет удержать их… Дан где-то там, один, в нечестной битве против всех. И я собираюсь убить Ворона!

И все же я не могла перестать думать о Дарене. Правда ли он жалел меня? Или говорил так из-за Печати?

Вопросы не давали покоя, подталкивая слова к горлу.

– Ты все еще мой друг? – проговорила я.

Колдун не ответил. Он шел сзади, и оставалось только догадываться, слышал ли он меня вообще.

– Тебе будет нелегко, – вдруг сказал он. – Травник не простит тебя за возвращение. Он желал уберечь тебя от схватки.

Это жесткий, бесчестный удар. Я знала, что Альдан готов на все, чтобы защитить меня. Но с кончиков моих пальцев уже летели искры, пламя рождалось и рвалось наружу.

– Я родилась для этого.

– Знаю. Но… Ты заберешь у близкого тебе человека самое светлое, что у него есть, – надежду, – продолжил Дарен. – Это недобрый сказ, Лесёна.

Прежде чем обернуться, я вернула лицу спокойное выражение, хотя внутри все дрожало. Чародей явно знал не понаслышке, каково это – терять надежду…

– А какой же это тогда сказ? – спросила я надтреснутым голосом.

Улыбка чуть тронула его губы.

– Колдовской, конечно. В нем всегда нечестный обмен.

Мы вошли в город и двинулись дальше по улицам, пока не оказались на широком пепелище, где с полусотни человек сгрудились у огня. Там были соседи Альдана, но в основном завсегдатаи Чтений. Я с удивлением узнала в этом месте площадь Линдозера: в центре, как одинокий черный зуб, торчал остов мунны. Посреди костра из снопов и сухих лоз догорало чучело, по камням разметало перья. Ни Драурга, ни оборотней видно не было.

Минт настороженно озирался, временами бросая взгляд на заговор-клинок.

– Ты спросила, что я хочу взамен на перелет, – вдруг сказал Дарен.

Минт нахмурился и встал между нами, но Дарен поднял руку вверх, между его пальцев качалась паутина жемчужных нитей.

– Украшение? – Минт был удивлен не меньше моего, хотя я сразу же поняла тайный смысл белых бусин.

И спросила:

– Это морок?

– Нет, жемчужины настоящие. Их создал Фед. – Дарен поднял нити, как бы призывая нас удостовериться в их подлинности. – Каждая их них – воспоминания. Пообещай мне, что бы ни случилось, всегда помнить те дни, когда мы были друзьями.

– Помнить?

– Да.

Чего он хочет? Заставить меня подчиняться ему? Приручить?

– Лесёна, не время подставлять шею для ярма, – сухо обронил Минт. – Он наверняка добавил туда своих чар.

– Нет, все честно. Я лишь помог Феду заключить в них нашу общую память.

И это все? Такая щедрость… И такая простая плата. Я перевела взгляд на друга, и тот поджал губы, словно говоря: «Решать тебе, но я бы не стал».

Но мне нужна память.

Я опустила голову. Дарен подошел ближе.

Впервые мы оказались так близко друг к другу. Пока колдун вплетал нити в мои волосы, я чуяла исходящие от него двойственные запахи: мятный холод и черный асканийский перец, горькая хвоя и едва слышимая томная древесная теплота жара кожи.

Когда Дарен закончил, вдоль моих кос заструились жемчужные нити. Я коснулась их рукой. В бусинах чувствовалась толика знакомого колдовства Феда, будто кто-то родной гладил…

– Благодарю, – сказала я, отводя глаза. – Это все? Больше ты ничего от меня не попросишь?

– Нет. Просто смешно, что тебе выпала эта доля, – тихо произнес он, отворачиваясь. – Быть ключом.

Зарево пожаров маской легло на его лицо.

– Столько печали в твоих словах. Разве стоит грустить тому, у кого уже есть колдуны и Нзир-Налабах?

– Верно.

Он обернулся с видом диким и суровым, словно говоря: «Вот все, что у меня есть. И другого не будет». Легко было поверить, что он может переломить ход истории.

– Не так я себе это представляла…

– И я, – сказал Дарен и исчез.

Люди на площади все как один обернулись.

– …увидит: мы почитаем старые законы, – долетело до меня. – Дадим богам то, чего они желают.

– Чудов колдун! – заорал Минт. – Он заманил нас в ловушку!

Друг загородил меня собой, но его схватили и повалили на землю. Я прочертила руну помехи, но прежде, чем сплетение напиталось силой, мои руки завернули за спину. Я зажмурилась от боли.

– Держи ее!

– У нее два червенских клейма, – протянул кто-то. – Видели?

– Лес разгневался и Единый от нас отвернулся!

– Так вот из-за кого мы угодили в беду, – прошипели голоса. – Теперь пусть лес и червенцы сами вас делят!

И горожане навалились на нас с Минтом.

Двор накрыл истошный вопль, всколыхнулись полотна белым пламенем, исторгая на свет чудовище. То было сплетенное из десятков тел порождение тьмы, трехголовая тварь, какой еще не видывал Срединный мир. Оно не шло, а ползло, раздвоенным языком подметая землю. Крац, Фенцлав, другие червенцы… Все они сплелились сейчас там. Где падала капля черной слюны, взвивался едкий дым, где тело земли касалось, трава жухла. Все живое воротило взгляд от чуди, не могло выдержать мертвечинного смрада.

Червенцы – вместе с ними Ордак – разбежались. Даже те воины, что были покрепче, опустили копья и мечи.

В считаные мгновения чудовище подползло к Дану, обвило ноги, приблизило головы, распахнуло пасти. Но Альдан сумел вырваться из слабеющего червенского захвата, подняться, выхватить меч и снести чудищу разом все три головы.

Чудь распалась надвое: на одной стороне осталась погань черная, неживая, с другой – целая куча людей, штук десять, да и те на мгновение повисли воздухе, а после пали на землю.

Стало видно – не испустили дух. Значит, та сторона жива.

– Открыть ворота, – твердо повторил Альдан, опуская меч. – Впустить людей!

– Это же клинок Мечислава… – с благоговением забормотали стражники и червенцы.

– Обличитель!

– С ним нам любая чудь по зубам!

Люди шептались, и все громче звучала надежда.

– Мечислав с нами!

– Ворота! – повторил Дан.

Ордак с красным от стыда лицом вышел к людям, махнул рукой стражникам.

И ворота открылись.

А травник побежал в лес.

Все зверье неслось ему навстречу: дикие кабаны, лисы и волки. Шумела выгоревшая на солнце листва, кипела смола на стволах лиственниц и елей, и это не солнечный свет горячил лес, а сама земля дышала жаром, будто в горячке.

– Потерпи, матушка, – говорил ей с небывалой нежностью Альдан, и отвечала ему родимая, приводя на короткие тропинки, и каждый шаг тремя путь мерил.

За Альданом следовал отряд жрецов. Были среди них и червенцы, и лекари в белом, всего около десяти. На заросшей дороге Вороньего Яра встретился им перебитый отряд, вокруг которого кружились в дикой пляске духи леса. Но нет чудовищ, сплетенных из тел и темноты, и некого спасать.

– Нужен погребальный костер, – стиснув зубы, сказал Альдан. Он искал среди павших княжа, и чем дольше вглядывался, тем глубже обозначались на его лице морщины.

– Дан! – Игмар окликнул Альдана, и тот вздрогнул с непривычки. – Не туда ли ведет след?

За дорогой пряталась та самая пробоина в земле, где в первый раз бился Альдан с Драугом, захватившим тело княжа.

– Дальше я пойду один.

– Позволь с тобой?

Часть червенцев осталась, чтобы предать павших огню. Альдан с Игмаром и еще двумя воинами пошли по следу из сломанных ветвей и полос крови. Не сразу они заметили, как изменился лес. Лишь когда земля начала проваливаться прямо под ногами, а глаза-червоточины на березах повернули к ним свои покрытые гнилью зрачки.

Когда Игмар и червенцы зарубили эти березы, запахло древесиной. Неупокойники кружили рядом с теми местами, где тьма обращалась в чудь, и благодаря этому Альдан знал, когда ждать нападения.

– Уж не княж ли там?

След из киноварно-красных капель тянулся к старой мунне. Дан поймал себя на мысли, что уже видел подобное. Но теперь рядом с ним Игмар и другие червенцы, а Лесёна, хвала Единому, далеко отсюда. Тягучий раскаленный воздух забивал нутро, словно смола. Воины рядом с Альданом едва шли, падали наземь, засыпая. Это был морок Дарена? Сон был его вотчиной. Или же колдовство крови? Защита Печати? Альдана сносило в сторону, ноги едва отрывались от земли. Каждый шаг был подобен шагу сквозь толщу воды. Мир рябил, терял краски, глох.

К крыльцу разрушенной мунны Альдан дошел один. По каменным ступеням тянулся кровавый след, обрывавшийся под грудой плит в центре.

Камни были выворочены, пол вскрыт.

Когда Дан дошел до камня, мир вокруг превратился в черно-белую смазанную картинку.

Княж лежал неподалеку, дышал хрипло и тяжело, стискивал в горсти кафтан, и кровь медленно сочилась сквозь его пальцы. Альдану хватило одного взгляда, чтобы понять: сегодня ночью жизнь Тантора Заревича потухнет. Понимал это и сам княж. Кровь капала у него изо рта, смешиваясь со слюной. Мутный взгляд остановился на мече в руках Альдана.

– Нашел-таки. – Он выхаркнул сгусток крови на камни.

Альдан достал живительную мазь и принялся за работу. На княже было множество царапин, они кровоточили, покрытое сажей, кровью и потом лицо исказилось от боли. Тантор Заревич закрыл глаза.

– Западня, – он едва справился со словом. Альдан пригнулся, чтобы услышать хриплое, на выдохе произнесенное: – Я виноват…

Альдан сказал с горечью:

– Я предупреждал тебя… отец. Зачем ты меня не послушал?

– Ты не понял. – Княж сурово взглянул на сына. – Я виноват лишь в том, что позволил тебе остаться в городе.

Общая беда не объединила их: Тантор Заревич избегал прямого взгляда, ежился, зажимал рваную рану на предплечье, а увидев родовой клинок, отвернулся.

– Кто-то понял, что ты мой сын… Но как?

Альдан молча смотрел на княжа.

– Хочешь узнать, почему я не сказал, что ты пошел от моего семени? Не признал? А я лишь жалею, что не отослал тебя насовсем. Думал, что если между нами не будет сыновней и отеческой любви, ты рано или поздно покинешь Линдозеро. Ты – выродок, дитя, рожденное вне священных уз.

Альдан не удивился таким речам, но все же не сдержался, сдавил туесок с мазью в ладони, и тот рассыпался в щепки. Боль была быстрой и острой.

Но отпустило.

– И кто же моя мать? – со злой насмешкой спросил Альдан. – Как она умерла?

– Не знаю. – В голосе княжа слышалась злость. – Почти любая из Линдозера или Яра. Жены-то мои родовитые не могли родить, так со стыда и со свету белого сгорали! Что за проклятье нам было! Думаешь, ты один такой наследничек выискался? Много у меня выродков, но ты среди них был худший. Дважды порченный.

В глазах Тантора не было ни искры тепла, ни вины, ни привязанности. Единственное, что Альдан уловил в них, – разочарование.

– Чем больше я наблюдал за тобой, тем больше убеждался, что ты не мой. Княжич не мог расти таким, каким рос ты: странный, неприкаянный, будто воробей, выпавший из гнезда…

– Но так и было.

Княж осекся.

– Да. Кое-что я в тебе всегда видел, – проговорил он с горечью. – Упрямый, как Мечислав.

– Я рад, – процедил Альдан.

– А не стоило бы, – вдруг сказал Тантор Заревич, обводя ладонью мунну. – Теперь ты тоже пойман. Это же клеть. Для всех нас. Для вколоченной в землю Чудовой Рати. Для нас, привязанных к участи их сторожить. Предопределенность довлеет над всеми в Линдозере и медленно убивает изнутри! Подумай только: ты навеки привязан к куску земли, и ничего не изменится.

– Но Мечислав…

– Оставил это нам? Своего старшего сына он посадил в Злате, сделал царем над всеми, а младшего, Заревича, оставил в глуши, подгребать сор и оттенять сияние Залесских. Разве это честь?

– Мы стоим на страже мира, а не престола Святобории.

Княж встретился с Альданом глазами.

– Мы?

Настоящее проклятье рода Зари – сражение со скверной изнутри.

Не привязка к Печати сделала дни Тантора Заревича серыми и безжизненными, так же как и изгнание из крепости не сделало Альдана изгоем…

Нет.

Они сами, своей волей отдавали жизни в плен жертвенности.

Проклятье или дар. Важнее, что ты сам для себя решил, своей рукой же и собрал яблоки в корзину судьбы.

Это то, о чем говорила Лесёна в ту ночь, когда Альдан ей открылся.

– Мы сами отдаем Ворону победу! – заорал Альдан. – Но я не стану принимать такой исход! Чудовой Рати, Ворону и колдовству крови не место в мире людей, и мы еще можем отстоять его!

Тантор Заревич слушал. В этот раз он не сердился на упреки Альдана.

– Печать на той стороне, – вымолвил он. – Я пришел, чтобы убедиться в этом, но никого нет. Не знаю, чем тебе помочь. Я ведь всегда хотел избавиться от нее…

– Избавиться?…

– Я… Это ведь я рассказал ардонийскому царю о Печати. Я хотел, чтобы он избавил меня от этого бремени. Он заверил меня, что нашел ответ в древних таблицах… Чудь побери, парень, я больше не мог выносить это место! Жены, дети… все сошли в эту клятую землю! Как я ее ненавижу, только бы ты знал!

Слушать дальше было невыносимо. Дан развернулся и, не глядя, пошел к центру мунны.

Заклятье находилось прямо под ней. Альдан понял: оно выведет его туда, куда он захочет. Колдовство крови.

Он подошел к провалу. Оттуда пахнуло землей и долетел едва уловимый запах цветов.

Княж звал его, но Дану больше нечего было ему сказать. Единственное, что он теперь хотел…

– Веди меня к Печати.

Шаг, и Альдан приземлился в широком поле с алыми маками. Горел закат, желтый затухающий свет топил землю, высвечивал сиреневые тучи над лесом золотой каймой.

Но родной земли не было – все нездешняя, чужеродная красота. И закат, словно отсвет пожара. Ни ветерка, ни дуновения, ничего. Такая пустота. Лишь знакомые завитки терновника покрывали старые камни посреди поля. И Дан узнал поросшие терновником Врата, как две капли похожие на Врата Милосердия.

По ту сторону стояла Лесёна, высматривала что-то вдалеке. Альдану даже на миг показалось, что она видит его… Но их отделяли не только Врата, но и рябь, проходившая по ним. Еще шаг, и Дан узрел все целиком. Над колдуньей нависла громада крепости, ощетинившееся копьями червенцев, и густые тучи над крышами ее теремов.

Озноб пробил все тело, стало трудно дышать. К крепости приближалась кучка людей, горожан со свечами, снопами сена и самодельными палицами в руках.

Вперед вышел Ордак.

– Пусть лес забирает их! – Линдозерцы вытолкнули перед собой Лесёну и Минта.

– Люди хотят принести жертву, – заметил беловолосый червенец. – Колдунья… Что ж. Я не могу им отказать.

Травник похолодел. Во взглядах, устремленных к ней, читались не страх и не презрение. Нет. Отчаянная решимость.

– А я говорила, что она колдунья! – Яния указала на Лесёну пальцем. – Говорила!

– Акудница!

– Постойте! – воскликнул Минт. – Не будем враждовать между собой, не в такой час!

Лесёну рвали за волосы, тянули к жрецу. Ежась под взглядами, она пыталась отступить, но где ей устоять перед дышащей злобой толпой?

И вдруг Альдан понял.

Понял в один миг, как ловко их обманули Дарен и Алый Ворон.

В Вести говорилось о потомке Мечислава и колдунье Разрушения, и речь шла не о Танторе, а о нем, Альдане.

Их связь и стала мостом. Ведь чувства потомка жреца и колдуньи крепли все эти седмицы: сперва они нашли друг друга в Ночь Папоротника, а затем выбирали друг друга. Выбирали среди прочих других дорог, пока не осталась единственная…

Где спасти любимую можно, только снова выбрав ее. Вопреки всему.

– Лесёна, – прошептал Альдан. – Приди ко мне!

Глаза встретились, и под ее ногами вспыхнула тонкая красная дорога.

Мост! Путь Разрушения.

Колдунья увидела наследника Мечислава и шагнула ему навстречу.

Когда я прошла мимо Врат, столпы обрушились с громоподобным рокотом. Ордак прыгнул и исчез под камнепадом.

На том месте, где были Врата, появились густые колючие заросли и всюду, куда ни кинь взгляд, подняли головы алые маки. С небом тоже что-то сделалось, и из черного оно стало золотым.

Мгновение над миром нависла тишь, а затем раздался вороний крик.

Горожане бросились к воротам крепости. Минт велел мне идти с ними, но я оттолкнула его и с яростным криком вскарабкалась на камни.

Что я хотела сделать? Чем я могла помочь моему травнику?

Мы с Альданом разминулись в невидимом мире: он оказался по другую сторону того, что осталось от Врат. Осознание произошедшего безжалостно рвало любую попытку разума найти лазейку для оправдания. Я поняла, кто такой Альдан.

– Лесёна!

Руки были связаны, но я все же пробиралась ему навстречу. Рядом бежал Минт, на ходу подбирая червенский щит. Он укрыл нас от летевших из крепости стрел.

Час пробил и сражение за Чудову Рать началось!

Но где же она? Среди руин и пыли заметно выделялось огромное колючее гнездо посреди камней. Неужели?…

Над нами завис крылатый змей. Аспид дыхнул на лучников и отбросил червенцев к палаткам. Потоком ветра меня отшвырнуло в терновник, и я увязла в нем.

Аспид сел на обломки, и всадник – Дарен – скользнул со змеиной шеи. Колдун достал из воздуха посох, но не успел сделать и пары шагов, как на него из-за пыльной завесы вылетел Альдан. Дарен взмахнул рукой, защищаясь выхваченным из воздуха щитом. В руке у травника был меч, и если бы не хвост аспида, ударивший Дану под ноги, Дарен получил бы смертельный удар, потому что колдовской щит не сработал, и меч Альдана прошел сквозь него.

– Нет!

Дарен упал. Кровь хлынула из раны на его груди, а Альдана отбросило на камни.

Мои руки были все еще связаны, но я рванула вперед, и иглы терна оставили на моей коже глубокие борозды.

– Лесёна, всюду вороны, Драург где-то рядом! Надо уходить! – крикнул Минт. Он вытащил заговор-клинок, помогая мне освободиться от лоз терновника.

– Но они же убьют друг друга!

– Очнись, Лесёна! Мы уже ничем не поможем, уходим! Я обещал защищать тебя!

Аспид беспорядочно кружил над своим хозяином, взбивая пыль с лепестками мака над разрушенными Вратами. Я видела, как кровь толчками выходит из груди Дарена, как утекает из него колдовство, как по камням растекается его жизнь. Но вдруг рядом с Дареном появился Фед. Наставник рывком поднял колдуна за плечи и склонился над ним. Руна за руной сыпались из рук Феда на Дарена, словно десятки сияющих звезд из потока небесной реки Ангмалы.

Альдан поднялся, пошатываясь, пошел к ним, и его рука медленно поднимала меч…

– Нет!

Минт попытался удержать меня, но не сумел. Я выскользнула из его захвата и бросилась между чародеями и потомком Мечислава.

– Ведь ты отреклась от него, – сказал Дан. Он дышал тяжело, и взгляд его поменялся. Таким я его никогда раньше не видела: столько горечи, злости и боли было в нем, что и у меня в груди кольнуло от безысходности.

– Мы не должны воевать друг с другом, – прошептала я.

– Он же заодно с Вороном! – заорал Дан. – Как ты можешь стоять здесь и защищать его?!

– Драург этого и ждет, разве ты не понимаешь? Он всегда подталкивает нас к ненависти!

Рука, сжимавшая меч, дрожала. Слезы текли по моим щекам.

– Дан…

И над нами полилось пламя. В этот раз оно было злее, шире и достало до всех. Минт подоспел ко мне и вскинул руку, укрывая нас щитом. Альдан увернулся, спрятавшись за камнями. Фед едва сумел набросить на них с Дареном заклятье защиты.

На лице наставника отразилось удивление, но потом его глаза полыхнули гневом.

– Что со змеем? – крикнул Минт. – Почему он напал на своих?

– Ворон, – процедила я. – Дарен потерял сознание, и тот подчинил себе аспида.

В жаре битвы я разглядела, как змея опутали руки-тени Драурга.

Разъяренный аспид поливал огнем все вокруг. Лес, частокол забора, даже земля – все горело. Люди в крепости оказались в западне.

Альдан взобрался на каменный уступ. Сквозь дым я успела заметить, как его меч соскочил с чешуи подбрюшья и рассек аспиду крыло. Змей хрипло вздохнул, развернулся по узкой дуге и устремился к травнику.

– Беги, парень! Беги! Чешуя прочна, как тысячи кольчуг! – закричал Фед Альдану. – Аспида можно убить только огнем!

Огонь!

Я воззвала к пламени, но внутри царило странное безмолвие. Я была пуста. Вся моя сила иссякла, когда я разрушила камни в Обители…

– Вам ли тягаться с порождением расщелин и земных недр? – раздалось звенящее эхо. – Вам ли, людишки, чьи жизни поблекнут раньше, чем взойдет на небосвод светило новорожденного бога? Вам ли дышать со мной одним воздухом?

Колдовать кровью нельзя, но я знала, где-то была и другая дверь. Та дверь, что показал мне Дарен. Я искала ее, чтобы снова поймать ощущение полета и свободно летящей силы. Ум погрузился в лабиринт расканийских сказов, и в этот раз я не пыталась его удержать, будто со стороны наблюдала за тем, как разум скользит сквозь образы и ощущения, не погружаясь и не пытаясь направиться к одной точке.

Пустота!

Я ощущала ее всюду, незримую, но плотную и тяжелую. Она – и место, и чувство. Все и ничто одновременно.

И для меня, колдуньи Пути Разрушения, она – цель.

Время замедлило бег, звуки ушли. Я закрыла глаза, погрузилась в безмолвие и полетела в пропасть. Больше не спрятаться от себя – я мчусь навстречу тому, что пугало.

Бездна. Неизвестность.

Мне больше не спрятаться от нее.

Если суждено мне было понять Путь Разрушения, принять свой страх, принять его полностью. Понять наконец: если разрушаешь, будь готов прежде разрушить себя.

Я сделала шаг.

Руины, крепость и лес дрожали: пришла сила. Гулкая пустота разрывала воздух, землю, она сжимала и растягивала каждую частицу моего тела.

И сила наполнила меня. Сила творения, сущего, сила, что текла во мне и во всем мире. Она пришла на зов по своей воле. Лабиринт из сказов-образов стал видимым, и тело вторило мыслям, а тот узор, что пролегал в уме, оказался в реальности. Я знала: не оступлюсь. Огонь рождался в глубине моего сердца.

– Стой! – крикнули Минт и Дан, но удержать меня было невозможно.

Ступая среди руин и терновника, я начала танец, где каждый шаг, каждый миг, каждый взмах наполнен колдовством.

Ткала, пока были нити.

Танцевала, пока чуяла, куда сделать шаг.

И засветился на земле огромный круг и руны-спицы внутри него. Колесо… Путь Разрушения бился под ногами и проходил сквозь меня.

Я сама стала основой.

Я была готова распасться.

– Предки услышали тебя, колдунья, – прошептал вдруг далекий женский голос. – Ты заплатила за колдовство. Спи, здесь конец твоего Пути. Спи.

Крик змея сменился высоким визгом. Крылья аспида вздрогнули, на мгновение щетинясь во все стороны острыми слюдяными перьями. Пламя, пожирая все на пути, вонзилось в кладку крепости огненным клинком и в то же мгновение испепелило ее.

Змей, а вместе с ним часть камней, сжались до точки. Земная твердь дрогнула, раскололась, слой саженей в десять оторвался и взмыл в воздух. Руины окрасились багровым сиянием, словно вспышки безумного сна. Лепестки взлетели вверх. Когда раздался оглушительный треск, все исчезло в клубах пыли.

Когда она осела, Альдан увидел Лесёну и то, что осталось от ее колдовства: громадные ступени, уходящие вниз.

Занялись стены крепости, грохотали обвалившиеся перекрытия, трещал забор. Огненный вихрь выжег стены и не оставил за собой ничего, кроме обожженной земли и черных пятен. Половину двора снесло, другая сторона тихо тлела.

Люди с криком выбегали из крепости.

Плач и рев делали с Альданом то, чего не смог ни один чародей: ему стало дурно, и после падения тело вело в сторону.

Утерев со лба кровь и пот, Дан поднялся, тяжело опираясь на меч.

Минт подхватил Лесёну, когда в ее грудь вонзилась алая нить. Альдан почувствовал, как нечто внутри девушки натянулось и лопнуло, слова струна. Она обмякла на руках друга, но ток человеческой жизни по-прежнему струился внутри ее вен.

Вдруг знакомое покалывание сгустилось в воздухе.

Дарен подобрался к самой гуще терновника, и Альдан побежал за ним, понимая: что бы ни задумал колдун, ему уже не помешать.

– И что, ты даже не оглянешься, не посмотришь, жива ли Лесёна?! – заорал ему в спину Альдан.

– Она явилась, чтобы помочь тебе, – тихо сказал Дарен, но Альдан расслышал. – Тебе, а не мне.

– И из-за этого ты бросишь ее здесь? Я знал, что эти красивые слова – ложь.

Альдан ни на что не рассчитывал, бил словами наугад, речистость никогда не была его сильной стороной.

Но колдун замедлил шаг, обернулся.

В следующий миг Альдана поразила молния.

– Даже твое колдовство – ложь, – с наслаждением проговорил Дан. – Морок не причинит мне вреда.

И они одновременно напали друг на друга. Дарен вычертил посохом колдовскую руну, а Альдан бросился на чародея с мечом. Когда камни Врат поднялись в воздух и зависли над головой травника, чутье зашлось в горячечном вое: проскользнуть мимо настоящего камнепада не получится даже у него.

Вдруг среди кутерьмы и пыли мелькнуло рыжее пятно. Ольша! Откуда ни возьмись, появилась вещунья и проскользнула мимо Дарена и Дана к терновому гнезду.

Дарен опустил посох, развернулся. Камни остались висеть над головой травника, когда Ольша опередила Дарена, и он сам помог ей, расчистив дорогу. Девушка прыгнула в терновник, а затем с нечеловеческой скоростью принялась рвать его руками и зубами, пока не нашла то, что искала… Спящего под путами человека.

Это был мужчина с золотым обручем на бесцветных волосах, с синими прожилками вен под тонкой кожей. Можно было подумать, что это мертвец, если бы раны от терновника на теле незнакомца не сочились рубиновым соком. До Альдана донеслись вздохи и тихие стоны: из груди спящего торчал шип, а точнее деревянный кол.

И Альдан понял все.

Так вот как Мечислав откупился от Чудовой Рати.

Так вот какой была Печать на самом деле.

Мечислав не погиб, он все это время был здесь, собой сдерживая Чудову Рать под землей.

Колдовство крови и кол в груди удерживали первого жреца от старости и смерти, но дарили вечные муки.

Земля пропитана дурманом расплесканной благодати. Все смешалось: и запретное колдовство, и дар Единого.

Ольша вырвала из груди Мечислава кол и вонзила его в землю.

Порода затрещала, в небо ударил поток глубокого алого цвета. Ветер, бьющий из расщелины, сорвал оставшиеся лепестки маков, поднял из земли в воздух тысячи тел. Мужчины, женщины, девушки, парни, старики… Все они замерли над землей с откинутыми головами, с распростертыми руками, с выгнутыми в корчах спинами.

Все они, как и Мечислав, спали.

Спали с той самой, последней битвы.

Время будто замедлилось. Альдан потрясенно смотрел вверх, все глубже проникая в суть древнего заклятья. Чудова Рать – колдуны древности, продавшие душу чудовищу из Нижнего мира. Каждый из них хранил частицу Ворона в своей душе, каждый из них был замаран скверной.

Вдруг деревянный кол, воткнутый Ольшей в землю, треснул. Травника снесло в сторону от силы, высвобожденной из этой маленькой вещицы.

Над расщелиной сгустился дым, и в небе над парящими колдунами отразилась тень великана с венцом из крыльев. Странный гул и треск из-под земли усиливались. Колышек истончился и стал не больше иглы. Альдан чувствовал невидимую связь между крохотной щепкой и тенью Ворона за облаками: их связь пронизывала все вокруг, тянулась дальше, глубже. В самые недра Древа Трех Миров.

И узел расплетался.

Ольша была наполовину чудью и извлекла из ткани мироздания нечто, державшее воеводу.

Иглу.

Его жизнь и смерть в Срединном мире.

Альдан был так захвачен зрелищем, что не сразу увидел, как за спиной Ольши возник призрачный Дарен и отшвырнул вещунью. Затем колдун перехватил то, что осталось от колышка, и направил его в сторону.

Туда, где стоял, преклонив колено, колдун с медвежьей гривой.

– Служи мне теперь, воевода, как служит Фед, – с этими словами Дарен вонзил иглу в правый глаз колдуна. – Заклинаю и связываю вас своей кровью, чужой плотью и добровольной жертвой. Где были двое, станет один. Один… Один… Один!

Крика чародея Альдан не услышал: заложило уши от гула. Камни, люди, тени, лепестки. Дан закрыл глаза от слепящего света, но даже на внутренней стороне век видел того, кто стоял посреди дважды разоренной святыни с простертыми к небу руками.

Видел, как от бьющего из-под земли потока развевается плащ, остатки стен грохочут, пыль ссыпается в раскуроченные рытвины из-под плит…

За облаками вместо тени Ворона отразился замок.

Чудова Рать опустилась на землю, и каждый чародей, открыв глаза, склонился в глубоком поклоне.

Свершилось.

Все вокруг покорилось новому повелителю, ведь Чудова Рать вслед за своим воеводой подчинилась Дарену.

Всполох, и все исчезло: Дарен, парящие чародеи, город и колдун, соединивший себя с Вороном.

Остались лишь пыль на губах, пепел в носу, пропитанная чужой кровью липкая рубаха и меч в руке.

– Увы, мой царь, увы… ты опоздал! Ты был рожден, а мир твой умирал, – Альдан слышал звук стихающего вдали голоса Ольши.

Кем бы ни было это существо, ее Весть сбылась, и этого было достаточно.

33

Две дороги

Я лежу на водной глади, и тихий плеск щекочет уши. Кажется мне, что голова моя покоится на чьей-то широкой и теплой груди, но знаю, что вокруг лишь море, в котором я одна.

Быть может, к этому морю стремится Ангмала? И это о его пресной воде слагают песни? Неведомое море – так его зовут. Быть может, все души приходят в Срединный мир со звездным дождем, а когда нить судьбы обрывается, они попадают сюда, в покой и безвременье?

Но все же я чувствую соль. Чувствую ее на своих щеках, ощущаю во рту.

– Время раз за разом возвращается к одной точке, – говорит женский голос. – Словно круг. Колесо. Боги играют, но кон их высок. Когда Колесо сорвется, по одну сторону от него всегда будет смерть и разрушение, а по другую – жизнь и процветание.

Голос шел из самых глубин, но в небе мне чудился женский образ. Крылатая.

– Что ты выберешь? – спрашивает она. Чую, моя нить вырвана из полотна, но богиня отчего-то медлит, не спешит откладывать ее.

Я прикрываю глаза, все глубже погружаясь в теплый океан покоя. Все дальше от мира, все дальше от памяти… Но щек касаются какие-то твердые бусины… Жемчуг! Я вспомнила! Полуденный царь! И глаза… Один зеленый, другой карий. Они словно две дороги передо мной.

– Я ведь уже выбрала, верно?

Оборвалась одна нить, но ловкая рука поймала ее. Отсекая от другой, перевязала первую и обвила вокруг веретена.

И вместе с гневом, болью и отчаянием хлынули горечь и соль воспоминаний. Дарен и Альдан сошлись в поединке. Колдун обхитрил всех и заполучил Чудову Рать! А Фед… Фед…

Будет не огонь, но гнев.

– Крылатая, я в игре.

С колдуном из одной чаши пить – мед и яд напополам делить, – прошептал Минт. – Возьми, Лесёна, половину отмеренного мне богами срока!

Парень рассек клинком ладонь, и две капли упали на запястье девушки, смешиваясь с ее кровью.

Время, замедлившееся при битве, теперь и вовсе замерло. Альдан слышал свое сбитое дыхание, но не слышал ни единой мысли в собственной голове.

По всей поляне ветер раздувал пригоршни седого снега. Альдан видел, как пепел падал на взъерошенную гриву Минта, когда тот в отчаянии топтался рядом и запускал в нее руки. Видел, как пепел припорошил щеки Лесёны, когда она открыла глаза. В ее волосах добавились жемчужные нити, словно вторящие его собственным поседевшим прядям, оставшимся с тех времен, когда он начал видеть ту сторону. Но теперь это сходство не вызывало в нем ничего, кроме печали.

Дан услышал дрожащий вздох, прежде чем обернулся. Он знал, что Лесёна навсегда оставила той стороне что-то важное.

Как и он.

Альдан стоял на самом краю обрыва. Камень под ним треснул, открыв в породе множество ступеней разноцветного сланца. Со стороны казалось, великаны проложили путь в земные недра. Дана мазнуло ощущением, что он видел подобное, но потом из провала пахнуло холодом, и все забылось. Чудилось, будто его самого облили водой и выбросили на мороз. Он стоял, хватая воздух ртом, и только раскаленный меч в руке напоминал о том, что он вновь не добрался до врага.

А воздух помаргивал от пыли, но уже не смердел кровью. Альдан заметил в ельнике тени и прошептал, как умел, поминальные слова по тем, кто навеки сегодня сгинул в проклятом лесу.

– Дан, – выдохнула Лесёна.

Она выглядела уставшей, измотанной, но в ее янтарных глазах покоилось новое знание. Альдан, коривший себя за то, что упустил Ворона, угрюмо смотрел на нее. Травник был благодарен Лесёне, но…

Но за ее спиной появился он – полупрозрачный колдун с нескрываемым довольством на лице.

– Ты здесь. – Голос Альдана наполнился ядом. Слова он не говорил, а цедил. Медовое золото в глазах Лесёны померкло, она остановилась и огляделась по сторонам.

– Зачем ты здесь? – спросил Альдан.

Дарен на миг сдвинул брови, а потом вернул свое обычное выражение, которое Альдан называл плутоватым, и произнес:

– Я пришел повторить свое предложение, Лесёна.

Альдан сделал вид, что не слышит. Он думал только о том, что битва эта упала на сплетение их с Лесёной судеб подобно межевому камню, и то, что прозвучит сейчас, будет высечено на нем путеводными словами. Травник почти видел, как перед ними развертываются дороги. Почти знал, что нужно было сказать.

– Ты же отреклась от него, – произнес он горько. – Даже если Ворон своего сегодня не добился, то этот колдун – вполне… Как ты могла?

Лесёна сомкнула веки, и хлопья седого пепла опали с ресниц.

– Ворон играл с нами, – сказала она тихо, но твердо. – Но Чудова Рать ему не досталась.

– Какое благородство со стороны Дарена! Какая честность! Он скрыл от тебя, Лесёна, свою дружбу с Алым Вороном. И еще, пожалуй, свои притязания на трон Ардонии.

– Честность? Я честен. А ты? Расскажи ей, – вдруг едко произнес Дарен. – Расскажи про Меная.

– При чем здесь он? – Лесёна нахмурилась и гневно оглянулась на колдуна.

– Менай был моим соратником, – невозмутимо ответил тот. – Колдуном-перевертышем. Он хорошо служил и не был повинен в том, за что его взяли червенцы. Но если кого и благодарить… Так это нашего травника.

Лесёна медленно перевела взгляд на Альдана.

– Это правда? Ты отдал его жрецам?

Если бы взглядом убивали, Альдан бы раскрошил лицо Дарена на тысячи осколков.

– Я поймал Меная за то, что он морочил голову людям на площади, – сказал травник спокойно.

Лесёна выглядела рассерженной. Ее руки путались в рукавах кафтана, словно она пыталась скрыть рассеченные колдовством ладони.

– Но почему ты не сказал мне?

– Я…

– Я отвечу. – Дарен склонил голову набок и по-лисьи сощурил глаза. Альдан метнул на него грозный взгляд, но тот встретил его улыбкой. – Потому что наш травник верит, будто колдовство – просто хворь. А хворь на первых порах излечима. Травник верит, что тебя еще можно спасти. Но ты бы вряд ли обрадовалась, если б узнала о его подлинном отношении к колдунам. Это помешало бы вашим любовным играм.

– Замолчи, – процедил Альдан. Какой-то частью сознания он понимал, что злость пятнает его в глазах колдуньи, но остановиться не мог. – Я отдал Меная червенцам, чтобы защитить людей. Чтобы защитить тебя, Лесёна.

– Защитить? Так ты это сделал, травник? – не унимался колдун. – В лесу? Неужели тешил себя мыслью, что никто не узнает твои тайны? Довольно делать вид, что спасаешь ее от чудовищ, довольно притворяться защитником племени людского. Мы с тобой оба знаем, как ты относишься к колдунам. Так же, как к чуди, так же, как к нелюдям, чья воля стоит ниже человеческой, и потому – делай с ними все, что захочется. Особенно, пока никто не видит, верно?

Лесёна резко вздохнула.

– Да, это был не сон, – надтреснутым голосом сказал Дарен. – Я знаю, что ты не собиралась задирать перед ним подол. Но правда такова: колдовство крови едва не лишило тебя разума, а этот полыхающий праведностью юнец – чести.

– Но ты знал, кто такая Ольша на самом деле, – процедил Дан. – Ты позволил ей уничтожить Обитель…

– Я не знал про Ольшу.

– Совпадение? Разве? Минт рассказал мне, что ты обманом вынудил Лесёну разрушить защиту Печати. И я узнал этого Феда! Это ведь он тогда пел на площади под маской не змея, а ящерицы! Ты, он и Менай морочили не только людей, чтобы добраться до Печати, но и Лесёну!

Повисла долгая, тягучая тишина. Глаза колдуньи расширились, а к щекам прильнул румянец. Она стремительно опустила взгляд, а когда подняла, в нем плескалось столько боли, что Альдан отвернулся. Невидяще опустил он лицо в дрожащие ладони, но устыдившись этого, вскинул яростно голову, и взор его стал еще темнее, еще тяжелей.

То, что они обсуждали это здесь, сейчас, такими словами, было неправильно, грубо и порочно. Альдан ненавидел Дарена в это мгновение так же сильно, как Ворона. Он рванулся вперед, чтобы кулаком стереть с лица колдуна ухмылку, но прошел сквозь пустоту. Морок остался неосязаем, и чародей мог говорить все, что ему вздумается, будучи полностью недосягаемым для возмездия.

– Оставьте меня… Вы оба, – сказала Лесёна чужим, глухим голосом и пошла к Минту, на ходу вытирая лицо рукавом.

– Ты нужна Феду, – сказал ей вслед Дарен, прежде чем исчезнуть.

Горожане и жрецы тушили пожар. Но мне все еще казалось, что я сплю. Все вокруг говорило об ужасном сне, в который погрузилось теперь Светлолесье. Над чащей парил замок, а небо за ним рассекала алая царапина. Огромный, перемалывающий вокруг себя облака красный маяк для заблудших душ. Червоточина.

Не одной мне потребуется время, чтобы осознать произошедшее, никто теперь не будет в безопасности. Надо было уходить, пока червенцы не опомнились. Уходить…

Минт и Альдан раздобыли в палаточном лагере двух коней. Когда травник протянул мне уздечку, наши руки соприкоснулись, но вместо искр я ощутила холод. Возможно, он почувствовал то же самое. Я не хотела об этом думать.

– Я не знала, что Весть была о нас, – сказала я с горечью.

– Мы не знали самих себя истинных, когда встретились, – отозвался Альдан. – Но хотели избавить мир от Ворона.

– Я хочу. И не сдамся. Я буду искать способ изгнать его и Чудову Рать из Срединного мира. Найду новую легенду. Быть может, уже нашла.

Слова… слова.

– В следующий раз дай мне разобраться с Вороном один на один, – сказал травник, словно не слыша. – Обещай мне.

Я с болью смотрела в его серые глаза, которые превратились в лед.

– Не могу, Дан.

– Ты не веришь в меня?

Я вздохнула.

– Верю, но…

– Тогда обещай.

Долю мгновения я смотрела в его напряженное лицо, понимая, как это важно для него.

– Поговорим, когда я вернусь, – пробормотала я.

Мы молча спустились с пригорка, миновали ступени, раскуроченные пни, остатки терновника и руин, но когда шли по березовой роще, Альдан сказал:

– Лесёна… Грядет новая война. Не возвращайся. Они будут этого ждать.

– Ворон или Дарен?

– Оба.

– А ты?

Я не хотела произносить этого вслух, боялась выглядеть жалкой. Альдан отвернулся, проверяя, надежно ли сидит меч. Это промедление усилило страх перед мучительной неизвестностью, разделявшей нас.

– А я – не буду.

Остаток пути, что мы проделали до стоянки, я прошла на мягких ногах. Альдан помог мне забраться. Неподалеку Минт оседлал пегую кобылицу с червонной уздечкой.

– Доброго пути, – махнул ему Дан.

– Постой.

Я вытащила из-под рубахи обрядовый шнур, что подарил мне Дан.

Его лицо исказилось, как от пощечины. Он резко отвернулся, явно не собираясь принимать свой шнур обратно.

– Я был прав, – глухо сказал Дан в сторону.

– В чем именно?

– Этого оказалось недостаточно.

Призывая на помощь все свои силы, я сказала:

– Белой дороги тебе, Альдан. – И дальше поехала одна.

Дорога вела нас в разные стороны, и я обернулась, чтобы посмотреть на то, как заходящее солнце золотит макушку травника.

Вдруг Альдан склонился над раненым. То был тощий мужчина в потемневшей от времени кольчуге, чьи волосы были белыми, словно снег. Во мне шевельнулось узнавание.

– Это же…

– Да, – со странным чувством сказал Минт. – Мечислав.

Первый жрец.

Альдан был червенцем, а я – колдуньей. Земля между нами была выжжена дотла.

Прощание отдавало резкой болью, но больнее всего ранило то, что травник не понял, что случилось со мной. Он не понял, что все это я сделала, потому что иначе не могла.

Или не хотел понимать.

Перепрыгивая с ветки на ветку, по лесу за нами по пятам следовала серая тень с изумрудными глазами.

– Эй, Серый, не обещаю, что это будет легкая дорога, – крикнул ему Минт.

– Верно, – сказала я. – С колдунами из одной чарки пить – мед и яд напополам делить. Спасибо, братец, теперь я умудрилась задолжать тебе половину жизни!

– Что ты задумала? – Минт изогнул бровь и заговорщически, по-шальному улыбнулся мне.

– Я колдунья, мне положено задумывать пакости.

Когда ночью я выхожу к звездам, шепот мироздания, призванный Тем, кто Един, завладевает голосом разума, и все былое тонет в холодном свете тысяч далеких глаз.

Я тоскую по тому, чего не было, и жажду того, что пока не случилось.

Я – плоть от плоти этого мира.

Пылинкою станет дух мой и воплотится грезой в сплетениях на паутинке Крылатой.

Я – кровь древних песен! Я отвечаю на зов!

Ночные грезы мои потаенные, словно кони, мчащиеся по Изнанке мира, несите же меня в чертоги Нзир-Налабаха, Города-на-Облаках.

Туда, где царь Полуденный правит. Туда, где ждут своего часа чародейские тайны.

Я явлюсь туда и расставлю на Дарена свои сети. Дождусь, когда он откроется мне, и нанесу удар. Разорву все связи между ним, Чудовой Ратью и Срединным миром. Верну своим врагам бесчестье и слезы.

Я колдунья, и я здесь не не для того, чтобы найти Полуденного царя. Я здесь для того, чтобы не дать ему упасть в мир Полуночи.

Я – червоточина в его планах.

Будет не огонь, но гнев.

Благодарности

Я написала эту книгу, потому что, как и герои, искала и ищу в жизни свой Путь. Слова – мои путеводные клубки. С помощью них я пришла в Светлолесье и смогла показать дорогу другим. Так же, как и герои, я черпаю силу в природе, сказках, быличках, музыке и единомышленниках. Поэтому прежде всего я благодарна моей семье за понимание и выражаю любовь и признательность моему мужу, Михаилу Насонову. Спасибо за твою поддержку. Спасибо, что делал все для того, чтобы я могла посвящать время творчеству. Спасибо моему сыну Леше, благодаря которому я вспомнила о Светлолесье.

Спасибо моим родителям и бабушкам за то, что знакомили меня с природой, ведь выплетая полотно моей книги, я вдохновлялась уральскими еловыми лесами, болотами с голубикой, смородиновым чаем с костра и холодными бурыми торфяными речками. Спасибо родителям за то, что давали пищу моему духу, ведь, по большому счету, через дремучий лес держать Путь легче с Божьей помощью.

Хочу также поблагодарить моего замечательного редактора Павлу Стрепет. Спасибо тебе за доверие и чуткость! И низкий авторский поклон за простор для воплощения мечты. Также большое спасибо за вычитку и примечания внимательному редактору Марии Чугуновой. Благодарю Елену Филипповскую за то, что увидела нечто особенное в моей работе. Я бесконечно признательна всей команде редакции «Мейнстрим» и издательства АСТ за ваш труд. Для меня большая радость превращать вместе с вами мою историю в эту книгу.

Слова – это еще и волшебство, которое можно разделить с другими. Выражаю благодарность писательницам Оксане Ветловской и Дахе Тараториной за теплые советы и поддержку. Спасибо за ваши слова, спасибо за ваше волшебство! Также я благодарю за вычитку рукописи писательницу Ксению Хан. Твои точные вопросы помогали мне выправлять неровные стежки на полотне романа.

Особая благодарность тем, кто помогал со съемками буктрейлера и привнес в Светлолесье частицу своего творчества. Спасибо Антону Клопову и Петру Воронову, сыгравшим Минта и Альдана. Спасибо Ирине Родзевич за то, что сшила замечательный наряд для образа Лесёны, и спасибо Михаилу Насонову за съемки, монтаж и всяческую помощь на площадке.

Я благодарю музыкальную группу WoodMood за атмосферную композицию «Forest Calls». Спасибо вам за предоставление музыки для буктрейлера.

Также выражаю благодарность Ольге Сергеевой, известной также как Evensiara. Твоя музыка вдохновляет. Я была рада написать слова для песни и потом работать с тобой над ней. Чудесно, что песня «Светлолесье» живет теперь и в книге, и в жизни.

Спасибо и тебе, дорогой путник. Ты отправился в Светлолесье и вместе с героями исходил немало дорог. Благодарю тебя. Впереди нас ждет еще немало приключений. Мы будем ждать тебя снова, уже во второй книге.

Спасибо каждому, кто прочел мою книгу и получил от нее удовольствие.

Спасибо и до новых встреч, путник!

Словник

Акудник, акудница – прозвище для чародея, занимающегося непотребным колдовством.

Ангмала – колдовская река на севере Светлолесья. Может течь вспять. Чародеи верят, что воды этой реки начинаются в Верхнем мире.

Аспид – летающий змей. Прежде чем исчезнуть, аспиды обитали в горах.

Ардэ – дорогой напиток, приготовленный из асканийских ягод.

Банник – чудь, хозяин бани. Обитает за пологом, или за каменкой, или под лавками.

Быличка – рассказ о встрече человека с чудью.

Вакханы – народец, странствующий по Светлолесью.

Вечеры – вечерние посиделки незамужних девушек. Как правило, проходят с рукоделием и песнями.

Гридница – помещение при княжеских хоромах для пребывания стражи, а также для приема гостей.

Жива – целебная мазь, созданная Альданом.

Заговор-клинок – клинок, способный связать нити жизни охранителя и его подопечного.

Заимодавец – лицо, дающие взаймы, ростовщик.

Закон (Единого) – слово Мечислава о потребном Единому житии.

Зелейник – грамота, таблица или книга о целебных травах.

Карты-кощуны – тонкие деревянные дощечки с рунами и рисунками. Родом из Аскании. Считается, что с помощью них можно изведать грядущее.

Касание – колдовство с Пути Созидающих. Возвращает былую форму живой и неживой материи.

Книга (Единого) – свод указаний Мечислава о потребном Единому житии.

Кудель – волокно льна, пеньки, обработанное для изготовления пряжи.

Лунница – украшение в виде полумесяца.

Леший – чудь, хозяин леса.

Маара-кобылица – кобылица, что иногда несется быстрее ветра. Такие создания, по преданиям, носят колесницу Отца-Сола по небу.

Межевые камни – овальные камни с выдолбленными на них знаками. Лежат по всему Светлолесью с незапамятных времен. В древности разграничивали земли. Сиирелльцы говорят, что их оставил сам Странник.

Мечевластитель – правитель Сиирелл.

Муниса – жрица-проповедница с серой Ветви служения.

Мунна – терем для служения Единому и Чтений.

Нзир-Налабах – город, в котором триста лет назад жили чародеи. Сам город и дорога к нему разрушены жрецами в конце войны Полуночи. Говорят, его руины до сих пор стоят в Туманных горах.

Очелье – головной убор. Как правило, это повязка на лоб, к которой крепятся другие украшения. Также на очелье могут быть вышиты особые обережные знаки.

Просветитель – служитель мунны, последователь серой Ветви служения.

Расканийский язык – один из первых языков Срединного мира.

Рухара (перевод с асканийского – «Обличитель») – меч первого жреца Мечислава.

Свирюлл – радужный камень, который находят на северных отмелях Святобории. Помимо красоты, обладает различными целебными свойствами. Большая редкость.

Снизки – нанизанные на нитку какие либо мелкие однородные предметы (бусины, ягоды, грибы).

Суседко – чудь, хозяин дома, домовой.

Схронник – место упокоения. Часто называют так в Святобории и Ардонии насыпи каменные.

Торжище – место торговли.

Чтение – обряд служения Единому. Состоит из поучений просветителя, чтения заветов из Книги. Бывает утреннее и вечернее.

Шептуньи – лекарки из народа, травницы, ведающие женщины. Сочиняют свои заговоры, разбираются в хозяйственном колдовстве. Как правило, это колдуньи с Пути Созидающих, умело скрывающие свой дар.

Плейлист

1. Evensiara – Светлолесье

2. polnalyubvi – Лишь бы не снилось

3. WoodMood – Forest calls

4. Варвара Визбор – Я пламенем боярышника буду

5. Джоконда – Беги

6. Петр Елфимов – Позови

7. Женя Любич – Колыбельная тишины

8. Туана – Праздник Любви

9. После 11, Хелависа – Рядом быть

10. Навьи чары – Амарант

11. Навьи чары – Ровесник

12. Невидь – Мы с тобою пламя, мы с тобою звери!

13. ЯАVЬ – Один в поле воин

14. Валерий Меладзе – Иностранец

15. Валерий Меладзе – Колокол далей небесных

16. Виа Гра – Ой, говорила чиста вода

17. Корсика – Не мечта

18. Ясвена – Чародей

19. Черемша – В наших краях

20. Павел Пламенев – Девушка, крадущая сны

21. Сергей Калугин, Tintal – Река. Костер. Звезды

22. Карелия – Все танцуют

23. Слот – Сила притяжения

24. Septem Voices – Тень

25. MакSим – Дорога

26. Хелависа, Мельница – Кракатук

27. Drummatix, Saint Rider – Летать

28. Чи-ли – Маки

29. Виктория Черенцова – Я ищу тебя

30. Виктория Черенцова – Ведьма

31. Виктория Черенцова – Ты будешь моим

32. Dzivia – Dom

33. Alkonost – Травница

34. Dikovina – Лиса

Иллюстрации

Примечания

1

Строки из песни группы Margenta «Лунное дитя».

Content

Анастасия Родзевич
Светлолесье

1 Серебряное солнце

2 Плохой день для сватовства

3 Барабаны ночи

4 Мед и яд

5 Стрела веры

6 Алый Ворон

7 В пучине морской

8 Вечер у костра

9 Ступени мастерства

10 Линдозеро

11 Добрый хозяин

12 Незваные гости

13 Дорога сновидений

14 Вороний Яр

15 Чужаки

16 Встречи и обещания

17 Врата Милосердия

18 Чад колдовского огня

19 Зов памяти

20 Обряды

21 Чужой обычай

22 Ночь Папоротника

23 Руины

24 Вещие слова

25 Жемчуг воспоминаний

26 Серебро в твоих волосах

27 Плата

28 Обитель

29 Гранатовая палата

30 Древо

31 Пепел и кровь

32 Печать

33 Две дороги

Благодарности

Словник

Плейлист

Иллюстрации

Примечания