Ирина Дегтярёва

Сирийская жара

Роман

Октябрь 2019 года. Сирия

Солнце всходило над сирийским Рас-эль-Айном, как и сотни лет назад. Октябрьское, все еще горячее, но и оно не способно было пробиться сквозь пыль, поднявшуюся к небу после артиллерийского налета. Словно город оказался слепленным из песка и к тому же попал в зону невесомости. Ни стен, ни улиц, ни крыш, только бежевая беспросветная мгла, повисшая в воздухе…

Но пыль все-таки осела на землю. Вместо нее к небу потянулся черный дым от занявшихся пожаров в нескольких районах города. Дома несчастного городка и так посечены осколками и пулями, а теперь выбоин добавилось. Кто-то истошно кричал около мечети.

Жители, затаившиеся во время налета в подвалах своих домов, теперь привычно и торопливо собирали пожитки, понимая, что вскоре последует наземное наступление. Это было паническое и очень поспешное бегство тысяч и тысяч людей. Турки едва ли будут действовать гуманнее, чем игиловцы.

Их ненависть к курдам, выросшая и созревшая, бросила черные горькие семена готовности к геноциду. Так они не единожды резали греков и евреев, так уничтожали армян. Кстати, именно в Рас-эль-Айне, тогда еще входившем в Османскую империю, в начале двадцатого века находился концентрационный лагерь для армян, где были уничтожены тысячи людей.

Совсем рядом с сирийским Рас-эль-Айном находится турецкий Джейланпынар, и там мир, хоть и танки М60, и БТРы М113, и грузовики с солдатами заполонили улицы такого похожего на сирийский городка. По одну и по другую стороны границы живут родственники, разделенные разорвавшейся на многие части Османской империи.

Курды и арабы из Рас-эль-Айна не в силах противостоять авиаударам, однако ответили они незамедлительно, обстреляв приграничные районы Турции.

Рас-эль-Айн почти не менялся за годы. Так бы и шла там тихая жизнь от намаза к намазу, с вечерними посиделками арабов и курдов — соседей, отдыхающих за нардами и приторным чаем после жаркого, сорокаградусного дня, за тягучими мужскими провинциальными беседами обо всем и ни о чем.

Но начались восемь лет назад беспорядки в Дамаске, инициированные извне и переросшие в гражданскую войну, затем возникла новая напасть — черный халифат, накативший на Сирию и начавший рушить жизнь, перемалывая в своих жерновах людей, города, веру и надежду. И в самой Сирии, и в соседнем, уже исковерканном войной и американской коалицией Ираке.

Южные ночи стали еще темнее из-за взорванных обесточенных электростанций. Города, погрузившиеся во мрак из-за бесноватых игиловцев, обесточились и в духовном смысле, утратив радость и желание жить. Те, кому удалось бежать, очутились в лагерях на территории Турции, без крова, без перспектив. Люди погрязли в депрессиях и отчаянии.

Площади сирийских городов, захваченных игиловцами, превратились в место кровавых казней неверных, неугодных, не соответствующих законам черного псевдохалифата. Однако в Рас-эль-Айне уже в 2013 году курды YPG[1] все же выбили боевиков «Ан-Нусры» и контролировали город до начала нынешней турецкой военной операции «Источник мира».

Именно так и выглядит в турецком понимании «источник мира» — бомбежка сирийских городов, а затем танками утюжить тех, кто уцелел, объявив их поголовно террористами. И выбрали они именно эти два объекта — Рас-эль-Айн и Эт-Тель-эль-Абьяд — для первых ударов, поскольку именно там легче было добиться военных успехов с наименьшими потерями.

Арабы, живущие в этих городах и их окрестностях, присоединившиеся к курдским силам, согласились не только воевать с ними плечом к плечу против правительства Сирии, против игиловцев и иже с ними, но и смирились с существованием Сирийского курдского независимого государства внутри Сирии, созданного наподобие Иракского Курдистана. Арабы оказались не так добротно вооружены и не так хорошо приспособлены к войне, чем более опытные курды, обкатанные многолетними стычками с турками и позже с игиловцами. Турция решила нанести удар в первую очередь по этому слабому звену.

…И снова поднялась пыль, когда в город устремилась тяжелая техника. Курды вместе с арабами встретили их ответным огнем. Завязался бой. В одном из БТРов вместе с группой десантников ехал молодой лейтенант Савас Йылдырым в новеньком камуфляже, выданном личному составу.

Еще совсем недавно офицер окончил Кара харп окулу[2] в Анкаре, стал командиром взвода и вот — сразу в бой. На рукаве камуфляжа кроваво-красный турецкий флаг, над БТРом на древке развевается такой же, огромное полотнище которого видно даже через пыль и выхлопы отработанных газов.

Савас храбрый парень. Он осознает, что сообразительнее других, понимает и одобряет имперские намерения руководства страны. Ему хочется гордиться великой Турцией, а не тем, что от нее осталось. И он стремится поквитаться наконец с надоедливыми курдами…

Формально их надо только оттеснить от границы. Формально. Ведь не станут же пересчитывать, скольких оттеснили, а сколько из них остались в каменистой земле, сброшенные в общие ямы. В конце концов, курды же будут оказывать отчаянное сопротивление.

Мысли о сопротивлении Савас гнал от себя с содроганием. То, что курды — воины, не вызывало никаких сомнений, хотя в душе и поднималось негодование и нежелание признавать это.

Гораздо проще воспринимать курдов как капризного ребенка посреди магазина, который бьется в истерике на полу между стеллажами с игрушками. Каждый от души хочет дать ему шлепков. И Иран, и Турция, и Сирия. И тем не менее истерит он мастерски.

Сначала ребенок получил монеты от сердобольной тетушки в лице России, затем оседлал прижимистого дядюшку из Штатов. А в итоге ребенок уже вымозжил для себя часть территории Ирака и узаконился там. Туда же, в горы Кандиль, туркам удалось спихнуть и свою «дитятю» — злосчастную РПК[3].

Йылдырым помнил с детства теракты, устроенные боевиками РПК в Турции, бесконечные упоминания их лидера по телевизору. Его имя, как назойливая пчела, все уши прожужжало: Оджалан, Оджалан, Оджалан. Он уже давно сидит в Имралы, получив пожизненный срок, однако все еще эхом звучит его имя и нисколько не утихла деятельность его боевиков.

Лейтенант предпочитает не думать о том, что турки травили курдов газом, лишали собственного языка и национальности, упорно называя их «горными турками» и самих курдов пытаясь убедить в этом.

Теперь «капризный ребенок» выбил себе не мытьем, так катаньем часть сирийской территории вдоль границы с Турцией. А ведь они привыкли воевать, работать не хотят, значит, будут совершать налеты на приграничные турецкие города, проникая через границу, торговать контрабандой и наркотиками, организовывать теракты, что они и делают. Ведь это курды. YPG, РПК — все они одним миром мазаны.

Савас увлекается стратегией и видит себя в будущем генералом, а то и министром обороны. Он выбрался из нищеты стамбульских кварталов, где жил бок о бок с греками и евреями. Но сейчас их там почти не осталось. Савас ловил рыбу с Галатского моста, мальчишкой торговал газетами, чтобы заработать хоть несколько лир для родителей, и жил мечтами когда-нибудь купить отцу и матери хотя бы хороший ковер вместо старого, истертого до дыр, что лежал на каменном полу их дома. А отцу еще шелковый ковер для намаза.

Йылдырым-старший до сих пор считает, что Савас чересчур горяч и слишком юн. Это обижает лейтенанта. Отец даже не торопит с женитьбой, потому что сын полностью поглощен службой. После выпуска из училища парень только однажды съездил искупаться на острова с двумя младшими братьями и прогулялся с ними по набережной Босфора в новенькой офицерской форме. Деньги отец тратить не позволил, припрятал в шкатулку в черном старинном, еще дедовом комоде под засиженным мухами портретом Ататюрка в каракулевой папахе и с золотой медалью Имтияз, с саблями на груди.

Савас еще в школе глядел на этот портрет и знал, что на медали написано «Патриотизм, усердие, мужество, верность». Об этом говорил учитель в классе, рассказывая о великом Ататюрке. И Савас уверовал, что слова на медали адресованы ему лично, мальчишке, который мог рассчитывать разве что на работу в порту или на рыбацкой шхуне матросом. Однако он так упорно и старательно учился, что его ждала другая судьба…

Еще немного, и придется выбираться из-под надежной брони БТРа, «источая мир» в виде шквала свинца. Йылдырым отер пот, стекавший по щекам из-под обтянутого камуфляжем натовского шлема.

Сейчас они возьмут эти приграничные города. Идлиб и так частично под их контролем, там турецкие полицейские патрули, а также Африн и прилегающие к нему территории. Ведь только формально их держит Свободная сирийская армия. Без турецких вооруженных сил, стоящих за спиной ССА, ей грош цена. Игиловцы прикормлены, хотя и трудно держать их под контролем. Весь Ближний Восток, и не только он, раскачан террором и цветными революциями, а значит, можно идти и брать. Собирать осколки империи воедино. С их-то крепкой армией, одной из сильнейших в мире.

Сирия, Ирак, Афганистан, Йемен, Иран — это уже сейчас вполне по зубам Турции. С поддержкой Штатов, их ядерными боезапасами, находящимися на базе Инджерлик.

Одно время пустили слух, что бомбы В-61 перевезли в Румынию. Да кто же доверит такое хранение жуликоватым румынам? Просто американцы заметали следы после мятежа летом 2016 года, когда под руководством Гюлена из Америки пытались свергнуть власть в Турции. Савас тогда еще учился в училище. Его не коснулись массовые увольнения военных и госчиновников.

Власть устояла, порядок навели, и ядерные бомбы остались в Турции.

Поможет и Израиль, ненавидящий Иран. И Катар, вероятно, и саудиты. Было бы только желание и условия пойти и взять. И заодно покончить раз и навсегда с курдским вопросом. Затем можно поквитаться и с Израилем…

Савас выпрыгнул из БТРа на пыльную дорогу, пригнулся и скомандовал своим бойцам укрыться за броней. Он только смутно видел вспышки выстрелов по ту сторону улицы сквозь мглу из густой пыли. Ураганный огонь оглушил и вызвал страх. Руки ходили ходуном. Одно дело мишени и бравурные речи командиров, а другое — пули, летящие в тебя со всех сторон.

Лейтенант Йылдырым упал в полный рост, вытянувшись в струнку, как по стойке «смирно». Пуля из снайперской винтовки пробила ему переносицу и принесла мгновенную смерть.

Мертвого лейтенанта оттащили с дороги, его кровь свертывалась в черные комки, смешиваясь с пылью. Солдаты погрузили командира в БТР и пошли в наступление.

С минимальными затратами турки взяли эти города и теперь контролировали не только Рас-эль-Айн и Эт-Тель-эль-Абьяд, но и стратегически важную трассу М4, проходящую вдоль сирийско-турецкой границы.

Турки намеревались продвигаться и дальше, захватывая города Рожавы — Сирийского самопровозглашенного Курдистана, уничтожая «террористов» из YPG, считая их бойцами филиала ненавистной Рабочей партии Курдистана.

Канал «Rojava Network» сообщал, что идут бои на подступах к Камышлы, где около двухсот тысяч населения. Турки наступали, попутно освобождая боевиков ИГИЛ, «Джебхат ан-Нусры» и других бандитских формирований, содержащихся в лагерях на территории Рожавы.

Многих из них турки снабжали оружием в ходе гражданской войны, многих завербовали их спецслужбы, некоторые полевые командиры переправляли в Турцию исторические ценности Сирии, награбленные в Пальмире, в церквях и музеях, и перегоняли колонны с контрабандной нефтью, лечились в турецких госпиталях. Освободив их из лагерей, выпустив сотни джиннов из бутылок, турки смогут придать новый толчок войне, раздуть угли, все еще тлеющие и способные обжечь всерьез.

Турок осуждали в Европе и в Америке. Громко и требовательно призывали прекратить наступление. Еще до начала операции «Источник мира» американцы оперативно покинули свои базы в пригороде Манбиджа (самая большая база авианаводчиков располагалась в Дадате), около города Кобани и в провинциях Эр-Ракка и Эль-Хасака. А после заявили, что на Турции лежат обязательства по защите гражданского населения сирийских городов, которые турки захватят, и США «удостоверятся, что эти обязательства будут выполнены».

Это напоминало циничное обращение к волку, схватившему добычу, которую перед этим американцы откармливали финансированием, оружием и моральной поддержкой. Волку разрешили съесть упитанного курдского тельца, но как-нибудь поделикатнее, не так громко урча и чавкая, не привлекая внимания, и хотя бы оставить кусочек, гуманизма ради.

И все же что-то у турок пошло не так…

Весна 2019 года. Москва

Пламя свечи то и дело вздрагивало, изгибалось, словно ослабевала невидимая нить, по которой пламя устремлялось кверху, а затем нить снова натягивалась, и пламя выпрямлялось, удлиняясь одновременно и начиная коптить. Огромный рыжий кот сидел на стопке рукописей и завороженно смотрел на пламя.

В комнате стояло несколько свечей, отвоевывая у темноты круги света, рассеивающегося по кромке этих кругов. В один из них попал письменный стол с черным квадратом монитора, отражающим кота и огоньки. На столе вороха бумаг, пухлые блокноты, маркеры и карандаши, смутный силуэт фикуса на окне, на ветке которого поблескивает красная шишка — елочная игрушка, забытая с Нового года. В другом круге часть дивана с комком красного мохерового пледа и чашка с чаем на широком деревянном подлокотнике, изодранный котом валик, обтянутый тканью с таджикским черно-белым узором.

Третий круг — содранные со стены обои, а под ними банка с водоэмульсионной краской и поверх нее валик. Сама хозяйка комнаты, журналистка Олеся Меркулова, стоя в темноте у окна, выглядывает во двор, вытянув длинную тощую шею. Кто-то бы сказал «утонченную», но Олеся обладает редким для женщин, а уж тем более для журналистов качеством — самокритичностью. Она считает себя обычной, приземленной даже. Никаких изысков, все по рабоче-крестьянски. Все подчинено работе. Отсюда небрежность в прическе и внешности. Балахонистая одежда и собранные на затылке в лохматый пук волосы.

В особенно горячую пору сдачи материала в печать или в эфир Олеся напоминает безумного профессора и так же выглядит, когда начинает собирать информацию. «Акула пера» — это не про нее, она скорее рыбка-клоун, готовая соприкасаться с ядовитыми щупальцами актинии, чтобы ее не сожрал более крупный хищник. Впрочем, от акулы она тоже переняла кое-какие качества: не спать сутками и постоянно шнырять по океану информации, вылавливать из массы мусора нечто съедобное. Хотя и несъедобное сойдет. Меркулова обладает акульей способностью выплевывать собственный желудок и промывать его в океанской воде.

На подоконнике валялся кусок исковерканного металла — осколок из аэропорта в сирийском Эш-Шайрате. Она была там год назад вместе с сотрудниками ФСБ. И едва не погибла вместе с ними. Как Олеся шутила, вернувшись: «Чуть не оставила кота сиротой».

По итогам командировки вышел сюжет про махинации «Белых касок» и немного про курдов YPG. Меркуловой удалось взять интервью у одного из них, она частично дала комментарии курда закадровым текстом, но теперь снова вернулась к той диктофонной записи.

Год назад она готовила материал, что называется, с колес, вернее, с шасси самолета, прилетевшего в «Чкаловский» и взметнувшего искристый снег на взлетно-посадочной полосе. Основной упор репортажа пришелся на «Белые каски», а интервью с курдом осталось втуне. Хоть и делала она интервью впопыхах, но все же…

Вчера Олеся отыскала тот диктофон и прослушала снова, рассчитывая выжать из этой записи еще на один полноценный репортажик. Она привычно стала записывать в блокнот каждое слово интервью. Так она врастала в материал, вспоминала свои ощущения, мимику говорившего курда, явно подражавшего Оджалану. Чуть полноватый командир YPG отпустил такие же усы, как у руководителя РПК, говорил вальяжно, развалясь на подиуме, покрытом ковром, и неторопливо перебирал четки крепкими не слишком чистыми пальцами.

Говорил он на курманджи. Переводил полковник Петр Горюнов, который выдавал себя там за багдадца Кабира Салима. Он даже продемонстрировал бдительным курдам свой старый иракский паспорт. На самом деле он работает в УБТ[4] ФСБ.

Меркулова весь год после возвращения в Москву собиралась с ним встретиться и взяться за него всерьез, чтобы вытрясти эксклюзив. Но Горюнов без конца мотался по командировкам. Как ни позвонит ему Олеся, он то в Узбекистане, то в Туркмении, то снова в Сирии. И все отшучивался, вспоминая, как они в модуле в Латакии резались с ней в картишки. Она деликатно напоминала, что Горюнов выдавал себя за ее мужа в той рисковой поездке по Сирии и пора бы вспомнить о супружеском долге. Дальше шуток дело не шло, но оптимистичная Меркулова не теряла надежды.

Кое-что в интервью было по-английски, но больше все-таки на курманджи. Педантичная Меркулова заметила странную особенность перевода, на которую не обратила внимания ни во время встречи в Сирии, ни позже, уже в Москве, когда готовила репортаж и закадровый текст.

Курд Салар Махуб говорил цветисто, горячо, конечно, совершенно непонятно и… очень много. Заметно больше того, что скромно переводил Горюнов чуть хрипловатым от постоянного курения голосом.

Можно было подумать, что полковник не слишком хорошо владеет курманджи. Однако Олеся успела за короткий срок той командировки понять, какая лиса этот голубоглазый, угрюмый, но в то же время чрезвычайно обаятельный полковник. Его негласный девиз: «Один пишем — два в уме». К тому же полковник Ермилов однажды «проговорился», что своего старшего сына Горюнов прижил от курдянки, а стало быть, курманджи худо-бедно должен знать.

Полковник Ермилов из ДВКР[5] ФСБ, старый приятель Меркуловой, она знакома с ним больше пятнадцати лет. И в той поездке в Рожаву, на север Сирии, Ермилов ездил вместе с Горюновым и Олесей. Его выдали за журналиста. Он хорошо говорит по-английски, и это облегчило работу Меркуловой с курдами, поскольку она так бегло по-английски общаться не умеет.

Так что заподозрить Горюнова в незнании языка Меркулова не могла. Просить сейчас разъяснений у самого Петра — дело бесперспективное. Отшутится. А чувство, что ее провели вокруг пальца с переводом, выводило журналистку из равновесия.

Ее собственное интервью, полученное с риском для жизни, вынули у нее из клювика — ненавязчиво, просто ловкость двух смуглых рук с длинными крепкими пальцами. Такие пальцы должны держать скрипку и смычок, но гораздо ловчее они обращались с автоматом, который Петр не выпускал из рук все время поездки и стрелял одиночными, пока ждали группу, отбиваясь от напавших на них боевиков «Ан-Нусры».

Какие детали Горюнов утаил? Намеренно? Или потому что они с Ермиловым преследовали совсем другие цели в той вылазке к курдам — это теперь уже неважно. Петру, вероятно, просто не интересна была болтовня курда, и он переводил через пень-колоду.

Меркулова тут же достала пухлую записную книжицу в бирюзовой обложке и начала сосредоточенно искать. Кто только не попал в этот заветный список — от настройщика пианино до генералов МВД, от артистов цирка до следователей СК и ФСБ. Среди них затесался студенческий приятель — курд Араз Мирзоев, которого называли в шутку Араз-Адвас. Он не обижался.

Араз не стал журналистом и теперь владел рестораном на набережной Москвы-реки. Там он и принял Олесю, обрадовавшись ее звонку. После взаимных реверансов: «Видел тебя по телеку» и «Какой у тебя уютный ресторанчик», они удалились в его кабинет на втором этаже, взобравшись по гулкой винтовой черной лестнице.

Из приоткрытого окна кабинета пахло весенней рекой и слегка соляркой. Меркулова с неохотой отказалась от предложенного обеда. Обычно она старалась есть везде, где предлагают, и в любое время. Работа журналиста подразумевает чувство постоянного голода, и не только информационного. Сейчас она торопилась и не хотела отвлекаться от главного.

— Ты не будешь трепаться, а, Аразик? — Олеся взглянула на него, гипнотизируя черными глазищами.

— Здрасьте, приехали! Когда я трепался? Я молчаливый, одинокий, — он кокетливо поморгал длинными ресницами, почесал короткую бородку, красуясь. На пальце у него блеснул серебряный перстень явно с недешевым зеленым камешком.

— Ладно тебе! — ничуть не смутилась Меркулова.

Она еще в институте обратила внимание, как он на нее заглядывается, потому и пригласил тогда на свадьбу своего брата. Имел виды. Но Олеся легкомысленно игнорировала. На свадьбе она и узнала, что он не армянин, а курд и знает курманджи.

— Мне надо, чтобы ты прослушал одну запись. Это интервью. И дословно перевел с курдского. А потом забыл обо всем, что услышал. Запись — мой эксклюзив. Усек?

— Кому я могу растрепать? Своему шеф-повару, что ли? Я, к счастью, отошел от журналистских дел. Садись, что же ты стоишь! — он указал на массивный кожаный диван в углу кабинета. Около него на столике стояли бутылки коньяка, виски и ликера. — Журналистика, знаешь ли, напоминала мне всегда погоню. Неизвестно куда и неизвестно зачем, но бежишь. Впереди несутся такие же охотники за информацией, взмыленные, голодные, борзые. Как стая летучих мышей с открытыми ртами. Авось по дороге что-нибудь само в пасть влетит.

— Тут скорее дело политическое, — усмехнулась Олеся удачному сравнению приятеля. — Все же ты зря переквалифицировался. У тебя явный дар фельетониста.

— Ну уж! А что касается политики, тем более. Упаси меня бог лезть в эту трясину. Особенно что касается курдского вопроса. Там непролазные дебри. Группировки. Борьба за власть и территории. Все это скучно и бесперспективно. Лучше делом каким-то заниматься. Вот я и… — он обвел рукой свой кабинет. — А между прочим, мой брат уехал в Северный Ирак, в русский батальон, в горы Кандиль. И еще некоторые наши знакомые там. — Араз погрустнел. Ему эта тема была неприятна.

— Постой, а его жена?

— С ним уехала, — Араз поерзал в кресле, явно не желая развивать больную для семьи тему. — Не сиделось им дома. Поехали искать приключения и бороться за свой независимый Курдистан. Мираж, миф…

— Думаешь, они не объединятся? Я имею в виду, не будет единого Курдистана?

— Сама посуди, — Араз налил ей вишневого ликера в рюмочку, себе коньяку. — Иранские курды — это одно, иракские — другое, сирийские — третье, я уж не говорю про турецких. У всех у них есть свои организации, связанные весьма опосредованно. Молодежь, в большинстве своем, не знает курдского. Они фактически ассимилировались в тех странах, где живут. Чего еще надо? Да и как ты себе представляешь отдельное государство? На чьей территории? За чей счет? — Он выпил и предостерегающе покачал пальцем: — Только не вздумай использовать мои слова как комментарий некоего обрусевшего курда к своим репортажам. Знаю я эти журналистские штучки! Небось обвешалась диктофонами?

— С тобой я бы не стала такое проворачивать, — обиделась Олеся довольно натурально. Мыслишка-то у нее мелькнула… — Так переведешь?

— Да без проблем! Что у тебя? Запись, видео или стенограмма? Диктофон — это хуже. Лучше бы глазами пробежаться по тексту.

Меркулова достала из своей сумки маленький цифровой диктофон и блокнот. И стала наблюдать за выражением лица курда, попивая ароматный и густой ликер.

Араз закурил и сперва слушал молча, снисходительно улыбаясь и попыхивая сигареткой. Потом он засмеялся, подался вперед, смял сигарету в пепельнице и тут же нахмурился, вслушиваясь. Знаком показал, чтобы Олеся остановила запись.

— Любопытно. Как ты туда попала? Это же в Сирии? — он поднял руки вверх. — Ладно, ладно, понял, никаких вопросов. Забавная у тебя там компания собралась. Они оба курды?

— Почему ты так решил?

— Разве этот хриплый тип не курд? Он прекрасно знает язык, но переводит весьма своеобразно. То есть как заблагорассудится. А вообще, — Араз потер кончик массивного носа с горбинкой, — он, наверное, араб. Что ты улыбаешься? Знаешь, что ли, кто он на самом деле?

— Неважно, — отмахнулась Олеся. — Давай ближе к делу. Мне нужно слово в слово. А что ты засмеялся, когда слушал?

— Да этот курд распинался, цитаты приводил. Вспомнил Орбели, кстати, армянина, нашего советского академика. «Растеряли своих сынов под обличием иранцев, турок, арабов, армян, растеряли сынов, имена которых в качестве имен славных поэтов, музыкантов, полководцев украшают историю народов». Это как раз к нашему с тобой разговору о невозможности объединения. Растворились курды в мировом пространстве. А те, что кучкуются в Ираке и Сирии под эгидой различных партий, я не имею в виду обычных мирных мужчин, женщин, детей, а тех, кто с оружием в руках, кто ходит на грани закона и борьбы за свободу, — у них сбились ориентиры. И грань эта, по которой они ходят, тонка, как рыболовная леска. Деньги нужны на борьбу, а легкий способ их добыть какой?

— Понятно, — Олеся покивала. — Я всегда считала, что все подобные организации имеют черную сторону медали. Теневую. Порой сплетенную с мафией. И баскская ЭТА, и колумбийские FARC, ирландская ИРА, турецкая РПК. Цели почти святые, а методы их достижения — драконовские. Наркотики, шантаж, похищения, террор. Благими намерениями…

— Ну что касается курдов, я бы не был столь категоричен, — Араз поворошил свои густые волосы. Его заверения в полной аполитичности разбивались о его же курдское самосознание, которое жило в нем помимо воли. Как будто некто однажды тронул струну, и она звучит до сих пор, отражаясь в каждом курде эхом, где бы они ни были — во Франции, Германии, Турции, Армении, России, по всему миру. — Их приперли в Турции. На должности приличные не брали. Изгои, одним словом. А что еще остается? Вот многие и ушли в бандиты.

— Так из-за чего ты смеялся? Ведь не из-за цитаты?

— Из-за перевода. Твой переводчик опускал все лирические отступления, рассчитанные на чувствительную публику, словно он неплохо знает курдов с их лозунгами и неким позерством, что ли. Циничный он тип, твой толмач.

— Никакой он не мой! Давай ближе к делу. О чем он еще умолчал в своем переводе?

С довольно оскорбительной понимающей ухмылочкой (по поводу ее слов «он не мой») Араз забрал у Олеси блокнот и стал быстро записывать перевод, включая и выключая диктофон.

…Уже дома она начала анализировать его записи. Кроме «лирических отступлений» в самом деле не так уж много добавилось нового. Горюнов отфильтровал информацию словно умелый журналист, только, как выразилась про себя Олеся, жестко ангажированный. Он явно вознамерился представить курдов теми, кто они есть, без романтической вуали.

Однако некоторые отступления от интервью показались Меркуловой очень любопытными.

…— Вынуждены были пойти на сделку с американцами. А что нам оставалось? — говорил Салар Махуб.

— Но вы же от русских получали помощь и поддержку, — напомнил Горюнов.

— Да, они помогали! Но они же сговорились с Саддамом и поддерживали его, бросив нас? Это как? А его братец травил нас химией.

— Иракских курдов, — уточнил Горюнов.

— Наших братьев, — возразил курд. — Ты просто араб, тем более из Ирака, поэтому к нам так относишься. Я даю интервью русской журналистке, а не тебе.

— Молчу, молчу.

— Если бы не Карайылан[6]… Нам звонили надежные люди от его имени о твоем приезде. Переводи. Девушка ждет…

Олесю удивило, что Горюнов не побоялся препираться с Саларом в тот момент, когда их жизнь зависела от этого самого Салара. Ермилов в стане курдов стремился повидаться с англичанином из «Белых касок». Только там, на севере Сирии, он мог это осуществить.

Интервью стало своего рода прикрытием встречи, деталей которой Меркулова не знала. Но в данном случае и не стремилась выпытать ни у Ермилова, ни у Горюнова. Чувствовала, что они не расскажут и не следует влезать еще и в эту тему. Олеся и так теперь никуда не совалась за границу благодаря знакомству с этими двумя типами и репортажам, которые сделала с их подачи. Никто ей не запрещал выезжать, но она сама справедливо опасалась провокаций.

Перечитывая раз за разом записи Араза, запинаясь за его острый, угловатый почерк, она выпила уже две чашки кофе и все не могла уловить, что же ее беспокоит в этих словах Салара, переведенных только сейчас.

На первом словесном столкновении Горюнов все же не успокоился и продолжил задирать Салара. Зачем он это делал? С какой целью? Олеся голову сломала, пытаясь ответить на эти вопросы.

Несколько минут она тешила себя надеждой, что он хотел раскачать курда на откровения для нее, Меркуловой, чтобы интервью получилось нестандартным. Однако, в конечном счете, пришла к выводу, что задиристость просто в его характере и к тому же есть у Горюнова внутренний дискомфорт, связанный с курдским вопросом, вызывавшим у него болезненную реакцию, как у человека, который хорошо знает недостатки курдского движения, но при этом болеет за них душой. И потому не приемлет демагогов, затесавшихся в среду РПК или YPG, как в данном случае. У Горюнова, очевидно, существовала своя теория, свое решение этой проблемы, которое он держал при себе.

Салар и Горюнов снова сцепились, когда курд упомянул о самопровозглашении Курдской федерации Рожава, созданной на севере Сирии в 2016 году. Салар утверждал, что Россия одобрила это решение. Курды в самом деле в тот период приезжали в Россию, проводили переговоры.

— Никто это не одобрял, — возразил Горюнов. — В том числе и Россия. Вне рамок переговорного процесса с арабами ваше самопровозглашение просто не имеет смысла. Разве что «евреи», как всегда, не сказали ни да, ни нет. Дескать, на их делишки в Сирии это не повлияет.

— Я тоже не люблю янки, — внезапно согласился Салар. — Даже больше, чем ты можешь себе вообразить. Но за Россию ты бы помолчал, араб.

— Вы вобрали арабов, ассирийцев и даже чеченцев с армянами в Алеппо и в Аль-Шаибе в свои «территории», — Араз поставил слово в кавычки, явно подразумевая скепсис, с каким это было сказано. — Пока они согласились. Им это лучше, чем жить под даишевцами или получить пинков от президента Сирии за предательство. Но до тех пор, пока не придется воевать за вашу Рожаву. Арабы не слишком усердствуют в боевых действиях, не так ли, хотя и вступили в ряды YPG.

— Вот ведь назойливый ты, Кабир! Я думаю, здесь скоро ничего не будет. Ни Курдистана, ни Сирии, ни американцев… Придет доктор и всех тут вылечит…

В этот момент диалога Горюнова позвал Ермилов. Они отвлеклись ненадолго, и беседа возобновилась минут через пять. Но разговор пошел уже о другом.

Меркулова не сразу поняла, почему слово «евреи» Араз выделил кавычками. Из контекста никак не следовало, что это сказано в переносном смысле. Да и кого в переносном смысле могут называть евреями? Какой «доктор»? Это что, мифологическое нечто? Может, у курдов есть какое поверье?

Она пошла на кухню за очередной чашкой кофе, запинаясь о рулоны обоев, лежащих в коридоре. Утром должен прийти электрик, чтобы переставить розетку, и можно будет доделать ремонт. Но ей уже было не до ремонта. Олеся торопливо набрала номер телефона и, зажав трубку между плечом и ухом, спросила:

— Аразик, не отвлекаю? Я за разъяснениями. Ты что-нибудь про вашу мифологию знаешь? Ну что ты ржешь? Ай! — она плеснула кофе коту на хвост, и тот царапнул ее руку.

— Чего там у тебя? Смеюсь оттого, что ты неутомимая совершенно. Я бы так не смог. Поэтому я держусь поближе к кухне. Вот теперь и ты смеешься над бедным курдом. Лучше бы сходила со мной куда-нибудь. Давай в Большой?

— Большой подождет, — Меркулова оценила жест, зная сколько стоят билеты в Большой театр. — Ты написал «евреи» в кавычках. Что ты имел в виду?

— Не знаю, что хотел сказать твой приятель-араб… — Араз сделал многозначительную паузу, но Олеся молча ждала продолжения. — Его курд все время называл иракцем. А эти ребята, особенно после вторжения американской коалиции, прозвали американцев евреями. Для них это одинаковое вселенское зло. Твой друг явно жил в Ираке, раз его обработала исламская суннитская пропаганда. Это на подсознании.

Олеся еще раз подивилась, насколько осведомлен Араз, демонстративно отрекавшийся от своей бывшей профессии и от всего, что с ней связано. Она не удивилась бы, узнав, что он под псевдонимом строчит материалы в ведущие СМИ, а скорее всего, в интернет-издания. И эта догадка не пришлась ей по душе.

Она не стала выяснять подробности про «доктора», решив, что эти вопросы лучше разъяснить у других людей, которым больше доверяет. Скажем, у того же самого «араба» или у Ермилова, даже если тот будет ворчать, как обычно, что Меркулова лезет куда не следует.

Телефон Горюнова пробормотал невразумительно по-арабски, наверное, о недоступности абонента, из чего Олеся заключила, что Петр не в России. Небось оставил мобильный в шкафчике в модуле в Хмеймиме и с ксивой Кабира Салима лазит по просторам Сирии, мимикрируя то под араба, то под курда, а то и под турка. Журналистка слышала, как Горюнов говорил по телефону с каким-то турком.

Едва Меркулова дала отбой, подумала, что напрасно ему позвонила. В конце концов, он ведь отлично слышал слова курда и, если и обратил на них особое внимание, вряд ли посвятит ее в свои размышления по этому поводу.

«Да и что такого сказал Салар? — пристыдила сама себя Олеся. — Ермилов меня высмеет».

Она так думала, но сама уже набирала его номер, запоздало встревоженно взглянув на часы. Шел десятый час.

Ермилов в той их совместной командировке годичной давности в Сирию получил легкое ранение, и вежливая Меркулова первым делом спросила, как его драгоценное здоровье, не дожидаясь, когда ей намекнут на поздневечернее время.

Олеся в принципе не страдала деликатностью, вспоминала про этот атавизм интеллигентного человека только по необходимости, а Ермилов привык, что почти из любого разговора, даже кажущегося на первый взгляд бессмысленным, можно выудить пользу для дела.

Меркулова услышала в трубке на заднем фоне детский девчоночий визг, чье-то шиканье, а затем капризное: «Ну па!» Представив полковника заботливым папашей, Олеся улыбнулась. А Ермилов, зажав трубку ладонью, прикрикнул на дщерь неразумную: «Наталья, дождешься у меня». Журналистка все же услышала, но никак не отреагировала.

— Ты ведь не о моем здоровье справиться решила? — утихомирив дочь, спросил Ермилов насмешливо. — Раны я зализал. Но ты ведь, лиса, чего-то хочешь?

— Как бы так по телефону сказать? Это как раз связано с той поездкой и моим интервью. Ты помнишь, с кем я говорила?

— Разумеется.

— И кто переводил, ты тоже помнишь? Так вот, он не дословно перевел. Я вернулась к тем материалам, нашла переводчика.

Ермилов вздохнул:

— И что ты там узнала?

— На первый взгляд, ничего, — огорошила его Олеся. — Но… Была пара фраз, которые меня зацепили. Хорошо бы снова туда съездить и переговорить с тем парнем подробнее.

— Ага, — снова вздохнул полковник. — Тебе не хватило одного раза? Может, тебя все-таки контузило тогда? Я бы сделал скидку на контузию, но придется просто-напросто послать далеко и надолго.

— Пошли меня, — обрадовалась Меркулова. — У меня никаких обязательств нет, и я пойду куда глаза глядят. А глаза у меня глядят… — начала было она мечтать вслух о том, как феерично она развернет свою журналистскую деятельность на полную катушку, если ее никто не будет контролировать.

— Но-но, — строго предостерег полковник. — Я же не послал. Однако ты мне руки выкручиваешь. Посажу тебя под замок когда-нибудь.

— Основания? — напомнила она о юридической стороне вопроса, но с улыбкой, понимая, что и Ермилов шутит, ворчит привычно. Они всегда так пикировались.

— Сделаем так, — он зашуршал страницами, по-видимому, ежедневника. — Я сейчас в цейтноте, впрочем, как всегда. Пришлю к тебе завтра своего сотрудника к вечеру. Где тебе удобно?

— Адрес ты мой помнишь? — Олеся улыбалась, памятуя, как однажды Ермилов явился к ней домой по делу, но немного выпивши перед этим на поминках друга.

— Удивительно, как ты притягиваешь неприятности.

— Почему неприятности? Обычно это приводит к созданию первоклассного материала, — похвалилась журналистка.

— Скромность — это не твоя сильная сторона, — урезонил Ермилов.

Оставшуюся часть вечера Меркулова переписывала интервью на другой диктофон, а рукописный перевод Араза просто отксерила.

* * *

Майор Вася Егоров нажал на дверной звонок, но за обитой черным дерматином дверью царила тишина. Из-под двери пахло то ли дымом, то ли благовониями и… кошкой. Вася чихнул и увидел соскользнувшую с двери на пол записку: «Стучите! Звонок не работает».

Шеф отправил его к журналистке Меркуловой с таким скорбным видом и такими строгими напутствиями, словно на фронт товарища посылал, на верную погибель. А ведь поговаривают в их отделе ДВКР, что Ермилов с журналисткой старые друзья. Мог и сам с ней разобраться.

«Не поддавайся на льстивые речи, забери диктофон, никаких расписок не оставляй, — увещевал Ермилов. — Поменьше с ней бла-бла. Она может твой треп записать».

Егоров знал за собой грешок — несдержанность. Вот и тогда после слов шефа он выпалил:

— А отпечатки пальцев тоже там не оставлять, шеф?

Полковник поглядел на Егорова свирепо. Зануда Ермилов известный. Дотошный до дрожи подчиненных. Перестраховщик. Удивительно, что его держат в военной контрразведке, да еще начальником отдела назначили, при том, что пришел он сюда из Генпрокуратуры. Сидит в нем эта изуверская прокурорская начинка.

Вася лукавил, придираясь к шефу. Ермилов ему, в общем, импонировал, хотя и доставал изрядно молодого сотрудника, кадрового фээсбэшника, да еще и потомственного. Отец до полковника дослужился и возглавлял сейчас службу безопасности одного из крупных московских банков, а дед так вовсе генерал-майор. Но тот в нелегалах был, пока не погорел в Австрии еще в молодости. Работал и в Польше. Потому и отец Василия получил имя Стефан. Отец в свое время тоже стремился в нелегалы, да и сам Вася. Но младшему Егорову, кроме английского, языки не давались.

Глядя на черный дерматин двери квартиры Меркуловой, он призадумался, как можно постучать по мягкой обивке. В итоге пошлепал по ней ладонью. Одернул черную курточку и пригладил короткий русый чубчик.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и высунулись две головы — женская и кошачья, рыжая и… лающая. За спиной Меркуловой царила темнота. Егоров слегка оробел.

— Я от Ермилова, — кивнул он неуверенно и вытянул шею, чтобы еще раз взглянуть на номер квартиры. Не ошибся ли? Было ощущение, что у него сейчас спросят пароль.

— Не пугайтесь, у меня кот юные годы провел с собаками, отсюда такие дурные привычки. С кем поведешься, того и наберешься. У вас собаки нет?

Напряженный Василий едва не засмеялся. Вот и пароль!

— С собой? — он оглянулся, словно собирался спасаться бегством. Похоже, журналистка с приветом.

— Да нет же! Котовский не выносит собачий запах. Может укусить.

— Ах, в этом смысле! Нет-нет, я чист, — пошутил он.

Дверь приоткрылась шире. Внутри тьму с трудом разгонял свет нескольких свечей. Вот откуда пахло дымком.

— Не пугайтесь, — повторила она, — я делаю ремонт, и мне попался электрик-шарлатан. Этот паразит сотворил короткое замыкание. Зато таким образом хорошо маскировать беспорядок в квартире. Давайте куртку и проходите в комнату. Там свечей больше. Не наступите на кота и на обои.

— Как же вы теперь без света? — Василий подсветил себе дорогу фонариком мобильного телефона.

— Завтра четвертую электрика, — то ли в шутку, то ли всерьез сказала Меркулова. — Меня зовут Олеся.

— Василий, — представился Егоров, выискивая место, куда можно сесть без ущерба коту, обоям, краске и рукописям. — Да я, собственно, ненадолго. Мне сказали, что у вас имеется некая аудиозапись. Я бы ее забрал, если вы не возражаете.

— Дело даже не в той записи, а в особенностях перевода, — Олеся крепко схватила его за локоть, подвела к дивану и усадила. Передвинула плошки со свечами на журнальный столик, поближе к гостю. — Вот, читайте. Поясню, это интервью дал мне курдский командир одного из подразделений YPG довольно высокого ранга. Ваш шеф знает, он присутствовал при беседе. Выделенное маркером мне перевели только вчера.

Егоров внимательно прочел все интервью, хотя слезились глаза от свечного света и дыма, и трижды перечитал выделенное маркером, казавшимся в темноте серым. Пожал плечами и прочел еще раз, пытаясь абстрагироваться от странноватой обстановки в квартире незнакомой женщины, дышавшей рядом в интимной близости, и поблескивающих недобро с письменного стола глаз воспитанного собаками Котовского.

— Кто вам переводил? — вдруг строгим, пожалуй, даже ледяным тоном спросил он, встряхнув копии записи Араза.

Олеся опешила от разительной перемены. Паренек, показавшийся добродушным малым, увальнем, выкормышем мягкотелого Ермилова, на поверку не так уж прост.

Меркулова успела разглядеть его на лестничной клетке. Этакий верзила с русыми коротко стриженными волосами, только челка чуть подлиннее, как в советские годы, на правый бок зачесана, крепкие шея, плечи и руки, обтянутые тесноватой курткой, облегающей избытки мышц, и возмутительной молодости. Немного скандинавское рубленое лицо с острыми скулами, почти квадратным подбородком, ярко-голубыми глазами в обрамлении пушистых ресниц и проступающая светлая щетина в сочетании с именем Вася создавали образ древнерусского богатыря, лежавшего на печи и явившегося по щучьему велению, по меркуловскому хотенью.

И вдруг на тебе! Как некультурно: «Кто переводил?»

— Кто надо переводил, — не менее холодно и мгновенно отреагировала Олеся.

— Вы мне на всякий случай имя-фамилию, адресок этого товарища запишите, — продолжал гнуть свою линию «богатырь», еще, по-видимому, не осознавший, что перед ним «владычица морская», то есть владычица пера, видеокамер и мастерица русской словесности во всех проявлениях этой самой словесности.

— Дорогой вы мой, Василий, как вас по батюшке?..

— Стефанович, — буркнул Егоров, чувствуя копчиком, что сейчас ему выцарапают глаза в две руки и в две рыжих мохнатых лапы.

— Так вот, дорогой Василий Стефанович, я вас позвала не переводчика обсуждать, а содержание интервью. Вернее, нескольких странных фраз. Ну если вы не уловили сути, то нет смысла тратить ваше драгоценное время.

При этом Меркулова продолжала сидеть, хотя тон и смысл сказанного подразумевал, что она вознамерилась проводить гостя до порога. Но Вася словно прирос к дивану.

— Хорошо, дорогая Олеся…

— Николаевна, — с улыбкой подсказала Меркулова, уловив изменения в тоне гостя.

— Дорогая Олеся Николаевна, начнем сначала. У вас ведь есть диктофонная запись?

— Угу.

— Хорошо бы мне стать ее счастливым обладателем.

— Могу включить.

— Нет, мне бы ее с собой забрать.

— А там ничего интересного, — беспечно махнула рукой Олеся. — Перевод ведь у вас в руках.

Василий вздохнул и снова принялся читать, пытаясь понять, что от него вообще хотят? И Ермилов, и эта журналистка.

— Включите, — распорядился он.

В темноте комнаты раздались шорохи, голоса на заднем фоне на незнакомом языке, затем заговорил хрипловатый голос. «Ни бельмеса не понятно», — покивал Вася, изображая глубокую задумчивость.

— Кто из них кто? — наконец не выдержал Егоров, знаком показав, что можно остановить запись. — Хриплый это кто?

Олеся замялась, не зная, может ли она называть фамилию Горюнова даже Егорову. Годы общения с Ермиловым научили ее подобной осмотрительности, хотя сам Ермилов и сомневался в ее рассудительности.

— Переводчик, — вышла она из положения.

— Тот же самый? — он тряхнул бумагами с письменным переводом.

— Нет конечно. Тот переводил в Сирии. А этот уже здесь. Если ваш начальник сочтет нужным, он расскажет, кто был первым.

Егоров и сам уже догадался. Сопоставил три факта — великолепное знание языка, знакомый голос (его несколько раз Василий слышал по телефону — у Ермилова слишком громкий динамик в мобильном) и дружба с шефом. Все указывало на Горюнова, бывшего уже легендой сначала нелегальной службы СВР, а теперь и УБТ ФСБ, куда он попал, став «погорельцем».

— Допустим, — Вася тоже не произнес фамилию общего знакомого. — Зачем вам понадобился второй перевод? Переводчик тоже кто-то из наших?

— Не из ваших. А первый перевод — не полный. Переводил «ваш» человек как бог на душу положит. Вернее, так, как ему заблагорассудится. Вышел уже в эфир тот, первый вариант. Я решила вернуться к материалу и обнаружила некое несоответствие.

— А вы можете поручиться за достоверность второго перевода? Насколько он квалифицированный специалист?

— Мы ходим по кругу, а вы пытаетесь выведать у меня фамилию переводчика.

— Не помешали бы его установочные данные, — пробормотал Егоров. — Он надежный человек?

— Какая разница? — Олеся вздохнула, и пламя свечей затряслось, словно от смеха. — Это не секретное интервью. Иначе бы ваш начальник отобрал его у меня сразу же, еще там, в Сирии.

Егоров покивал. Он не хотел выглядеть профаном, но все же спросил:

— Может, я чего-то не знаю, а что вас, собственно, в этом дополнительном переводе смущает? Мало ли по какой причине «наш» переводчик скорректировал слова курда.

— Да не интересует меня его мотивация! — начала раздражаться Олеся. — Прочтите еще раз. Только не обращайте внимания на лирические отступления.

Василий перечитал и наконец начал понимать, к чему клонит Меркулова. «Доктор». Да, определенно это ключевое слово, проскочившее вроде как мимоходом. В нем содержится какой-то смысл, если переведено правильно. А если нет?

— Я возьму этот перевод? — спросил Егоров, никак не демонстрируя свою догадку. — И нужна сама диктофонная запись.

— Зачем она вам? — Олесе стало скучно. Ермилов схватывал на лету все ее полунамеки, а этот «богатырь с печки» туповат. Или прикидывается? Меркулова решила проверить: — Вы же ничего не услышали настораживающего, так незачем и диктофон брать.

Раздраженный Егоров свернул письменный перевод и бесцеремонно сунул во внутренний карман пиджака.

— И все-таки дайте, — попросил он нехотя.

— Вы не доверяете второму переводу и хотите перепроверить? — разоблачила его Олеся. — Напрасно! Доктор, он и в Африке доктор. На всех языках. Вы ведь на это слово обратили внимание?

— Он вообще адекватный, тот курд? — не стал отвечать Вася, торопливо опуская диктофон в тот же карман. — Может, контуженый?

— Его не сделали бы командиром, — Меркулова пожала плечами, ее подмывало взять с парня расписку, но она не стала перегибать палку и даже решила проявить гостеприимство: — Чайку выпьете?

— В следующий раз, — Егоров встал и начал пятиться из комнаты, выискивая глазами Котовского, чтобы рыжий не напал со спины.

Вася выбрался из квартиры с предосторожностями, вышел из подъезда и с облегчением вдохнул влажный весенний вечерний воздух. Сюда он ехал в надежде под благовидным предлогом свинтить домой пораньше после встречи с журналисткой, проигнорировав обычное вечернее совещание.

Но теперь изменил решение и через сорок минут уже шел по длинному коридору дома два к кабинету, который делил с капитаном Леней Говоровым. Сосед где-то ходил, заперев кабинет, но раз на месте его зимние сапоги, в которые мерзлявый Леня облачается, когда едет домой, значит, скоро вернется.

У Василия на письменном столе стоит модель автомата Калашникова, искусно выполненная из бронзы и дерева, оставшаяся со времен его работы в Ижевске. Он начинал свою службу в Удмуртии, в том числе и в концерне «Калашников», работая в отделе экономической безопасности УФСБ по Удмуртской Республике. Там же, в Ижевске, родился сын Валерка, которому уже одиннадцать лет.

Васю помариновали крепко, прежде чем перевести сначала в московское управление ФСБ, а потом и в центральный аппарат, в ДВКР, куда его перевода затребовал сам Ермилов после одного совместного с УФСБ мероприятия, где Вася отличился. Так он стал военным контрразведчиком.

Об Ижевской части своей биографии Егоров не жалел. Там он настрелялся вдоволь, благо были возможности, и стрелял, как финн Симо Хяюхя в финскую или русский тезка Василий Зайцев — снайпер Великой Отечественной войны. На Хяюхя ему хотелось походить только в меткости, а не внешне (финн схлопотал разрывную пулю в голову, и пол-лица у него словно сползло с черепа). Правда, дожил убивец наших красноармейцев аж до девяносто семи лет…

В связи с переводом в центральный аппарат майору померещились великие перспективы, но мариновать его продолжили и здесь на мелких поручениях вроде сегодняшнего.

Леня блеснул очками в дверном проеме. Красный, встрепанный, явно его шеф пользовал.

— Отдыхаешь? — поинтересовался нервозным тоном Леня. — Шеф про тебя спрашивал.

Егоров поначалу удивлялся, зачем Ермилов взял в отдел Леонида. Это произошло через полгода после прихода самого Василия. Говоров — панический тип, краснеет, потеет, однако подобное состояние никак не сказывается на его работе. Причем запоминает Леонид все феноменально.

Сам Говоров порой жаловался, что запоминание происходит помимо его воли, и голова похожа на урну у Казанского вокзала, которую обходят своим вниманием городские коммунальные службы. Он незаменим, когда во время работы по какому-либо делу приходится аккумулировать много цифр, фамилий и фактов.

Василий подшучивал над Леней, дескать, научили того мнемотехнике в академии и случайно запустили сложный механизм в мозгах, теперь не остановить. Однако Говоров утверждал, что это у него с детства, и он помнит даже, сколько стоили игрушечные машинки, пистолеты и конфеты, не забыл, как ни старался, имена-отчества-фамилии всех учителей и одноклассников и так далее, и тому подобное. Вася успокаивал: «Раз медкомиссии проходишь, значит, не псих. Все с тобой в порядке».

— Слушай, Леонид, вот ты кладезь информации. Кто у нас по-курдски кумекает? Кто вообще по ним работает?

— «Турки», в академии курдский знают, — пропыхтел Говоров, вставляясь в зимние ботинки. — Позвони Денисову. У них есть ребята, кто с курдами общается. В частности, с русским батальоном. Агентура, то да се. А вообще, Горюнов из УБТ курманджи знает, — он выпрямился и отер взмокший лоб. — Он ведь с нашим Ермиловым дружит. Правда, я думаю, наш-то с ним напрасно связался. Про Горюнова разное говорят. Но факт остается фактом — Ермилов вернулся с ранением. А Горюнов целехонек. И довольный такой. Я его месяц назад видел, он забегал к шефу. Тяжелый человек. Как его в нелегалы взяли?

— Тебя спросить забыли! — Вася уже набирал по внутреннему телефону номер Денисова из турецкого отдела. — Роман Георгич, добрый вечер. Что?.. — майор заулыбался. — Не очень добрый? Ну что ж так? А я за помощью. Не мог ли кто-нибудь у вас перевести мне пару фраз с курманджи?.. Да нет, не переквалифицировался.

Говоров заматывался в шарф и прислушивался к разговору.

— Это было бы очень хорошо. Он сам подойдет или мне к вам? Ага. Все, жду.

— Как же, пригласят они к себе. Все таятся. А вдруг чего в коридоре или кабинете услышим? Конспирация, — дежурно повозмущался Леня.

— Ты, кстати, все убрал со стола? — вытянул шею Василий. — Нечего нашими документами светить.

— Так точно. Секретчик нашелся, — уже из-за двери огрызнулся Леонид. — К шефу-то зайди. До завтра!

В ожидании человека, способного подтвердить или опровергнуть перевод с курдского, Василий открыл окно. Снаружи подмораживало, холодный воздух ринулся в душный кабинет через огромное окно. Движение вокруг дома два начинало к этому часу иссякать, размытые красные стоп-сигналы во влажном от мороси пространстве московского центра казались речными бакенами или морскими буйками, обозначающими безопасный фарватер — по направлению к дому. Пахло бензином и кофе, как шлейф уходящего рабочего дня. А Егоров к тому же обонял и запах предстоящего домашнего концерта. Вика не преминет выказать справедливое возмущение. Завтра у Валерки алгебра, а сынуля ни в зуб ногой. Приходится с ним заниматься, благо Василий не гуманитарий, а сугубо человек цифр и четких геометрических фигур. Виктория вообще-то сама инженер, но мать Валерка не слушается и ее объяснения не воспринимает. Приходится отдуваться Васе.

В дверь постучали. Незнакомый оперативник, представившийся Сергеем, внимательно прослушал отрезок записи, так взволновавший сперва Меркулову, а теперь и Егорова. Для чистоты эксперимента Василий не дал ему второй перевод. И получил точно такой же, в котором фигурировал загадочный «доктор», который придет и всех вылечит.

— Но какой это может быть доктор? Шутка, что ли? — пытался добиться хоть какого-то объяснения Егоров.

— Никакой иронии я не уловил, — Сергей взглянул на наручные часы, явно рассчитывая попасть домой в ближайшее время, а не сидеть с приунывшим Егоровым до ночи.

Василий чувствовал себя в роли Валерки, который завтра предстанет перед непробиваемой учительницей алгебры без знаний и с перспективой получить двойку. В роли учительницы для Егорова-старшего выступит Ермилов. Правда, без классического учительского пучка на макушке, а с крепкой залысиной.

Шеф вот-вот потребует отчитаться о визите к журналистке. Вася всеми фибрами души и пятой точкой чувствовал, что звонок уже дал старт из кабинета Ермилова и по опломбированным проводам несется в направлении майора.

— Но это ведь в переносном смысле «доктор»? — грустно спросил Егоров. — Не врача же он имел в виду.

— Я бы подумал, что это прозвище, — Сергей шмыгнул носом и снова взглянул на часы. — Доктором ведь может быть и некто имеющий высшее образование. Вот в Бразилии, скажем, тех, кто окончил любой институт, всех «доторе» зовут. И не обязательно медицинский. Сечешь?

Вася кивнул, но не отцепился и зашел с другой стороны:

— Ты знаешь тот регион. Если курд так говорит, кого он может подразумевать? Утверждает, что никого не будет — ни арабов, ни американцев, ни курдов. Спрашивается, какой национальности этот самый «доктор»?

— Я бы спросил по-другому, — Сергей встал, собираясь потихоньку перемещаться к двери, чтобы побыстрее уйти. — Что должно произойти, чтобы там никого не осталось? Ядерная бомба, что ли, упадет?

Они переглянулись.

— Так-так, — сказал Вася, пряча переводы в папку.

— Пойду я, — улыбнулся Сергей, — а то мы с тобой договоримся бог знает до чего.

Едва он ушел, раздался телефонный звонок.

— Да, шеф, — вкрадчиво ответил Вася, он так упорно называл Ермилова, хотя тот заметно раздражался по этому поводу. — Почему пропал? Занимаюсь поставленной задачей. Сейчас.

Василий захватил с собой папку и диктофон и предстал перед Ермиловым, который, наверное, собрался ночевать сегодня на работе. Полковник поливал несколько кустов алоэ, стоящих на широком подоконнике рядом с кофемашиной.

— Садись, — велел он. — Чего не докладывал? Я уж начал было думать, что тебя Меркулова в шредере порезала на полоски. Как впечатления?

— От журналистки или от информации? — съехидничал Василий, но, увидев строгий взгляд серых глаз Ермилова, осекся и все же поделился впечатлениями: — Там странновато у нее. Темнота, свечи горят, рыжий кот лает… Не хватало только магического шара… — не замечая реакции на бесстрастном лице полковника, Егоров скороговоркой изложил все, что узнал, и заключил: — Не уверен, что за этим вообще кроется хоть что-то стоящее…

Ермилов молча читал перевод, не прислушиваясь к доводам майора. С одной стороны, он доверял чутью Меркуловой, а с другой — сам за годы работы убедился, что из пустяка порой вырастает нечто полезное, и не пренебрегал деталями. Впрочем, эти детали иногда могли оказаться пустышками и накрыть как пирамидой Хеопса. Придавят и не разгребешь. Но полковник умел вычленить главное.

— Значит, так, — он снял очки и прихлопнул ладонью по бумагам. — Надо порассуждать. Слова курда выглядят как попытка нас предупредить?

Егоров с тоской взглянул в черное окно, отражавшее люстру в кабинете, и кивнул.

— Записи исполнился год. Жив ли ваш курд? — Василий понял, к чему клонит Ермилов.

— Выясним… Это второстепенно, — отмахнулся Ермилов. — Он назвал арабов, американцев и курдов, хотя мог просто сказать: «Тут никого не будет. Придет доктор и всех вылечит». Смысл тот же, да не тот. Кого он не назвал из заинтересованных сторон?

— Сергей из турецкого отдела решил, что «всех вылечит» — намек на ядерный удар, — встрял в рассуждения Василий.

— Какой еще Сергей? Зачем было его привлекать? Что за самодеятельность?

— Лучше было вашего Горюнова?

— При чем здесь он? Хотя нам и в самом деле не помешал бы его совет. Но Петя сейчас в Сирии, в своей стихии, — Ермилов поджал губы, недовольный, что разоткровенничался с упрямым Егоровым.

— Почему он так плохо перевел? — вредничал Василий.

— Полагаю, из соображений безопасности. Меркулова уж очень активная. Меньше будет знать, нам меньше проблем. Но, как видишь, она все равно сунула любопытный нос. Я видел курда собственными глазами. Честно сказать, не показалось мне, что он собирался нас о чем-то предупредить… Так, кто еще не упомянут в этом списке? Израиль. Иран. Турция. Катар. Саудовская Аравия…

— Да там каждая собака жаждет получить и часть территории раздробленной уже Сирии, и нефть. Но кто осмелится и, главное, сможет выгнать оттуда американцев? Вот в чем главный вопрос. Тогда список значительно уменьшается.

— Соображаешь, — уважительно согласился Ермилов. — Остается Израиль, пожалуй, Иран… — он замолчал, прикидывая варианты. — Нет, это гадание на кофейной гуще.

— Я бы и Турцию со счетов не сбрасывал. Все-таки они в НАТО. Может, речь о банальной ротации? Сменят американских военных на турок, и дело с концом. А нам от того ни тепло ни холодно.

— А доктор, который всех вылечит? — напомнил полковник. — В этом заключена некая агрессия. Сам посыл фразы.

— У меня возникает еще один не менее любопытный вопрос, — оживился Егоров. — Откуда курд из YPG владеет информацией о каких бы то ни было перестановках сил на территории Рожавы?

Ермилов улыбнулся и покивал. У него мысли двигались в том же направлении:

— Если курд завербован одной из спецслужб упомянутых государств, тогда зачем ему о чем-то там намекать русской журналистке, мутному типу-переводчику и псевдожурналисту, роль которого исполнял я?

— Решил переметнуться? Почувствовал, что вы непростые ребята?

— Ребята? — хмыкнул Ермилов. — Там простые не лазят по территории. Кто мы, я думаю, он догадывался. Или предполагал, что мы действуем с подачи российских спецслужб. Возможно, он стал бы более откровенен, если бы не Горюнов, который не скрывал, что из Ирака. Завербованный ЦРУ араб из Багдада, появившийся в гостях у Салара Махуба с целью… — Ермилов пощелкал пальцами, — скажем, провокации или проверки. Про него Салар мог так подумать.

— Все можно выяснить, только взяв курда за одно место, — Егоров легонько ударил кулаком по столу для совещаний, около которого сидел откинувшись на спинку стула.

— Да, Горюнов нам в этом здорово помог бы, — с досадой на отсутствие друга сказал Ермилов.

— У нас и без УБТ в Сирии есть возможности. И отыскать курда, и вытряхнуть его из норы.

— Ты, я гляжу, в Сирию собрался? — с усмешкой поинтересовался полковник. — Мечтать не вредно! Там и без тебя справятся.

— Я так не думаю, — возразил упрямый Егоров, набычившись.

— Да погоди ты! — прикрикнул Ермилов, обычно сдержанный, особенно с подчиненными. Егоров порой напоминал ему сына Петьку в детстве. Сын уже вырос и работал кардиологом в Морозовской больнице, но в юные годы своим упрямством и умением попадать в идиотские ситуации выводил спокойного Ермилова из себя. — Прежде чем куда-то нестись, необходимо иметь обоснование для руководства. И железные основания, по которым мы, так или иначе, начнем работать с этим курдом.

— Плотно работать, — уточнил Егоров.

— Не торопись, — уже мягче остановил его полковник. Он понимал, что Егоров засиделся на рутинной работе в отделе. Ему докладывали, что парень любое свободное время проводит в тире. Стреляет он в самом деле отменно, но ведь надобно в их работе более всего головой работать.

— Ну какие могут быть обоснования? — приуныл Егоров и попытался рассуждать в который уже раз за сегодняшний вечер: — Есть сигнал Меркуловой, назовем это так. Она не случайный человек, правильно? — он быстро взглянул на шефа, тот кивнул. — Интервью она брала, можно сказать, в вашем присутствии. То бишь никакого подлога нет. Да? Мы подозреваем, что курд агент одной из спецслужб. Это могут быть ЦРУ, MIT[7], Моссад… — он обескураженно замолчал. — Информации мало.

— И я о том же.

— А что если психолого-лингвистическую экспертизу назначить, а?

— Это дело, — согласился Ермилов, записывая что-то в ежедневник. — У нас эту экспертизу как раз УБТ чаще всего применяет. Ее ведь только в 2011 году ввели официально. Мы и раньше, конечно, нечто подобное делали, но теперь наши экспертные подразделения сами занимаются согласно поправке к приказу. Там речь идет в основном о выявлении невербальных призывов к экстремизму и терроризму. Их этот аспект волнует.

— Да, но наши спецы могут определить целеустановку автора любого текста, — с легкой обидой, что шеф ловко перехватил инициативу, сказал Егоров. — Неважно, террорист он, экстремист или «ищущий любви» у другой спецслужбы курд. Они должны его вскрыть, как консервную банку. Кстати, если удастся, по интервью составить и его психологический портрет, чтобы знать, с какой стороны к нему подходить…

— В какой-то степени Меркулова частично и провела такую экспертизу. Уловила как филолог посыл в словах курда, его желание выйти на контакт с серьезными людьми из российских спецслужб.

— И все-таки не спешим ли мы с выводами? — вдруг засомневался Василий. — Два-три слова, намек и привет: раздули костер.

— Я так не думаю, — пресек его попытки отступиться Ермилов. — Более того, я сделаю, — он взглянул на часы, — уже завтра запрос в СВР, что известно по Салару Махубу.

— Время потеряем. Пока они со своей агентурой свяжутся, пока те пошевелят извилинами, пошуршат по сусекам, пока передадут информацию, а эсвээрщики отфильтруют, что себе приберечь, а что нам отдать, «доктор» придет и вылечит… Надо провести разведку боем.

— Эк тебя кидает! То говоришь, из мухи слона раздуваем, то вскачь несешься, в атаку. Нет, брат, так мы дров наломаем. Подождем. Сделаем экспертизу, запрос. А пока прикинем варианты — кто этот Доктор? Поглядеть в нашей базе данных надо. Ловишь мысль, Василий Стефаныч?

— Поймал, — Егоров поднялся с кислым выражением лица. — Житья мне нет от этих бумажек. Хочется проведения серьезных спецмероприятий, разработок шпионов. А я все на подхвате, да и Говоров тоже. А он, между прочим, башковитый парень.

— Все вы башковитые, — полковник спрятал очки в футляр и сунул их в карман пиджака. — Только давай без самодеятельности. Мне нужен этот Доктор, кем бы он ни был…

* * *

Василий постоял на лестничной клетке пятиэтажки-хрущевки. Тут всегда темновато, пахнет едой из квартир, кошками и геранью, стоящей на подоконнике между вторым и третьим. Старушка с первого этажа ухаживает за цветами.

Егоров вырос в этом доме. Когда он вернулся в столицу из Ижевска с семьей, родители переехали к деду, оставив Василию двухкомнатную квартиру.

Поднимаясь к себе на третий этаж, он нарочно задевал плечом почтовые ящики, висевшие елочкой вдоль лестницы, испытывая ощущение, словно старого приятеля толкнул по-дружески в плечо. Дом отзывался звяканьем сломанных дверок на ящиках, некоторые распахивались, как выставленные для хлопка синие узкие ладони, исчерканные черным маркером.

Открыв дверь, Василий уже из коридора увидел диспозицию. В микроскопической двушке ничего не утаить. Вот ноги Вики в красных тапочках с пушистыми помпонами — значит, она сидит в кресле и смотрит телевизор. Чуть дальше в смежной комнате, куда открыта дверь, видна тощая спина умученного алгеброй Валерки за письменным столом. Правда, что-то в спине сына было еще подозрительно смиренное…

Егоров побрел к шкафу, переступив через ноги Виктории, которые она и не подумала убирать. Дуется, но надолго ее не хватит. Она хохотушка невозможная. Палец ей покажи, и уже заливается. Только с таким характером можно было выдержать житье-бытье в той служебной норе, где им пришлось кантоваться в Ижевске несколько лет. Да еще с грудным ребенком. Да еще работая инженером в концерне «Калашников». В Москве Василий пристроил жену в одно из закрытых оборонных предприятий.

Вася посмотрел на макушку жены с растрепавшимися каштановыми кудряшками, почувствовал желание чмокнуть преданную подругу в макушку, но подруга сказала:

— Нечего смотреть на меня, как голодный щенок. Иди на кухню, там все на плите. Разогревала уже столько раз, что котлеты усохли до размера фасоли.

— Сойдет и фасоль, — повеселел Василий и увидел на оружейном шкафу около замочной скважины еле заметные тонкие царапины. — Валерий, а ты случайно не пытался булавкой замок вскрыть? — поинтересовался он сурово.

Валерка уже и так, кажется, не дышал, обмирая за письменным столом.

— Это мама твою заначку искала, — нашел он в себе силы не только ответить, но и отвести от себя подозрения.

— Ха! — произнесла Вика.

Егоров так и не понял, кто же из них все-таки играл роль медвежатника, но превентивно пообещал в пространство:

— Полезешь к оружию, всажу заряд соли в задницу! — Пускай гадают, к кому это он обращался. Тем паче заначка у него в оружейном шкафу все-таки лежит.

Вася скинул пиджак, галстук и рубашку, оголив крепкий тренированный торс. Кроме стрельбы он еще некоторое время занимался кик-боксингом. А по пулевой стрельбе Егоров мастер спорта — из крупнокалиберного пистолета и винтовки. Накинув домашнюю клетчатую рубашку и прихватив с письменного стола ноутбук, он удалился на кухню.

Окна еще заклеены, на кухне сохнет белье под потолком, пахнет подгоревшими котлетами, которые тем не менее оказались вкусными. Проглотив их, Василий открыл ноутбук и решил пойти обычным путем — прошерстить доступные источники.

Если в интернете бывают «утечки», они сделаны аккуратно и профессионально, с подачи спецслужб. Случайностей в этом деле не происходит. Вот тогда нужно самому быть и лингвистом, и психологом, чтобы отсепарировать намеренную дезу от того, что пытались закамуфлировать. Службы по дезинформации в сфере медиа напоминают порой самца в птичьей паре, который, притворившись подранком, уводит хищника от собственного гнезда.

В поисках Доктора он сперва узнал, что доктор исторических наук Лазарев, востоковед, писал о курдах. Прослушал репортаж на курманджи про доктора Сулеймана, прочитал комментарии доктора Бижана по поводу выборов, прошедших в Иракском Курдистане, и про доктора Шамилова — курда-езида. Затем увидел статью про курдского врача, живущего в Швеции и создавшего искусственное сердце.

— Вот и молодец, — порадовался за изобретателя Егоров, бросив печенье в рот. — Этих курдов и правда до фига!

— С кем ты там разговариваешь? — крикнула из комнаты Вика. — И что у тебя на пиджаке за рыжие волосы?

Вася промолчал, решив, что проблема рассосется сама собой, и снова уткнулся в экран ноутбука.

Его позабавила статья доктора медицинских наук Эриксона начала двадцатого века по этнопсихологии. «Курды — народ, беспощадный к врагу и ненадежный в дружбе. Нравственность их вообще очень низка, суеверие чрезвычайно велико, а настоящее религиозное чувство развито крайне слабо. Война — их прямая врожденная потребность и поглощает все интересы».

«Эриксону, конечно, виднее, — подумал Василий. — Насчет религии и нравственности я бы на его месте помалкивал. Курды за своих братьев голову сложат и геройства там не меньше, чем у других. А дружба… Какая может быть дружба, скажем, с американцами? За деньги — это не дружба. Вообще, дружба дружбой, а табачок врозь».

— Васенька, так откуда эти рыжие патлы? — ласково спросила Вика, сунув мужу под нос пиджак.

— Это кошачьи, — не менее ласково ответил Егоров, понимая, что слова звучат дурацкой отмазкой.

— И где у вас там на работе коты водятся? — поинтересовалась она.

— Ну что ты женские волосы от кошачьей шерсти отличить не можешь? Под микроскопом их еще исследуй! Ты видишь, я работаю?!

— На работе не наработался. Господи, да ухожу я, ухожу! Сейчас глазищами своими дырку прожжешь! Мало мне Валерки, так ты еще как упрямый подросток-переросток. Тебе бы в пистолетики свои играться. Сколько ты денег вбухал во все эти железки?

— Виктория, мы уже забыли об этом. Не так ли? Винтовку мне дед подарил с генеральской пенсии.

— Такое забудется! А все остальное? И как мы это перли из Ижевска!.. Я никогда не забуду. Две сумки оружия и патронов. Как террористы. Маленькая армия под предводительством Васи Егорова, — она, не удержавшись, засмеялась. — А как выпучил глаза участковый, когда пришел к тебе осмотреть шкаф…

Василий отмахнулся и снова занес пальцы над клавиатурой ноутбука. Он вспомнил, что предположил Сергей из турецкого отдела: доктор не связан с медициной.

«Допустим, — кивнул Егоров, глядя в пустую поисковую строку. — Вбиваешь слово „доктор“, и в первую очередь возникают реальные доктора. На худой конец, доктора каких-нибудь наук. Так. А если написать „доктор наук“… Не важно каких. А далее… Вот я болван! Зачем искать среди курдов? Надо исключить американцев, курдов и сирийцев. Попробовать турок, что ли?»

— Снова профессура пошла, — проворчал Вася и тут же засмеялся, прочитав: «Доктор наук Явуз Орнек утверждает, что пророк Ной разговаривал с сыном по мобильному телефону». — Так крыша поедет, если не добавить еще какие-то вводные.

Он потянулся, одолеваемый сном. Пришлепал босиком Валерка с учебником под мышкой. У него встрепанный русый чубчик, который он по утрам по полчаса мочит перед зеркалом, чтобы волосы стояли дыбом — какая-то новая школьная мода.

— Па! — жалобный взгляд таких же голубых глаз, как у отца. — Задачка не решается.

Сын примостился рядом на край кухонного уголка с мягкой коричневой обивкой, прижался к боку Василия — само воплощение сыновней любви. Васе проще самому быстрее решить задачу и сбагрить Валерку в комнату, чем препираться и заставлять сына «рассуждать, включить мозги, подумать о решении, вспомнить формулы, испытать угрызения совести».

Через пять минут довольный Валерка ускакал спать. Егоров тоже клевал носом и все же добавил в поисковую строку «спецслужбы».

Сонливость как рукой сняло, когда он увидел первые строчки статьи и узнал, что нынешний глава MIT является доктором политологии. Егоров лихорадочно начал искать и читать статьи о Халюке Фырате. Обнаружил, что турки сами частенько называют Фырата доктором.

«Если это то самое, искомое, — прикинул Василий, — то курд намекал, что скоро на территории Рожавы будут именно турки. Ничего особо удивительного. Турки туда стремятся всеми фибрами души, чтобы раз и навсегда разобраться с курдами. Однако там находятся и базы американцев. Тогда под каким соусом придут турки? Все же произойдет натовская ротация? Или готовится нечто совершенно другое?»

Егоров по сути своей оперативник. Он предпочел бы побегать, пострелять, преследуя шпиона, допрашивать с пристрастием. Ковбоем его называли еще в академии, в основном за успехи в стрельбе. Подшучивали, конечно, не без этого. Теперь Василий не столь горяч. Не то чтобы потух и вовсе не укатали сивку крутые горки, но добавилось к порывистой натуре аналитическое начало. Появилась склонность замечать детали, мимо которых раньше со свистом проскакивал.

Он взял за правило все текущие новости вечерами, а то и ночами, сводить в свой гроссбух. Папки с вшитыми прозрачными файлами наполнялись сведениями по Ближнему Востоку, и не только, систематизировались им по времени и тематически. Никакого секрета папки не содержали. Отчасти они напоминали сетку координат. Понадобятся архивные данные, он будет знать, в каком квадрате искать.

Но для Егорова наконец многолетние труды обернулись пользой. Он с удовлетворением полез в шкаф в коридоре, где Вика со скрипом выделила ему полку на антресолях для его персонального архива. Вытащил папки по Сирии. Через минуту погрузился в чтение.

В начале прошлого года турки уже начали предпринимать шаги в продвижении на чужие земли. Провели операцию «Щит Евфрата», конечно, под благовидным предлогом обеспечения безопасности своих границ. С желанием оттеснить курдов.

Атаковали кантон Африн. Впрочем, тогда он уже назывался не кантоном, а регионом, входившим в Демократическую Федерацию северной Сирии.

Вместе с турками в рядах оккупантов оказались и аннусровцы, и игиловцы. Турки заявили, что курды из YPG ушли с территории Африна 18 марта.

Да, они бежали. Более двухсот тысяч из Африна, Азаза, Эль-Баба. Те, кто уцелел. По разным подсчетам, погибли от полутора до трех с половиной тысяч бойцов и мирных курдов. Под бомбежками и затем в ходе прямых боестолкновений.

Те, кто вознамерился остаться в своих домах, на своей земле, попали под каток турецкой «благонамеренной» операции. Похищения, пытки, расстрелы. А затем и вовсе запрет курдского языка. Для коммуникации остались только турецкий и арабский.

В города Раджу, Бюльбюль и Джандарис хлынули бежавшие из Гуты боевики. Довольно пестрая толпа, объединенная одним горячим желанием резать-убивать. Группы «Файлак аль-Рахмани», «Джайсал аль-Ислам», «Тахрир аль-Шам» и «Ахрар аль-Шам».

Они рука об руку с турками начали насильно обращать в ислам оставшихся жителей приграничных городов. Некоторым просто-напросто некуда было бежать. В Африне два десятка деревень езидов фактически уничтожили и турки, и боевики. Ограничили туда доступ.

В Турцию потянулись грузовики с ящиками, наполненными экспонатами из разграбленных музеев. Более пятнадцати тысяч культурно-исторических объектов ушло тогда из Сирии.

А под обломками разбомбленных домов еще долго лежали раздутые трупы. Шел дождь, и обездоленные жители этих небольших сирийских городов уже даже не хоронили своих, а просто бежали куда глаза глядят. Лишь бы подальше от этих страшных мест, где пока что развевались кроваво-красные флаги Турции, которые вот-вот почернеют. Так же, как свернувшаяся кровь чернеет, так не замедлят вывесить на домах игиловские знамена. Хотя в представлении курдов красный турецкий флаг просто имел обратную сторону — черную, с шахадой «Нет бога, кроме Аллаха».

Эта сентенция не вызывала в принципе отторжения у курдов, в большинстве своем суннитов. И тем не менее не имела ничего общего с настоящим исламом. Как бывают обманные интернет-сайты, двойники, так и здесь. Но там хотя бы может отличаться одна или две буквы в написании названия, а тут один к одному. Уловить различия получится разве что по кровавому следу, тянущемуся за бойцами, шествующими под этим флагом по Сирии и Ираку, а теперь перемещающимся к Афганистану и Туркмении.

Собственно, турки еще во время операции «Щит Евфрата», переросшей в операцию «Оливковая ветвь», заявляли, что имеют виды на Манбидж, Кобани, Рас-эль-Айн и Эт-Тель-эль-Абьяд. Как раз в районе Манбиджа находятся американские базы. Возможно, курд опирался в своих предположениях на те заявления турецких властей?

«Но почему назвал именно главу спецслужбы, а не, скажем, самого президента? Дескать, придет Главный и всех тут вылечит. Или, на худой конец, могло прозвучать так: „Придут турки и всех вылечат…“ Нет, он хотел сказать именно про шефа MIT. С какой целью? Что-то нам сообщить, предупредить? — ломал голову Василий, упершись ладонями в подбородок, колючий от пробившейся к вечеру щетины. Так же его кололи десятки неразрешенных пока вопросов. — Как вообще можно вообразить операцию, подобную „Щиту Евфрата“, довольно агрессивную, с бомбежками и боями, на территории, контролируемой американцами? Без потерь такое однозначно не пройдет. Поэтому должно быть согласие американцев. А с какого перепуга они согласятся? Кормили курдов, вбухали тонны долларов и вдруг запустят в свой огород неконтролируемых турок? Что-то тут не клеится».

Василий захлопнул папку, решив завтра заняться вплотную Доктором. Подключить надо тяжелую артиллерию центральной базы данных, и не только потому, что по Доктору в мелкокалиберном архиве Егорова ничего путного не нашлось. Ну есть такой тип. Вероятный противник, как и всякий представитель любой спецслужбы за границами России — как с запада и востока, так с юга и севера. В этом деле друзей не бывает. Коллеги!

* * *

Эксперт из Института криминалистики ФСБ оказался довольно молодой женщиной в темно-синем строгом костюме с юбкой за колено, хотя, как невольно отметил Егоров, такие ноги прятать незачем. Эта некстати скользнувшая мысль заставила его упорно смотреть только на ее лицо, отчего Марина Станиславовна покраснела. Она занималась анализом диктофонной записи, а фактически руководила группой специалистов, которых ей понадобилось привлечь к разбору.

В принципе достаточно было отдать Егорову заключение, однако экспертша пожаловала собственной персоной, догадавшись, что наверняка понадобятся разъяснения. Как видно, не рассчитывала на умственные способности оперативника.

— Задали вы мне задачу, — сказала Марина.

Она сидела у короткого переговорного стола в кабинете Егорова. Вася поставил перед ней чашку с чаем. Говоров убежал куда-то по своим делам.

— Тем не менее вы быстро все сделали.

— Только потому, что интервью не объемное. К тому же не требовалось анализировать двух других собеседников. Что касается курда… — Марина разложила перед собой страницы заключения, собираясь с мыслями. — Вы так пристально смотрите, словно у меня с лицом что-то не в порядке, — не выдержала она.

— Я просто внимательно вас слушаю, — моргнул Василий, заметив, что у нее родинка на щеке, едва заметная точка. Он уставился на эту коричневую мушку.

— Первая сложность — языковая. По-хорошему, необходимо, чтобы эту экспертизу проводил носитель курманджи. Мне удалось заполучить только переводчика. На безрыбье и рак рыба. Вторая — не все слова различимы из-за качества записи. Однако более-менее с этим справились. Хорошо, что не пришлось идентифицировать личность. Что касается его национальности, ни по тем данным, что мы получили от вас, ни по самой лингвистической экспертизе то, что он курд, не вызывает сомнений.

— Это все, что вы смогли? — Вася оторвал взгляд от родинки и снова взглянул Марине в глаза, отметив, что они серо-зеленые и слишком уж серьезные. Ловеласом Вася себя не считал, но женщина ему понравилась, и это мешало сосредоточиться.

«Пришел бы страшный очкарик с козлиной бородкой, — подумал майор в тоске. — Так нет, нарочно присылают таких…»

— Вы, кажется, скептически настроены, — она восприняла его тоску во взгляде за недоверие. — Вечно вы торопитесь. Вам все и сразу надо. Дослушайте сперва.

— Я весь внимание, — степенно кивнул Егоров.

— Человек этот предположительно не имеет не то что высшего образования, но и не окончил школу. Обрывочные знания, полуграмотная речь. Как бы у нас сказали пренебрежительно, «деревня». Он воевал, как я полагаю, лет с двенадцати-тринадцати. Его лексика подразумевает нахождение в мужском обществе.

— Ну это не говорит за то, что он воевал. Курды — сунниты, а это ведь мужское общество, как ни крути. Пацаны с матерями проводят всего несколько лет. Потом вьются около отцов.

— И все же, он вырос не просто в мужском обществе, а воевал. Более того, он рос не с родителями. Возможно, под покровительством брата или дяди.

Василия подмывало спросить, кто Салар Махуб по гороскопу, что было, что будет… Гаданиями и мистикой попахивало от слов экспертши. «За что боролись, на то и напоролись, — Вася отпил чая, — сам связался с этой экспертизой».

— В тексте экспертизы разъяснено и обосновано научно все, что я сейчас говорю. Это не гадание на картах, а я не цыганка.

Майор вздрогнул из опасения, что свои мысли он все-таки озвучил.

— А я ничего такого… — начал было он.

— Его восприятие человека, который переводил во время интервью, говорит об очень многом, в том числе и том, что я только что озвучила. Переводчик, судя по его тону, человек непростой, волевой и довольно легко подчинил своей воле курда, вынудив его играть по своим правилам. Курд, будучи хозяином положения, принимающей стороной, как это ни странно, не стал противоречить, но и до конца не откровенничал из-за вызывающего и провокационного поведения переводчика.

— Переводчик поддавливал намеренно? — заинтересовался Егоров.

— У меня не было задачи его анализировать. Но он очень любопытный персонаж, — она заулыбалась. — Нет, он такой от природы. Он давит, давит, как скала. Не хотела бы я оказаться на месте противников этого человека. Очевидно, что он воевал и убивал. Знает курдов и понимает их настолько, что я сперва приняла его за курда. Однако хозяин не считает его своим и тем не менее морально подчинился.

— Может, сыграл роль авторитет упомянутого в разговоре Карайылана?

— И это тоже.

Марина хотела перейти к следующему вопросу, однако у Егорова разгорелось любопытство. Он теперь не считал, что эксперт сродни гадалке. Горюнова она разложила на составляющие довольно легко.

— Почему переводчик переводил выборочно?

Эксперт взглянула на оперативника с легким удивлением:

— Вы видите в этом какую-то злонамеренность? — Не дождавшись ответа майора, она, помолчав, сказала: — Тут я могу ошибаться. Недостаточно его личных высказываний во время интервью. Мне показалось, что ему просто очень скучно. Для него это проходное мероприятие. Он несколько нервозен от предвкушения чего-то. Я не знаю, что последовало за интервью… Но мне и не надо. — Она заглянула в свои записи и продолжила: — Если брать анализ достоверности сказанного им, курдом я имею в виду, процентов тридцать правды. Психотип конформный. Это удачно подсветил ваш переводчик. Еще совсем немного, и курд стал бы соглашаться во всем с вашим товарищем.

Егоров не клюнул на ее психологические наживки: «ваш переводчик» и «вашим товарищем» — она зря старалась. Он не отреагировал, только напрягся, что эксперт возвела Горюнова в ранг королей непринужденной вербовки. «Чего ж он при всей его ловкости оказался среди погорельцев?» — ядовито подумал Вася.

— Конформный тип улавливает настроения окружающих и может их транслировать довольно красноречиво, увлеченно. Но своего мнения по глобальным вопросам не имеет. Ищет лидера, кто будет идти впереди, расталкивая всех локтями. А он следом, на готовое. Если начинаются трудности, он продолжает двигаться за лидером, однако поглядывает по сторонам, выискивая нового хозяина. Лизоблюд по сути, но неглупый. Подхалим, но способный найти аргументы для самоуспокоения и для окружающих тогда, когда ему надо подстроиться под нового лидера, который ему кажется более выгодным. А выгоден тот, кто на пике успеха и популярности. Это, в целом, об его характере.

Марина вспомнила про остывающий чай и с невозмутимым видом стала пить, поглядывая на замершего на стуле с прямой спиной Егорова. Он сидел боком к столешнице, и его взгляд предательски сползал на ноги экспертши в черных туфлях-лодочках. Маленькие ножки, узкие ступни… Она уже начала что-то говорить, и Василий тряхнул головой, с трудом переключившись.

— Но сейчас его психологическое состояние нестабильное. Такое, как у человека, с оптимизмом смотревшего вдаль, встав повыше на табурет, и не заметившего, что ему в этот момент накинули петлю на шею и вот-вот выбьют табурет из-под ног. Имплицитное беспокойство, нервозность. Он на любое замечание переводчика реагирует вспышкой, хотя мог бы смягчить ситуацию.

— Какое беспокойство? — переспросил Вася, наморщив лоб.

— Скрытое, неявное, — пояснила Марина. — Он в стрессе, положение его неустойчивое. Он чего-то сильно боится, однако не впадает в депрессию и активно ищет выход из какой-то жизненной неурядицы.

— Может, ему жена изменяет? — ляпнул первое пришедшее на ум Егоров и поймал на себе снисходительный взгляд.

— У курда такой вопрос вряд ли стоит на повестке дня. Сомневаюсь, что он вообще женат. Хотя… — Марина постучала кончиком ручки себя по носу. — Если и так, то его жена далеко от него, о ней, скорее всего, заботятся его дальние родственники. Не исключаю, что она живет у тех самых брата или дяди, кто его воспитывал.

— Вы прямо мыльную оперу живописуете. Там, наверное, фигурирует и внебрачный сын, и…

— Не смешно, — одернула его Марина. — Вы-то, собственно, какие цели преследуете? Я могу скорректировать заключение, если оно вам покажется неполным или не соответствующим вашим ожиданиям. Передо мной поставили не так много вопросов, и я толком не поняла сверхзадачу.

Егоров встал, прошелся вокруг стола, постукивая пальцами по столешнице, прикидывая, как лучше сформулировать.

— Как с этим человеком разговаривать? Он готов сменить лидера, вы сказали? Но что для этого необходимо?

— Не думаю, что слишком большие усилия. Он на грани. Главное, его убедить, что лидер в самом деле влиятельный и даже могущественный, способный защитить. Курд крепко боится кого-то или чего-то. Удастся его успокоить, создать комфортную обстановку, и он пойдет на все. Деньги в данном случае не приоритет. Безопасность и стабильность — вот конфетка. Надо прощупать, насколько он привязан к семье — брату или дяде, жене, детям, если все же они есть. И если привязан, обеспечить им безопасность — это тоже станет для курда веским доводом в пользу нового лидера.

— А как вам фигура доктора? Вы обратили на нее внимание?

Марина замешкалась с ответом:

— Честно сказать, я не сочла это ключевым моментом в разговоре. Так, оговорка. По-моему, абстрактное понятие.

Вася недовольно дернул плечом, подумав, что сейчас Марина Станиславовна мысленно составляет и его психологический портрет. Это его взбесило. «Самое главное, она „не сочла ключевым“!» — Вася про себя выругался нехорошими словами, а вслух сказал:

— Вас не удивила эта фраза?

Марина замолчала надолго. Василий прохаживался по кабинету.

— Она не то чтобы удивила, я по ней оценила его эмоциональное состояние. Здесь, — она подвинула по столу один из листков заключения экспертизы, — вот посмотрите, согласно графику видны всплески и спады во время его речи. Плохо, что она прерывалась вопросами журналистки и пререканиями с переводчиком, это сбивало темп и меняло настрой. И тем не менее. Слова о докторе, предшествующая и последующая фразы у него самые эмоциональные. Даже перехватило дыхание.

— А говорите, «не ключевая», — Егоров склонился над графиком. — Потом, я гляжу, идет спад, — он провел пальцем по кривой линии. Палец у него выглядел серым от оружейной, въевшейся за годы смазки. Но экспертша не знает, что он стрелок. Вася торопливо отдернул чумазый палец.

— Я просто оценивала эту фразу не по смыслу, а по эмоциональности. К семье она не имеет отношения, выражает только его страх и злобу.

* * *

— У тебя вид словно ты из парной выскочил. Только без веника, папочка какая-то под мышкой, — полюбопытствовал Говоров, заваривающий чаек. Он успел вернуться в кабинет, пока Егоров проводил эксперта до лифта.

Говоров любовно положил в чай дольку лимона. Развернул конфетку, ножом разрезал ее на кусочки и собирался устроить себе передышку посреди рабочего дня.

Егоров выхватил у него из-под носа чашку с ароматным чаем. В два больших глотка, даже не поморщившись, что горячее, проглотил вместе с лимоном. Только шкурку выплюнул метко в корзину для бумаг под своим столом.

— Хулиган, мальчишка! — прокомментировал Леня, отрезая еще одну дольку лимона. — На ходу подметки рвет! Что тут за девица с тобой была? Ты из-за нее такой нежно-малиновый колор приобрел?

— От усиленного мыслительного процесса. Включай свой механический мозг, будем Доктора препарировать. Я уже с утра потревожил наших архивистов. Но ты же знаешь. В одном архиве одно, в другом еще что-то. Почти неделя прошла в ожидании экспертизы и архивных данных о Докторе. Нужна твоя память.

Говоров был в курсе дела, над которым корпел Егоров. Шеф велел подключить Леонида, чтобы ускорить подготовительную фазу перед началом более решительных действий.

— Я только загляну к Ермилову за ЦУ, и приступим. Изучи пока экспертизу, — он бросил папку на стол Леониду, метко уложив ее по центру. Только от ее хлопка о стол у Говорова волосы взметнулись надо лбом. Леня покрутил пальцем у виска.

…Ермилову понравилась версия, что Доктор — шеф MIT, хотя он сразу развеял надежды Васи на конспирологическую теорию.

— Эта фраза про Доктора, если речь все же о Фырате, ничего нам не дает. Турки официально заявляли, что следующая их цель — полностью освободить приграничные районы от курдов. Пока сенсации нет и стратегической выгоды в подобной информации тоже.

— Да, но почему он сказал, что там «никого» не будет? Ну ладно, турки уберут курдов, в том числе и кардинально, а не просто согнав их с насиженных земель. Но арабы и особенно американцы — эти-то куда денутся? Я думаю… да нет, я уверен, что планируется нечто неординарное. Не банальная военная операция. Есть тут закавыка, есть.

— Думаю, речь шла о тех арабах, которые сошлись с YPG полюбовно… Поэтому их головы полетят заодно с курдскими. И потом, ты всерьез считаешь, что «Щит Евфрата», «Оливковая ветвь» каким-то образом обошлись без участия MIT? — усмехнулся Ермилов. — Без спецслужб нигде ничего не обходится, тем более в подобных мероприятиях. Давай-ка не будем пока домысливать. Факты нужны. Мы сделаем упор не на разработку Доктора — это, по-моему, нереально и сизифов труд, а на перевербовку курда. Хотя перевербовать самого Фырата… — Ермилов мечтательно закатил глаза и рассмеялся. — Вот это заманчиво.

— По-моему, это сфера деятельности ГРУ — подбираться к курду. Ну, на худой конец, СВР.

— О как! Да ты, батенька, забурел. Тебе и агенты не нужны? — Ермилов аж руками развел. — Наша военная контрразведка там действует, и, поверь мне на слово, вполне успешно… СВР должна ответить, где там курд и что про него им известно. Но, думаю, гораздо больше пользы будет от нашего человека там. Я читал выкладки эксперта и уже с утра сориентировал агента на поиск информации по поводу семьи курда. Понадобится время. Но он лично знаком с Саларом, и это сильно облегчает дело.

Егоров задумчиво поглядел на стоящую в углу кабинета зачехленную ракетку для большого тенниса. Но думал он не об увлечениях шефа, а о том, что именно можно предположить, собрав воедино крохи сведений, выхваченные у Меркуловой и выцыганенные у Ермилова.

«Наш человек» — это парень из «Белых касок». С ним на встречу метнулись тогда Горюнов и Ермилов, рискуя головой, чтобы застолбить за собой агента окончательно и наладить личный контакт. Но вслух говорить о своих догадках Вася не стал. Такие «озарения» лучше держать при себе.

— Вопрос, какая спецслужба работала с Саларом? — Ермилов посмотрел на задумчивое лицо майора и понял, что тот чересчур прозорлив. — MIT, ЦРУ, Моссад?

— А не может быть иранское МИ? — вдруг оживился Вася.

— Но ЦРУ на этой территории у курдов хозяйничает. Им и карты в руки. Или Моссад?.. Салар боится митовцев. С какой дрожью говорил о Докторе. Если бы работал на MIT, он бы только порадовался вторжению турок. Хотя надо разузнать, не попадал ли он в турецкие тюрьмы? Но тогда его родные курдские спецслужбы сами бы взяли на карандаш. Они-то уж как никто знают, что с курдами делают в турецких застенках.

— Сирийское главное управление безопасности или, что более вероятно, военная разведка Сирии? А? — предположил Егоров.

— Все может быть. Во всяком случае, это не противоречит его словам. Про главу Сирии и его действия он негативно не высказывался. А нам, несмотря на хорошие отношения с сирийцами, как ты понимаешь, такой информации никто у них не даст. Работает он на сирийцев или нет. Если запрос и сделаем и если он в самом деле не их агент, то могут запросто перехватить у нас курда. Так что мы торопиться не станем.

— Ну все-таки, если бы мы брали человека в разработку на предмет вербовки и подозревали, что с ним уже поработали ГРУ или СВР, мы бы запрос сделали. Зачем нам агент своих?

— Так то наши. А то союзники, партнеры… К тому же и наши не стали бы ничего тебе сообщать.

— Почему это? — возмутился Василий.

— А если им выгодно иметь двойного агента и узнавать через него наши секреты? — засмеялся Ермилов. — Хоть мы и не противоборствующие организации, но у нас даже между отделами информация не гуляет. Каждый лепит из золотой пыли яйцо и сидит на нем, как дракон.

— Шеф, разве это неправильно? — с подвохом спросил Егоров.

— Иди себе… к Доктору и компании. Тебе есть чем заняться. С тебя и рутинных дел никто не снимал. К разговору, мы и с Турцией союзник и по вопросам в Сирии, и не только. — Шеф догнал вопросом Егорова, уже стоявшего в дверях: — Как тебе психологический портрет Салара? Есть что-то путное?

— Да как вам сказать? Экспертша нашего Доктора назвала абстракцией, с чем я в корне не согласен. А то, что курд личность для вербовки подходящая, так это я и без нее знал.

— Кстати, — Ермилов откинулся на спинку кресла и снял трубку телефона, но пока не набрал номер. — К сведению, Ле Мезюрье в Стамбуле проживает. И сидит там, словно ожидает каких-то событий в Турции или по соседству.

— Это тот, из MI6, один из основателей «Белых касок»? Считаете, что в нашем случае речь шла об очередной провокации с помощью белокасочников? Химатака? Поэтому там никого и не будет — ни арабов, ни американцев… Стоп! Американцы спонсируют одновременно белокасочников и курдов, на территории которых сидят, зачем им их стравливать? Это скорее на руку англичанам или туркам. Что же выходит? Турки перекупили белокасочников и натравливают на курдов? Да нет! Чепуха какая-то! — он с раздражением сунул руки в карманы брюк, словно собирался оттуда, как фокусник, выудить ответы на все вопросы.

— И тем не менее, Ле Мезюрье в Турции. В Стамбуле находится Фонд спасения, основанный Ле Мезюрье, в который входят «Белые каски». Ле Мезюрье работает и в Иордании, где у них тоже офис.

— Так что ж тогда удивительного, что он в Турции? — Егоров посмотрел на шефа удивленно. — Ему просто удобно.

— Не знаю. Что-то во всем этом меня беспокоит, — полковник начал набирать номер телефона, Вася понял намек и удалился к себе.

Леонид сидел с карандашом над экспертизой и шевелил губами.

— Ты что, наизусть учишь? — пошутил Василий.

Допоздна они просидели, изучая материалы о Докторе.

США, Мэриленд, 2000 год

Оставалось доучиться последний год в магистратуре колледжа при университете штата Мэриленд. Халюк Фырат прилетал сюда из Германии, где служил в разведывательно-оперативном управлении корпуса быстрого реагирования НАТО.

Под тридцать было Фырату, когда он оказался в Америке. До этого окончил уже два военных училища, в том числе и Кара харп окулу по специальности «международные отношения».

Унтер-офицер, высокий, крепкий, видный парень с тяжелым взглядом черных глаз из-под густых бровей. Он родился в столице Турции, обладал тягой к учебе и стремлением в будущем занять высокий пост и сделать хорошую карьеру.

Воспитанный в турецком обществе, американцев он недолюбливал. При этом симпатизировал Ирану, хотя подобная позиция противоречила общетурецким тенденциям. Ему импонировала жесткая иранская модель руководства страной. Светскость хорошо, но если религия является удобным, смазанным за столетия, отработанным механизмом воздействия на массы, то почему бы и не воспользоваться им в полной мере.

Отношение к американцам у него нисколько не поменялось, когда к нему начали подкатывать цэрэушники в Германии. Никакой интриги в его вербовке не было — ни медовых ловушек, ни инициативы с его стороны, ни денежного вопроса… В какой-то степени деньги все же сыграли роль, однако больше всего Фырата привлекло намерение американцев с помощью агентов влияния, внедренных в турецкие госструктуры, устроить продвижение по службе молодого, амбициозного, умного и напористого турка.

Учеба в Мэриленде стала одновременно и спецобучением агента, и способом повысить его ставки на родине. Оплату обучения, а она составляла несколько десятков тысяч долларов в год, легендировали. Талантливым обучающимся колледж в самом деле оплачивал большую часть. Но не иностранцам, так как Мэрилендский университет государственное заведение. Льготы были оформлены для него как для сотрудника НАТО, коим он на тот момент являлся. Часть, для отвода глаз, Халюк якобы вносил сам из зарплаты.

— Деньги в Турции слишком заметная субстанция, — сказал он сразу своему куратору еще в Германии и повторял неоднократно, встречаясь на скамейке Зеленой линии вашингтонского метро, в городке Колледж-парк, где располагался колледж его университета. — Но это не значит, что я буду против, если где-нибудь в швейцарском банке начнет копиться энная сумма. Позже я смогу и сам зарабатывать, когда начну продвигаться по карьерной лестнице и обзаведусь полезными знакомствами.

— Для этого есть смысл по возвращении в Турцию поступить в Билькентский университет в вашей столице. — Джеймс покусывал чубук короткой курительной трубки, пытаясь понять, зачем руководству этот парень, наглый, как все турки, упрямый и заносчивый. — Там обучение ведется на английском, преподаватели наши и европейские. Во-первых, будет легче осуществлять связь с вами, а во-вторых, в стенах университета организуются встречи с известными людьми. Руководство страны выступает перед студентами. А наши преподаватели позаботятся, чтобы вас с лучшей стороны представили именитым гостям. Далее все будет зависеть от вашей инициативности. И в-третьих, что немаловажно, — докторская диссертация.

Халюк посмотрел на навес над платформой с прозрачной серединой-вставкой и бетонными массивными скатами-крыльями, сбоку навес напоминал самолет или птицу — крикливую чайку над Босфором, залетевшую в Штаты и парящую над лесом, густо окружавшим станцию.

— Вы ведь хороший всадник? — вдруг спросил Джеймс, он оглянулся, но так и не решился закурить, для этого пришлось бы переместиться в курилку на противоположном конце платформы. — Мы могли бы поиграть в поло на следующей неделе и обсудить подробно все детали. Учеба заканчивается. В Турции мы будем несколько скованы в свободе наших контактов. Нам не стоит вас подставлять. Более того, наши специалисты подготовят для вас докторскую диссертацию. Вам не придется тратить время и силы.

— И на какую же тему она будет? — Халюк не выглядел обрадованным — он слишком тщеславный, чтобы присвоить чужую работу.

— Тема позволит вам в дальнейшем занимать посты, соответствующие вашему интеллектуальному уровню. Наша цель — MIT или высокий дипломатический пост. Однако скорее все же первое, поскольку вы себя проявили в разведывательно-оперативном управлении, изучали иностранные языки, и работа в разведке стала бы логичным продолжением.

— Хотите, чтобы я стал советником MIT?

— Советником? — переспросил Джеймс. — А, у вас ведь так называется должность шефа разведки. Почему бы и нет? Но вы, надеюсь, понимаете, вам дается карт-бланш. Сейчас вы нам не столь важны, как вам кажется. Вы в большей степени зависите от нас. Дав согласие работать, вы отрезали пути отхода. Вы это понимаете?

Халюк взглянул на куратора, как на слабоумного.

— Я всегда взвешиваю свои поступки. Очевидно, что, случись у нас с вами разлад, вряд ли я найду безопасное местечко на планете Земля. Но я не собираюсь бегать и оцениваю ситуацию адекватно. Условно говоря, сделал на вас ставку. И надеюсь, что она сыграет рано или поздно. Я человек терпеливый. Однако на вашем месте не пытался бы мне угрожать. Вы не спрогнозируете, как я поведу себя, когда меня загонят в угол. Если погибать мне, я и вас, эфенди, утоплю. Ведь как повернуть. Какой скандал начнется в благородном семействе, когда узнают, что вы вербуете посредством НАТО людей из второсортных, по вашему мнению, государств — членов НАТО.

— А какие же первосортные государства, позвольте узнать? — Джеймс попытался перевести разговор в плоскость шутки или только лишь гипотетических умозаключений. Но вынул изо рта трубку, явно пытаясь скрыть волнение — он слишком сильно закусил чубук, пока слушал Халюка.

Турок молча обвел рукой окрестности:

— Вы нация номер один. Во всяком случае, сами так считаете. Что у вас так изменилось выражение лица? Я, по-моему, не обязан вас любить. Напротив, это вызвало бы большие подозрения. Второй сорт вы отдали некоторым европейским державам. А Греция, Турция, Венгрия, Болгария — пока кандидат в НАТО, но и она станет также третьесортной, и другие. Принцип вы уловили.

— Вам вряд ли поверят, когда арестуют. Это все будет выглядеть жалким оправданием, после того как турки получат ваши фотографии, сидящим здесь и сейчас со мной.

— А зачем ждать, когда получат? Едва у меня возникнут подозрения, что вы решили меня слить, я и сам пойду сдаваться. Да, в живых я не останусь после этого, но и вам настроение подпорчу. У меня ведь тоже есть фотографии, ваши со мной, — огорошил он куратора. — И находятся они в надежном месте. Только я не собираюсь с вами торговаться и вас шантажировать. Я просто повторяю, что не надо на меня давить и запугивать. Поговорите с вашими психологами, и пускай они подберут более грамотную тактику в отношении меня. Подскажу вам: деловой разговор, своевременная оплата, действия рука об руку, а не с позиции «хозяин — шестерка», меня вполне бы устроили.

Джеймс кивнул, стараясь не подать виду, как он возмущен и ошарашен такой странной позицией. Перед ним сидел «лысый еж», то есть вел себя, как еж, не осознавая, что давно у него повыдергали все колючки.

— Так вы не ответили, какая там тема у моей докторской диссертации?

— Организация спецслужб в Турции по образцу американских спецслужб, зарекомендовавших себя как лучшие и наиболее эффективные в мире.

— Мне вы можете их не рекламировать. Я теперь некоторым образом имею к ним отношение.

Джеймс убрал курительную трубку в карман и потер шею. Разговаривать с этим турком как мешки с мокрым песком таскать. Невыносимое ощущение. Словно ты поступил в театр и в договоре у тебя прописано, что ты будешь ведущим актером, сценарий исключительно под тебя станут писать. Приходишь на премьеру, а в твоем костюме уже играет самозванец, и никто не возражает.

…— Этот далеко пойдет, — сказал Джеймс своему шефу. — К нему надо с саперным щупом подходить. Он как в поговорке: «Люди отвергают Библию не потому, что она противоречит себе, а потому, что она противоречит им». К тому же он мусульманин.

Джеймс и не подозревал, какой взлет ожидает недавнего унтер-офицера Фырата через десять лет. Халюк стал советником MIT. За десять лет.

2010 год. США — Турция

Джеймс уже сам лично не занимался кураторской работой, но все еще с ним консультировались по Фырату, знакомому ему лучше кого бы то ни было. Узнав о назначении своего подопечного, Джеймс сперва порадовался. Он, разумеется, знал о подготовке к этому, но то, что премьер-министр Турции буквально навязал кандидатуру Доктора и уходящему шефу MIT, и тогдашнему президенту страны, вызывало подозрения.

Обычно требовалась рекомендация спецслужб, и она была, но позже, а первоначальным посылом стала рекомендация премьер-министра, личные поручения которого Халюк выполнял уже три года, будучи его доверенным лицом.

Однако проворство, с каким продвигался Халюк, и насторожило. За последние годы стремительного и неудержимого роста турка у Джеймса закралась мысль, что его им подставила та же самая MIT. Но ЦРУ проверяло его, в том числе и на полиграфе. Отрабатывали его связи в Турции. Однако в то время Халюк точно не был знаком с премьер-министром и даже не жил с ним по соседству.

Слишком он сам ловкий, помимо усилий агентов, внедренных в госструктуры Турции, которые ненавязчиво внушали в кулуарах коридоров власти, что для руководства спецслужбами кандидатуры лучше, чем доктор Фырат, не сыскать.

Сперва, после окончания Билькентского университета и защиты докторской, Халюк поработал в Австралии в легальной резидентуре, а затем очень удачно попал в ТИКА — Агентство по тюркскому сотрудничеству и развитию.

Под прикрытием этой конторы действовала МIТ. Оперировали огромными суммами, действовали по всему миру — сорок два офиса в разных странах. Последнее время активно в Африке и на Балканах, ну и на Ближнем Востоке, само собой. Ислам и расширение влияния Турции все с теми же неоосманскими чаяниями под видом гуманитарной миссии — ремонт школ, оборудование для школ и больниц, обучение полицейских в бывших советских республиках — Узбекистан, Таджикистан, Туркменистан, Азербайджан, Казахстан. А попутно вербовка, промывка мозгов, разведка в тех странах, где осуществлялась работа ТИКА.

В этот же период, на излете второй чеченской войны на Северном Кавказе в России, турецкие спецслужбы продолжали работу с боевиками. Пятнадцать тренировочных лагерей на территории Турции, лечение террористов, помощь их семьям. С ваххабитами и, в частности, катарцами, спонсирующими практически всех террористов Ближнего Востока, тогда Халюк завязал долгоиграющие отношения, способствующие и тесным взаимоотношениям с Аль-Каидой, а затем и с ИГИЛ.

Удачно, что перед назначением на пост советника MIT он втерся в доверие к премьер-министру Турции, став его спецпредставителем. Участвовал в его встречах с Бушем-младшим.

Именно в это время, после терактов девятого сентября и создания The patriot act[8], спецслужбы США получили практически абсолютную свободу действий. Ввели войска в Ирак и Афганистан, а также в качестве стратегической цели, что, в общем, делалось и раньше, но не в нынешних масштабах, обучали, готовили под себя кадры, воспитывая в американских учебных заведениях либо в институтах, работающих на американские деньги и с их преподавательским составом. Самое сложное в такой тактике было внедрить после обучения своего человека на значимый пост, где он смог бы оказывать влияние не только на политику, но и на экономику. А особенно сложно в такой ситуации, находясь в Турции, где процветает подозрительность и доносительство, не попасться, а наоборот, делать карьеру и для всех становиться лидером, обаятельным парнем, настолько обаятельным, что большинство турок закрыли глаза на превращение унтер-офицера в генерала.

Весна 2019 года. Москва

Ермилов улыбался почти ласково, демонстрируя ямочку на щеке. Она у него одна, но эта асимметрия не портит лицо, так же, как и залысина, которую полковник упорно называет высоким лбом.

Его сияющее лицо не предвещало Егорову ничего хорошего. Полковник начинал так лучезарно улыбаться перед тем, как устраивал разнос. То ли чтобы по христианскому обычаю наказывать чад своих в спокойном состоянии духа, а не сгоряча, то ли, как бывает в природе, перед самой страшной грозой, пробившись сквозь черные тучи, сгрудившиеся на небе жирными пластами с фиолетовыми подпалинами, вдруг прострелит острый солнечный лучик. Но гроза от этого только страшнее.

«Солнечный лучик» простреливал недолго. А Вася стоял перед шефом и пока что не дождался предложения сесть.

— Вот ты мне скажи, Василий Стефанович, зачем ты Доктором продолжаешь заниматься? Биографию его копаешь. Я ведь довольно ясно дал понять: пока ждем ответа от нашего человека и ответ из СВР, занимаешься текущими делами. А ты, наш дорогой Вильгельм Телль, еще и в тире торчишь. Леня тебя покрывает, — Ермилов передразнил: — «Он через минуту будет», а сам, накинув курточку, бежит за тобой в соседнее здание вытаскивать из подполья и даже в свои известные на весь отдел зимние ботинки не переобувается.

Ермилов посопел, порылся в папке, лежащей перед ним, и Егоров заметил неуловимые перемены в лице шефа, того подмывало сменить гнев на милость и поделиться информацией.

— Эсвээрщики ответили? — спросил Вася и осекся.

«Ну кто за язык тянет? — тут же начал бичевать он себя. — Сначала ляпну, потом думаю. Порка еще не закончилась».

Полковник засопел громче, видимо, решая дилемму, продолжить воспитывать нахального Егорова или уже хватит. Он иногда думал, что династийность, принятая в службе безопасности, с одной стороны — хорошо. Парню или девушке не приходится объяснять прописные истины и в вопросах конспирации, и во многих других случаях. Однако есть иная сторона. Заносчивость, ощущение избранности, уверенность, что за спиной стоит влиятельный папа, дядя, дед, мать.

Сам Ермилов не то что не потомственный фээсбэшник, но даже не кадровый — ходячий парадокс, дослужившийся при этом до начальника отдела. Егорова он взял именно потому, что не увидел в нем тех отталкивающих черт потомственного, к тому же кадрового офицера госбезопасности, какие раздражали полковника во многих товарищах все годы, что он работал в ФСБ.

Василий поработал на земле довольно долго, отличался упертостью в хорошем смысле слова и погруженностью в работу, за исключением своего, как казалось Ермилову, юношеского увлечения стрельбой. Романтик. Со временем полковник выявил определенную цикличность посещения тира Егоровым. Когда текущие дела требовали большего напряжения, беганье Егорова в соседнее здание, в тир, учащалось, а также становилась более продуктивной его работа. Ему, очевидно, легче думается, когда все звуки гаснут, приглушенные наушниками, кроме выстрелов, которые до конца не заглушить, а в полумраке видна только мишень. Это позволяет ему максимально сосредоточиться.

Однако иногда в Васе просыпался генеральский внук, и внук тут же получал по шапке от Ермилова, как в какой-то старой почти забытой игре, где надо было бить молоточком по шляпке старичка-мухомора, который непрогнозируемо выскакивал из круглых прорезей на игровом поле.

Ермилов скорбно покачал головой, пытаясь поймать взгляд голубых глаз Егорова, которые тот вперил в календарь, висящий в оконном простенке, ожидая продолжения выговора.

— Садись, стрелок. Ты знаешь, что поразительно, но наша экспертша как бабка-угадка. Надо ей организовать где-нибудь поблизости кабинет для отхожего промысла. Шторки повесить, шар этот стеклянный, свечи, ну как ты рассказывал про Меркулову. Деньги будет заколачивать и с нами делиться.

Вася с облегчением выдохнул. Если шеф шутит, значит, его отпустил начальнический порыв.

Полковник открыл папку и закрыл, услышав, как щелкнул вскипевший чайник.

— Налей-ка нам чайку. И слушай. Семью Салара мы разыскали. Чашки не урони! В ближайшие день-два попробуем решить с ними все вопросы. Они в самом деле живут у дяди Салара, состоящего в РПК. Он воспитал племянника, родителей которого убили еще в начале девяностых в Турции.

— Сколько же лет Салару, если его дядя до сих пор жив? С учетом их бурной жизни в РПК… У них там текучка, выживают только ребята из руководства, да и то перетерпев пару-тройку покушений.

— Он из верхушки, — коротко отреагировал Ермилов, принявшись за чай. — Это несколько осложняет дело… Чего такой крепкий? — полковник отставил чашку в сторону. — Мои бывшие клиенты крепким чайком баловались, — он имел в виду свое прокурорское прошлое. — Чтобы не поднялась шумиха, дядю, может, придется частично ввести в курс дела.

— Не думаю, что в дядиных интересах предание огласке новости о предательстве, совершенном родным племянником. На какую бы спецслужбу Салар ни работал, предательство налицо. — Егоров отпил большой глоток крепко заваренного кипятка под удивленным взглядом шефа. — А что?

— Как ты такой горячий, как воду, хлебаешь?.. Я знаю только одного похожего огнеборца — Горюнов кипяток пьет, да еще сладкий невероятно. Просто патока. Ну ладно. А выкладки твои, в общем, верны. Вопрос заключается в последовательности наших мероприятий. Нам семью надо изолировать до того, как мы возьмемся за Салара. Кто знает, как поведет себя дядюшка? Кто знает? Вдруг решит предупредить племянника или же начнет действовать согласно постулату «Я тебя породил, я тебя и убью».

Васю мороз продрал по коже.

— А что, если дядя в доле? Прекрасно знает, чем промышляет племянник, и сорвет нам всю затею.

Ермилов надолго замолчал, прикидывая варианты. Рисовал что-то в блокноте, лежащем у него под рукой.

— Проблема в том, — заговорил он наконец, — что в горах Кандиль на базах РПК среди бойцов есть агенты турецкой MIT. Нам бы не наделать там шороху. Пойдут круги по воде. Так, глядишь, и до ЦРУ дойдет. Уберут Салара, и привет родителям.

— А что если Салар и не владеет информацией? — крамольно предположил Вася. — Все наши построения рухнут и без участия цэрэушников. Ляпнул Саларчик какую-то фигню, а мы сидим, пережевываем уже вторую неделю.

— Вот и нет, — с удовольствием возразил полковник. — Есть информация нашего агента, который подтверждает подозрения по поводу курда. Наш человек имеет доступ к службе безопасности YPG. Ему доверяют, поскольку… Ну это неважно. Так вот, он разговаривал с безопасником сирийских курдов и ненавязчиво соскочил в беседе на своего знакомого Салара Махуба. Безопасник посоветовал ему не очень-то тесно общаться с Саларом и не слишком ему доверять. Наш человек, естественно, поинтересовался, в чем загвоздка и если Салар под подозрением, то какого рожна продолжает функционировать в качестве командира, отвечает за жизни сотен курдов, находящихся в его подчинении?

Вася с интересом слушал, пытаясь понять из контекста, «наш человек» все же белокасочник? Но Ермилов не прокололся и не выдал.

— Со слов безопасника, Салар несколько раз заезжал на базу американцев в Манбидже. И вроде бы имелась формальная причина для этих визитов. А все же подозрения возникли. Он, естественно, был там с группой курдов, но не всех завели внутрь. Янки в принципе курдов на территорию и не пускают. Население Манбиджа и окрестностей с американцами никак не контактирует. Живут в параллельных реальностях. Снабжение у супостата свое. И так далее, и тому подобное. Безопасник принялся копать глубже, и кто-то из бойцов, из тех, кого все же запустили внутрь, сказал в неформальной беседе, что Салар на несколько минут уединялся с офицером в их штабном домике, модуле, не знаю, что там у них. Боец не решился расспрашивать командира, а безопасник осмелился. Салар ответил ему грубо, дескать, мы продались американцам с потрохами, чего теперь из себя строить невинность. Но прямого ответа не дал. Короче, понятно, что улики, говорящие о причастности курда к спецслужбам, лишь косвенные. Но они есть. После той истории с визитом на базу, а это произошло нынешней зимой, Салара начали ограничивать в доступе к полной информации на всякий случай, но доказать ничего не смогли. И все же земля у него под ногами горит. И нам нужно спешить. Курдские спецслужбы церемониться с предателем не станут. По законам военного времени… Возможно, он и сейчас находится под наблюдением собственных спецслужб. Но недалекий безопасник, который его фактически предупредил своими расспросами, ничего пока не добьется. Салар затаился и на время полностью свернул контакты с американцами. Как бы ни осуществлялась связь — будь она тайниковая или личная, с куратором, сейчас — затишье.

— Шеф, кто будет переводить? Я в курманджи ни бум-бум. Английский только.

— Кто тебе сказал, что ты поедешь в Сирию? — Ермилова рассердило, что Егоров, как всегда, бежит впереди паровоза и не вникает в нюансы.

— Не сюда же нам доставят Салара! Все-таки есть вероятность, что, изъяв его на время, мы сможем вернуть курда в ту же среду, но уже перековавшимся в нашу веру.

— Были такие варианты, — нехотя согласился полковник. — Но до тех пор, пока мы не узнали о внимании к Салару курдских спецслужб. Если за ним следят безопасники, то его исчезновение, хоть и на несколько часов, не останется незамеченным. А нам, может, и суток мало для обработки. Как он себя поведет, одному богу известно. Хотя до разъяснения всех деталей мы его, конечно, сюда не потащим, и на базу Хмеймим тем более. Что касается переводчика… В этих краях сейчас находится полковник Горюнов из УБТ. Лучше него никто не переведет. Он жил среди курдов. Чего ты морщишься?

— Он уже переводил этого курда. Замечу, не полностью, — Вася поднял вверх палец. — Искажая смысл. И у него с курдом возник откровенный антагонизм. Нам же надо создать ему условия благоприятные, чтобы получить результат. Вспомните, что говорила эксперт. Курд на нерве, трусит, надеется найти нового, ласкового, авторитетного хозяина. А тут нате вам — сердитый, насмешливый и наглый Горюнов.

— Я бы на твоем месте повоздержался, — хмуро посоветовал Ермилов. — Ты его совершенно не знаешь. Видел бы ты, сколько у него госнаград. Думаю, Звезда Героя не заставит себя ждать. Однажды довелось видеть его иконостас… Одно дело переводить для журналистки, а другое — для своего товарища. Он и в деле вербовки человек весьма подходящий. Но с учетом вышесказанного, как это ни печально, тут не вербовкой пахнет, а только допросом с пристрастием. Смущает лишь то, что информация уйдет и в УБТ.

— Вот-вот. Они начнут разрабатывать нашу информацию, добытую потом и кровью, и себе припишут все достижения, — Егоров энергично закивал головой.

— И все-таки, наш Плотников и их начальник, я имею в виду УБТ, посовещавшись, утвердили кандидатуру Горюнова… Вместе с твоей. Он уже там. Теперь и тебе предстоит вылететь в Хмеймим и на базе ожидать дальнейших указаний. В Сирии у нас, конечно, есть ребята, способные перевести с арабского. С курманджи сложнее, да еще на таком уровне. В общем, это не обсуждается, — Ермилов догадался, что Василий уже вознамерился в одиночку провернуть всю операцию с курдом. А тут ему Горюнова навязывают. — Ты смотри, дров не наломай. Самому никаких действий самодеятельных не предпринимать, это приказ. Ты слышишь?

— Так точно.

— Обстановка не требует немедленных решений, будет время связаться со мной и посоветоваться. Мы еще до твоего отъезда обсудим линию поведения с Саларом. Я обдумаю, как лучше тебе с ним выстроить разговор. Все же я работал следователем по особо важным, — улыбнулся Ермилов. — Какие у нас рычаги давления на него, если он не захочет пойти на контакт?

— Семья. По-моему, самый веский довод.

— А, да, — вспомнил полковник. — Этот безопасник еще сказал, что Салар ездил в Северный Ирак не так давно. Но у него в горах семья, и вроде бы ничего предосудительного в самой поездке нет. Однако, прежде чем войти в контакт с проводником в Эрбиле, который должен был его отвезти в Кандиль, Салар исчез почти на двое суток. Где он пропадал? — Ермилов развел руками.

— Он ездил после визита на американскую базу? Так ведь? Иначе зачем безопасник стал проверять время прилета в Эрбиль и сличать со временем встречи с проводником?

— Верно. Оформляй командировку.

Весна 2019 года. Северный Ирак, горная база РПК

Дождь шлепал по листьям деревьев снаружи домика Акчан. В апреле дождей всегда больше. Дети спали на одеялах, расстеленных на полу поверх ковра. В горах довольно сыро. На памяти Акчан уже рубили эти деревья около их домика, но из тех же корней они выросли снова. Так и их семья. Рубили ее под корень, выжигали, а вот она, поросль, сопит под одеялами. Трое сыновей и дочь.

Семья самой Акчан исчезла в Мосуле. Большая часть иракских курдов успели переехать в Киркук и Эрбиль от игиловцев. Но небольшие группы курдов бежать не смогли или не захотели. Среди них родители и сестры Акчан. Братья воевали уже давно. Старший лежал на кладбище здесь, в горах Кандиль.

Весной 2016 года начался штурм Мосула. Участвовали американцы, YPG со стороны Сирии, иракские пешмерга, РПК и… турки. Их присутствие, как и их база Баашика, устроенная около Мосула за несколько месяцев до штурма, наводили курдов на подозрения, что они будут участвовать в штурме, стреляя в спины курдов, особенно своих, из РПК, и сирийских. И начнут выводить под шумок группы боевиков ДАИШ из Мосула.

Курды, как всегда, остались не у дел и в том штурме — они не союзники в коалиции, у них лишь договоренности с НАТО и отдельные договоренности с иракским правительством. Да и в Мосул заходить им отчего-то запретили. Они участвовали как независимая сила и бесправная.

Официально операция по освобождению Мосула завершилась летом 2017 года, однако курды знали, что игиловцы мало того что в городе, но и сохранили большие силы и военные ресурсы, спрятавшись в пустынях Сирии и Западного Ирака. Именно таким путем много лет назад в Сирию по пустыне ушел Саддам Хусейн после неудачной попытки свергнуть премьер-министра Касема. Этот переход раненого Саддама мифологизировали.

За взятки арестованных игиловцев отпускали из Мосула, им выправляли документы, с которыми они скрывались бесследно, растворялись в самом Ираке и в Сирии, как сахар, который арабы кладут в чай в огромных количествах. Только в данном случае игиловцы не сахар, а мышьяк, отравляющий арабский мир, превращающий его в хаос, напоминающий предсмертную агонию, а религию так и вовсе выворачивающий наизнанку.

Акчан ждала. Она теперь все время жила в ожидании. Новостей от мужа, от братьев, от родителей, от знакомых. Всех раскидала война, к тому же почти все курды связаны одной судьбой — неприкаянностью. Два года назад она все еще надеялась, что найдутся родители в Мосуле, но возвращавшиеся для отдыха на горные базы курды, раненные, измученные, только качали головой на ее вопросы. Привозили и погибших, кого удавалось забрать и похоронить по-человечески. Не всем им везло даже в этом — быть погребенными. Так однажды привезли брата, завернутого в брезент. На смену им уезжали другие бойцы.

…Женщина не спала, настороженно прислушиваясь. Дождь заглушал все разговоры и шумы в лагере. Но снаружи домика явно что-то происходило. Беспокойство ее не отпускало.

Секо, телохранитель Карайылана, посмотрел на нее сегодня днем странным долгим взглядом. О домогательствах тут и речи быть не могло. К тому же этому огромному парню, кроме жизни в состоянии постоянной войны и адреналина, никто не нужен. Особенно после контузии, когда он стал слегка заикаться.

На его способностях телохранителя, как говорит дядя Карван, это никак не отразилось. Лишь злее стал. Впрочем, дядя, которому уже под шестьдесят, тоже одиночка. Его семья погибла вместе с родителями Салара. Ни муж, ни дядя ничего не рассказывали Акчан о том, как это произошло. Да она и не допытывалась. У многих в Кандиле такой тяжкий груз на плечах.

Подозрительный взгляд Секо навел ее на мысль, что с мужем случилась беда. И теперь она вслушивалась в шум дождя, словно пытаясь расшифровать эту капельную азбуку Морзе. Пахло сыростью и стиральным порошком. Белье висело под потолком, но не сохло от влажности. На полке лежали замызганные мягкие игрушки и пластмассовые машинки.

Дядя Карван спал в соседней комнате и храпел довольно громко. В дверь тихонько постучали. Акчан оглянулась на комнату дяди, не решаясь его разбудить. Старик засыпал трудно. После нескольких ранений здоровьем он похвастаться не мог. Осколок в спине остался, и то и дело открывалась рана, и дядя буквально гнил заживо.

— Апо Карван дома? — тихо спросил Секо.

За его спиной стояли еще несколько бойцов с напряженными лицами. Среди них парень со смутно знакомым лицом. Кажется, из русского батальона, базировавшегося в другом лагере. Вроде бы его зовут Шиван Авдалян.

— Он спит, Секо. Ты же знаешь, он нездоров. Что это вас так много?

Она отчего-то подумала, что их сейчас расстреляют. Просто, без затей и лишних разговоров. Наверное, такое ощущение возникло от постоянного страха из-за мужа. Он в последний приезд вел себя слишком нервно. Избегал общения со старыми приятелями еще по РПК. Акчан многое повидала в этой жизни, чтобы понять, что изменения в поведении мужа и сегодняшний ночной приход вооруженных людей во главе с личным телохранителем Карайылана связаны и не предвещают ничего хорошего.

— Не бойся, никто тебя не тронет, — все так же негромко, словно прочитав ее мысли, сказал Секо. — Не шуми. Собирайся потихоньку и детей собирай. Только не вздумай кричать.

Акчан не стала. Отступила к спящим детям. Бойцы прошли мимо них в комнату Карвана. Там раздались негромкие голоса. Один из бойцов почти сразу вышел оттуда, держа в руках автомат Карвана. Голоса в соседней комнате зазвучали громче.

— Секо, ты понимаешь, что творишь? Кто тебе позволил? — хрипло спросонья спрашивал Карван. — Ты ответишь за эту самодеятельность.

— Если ты чист, все разъяснится. Не так ли? Так, — монотонно увещевал его телохранитель. — Есть информация, мы ее должны проверить. А пока изолируем тебя ненадолго. Ты же сам наши правила безопасности, можно сказать, кровью писал. Мы и держимся благодаря бдительности. Я лично извинюсь, если мы сейчас не правы.

— Засунь себе эти извинения знаешь куда! — осадил его Карван. — Ты много на себя берешь.

— Шиван, отведи апо. Карван, ты же не хочешь, чтобы все узнали?.. Тебе никто не станет заламывать руки. Тихо-мирно, как с приятелем, пройдешь, куда укажет Шиван.

— Что будет с ней? — накинув на плечи камуфлированную куртку, сутулый и бледный Карван, прихрамывая, вышел из своей комнаты и указал на Акчан. Седая щетина на впалых щеках старила его, и он выглядел как после тяжелой болезни, когда нет ни сил, ни возможности побриться.

— Не волнуйся, ей ничего не грозит.

Секо кивнул Авдаляну, и тот увел арестованного.

Телохранитель прошелся по комнате, чего-то выжидая, закурил, поглядывая на испуганную Акчан. Минут через десять его хождений на бетонном полу остались рифленые следы от огромных ботинок. Обычно курды, заходя в дом, оставляли обувь у порога. И этот знак неуважения к дому и хозяевам сказал ей о многом.

Акчан смотрела на следы: словно грязными ботинкам прошлись по ее жизни и судьбе, а впереди ее ждет что-то страшное. У нее побелели губы.

— Эй! — вскрикнул Секо, когда увидел, что Акчан сползает по стене на пол, потеряв сознание. — Вот еще, возись теперь с ней.

Сбившись в стайку, проснувшиеся дети молча смотрели на великана. Их не пугала ни его форма, привычная взору курдских детей, ни «Беретта», висящая на поясе, только, пожалуй, его выражение лица со шрамом на лбу.

От курдянки он мог ожидать чего угодно. Автомата под подушкой, нацеленного на него пистолета. В складках ее платья могла таиться и граната. По опыту он знал, что курдянок нельзя недооценивать. Помнил недавнюю историю с Зарифой, которая закрыла собой Кабира Салима от пуль турецких полицейских в Мардине. Секо иногда ходил к ней на кладбище, сам не понимая, что ему та вздорная девчонка.

Но обморок — это уж слишком. Секо сердито похлопал женщину по щекам, и старший мальчишка, лет десяти, решив, что он ее избивает, кинулся к сидящему на корточках телохранителю и стал колошматить его по спине и по коротко стриженному затылку кулаками.

Секо было достаточно повести плечом, чтобы мальчишку раздавить, как ящерку, которые шныряли по всему лагерю, но он только отмахнулся от него как от надоедливого москита.

Акчан пришла в себя.

— Чтобы больше без этого… — Секо помахал ладонью не в силах подобрать слова. — Тебя никто не тронет. Наоборот. Если ты сейчас быстро не соберешься и не поедешь, куда велят, а останешься здесь, будешь в большой опасности. Это все, что я могу тебе сказать. Собирайся и побыстрее. Не бери с собой много. Тебя обеспечат всем необходимым и детей тоже.

— Это из-за мужа?

Секо закурил и молча очень внимательно наблюдал, как она собирается. С него хватит сюрпризов. Минут через пятнадцать он вдруг спросил:

— Где у тебя мобильник?

— Ты же знаешь, что здесь не положено их держать, да и не ловит. А спутникового у меня и не было никогда, — не оборачиваясь и продолжая укладывать вещи в спортивную черную сумку, ответила Акчан.

— Как же ты связывалась с мужем? — Секо шагнул ближе, что-то его заинтересовало среди вещей.

— Апо Карван иногда с ним связывался по спутниковому в вашем штабе. Мне передавал привет.

— А когда ты ездила в Эрбиль или спускалась в нижнюю часть лагеря, где сотовый ловит? — он не отступался. — Если ты сейчас не отдашь телефон, ты подставишь не только себя, но и детей. Это слишком опасно.

— У меня нет телефона, — ровным голосом ответила Акчан.

Секо взял одну из мягких игрушек и повертел в руке. Вынул десантный нож из ножен на поясе и вспорол брюхо розовому медведю. Заплакала девчонка, видимо, хозяйка игрушки.

— Акчан, я ведь все сейчас проверю, — пообещал Секо.

Курдянка достала ярко-зеленую игрушку, напоминающую инопланетянина и кинула под ноги телохранителю.

— Спокойнее, — ухмыльнулся он и подобрал игрушку, быстро нащупав в ней твердый предмет. Вскрыл инопланетянина по шву и достал телефон. Акчан, проинструктированная мужем, предусмотрительно держала сим-карту и аккумулятор отдельно от мобильного.

Когда он отобрал у нее телефон, Акчан будто потеряла последние силы. Она догадалась, что причина сегодняшнего ночного вторжения не в дяде, а все-таки в муже.

Секо позвал бойца, стоящего все это время за дверью как безмолвный и промокший под дождем страж. Передал ему сумки курдянки, а ее повел сам, крепко ухватив повыше локтя. Они спустились к площадке, где их ждали машина и Авдалян.

Пока курдянка с детьми усаживалась в заляпанный грязью джип, Секо отвел Шивана в сторону.

— Ты поаккуратнее с ней, — посоветовал телохранитель. — Она решила, что ее уничтожат, терять ей нечего и ради детей может пойти на любую крайность. Переубедить ее невозможно. Проводник будет вас ждать. Он иранский контрабандист, нами хорошо прикормленный. Заплатят ему за этот переход прилично, так что тут никаких неожиданностей ждать не приходится. Что с паспортами?

— Обижаешь, — Авдалян хлопнул Секо по плечу. — Я вернусь, как только будет ясно, что она успешно перешла границу.

За последние несколько лет позиции Авдаляна укрепились не только в русском батальоне, но и в РПК. Он был вхож к руководству. Карайылан единственный знал, что Шиван человек, имеющий связь с российскими спецслужбами и дорожил этим контактером. Поэтому просьба задержать Карвана до выяснения обстоятельств ради безопасности не только РПК, но и YPG, не вызвала у руководителя партии особых вопросов. Более того, ее оценили по достоинству. Помощь от русских курды принимали охотно. Карван один из старейших командиров, но малейшее подозрение в сговоре с любыми спецслужбами приводило к жесточайшим проверкам. На этом незыблемом правиле держалась вся система безопасности. Карвана решили пока что не прессовать, как и просил Авдалян.

— Думаю, завтра к вечеру буду в лагере. — Авдалян сел за руль.

Акчан сжалась на заднем сиденье, облепленная напуганными детьми. Девочка прижимала к себе медведя с распоротым животом, как тяжелораненого. Дети тут привыкли видеть изувеченных войной людей.

Дождь усилился, темнота окутала машину, залепила окна, дворники не справлялись, сметая налипавшие листья, сбитые ветром. Секо ошибся, Акчан не собиралась нападать. Она решила, что Салар уже мертв и ей надеяться не на что. Увезут подальше от лагеря и прикончат в лесу. А вещи разрешили взять, чтобы успокоить, чтобы не подняла шум там, в лагере. Никто никогда их не найдет, останутся только несколько холмиков под опавшими солеными, как слезы, листьями тамариска.

Однако они ехали и ехали, путь не кончался, и дети уснули, укачавшись на ухабистой горной дороге. Акчан глядела в темноту, измученная, осиротевшая и обездоленная женщина.

Но часа через два сложной дороги машина вдруг затормозила. Стал слышен дождь, барабанящий по крыше джипа.

— Что случилось? — Акчан подалась вперед, чтобы увидеть сбоку лицо Авдаляна.

Тот был расслаблен и отмахнулся:

— Все нормально. Ждем проводника.

— Куда? В Иран? — изумилась курдянка. — Зачем? Что я там забыла с детьми? Меня посадят за незаконный переход границы.

— Никто тебя никуда не посадит. Все будет гораздо лучше, чем сейчас. Не задавай лишних вопросов и делай что велят.

Акчан вскрикнула, когда вдруг из полной темноты прямо рядом с окном машины возникла морда лошади. Блеснули глаза животного, мокрого и грустного.

— А вот и он, — обрадовался Авдалян. — Там за спинкой сиденья дождевики для тебя и детей. Советую надеть, иначе промокнете насквозь, а добираться еще долго.

Весна 2019 года. Сирия

Василий — человек неприхотливый. Он считал порой, что, десантируй его в пустыню, он и там найдет себе пропитание, как бедуин с прокопченным солнцем лицом в одной дишдаше на голое тело.

Во всяком случае, он в это верил, до тех пор пока не прилетел в Хмеймим. Погода двадцать пять — тридцать. Средиземноморье. Красота!

Вася не любит себя обременять лишними вещами и посему не взял ничего, кроме «Беретты» и ПМ. Выложил и аптечку, которую ему настойчиво совала в сумку Виктория, о чем вскоре пожалел.

Сначала Егоров обгорел, когда показывал удаль в стрельбе знакомым ребятам из ССО[9]. Он с ними встречался еще в Кубинке в ЦСН[10], когда решал там свои контрразведывательные задачи. И чего греха таить, пострелял он и там.

Здесь Вася сдуру снял рубашку и погорел. А измученный жаром (хоть милосердные и запасливые девчонки-военнослужащие из соседнего модуля, сжалившись, намазали его кремом), он простудился под кондиционером.

Так что Ковбой, как Василия называли здесь за глаза, слег с бронхитом. Единственным утешением оказалось то, что он в модуле на две двухъярусные койки находится в гордом одиночестве. На соседней койке, правда, лежали чьи-то вещи — джинсы и рубашка, от которых разило табаком, однако хозяин не объявлялся вот уже четвертые сутки. Вряд ли кто-нибудь выдержал бы Васины оглушительные сморкания и бухающий, как в бочку, кашель.

Егоров спотыкался о соседские ботинки, стоящие у входа, когда выходил в столовую и к врачу, которая немилосердно колола его антибиотиками. На базе жили по секторам, по принадлежности к тем или иным подразделениям. И Вася догадывался, что отсутствующий сосед кто-то из своих или из ГРУ. Никто другой не мог так долго отсутствовать, в разъездах по Сирии.

Пока лежал, кашляя и матерясь тихонько в носовой платок, Вася думал о Докторе. Перед отъездом он успел досмотреть материалы и сопоставить факты, хотя Ермилов и противился его розыскной деятельности в этом направлении.

Рано ставший советником MIT, Халюк к тому же преподавал и в Билькенте, где учился сам, и в Хаджеттепе. Находил же время! Подбирал себе кадры? Ведь после «мятежа» 2016 года было очень удобно избавиться от неугодных Халюку, а вернее, США турецких чиновников и сотрудников спецслужб. Чистку провели колоссальную, несколько тысяч, в том числе офицеров.

Да и в 2013 году, когда на волне арабской весны и Турцию едва не захлестнуло (неспроста конечно), Халюк, вместо того чтобы наводить порядок у себя, вел интенсивные переговоры с американцами. Шел очевидный торг. В итоге волнения погасили как ни в чем не бывало. А как итог — увольнение больше полусотни чиновников под эгидой борьбы с финансовыми преступлениями. Никто в Турции, как и в любой ближневосточной стране, не гнушался мздоимством. Но чтобы бороться с ним с помощью «дружественной» ФБР?! Где гарантии, что они не «разоблачат» невиновных? Да и зачем США вмешательство в частности, в детали в стране-союзнике? Впрочем, куда они только не вмешиваются!

Егоров зациклился на своем предположении, что Халюка завербовало ЦРУ или в Германии, или позднее в Колледж-парке. Исходя из этого посыла он рассматривал персону Доктора под микроскопом своей профессиональной подозрительности.

Вася не обладает фотографической памятью Говорова, но ему хватает и своих ресурсов. По примеру Ермилова он чертит схемы, пытаясь привести к логической последовательности события нескольких последних лет, связанные со временем правления Доктора. Иначе не назовешь — правление.

В 2012 году Халюк получил под управление и военную разведку Турции, следуя своей докторской диссертации и руководству ЦРУ, которому необходимо было централизовать все разведывательные подразделения Турции, собрать их в одних руках.

Егоров нарисовал в кружке Главное управление внешней разведки (ГУВР). «Забавно, — подумал он, чихнув и пробив фломастером листок, что лежал перед ним на коленях. Вася лежал на койке, вооружившись носовым платком и чашкой с горячим чаем. — Забавно, что такая же аббревиатура у нас означает Главное управление по воспитательной работе. По сути так и есть. Находясь в составе MIT, турецкий ГУВР воспитывает себе кадры за границей, вербует, конечно, на более высоком уровне, чем ТИКА. Но все-таки, хоть и чуть по-разному — мирными и разведывательными методами, они добиваются общей заветной неоосманской мечты».

2001 год. Австралия, Канберра

Битва за Галлиполи в 1915 году, ставшая для австралийско-новозеландского корпуса трагедией, стояла незримой тенью между австралийскими и турецкими дипломатами до сих пор, уже почти сто лет спустя.

Халюк, прибывший в Канберру в турецкое посольство в качестве советника по экономическим и политическим вопросам, столкнулся с этим во всех переговорах с австралийскими бизнесменами и чиновниками. Ему напоминали о битве, так или иначе пытаясь вызвать чувство вины, которое ни он, ни Турция никогда не испытывали.

Западный берег пролива Дарданеллы — каменистый и неприступный. По ошибке или чьему-то злонамеренному плану Антанта высадила туда десант. Там были не только австралийцы и новозеландцы, но и англичане с французами. Хорошо укрепленный берег, скалистый и отвесный, нес смерть союзникам. Сложно было стрелять под таким углом, практически невозможно, а скрытые батареи турок били почти прямой наводкой. Генерал Кемаль, в будущем Ататюрк, отличился во время той битвы.

Для Турции битва с участием великого Ататюрка — гордость нации, для Австралии — черная страница истории. В Турции политики в своих публичных выступлениях вспоминают о битве, австралийцы тут же вызывают в МИД турецкого посла для разъяснений.

Турок в Австралии хватало. Турецкая диаспора базировалась в основном в Виктории и около Мельбурна. Дипломатам не приходилось тут скучать. В основном это были эмигранты с Кипра, сбежавшие во время и после войны с греками за остров. Но среди эмигрантов попадались крестьяне из турецких деревень, рабочие, погнавшиеся за эфемерной мечтой стать богатыми и свободными. Здесь они, а особенно их дети, утрачивали связь с Турцией и, конечно, с религией.

Халюк не видел больших перспектив расшевелить австралийских турок на усиление позиций ислама, и пропаганда тюркских ценностей среди других мусульман, живущих в Австралии, представлялась ему сомнительной. Они здесь стали появляться в последние лет сорок-пятьдесят, когда австралийцы сделали послабления в своей программе «Белая Австралия». А затем в 1973 году и вовсе отменили эту жесткую иммиграционную политику, не позволявшую приезжать беженцам из Азии и с тихоокеанских островов.

Должность была прикрытием разведработы, одновременно с которой Халюку удалось осуществить дипломатическую стажировку после окончания Билькентского университета. Фырат фактически уже работал на MIT. Он попал в разведку еще во время учебы в университете Билькент.

Халюку не слишком нравилась австралийская изолированность, оторванность от Турции, Европы. Ему казалось, что, пока он здесь, без него там все решат, займут все перспективные должности. Однако он ничего не предпринимал и служил терпеливо, убаюканный неторопливым островным образом жизни. А что оставалось?

В один из нечастых выездов с семьей на океан, в Батеманс-Бей, куда ехать два с половиной часа, выгружая из багажника пляжный приклад, Халюк заметил знакомую фигуру. Человек в синей джинсовой панамке сидел на скамье и курил трубку. Дым порывами ветра резко отрывался от курильщика, словно из волшебной лампы вырывался дух, готовый вот-вот преобразоваться в джинна и исполнять желания. Появление Джеймса сулило перемены в нынешней жизни, пропитанной солнцем, тишиной и однообразием.

— По-моему, вы тут засиделись, — выразил общее мнение Джеймс, когда Халюк, устроив семью на пляже, расстелив покрывало и поставив зонт от солнца, пошел прогуляться и присел на скамью рядом со своим куратором.

Затем они еще встречались в Квестаконе, в Центре науки и техники Канберры. Там Джеймс детально описал возможности работы в ТИКА и необходимость приложить все силы, чтобы закруглиться с дипломатической миссией на данном этапе, пока есть хорошая вакансия в агентстве и существуют люди, готовые порекомендовать в агентство молодого и перспективного Халюка.

И Фырат сделал все, чтобы туда попасть. А за четыре годы работы в агентстве продвинулся настолько, что возглавил ТИКА.

Силовая дипломатия, накрепко спаянная с работой спецслужб, — на таком векторе развития натовской Турции настаивало ЦРУ в работе с Фыратом, да и он сам видел в этом перспективы для Турции в ее неоосманских устремлениях. Сила. Непреклонность, пусть кому-то кажущаяся туповатой. Главное стоять на своем, что бы ты ни отстаивал, и тогда это назовут не упрямством, а позицией.

Весна 2019 года. Сирия

Василия занимал вопрос, зачем, едва встав у штурвала MIT, Халюк ввязался в историю с провокацией для Израиля? С ним ссориться резона на тот момент вроде бы не было. А тем не менее на одном из шести кораблей так называемой Флотилии свободы, на судне «Mavi Marmara», оказался сотрудник MIT, координирующий действия кораблей, движущихся к сектору Газа с гуманитарным грузом. Вполне ожидаемо их задержали израильтяне, которые уже много лет, словно в заложниках, держат в полной изоляции палестинцев, периодически обстреливая их и получая ответ самодельными кассамами. И не всегда их спасает «Железный купол». Только завывает над приграничными израильскими городами цева адом[11].

Из некоторых источников поступила информация, что на корабле был и агент Моссада. Кто бы там ни был на этом «Mavi Marmara», напоминающем ящик Пандоры, в результате обе стороны готовились. Одни — к атаке, другие — к сопротивлению. В подытоге погибшие и раненые среди турок и израильтян, а в итоге — конфликт и охлаждение отношений. Турки ждали извинений.

Эта операция подняла популярность власти Турции. Помощь своим собратьям по вере арабам-суннитам в секторе Газа вызвала в обществе одобрение. Подобное мероприятие могло стать и ударом исподтишка от ЦРУ. Эдакое тявканье моськи на слона. Слишком Тель-Авив взял власть, в том числе и над США, их решениями по Ближнему Востоку. Играл первую скрипку. ЦРУ руками турок решило украсть канифоль, которой натирают конский волос смычка. Но слабовато.

Зачем цэрэушникам был этот скандал через полтора месяца после назначения Халюка на должность? Предположить, что операцию «Флотилия свободы» готовил его предшественник, можно было бы, если бы Фырат не был заместителем советника MIT еще за месяц до того.

Вася сжег листки своих умственных камланий вокруг персоны Доктора, сжег в пепельнице в виде консервной банки из-под тушенки. Она тут стояла, когда майор только ввалился в модуль по приезду, измочаленный многочасовым перелетом. Вася метнул сумку на левую аккуратно застеленную койку на нижнем ярусе и с раздражением наткнулся на забитую окурками до отказа банку. Сперва он хотел избавиться от нее. С брезгливым лицом даже вынес из модуля. Но затем, вытряхнув в урну, которую насилу отыскал в модульном городке, где только бетон и железные контейнеры-домики, решил приберечь банку для собственных нужд.

Он так рвался на встречу с курдом, но теперь хотел, чтобы как можно дольше не появлялся ни Горюнов, ни кто-либо из спецназовцев, кто занимается выковыриванием курда с территории Сирийского Курдистана. Не жаждал Егоров проводить это серьезное мероприятие, чихая и кашляя на Салара. Как-то несолидно, что ли. К тому же майор понимал, что курда ему не привезут «с доставкой на дом», то есть на базу Хмеймим.

На пятый день сидения в модуле, кашляя, страдая от ломоты в суставах, не привыкший в принципе болеть, да к тому же вдали от дома, Егоров с кислой миной, небритый, поплелся в столовую поужинать. Врач настаивала, чтобы он ел как следует.

Без аппетита он проглотил гречку с сосисками, хотя на отсутствие аппетита никогда не жаловался. Но он бы сейчас не отказался от пельменей или удмуртских табаней с зыретом, которые любил есть в Ижевске. Виктория еще здорово жарит перепечи…

Егоров, подумав о Вике, впал в романтический минор и побрел в свой железный коробок-модуль, накинув на плечи спортивную куртку, которую жена ему всунула-таки в сумку в последнюю минуту, несмотря на его уверения, что он сварится вкрутую под сирийским солнцем безо всякой куртки.

Вася подумал, что одна из девчонок, светленькая, которая его мазала кремом в первый же вечер, а потом приносила пару раз чай, когда он лежал с температурой, вообще ничего себе.

«Можно и вместе почаевничать», — размечтался Вася, и походка его стала расслабленно-вальяжной, а-ля моряк сошел на берег.

Но вдруг он смутно различил, что кто-то сидит на деревянной палете, которую использовали вместо ступени, подставляя к двери, расположенной довольно высоко от земли. Почти как комингс у моряков — такой большой порог. Мигал оранжевый огонек сигареты, вспыхивая на затяжке, словно этот кто-то подавал таинственные сигналы в вечерней южной темени. Пахло горячим железом и бетоном, немного морем и табачным дымом.

Егоров испытал волнение и сожаление, что вечерок со светленькой, похоже, накрылся медным тазом. Достал из кармана фонарик, которым здесь обзавелся в военторге, и посветил на вечернего гостя. Перед ним сидел грустный араб в пыльном камуфляже-мультикам, с недельной черной щетиной, тронутой легкой проседью. Он докурил сигарету буквально до фильтра. У его ног стоял «Калашников», на поясе висела кобура под «Стечкина», а еще одна набедренная облегченная кобура с ТТ. Вася оценил подобный набор как слишком солидный для простого араба.

«Интересно, как этот араб проник на базу? — подумал Егоров. — Ему еще на голени кобуры не хватает для полного комплекта. А я, между прочим, не вооружен. Сейчас шмальнет этот мутный тип, и чего делать?» — Вася оглянулся. Вдалеке появились фигуры нескольких мужчин.

— Ну чего ты вертишься? — вдруг хрипло по-русски спросил араб, правда, с акцентом. — Отпирай ларчик! Мироша пошел в баню и утащил ключ. А я хочу вытянуть ноги — пять часов за рулем, как погонщик верблюдов. Песка набилось в глотку доверху, как в боксерскую грушу. Ты же Егоров?

Вася захлопнул отвисшую челюсть и начал догадываться, кто перед ним, вспомнив, что слышал этот голос с хрипотцой на диктофоне Меркуловой.

— Вы Горюнов, что ли?

— Что ли, — вздохнул полковник и фильтр от сигареты сунул под палету. — Не выкай, перестань светить мне в глаза прожектором и открой наконец дверь.

Егоров хрюкнул, то ли кашлянув, то ли подавившись от возмутительной бесцеремонности этого типа из УБТ.

«Ну и гусь!» — подумал майор, включив кондиционер и оглянувшись.

При свете, в полный рост, несмотря на худобу, Горюнов показался гораздо крупнее. А когда он разделся до пояса, впечатлила его мускулатура, какая бывает от многолетних тренировок в каком-либо из видов восточных единоборств, что-то вроде карате или ушу. На левом плече у него два больших шрама, похожие на осколочные, когда рана с рваными краями.

— Меня Петя зовут, — Горюнов повернулся и протянул ладонь.

Если бы он не так сильно и живо сжал ему руку, Вася решил бы, что поручкался с мумией, такая сухая и костлявая оказалась ладонь с длинными музыкальными пальцами.

— Василий, — Егоров сел на свою койку и ожидал продолжения разговора, однако Горюнов, сбросив кобуры с пистолетами в металлический шкаф, стоящий в ногах кровати, туда же поставил автомат, снял ботинки и штаны, оставшись в трусах, и улегся поверх одеяла.

— Сейчас, несколько минут, — пробормотал он и тут же уснул.

Обескураженный майор смотрел на него, недоумевая: «И это их хваленый Горюнов? Какой-то умотанный тип, небритый, обтрепанный, пыльный. Неужели он в самом деле был нелегалом? Никогда бы не подумал. И мне с ним придется найти общий язык? Единственное, что утешает, он вроде не заносчивый. Общается по-простому. А кто этот моющийся в бане Мироша? Если Петр такой измотанный, как мы будем работать? Дела-то серьезные предстоят, требуют собранности».

Прошло двадцать минут, и Горюнов как ни в чем не бывало сел на кровати и потянулся к камуфлированной куртке, которую бросил на кровать в ногах. Достал смятую пачку сигарет. На ней Вася углядел только арабские надписи.

— Здесь вообще-то не курят, — намекнул Егоров.

— Это кто сказал? — поинтересовался полковник и огляделся по сторонам. Даже заглянул под кровать. — Ты же меня не выдашь? — спросил он вкрадчиво. — Где моя заветная баночка? — Он нашел банку из-под тушенки и обнаружил в ней пепел от сожженных бумаг. — Кладбище идей? Или ты собирался мою баночку в качестве контейнера использовать для тайниковой закладки? — затянулся сигаретой, выпуская отвратный едкий дым. — Бросаю курить, — сообщил он вдруг мечтательно. — Сашка мне клювом отверстие в башке продолбила насчет здорового образа жизни.

Василия восхитили его напор, ироничность и умение вести себя так, как удобно ему, не считаясь с мнением окружающих. Потрясающая органичность. Даже не раздражает нисколько.

— Мне в общих чертах ситуацию обрисовали, — неожиданно деловито и спокойно заговорил он. — Курда этого я помню. Не было времени тогда им заняться. Другое стояло на повестке дня. Хотя желание имелось. Он явно из штанов выпрыгивал со своими намеками. Да они все тут ищут, под кого лечь, чтобы и бабло получить, и шкурку не повредить. Война затянулась. А как известно, долгая свадьба научит танцевать. Вот они и научились играть в игры со спецслужбами. Но свет забрезжил в конце тоннеля. События идут к кульминации. Это, знаешь, заходишь, бывало, на кухню, свет зажигаешь, а там тараканы, вот такенные, — он раздвинул большой и указательный палец сантиметров на десять-двенадцать. — И, свет увидев, они начинают разбегаться кто куда. Так и здесь.

Вася не стал уточнять, в каких краях водятся «такенные» тараканы, но догадался, что не в России.

— Цветисто рассказываешь, — Егоров отмахнулся от дыма. Он уж от этого поотвык — отец все детство травил его дымом. Но пресекать курение в модуле Вася не стал. Горюнов на этом «топливе» сидит давно, а с заядлым курильщиком бесполезно пререкаться. — Вопрос, где наш курд?

— Хороший вопрос. По моей информации, его вот-вот выманят. Но нам придется ехать к нему на встречу.

— Как выманят? Я думал, что его вывезут силой. Он что же, добровольно явится на рандеву?

— Эк ты красиво выразился — «рандеву». На тебе спецодежду, — Горюнов выудил из-под койки потрепанную спортивную сумку и достал оттуда похожий на его собственный камуфляж. Видимо, запасной. — Здесь тебе небось дали местную песочку? Вид в ней такой, словно в кирпичной пыли вывалялся. Нам надо незаметную форму одежды, как у местных ребят. Держи мою. Ты, правда, покрупнее меня. Но будет, как выражается моя Сашка, в облипочку.

— Ты на этом топтался? — Вася брезгливо развернул камуфляж, штопанный и мятый.

В модуль зашел еще один парень в камуфляже, неся два кирпича белого хлеба, выпеченного здесь на базе. Этот в отличие от Горюнова, наоборот, чистенький, аккуратный, напоминающий научного работника. Вася с легкостью мог представить себе его в химической лаборатории в белом одноразовом комбинезоне, защитных очках и с дымящимися колбами в руках. Видимо, это «утащивший ключи» Мироша.

— А вот и Мирон Гаврилович Зоров собственной персоной, — то ли представил его Горюнов, то ли вознамерился поворчать. — Где ключ от сего бунгало, Мирон Гаврилович?

— Здравствуйте, — Зоров улыбнулся Василию, похоже, привычно проигнорировав претензии Горюнова, и начал снимать камуфляж. — Извините, я тут устрою стриптиз, — манерно сообщил он. Влажные черные волосы у него аккуратно, волосок к волоску, зачесаны назад со лба. Ровный загар и очень правильные черты лица. Хорошего лица, надо сказать, добродушного и серьезного. — Опять накурено.

— Это мой подчиненный, майор Зоров, — ехидно напомнил Горюнов о субординации. — Как видишь, ни во что меня не ставит. Разболтался.

— Каков поп, таков и приход, — без азарта отреагировал Мирон. Он переоделся в белоснежную футболку, оттенявшую его загар, и в легкие шорты до колен. — Давай на ты? — предложил он Василию, протянув руку для рукопожатия.

Поставив на стол бутылку с минералкой и пластиковые стаканчики, Мирон забрал у Горюнова банку-пепельницу и вынес ее за дверь, а когда его шеф открыл было рот, Зоров пообещал:

— Все Александре расскажу. Кури на улице, табашник!

— Ладно, — покорно согласился Горюнов и вдруг изменился в который уже раз за их недолгое с Егоровым знакомство. Посерьезнел и сразу стал выглядеть старше, появились морщины на лице. Хотя ему что-то около сорока пяти лет.

— Так, парни, давайте обсудим нашу диспозицию. Вася, еще раз вкратце, чего нас с Зоровым дернули с нашего мероприятия? Курд нам нужен, которого я с Меркуловой интервьюировал, это я понял. А с чего вдруг? Знаю, что семью его вывезли из Ирака…

— Так где его семья? — Егоров удивился просьбе Горюнова изложить суть дела. Ему показалось, что полковник прекрасно знает все подробности. Хочет вытянуть больше того, что сообщило ему руководство? Вася решил взять паузу, дабы обдумать, что говорить, а о чем промолчать.

— Пока в Иране.

— Где? — переспросил Егоров. — Зачем так сложно? Переходить границу…

— Да там границу перейти проще пареной репы. Полтысячи километров никакой охраны на границе. Горы, дикие тропы. Тащат на себе курды китайские, индонезийские телевизоры, холодильники, компьютеры, ну иногда на лошадках. А по ту сторону не менее крепкие иранские курды тащат вещички в нору, на тайные склады, а оттуда уже товар по магазинам распределяют. Цены поэтому без наценки. В приграничный Бане со всего Ирана едут за покупками. С учетом санкций и безумной инфляции — очень выгодно. Этот Бане Саддам-сайид бомбил во время ирано-иракской войны, бои шли. Самый разнесчастный городок был, а теперь там уже вторую четырехзвездную гостиницу строят на курдские денежки. Насмотрелся я на этих контрабандистов. Сам как-то охранял со своими бойцами караван с фурами, шедший из Сулеймании. А туда он прибыл из Басры. Так с нами был сопровождающий иранский курд. Как там его звали? — Горюнов почесал затылок. — А, вспомнил. Атта. Так вот он, паразит, шутил: «Благословен Аллах, что послал нам американских собак, они перегрызли глотку Саддаму, и теперь мы богаты».

— А что же полиция, я уж не говорю про пограничников? — робко спросил Вася, не оставив без внимания слова Горюнова о том, что тот сам участвовал в контрабанде, то есть жил в Иракском Курдистане.

— В доле, — коротко ответил Петр. — Им нравится ни за что риалы получать. Зачем иметь недовольных курдов под боком? Лучше пусть торгуют, чем воюют. У них ведь и младенцы могут стрелять. Развернешь пеленки, а там уже эфка лежит или ТТ…

— А куда семью Салара потом денут?

Горюнов пожал плечами и ждал. Зоров, попивая минералку, тоже молчал. Василий сдержанно рассказал о причинах заинтересованности ДВКР в персоне курда. Первое — интервью, второе — подозрение в том, что курд агент спецслужб, третье и самое главное для контрразведчиков — возможная осведомленность курдов о предстоящих спецоперациях турок на территории Сирии. Если нет возможности предотвратить нападение, то хотя бы постараться не допустить потерь среди российских военспецов, которые могут оказаться на атакованных территориях. Турки — вроде как союзники, а до сих пор никаких сведений об их планах не имеется.

— Да, надо самим шевелить извилинами, турки никогда не были и не будут союзниками, влюбленными в кого бы то ни было до одури, — прокомментировал Горюнов, и они переглянулись с Зоровым, понимая друг друга без слов.

Егоров с досадой подумал, что он здесь третий лишний. Играет в открытую, а они прячут козыри по рукавам.

— Никакой особой тайны, — полковник заметил, что Вася нахмурился. — Мне доводилось работать с турками довольно тесно. Успел их изучить всесторонне… — он усмехнулся. — И они меня тоже… Вопрос в том, кого нам с собой целесообразно брать? У нас есть Абдулбари из Мухабарата. Он с нами давно и плодотворно работает. Вот только ты вряд ли захочешь, чтобы сирийский разведчик пронюхал про твоего курда. Так?

— Не хотелось бы, — уклончиво ответил Егор. — Что скажут Салару, чтобы он явился на встречу с нами?

— Тот же человек, кто договаривался об интервью, попросит его выехать в одну точку на карте, которая более-менее безопасна для нас и в то же время довольно далеко от его базы и бойцов YPG. Только Салар человек непростой во всех отношениях — и в плане своей командирской должности, и в контрразведывательном плане, я более чем уверен, он явится с охраной. Сколько их будет? Ну, обычно человек пять-десять. Выезды в таких случаях в целях безопасности осуществляют на двух машинах, на одной из которых может оказаться ДШК или, еще лучше, зушечка. И вот если они будут на такой тачанке, мы перед героической гибелью спляшем «Яблочко» вприсядку. Или дабку, она больше подходит для здешней местности.

— А ты умеешь? — лукаво взглянул на него Зоров.

— Еще бы. Отплясывал на свадьбах много раз.

— Хотелось бы посмотреть, — Зоров покачал головой, — только не под пулями… Надо все-таки с группой поддержки выдвигаться. С ними дабку танцевать удобнее.

— Это такие девушки с помпонами? — пошутил неуемный Горюнов.

— Это такие парни с автоматами. Кончай хохмить! Завтра придется уже ехать. Надо решать. Ты же не хочешь его спугнуть опозданием?

— Пускай Вася беспокоится. Он же у нас заказчик, а я всего лишь толмач. Гляди, Зоров, каким волком он на меня смотрит. И я знаю почему, — Горюнов встал и прошелся по модулю.

Егоров сдержал улыбку. Его забавляла ситуация, когда полковник в трусах проводит оперативное совещание, напоминающее скорее заседание клуба веселых и находчивых.

— Вася думает: «Что за недалекий человек этот полковник Горюнов? Проморгал курда с его заморскими хозяевами, где хваленые опыт и смекалка?» А вот не знаю, как оправдаться. Подберу слова, когда услышим, чего нам курд петь станет. Ты ждешь от него чудесных откровений, а я думаю, не посвятили его хозяева ни в тайны Пентагона, ни, образно выражаясь, в секреты Топкапы. Если только в самом деле произойдет чудо.

— Так что насчет спецназа? — настаивал Мирон.

— Посмотрим. Пойду, пройдусь, покурю, схожу кое-куда… Посоветуюсь. А то в нашей теплой компании я старший по званию, и нагорит мне, если Васю штопать придется. Тебя-то, Мирон, мы оставим здесь.

Зоров не стал возражать. Как видно, у них на этот счет уже были договоренности. Когда Горюнов вышел, Мирон стал расстилать постель на верхней койке.

— Он вообще спит когда-нибудь? — Егоров прокашлялся и прилег. — Прибежал, отключился на пятнадцать минут, как воробей.

— Мало спит. Петя только курит и шутит. А ты-то совсем больной. Не свалишься по дороге с температурой? — Зоров залез на второй ярус и вытянулся с блаженным лицом.

— Я уже на поправку иду. Как ты с ним работаешь? Он всегда такой? Очень его много, что ли. У меня шеф спокойный, рассудительный, серьезный.

— И тем не менее они дружат. Одно знаю точно, на него можно положиться. Скажу тебе, а ты не болтай. Лады? Он тогда с Ермиловым был вербовкой занят и, как ты понимаешь, не курд был в зоне их интересов. Ту операцию готовили давно. А тут еще и курд… Не зли его расспросами. Давай спать. А то он сейчас прискачет и начнет балагурить, — Зоров приподнялся на локте и поглядел вниз. — Надо вам спецназ брать. Пусть в стороне побудут… Никого они не вспугнут, люди опытные. Но если с Саларом будет даже пять человек, ты представляешь, чем это вам грозит? Настаивай на спецназе. Он увидел, что ты колеблешься, и начал крутить. Он привык работать в одиночку. Тихо, на цыпочках, деликатно… Забывает, что сейчас не один и еще за тебя отвечает.

— Я сам за себя отвечаю, — пробурчал Вася, отворачиваясь к стене. — Свет забыли погасить.

Зоров дотянулся до выключателя прямо с койки, и модуль погрузился в темноту, только шумел кондиционер и пахло хлебом, лежащим на столе. У Васи в голове вращались курды, автоматы, Горюнов в трусах и Зоров в белоснежной футболке и черном концертном галстуке-бабочке.

* * *

Васю растолкали на рассвете. Горюнов, одетый все в тот же задрипанный камуфляж, обвешанный оружием, бренчал ключами от машины над ухом Егорова.

— Василь, вставай! Курда проспишь. Ехать надо. Поешь в дороге. Сухпай уже в машине. Спецназ пойдет своей тропой, мы своей. Выйдем на точку параллельными курсами. Есть местечко — заброшенная деревенька, настолько разбитая, что теперь ничейная.

Егоров сел на койке, прислушиваясь к себе. Вроде болезнь отступила. Он влез в горюновский камуфляж. Посмотрелся в небольшое зеркало, висевшее у входа. Не успевал побриться. Камуфляж обтянул его плечи, словно он нарочно модничал, старался показать мускулатуру.

Заглянул сердитый уже Горюнов:

— Долго ты будешь любоваться собой? Времени нет!

Машина, темно-синий джип с сирийскими номерами и с привязанным проволокой бампером, оказалась такой же потрепанной, как и камуфляж Горюнова.

— Тачка — зверь, — Горюнов заметил скептический взгляд Васи. — Внешность обманчива.

Василий все время в присутствии полковника ловил себя на ощущении, что находится на восточном базаре, а ловкий торговец ему сейчас впарит вместо шелкового ковра старый потрепанный половик.

Вдохнув еще свежий с утра воздух с примесью керосина от самолетов, майор залюбовался небом с размытой желтизной еще не взошедшего солнца, как от растекавшегося яичного желтка. Пальмы казались почти черными, тушью прочерченными на фоне неба. В них безумствовали мелкие птицы, чирикая по утренней свежести, прочищая горло, ожидая горячего солнечного дня, когда в клюве пересохнет, останется только отсиживаться где-нибудь в тенечке, растопырив крылья и разинув клюв, чтобы охладиться.

— Слушай, а у нас хотя бы спутниковый телефон есть? — Егоров влез на заднее сиденье. Горюнов велел ему сесть туда, поскольку с его «русской рожей» лучше не попадаться на глаза местным. А сзади он все же не так заметен.

— Как в Греции, — подтвердил Горюнов, похлопав по бардачку.

Вася решил позавтракать, отломив хороший ломоть от местного хлеба, напоминающего халу, но посыпанного кунжутом, а не маком, хубз, как назвал его полковник. Тут же, прикрепленная к водительскому сиденью, торчала фляга с водой. Горюнов запасся кипяченой водой, которую выдавали на базе. Несколько бутылок местной минералки Figeh стояли в уже разорванной упаковочной пленке. Чувствовалось, что в этой машине не только ездят, но едят, живут, спят, ведут переговоры… Рядом с Егоровым валялся свернутый и перетянутый брезентовым ремнем спальный мешок. Но, как отметил Вася, все вещи арабские, американские. Ничего российского. Он догадался, что, если сложатся непредвиденные обстоятельства, то принадлежность Горюнова к российским войскам, а тем более к контрразведке, доказать будет невозможно.

Под ногами в пакете перекатывались консервные банки. Пакет из местного магазина — на нем надписи на арабском. Под сиденьем торчало что-то, напоминающее горлышко водочной бутылки.

— Что это у тебя? Горячительное?

— Арак из Сувейды. Возьми там консервы, чего ты одним хлебом заправляешься, — он взглянул на майора в зеркало заднего вида. — Там макдус, баранина и рыба, фасоль. Посмотри по этикеткам.

— Еще бы по-арабски научиться читать, — пробормотал Вася. — Какой еще макдус?

— Это баклажаны маринованные. Но в них чеснока много и масла оливкового. На картинки смотри.

— Этим не потравишься? — Егоров выбрал баранину.

— Я же жив. Пока. Там пластиковые вилки где-то валяются. Мне оставь немного. Я тоже на одном дыму с утра функционирую.

Ехать с Горюновым Вася зарекся. Хотя где ему еще доведется с ним кататься? В Москве вряд ли.

Полковник водил так, что баранина, которую съел Василий, то и дело просилась наружу. Правда, довольно быстро он убедился, что здесь все так ездят. Сигналят непрерывно, при этом абсолютно беззлобно, проформы ради, комментируют вождение других в открытое окно, размахивают руками. Горюнов тоже пару раз кого-то пропесочил по-арабски. Но оказалось, что это не ругань, потому что в конце реплики он засмеялся, как и тот, к кому он обращался.

Василий подумал, как же ведет себя Горюнов в Москве? Ему становился все интереснее этот тип, который с мрачным лицом и усталыми голубыми глазами все время шутил. «Но вряд ли он станет дружить со мной, — подумал Егоров с сожалением. — Не его я уровня. С Ермиловым они хотя бы в одном звании».

— А неизвестно, выехал нам навстречу курд или нет? — Вася поглядел в затылок Горюнова.

— По моим сведениям, что я получил на рассвете, да.

— Чем же его выманили?

— Я посчитал, что продолжение «интервью» его привлечет. Он поймет, что им заинтересовались.

— Неумно, — Вася поерзал, глядя в окно на чумазых городских мальчишек, которые бегали в своем дворе, поливая друг друга из шланга, брызги долетали и до прохожих, но никто на них не ругался за это. Один только взмахнул рукой раздраженно, словно отгонял мух. Горюнов стоял в небольшой пробке и несколько капель долетело до машины. Он беззлобно крикнул что-то пацанам, и те засмеялись. — Что, если ситуация у Салара поменялась и он уже не хочет никому предлагать себя, свои услуги, что угодно? Неумно! Надо было просто не теряться тогда во время интервью, а прояснить ситуацию. Неумно! — третий раз с обидой повторил он.

Когда Егоров решил, что полковник не отреагирует на дерзкую реплику, Горюнов все же заговорил:

— К Турции с некоторых пор я утратил интерес. А то, что тогда речь шла именно о Турции, я, конечно, понял. Знаю, что Доктор это Халюк. Ну и чего?

— Так передал бы курда тогда же «туркам» в отдел или нам.

— Что передал? — устало переспросил Горюнов. — Абстрактное упоминание о докторе Фырате? Турки жаждут взять север Сирии, и не только. Какая в этом тайна? То, что Салар чей-то агент, и козе понятно. Однако он мелкая сошка. Таких проплаченных ребят тут под каждым кустом. Мы же не можем всех подбирать. Ни человеческих, ни финансовых ресурсов не хватит.

— А куда мы сейчас едем? — ехидно поинтересовался Василий. — Значит, руководство посчитало, что курд все же не из тех, кто, как ты выразился, под кустом. — Он говорил резко из-за досады на себя. Горюнов знал, кто такой Доктор, а ему, Васе Егорову, пришлось велосипед изобретать. Кругозор надо расширять.

— Чего же твой Ермилов тогда еще не зацепился за этого курда и Доктора? Тоже мог, — Горюнов устал от разговора.

— Но ты ведь переводил, а не Ермилов.

— Ты тоже сейчас переводишь, — грустно сказал полковник.

— Что я перевожу? — попался Вася.

— Стрелки, — пошутил Горюнов. — А Ермилов, чтобы ты знал, присутствовал при сем интервью.

— Так ведь ты не все переводил, — возмутился Егоров.

И они оба замолчали. Горюнов снова закурил, к счастью, выдыхая дым в открытое окно. Василий понял, почему у Петра такой пыльный камуфляж, — он все время ездит с открытым окном.

Добирались почти тем же путем, что и год назад Меркулова с Ермиловым и Горюновым. Но тут уже было поспокойнее. Да и Горюнов забирал восточнее, чтобы проехать через Алеппо к Эль-Бабу. Василий увидел разбомбленные дома, вокруг которых копошились в белой пыли сирийцы, разбирая завалы, чтобы начать восстанавливать дома. Трудолюбивые люди, измученные бессмысленной войной, хотели как можно быстрее вернуться к мирной жизни.

Они, конечно, всё отстроят, разминируют, вот только что останется в их душах? Оттуда как убрать запечатленные намертво образы — следы от пуль и осколков на школах и домах, вид мертвых детей и стариков в руинах древних городов, мумифицированные тела, игиловцы, повешенные на мосту в Сувейде?

Воспоминания не заменишь, как раздробленный осколком кирпич в стене дома, не вставишь новые, не разминируешь, и когда воспоминания рванут, перемалывая психику, неизвестно. А жизнь одна, заново ее не начнешь.

Ехали почти пять часов. Василий запоздало спохватился, успеют ли они обратно засветло или придется ночевать где-то на дороге. Уточнять у Горюнова он не стал, чтобы не показаться наивным малым.

— Вот мы и здесь, — ориентирующийся без карты Горюнов все же достал смятую карту, положил ее на колено и, притормозив у обочины стал изучать истертые до дыр пересечения улиц. Покивал. Вынул из бардачка белый платок, накинул его на голову и сверху придавил засаленным облезлым двойным черным обручем. Увидев изумленный взгляд Егорова, пояснил: — Это гутра, — и добавил чуть смущенно: — Я привык носить. В жару спасает.

Вслед за гутрой он извлек из бардачка спутниковый телефон. Выдвинул массивную антенну. Нажал вызов и заговорил, когда ему ответили:

— Ну чего? Мы на месте. А вы?

Василий, прислушиваясь к разговору, тем временем оглядывал окрестности. Несколько домов из светло-бежевых камней, почти полностью разрушенные. Расчищенная от обломков дорога — в воронках, а на обочинах груды битого камня, куски асфальта, все покрыто желтоватой пылью и песком. Явно необитаемое местечко, напоминающее городок после ядерного взрыва, как их изображают в фильмах-катастрофах. Здесь не будет зашкаливать счетчик Гейгера, но здесь случилась подлинная катастрофа сотен людей…

— Где? — переспросил Горюнов, засмеялся и, улегшись грудью на руль, посмотрел вперед через лобовое стекло. Его взгляд мог показаться мечтательным, однако Василию показалось, что он расстроен. — Ну молодцы! За каким… вас туда понесло?.. Допустим. Нет, мы не можем перенести. И пересидеть тоже. Мы же не в гости приехали. Семечки нам тут лузгать, что ли? Ладно. Через сколько?.. А, понятно. Прибудете, отзвонитесь.

Они оба довольно долго напряженно молчали.

— Что мы будем делать с его охраной? — спросил Егоров, слушая, как щелкает остывающий мотор. На фоне тишины в окрестностях щелчки звучали оглушительно, как часовой механизм. — Если она есть.

— Я эмир и ты эмир. Кто же погонит ослов? — заметил философски Горюнов, наклонился и достал с полика около пассажирского сиденья автомат Калашникова. Протянул Василию. Затем выудил оттуда же второй автомат и две разгрузки. — У нас есть вариант. Развернуться и уехать. Только что-то мне подсказывает, курда мы больше не выманим на рандеву. Надевай.

Василий вылез из машины, еще не приняв решение. Влез в разгрузку, подогнал ремешки по размеру. Солнце жгло и без того обгоревшую шею и лоб. Егоров размял ноги, прошелся вокруг пыльной машины, на которую словно накинули маскировочную бежевую сетку. Цвет и номер уже не угадывались. Он взглянул на часы, до встречи оставалось минут двадцать. Ему надо было прикинуть расклад. Он присел на камень на обочине, поставил рядом автомат.

«Он не приедет один, — убежденно подумал Егоров, отирая пот со лба. — Это надо принять как данность. Если мы с ним договоримся, будет удача. А если нет? Он привлечет своих охранников, и нас без физической и огневой поддержки тут покрошат в винегрет. Я хотя бы имею интерес, а Горюнова подставлю ни за что ни про что».

Горюнов, правда, не выказывал беспокойства. Он поглядывал по сторонам, повесив автомат на плечо, но так, что палец его лежал на спусковом крючке. Заметив это, Вася взял автомат на колени.

Все же отвечал за проведение операции он, майор, и Горюнов лишь осуществлял подготовку и помогал. Спросят за неудачу с Егорова.

— Знать бы, сколько их будет. Что, если он все-таки один? — Василий поднялся и поглядел на Горюнова поверх крыши машины. Заметив, что Петр покачал головой, Егоров решился: — Сворачиваемся. Я не могу…

— Поздно, — возразил Петр. — Они уже тут. Отойди вон за те камни, не делая резких движений, — Петр едва заметным кивком указал на бетонные блоки, нагромождения из которых были за спиной Егорова. — Без суеты.

Василий не стал препираться. Не торопясь, словно ему приспичило по нужде, он отошел за камни. Через мгновение к нему медленно двинулся Горюнов, захватив из багажника тяжелый по виду рюкзак. Багажник он не закрывал. Последние метров сто до укрытия из бетона он несся, пригнув голову от свистевших над нею пуль. Замаскированные в автоматной стрельбе, Василий услышал одиночные выстрелы из снайперской винтовки.

Запыхавшийся Петр аккуратно положил рюкзак на усыпанную камнями землю.

— Это они? Как ты узнал, что они здесь?

— У меня более острый слух, чем у лошади в пустыне в беззвездную ночь, — Горюнов не стал серьезнее. Он сейчас выглядел бодрым и напружиненным, как человек оказавшийся в родной стихии. — Я их повадки изучил. Вот только что их насторожило, чего это они решили нас прикончить? Может, выкинуть белый флаг? У тебя какого цвета бельишко?

— Гутрой своей размахивай. Не смешно, — Вася заглянул в рюкзак. Там лежали гранаты и патроны россыпью и несколько уже набитых магазинов. У майора побежал пот по спине. — Где твои спецназовцы?

— Они такие же мои, как и твои. В полутора часах отсюда. Перепутали населенные пункты. Бывает, знаешь ли… Для них что Салкхад, что Салькин, что Серкаб — всё одно.

Горюнов пригнулся, так как на них излилась новая порция свинца.

— Зато теперь руки развязаны. Нас не обвинят в уничтожении курдов. Главное, не попасть в нашего Салара. Хорошо бы разделиться и подобраться к их машинам поближе. Они, наверное, за теми домами. Видишь акацию? — Петр в расщелину между камнями показал на пыльное дерево. — Они, скорее всего, вон за тем домом, правее, поставили. Там дорога поворачивает.

— Ты всерьез думаешь с ними справиться? — Василий взглянул на Горюнова. Тот снял гутру, вытер ею пот и пыль с лица, а затем свернул и спрятал в карман разгрузки.

— Сдрейфил? Либо мы их, либо они нас. Или ты предлагаешь сказать, подождите часик, пока наши подъедут? А мне говорили, что ты хороший стрелок.

— Я понял насчет машин, — кивнул разозленный и напряженный майор, побледневший то ли от белой пыли, которую выбили пули курдов из бетонных блоков у него над головой, то ли от волнения. — Снайпер меня больше всего беспокоит.

Егоров стал набирать из рюкзака боеприпасы. Спрятал две эфки в карманы разгрузки, подумав при этом, что не держал их в руках лет пять. Взял пару магазинов и рассовал по карманам патроны, пару увесистых колючих и теплых горстей — пули нагрелись в машине.

— Вот я и предлагаю добраться за домами поближе к акации, залезть вон в тот домишко на крышу и заняться ими вплотную. Я тебя прикрою, а сам пойду с левого фланга. Сидеть и ждать, когда нас тут накроют, неохота. У них сейчас в ход пойдет гранатомет или что-то наподобие. Постарайся незаметно за камнями перебежать. Иначе они начнут за тобой охотиться. Рацию бери, — он достал ее из рюкзака. — Настроена на третий канал. Код Лишний раз не сигналь. Поставь на беззвучный. Кстати, в домах могут быть растяжки, смотри под ноги. Готов?

Егоров совершенно не был готов бежать под пулями, но альтернативы не имелось. Он понял примерное направление, откуда стрелял снайпер. Опыт стрелка позволил это уловить, не обмануться звуками, отраженными стенами полуразрушенных домов.

Горюнов ухитрился просунуть ствол между камней и начал стрелять очередями. Сейчас он не мог экономить, надо было не дать им головы высунуть. В том числе и снайперу, поэтому Петр перевел ствол наверх.

Полковник не отличался тонким слухом, просто, пока он стоял около джипа, увидел блеснувшую оптику. Снайпер не выбирал удобную позицию, ему пришлось действовать по обстоятельствам. А они сыграли в пользу Егорова и Горюнова — солнце светило им в спину.

Разбираться, почему вдруг курды бросились в атаку, сейчас было некогда. Горюнов успел только подумать, что курды из РПК, назначившие встречу Салару, чего-то не так сделали, раз тот окрысился. Может, шепнули о задержании дяди Карвана?

Курд вообще-то мог просто послать своих бойцов, а сам отсиживается на базе. Тогда мероприятие вовсе бессмысленное.

— Это нехороший расклад, — пробормотал Горюнов.

Убедившись, что майор исчез за домом, Петр дал еще очередь и сам рванул через дорогу. Он успешно добрался до полуразрушенного подъезда.

Егоров видел, как полковник исчез по ту сторону улицы. Вася машинально тронул гранату в кармане. «Горюнов так запасся БК, будто готовился к бою, — невольно пришло на ум. — А броников нет. — Вася похлопал себя по груди, выбивая пыль. — Ничего, зато бодрит, запасной жизни-то нет», — попытался он себя утешить.

Следующие минут пятнадцать он продвигался практически противолодочным зигзагом, перед очередным рывком разглядывая каждый камень и оконные проемы без стекол. Он слышал, как периодически стреляли на дороге.

К счастью, подъезд нужного ему дома выходил во двор, а не на дорогу. Василий юркнул внутрь. И остановился, привыкая к полутьме. Разглядел лестницу наверх, разбитую попаданием бомбы на уровне второго этажа. Пролет прерывался метра на полтора, в разрыве между ступеней торчали куски арматуры. Слева от провала зияла дыра в капитальной стене. Внизу на площадке лежала гора камней. Вася не сразу заметил у стены торчащую из-под обломков скелетированную руку.

— Господи! — Егоров шарахнулся в сторону и тут же едва не налетел на растяжку. Проволока тянулась от трупа к перилам лестницы и была припорошена пылью. Давно, видно, ее ставили. Граната и сама по себе может рвануть, даже если не задевать проволоку.

Он стал подниматься по лестнице, держась не за перила, а за стену. Дошел до дыры в стене. Отсюда виднелась дорога. Но, чтобы увидеть джип, нужно было высунуться в отверстие и оглянуться. Этого Вася делать не стал, прикидывая, как перепрыгнуть через провал.

«И чего они не уезжают? Зачем продолжают стрелять? Решили нас выковырять и допросить с пристрастием? Черт бы их драл!»

Пока Вася примеривался к прыжку, он, видимо, мелькнул пару раз в оставленной бомбой дыре. Только так он мог объяснить меткий выстрел, прозвучавший тогда, когда он перешагнул провал широким шагом. Егорова ударило по спине. Он перевалился на верхний отрезок лестницы и упал бы, если бы не схватился за перила.

— Больно, — удивленно прошептал он и прижался лбом к грязным прохладным ступеням. Это чуть привело его в чувство. Василий пошевелился. Боль показалась терпимой, к тому же он смекнул, что с того места, где засел снайпер, можно было попасть только по касательной.

«Значит, не проникающее, жить буду, — прикинул он. — Надо все же подняться, раз я сюда закорячился. — Василий оглянулся на провал и присвистнул, пытаясь не замечать текущее по спине горячее, липкое. — Горюнов там один, без прикрытия».

Василий добрался до лестницы на крышу, согнувшись и пошатываясь. Пока брел, прикинул траекторию пули, прилетевшую в отверстие и чиркнувшую по левой лопатке. Догадался, что снайпер не с крыши подбил его, как вальдшнепа, а из окна верхнего этажа дома напротив.

Егоров зашел в ближайшую квартиру, отыскал подходящую позицию, пожалел, что у него в руках не СВД, тогда можно было бы выстрелить из глубины комнаты. Он углядел снайпера в солнцезащитных очках, который и не таился, решив, что с Егоровым покончил, и теперь выцеливал второго, как скорпион, прятавшегося в развалинах. Вася быстро вскинул автомат, переключив флажок на одиночную стрельбу.

В людей ему стрелять не приходилось, но боль в спине подсказывала, что с ним и с Горюновым церемониться не станут. Егоров отчетливо увидел, как снайпер вскинул обе руки, словно хотел обнять кого-то напоследок, и запрокинулся назад, исчезнув из поля зрения.

Вася тут же резко присел, и в глазах потемнело от боли. Он вспомнил про машины, о которых твердил Горюнов. Тут же услышал обоюдную стрельбу. Как свинцовый разговор. Один автомат спрашивал, другой внахлест, перебивая, отвечал.

— Ох, Горюнов, — Вася отполз к дверному проему квартиры и, вскарабкавшись по железной лестнице, держась одной рукой, проник на крышу через люк с сорванной с петель дверцей.

По крыше он перемещался ползком. Под животом хрустела белая крупная галька, которой от жары засыпают крыши домов в Сирии. Увидел машины — два белых пикапа, один из которых вдруг начал движение. Вася прицелился и выстрелил по колесам. Он был уверен, что пробил задний правый скат, но пикап продолжил движение, тогда майор выстрелил и по второму заднему колесу, а затем, не дожидаясь, когда машина отъедет слишком далеко для выстрела, пробил и переднее правое, которое видел отчетливо.

Из машины выскочили двое и бросились бежать. Но только Горюнов знает курда в лицо.

— Где же Горюнов? — Вася завертел головой и прислушался.

Ему показалось, что интенсивность стрельбы возросла. «Надо бы пойти к нему», — вяло подумал он, чувствуя сильный спад. И все же он стал слезать с крыши. С ужасом посмотрел на провал лестницы, который надо преодолеть. Кое-как его перепрыгнув, едва не потерял сознание от боли. Высунулся из подъезда. Никого не увидел и вспомнил про рацию. Нажал код и кнопку PTT[12]:

— Напарник, ты где? — Вася не решился назвать его по имени и отпустил кнопку.

Рация молчала. Василий повторил вызов, и рация ожила, зашипела. И без того хрипловатый голос Петра прозвучал совсем сипло.

— Погоди, — сказал он то ли Васе, то ли еще кому-то. И раздался такой отборный мат, какого майор не ожидал услышать от Горюнова. Да и вообще витиеватость поражала.

— Силен мужик, — хмыкнул Василий и прикинул, к кому так залихватски мог обращаться «напарник».

— Ты где? — спросил в рацию Петр.

— Около дома с акацией. Меня зацепило тут.

— Сейчас буду.

Он прибежал, уже не таясь, из чего Егоров заключил, что спецназовцы все-таки отыскали дорогу и матерился полковник именно в их адрес.

— Чего тут у тебя?

Горюнов был абсолютно белым от пыли и напоминал Пьеро. Продольные морщинки около рта на худощавом лице добавляли минорности образу. Вася догадывался, что и сам так выглядит.

— Поворотись-ка, сынку, — шутливо попросил Петр, заметив кровь.

— Ну? — поторопил майор, переминаясь с ноги на ногу, ожидая «медицинского» вердикта.

— Да не дергайся ты! По касательной вроде. Надо куртку распороть. Ты мне камуфляж испортил.

— Вот же ведь скаредный человек. Ай! Ты меня режешь, а не камуфляж.

— Спокойно, больной. Ну пощекотал слегка ножичком…

— Коновал!

Подошел спецназовец, пряничный человечек в пыли, сходство еще усиливало то, что одет он по-тяжелому, здоровенный, неповоротливый, обвешанный оружием. Приблизился спецназовец к Егорову с фасада, но видел расстроенное лицо Горюнова.

— Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет, — отчего-то вдруг не арабскую, а русскую поговорку припомнил Горюнов. Видно, для каждой аудитории у него свои прибаутки и лингвистические изыски.

— Я же тебе говорил, — забасил пряничный человечек и достал из кармашка разгрузки замызганный листок в клетку. — Вот же написано. Кто написал?

— Руки оторвать тому, кто написал, — прокомментировал задумчиво Горюнов, рассматривая рану на спине. — Пропахала кожу и выскочила пулька. Вот она, — он что-то нащупал в складках изрезанного камуфляжа. — И даже не сильно деформировалась. На излете была, притормозила о твою выдающуюся лопатку и, кажется, о лямку разгрузки.

В поле зрения Васи появилась грязная окровавленная ладонь Горюнова, на ней лежал комочек, оставшийся от пули. Майор забрал его, рассмотрел и подумал, что «выдающаяся лопатка» приняла на себя значительную часть удара, но вслух это говорить не стал. Он отвлекся на клочок бумаги в руках спецназовца, пригляделся к почерку.

— Петя, а это случайно не твой почерк?

— Тебе-то откуда знать? — разозлился Горюнов. — Может, это Мироша, как курица лапой, нацарапал? Глаза-то им на что? Элементарное название прочесть не могут. Ах ты! — вдруг воскликнул он.

— Что там, что? — завертел головой Егоров.

Горюнов что-то искал на земле, руки у него были в крови и пыли.

— Я уронил, — расстроенно сообщил он. — Кажется, это был кусок от твоей лопатки. Осколок кости я вытащил из раны и вот… — он развел руками. — Я сначала подумал, что это кусок бетона, а потом понял…

— А зачем он тебе? — вскинул брови Вася. — Уж не думаешь ли ты его обратно пришпандорить?

Они оба улыбнулись и тут же начали смеяться. Вася ойкал от боли. Спецназовец покачал головой:

— Вы, парни, безбашенные. Ты хоть руки помой, в ране он копается, — парень снял флягу с пояса. — Давай полью.

Когда полковник помыл руки, спецназовец зашел к Егорову с тыла и вздохнул.

— Где наш курд? — спохватился Василий.

— Лежит там в тенечке, отдыхает, — Горюнов негромко начал материться, пытаясь приладить бинт к распоротой сантиметров на пятнадцать спине. — У всех ранения как ранения, компактные. А тут не приклеишь ни…

Он даже не договорил, а спецназовец и Егоров захохотали.

— Вот как раз это клеить туда не надо, — попросил Василий сквозь смех и вдруг посерьезнел: — Так что, мы его шлепнули?

— Да нет, отдыхает стреноженный. Трясется, как зайчик. Но когда меня увидал, понял, что это реально мы, а не подстава. Подуспокоился сперва, но теперь ожидает нашего праведного гнева. Нам должно хватить терпения разговаривать с ним, после того как он старался нас убить, — увещевал Горюнов, хотя Васю не требовалось убеждать. — Терпение… Что ты все оглядываешься? — спросил спецназовца Горюнов раздраженно. — Мониторишь ситуацию? Мы вроде никого больше не ждем.

— А где ваш снайпер?

Егоров с Горюновым переглянулись непонимающе.

— Ну кто у вас стрелял? Снайпера снял и по колесам. Мои парни уже вытащили их стрелка из того дома. У него дырка во лбу. Аккуратно сработано.

— Вот наш снайпер, — Горюнов хотел было хлопнуть Василия по плечу, но, вспомнив о его ране, передумал. — Сними-ка куртку. Давай перевяжу как следует. Ты сможешь с ним разговаривать, как себя чувствуешь?

— Да нормально. Помоги, — попросил Егоров, начав расстегивать разгрузку. Движения левой руки вызывали стреляющую боль в лопатке и плече.

Вдвоем со спецназовцем они его раздели. Горюнов довольно ловко перевязал, достав бинт из своего ИПП. Он у него тоже был с арабской вязью на упаковке.

— Все-таки крови потерял… Да и кусок кости отлетел. Крылышки-то тебе подрезали. Рану промыть надо. На жаре не стоит манкировать. Ты чего?

Вася отошел в сторону и его вырвало.

— Тебя разве контузило? — Горюнов протянул ему флягу спецназовца с водой.

— Прекрати про мои внутренности рассказывать, — Вася уперся руками в колени и смотрел в землю, стараясь восстановить дыхание. — А кровь… Будем считать что мне сделали легкое кровопускание, от этого давление упадет. А то набегались, напаниковались.

— Кто паниковал? — шутливым тоном спросил Горюнов, а сам встревоженно глянул на майора. — Машинку нашу покрошили. Обратно поедем с вами, — он вернул флягу спецназовцу. — Джип мой подцепим на трос.

— Без проблем! А все-таки кто у вас стрелок?

— Да я стрелял, тебе же говорят! — Егоров показал на лежащий на земле автомат. — Вот из «калаша». Я вообще-то мастер спорта по стрельбе из коротких и из длинных стволов. Из крупнокалиберных винтовок тоже стреляю успешно.

— Слу-ушай, — мечтательно протянул пряничный человечек. — А ты не хочешь ко мне в группу? Мне до зарезу снайпер хороший нужен.

— Забудь! Он нам тоже нужен. Вася, успокойся! У тебя уже глазки заблестели. Я твоему шефу пожалуюсь, что ты переметнуться собрался.

— Так ты можешь с курдом и без меня справиться. Тебе никому и переводить не придется.

— Умный вор в своем квартале не крадет, — Горюнов выдал очередную поговорку, которыми был нашпигован. — Занимайся курдом сам. Какой тебе спецназ? В первом же пустяковом бою подбили как утку. Я не планирую в ближайшее время посещать похороны.

И спецназовец, и Вася одновременно поплевали через левое плечо, поискали деревяшку, потянулись к голове Горюнова, но он уклонился и указал:

— У вас свои такие же стоеросовые. Идти можешь?

— Да вроде ничего. Слабость небольшая. Только бы накинуть чего на плечи, а то я обгорел на днях, солнце жжется, да и бинтом сверкать неохота, — Егоров, по-мальчишески прищурившись, покосился на солнце.

— Сейчас, — спецназовец ушел к бронемашине, которую оставил на въезде в брошенный жителями населенный пункт.

— Нет, правда, ты как? — Горюнов заглянул ему в глаза. — Давай без бравады.

— Нормально, говорю же. Ну побаливает. Дай закурить.

— Обойдешься. Нечего и начинать. Пойдем к Салару. Этот мамонт с курткой нас догонит.

— А ведь признайся, это ты писал название этого городка? — Вася присел за автоматом, чтобы не нагибаться.

— Ну я, — ничуть не смутился Горюнов. — Там все четко написано, а этот мамонт малограмотный мог и побыстрее приехать. Вот ты у нас теперь покоцаный. Это их вина. Так и запишем, — он явно уже прикидывал, как будет отчитываться перед своим начальством за инцидент.

Они уже дошли до поворота, когда сзади раздался топот. Бежал пряничный человечек, вокруг него разлетались облачка пыли. Он удивительно бережно накрыл спину Василия новенькой камуфлированной курткой.

— Оставь себе. Хочешь пилюлю? Взбодришься. А то ты квелый, а вам ведь еще работать. Да и обратно добираться, — он протянул оторванную от блистера полоску с двумя крупными синими округлыми таблетками.

— Я бы на твоем месте повоздержался, — вмешался Горюнов. — Не известно, как они на тебя подействуют. Давай тебе дам обезболивающее. — Он достал из кармана пачку таблеток, напоминающих анальгин, только, как и всё у полковника, с надписями на арабском. — Эти на себе проверял. Боль снимет, но не забалдеешь. Я их покупал прямо на фабрике в районе Баб аль-Шарки.

Василий доверился Горюнову. У спецназовцев могут быть неожиданные препараты. А Егорову сейчас надо собрать мозги в кучку.

Он запил таблетку из фляги все того же спецназовца, с братской нежностью смотревшего на Василия и явно не терявшего надежду сговориться о снайперской работе, когда не будет поблизости въедливого полковника. С ним командир группы спецназа уже не раз здесь работал и каждый раз получал на орехи. Вечно всем этот тип, похожий на араба, недоволен. Сам бросился за убегавшим курдом, даже не пытавшимся отстреливаться. Двинул его ногой каким-то лихим приемом, прыгнул на беглеца, как леопард, и скрутил его в одиночку.

Курд оказался моложавым, крупным мужчиной лет сорока с короткой стрижкой, с перстнем на среднем пальце левой руки. Он выглядел жалко — встрепанный, с задравшимся воротником камуфляжа, с разбитой скулой. Лежал на боку в тени акации, руки стянуты белым слесарным пластиковым хомутом. Отчего-то, глядя на курда, Василий вспомнил Каддафи с окровавленным лицом и безумными глазами.

Заметив, что один из несостоявшихся переговорщиков ранен, Салар заметно замандражировал. Черные крупные глаза его забегали, пот стал заливать глаза, все лицо словно глицерином намазали.

Спецназовцы притащили сюда трупы убитых курдов. Сложили их рядком. Егоров глянул в ту сторону и отвернулся. Его и так мутило. Он даже не стал выискивать среди них мертвого снайпера.

— Подгоните сюда нашу тачку, — попросил Горюнов, оглянувшись на спецназовца.

Когда тот ушел, Горюнов прогулялся вдоль ряда трупов, внимательно осмотрел, порылся в карманах, поглядел на документы, у кого их отыскал. И заговорил с курдом. Василию он переводил разговор короткими емкими фразами:

— Я спросил, зачем он подставил своих бойцов и что теперь ему скажут их близкие…

Салар пожал плечами.

— Они выполняли свой долг. А их долг — охранять своего командира. Они выполнили его с честью, — отвечал он отрывисто. Ему неудобно было лежать со связанными руками, не хватало дыхания, которое и без того перехватывало от страха.

— Как ты объяснишь своим, что вы здесь делали? С кем и почему вступили в бой? Как они отнесутся к тому, что вы сражались с русскими, а не с даишевцами? К тому же ранили моего товарища. А мы-то собирались с тобой поговорить со взаимной выгодой. Ты же помнишь меня?

Горюнов обыскал курда, не дожидаясь ответа. Оружие у Салара отобрали во время захвата. Теперь он нашел у него сигареты, зажигалку и сирийский синий паспорт с орлом на обложке. Полковник полистал его с ухмылкой, непонятной для Егорова.

Таблетка, выданная ему Горюновым, подействовала. Боль отступила, Вася смог чуть двигать левой рукой. Правда, его начало мучительно клонить в сон. Он поискал место куда бы присесть.

Майор даже заподозрил злой умысел в действиях полковника — дать пилюлю напарнику, усыпить его, а самому обстряпать дельце. Васю позабавила эта мысль.

— Пойдем в дом. Здесь торчать на виду не стоит. Трупы накройте пока брезентом, — велел Горюнов спецназовцам, подогнавшим простреленный джип с двумя пробитыми шинами. Он достал из багажника сумку с диктофоном и фотоаппаратом и сфотографировал трупы.

— Я чуть не налетел на растяжку в том подъезде, — напомнил об осторожности Василий.

Они уселись на камнях и ступенях в подъезде. Спецназовцы ушли посмотреть, что с джипом. Сменили одно колесо на запаску. Вторую взяли с курдского пикапа, благо колеса подходили по диаметру.

Горюнов развязал руки пленника. Вынул из сумки небольшую видеокамеру и треногу. Установил камеру напротив курда. Проверил, в фокусе ли Салар, и включил в качестве дублирующей техники диктофон.

— Поговорим? — весело предложил он. — Ты же хотел еще тогда нам что-то поведать?

— Почему ты ждал целый год? — Салар потер запястья, аккуратно притронулся к разбитой скуле. — Вы всех моих положили? А твой друг сильно ранен?

— Какая забота! — всплеснул руками Горюнов. — Именно мой друг хотел с тобой поговорить, но теперь в замешательстве от такой теплой встречи. Ты же понимаешь, мы не интервьюировать тебя в такую даль прибыли.

— Можно водички попить?

— Зен[13], — машинально ответил Горюнов по-арабски, протягивая флягу.

— Ты ведь из иракского Мухабарата? Журналистка русская и тот другой твой приятель. Что-то я не слыхал, чтобы ваша разведка работала с русской. Разве что во времена Саддама.

— Ты русский знаешь? — спросил полковник по-русски. — А персидский? — Он сказал несколько фраз на фарси, затем перешел на турецкий.

— Что это доказывает? Ты можешь говорить на любом языке. Ты — шайтан! — Салар отодвинулся от него, поелозив задом по грязным ступенькам. — Но ты все равно из Ирака. Я бывал в Эрбиле, насмотрелся на тех арабов.

— Я не понял, чего ты борзеешь? Хочешь, чтобы мы проехали на базу Хмеймим? Так мы проедем. Тебя это убедит? Спецназовцев наших видел? Они тебя сейчас упакуют и доставят в лучшем виде. А может, ты нам и не нужен вовсе и не знаешь ничего? Только выпендривался тогда? Добавим тебя к твоим парням под брезент, до кучи. И как Акчан отнесется к твоей скоропостижной гибели? Слишком молодая вдова. А у нее были шансы оказаться в безопасном месте, и у детей. Дядя Карван тоже…

— Что с ним? — Салар буквально позеленел.

— Да вроде пока ничего, — пожал плечами Горюнов. — Правда, Вася?

Егоров кивнул. Он внимательно следил за реакциями курда, слушал перевод и понял, что Салар сдулся. Причем не на жене и детях, а на Карване. Экспертша была права — дядя его воспитал, и старший родственник для него дороже всех.

— Скажи, что дядю подозревают в связях со спецслужбами, может, турецкими, может, американскими… — предложил Егоров. — Он понимает, чем это грозит Карвану?

Салар понимал. Он всегда, думая о дяде, представлял его совсем молодым, каким запомнил Карвана, когда тот забирал его из Турции. Сколько он заплатил, чтобы вытащить мальчишку из полиции? На какую сделку пошел? Дядя был близок к Оджалану.

Освобожденный мальчишка и говорить толком не мог, избитый, онемевший после смерти близких. На его глазах пристрелили отца в затылок, поставив на колени. Тот ткнулся в землю лицом, и Салар завороженно смотрел на разверстую дыру в его черепе. Кричащую мать утащили куда-то, и больше он ее никогда не видел.

Затем он стал одним из самых ярых бойцов у сирийских курдов. Дядя находился всегда рядом. Салара потрепало — несколько ранений, контузия. Ничего не видел он, кроме войны. Смерти, похороны, лозунги, бряцанье оружием, поддержание духа, борьба за землю.

Карван уехал в Ирак к своим друзьям из РПК. Смог там устроить и семью Салара, когда тот попросил об этом.

Разочарование и бессмысленность существования — вот те чувства, с которыми Салар вставал каждое утро под шум кондиционера и утыкался взглядом в портрет Оджалана, висящий на стене напротив ковра, на котором курд спал. Рядом всегда лежал автомат — самый близкий друг. Только ему и можно верить.

А потом в Сирию пришли такие же, стрелявшие в затылок стоящим на коленях пленникам… Это дежавю вызвало состояние перманентной тошноты, словно Салару постоянно вытягивали внутренности наружу все эти события, приходящие новости о шествующих с черными флагами по трупам.

Тут возникли американцы. Появились деньги, оружие, обмундирование, и показалось, что Аллах обернулся на курдов. Но это был очередной мираж.

И в одно из таких одинаковых утр командира Салара Махуба, когда он открыл глаза в своей безликой комнате, где уют создавали портрет Оджалана, автомат и еще дядин потертый ковер, он увидел сидящего на стуле у белой стены человека. Тот сидел скромно, молча, сложив руки на коленях. Продолговатое лицо, очки в тонкой металлической оправе, рубашечка, брючки. И только выбивался из образа банковского служащего пистолет «Глок» в кобуре на поясе. Он ее не скрывал.

— Доброе утро, — он чуть наклонил голову, поправил очки и сказал: — Я немного ограничен во времени. Посмотрите эти фотографии, — он привстал и протянул Салару пачку фото.

Салар с трудом узнал себя, тринадцатилетнего, стоящего на коленях рядом с окровавленным отцом. Его страшный сон, который уже подернулся туманом времени, вдруг стал таким ярким, что ослепил, обескуражил.

— Вы были юны, — снисходительно сказал незнакомец. — Ваши товарищи-курды не будут с вами строги, наверное, не заподозрят в работе на турецкую полицию. Хотя случаи вербовки детей, подростков все же были… Зато ваш дядя. Вот возьмите, это должно вас заинтересовать. Вы же узнаете его почерк?

В дрожащих руках Салар держал собственноручно написанное дядей согласие работать на турецкую полицию взамен на освобождение племянника и выдачу трупов родителей мальчишки и семьи самого дяди — жены и дочери. Салар не знал, что дядя все-таки похоронил родителей как положено. Карван не рассказывал.

— Это копия, но у меня есть подлинник. Все эти годы Карван Махуб работал на турок. Вероятно, вы знали, и это усугубляет уже ваше положение. Вы лучше меня знаете, что будет с Карваном, когда Карайылан увидит данный документ.

— Что вы хотите? — Салар встал и начал одеваться, не смущаясь цэрэушника. Убивать его он не стал, понимая бессмысленность такого поступка. Придет другой очкарик.

— Содействие, своевременное информирование обо всех мероприятиях, которые планирует YPG. Вы занимаете довольно-таки серьезный пост уже сейчас. Вы станете официальным переговорщиком с нашими военными, проблем с передачей сведений не будет. Все безопасно, надежно и небесплатно. У вас семья, дети, которые смогут учиться в Европе. У вас же есть в Марселе двоюродный дядя? Легко будет объяснить вашим товарищам, что дети уехали во Францию к дяде, а далее никто не станет выяснять, чем они там занимаются. И даже если учатся, скажем, в Сорбонне или переехали в Лондон, уже не важно. Не так ли?

…Егоров ткнул пальцем в небо, брякнув насчет службы дяди на турецкие спецслужбы, а попал в болевую точку.

— Он арестован? Дядя арестован? — Салар привстал со ступеней.

— Сиди! — велел Горюнов. — Твой дядя находится под охраной. Но деталей ни Карайылан, ни его подручные пока не знают. Но узнают, — оптимистично улыбнулся он. — Все от тебя зависит. Тебя ведь взяли в оборот цэрэушники?

— Что со мной будет?.. — но тут же он собрался, вялость из голоса ушла. — Вы хотели разговаривать? А если бы мы на вас не напали, как бы вы обошлись с моими охранниками?

— Ну не при них же мы толковали бы… Они бы ничего не узнали, ты вернулся бы на базу, только слегка отягощенный новыми вводными. Зря людей положили. А что, среди них был кто-то, кто контролировал тебя и стучал кураторам?

— Вряд ли, — он взглянул с подозрением на Горюнова, затем перевел заискивающий взгляд на Егорова: — Какие у вас планы на мой счет теперь? Ничего же фатального не произошло, можно все изменить. Начать наш разговор, словно и не было небольшого недоразумения.

Василий осторожно повел плечом, прислушиваясь к боли, приглушенной таблеткой. «Недоразумение» болело даже под прикрытием обезболивающего. Но Егоров взял театральную паузу, встал и прошел к выходу из подъезда. Горюнов понимающе ожидал, закурил сам и протянул сигареты курду. Тот начал жадно затягиваться, глядя в спину майора. Горюнов подался вперед и поставил видеозапись на паузу.

На улице поднялся ветер и нес пыль по дороге. Пусто, жарко, не хватало еще перекати-поля, как в ковбойских вестернах, которые втайне любил смотреть Егоров. Вместо перекати-поля по улице прошел спецназовец со снайперской винтовкой. Вася оживился и окликнул его:

— Эй, это мой трофей. Ну-ка! — Вася забрал винтовку, осмотрел ее. Это была почти новенькая бельгийская FN SPR. — Ух, полицейская. Такие у ФБР на вооружении.

— Там кровь на прикладе, — спецназовец попытался вызвать брезгливость у майора, чтобы присвоить ствол.

— Ничего, оботрем. Я ее смажу и…

— Все, Вася игрушку нашел! Боль прошла? — съехидничал Горюнов. — Тебя из этой дуры чуть не прикончили, а ты ее домой потащишь? Давай вернемся к нашим баранам…

— Включай, — распорядился Егоров, кивнув на камеру. Он поставил винтовку около себя и поглядывал на прицел. — Хорошо бы к этому еще и НСП[14] раздобыть, и сошка должна быть, и глушитель. Спроси у него.

— Мальчишка не наигрался, — закатил глаза Горюнов. — Наверняка в джипе снаряжение снайпера, потом заберем.

…— Это хорошо, что вы понимаете, что все в наших силах изменить. Тогда у нас есть перспективы сотрудничества. Вы сможете вернуться на базу? Вас не заподозрят? Всю вашу группу убили, на вас ни царапины, разве что пара синяков. Как вы объясните?

— Смогу. Мы на войне. Натолкнулись на группу ДАИШ. Что вас не устраивает?

Горюнов в самом деле скривил лицо.

— Приедут твои товарищи за погибшими и, даже если мы устроим экспозицию из трупов, настреляем тут, гильзы разбросаем, не сложится картинка. Тела уродовать, как чаще всего делают даишевцы, мы не станем. Да и в этом районе невелика вероятность на них нарваться.

— А что, если вывезти их и похоронить? Скажу, что трупы увезли боевики, чтобы потом продать их родственникам.

— Это ближе к истине, — Горюнов перевел Егорову, и тот отвернулся. Он не привык к таким вещам.

— Сойдет, — согласился он нехотя. — Если когда-то и найдут захоронение, ни у кого не возникнет подозрений. Ты же понимаешь, Салар, это видео, аудиозапись, собственноручно написанное согласие работать (это ты сделаешь чуть позже) — все вместе приговор для тебя в среде курдов. Шутить ты не захочешь. Но примерно так же с тобой обошлись цэрэушники?

— Так и есть. Опыта работы на спецслужбы у меня не слишком много, — он ухмыльнулся, и лицо дернулось в тике, наверное, от контузии, проявлявшейся в нервной ситуации. — Я потерял ориентиры, — пробормотал курд. — Понял уже, что американцы нас разменяют, меня фактически оставят туркам. Никакой защиты, а уж тем более обещанных денег я и в глаза не видел. Швейцарский счет кажется мифическим. В этой обстановке где я воспользуюсь деньгами? Если бы вы не появились сейчас, то месяца через два я бы оказался далеко отсюда. Где спрятаться, не знал, но что бежать надо, уже решил. Я не Апо[15], мелкая сошка, меня бы не стали разыскивать по всему миру и давить на правительства государств, чтобы те гнали меня изо всех этих стран, как шелудивого пса, как было с Оджаланом. Но самый главный вопрос к вам: что будет со мной, если я перейду на вашу сторону? Тоже бросите меня, когда отработаете?

— Гипотетически, — Егоров почесал голову, от песчаной пыли зудело все тело, — мы могли бы тебя забрать к себе хоть сейчас и обеспечить полную безопасность. Но при условии, что ты обладаешь колоссальным пластом информации, которую мы смогли бы использовать еще несколько лет, пока она актуальна. Это вариант. Однако ты не можешь не понимать, что куда выгоднее, чтобы ты продолжал дурить американцев и сообщал оперативную информацию нам, как можно дольше находясь здесь. Так?

— Вы готовы забрать меня сейчас? — вскинулся Салар, но сник. — А дядя? А семья?

— Жена с детьми уже не в Ираке. Скорее всего, мы вывезем ее в Россию. С дядей сложнее. Его не отпустят пока что. Карайылан должен иметь гарантии, нам нет резона водить его за нос. Он не потерпит шпионов у себя в РПК и их родственников. Но если ты дашь согласие и останешься, через время Карвана освободят, у нас будут развязаны руки, при его свободе перемещений появятся варианты его эвакуации.

— Долго это не продлится… — загадочно сказал Салар.

— Что именно?

— Нас тут не будет. Дело нескольких месяцев.

«Вот мы и подошли к самому главному», — подумал Егоров, потянувшись к пачке сигарет, лежащей рядом с Горюновым на камне. Вася закурил, сдержав кашель, чтобы не вызвать боль в лопатке, и сквозь дым посмотрел на лицо человека, загнанного в тупик.

Василий вспомнил характеристики эксперта — конформный психотип. Глядя в черные глаза Салара, майор подумал, что она все-таки ошиблась. Все эти психиатрические градации хороши в мирное время. Но, когда с тринадцати лет, а то и раньше все поставлено с ног на голову, смерть не прячется за бабушками и дедушками, за торжественными ритуалами — она стоит прямо перед тобой и пристально смотрит в глаза, она за камнями, за углом дома, она глядит в небо глазами убитого товарища, топорщится грудкой скелетированного трупа, выжженного беспощадным солнцем, и жизнь воспринимается иначе…

Нет, Салар не заискивал, обладал своим мнением, только оно формировалось в единственно верном в данной обстановке направлении — выжить и сохранить семью. Остался голый инстинкт самосохранения, лишенный мишуры доводов и философствований, которые отвалились чешуйками ржавчины от стержня смысла, от животной сути. И потому курд готов идти за любым, кто выведет его из огня.

А огонь преследовал Салара, словно однажды он вымок в бензине и, куда бы ни шел, как бы ни старался отмыться, оставленные за его спиной следы горели, пламя устремлялось за ним, пытаясь лизнуть край одежды. Если он остановится, то вспыхнет, как факел. И он шел, хотя не видел пути, не имел мотивации идти, его гнали инстинкты.

Весна 2019 года. Москва

На экране телевизора в кабинете Ермилова возникло темноватое изображение. Ссутулившийся человек говорил на незнакомом языке. За кадром слышался перевод Горюнова и сдавленный от боли и нервозности голос Егорова.

Ермилов уже несколько раз проглядел видео, теперь смотрел вместе с майором. Василий выглядел неплохо, только морщился, если приходилось двигать левой рукой, сидел на стуле боком, чтобы не касаться спинки.

К счастью, ранение обошлось без осложнений, хотя, когда они вернулись в Хмеймим на рассвете, врач тут же взял Васю в операционную, извлек еще мелкие обломки кости, которые могли потом наделать бед, сколотую лопатку зачистил, рану промыл и зашил, оставив дренажную трубку, с которой Егоров и прилетел в Москву. Ему еще предстояло ее вынуть. Там же в полевом госпитале влили в вену убойную дозу антибиотика, и Василий до сих пор был словно не в себе.

Отлежавшись сутки после операции, Вася вылетел в Москву, распрощавшись с Горюновым и Зоровым. Он вез с собой видео- и аудиозаписи и винтовку с глушителем, сошкой и ночным прицелом, который все же раздобыл в машине курдов. Салар отдал все это безропотно, без сожаления и со снисходительной грустной улыбкой. Для него оружие стало чем-то вроде зубной щетки.

— Меня, разумеется, не посвящали в детали, — говорил курд на видеозаписи, — но этого и не требовалось. Только дурак не поймет. Оставаться на базе, охранять — вот задача для меня.

— На базе? — переспросил Горюнов.

— На базе в Манбидже. На американской базе в Манбидже, — громче повторил курд.

За камерой вне поля зрения Ермилова, после того как Горюнов перевел последнюю фразу, очевидное смятение и пауза.

— А где в этот момент будут американцы? — наконец нашелся что спросить Василий.

— Уйдут. Вы разве еще не поняли? Они оставят базу туркам. А я должен буду с группой оставаться на базе до их прихода, чтобы там ничего не разграбили. Группу затем уничтожат. Наверное, и меня, хотя мне обещали полную безопасность, — он криво улыбнулся и по его лицу снова, словно волна, пробежал тик. Он потер шрам у виска, пытаясь унять судорогу.

— Как же остальные базы?

— Насколько я понимаю, они уйдут со всех баз в нашем районе. На других останутся, наверное, такие же курдские группы, как и в Манбидже. Я уже подобрал людей… — он замялся. — На верную смерть. Что будет с остальными курдами YPG, одному богу известно.

— Каким образом турки окажутся на базе? Это ротация сил НАТО?

— Будет операция, наподобие «Щита Евфрата», — он протянул руку, через секунду в ней оказалась зажженная сигарета. — Месяца через три-четыре. «Есть какие-то сложности, но они преодолимы», — так сказал мой куратор.

— Ты упоминал Доктора тогда в интервью?.. Это фигура речи или ты имел в виду что-то конкретное?

— Не помню, — курд задумался, но его лицо почти сразу прояснилось: — А, да. Так это тоже были слова куратора. Я не знаю, что он имел в виду…

— Что эксперт? — Ермилов поставил запись на паузу.

— В заключении сказано, что по всем признакам он не лжет. Подавлен, но говорит правду, — Василий встал. Сидеть подолгу ему было больно.

Полковник долго молчал, глядя на замершее на паузе с полуоткрытым ртом лицо курда.

— А что там с этой винтовкой трофейной? Ты ее, разумеется, сдал? — словно его волновало сейчас именно это, спросил полковник и повертел в руке пульт от телевизора.

— Еще чего! — испуганно ответил Василий. — Законно моя. Ее включили в табель положенности департамента и закрепили лично за мной.

— Что они затеяли? «Щит Евфрата», — повторил он. — Какой еще щит, к лешему? Что ты думаешь обо всем этом?

— Два момента. Первый — мы с турками сейчас вроде как по одну сторону баррикад, хотя с ними никогда не бываешь уверен на все сто процентов. И все же, почему мы не в курсе предстоящих перемещений, если это типа ротации? И второй момент — американцы — союзники с курдами, в какой-то степени гаранты их безопасности. Курды воевали вместо них с ИГИЛ. Выходит, янки отдают курдов туркам? Всякому ясно, что без больших жертв там не обойдется. А если предположить, что такая договоренность между американцами и турками возникла не теперь, а года эдак четыре назад?

— Еще до сбитого турками нашего самолета? — прикинул Ермилов. — За что они могли посулить туркам такой щедрый подарок — курдские территории вместе с мальчиками для битья? Против турецкой армии даже опытные бойцы РПК или YPG не устоят. Это ведь не локальные столкновения с полицией. Артиллерия, танки, широкомасштабное наступление. Нет, не устоят. Часть поляжет на поле боя, часть сбежит в Иракский Курдистан. К тому же, если американцы не будут выступать против операции, никто в мире, кроме России, не осмелится на серьезные возражения, чтобы остановить турок. Тявкать-то многие станут, а разгребать последствия в итоге нам. Ну все-таки это все гипотезы. По факту есть только шаткая информация о планах американцев покинуть базы и оставить их туркам. Какой криминал? Они все в НАТО. А то, что база находится на территории курдов, у которых с турками, мягко говоря, многолетние танцы с саблями — это лишний раз продемонстрирует беспринципность американцев. Только и всего. Никого ею не удивишь. Им главное за собой оставить базы в нефтяных районах. К тому же их нынешний президент анонсировал уход из Сирии, он сворачивает деятельность тут в преддверии выборов. Но, думаю, ты прав. Что-то кроется за всем этим. Узнать бы что… Да не просто узнать, а иметь факты на руках, тогда можно было бы и предпринимать определенные шаги, чтобы предотвратить очередную бойню. Не так уж мне милы курды, те еще ребята, тем более получат все сестры по серьгам, нечего было с американцами путаться. И все же…

— Шеф, а нет у вас ощущения, что все это время американцы контролировали и придерживали курдов, чтобы те не беспокоили турок и таким образом давали им возможность сконцентрировать силы для удара, заняться своими внутренними делами, а потом с новыми силами взяться за курдов, которых американцы к тому времени подадут на блюдечке под своим предвыборным соусом?

— Ощущение есть, фактов нет. Обрати внимание, с 2012 по 2015 годы было перемирие турок с курдами. Доктор занимался переговорами. Даже посещал Оджалана на Имралы. В 2014 году в Турции состоялись выборы президента. На фоне перемирия это красиво получилось. А кто мог договориться о перемирии? Само собой, американцы, имеющие влияние и на сирийских, и на иракских курдов, влияние финансовое. Им нужен был у власти не кто иной, как нынешний руководитель Турции, поскольку с Доктором его уже связывали самые тесные дружеские связи.

— А сами мне велели не заниматься Доктором, — с обидой заметил Василий.

— И ты послушал?.. — с усмешкой взглянул на него Ермилов. — Не думаю. Судя по тому, что Леонид переполнен сведениями о Халюке Фырате и фонтанирует фактами его очень засекреченной биографии, вы все же вдвоем до твоего отъезда в Сирию проштудировали материалы.

— Ну так, чуть поинтересовались, — Василий отошел к окну, вознамерившись облокотиться о подоконник, но вернулся к стулу и снова примостился на краешке. — А как вы объясните попытку в 2013 году провернуть в Турции цветную революцию? Уже война в Сирии разгоралась, два года как шла. Если у них были совместные далеко идущие планы, зачем это вмешательство в дела союзников?

— Американцы пошли в Сирию в сентябре 2014 года. В 2013 году не могло быть никакой договоренности насчет еще не существующих американских баз в Сирии, — Ермилов привычно начал рисовать в блокноте, лежащем под рукой, загогулины и цветочки. — Можно предположить, что такой секретный сговор мог возникнуть где-нибудь в 2015 году. Однако эти вещи могут быть и вовсе не связаны с данными договоренностями. Американцам нужно было сменить чиновников на других, лояльных Штатам, и вот. Попытка переворота в 2013 году, довольно быстрое подавление революции на начальном этапе, консультации с американскими друзьями — их встречи, переговоры с Фыратом никто и не скрывал — все это звенья одной цепи. Сняли тогда чиновников, все больше брали цэрэушники контроль над экономикой и в особенности над спецслужбами Турции. Туда же приплюсуй историю с мятежом 2016 года, что стала поводом уволить несколько тысяч чиновников и сотрудников спецслужб Турции.

— Допустим, — согласился Василий. — А как вы тогда объясните постоянное давление на Турцию? Вот сейчас, к примеру, относительно иранской нефти, которую Штаты запрещают Анкаре покупать. А у турок НПЗ «Тупрас» только иранскую нефть переваривает и северо-иракскую.

— Смотри-ка, если наши предположения верны насчет договоренностей в 2015 году, то именно в 2015-м, после подписания Ираном ядерной сделки, ООН сняла ограничения, и Турция все эти годы благополучно запитывалась иранской нефтью. Да так нарастила импорт, что он к 2018 году уже составлял почти сорок процентов от общего объема. Иран у них поставщик номер один. И тут бац — США выходит в прошлом году из СВПД[16]. Импорт резко пошел на спад. Напоминает кусочек мяса на веревочке для бездомной собаки. Позволяют проглотить, а затем выдергивают. Изощренное издевательство.

— Что им это дает? Зачем, если существуют какие-то тайные договоренности по Сирии?

— Ну во-первых, для отвода глаз, — Ермилов загнул палец, собрался загнуть второй и задумчиво на него уставился, но все же загнул и его. — А во-вторых, чтобы стимулировать желание турок начинать очередную военную операцию. Ведь каждая операция — это большие расходы. Популярность в народе будет только в случае успеха, тогда все забудут и про потери, и про расходы. Инфляция у турок приличная, экономика проблемная. Их всячески подстегивают к принятию тех решений, которые выгодны ЦРУ. Списывают неудачи в экономике на упрямство руководства страны. Это удобно, если не вспоминать о Докторе и про тотальную смену чиновников за эти годы. А кипрский шельф с газом, который манит турок уже столько времени, а там и Израиль пасется, и Греция, а бедной Турции обломится ли чего-нибудь? Вот они и рыщут по окрестностям. Ливия опять же, где нефть и газ. Там Турция пытается влезть в местный конфликт. Спонсирует вооружением, физической силой — наемники, инструкторы. Не удивлюсь, если они там базу организуют. Не теряют надежду прихватить и часть территории Сирии. Некогда великая Османская империя ходит по Ближнему Востоку как побирушка. За свои же деньги хочет купить нефть, но американский брат хлопает ее по рукам. И ведь как ловко! Турция могла бы покупать у России и Ирака, но возрастает цена по доставке. Наша им подходит, кажется, марки Urals. Турки берут у саудитов и ОАЭ, но «Тупрас» простаивает. Есть еще НПЗ «Стар», азербайджанцы построили. И потом, раз там замешан Доктор, то я не исключаю, что договоренности идут на уровне спецслужб. При любом исходе удобная позиция. Главы государств в стороне. А глав разведок можно и отправить в отставку в случае провала задуманной операции.

— А как история с хождением Доктора в политику? Это как раз был снова 2015 год, — Вася прикрыл глаза, вспоминая. — Да, точно. В феврале он вдруг ушел с поста, чтобы баллотироваться от ПСР, а уже через месяц вернулся обратно. В марте, кажется. Кто ему держал место? Для чего все это было? Вернулся, чтобы начать тайные переговоры с США? Заманчивые перспективы были или ЦРУ его попросило вернуться и не дурить? Соскочить хотел у них с крючка? Я посмотрел, что в Турции происходило. Двенадцать крупных терактов, новый виток проблем с РПК, летом турки отбомбились по Иракскому Курдистану, тамошним позициям РПК. Перемирие закончилось. Затем сбитый самолет, турки почувствовали, что они хозяева положения, если есть договоренности о дележе Сирии с янки, голова закружилась, и в результате разрыв отношений с Россией, что на руку американцам. Но через год мятеж, тень одиозного Гюлена на фоне звездно-полосатого флага и антиамериканский курс Турции совместно с Россией. Как по нотам. Но как возможен антиамериканский курс для члена НАТО? Затем астанинские переговоры по Сирии. Турция на острие войны и в курсе всех наших дел.

— Ну допустим, не всех, — дипломатично уточнил Ермилов. — Далеко не всех.

— И все же. А Гюлена наверняка используют как подсадного.

— Я думаю, что некоторые противоречия в турецкой политике связаны с тем, что президент, может, и стремится к самостоятельной и силовой, даже агрессивной политике, а сидит под боком человечек и, культурно выражаясь, гадит. Ну как небезызвестная англичанка, которая тем же промышляла и промышляет. А что касается уходов и приходов Доктора в 2015 году, не забывай, что осенью наши ВКС пришли в Сирию. К тому шло. Тогда уж Доктору стало не до политики, когда под носом русские военные оказались. Только успевай поворачиваться.

Ермилов полистал настольный календарь.

— Давай-ка ты с Леней составь мне отчет о твоей командировке и аналитическую справку о наших с тобой пространных рассуждениях, но постарайся свести их к реальности, а не допускам, домыслам, гипотезам… Ближе к земле и к фактам, — он взглянул на Василия скептически и добавил: — В этом я больше полагаюсь на Леонида. Ты можешь увлечься. Что касается вашего боя в Сирии, — Ермилов крякнул и начал багроветь. — Конечно, можно все списать на лихость Горюнова, который и меня протащил по Сирии с Меркуловой под аккомпанемент стрельбы. Ну да, там стреляют, риск никто не отменял. Но голова-то на плечах есть?!

Василий поднялся со стула и привычно уставился на календарь.

— Да сиди ты! Уже небось наизусть этот календарь выучил, — махнул рукой Ермилов. — Ты хоть в отчете сочини что-нибудь логичное. А то ваши спорадические телодвижения вызовут громы и молнии и на мою голову. Пожалей седины.

— А что мы должны были сделать? — сквозь зубы спросил Егоров, у него, как нарочно, разболелась спина. — Бежать, чтобы пятки сверкали?

— Разговорчики! — возмутился обычно мягкий Ермилов. — Решил в спецназовцев поиграть? Ты — оперативник. Твое дело головой думать, а не мышцами поигрывать. Да, надо было повернуться и уезжать, а не полагаться на авось.

— Учту на будущее, — еле слышно ответил Василий.

— Учти.

— Так что, если информации не будет в следующий раз, вы имейте в виду — я учел.

Полковник смерил его таким взглядом, что другой бы провалился через несколько этажей, не зацепившись ни за один кабель спецсвязи.

— Ты сейчас нарвешься, Василий Стефанович, — Ермилов тоже встал. — Свое упрямство примени в работе, а не в препирательствах со мной. Это бесперспективно. Для тебя. Ясно?

— Так точно. Но уехать мы не могли. Нас начали обстреливать, когда мы были вне машины.

Ермилов закатил глаза и вернулся к себе за стол, решив сбить накал выволочки. Тем более сам на Егорова подписал представление о награждении. Если бы не его меткая стрельба, вряд ли вышли бы они живыми с Горюновым из той передряги.

— В общем, я жду отчет. Доведем до руководства наши соображения, пусть и другие поработают. Мы сделали что могли. Теперь хорошо бы агентура узнала, где и что слышно про американские и турецкие планы на будущее. А как отнесся к словам курда Горюнов?

— Никак. Отдал мне записи, — припомнил Василий и замолчал.

Затем Горюнов помогал спецназовцам грузить трупы, отпустил курда на уцелевшем пикапе. Уже начало темнеть. Василий проглотил еще таблетку, которую дал Петр. Спецназовцы все же завели джип, и контрразведчики поехали вслед за бронемашиной. В сопровождении добирались гораздо спокойнее. Сидеть Егоров толком не мог, да и растрясло сильно, пришлось останавливаться. Связались со спецназовцами, те притормозили и вкололи раненому промедол. Хотели даже вызвать вертолет, но Вася послал их и отключился. Промедол перестал действовать на подъезде к Хмеймиму. Пока их пропускали на территорию, пока довезли до госпиталя… Зоров, встречавший их, ругался, но, надо сказать, довольно интеллигентно. Потом Василия ковырял тамошний хирург. Долго и неприятно. Общий наркоз давать не стал после всех пилюль, которых майор наглотался по дороге, и промедола. Горюнова он увидел утром, едва глаза продрал на койке в госпитале. Петр сидел и скорбел…

— Ах да, — вспомнил Егоров, — он просил вам передать. Ваш общий приятель сообщает про «Белые каски». Про то, что в MI6 ищут крысу среди «Белых касок». Подозревают кого-то в руководстве, ищут утечки. На карандаш взяли самого Ле Мезюрье. А в Турцию отправляется какой-то тип, кажется, из Израиля, с проверкой. Я толком ничего не понял. Но передаю дословно.

— Главное, чтобы я понял, — Ермилов нахмурился.

Он знал, что Горюнов просто так рассказывать ничего не станет. Если Петр никак не прокомментировал откровения курда и все же передал через третье лицо, пусть и обладателя допуска, информацию, полученную от агента из «Белых касок», значит, намекал на что-то. Ермилов попытался свести воедино полученные за последнее время сведения о курде и ситуацию вокруг него и вот эту последнюю вводную. Пока мозаика не складывалась в подобие цельной картины.

«Агент вообще-то наш, а не УБТ. А Горюнов пользуется своими связями и узнает информацию там, в Сирии, из первых рук, — с раздражением подумал Ермилов. — Петр ничего не упускает, все крошки подбирает. Но какая связь?.. Почему именно сейчас, в преддверии возможного наступления Турции на курдские территории, начинается шевеление в Израиле, якобы связанное с „Белыми касками“? Это, возможно, внешний формальный повод поездки моссадовца в Турцию, прикрытие. А это однозначно моссадовец. Или в самом деле ему приспичило проверить организатора „Белых касок“? На что намекает Горюнов? Что Израиль — сторона тайных переговоров США с Турцией? Это вполне возможно, учитывая тотальное влияние Израиля на США и в целом на Ближнем Востоке. Израильтяне затаились в тени, когда Штаты бомбили Багдад, ставший родным для Горюнова, когда вешали Саддама, убивали Каддафи, влезли в Сирию; когда президент Сирии отказался от катарско-турецкого газопровода, который должны были провести по их территории; свергали правительства во время цветных революций в ненавистных им арабских, мусульманских странах, строили козни против Ирана и продолжают интенсивно давить персов санкциями».

Егоров рассматривал зависшего, как древний компьютер, шефа. Ждал, но ничего на его лице не прочел.

К чему Горюнов приплел «Белые каски»? Об этом Василий тоже размышлял. И в самолете, когда летел в Москву, и два выходных по прилету. Хотя дома ему было не до Горюнова и белокасочников.

Приходилось отстаивать в хрущевке свой микро-Курдистан, а Виктория, как янычар, пропилила ему черепную коробку бензопилой претензий. Проведя трепанацию черепа, она капала непосредственно на мозги, ее слова затекали в извилины и действовали усыпляюще. А если Егоров таки во время ее нотаций задремывал, кое-как примостившись на животе, чтобы не сорвать дренажную трубку со спины и чтобы не испытывать постоянную ноющую боль в лопатке, Вика возмущалась, что он равнодушный и никого ему не жалко.

Василий знал весь перечень обычных претензий и слушал их вполуха. До тех пор пока супруга не касалась в своих речах вопросов разоружения. Тут он взвивался кречетом и заявлял в категоричной форме, что есть вещи, которых он как мужчина не потерпит. Виктория информировала, что она как женщина и без того слишком многое от него терпит. Затем они оба сопели от обиды и расходились по углам, насколько это возможно в крошечной хрущевке. Валерка в это время резался в компьютерные игры, прекрасно зная, что сопеть они будут недолго. Отец захочет есть, а мама — хохотушка, она в принципе долго дуться не умеет. Они уйдут на кухню пить чай, и оттуда будет то и дело раздаваться смех.

…— Шеф, а что с Карваном? Нам ведь он нужен живым и невредимым до зарезу. Только за его безопасность ратует Салар. Наш человек там скажет их службе безопасности, что мы ошиблись? Как в анекдоте. Как-то несерьезно. Такими вещами не шутят. Как бы после таких слов не взялись и за нашего человека. Карван был авторитетным командиром, и вдруг такие беспочвенные обвинения.

— Думаю, нашему человеку там виднее, как поступить. Кстати, он и не наш, а СВР. Но суть не меняется. Карвана надо вывозить. Может, удастся организовать его побег, если он захочет бежать.

Весна 2019 года. Иран

Акчан измучилась в дороге и окончательно потеряла надежду увидеть мужа. Он явно влез в смертельную игру. Ради чего? Старика Карвана прикрывал? Сам наделал дел? Она сломала голову над этими вопросами. Но мало что знала о муже, да и его дяде.

Младшего сына она держала на руках, пока переходили границу, и мысли о побеге растворились в тумане, дождевой пыли, как и размытые тени курдов, несущих ящики контрабандной техники, замотанные в пленку от дождя. По скользким тропам, где верхом, где пешком, продвигались медленно… Дети не хныкали. Они уже привыкли к сложностям горной, довольно спартанской жизни. Пахло мокрым картоном, лошадьми и землей. Шуршал дождь по дождевикам, в которые завернулась Акчан и дети.

Все равно все вымокли, ноги до колен забрызгало грязью. Она не знала, что они уже на территории Ирана. Только когда им навстречу вышли из мокрой темени несколько мужчин в похожих дождевиках и стали перегружать на своих лошадей груз, она поняла — переход состоялся.

Они продолжили путь, но с такими же предосторожностями. Громко не разговаривали, не курили. Контрабандистов ничуть не удивила женщина с детьми. По-видимому, этими тайными горными тропами кто только не ходил. Или эти усталые люди слишком погружены в свои проблемы и мысли, они сами как зашоренные кони, бредут по тропам и видят под ногами только корни деревьев, за которые нельзя цепляться, чтобы не разбить груз.

Акчан заметила, что у одного из парней на руке отсутствуют два пальца. Он держал за повод ту лошадь, на которую усадил Акчан с ребенком. Она догадалась, что этого человека несколько раз задерживали за контрабандный алкоголь. Слышала о суровых законах Ирана.

Остальные дети бежали следом сами, уже не боясь и радуясь ночному приключению. Начало светать, дождь остался далеко за спинами бредущих гуськом людей и лошадей, горячих, в облаках пара, такого плотного, словно животные начали испаряться и вот-вот исчезнут туманными силуэтами, цепляясь за ветки деревьев, тающим дымком скользнут в небо, светлеющее, промыто-блеклое.

Акчан тоже хотела бы стать тонкой струйкой дыма, раствориться в воздухе, чтобы никто не смог уже обидеть, принести черные новости, растоптать и физически, и морально. Она устала так же, как эти изможденные лошади.

Им дали обсохнуть в какой-то хижине, затем приехал старенький разбитый «Пейкан», они еле влезли туда всей семьей. Никакой охраны, только водитель, старый курд, седой, с густой щетиной, напоминающей иголки ежа, с обвисшей кожей, смуглой дочерна.

Куда бежать в чужой стране, не зная языка? Оказаться в местной тюрьме с детьми? Акчан старалась держаться из-за детей, но удавалось ей это с трудом. Она до крови исцарапала ногтями ладони, сжимая непроизвольно руки в кулаки.

Они проехали какой-то небольшой городок, а на выезде, когда из виду скрылись бежевые каменные домишки, Акчан увидела черную машину «Саманд», стоящую на обочине. Из автомобиля никто не выходил, и выглядело все это угрожающе. Старик-курд притормозил на почтительном расстоянии и стал перегружать сумки курдянки, суетливо бегая от своего «Пейкана» до блестящего автомобиля и обратно.

Вдруг задняя дверца «Саманда» открылась, но никто не появился. Водитель «Пейкана» велел:

— Иди, что же ты сидишь? Тебя ждать не будут.

В машине пахло духами, кожаной обивкой сидений — запах дорогой жизни, аромат богатства. За рулем Акчан увидела женщину в черном платке, сбившемся на затылок или нарочно надетом так легкомысленно. Раздался звук резко отъехавшей машины — курд постарался побыстрее убраться отсюда.

Черный «Саманд» тронулся с места мягко, с легким шелестом шин по асфальту. Сидящая впереди женщина посмотрела в зеркало заднего вида. Акчан разглядела ее довольно крупный нос и верхнюю половину лица с продолговатыми почти черными глазами. Девушка заговорила низким голосом на курманджи с акцентом:

— Акчан, тебе не о чем беспокоиться. Сейчас мы поедем на квартиру. Там ты останешься ненадолго. Отдохнешь, приведешь себя в порядок. Я выправлю тебе документы.

— Вы кто?

— Друг, — коротко ответила незнакомка.

— Что будет, если нас остановит полиция по дороге?

— Я решу эту проблему. Но нас не остановят, — она явно намекала на то, что номера машины такие, что никто не посмеет остановить.

Весна 2019 года. Тегеран

Фардин Фируз сменил замки в квартире после своего задержания сотрудниками МИ[17] за подозрение в связях с ОМИН[18], хотя прекрасно понимал: возжелай Симин проникнуть к нему в его отсутствие, никакой замок тому препятствием не станет.

Два года назад он проскользнул по грани провала, и грань эта оказалась словно бы льдом покрыта, скользкая и зацепиться вроде не за что. Но Фардин зацепился, подстраховавшись заранее. Когда он балансировал на этой самой грани, из ниоткуда появился «тросик», который он прикрепил к поясу, и «тросик» этот вытащил его из тюрьмы МИ, откуда настолько безболезненно и без последствий еще никто не уходил.

В качестве «тросика» была информация о Симин Сарда, добытая частично им самим и частично полученная от сотрудника МИ, ее бывшего куратора, первого, кто подобрал художницу Симин и привлек к работе в МИ.

Ее куратор Каве Сами попал в плен к игиловцам с еще несколькими бойцами из КСИР, и, когда их в ходе спецоперации освободили русские, под давлением российских контрразведчиков он переметнулся. Сдал все секреты и отсиживался теперь в России. Выдал и подноготную Симин. А она, узнав, что авторитетный для нее Каве, считавшийся в Иране павшим смертью храбрых, жив и работает на русских, да еще и выдал ее тайны, сломалась и стала податливый, безопасной, словно из осы вытащили ядовитое жало.

С художницей доктор Фируз — ученый, сотрудник Медицинского университета Тегерана, специализирующийся на изучении водорослей, познакомился случайно. Но вскоре, узнав о ней больше и попав в передрягу с МИ, пошел на крайние меры.

Симин он завербовал на грани фола, и теперь сотрудница Министерства информации прикрывала его, разведчика нелегальной разведки России, полковника Фируза, прожившего в Иране уже тридцать лет.

Вот и сейчас, когда из Центра пришло указание переправить Акчан с детьми сперва из Ирака в Иран, а затем и в Россию, он задействовал Симин, благо она в эти дни оказалась не за границей.

Он бы и сам справился, но с риском. Был у него знакомый курд, который снабжал его запрещенным в Иране алкоголем, если требовалось кого-то напоить. Но доставлять Акчан с детьми из Бане в Тегеран слишком опасно. Совсем другое дело в машине Министерства, да еще когда за рулем сотрудница с удостоверением. Никто не придерется.

Симин часто летала за границу. И в США, и в Латинскую Америку, и в Турцию, и в Европу. Легендированная как художница, довольно известная, и не только в Иране, девушка легко перемещалась по миру, кроме Израиля, конечно.

Она занималась работой с эмигрантами, встречалась с ними на светских мероприятиях, слушала их пламенные антииранские речи, провоцируя, вызывая на откровенность и записывая болтовню оппозиционеров. Затем эти дискредитирующие разговоры прокручивали по радио и телевидению в Иране, демонстрируя гнилую сущность типов, предавших отчизну за деньги. Но это была одна сторона медали. Девушка руководила группой, которая ликвидировала некоторых неугодных, опасных для ее родной страны людей.

Фардин, проводя отпуск в Венесуэле, и не только отпуск, но и конспиративную встречу с куратором из Центра, оказался невольным свидетелем очередной такой ликвидации. Симин использовала его как фигуру прикрытия, обосновав свой внезапный прилет в Венесуэлу из Штатов, где проходила ее выставка, желанием встретиться с любовником и отдохнуть с ним вместе несколько дней. Тогда Фируз и догадался, что она не просто художница, хотя до того пребывал в счастливом неведении.

…Ни Симин, ни Фардин не рвались заключать временный брак, практикуемый в Иране. У каждого на то были свои причины. Но из-за этого визиты Симин приходилось обставлять соответствующим образом — внизу в машине ее обычно дожидался «брат», он же соглядатай, являвшийся и ее подручным, и прикрытием для незамужней мусульманки. Однако он не только приглядывал за ней, но и стучал начальству, как считала художница. Фардин соглашался с ее выводами.

Фардин после внезапного ареста, находясь в изоляторе Министерства информации, вынудил Симин сначала посетить его там, а затем выдать за своего агента, оформив это задним числом. Тем более он обладал информацией, отчасти способствующей предотвращению беспорядков, начавших было разгораться в Иране в 2017 году по схеме цветных революций.

Все сработало тогда. Фардина освободили, подозрения сняли. Он теперь числился агентом. А Симин его курировала. От него не требовалось пока ничего сверхъестественного, и это всех устраивало. Он — агент Министерства информации, а значит, со стороны спецслужб ему опасность не грозит. В Медицинском университете его руководитель по научной работе пытался до ареста ввести Фардина в засекреченную секцию с запретом выезда за границу, считая это благом для доктора Фируза, желая использовать его разработки по водорослям для очищения воды от радиации. Но из-за такой работы могла полететь в тартарары возможность осуществлять контакт со связным из Москвы во время отпусков в разные страны, а в особенности в те, у которых с Ираном безвизовый режим.

Из-за ареста, даже после которого его оправдали полностью, из секретной секции Медицинского университета он вылетел, но лабораторию за ним оставили. Косились на него, но старались не вести с ним, как прежде, откровенных разговоров в столовой или на крыше университета, где находились экспериментальные парники и рекреационная зона. Его избегали то ли вследствие ареста, то ли расползлись слухи о его принадлежности к Министерству информации. Ведь просто так не отпустили бы из изолятора. Если в Иране арестовывали, то мало кто выходил на свободу настолько безболезненно, как доктор Фируз.

Планировалось в МИ, что он будет выезжать на научные конференции за границу и там вести такую же подрывную работы среди иранских диссидентов-эмигрантов, какую периодически выполняла и художница.

…Сегодня он ждал Симин с особенным нетерпением, выкурил не одну лишнюю сигарету. Не то чтобы он заботился о своем здоровье, скорее беспокоился о кошельке. Курил самые дешевые сигареты «Forvardin», но и в этом себя ограничивал. Вообще Фируз отличался скупостью, считая это неплохой чертой, поскольку инфляция в Тегеране росла, а зарплата в университете не резиновая, даже если считать преподавательский приработок.

Фардин то и дело выходил на балкон, смотрел на пик Точала, окутанный густым туманом с примесью смога. Жара душила, а снизу из безветрия каменного города поднимались бензиновые пары, причудливо смешанные с ароматом зацветшей акации. Дневные тридцать градусов стали уменьшаться, но духота осталась.

Обернувшись к балконной раздвижной двери, Фируз прислушался. Нет, показалось, что звонят в дверь. Он бы увидел машину Симин внизу на улице.

В комнате уютно светился круглый светильник, подсвечивая новый небольшой аквариум с двумя золотыми рыбками, оставшимися после двух наврузов, прошедших после того ареста Фардина и гибели рыбок, что жили у него раньше. Во время обыска аквариум разбили. Эти две новенькие начали отсчет новой эры в Тегеране для Фируза.

Вернувшись с балкона, он сходил на кухню, достав из холодильника кубик льда, опустил его в аквариум, чтобы слегка охладить воду. Льдинка звякнула о стекло, рыбы удивленно проводили ее выпученными глазами. Этот звук совпал со звонком в дверь.

Симин зашла и, только когда дверь за ней закрылась, поцеловала Фируза в щеку, колючую от короткой бороды. Она с улыбкой, затаенной в больших глазах продолговатой формы, посмотрела на стоящие в коридоре его ботинки. Он всегда их ставил носок к носку, пятка к пятке, и Симин подшучивала над педантизмом Фардина, иногда и раздражалась, в зависимости от настроения. Сейчас она нервничала и пнула его туфли, продолжая все же улыбаться. Прошла в комнату, не разуваясь, по старинным коврам, доставшимся ему от дяди — бывшего офицера иранской армии, героя Священной обороны[19].

Фардин покачал головой, поставил туфли как прежде и проследовал за ней. Симин уже налила себе воды из графина и стояла напротив собственной картины, висящей перед диваном. Попивала воду и скептически разглядывала абстрактную фигуру быка, написанную маслом.

— Надоело. Надо тебе новую подарить, а эту в спальню перевесить.

— Если ее туда перевесить, я не усну. Что с нашей курдской девушкой?

— Я отвезла ее на конспиративную квартиру. Там ее никто не потревожит. Еда есть, — Симин села на диван, устало откинулась на спинку. — Столько часов за рулем!

— А проверки не будет, кого ты там заселила в квартиру? У вас принято перепроверять разведчиков?

— Как и везде. Но перепроверяют, когда проводишь встречи с агентом и чеки на обед слишком большие. Могут сделать контрольный визит к агенту и поинтересоваться, в самом ли деле он так плотно пообедал с куратором? А тут я просто укрываю нужного мне человека. Если недолго, то никто не сунется, особенно если есть в сопроводиловке пометка, что человек не должен быть засвечен. Незачем его видеть кому бы то ни было, кроме меня. Но все же поторопиться стоит. Когда будут готовы ее документы?

— Ты мне отдаешь ее фотографии и детские?

— Ах да, — Симин достала из кармана своего короткого, до середины бедра плащика флешку. Затем сняла платок и плащ, оставшись в джинсах и алой блузке, яркой и пышной. Она напомнила Фардину мятущийся на ветру в степи Ирана весенний мак. Но маки уже отцвели, а Симин — вот она, в его комнате.

Фируз с трудом отвлекся от посторонних мыслей и спрятал флешку.

— Думаю, дня три-четыре. Документы уже собственно, готовы, нам не хватало фотографий.

— Кто она? — художница прилегла на диван, и ее густые волосы с медным отливом разметались по кожаной подушке.

— Не твоего ума дело! Сколько раз я тебя просил не душиться этими духами! — поморщился Фардин. Аромат отвлекал его и навевал совершенно не деловые мысли.

Симин это знала и пользовалась подобными уловками. Она засмеялась. Художница, воспринимавшая Фардина как недотепу-ученого, книжного червя, вдруг обнаружив, что рядом с ней опытный, сильный, изворотливый разведчик, очевидно, находящийся выше ее по положению во всех смыслах, не сразу приняла это.

Она привыкла, что, будучи сотрудницей МИ, она обладает большой властью, почти неограниченной. Во всяком случае, для чувства собственной значимости ей хватало полномочий. Она жила вольготно, в отличие от большинства иранцев легко перемещалась по миру. Правда, платила за это нервами, бессонными ночами, воспоминаниями о ликвидированных ею неугодных родине людях. Но это ничего. Она привыкла. И вдруг появился человек, крепко взявший ее за горло, поставивший под угрозу всю ее безбедную условно свободную жизнь. В секунду она теперь могла лишиться всего материального, а самое главное — жизни. Но не сразу, заподозри ее руководство МИ в связях с российской разведкой, пытать ее стали бы долго, мучительно, не считаясь ни с полом, ни с возрастом. Она для страны бесполый солдат, боевая единица.

Но так она рассуждала только первые несколько дней своего нового существования в роли двойного агента. От ярости расколошматила скульптуру быка, стоявшую в ее шикарной мастерской в пентхаузе элитного дома, в котором она жила формально с «братом» и его женой.

Симин металась, злобствовала, однако выхода из создавшегося положения не видела. Она могла только смириться, в противном случае тут же оказалась бы в изоляторе на месте Фардина. Хотя и его бы схватили, но ей бы уже было все равно.

Через неделю она встретилась с Фардином снова и не испытала никакой ненависти. Наоборот, вдруг поняла, что все больше привязывается к нему. Ей необходим был, по-видимому, человек, за которым она могла идти куда угодно, положившись на него во всем. Пусть даже парить в невесомости или ходить по воде, как пророк Иса. Обострившееся чувство опасности от нового уровня отношений с Фирузом напоминало разряды тока, немотивированного, словно электричество генерировалось прямо из воздуха. Ее так ударяло каждый раз, когда она видела своего любовника и соучастника в деле предательства родины.

— Ты мне хочешь что-то рассказать? — спросил Фардин строго.

Он сел в кресло около круглой лампы, и Симин начала мысленно рисовать его портрет. Очень хорошо свет падал, разделив лицо вертикально строго по линии носа. Светлая сторона и темная.

— Через пять дней улетаю в Стамбул, — нехотя прервала она свое «рисование» и любование.

— Ты же только недавно вернулась из Парижа. Что там в Стамбуле? Выставка?

Они посмотрели друг другу в глаза, и Фардин вздохнул, догадавшись, что речь идет снова о ликвидации. Значит, вернувшись оттуда, девушка будет сама не своя, наверное, неделю, а то и две. С ней очень тяжело в такое время. Она рисует безумные сюжеты, животных и людей — абстракцию с вывороченными наизнанку лицами и внутренностями. Подобная живопись пользуется бешеным спросом, особенно в Европе, картины раскупают как горячий лаваш. Ищут в них глубокий философский смысл, пожалуй, только Фардина с души воротит от такой «живописи».

— Есть один человек… — сказала она задумчиво. — Поступила информация от наших осведомителей в Турции, что он должен прибыть туда в ближайшее время.

Фардин закурил снова, махнув рукой на экономию. Облокотился о колени так, словно собирался смотреть увлекательный футбольный матч и ждал продолжения.

— Его зовут Зерах Яглом. Он «эксперт» по Сирии и Ирану. Выворачивает любую ситуацию в пользу Израиля, США, ДАИШ. Неясно до конца он проплаченный специалист или вообще из Моссада, прикрывающийся учеными степенями. Ну ты знаешь, как это бывает… — она улыбнулась льстиво.

— Если второе, тогда ему было бы целесообразнее работать в другой стране. А он, как я понимаю, обитает в Иерусалиме.

— Ты его знаешь? — приподнялась на локтях художница.

— Я читал несколько интервью с ним. Поразительно, что он давал интервью даже «Хааретц». Есть там оппозиционный журналист Гидеон… — Фардин пощелкал пальцами. — Не важно. Так Яглом преподносил все под тем углом зрения, при котором ловко подстраивался под аудиторию данной газеты, интернет-издания, но в то же время гнул свою линию насчет враждебной Сирии, заполненной иранскими шиитами. И хоть мы — дикие люди, персы я имею в виду, наше оружие довольно опасное для Израиля и нам необходимо отойти от их границ куда-нибудь в Антарктиду. А еще лучше чтобы нас не существовало вовсе, так же, как и арабов. «Хезболла», ХАМАС — всех мы и сирийцы поддерживаем, а потому веры нам нет. Причем все это он выдает не в лоб, не называет вещи своими именами, а исподволь, прикрываясь научными выкладками, теориями, тактико-техническими характеристиками нашего оружия, раскладками по дальности стрельбы, кто и какими ракетами, не дай бог, может угодить по территории Израиля. А потому лучше нанести превентивный ракетный удар. Что они регулярно и делают по позициям нашей Аль-Кудс.

— Его тявканье надоело. Меня, как ты понимаешь, не посвящают в более детальные разработки этого Яглома.

— Одно очевидно, — кивнул Фардин, — евреи бьют по позициям сирийской армии и по нашим ребятам тогда, когда мы начинаем очередное наступление на аннусровцев на юге. Есть очевидно прослеживаемая связь налетов израильской авиации с наступлениями террористов. При этом всё скоординировано с действиями американцев в Сирии. Израиль, как луна, так же влияет на приливы и отливы, в данном случае террористов.

Он пошел на кухню, где все время сипел самовар, подключенный напрямую к газовой колонке. Налил чаю себе и Симин, достал для нее из холодильника блюдо с забанами[20], посыпанными фисташковой крошкой.

— Что ты планируешь предпринять?

Симин зажмурилась, откусив кусочек от забана и накрошив на диван Фардина. Он поморщился, но промолчал, подумав, что заставит Шаисту, его афганскую домработницу, пропылесосить диван особенно тщательно.

— Как обычно, — художница пожала плечами. — Ты же в курсе.

Он уже знал технологию ее работы. За границу она выезжала, как правило, самостоятельно, без сопровождения. Группа, работающая с ней, выдвигалась туда же по отдельности, врассыпную. Как правило, частично группа состояла из местных. Куда без них — они осуществляли почти всю подготовительную работу, учитывая особенности передвижения по городу, обеспечивали транспорт.

Симин всегда хорошо легендировали, то она участвовала в выставках, то в мастер-классах, то встречалась с галеристами, то с частными заказчиками, жаждавшими приобрести ее шедевры. И никто не нашел бы люфт в ее перемещениях по городу, который помог бы заподозрить иранскую художницу, хотя люфт, разумеется, был. Чаще всего ей требовалось переговорить с объектом ликвидации, перед тем как поставить последнюю точку в его судьбе и в спецоперации. Она — координатор. Но допросы, если их требовалось провести после похищения объекта, Симин проводила, скрыв лицо маской на непредвиденный случай.

«Непредвиденных» случаев у нее не происходило, кроме мелких шероховатостей. Ошибок ее руководство не прощало. Если ее разоблачат спецслужбы страны, где она проколется, осуществляя ликвидацию, то Симин лучше не возвращаться. От нее откажутся, в лучшем случае, а в худшем — обвинят в саботаже. При самом позитивном раскладе снимут с оперативной работы и посадят на бумажную, перебирать старые дела.

За последние два года Фардин вникал в ее заботы и нередко давал советы, которыми Симин не пренебрегала. Разработанная в МИ спецоперация порой требовала корректировки, и ставки девушки на службе выросли, когда она стала вносить рацпредложения.

— У нас не много времени, — Фардин позарился на забан, так аппетитно ела девушка, облизывая длинные артистичные пальцы.

Он ухитрился съесть слоеный язычок, не уронив ни крошки. Симин поаплодировала и сообщила:

— Ты зануда все-таки. Так зачем тебе время?.. Нам надо его убрать аккуратно, не вызвать подозрений. По нашей информации, он должен встречаться с кем-то то ли из правительства, то ли из спецслужб. Вот мы и прикидывали как лучше — до встречи или после. Мой начальник ратует за после.

— И чем он обосновывает такое решение? — поморщился Фардин, он был невысокого мнения о руководителе Симин и его оперативной смекалке.

— Он считает, что, если мы его ликвидируем после, у группы будет больше шансов безболезненно уехать из Турции. Ожидающий встречи чиновник поднимет шумиху, когда поймет, что Яглом растворился на просторах Босфора. Ты так не считаешь?

— Резон есть. Однако что-то здесь неладное. Как можно упускать возможность потрясти Яглома? А не предполагал твой шеф, что Яглом, тесно связанный, по вашим же предположениям, с Моссадом, едет в Турцию не с пустыми руками? — Фардин отпил чая, чтобы отбить желание закурить. Не помогло. Он закурил. — Хотя я не исключаю, что, может, и наоборот, он хочет получить какие-то материалы у турок.

— Странный способ передавать секретные документы путем личного визита. Существует масса способов с охраной, вооруженной до зубов.

— В том-то и дело. Если документы сверхсекретные, если не хотят, чтобы они попадали в третьи руки… Нет, как ты хочешь, его надо прощупать до встречи.

— У меня будут проблемы. Поднимут на ноги полицию, захлопнут границу…

— Не впадай в панику, ты не из таких передряг вылезала, — Фардин пересел к ней на диван, стряхнул с покрывала крошки и провел рукой по волосам девушки. Вдохнул аромат духов с горчинкой масляных красок, впитавшихся в ее густую гриву.

— Не жалеешь меня. Вот сложу я голову в том Стамбуле, кто тебя здесь прикрывать станет? — Симин взяла его крупную руку и поцеловала в ладонь.

— Я не предлагаю тебе действовать спонтанно, без согласования с руководством. Но ты должна будешь уговорить шефа. Ты же умеешь, девочка. Ты все сможешь.

— Это, разумеется, мотивирует, — хмыкнула она. — Только знать бы, какие аргументы приводить. К тому же, представь, что мы найдем у него папку с документами. Заберу ее не я, а непосредственные исполнители, то есть будут люди, способные засвидетельствовать существование этой папки. И они не преминут написать о ней в отчете. Изменить их отчет я не в силах. А я как руководитель группы приеду и начну убеждать шефа, что при Ягломе никаких документов не нашли. Кому поверят? Начнут допытываться, где документы? Причем, слово «допытываться» я использовала не в переносном смысле.

— Начнут. Только советую тебе не разводить сантименты. Если поймешь, что документы есть и они ценные, действуй решительно, чтобы не дать возможности своему руководству допытываться.

Симин побледнела. Намек слишком прозрачный.

— Ты не задумывалась, когда о том же попросил тебя Каве. На той яхте ты была одна с тем израильским бизнесменом. Итог мы знаем. Справилась же!

Девушка оттолкнула его руку и встала. Прошлась по ковру. Он скрадывал шаги. Фардин не собирался утешать ее. Она давно преступила черту и шла по горячей тропе, дымящейся под ее легкими ножками. Какой ахират[21] ее ждет по ту сторону? Джаханнам[22] или джанаат[23]?

Он старался не думать об этом и не желал себе признаться, что боится за Симин. И это страх не как за куратора, от которого сейчас во многом зависит его безопасность и стабильность. Фардин порой и про себя не мог сказать — на белой он стороне или на черной. Перс по крови, родившийся в Советском Азербайджане, он теперь работал на родине предков. Любил Иран уже не меньше, чем СССР, но фактически предавал его.

* * *

Женщина, одетая как иранка, в темно-сером плащике, скрывающем бедра, в черных брюках и темно-синем платке, шла по аэропорту имени Имама Хомейни. Через руку у нее висела сумка, явно не из дешевых. На другой руке она держала сына лет двух. Еще трое детей семенили за ней следом, одетые в новую одежду, отмытые, причесанные. Однако внимательный человек заметил бы, что загар у детей такой, какой бывает у селян или… у курдов, живущих в горах.

Следом за ней шел мужчина, напоминающий шофера богатой женщины. Он чуть сутулился, одетый в синюю рубашку, чуть мятую, с торчащей из кармана белой с красным пачкой дешевых сигарет «Forvardin». Мужчина катил грузовую тележку с новенькими чемоданами.

Между собой они почти не разговаривали, только перекинулись несколькими словами по-турецки, когда он загружал чемоданы на ленту, чтобы сдать багаж. Если бы рядом стоял кто-то понимающий турецкий, то слегка удивился бы, что водитель, а мужчина выглядел как водитель, говорит:

— Не стоит волноваться. Ты в безопасности.

Он ушел заплатить за перевес. А вернувшись, проводил женщину к пограничному контролю. Дальше он идти не мог.

— Попроси детей, чтобы молчали. В самолете постарайся тоже не разговаривать. В Москве тебя встретят, все будет хорошо.

Акчан прошла границу, документы оказались идеально выполненными, их Фардин получил из Центра через своего связного, работающего в книжном магазине. Центр обеспечил ему эту связь, когда два года назад возникла история с работой в засекреченной секции и невозможностью доктора Фируза выезжать за границу.

Симин вчера улетела в Стамбул, и провожать Акчан с детьми пришлось ему самому. Он бродил по аэропорту до тех пор, пока самолет с курдянкой не взлетел. Качнув прощально крыльями над аэродромом, устремился в сторону России.

Фардин мечтал о возвращении на Родину. Хотя в большей степени родиной считал советский Баку — город его детства и недолгой юности, которой у него фактически не было. Слишком рано началась для Фируза служба в нелегальной разведке.

С документами из Центра он получил указание уделить особое внимание инструктажу Симин относительно ее поездки в Стамбул. Центр, не разъясняя причин (что, в общем, не выглядело странным), настаивал, чтобы художница лично не только обыскала бы Яглома, но и в зависимости от ситуации допросила бы его, что вовсе показалось Фардину нереальным.

И все же он попросил Симин сделать все возможное.

Весна 2019 года. Стамбул

Отель «Интерконтиненталь Истанбул» неподалеку от площади Таксим и футбольного стадиона «Иненю» подходил Симин по всем пунктам. Дороговизна отеля соответствовала ее статусу популярной художницы с мировым именем, именно тут она назначила несколько встреч с потенциальными покупателями. К тому же гостиницу оплачивал ее американский агент. Художественный агент, не связанный с разведкой, что девушку и ее руководство весьма забавляло. Работу иранской разведчицы оплачивают американцы. А главное, в этой же гостинице остановился Яглом.

Переодевшись в брючный темно-бордовый костюм, как светская турчанка без платка, Симин мало походила на иранку и не смогла бы обратить на себя ненужное внимание объекта.

Она увидела его в ресторане на последнем этаже отеля. За огромными панорамными окнами синел вечерний Стамбул всеми оттенками сине-фиолетового, практически пастельными тонами, с огоньками города, как звездами, осыпавшимися с тучного дождевого неба. Утром будет дождь наверняка. Влага каждый вечер оседает на асфальт, висит в воздухе и безо всякого дождя…

Яглом смотрел в окно и пил кофе. Художница сразу узнала его, невысокого, с утонченными чертами лица. «Еврейский красавчик, — брезгливо подумала она, скользнув по нему взглядом. — Придушить бы прямо здесь гаденыша».

Ресторан был разделен на зоны волнообразной чередой металлических тонких трубок, которые создавали уют. Потолок тоже сделан по форме волн из металлических рифленых конструкций, переходящих в эти металлические струи-трубки, призванные напоминать водопады. Как художница, она оценила по достоинству интерьер, но ее позабавили микроскопические порции здешней высокой кухни. Она подумала, что Фардина они и вовсе взбесили бы. Он, наверное, неделю ворчал бы после посещения такого заведения.

Мысль о том, что она могла бы с Фардином вместе поехать отдыхать, ходить по ресторанам без заданий Центра, ее или его, заставила взгрустнуть. Что их ждет в будущем? Может, когда-нибудь они уедут вместе в Россию? Зная суровые нравы своей службы, она сомневалась, что российские спецслужбы обойдутся с ней мягче. Начнутся проверки… А вдруг не поверят, вдруг посадят или казнят?

Фардин помнил прежние времена в Советском Союзе, он тоже не знал нынешние порядки и, кажется, сам опасался возвращаться, хотя вроде бы ностальгировал.

Она редко когда могла прочитать его, удивляясь, как беспечна была с ним прежде и не замечала очевидного. Фардин представлялся ей таким, каким она хотела его видеть, как податливый пластик для лепки. Причем этот пластик довольно быстро застывает и превращается буквально в камень. Вот и Симин слепила воображаемого Фардина при их первой встрече, и он застыл так, не меняясь, хотя сигналы были, но художница их проигнорировала. Из-за увлеченности им. А ведь потому ее и тянуло к Фардину — ведь родственные же души.

Яглом беседовал по телефону, не догадываясь, что еще вчера его телефон снабдили жучком. Разговоры израильтянина слушали и знали, что только завтра он встретится с неким «заместителем». Договаривался он не с ним лично, а с его помощником. Ни слова не произнес о документах, которые согласно предположениям Фардина Яглом мог привезти. Ну по телефону подобное и не обсуждается.

Симин подмывало познакомиться с Ягломом. Подсыпать ему яд, который обладает отсроченным сроком действия и практически не оставляет следов — обнаружить их после вскрытия, да еще если прошло время, невозможно.

Но во-первых, и в самых главных, он не станет общаться с незнакомкой, да еще и в мусульманской стране, хоть Турция и позиционирует себя светским государством. Во-вторых, даже согласись он пообщаться, опытный человек не оставит свой стакан с водой или соком без присмотра. В-третьих, войти с ним в прямой контакт — засветиться, что категорически запрещено инструкцией. В отеле везде камеры видеонаблюдения. А заселялась она под своей реальной фамилией. И наконец, яда у нее с собой нет.

Она нечасто ездила под своими реальными установочными данными. Во всяком случае, при покупке билетов почти всегда использовались другие данные. В гостиницу прописываться под другим именем рискованно — ее могли разыскивать покупатели картин, галеристы. А вот по каким билетам она прилетала и улетала, никто не проверял. И выходило, что художница просто-таки телепортируется из одной страны в другую. Она оставалась исключительно в творческом пространстве.

Ликвидацию обычно маскировали под несчастный случай, но, если все же полиция или спецслужбы заподозрили бы неладное, стали бы проверять прилетевших-улетевших в эти дни из аэропортов страны, то не заподозрили бы Симин Сарда. А самое главное, дотошным аналитикам не предоставился бы шанс сопоставить перемещения по миру иранской художницы Сарда и происходившими «несчастными случаями» со знаковыми людьми в дни ее посещений того или иного государства.

Сюда она прилетела снова под другой фамилией. И каждый раз ей приходилось менять внешность при перелетах и прохождении пограничного контроля — нельзя исключать, что какой-нибудь пограничник, тайный ценитель искусства, однажды видел в газете или журнале фото известной Симин Сарда. А документики-то она предъявляет другие…

Однако, оказавшись в безопасной удаленности от пограничников, Симин снова становилась самой собой и свободно существовала в своем обличье.

Обыскать его номер? Такая возможность существовала. Афганская горничная, подкупленная местными подручными Симин, помогла осуществить постановку прослушки в мобильный телефон. Пришлось запустить для этого мероприятия Навида в отель. Симин позвонила на ресепшн, чтобы пропустили к ней человека. Навид до нее не дошел, зато в телефоне Яглома появился жучок, а в карман фартука горничной осела приличная сумма. Хотя Симин предпочитала не пользоваться такими способами и услугами горничных. Выхода не было. Время поджимало, и оно же, время, снимало многие проблемы. Уже завтра-послезавтра группа свернется и умотает врассыпную.

С Навидом девушка работала уже лет пять. Он — технарь. Разбирается в автомобильных моторах, мобильниках — во всем, что можно раскрутить, собрать, но собрать уже с изменениями в конструкции. Он изобретал поистине адские машинки для «несчастных» случаев. Исполнительный и молчаливый. Навид походил и на испанца, и на итальянца, довольно незаметный и универсальный во всех смыслах человек.

Фардин настаивал, чтобы они сработали особенно тщательно, имитируя несчастный случай. Те, к кому Яглом приехал, не должны ничего заподозрить. Однако, если учесть, к кому он прибыл, там дураков не держат. Заподозрить обязаны, даже если он прямо на их глазах поскользнется на банановой шкурке и расколет череп об асфальт. Хотя бы проверят по камерам, кто ел банан, почему оставил здесь шкурку, как часто убирают здешний квартал, потрясти дворников и так далее и тому подобное, доходящее порой до абсурда в степени подозрительности. Но именно с помощью такой въедливости раскрывались зачастую преступления, казавшиеся очевидно «несчастным случаем».

Посмотрев на Яглома в ресторане, Симин поняла, что этот человек не оставит в номере отеля документы, если они существуют, даже в сейфе. Осторожный тип. По движению локтей, почти все время прижатых к бокам, по быстрым взглядам, которыми он окидывал зал ресторана, по вкрадчивому голосу, внешней неброскости, несмотря на красивое лицо, девушка заключила, что он слишком серьезный фрукт, чтобы пытаться обвести его вокруг пальца.

Она вдруг заволновалась, да так, что, торопливо рассчитавшись в ресторане наличными, поехала на лифте вниз, разглядывая в отражение зеркальных лифтовых стен свое озабоченное лицо. В своем номере она сбросила сообщение на турецкий номер телефона: «Отменный обед. Хорошо бы таким же был и ужин».

Вышла из отеля и прошла по мокрой от влажности улице пешком к спуску из отеля. Неподалеку возвышалась еще одна большая гостиница. Избегая таксистов, норовивших остановиться около нее, ослеплявших фарами, она спустилась с горки. Тут уже вечернее бойкое движение транспорта позволяло поймать случайное такси, а не из тех, кто крутился около отелей. Те ребята могли работать на спецслужбы, элементарно стучать. Никаких лишних слов при местных таксистах — так ее инструктировал спец по Турции в МИ перед отъездом.

Она проверялась, пока шла до дороги. Что-то явно ее беспокоило. Теперь она надела джинсы и куртку поверх легкой туники, прикрывающей бедра. Привычные стереотипы в одежде порой были выше доводов разума.

Такси она остановила, затем отказалась в нем ехать, дождалась следующего, благо от желтых стамбульских такси пестрела дорога. Она назвала адрес наргиле-кафе. Но, приехав на место, дождалась, когда таксист уедет, и только тогда пошла в другое кафе, находящееся через дорогу.

Навид уже сидел внутри, окутанный дымом кальяна, как вуалью. Он взглянул на Симин вопросительно. Она подсела к нему за столик.

— Что-то идет не так, — сказала она, при этом выглядела беспечной, бросила в рот черешню, лежащую тут же на низком столике в расписной плошке рядом с физалисом в коричневых подсушенных чехольчиках-фонариках. — Он слишком непростой, чтобы так легко дать нам возможность поставить приборчик.

Навид кивнул. Лохматый, с черной щетиной, топорщащейся на впалых щеках, он смотрел в одну точку на столе, словно медитировал. Однако Симин привыкла к подобной манере общения с ним. Она говорит, он слушает, иногда не соглашается, но без споров и пустой болтовни. Его доводы всегда веские и по делу.

— Что он говорил по телефону?

— Ничего особенного, кроме того, что я тебе уже сообщал. По телефону такие люди лишнего не болтают. Эта сдержанность не вызывает подозрений. Ты хочешь сказать, что он знает о прослушке?

Теперь кивнула Симин.

— Тогда не исключено, что мы уже в разработке у местных, — кальян забурлил — так резко и глубоко затянулся Навид. — Несложно вычислить нашу афганку.

— Вот-вот. Я проверила. В отеле ее уже нет. Часа два как исчезла. Я спросила у другой горничной не на своем этаже и не на этаже нашего приятеля. В гостинице вроде не заметила никаких тревожных сигналов. Ну да разве их так увидишь?

— Документы у тебя с собой? — спросил Навид, повесив трубку с мундштуком на ручку кальяна.

Симин показала ему свой паспорт приоткрыв сумочку. В номере остались только ее вещи, ничего, что могло указывать на ее принадлежность к спецслужбам и к Ирану. Вся одежда с китайскими бирками или Евросоюза. Она не исключала, что больше не вернется в отель.

Лихорадочно обдумывала сложившуюся ситуацию.

— Жучок не стоило ставить, — высказал общую мысль Навид.

Он был против этого, но Симин настояла, поскольку на нее давили обязательства перед Фардином. Его желание узнать, с чем прибыл в Турцию Яглом, перевесило доводы разума и безопасности. Хотя Фардин предупреждал, чтобы она в первую очередь думала о безопасности. Увлеклась. Погорячилась и, кажется, совершила просчет, который может стоить жизни всей группе.

— Ну погоди, еще ничего неясно, — попытался утешить ее Навид и заодно снизить градус своего волнения. — Даже если он заподозрил, проверил. Времени мало прошло. Ну поднял он тут местных своих дружков. Какие доказательства? Потрясут прислугу. Да, — он замолчал, понимая, что афганка тут же сдаст Пынара, их турецкого агента. Ведь именно Пынар с ней договаривался и платил ей. Он взял у нее телефон и вернул быстро, пока Яглом парился в турецкой бане при отеле. — Будут искать Пынара, по камерам могут отследить. Ну и что? Пока его найдут. Пока начнут с ним работать, — он поморщился. — Парень быстро не сдастся. Нам хватит времени уйти, не стоит паниковать.

— А твой визит в отель? Ты там не живешь… — Симин провела рукой по лбу и тихо засмеялась. — Я правда паникую. Туда заходит масса народа. Куча конференций проводится. Когда я выходила, прибыла группа арабов в дорогущих дишдашах и сандалиях.

— Зачем им отсматривать всех? Они поглядят на камерах тех, кто приходил в то время, когда Яглом парился. В первую очередь. А поскольку ты дала указание охране на входе меня пропустить, могут поинтересоваться тобой. Хуже, если проследят, куда я пошел. У тебя ведь я так и не был.

— Это уже след, — побледнела Симин. — Я, конечно, могу сказать, что ты позвонил, хотел приобрести картину, я собиралась тебе показать варианты в портфолио. Ты прошел охрану, но ко мне не поднялся, и телефон твой был уже недоступен.

— Вариант. Однако ты иранская гражданка. Начнут проверять входящие-исходящие.

У Симин для связи с Навидом другой телефон. Но на том, по которому она связывалась с покупателями картин и галеристом, нет подозрительного звонка потенциального покупателя. Оправдательная версия с треском рухнет.

— Звонок на городской телефон в номер? — понял ход ее мыслей Навид, но тут же осекся. — Те звонки они тоже могут отследить. Для отчетности запись ведется. Вдруг кто из клиентов откажется платить за международные звонки. Да и местные могут включить в счет. Вот тут у нас очевидный прокол. Будут отсматривать пришлых по камерам в то время, а затем проверять, к кому они приходили. И тут мы горим.

— Если предположить, что прослушку они нашу раскрыли, сколько времени прошло? Не в первую же минуту он это определил. Он выезжал куда-то?

Навид покачал головой:

— У него арендована машина, стоит на стоянке отеля.

— Зачем он ее арендовал, если до сих пор никуда не ездил? — заинтересовалась Симин.

Она тут же пожалела, что произнесла это вслух. Навид уловил смысл сказанного мгновенно, и та черта, которая раньше ее радовала и позволяла успешно решать совместные задачи, сейчас взбесила.

— Думаешь, у него в машине хранится что-то ценное? Документы? Погоди, — Навид ответил на звонок мобильного: — Как ты сказал? На такси? Угу. Понял. Поаккуратнее.

— Пынар? — догадалась Симин. — Я надеюсь, это у тебя другая «труба», — она показала глазами на телефон.

— Обижаешь. Наш приятель стронулся с места. Арендованная машина тем не менее на стоянке. Он вызвал такси и укатил куда-то в центр.

Симин расстроенная молчала. Документы, наверное, уплыли. Ну что ж, ликвидацию никто не отменял. Только теперь необходимо торопиться, если верно предположение, что охота откроется и на них.

— Мобильный у него с собой? Что слышно на прослушке?

Навид достал еще один телефон и быстро набрал на сенсорном экране несколько слов. Он пользовался излюбленным террористами месcенджером «Telegram». Через минуту он прочел ответ:

— Тишина.

— Скорее всего, тот телефон он оставил в номере отеля, — Симин снова машинально положила черешню в рот и даже не почувствовала ее вкус. — Может, опасается прослушки турецкими спецслужбами?

— Он ведь к ним прибыл. Чего им его слушать? Меня больше занимает, зачем он арендовал машинку? Я хочу ее потрясти. Тем более ее пора уже привести в надлежащее состояние.

Симин пожала плечами. Она решила, что документы они уже упустили и в машине наверняка ничего нет. Один из телефонов Навида звякнул. Пришло сообщение по мессенджеру. Навид назвал адрес, куда приехал Яглом, и уточнил:

— Там табличка офиса «Фонд спасения».

Частью этой организации являются «Белые каски». Симин знала, что это фактически то же самое, что ДАИШ. Видела фотографии боевиков в обнимку с белокасочниками. «Что там забыл Яглом? На их территории проводит встречу с тем загадочным замом, о котором упоминал в телефонном разговоре?» — девушка встала, надела куртку, которую снимала в душном прокуренном кафе. Ей пришла на ум мысль, что раз Яглом упоминал некоего зама, он в тот момент все-таки не подозревал, что его прослушивают.

— Пусть следят аккуратно. Если есть малейшие подозрения, что за Ягломом ездит кто-то еще, уходить немедленно, — распорядилась Симин. — Меняем план. Допросить его, очевидно, не удастся. Как только он сядет в арендованную машину, сворачиваемся и уматываем отсюда.

— Ты сейчас в отель? — спросил Навид чуть удивленно.

— Нет. Но лучше тебе не знать. В отеле мне пока не стоит появляться. Нет меня и вопросы задавать некому, если у кого-то и возникнет желание расспрашивать. Я на связи. Сообщай о малейших изменениях.

Симин вышла на ночную улицу Бешикташа, района, неспокойного особенно ночью. Девушка поторопилась поймать такси и направилась в дом к Хамди. Она много лет дружила с этим художником. Его картины совсем недавно стали продаваться за сотни тысяч долларов. Полезное знакомство. У художника дом на выезде из города на берегу Босфора. Хамди давно приглашал иранку в гости, и она, зная, что богемная публика не спит допоздна, ехала без опасения разбудить хозяина.

Уже на подъезде к вилле Симин увидела, что дом ярко освещен. Когда такси прошуршало по гравиевой подъездной дороге и девушка, расплатившись, открыла дверцу, ее оглушила музыка. Она явно попала на праздник. Удачно.

Стоя у решетчатой калитки, нажала на дверной звонок, сомневаясь, что Хамди услышит что-то в таком грохоте. Симин набрала телефонный номер ресепшена «Интерконтиненталя» и попросила портье:

— Это Симин Сарда из 754-го номера. Я хотела попросить, если мне будут звонить, сообщайте, что я у художника Хамди. А с утра меня можно будет найти в галерее на Каракёй.

Теперь, если и станут разыскивать, во-первых, она не сбежала, а во-вторых, фамилия известного турецкого художника станет для нее своего рода охранной грамотой. Ей надо потянуть время.

Хамди ей очень обрадовался. Оказалось, что сегодня день рождения у его друга. Десятка три гостей, а то и больше, она не пересчитала еще и тех, кто, несмотря на ночную свежесть, торчал в саду, подсвеченном слезливыми от начавшегося дождя гирляндами.

В огромном холле пахло анисовой водкой. Сильно анисом, даже по запаху липко, смешиваясь со сладковатым травянисто-удушливым дымом. Симин подумала, что здесь самое удачное место, для того чтобы спрятаться, пропасть, исчезнуть, раствориться… Никто из собравшихся у Хамди прибалдевших парней и девушек с уверенностью не подтвердит, была ли здесь художница или нет. Ей достаточно помелькать тут однажды, чтобы потом утверждать, что она проторчала здесь целую неделю.

— Я переночую у тебя сегодня, — обворожительно улыбнулась она высокому тощему художнику с копной кудрявых черных волос.

— Симин, дорогая, почту за честь! Живи хоть сколько! — Он хотел ее похлопать по плечу, как парня, но все же еще не настолько захмелел, опомнился и, широко взмахнув рукой, поклонился и пропустил девушку вперед к лестнице. — Выбирай любую комнату. Ты королева!

Королева прошла по дому. Она не собиралась сразу подниматься в спальню. Ей необходимо было помелькать, пока еще градус вечеринки не достиг точки кипения. Симин бродила по шикарным комнатам, мощенным белоснежным мрамором, как самый настоящий Долмабахче или еще какой местный дворец, который по недоразумению забыли включить в туристическую экскурсионную программу.

Звонок от Навида застал ее в саду. Она бродила по газону, блестевшему от дождя и бликов от гирлянд. Под навесом на кафельном полу стоял массивный стол, уставленный бутылками и блюдами с фуршетными закусками. Официанты в черных брюках и белых рубашках молча подносили и уносили грязную посуду. При всем кажущемся хаосе в доме царил порядок, и прислуга у Хамди вышколенная. В Турции за работу держатся.

Навид написал сообщение по закодированному «Скайпу» и все равно не в открытую, эзоповым языком: «Я взял. Тачка оказалась с начинкой. Теперь там другое наполнение. Какие действия? Минут десять назад наши услышали разговор с помощником, с тем же самым. Договорились завтра, за городом». «Ты забрал начинку?» — торопливо набрала Симин, чувствуя, как дрожат пальцы. «Да». — «А если он завтра перед выездом проверит?» — «Я верну, но не могу без тебя».

Симин занесла руку над сенсорным экраном. Ее лицо, подсвеченное белым светом, выглядело мертвенно-бледным. Художница понимала, о чем он. В их группе любые документы имеет право смотреть лишь она. А поэтому без нее делать копии он не может. Только в случае гибели руководителя группы.

«Встречаемся в два через сорок», — написала она.

Вторая точка — круглосуточный магазин «Каньон». Сорок минут ей должно хватить, чтобы добраться до него. Уже пробки рассосались. Однако такси она брать не планировала. Попросила машину у Хамди. Тот показал на мраморную же консоль, на которой валялись штук пять связок ключей. Симин выбрала с брелоком от «Тойоты», затем отыскала ее в гараже, где стояли и мотоциклы.

Она успела доехать до «Каньона» за полчаса. Припарковалась на подземной автостоянке. Надела платок, спрятав волосы. Это сильно меняло ее внешность. Она прошла сразу во внутренний двор огромного торгового комплекса, состоящего из двух изогнутых волной зданий с огромными открытыми или частично застекленными галереями. В узком пространстве между зданиями под открытым небом росли деревья и кусты, стояли скамьи у продолговатых бассейнов. Если бы не сверкающие витрины, можно было бы подумать, что это и в самом деле урбанистический каньон.

Навид сидел под деревом на скамье и смотрел на воду стеклянным от усталости взглядом. Ночной «Каньон» не пустовал. С девяти вечера до ноля часов тут действуют дополнительные скидки. Местных они не слишком прельщают, денег лишних нет, а вот туристов… Так что супермаркет выглядел довольно оживленным.

— Что там? — Симин села рядом, но смотрела в другую сторону.

— Флешка. С трудом нашел ее под днищем. В защите картера. Я туда по своим надобностям, как ты понимаешь, лазил. — Что-то смущало Навида. — Я нарушил правила и заглянул в запись. Там немудреная защита. Это аудиозапись. Симин, это фурор! — он повернулся к ней, глаза у него блестели. Но блеск потух, едва он наткнулся на взгляд девушки.

— Ты вернул флешку?

— Нет, я же сказал. Только глянул, но копировать без тебя не стал. Держи, — он незаметно передал ей электронный носитель.

Обыкновенная черная флешка, ничего особенного. Симин опустила обе руки в свою сумку, словно искала там что-то. В это время она сунула флешку в кардридер, позволявший без компьютера перенести информацию с одной флешки на другую. Если бы понадобилось копировать бумажные документы, пришлось бы фотографировать.

— Мы обсудим твое грубейшее нарушение приказа позже, — сказал она сухо. — Тебе необходимо сейчас же вернуть флешку на место. Ты никого из наших не информировал?

Она плечом ощутила, как вздрогнул Навид, и пояснила, смягчив тон, не желая его вспугнуть:

— Если никто не будет знать о твоей находке, а тем более о том, что ты сунул нос куда не следовало, я, может, промолчу о твоих авантюрных действиях. Посмотрим, как ты проявишь себя. Завтра он едет за город и, я надеюсь, не доедет до пункта назначения. Теперь поезжай, а затем встретимся на набережной у Галатского моста. Увидимся на мосту. Успеешь до двух? А то кафе там закрываются.

Навид кивнул. И, забрав флешку, ушел. Симин отерла повлажневший лоб и оглянулась, пытаясь понять, где здесь туалет.

В кабинке она достала портативный компьютер из сумки. В наушниках зазвучал мужской голос, затем второй мужчина присоединился к беседе. Говорили на английском, но один явно американец, а в английском другого отчетливо звучал турецкий акцент. Симин внимала минуты две, ловя каждое слово, и бледнела. У нее дрожали руки, она едва не упустила в унитаз компьютер.

Она не дослушала до конца, да и запись длилась часа полтора, но с первых слов ей и так стало очевидно, что флешку отдавать своему руководству в МИ ни в коем случае нельзя. Поняла и то, что не хотела принимать, однако неизбежное надвигалось неумолимо, как скоростной поезд. И надо будет успеть выскочить из-под колес этой железной махины.

Симин с перепугу от услышанного не смогла сразу вспомнить номер телефона и парольную фразу. Сбившийся платок она суетливо поправила у зеркала, умылась и вспомнила наконец все необходимое. Отправила сообщение для Эмре все в том же «Telegram», не рассчитывая на быстрый ответ, который ей сейчас был необходим как воздух.

Но Эмре не спал. Предупрежденный Центром, он ожидал звонка или визита. Даже не пошел домой, остался ночевать в своей парикмахерской, притулившейся в узком пространстве между домами давно превратившегося в трущобы греческого Фенера, брошенного греками, в большинстве своем бежавшими из Турции. Если кто и оставался, то тут в районе влачил жалкое существование. Многие дома пустовали. Но в парикмахерскую к Эмре ходили по старой памяти. Особенно портовые трудяги, рыбаки, простые парни, которым нравилось поболтать с Эмре о политике, а то и посмотреть вместе футбол.

Эмре Дамла лежал на топчане, на котором когда-то у него ночевал Горюнов, в бытность его в Турции. Сюда приехала и Симин, бросив машину на набережной и пешком добравшись до парикмахерской.

Свет горел в дальней комнате-подсобке, там мерцал и телевизор, но Эмре открыл дверь тут же, словно затаился в темноте в парикмахерском зале, если так можно было назвать крошечную комнату со старинным креслом, напоминавшим пыточное.

— Проходи быстрей, — шепнул он. — За тобой никого?

— Дождь скоро начнется, — чуть удивленно, что он так легко ее запускает, сказала Симин парольную фразу. — Может, и гроза будет?

— Так бывает над Босфором. То ясно, а то вдруг налетит шторм, поднимет волну, — ответил парикмахер.

Симин разглядела его уже в соседней комнате. Молодой мужчина такого типа, который ей не нравился, — вечный юноша. Истертые выцветшие джинсы, мятая бледно-желтая рубашка-поло, серьга в ухе и тонкие усики на круглом лице. Что-то в нем ей померещилось лакейское. Однако сейчас она готова была кинуться к нему на шею и поплакаться, в какую ситуацию угодила…

Эмре тоже рассматривал девушку с интересом. Платок скрывал волосы, но он видел по контурам, что платком покрыта внушительная копна волос. Продолговатые почти черные глаза словно вобрали в себя стамбульскую ночь, царившую за пыльным витринным окном парикмахерского зала. Но в ее глазах ночь холодная, ледяная, наверное, зимняя, когда ветер с Босфора влажный и стылый и деваться на улицах древнего города некуда. Чтобы девушка пришла, должно было случиться нечто экстренное.

Парикмахер не знал деталей ее пребывания в Стамбуле, его просили только содействовать в непредвиденной ситуации. И такая ситуация наступила, судя по каменному лицу девушки.

Она присела к столу, телевизор все еще транслировал футбол, но без звука. Вспышки цветных бликов отражались на крашеной стене над топчаном. Тут пахло смесью одеколонов и шампуней, как и в зале, но не так концентрированно. За распахнутой дверцей металлического шкафчика, стоящего в углу, виднелись белый парикмахерский халат и кожаная куртка.

Симин выложила на стол флешку:

— Я не могу это везти с собой через границу. Необходимо передать ее в ваш Центр.

Его резануло уточнение «ваш». Он не мог знать всех тонкостей взаимоотношений Москвы с этой персиянкой. Эмре обычный связной. Но понял, что отношения непростые.

— Передадим, — Дамла взял флешку и положил в один из конвертиков, стопка которых лежала здесь же на столе.

Девушка с беспокойством проследила за его манипуляциями. Он заметил.

— Да что ты так волнуешься? Передам все в лучшем виде.

— За это меня казнят, — произнесла она сдавленным голосом и, опустив голову, стянула с головы платок. Волосы рассыпались по плечам.

Парикмахер невольно залюбовался ею, раздумывая, что могло такую красавицу вынудить заниматься разведкой. Он не верил в призвание. Видел только одного человека, служившего по призванию, — Горюнова. Тот просто рожден с такими нервами, психикой и энтузиазмом. «Какой-то генетический сбой», — думал о нем Эмре с улыбкой.

— У тебя есть яд? — спросила вдруг Симин.

— Чего? — он выкатил на нее глаза. — Ты спятила? Если тебя должны казнить, зачем ускорять процесс? Или боишься пыток? Тогда не возвращайся в Иран.

Она грубо выругалась на фарси. Если бы ее услышал Фардин, изумился бы витиеватости фразы, прозвучавшей из такого красиво очерченного ротика. Эмре уловил интонацию и покраснел.

— Выбирай выражения. Зачем тебе яд, можешь объяснить?

— Мне придется убрать члена своей группы. Он не должен вернуться в Иран. Он знает об этом, — она покосилась на конверт с флешкой, который теребил в руках Эмре. — Нарушив инструкции, прослушал запись. По приезду надо будет отчитываться, и он отчитается… О существовании флешки и о содержании записи.

— Э, нет, я про это ничего знать не хочу. Меня твои проблемы не волнуют. Выкручивайся сама. Мое дело передать. Мне хватает и своих рисков.

— Хорошо, пусть не яд, а какой-нибудь препарат для сердца, который у здорового вызовет фатальную аритмию.

Эмре закатил глаза от возмущения, но, поизучав потолок с серыми клоками паутины по углам, нехотя признался:

— У меня сестра в аптеке работает, фармацевт. Она в этой фигне разбирается. Но как достать препарат? Я не могу ее подставлять.

— Через сорок минут я должна поехать на встречу с моим человеком. Другой возможности с ним увидеться до отъезда не представится.

Достав телефон, Эмре снова закатил глаза, но начал набирать номер.

— Зачем я ввязался в это? — спросил он в пространство и, вздрогнув, заговорил в трубку: — Красавица, извини, что так поздно. Есть к тебе дело. Очень срочное и важное. Да никуда я не вляпался! Я могу к тебе подъехать? — обернувшись к Симин, он велел: — Сиди здесь. Я задерну штору на двери, тогда с улицы не видно свет. Жди.

За двадцать минут, которые он отсутствовал, Симин взяла себя в руки. Обратной дороги нет. Надо сворачиваться в Турции и уматывать, пока за ними по следу не пустили все спецслужбы. Она сомневалась, что Яглом вообще поедет на этой проклятой машине. Но все же флешка до сих пор под днищем машины, а значит, есть шанс завершить операцию успешно. Она никогда с такой пылкостью не желала смерти своим объектам, как сейчас. Яглом — участник той беседы с флешки. Подонок! Грош цена выводам этого дутого эксперта. А выводы его приводят каждый раз к новому витку войны.

— Тварь, мразь, — ругалась она негромко.

Симин с радостью бы привезла запись в Иран, если бы не просьба Фардина все, что удастся добыть, передать ему или в Центр через Эмре. Хорошо бы опубликовать запись. Как бы забегали все американские и еврейские тараканы, да и турки не обрадовались бы. Чего им стоит отказаться от иранской нефти, которая нужна им как воздух, но они стелются под американцев.

Но так же она знала, что банальная публикация практически ничего не дала бы, кроме доводов для иранской пропаганды. Все, кто участвовал в данной беседе, сказали бы что запись фальсификация. И хоть ты обклейся с ног до головы заключениями экспертов о ее подлинности, они будут твердить свое. Такая информация лучше срабатывает не в публичном поле.

Вернулся Дамла, вымокший от дождя и спешки. Протянул ей две ампулы.

— Знала бы, чего мне это стоило, — пропыхтел он, снимая куртку и вешая ее для просушки на спинку стула.

— Я твоя должница. Как это работает?

— Можешь вылить в напиток, можешь вколоть ему, — Эмре, спохватившись, достал из кармана куртки упаковку с одноразовым шприцем. — Лучше вколоть, она так сказала.

— Ты ей объяснил для чего? — оторопела Симин.

— Нет конечно. Спросил препарат от аритмии для приятеля — нелегального эмигранта. Официально к врачу обращаться он не станет. Четверо детей, а он в любой момент может помереть, — улыбнулся Эмре самодовольно. — А затем поинтересовался, что будет, если здоровому вколоть это? Часа через три-четыре, а то и раньше, когда попадет в кровяное русло, отек легких и остановка сердца. Снять можно только мгновенным введением противоядия. Это препарат наперстянки. Если сразу не помрет, то мучится будет. Головная боль, рвота, судороги… Слепота.

Симин спрятала ампулы, не говоря ни слова. Взглянув на часы, начала быстро надевать платок. Эмре покачал головой, подивившись ее каменному лицу. Все ж таки напарника травить собралась…

— У этой дряни есть вкус? Горькое небось? — спросила девушка, подходя к двери, занавешенной шторой.

— Там содержится лактоза, сестра сказала, что сладковатый вкус.

— Ты не уходи отсюда, — попросила она. — Мне нужны билеты на самолет. Срочно. Вот на эти документы, — она выложила из сумочки паспорт. — На любое направление, кроме Ирана. Лучше в Европу.

— Как срочно? — Эмре не задавал лишних вопросов, взял паспорт со стола и спрятал его в нагрудный карман рубашки.

— Не позднее двух часов дня завтра. — Она решила, что, каков бы ни был исход поездки Яглома завтра за город, ей лучше улететь. Группа уедет следом. Они от нее не зависят.

* * *

Кафе на Галатском мосту еще не закрылось, но официанты уже ставили стулья на столы в дальних уголках зала. Протирали столешницы. Но клиенты пока не ушли. Четверо громких немцев и две француженки. Местные сюда почти не ходили, слишком дорого. Навид уже сидел внутри, пил яблочный чай из узкого стаканчика.

— Все в порядке? — спросил он, когда Симин присела рядом, намекая на то, что она опоздала. По их договоренности ждали друг друга на точке десять минут. Дальше исчезали до выяснения обстоятельств, почему напарник не пришел. Это позволяло сохранить группу в критической ситуации.

В экстренной обстановке Симин была наделена практически неограниченными полномочиями. В том числе и на ликвидацию кого-либо из членов группы в случае угрозы провала всей операции.

— Как думаешь, что он забыл в офисе этих ублюдков? — Навид имел в виду белокасочников. — Встречался там с кем-то?

— Слушай, — Симин подалась вперед. — Флешку через границу мы не потащим. Сходи в туалет, утопи ее. А заодно сим-карты со своих телефонов. Завтра проконтролируешь, и можно сворачиваться. Со мной больше не связывайся. С парнями тоже. Только если что будет из ряда вон. По резервным телефонам. У тебя они где?

— Симки? В номере отеля. Ты уже передала информацию?

— Разумеется.

Под столом девушка протянула ему пустую флешку. Пока он ходил, Симин сломала головки ампул и вытряхнула содержимое ему в стакан. Она знала наверняка, тут нет никаких камер, поэтому и назначила встречу именно здесь. Посетителей мало, они увлечены своей беседой.

Неожиданностей не произошло. Вернувшийся Навид допил свой чай.

— Расходимся, — сразу же встала Симин и неторопливо прошла по залу кафе, хотя ей хотелось убежать отсюда со всех ног.

Девушка быстро шла по мосту в сторону Галатской башни, ускоряя шаги. И только когда сошла с моста, перебежала дорогу, она оглянулась. Увидела сквозь дождевую пелену темную фигуру на нижнем ярусе моста, где располагались ресторанчики и кафе, все еще ярко освещенные. Симин разглядела, что Навид остановился, приблизился к перилам. Со стороны могло показаться, что он любуется ночным Босфором. Но он уже ничего не видел. Через минуту, перевесившись через парапет, он упал в воду пролива…

Симин решила добраться пешком до парикмахерской. Тут недалеко. Она шла, думая, что Фардин ей слишком дорого обходится. Перед ее глазами, залитыми дождем и слезами, стояло лицо Навида.

У Эмре уже был готов для нее даже посадочный талон, а не только электронный билет до Парижа. Парикмахер посмотрел на ее лицо, все такое же бесстрастное и опустошенное.

— Может, ты есть хочешь? — спросил он, кивнув на стол, где лежали две порции еще дымящегося дёнера, каждая лепешка завернута в грубую коричневую бумагу.

Она почувствовала, что и правда мучительно хочет есть.

— Я возьму с собой? — полувопросительно полуутвердительно сказала она.

— Для того и куплено, — согласился Эмре, — забирай хоть обе.

Симин все же взяла только один дёнер. Пока шла к машине, съела, а когда добралась до набережной, то едва успела добежать до парапета и ее вырвало. До дома Хамди она ехала как в тумане, от усталости и навалившейся апатии. От ворот дома написала Пынару сообщение:

«Навид не выходит на связь. Докладывай о любых изменениях мне лично. Завтра проконтролируйте выезд за город. Фото для отчета».

А вечеринка у Хамди продолжалась. Часть гостей, правда, уже разбрелась по диванам и подремывала. Кто в одиночку, а кто в обнимку. Запах марихуаны уже развеялся, оставался только плотный табачный и кальянный, которым тянуло из большого зимнего сада с экзотическими тропическими растениями и террариумом. Подсвеченные боксы со змеями, тарантулами и скорпионами заставляли вздрагивать при одном взгляде на копошащихся там существ.

Пройдясь по дому в поисках хозяина, Симин остановилась у бокса со скорпионом. Она отражалась в пластиковой стенке его жилища, уже без платка, с броской косметикой, которую нанесла на лицо в машине за несколько метров от дома художника.

«Интересно, скорпион, наверное, тоже считает себя привлекательным, — Симин постучала ногтем по стенке бокса. Скорпион подбежал ближе и наставил на нее свой хвост с острым жалом. — Правильно, всем жить хочется».

— А, Симин, дорогая! — окликнул ее пьяненький Хамди, он держал в руке кисть и то ли дирижировал неслышимой музыкой, то ли рисовал одному ему видное полотно. — А я тебя потерял. — Он, очевидно, уже забыл, что она спрашивала у него ключи от машины.

— Так я в саду побыла, до пролива прогулялась. Красиво тут. Рай для творческого человека. Только завтра мне уже улетать. А так не хочется…

— Оставайся!

— У меня к тебе просьба. Я хотела от тебя прямо в аэропорт поехать…

— Бери любую машину, бросишь в аэропорту, мой водитель потом заберет. Документы только не забудь оставить в ящике для перчаток.

— Нет, дорогой Хамди, я не о том. Я возьму такси. Хотела попросить тебя о другом. Не мог ли кто-то из твоей прислуги утром съездить в отель и забрать мои вещи. Я дам электронный ключ, предупрежу на ресепшене. Номер оплачен до после завтра.

— Брось меня уговаривать, — с интонациями султана сказал Хамди. — Меня в городе знают. Я сам заеду за твоими вещичками.

«Если проспишься к тому времени», — улыбаясь подумала Симин.

Она поднялась в спальню, заперла дверь. Комната напоминала покои в гареме, со множеством тканей, которыми задрапированы стены, с крупными из цветного стекла фонарями-лампами, свисающими с потолка.

«Господи, как в сувенирной лавке», — Симин погасила свет и легла на постель в одежде, разложив рядом с собой мобильные телефоны.

По потолку проползали периодически огни от кораблей, шедших по Босфору, они трубно ревели в тумане, словно звали Симин за собой, тревожно, призывно. Она и хотела бы уплыть прямо сейчас, да так далеко, чтобы не было возможности вернуться.

…Утро не принесло облегчения. Глядя на себя в зеркало в огромной ванной комнате, примыкавшей к спальне, Симин увидела маску, а не лицо. А через несколько минут она узнала из местных новостей по интернету, что мужчина, паломник из Бейрута, упал с Галатского моста. По предварительному заключению, он скончался от острой сердечной недостаточности.

Тут же пришло сообщение от Пынара: «Новости видела? Это наш?» Симин помедлила и все же написала: «Похоже. Что у тебя?» Долго она ждала ответа: «Он уехал десять минут назад».

Хамди и правда сам съездил за вещами Симин и настойчиво предлагал отвезти девушку на аэродром и проводить лично.

— Я помашу тебе на прощание, а потом, как Марк Шагал, напишу тебя летящей по небу. Маслом напишу. Такими крупными мазками. Тебя надо непременно крупными…

— Не такая уж я габаритная, — отшутилась Симин. — Начинай работать уже сейчас. А я прекрасно доберусь на такси. Мне так удобнее.

Ей необходим был сторонний свидетель-таксист, способный подтвердить, что Симин Сарда уезжала в аэропорт из дома Хамди.

Уже в аэропорту она получила долгожданное послание Пынара: «Готов. Горит как факел. Дорога после ночного дождя. Достал его с того света». Он имел в виду Навида. Симин ответила: «Напиши остальным, пусть уезжают. Без суеты».

Она прошла на посадку. Снова в платке, в очках с простыми стеклами, с пририсованной на щеке родинкой — все как на фото в паспорте.

Уже когда самолет взлетел и можно было отстегнуться, Симин встала, прошла до туалета и, запершись в кабинке, почувствовала, как грудь разрывают рыдания. Она закусила губу, чтобы не завыть в голос. Через несколько минут, вернувшись на свое место, она до самого Парижа сидела в кресле, уставившись в одну точку, обессилев совершенно.

Июнь 2019 года. Москва

Пулю, чуть не прикончившую его, Егоров привез из Сирии в стеклянной баночке из-под таблеток валерьянки и поставил на письменный стол на работе. Виктория, едва увидев «эту дрянь», потребовала, чтобы Вася унес ее куда угодно, но подальше с ее глаз.

Егорова уже избавили от дренажной трубки под лопаткой. Он шутил, что из нее ненароком и мозг может вытечь, если вовремя не убрать. Врач шутку не оценил. Он грозил майору тяжелыми последствиями такого ранения. Целую лекцию прочел про переломы лопатки, а в случае Егорова еще и с контузией мягких и костных тканей.

Ну нет кусочка лопатки, она на Васину конструкцию в целом никакого влияния не оказывает. Егоров замечал отсутствие юмора у докторов в их ведомственной поликлинике. Залечат безо всяких шуток.

Ходили слухи про некоего полковника, которого насмерть напугали в их поликлинике, сообщив ему о неизлечимой болезни. Он побежал консультироваться в платную клинику, а когда диагноз не подтвердился… Тут слухи разнились: одни говорили, что полковник обещал засудить врача, другие утверждали, что он угрожал врачу табельным оружием, дабы тот почувствовал себя в шкуре настрадавшегося полковника.

У Васи до этого дело не дошло. Но ему пообещали стойкие боли в качестве возможного осложнения. Хирург намучил его перевязками — рана долго мокла, тем более конец весны и начало лета выдались в Москве адски жаркими. Правда, пекло продержалось недолго. Завертела такая непогода, разве только снег не пошел.

И предсказания недоброго доктора стали сбываться. Лопатка ныла так, что челюсть сводило. Вася сидел на рабочем месте с унылым лицом и жевал горький анальгин с кислым выражением лица. Его русопятое лицо древнерусского богатыря не сулило никому ничего хорошего. Сунься к такому типу, вмиг достанет дубину из-под стола и пойдет гвоздить направо и налево.

Говоров тихонько дремал над документами, во всяком случае, со стороны так выглядело. Он навис над папкой и сопел, стараясь не мешать страдать своему товарищу.

Звонок от Ермилова вывел из транса обоих. Говоров перестал медитировать над бумажками, Вася поперхнулся анальгином, а кашель только усилил боль.

— Немедленно ко мне, — потребовал Ермилов.

Тон его ничего хорошего Васе не сулил. Прикидывая, какие за ним огрехи, Егоров метнулся к шефу.

— Что с тобой? — встретил его не слишком приветливо полковник. — Глаза красные.

— Я кашлял, — смутился Егоров. Он понял, что его заподозрили в принятии горячительных напитков, чем он никогда не грешил, считая алкоголь губительным для стрелка.

— Разве можно так кашлять, что глаза вываливаются? — Ермилов сидел с опущенной головой, и Василий терялся в догадках, к чему все эти прелюдии.

Нечто шефа настолько вывело из себя, что он никак не мог собраться с мыслями или, что хуже, подбирает приличные слова, которыми собирался майора за что-нибудь отчитывать. «Отчитывать всегда есть за что, — так заявлял Ермилов на совещаниях, чтобы подчиненные не расслаблялись. — А если не за что, не обольщайтесь, я найду».

Вася ошибся. Выговаривать ему никто не собирался.

— Нам скинули, если можно так выразиться, бомбу. И надо чтобы она не взорвалась у нас в руках.

— Кто скинул? — задал правильный вопрос Егоров.

— Формально СВР, но после решения руководства, — Ермилов ткнул указательным пальцем в потолок.

Майор машинально поднял глаза к потолку и рассмотрел в деталях две старые, еще советские люстры с огромным плафоном по центру и дюжиной маленьких плафонов, ответвлявшихся от центрального на бронзовых рожках.

— Такое решение было принято в связи с деталями, изложенными в твоем весеннем отчете по курду. Детали нашли продолжение в полученной СВР информации. Более того, руководство после консультаций с нашим Плотниковым пришло к выводу, что в большей степени это должно проходить по линии ДВКР. В самом деле — наш профиль.

— Что-нибудь о Докторе? — оживился Вася и после одобрительного кивка Ермилова сел к столу для переговоров. — Нет?

— Да как сказать. Есть запись, уникальная в своем роде. Как уж ее добыли агенты СВР, остается только гадать. Мне лишь сказали, что это стоило жизни одному парню. Информация едва не оказалась в руках Ирана, но на данном этапе она стала нашим эксклюзивом, как сказала бы Меркулова. Значит, так, Василий Стефанович, — Ермилов погладил столешницу, — дело настолько секретное, что секретнее не бывает. Работать по нему необходимо со всеми предосторожностями. Никаких сотрудников не привлекать, кроме Говорова. Создается группа, вернее сказать, дуэт, с целью проведения всесторонней аналитической работы. Ты старший. Вот распечатка записи одного чрезвычайно занимательного диалога, по-видимому состоявшегося этой весной.

Он протянул Василию папку с грифом особой важности и регистрационным номером, открытой датой, когда ориентировочно данный документ может быть рассекречен. Внутри имелась вклейка с перечнем должностных лиц, которые имеют право ознакомиться с данным документом. Василий нашел в очень коротком списке фамилии Говорова и свою.

Егоров ерзал от нетерпения. Горел желанием приступить к чтению. Он успел углядеть в шапке, что это стенограмма с аудионосителя.

— А где сама запись?

Ермилов показал ему красноречивую фигу:

— Получишь, когда прочтешь это и сделаешь предварительное заключение о целесообразности дальнейших экспертиз. Нам не нужны лишние уши и глаза.

— Хорошо бы проанализировать собеседников так же, как мы интервью курда разложили по полочкам. А тут явно необходима фоноскопическая экспертиза.

— Ты хоть выслушай задачу.

— Как в школе. Условия задачи, — пробормотал Вася.

Он уже догадывался, что будет. Его сейчас прибьют гвоздями запретов к полу и прикажут переползти площадь, где некогда стоял незабвенный товарищ Дзержинский, а теперь постамент Железного Феликса закатали в плитку, как и всю Москву.

— Первое — необходимо установить личности говорящих.

— Вот для этого и нужна экспертиза, — встрял Василий.

— Второе, — строго взглянул на него Ермилов, повысив голос, — выяснить, была ли эта беседа единственной или нет.

— Ха! — не сдержал эмоций майор. — Шутка?

Ермилов покосился на него и вместо ожидаемого выговора за фривольный тон пожаловался:

— Я тоже так подумал, когда меня инструктировали. Не шутка, — мрачный Ермилов покачал головой. — Ты думал, это все трудности? Нет, дорогой ты мой Стефаныч. Это только цветочки. А ягодки — без необходимости не проводить никаких экспертиз, держать все в глубочайшей тайне. Так что тебе с Говоровым придется стать и лингвистами, и аналитиками, и политологами, и геополитиками, чтобы понять что к чему. Единственное, о чем я договорился, мы сможем делать запросы в СВР с конкретными вопросами, которые не позволят кому бы то ни было догадаться о нашем главном интересе.

— Так ведь СВР нам и дала эту запись…

— Знает только их руководство. Некоторые экспертизы они провели сами. Но я пока тебе их не дам. Хочется получить твое и говоровское независимое мнение.

Вася покрутил головой, словно его душил галстук.

— Шеф, вы ведь ознакомились, — он тряхнул папкой. — А что тут за бомба в двух словах?

— Это, если можно так выразиться, сепаратные переговоры американцев, турок в присутствии израильтян. По Сирии. Есть уже некие предположения, кто бы это мог быть, я имею в виду по персонам.

— Если мы с Леней будем иметь список кандидатов, надо же провести фоноскопическую экспертизу. Люди, как я понимаю, известные, значит, есть образцы голосов, выступления в прессе.

— Образец голоса американца, я думаю, мы отыщем, а вот турка и израильтянина — навряд ли. Это наши коллеги, как мне кажется. Они не засвечены на телевидении. Имен друг друга не называют, только что-то вроде псевдонимов. Если тебя волнует подлинность записи, так она подлинная. Что нам еще дает фоноскопическая экспертиза? — Ермилов включил следователя по особо важным, который неоднократно проводил эту экспертизу и прекрасно знал все аспекты вопроса. — Она частично включает психологическую и лингвистическую экспертизы. Это можно сделать отдельно. Далее, идентифицировать личности говорящих можно тогда, когда мы предоставим экспертам несколько образцов речи предполагаемых объектов. Акустическое окружение. Ясно, что запись делали не на улице. Это если слышны какие-то дополнительные шумы. Не уверен, что во время записи не глушили посторонние звуки — есть такая функция в цифровых диктофонах. К тому же соль данного пункта в том, чтобы определить, соответствует ли акустическая обстановка описанным в деле обстоятельствам. У нас нет никакого дела и даже предположения, где проводилась запись. Далее. Элементы монтажа, подлинность записи в СВР проверили. Запись подлинная, без монтажа, без изменений в записи. Ты с Говоровым изучишь запись и вычленишь показательные куски, особо выразительные, но не отражающие суть беседы в целом, тогда мы сможем отдавать их экспертам.

— Сепаратные? — переспросил Василий.

— По другому не назовешь. Иди изучай. Через два часа доложишь.

Стремительно влетев в кабинет, Вася хлопнул перед Говоровым папку:

— Леня, горим. Два часа на все про все. Ву компрене?

— Ты что французский изучил? Что это? — Леня поежился, глянув на гриф на папке. — Как будем читать, копию ведь делать нельзя?

— Вместе, — Егоров выхватил у товарища папку и переместился на диванчик в углу кабинета, похлопал по сиденью рядом. — Давай живее, по ходу все поймешь, некогда объяснять. Из нас с тобой сделали группу для работы с этим, — он постучал ногтем по папке. — Я — старший.

— Последнее мог и не уточнять, — чуть ревниво заметил Леня, усевшись рядом. — Мы как на завалинке, семечек не хватает.

— Зато нам потом на орехи достанется, если не уложимся и в срок не дадим хоть какие-то выводы о прочитанном.

Склонив головы, они читали минуты две, потом одновременно поглядели друг на друга. Леня поцокал языком, Вася потер мощный загривок и выругался. Дальше читали в молчании, даже словно бы и не дышали.

Через полтора часа Егоров заглянул в кабинет шефа.

— Нужна аудиозапись, — попросил он. — Стенограмма, конечно, хорошо, но живой звук…

Полковник достал из сейфа флешку с закрепленной на ней биркой с таким же уровнем секретности, как и на папке, и регистрационным номером. Но отдавать не торопился.

— Садись, рассказывай.

— Говорят трое. Первый из них Зам, то бишь заместитель. Я подозреваю, что это один из замов нашего Доктора. Второй, судя по репликам и уровню информированности, человек из Госдепа США. Третий, если вникнуть в его требования и под каким углом зрения он все преподносит, вероятнее всего, из Моссада. Оговорился о Голанских высотах, о том, что они ведут встречи с игиловцами, лечат их у себя в госпиталях. Однако там есть и четвертый.

Ермилов вскинул брови. Достал свой экземпляр стенограммы (у него он, само собой, имелся):

— Где? — он, привстав, протянул папку майору через свой объемный письменный стол.

Василий полистал и ткнул пальцем.

— Смотрите. Там слова дяди из Госдепа идут, и вдруг ему же приписанный текст, только, по нашему с Говоровым мнению, это говорит его помощник. Цэрэушник не иначе. Из контекста следует, что встреча эта, как минимум, вторая именно в этом составе. Они ссылаются на ту, предыдущую, которая была года три-четыре назад. По времени совпадает с событиями разоблачения турок с поставками игиловской нефти, со съемками колонн со спутника из космоса. Турки хотели защитить канал поставок нефти и сбили в 2015 году наш самолет, в 2016 году попытка мятежа в Турции.

— Да, слишком там много военных, руководитель Турции сидит как на пороховой бочке.

— Предполагаемый моссадовец упоминает еще одну встречу вскользь. Приблизительно 2010 или 2011 год. Он сказал: «Мы вам говорили еще лет десять назад, русских туда не пускать, не допустить даже гипотетической возможности такого развития событий. Теперь обсуждаем детали, потому что глобальное профукали».

— Значит, один неизвестный есть, — кивнул Горюнов. — Заместитель главы MIT, но все же который из них? У него два зама, очевидно, что это тот, который курирует оперативный блок, а не административный. Надо посоветоваться с «турками», нашими и эсвээровскими. Что у кого на него есть. Может, есть записи голоса с каких-нибудь наших совместных встреч. Держи флешку. Будут новости, докладывай.

Егоров и Говоров слушали запись разговора до одури, пока наконец Леонид вдруг не сказал:

— А на заднем фоне все-таки что-то есть. Как будто что-то произнесено или эхо вроде. Вот здесь, послушай.

Василий надел наушники и обратился в слух.

— Да, действительно вроде чего-то есть. Но не по-русски. Тьфу ты, я имел в виду не по-английски, — он засмеялся и потянулся, подняв руки вверх. — Ай, — тут же скривился, вспомнив о раненой лопатке. — Что за язык? Вроде не арабский и не турецкий.

— Французский, — торжественно поднял палец вверх Леонид. — Нам надо вычленить этот кусок из записи и дать его послушать тем, кто знает французский. Звони шефу, испрашивай разрешения.

…Оперативник из французского отдела сам походил на француза: черненький, смуглый, с выдающимся авторитетным носом и блестящими черными близко посаженными глазами, живыми и любопытными.

— Что за запись?

— Не твоего ума дело, — осадил его Леонид, который приятельствовал с этим парнем.

— Ну-ну. Заводи шарманку, — махнул рукой «француз».

Он послушал пару раз выделенный из контекста обрывок, включенный громко. Сказанное на переднем фоне приглушили, а то, что было едва слышно, подняли по громкости.

— Ну и что вы хотите?

— Перевод.

— Этот швейцарский официант говорит, что ему должны девяносто франков. Причем, скорее всего, это старик из деревни. Так обычно разговаривают необразованные сельские жители.

Он рассмеялся, увидев ошарашенные лица военных контрразведчиков.

— Вот так работать надо! — сказал «француз», собираясь уйти.

Но его схватили за руки, предложили чаю, даже посулили чего покрепче, благо рабочий день подходил к концу. На чай «француз» согласился и с лимоном, и с шоколадкой, припрятанной куркулистым Леонидом.

— Ну! Объясняй, — потребовал Егоров.

— Неблагодарное это дело — фокусы раскрывать. Теряется момент волшебства, магии…

— Он мастер спорта по стрельбе, — деликатно напомнил «французу» Леонид. — С чего ты решил, что это в Швейцарии?

— Более того, скорее всего, в Женеве, — уточнил «француз», покосившись на сжимавшего кулаки Василия. — Леня, ты сдерживай порывы товарища, а то он меня своей кувалдой сейчас по кумполу стукнет. Поговаривали, что его ранило в Сирии, а контузии не было?

— Сейчас у тебя будет, — пообещал Василий. — Говори уже.

— Во-первых, франки есть только в Швейцарии. Тут ничего мудреного для образованных людей, — набивал себе цену оперативник. — Кроме того, в женевском кантоне говорят по-французски. И именно там, в Романдии. — Увидев непонимающие взгляды, он пояснил, вздохнув: — Во Французской Швейцарии используют патуа — диалект. В основном в деревнях, старики. Богатые и средний класс разговаривают все же на классическом французском. Во Франции цифру девяносто произносят как quatre-vingt-dix, а в Романдии скажут nonante. Поскольку он говорит: «С вас девяносто франков» — это официант, судя по голосу, пожилой, судя по диалекту — из деревни. Работал небось старик всю жизнь официантом, едва-едва читать и писать научился.

— Допустим, — Егоров перестал сверлить нетерпеливым взглядом «француза». — Почему официант? Так мог сказать и продавец в магазине, и портье, таксист, да мало ли кто!

Леонид смотрел на него, загадочно улыбаясь. Егоров покосился на Леню и, дождавшись, когда уйдет «француз», прихвативший с собой остатки шоколадки «угостить своего соседа по кабинету», Василий не выдержал:

— Чего ты скалишься? Что не так?

— Представь, что наши исследуемые вели эти разговоры в такси, в магазине или стоя у ресепшена.

— Я нарочно так сказал, — покраснел Егоров, — чтобы «француза» с панталыку сбить.

— Тебе это удалось, — Леня прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть очередную улыбочку.

— Хорошо, ресторан. А как они в ресторане могли такие беседы проводить? Мы бы слышали звяканье посуды и еще много голосов, да и как насчет безопасности?

— Дальние звуки диктофон мог отсечь, есть там возможность убирать посторонние шумы, а вот официант подошел близко и попал в зону записи, — не сдавался Леонид.

— Чушь! И что, в Швейцарии возможно на девяносто франков поесть вчетвером?

— Кофе выпить, — сделал еще одну робкую попытку Говоров.

— Официант может фигурировать в обслуживании номеров. Так ведь? Ты же ездил за границу?

— Пару раз, в детстве с родителями. А ты?

— Сначала бабок не было, а когда появились, нам уже выезжать запретили, — пожал плечами Василий. — Я вот только не пойму, как в СВР слушали эту запись. Они упустили что там не трое, а четверо…

— Пятеро, — уточнил Говоров торжествующе и протянул наушник: — Послушай, это еще кто? Другой голос.

Василий вслушался.

— В самом деле. Он что-то говорит про запись. Дай-ка стенограмму.

Василий нашел этот кусок. Стенограмма была на двух языках. Под английскими фразами шли строчки русского перевода.

— А, вот. Гляди, он говорит, что запись пригодится для истории, вроде как иронизирует. Его речь приняли за слова моссадовца. Он сказал только пару слов. Но это точно другой голос.

— Там он еще и в конце говорит: «Не волнуйтесь, я запись вам потом привезу». А что, если это тот человек, у которого эту запись взяли эсвээрщики? Значит, его персона установлена. Кто он?

Этот же вопрос Егоров задал через несколько минут Ермилову. Тот нехотя ответил:

— Считалось, что на встрече он не присутствовал, поэтому я не стал грузить тебя лишней информацией. Зерах Яглом — израильский эксперт по Ближнему Востоку, в большей степени по Ирану и Сирии, человек, оказывающий большое влияние своими выводами на правительство страны и спецслужбы, а, что вероятнее всего, пишущий и говорящий то, чем потом правительство и спецслужбы прикрываются, принимая резкие и грубые решения по Сирии и Ирану, по бомбежкам некоторых районов Сирии. Он обосновывает целесообразность и необходимость, скажем так, с научной точки зрения. Но теперь уже не будет. Яглом погиб в Турции в автомобильной катастрофе. В Стамбул приезжал, по сведениям СВР, для встречи с неким «замом».

— Чтобы передать ему флешку с этой записью, — подхватил Егоров. — А флешку свистнули, и Яглома кокнули.

— Что за выражения? — сдержал улыбку и никак не стал комментировать выводы подчиненного полковник. — Значит, их уже пятеро. Двое от Израиля, двое от Америки и один турок.

— А в чем собственно проблема? Очевиден сговор за нашей спиной, за спинами Ирана, Сирии, курдов — предать огласке, и дело с концом. Тем самым предотвратим очередное турецкое вторжение в Сирию.

— Разбежался! Во-первых, чтобы утверждать что-то, надо установить все обстоятельства встречи и сепаратных переговоров, личности переговорщиков. Во-вторых, если мы сейчас встрянем, ничего не получим, кроме очередной волны нападок, обвинений в фальсификации, да к тому же формально мы партнеры с турками и вроде как не должны ожидать с их стороны подвоха и подобных необдуманных шагов. Дело тут скорее дипломатического характера. А наша забота факты предоставить нашим дипломатам. Нам необходимо установить примерный временной отрезок, когда могла происходить эта встреча. Любые зацепки из их разговора. Беседа явно свежая, этого года, с января по май. Но необходимо сузить рамки. Тогда можно будет озадачить снова СВР, их резидента в Швейцарии конкретной проблемой — отыскать следы присутствия в Швейцарии в такой-то период двух американцев, двух израильтян и турка.

— Они люди опытные, разве могли так засветиться? Как в анекдоте — собрались в Женеве американец, еврей и турок…

— Турки и в особенности моссадовец — ребята наверняка ушлые, а вот американцы грешат шапкозакидательством. Исходя из позиции, что они хозяева мира, сложно соблюдать конспирацию и вообще какие бы то ни было правила. Они их сами пишут. Вот на этом их можно подловить. Госдеп вообще любит пошиковать, их чиновники себя не особо ограничивают. Значит, заселились в отель не с четырьмя звездами.

— А если в тот же день после проведения встречи улетели? В отель не селились вовсе.

Ермилов кхекнул недовольно:

— Ты же сам пять минут назад меня убеждал, что они встречу проводили в отеле, в чьем-то номере, раз их обслуживал старик-официант. Так? К тому же ты поверишь, что, приехав в Швейцарию за казенный счет, госдеповец и цэрэушник не воспользовались всеми благами швейцарского курорта? СПА там всякие, бассейн и т. д., и т. п. Им ведь надо себя беречь для блага Соединенных Штатов Америки. Но кто это может быть из Госдепа? И цэрэушник рангом должен быть не меньше того же турецкого зама. Надо будет проверить сперва замов нынешнего директора ЦРУ. По голосам, я имею в виду, тех, кто у нас когда-нибудь засвечивался. Потом уж спускаться на коллег пожиже.

— И какие у нас сроки? Понял-понял, — вскинул руки Егоров от одного гневного взгляда шефа.

…— Конечно, никто не может знать, когда все эти события стартанут, — Говоров услышал от Егорова, пришедшего от шефа, что, может, придется сидеть в обнимку с наушниками и записью с флешки всю ночь. — Надо быть во всеоружии, и чем раньше, тем лучше. И эсвээрщикам необходимо время дать проработать наши запросы. Им там в положении цейтнота просто опасно работать, они ведь не дома действуют, риск больше.

— Какой ты сердобольный стал, — поддел его Егоров. — Поработаем ушами.

Они сидели с полчаса, каждый со своими наушниками. Вдруг Егоров захохотал.

— Ты чего? — опешил Леня, опустив наушники на шею.

— Мы сейчас, как в советское время, вражеские голоса слушаем.

— Иди ты! Давай работать. Я уже, во всяком случае, понял, почему шеф определил, что встреча является событием именно 2019 года, а не раньше. Американец тут говорит, что президент продлил срок вывода американских военнослужащих из Сирии до четырех месяцев. Якобы чтобы игиловцев добить. Словно они вообще там этим занимались, а не своими махинациями. Так вот их президент это объявлял в январе 19-го. Американец намекает турку, что тянуть дольше с выводом они не в состоянии и надо решаться на новую операцию, иначе все их договоренности, ранее достигнутые, провалятся.

Егоров покивал.

— Но ты обрати внимание на то, что курды согласно астанинским переговорам и так сами покинули Манбидж, отдав его сирийским военным еще в 2018 году, в обмен на защиту от турок. Все шло к тому, чтобы уладить дело мирно. Американец же просто науськивает турка, чтобы они зашли и перебили курдов, сломали все переговорные достижения.

— Кончай трепаться, давай дальше искать, — прервал его Леонид. И снова стал слушать, записывая отдельные фразы и сверяясь со стенограммой, когда не улавливал все нюансы в английской речи.

Вася отвлекся и поискал в своих материалах, добытых в Центральной базе данных и в открытом доступе, факты о событиях с января по май 2019 года. Официальный представитель Госдепа сообщил, что после вывода американских войск в Сирии останется небольшой миротворческий контингент, человек четыреста. Союзников из Европы будет больше тысячи и еще двести на базе в Эт-Танфе. И ни слова о ротации, даже намека на турецкий контингент.

Егоров взялся снова за наушники и наконец, кажется, нашел то, что искал. Турок предъявлял претензии, обосновывая нежелание организовывать наступление наподобие «Щита Ефврата», опасаясь, что американцы подведут, кинут их, как бывало не раз.

«— А нам, к примеру, не нравится, что вы за две недели до нашей нынешней встречи организуете конгресс и пытаетесь примирить сирийские власти и это раковое курдское образование у нас на границе».

Егоров пропустил несколько строчек, взволнованный услышанным.

«— Вот для чего вам именно сейчас было проводить этот конгресс? За две недели до этой нашей встречи? Это же намеренная демонстрация неуважения. Вы призываете сирийцев признать курдскую администрацию на северо-востоке, воспринимать их всерьез, договариваться с ними. О чем можно договариваться с террористами?

— А вы, вместо того чтобы выполнить обязательства, натравливаете на курдов вашу протурецкую сирийскую национальную армию. Пытались прорвать оборону около Тель-Рифаата, — напомнил моссадовец. — Вместо того чтобы не распыляться, а решать вопрос кардинально. А что касается этого конгресса, согласен с коллегой, это можно назвать убаюкиванием. Пусть YPG считают, что свято блюдут их интересы. Это для того, чтобы они раньше времени не впадали в панику. В надежде на светлое будущее под покровительством людей Оратора они не будут искать других спонсоров и покровителей, скажем, в лице того же сирийского правительства или российских сил».

Оратором в разговоре они называли американца.

— Погоди-ка, погоди, — опасаясь спугнуть удачу, прошептал Егоров и полез искать упоминание о конгрессе в своих папках. — Третьего мая Конгресс родоплеменных союзов, племен и народностей Сирии.

— Чего?

— Леня, вот оно! Конгресс! Понимаешь?

Говоров посмотрел на товарища заинтересованным и нежным взглядом врача-психиатра.

— Да вот же! — Василий хлопнул тыльной стороной ладони по стенограмме. — Теперь посчитаем!

— По-моему, пора нам на боковую. У тебя мозги расплавились, — посочувствовал Леня, машинально потянувшись под стол, где обычно лежали зимние ботинки. Вспомнил, что лето на дворе. — Мой процессор тоже перегрелся.

Вася с отрешенным видом загибал пальцы, повторяя как заговоренный:

— Две недели назад, две недели назад… Три плюс четырнадцать — это выходит семнадцать.

— Удивительное умозаключение, — согласился Вася, на всякий случай отодвинувшись от крепкого Егорова. Если у того в самом деле с головой проблемы, он разнесет половину дома два.

— Они встречались 17 мая! — торжественно заключил Василий. — А Зерах Яглом разбился в Стамбуле 22 мая. Все сходится!

— Вася, а кто такой Захар?.. Или как там его? — вкрадчиво поинтересовался Леонид.

— Хватит смотреть на меня как на психа! Я разве тебе не говорил про Зераха? — Егоров быстро посвятил напарника в дело, уже успокоившись, сухо и сдержанно. — Пошли к Ермилову докладывать.

Июнь 2019 года. Женева

Работающему на должности офицера безопасности посольства России сотруднику управления внешней контрразведки СВР Семену Москалькову прошвырнуться в Женеву — все развлечение. Официально обставили выезд Семена как короткий отпуск — несколько отгулов. Если бы не висящие на хвосте швейцарские контрразведчики…

Почти год назад местная пресса написала в утвердительном тоне, что каждый четвертый российский дипломат — шпион. Это началось после фиктивного отравления предателя в Лондоне. Подозреваемые в псевдоликвидации посещали пару раз Швейцарию, из чего тут сделали далеко идущие выводы обо всех дипломатах.

Затем статьей разразилась местная «Тагес-Анцайгер», ссылавшаяся только на анонимные источники, за которыми наверняка скрывался господин Мюнхгаузен. Они утверждали, что россияне, задержанные в Голландии и депортированные оттуда на родину, планировали следить за лабораторией в Шпице. Эти же задержанные и депортированные пытались взломать антидопинговое агентство в Лозанне. Ну и наконец, журналисты договорились до того, что готовится атака на ту же лабораторию радиологического и химико-бактериологического анализа в Шпице.

Посла таскали в МИД Швейцарии, а за сотрудниками посольства и Генконсульства в Женеве контрразведка организовала тотальную слежку.

Москальков собирался встретиться с агентом, что противопоказано делать в присутствии соглядатаев. В данном случае бессмысленно было посылать сотрудника глубокого прикрытия, никогда не светившегося перед спецслужбами и выходившего на контакт со швейцарским агентом после определенных многочасовых отвлекающих маневров «засвеченных» разведчиков, которых местная разведка и без того подозревает.

Теперь следили за всеми, наверное, и за детьми посольских сотрудников, и за домашними животными. А вдруг с волнистым попугайчиком кто-то переправит шифровку?

В такой обстановке рисковать разведчиком глубокого прикрытия нецелесообразно. Поэтому резидент поручил дело опытному Москалькову. И агента вербовал Семен сам, еще когда швейцарцы, не натравленные MI6 и ЦРУ, расслабленно попивали кофе с шоколадом в своих кофейнях. В стране — центре политических и шпионских интриг, где сосредоточение штаб-квартир различных организаций.

Агент работал портье в одном из старейших отелей Женевы, куда и заселился Москальков. Чего проще и безопаснее — передать записку вместе с документами при заселении?

Единственный минус отеля — цена. Но каждый раз, отчитываясь перед руководством, Семен разводил руками и говорил: «Ну что поделаешь, если наш человек там работает. Как иначе с ним контактировать? Самый удобный способ — заселиться».

Четырехэтажная пятизвездная гостиница походила на старинный бастион с маленькими окнами-амбразурами и уютным входом, напоминающим монастырскую лавку с двумя полукруглыми окнами-витринами, занавешенными до половины белыми полупрозрачными шторками, расположенными справа и слева от двери, находящейся в углублении. В номерах каменные стены, кое-где нарочито оставленные неоштукатуренными, тяжелые балки на потолке из старинной древесины. Все лаконично и стильно. Правда, Москальков больше любил приезжать сюда зимой, в рождественские праздники, когда снег и голубые вечера, подсвеченные разноцветными фонариками. В альпийском чистейшем воздухе звуки кажутся хрустальными, музыка, звучащая на ярмарке, разносится повсюду. И когда не видно дорогих иномарок и попадаешь в старинные кварталы Женевы, кажется, что тебя отбросило в средние века и навстречу пройдет какой-нибудь мастер, изготавливавший шоколад или часы уже тогда…

Теперь Семену оставалось только ждать. Причем ожидание может затянуться, что позволяло Москалькову погулять по Женеве, наплевав на хвост. Пусть ходят, они зарплату во франках получают. Но он надеялся на старину Жюля.

Жюль Февре выглядел абсолютно бесстрастным, с сухощавым желтоватым лицом, с дежурной улыбкой на бескровных бледных губах, в темно-зеленой жилетке поверх белоснежной рубашки. Портье с многолетним стажем, он поддерживал марку отеля даже своим чопорным видом, стоя за квадратной небольшой стойкой ресепшена, отделанной белым мрамором. А по совместительству сообщал немало информации.

Наблюдательный от природы, имевший в знакомых чуть не пол-Швейцарии, он, может, не обладал доступом к военным секретам, хотя знавал многих офицеров, выпивавших в ресторане отеля и ночевавших тут нередко. Все, что касалось гостей отелей, особенно женевских, — Жюль бывал незаменим.

В данном случае речь шла именно об отелях Женевы. Погуляв до вечера, посидев в ресторане отеля, часть столиков которого под оранжевыми зонтиками выставляли на раскаленную за день мощенную камнем узкую улицу, Москальков проторчал до позднего вечера на улице, попивая кофе, глядя на гуляющих людей, пытаясь вычислить, кто за ним приставлен.

Возвращаясь в номер, проходя мимо ресепшена, он не увидел Февре на посту, вместо него стояла немолодая дама, блондинка с кудряшками, напоминающая немецкую фрау, как изображение с иллюстраций немецких сказок.

Семен открыл настежь окно с видом на соседний дом с черепичной крышей и прислушался к негромким звукам, доносящимся с улицы, — голосам, звонку велосипеда, отдаленной музыке, вроде бы джазу. В Женеве не принято шуметь, хотя ночных развлечений тут хватает. Постоял у окна и сжевал пару шоколадок, положенных гостеприимными хозяевами гостиницы в качестве приветствия гостю. Жена утверждала, что Москальков уж чересчур увлекся местными шоколадками, кофе, какао, горячим шоколадом… Он отвергал эти гнусные инсинуации и утверждал, что это необходимо для усиленной работы мозга.

Вздохнув и отказавшись еще от одной шоколадки на сон грядущий, Семен лег спать. Едва коснулся головой невесомой, как облако, подушки в дверь постучали и подсунули записку на бланке отеля, написанную почерком Февре, хорошо знакомым Семену. «Спустись с небес на землю», — гласило послание. В этом весь Жюль. При постной физиономии он саркастического склада ума.

Семен влез в брюки и рубашку и прошелся по коридору до лестницы. В этом здании семнадцатого века, не так давно отремонтированном, лифт все же установили. Убедившись, что ни на лестнице, ни в коридоре никого нет, Москальков спустился в подвальное помещение. Прошел знакомой дорогой по чистенькому, но темноватому коридору почти до конца, мимо нескольких дверей, в одну из них постучал и зашел. Кафельный пол и металлические кухонные стеллажи блестели чистотой. Между стеллажами сидел на табуретке Жюль и ел пасту, громко и смачно всасывая макаронины.

— Садитесь, мой друг. Есть для вас кое-что. Вы везунчик. Хотите? — он показал глазами на серебряный клош, закрывающий блюдо на столе. — Тут только и можно поужинать спокойно. Вино есть. Fendant.

— Белое? Красные у вас, не в обиду будет сказано…

— Да, дрянь! Кислятина, — Жюль дотянулся до стеллажа, откуда взял два бокала и налил вина щедро в оба.

Под клошем оказались мелкие поджаренные окуни с жареной картошкой и соусом, блюдо Жюль явно припас для гостя. Отказываться Москальков не стал, пахло заманчиво, тем более он знал, что местные готовят окуня, старательно вытягивая пинцетом все кости, и от еды получаешь одно удовольствие, а не кости в язык и десны.

— Когда вы написали мне сегодня записку, я сразу подумал о старине Жане-Филиппе. Только он у нас самый старый официант и разговаривает на диалекте. Он работает в «Президенте Вилсоне» — это один из наиболее дорогих отелей. Там есть и королевский пентхаус, в котором даже президенты останавливаются. Но и стоит пентхаус по семьдесят тысяч евро за ночь. Семнадцатого мая Жан-Филиппе работал, он проверил по своему журналу дежурств. А потом припомнил тех важных господ. Американцы остановились, конечно, не в пентхаусе, но тоже тысяч по шесть за ночь. Пробыли они двое суток.

— Погодите, а старик когда их видел, когда те заселялись?

— Нет, он принес им в номер сок и кофе. Кто-то из них решил сразу расплатиться наличными, и Жан-Филиппе согласился. Не американцы конечно. Тем просто на счет расходы записывали. Жан-Филиппе получил хорошие чаевые. Все чин по чину.

— Там были только американцы?

— Нет, с ними за столом сидели еще трое. Он описал их внешность, я тут записал, — Жюль протянул Москалькову листок бумаги, а взамен получил конверт с деньгами.

Они выпили еще вина, чокнувшись бокалами, довольные друг другом.

— Да, кстати. У Жана-Филиппе зять работает в аэропорту. И в тот день прилетел частный самолет из Штатов. Зять утверждал, что самолет принадлежит ЦРУ. Хотя на нем нет, конечно, никаких специальных опознавательных знаков. Частный самолет из Америки. Он еще пошутил, что это американцы прилетели либо за деньгами в наши банки, либо указания нашему правительству давать.

— А те трое других, они не в отель Жана-Филиппе заселились?

— О если бы ему принадлежал отель! — засмеялся Жюль. — Нет, они пришли и ушли. К их разговорам он не прислушивался. Он знает только французский, да и при нем они перекинулись лишь парой слов.

— Что, в этом отеле часто такие важные иностранцы останавливаются?

— Чиновники разных государств, как правило, именно там и останавливаются. В отеле повышенная система безопасности, особенно, конечно, в пентхаузе.

— Это заметно, — хмыкнул Семен. — Они-то следят за безопасностью, но только есть общительный Жан-Филиппе. И слава богу!

Утром, едва рассвело, Москальков сел в машину с посольскими номерами и отправился обратно в Берн, чтобы переслать в Центр новые сведения и описание внешности пяти вершителей мировой политики, решающих вопросы войны и мира.

В ответ Центр намекнул, что если бы сложились благоприятные условия и удалось бы добыть запись с видеокамер аэропорта, где видно самолет ЦРУ и его пассажиров, то резидентура в Швейцарии оказала бы неоценимую услугу своему Отечеству. А предоставивший такую запись получит щедрое вознаграждение.

Озадаченный Москальков сомневался, что в принципе реально провернуть такую операцию по изъятию видеозаписи в чопорной и законопослушной Швейцарии. Но и он, и резидент понимали, что идея вызрела в Центре не на пустом месте, а в связи с упомянутым зятем Жана-Филиппе, работающим в Женевском аэропорту.

— Что же, мне снова ехать в короткий отпуск? И в ту же самую гостиницу? Не наведет это наших швейцарских друзей на определенный ход мыслей? — спросил Москальков у резидента.

— Вопрос правильный, но не своевременный. Раз просят, значит, надо попробовать. Жаль, ты не можешь связаться с Жюлем из Берна. А то, что в одной и той же гостинице… Но ты и раньше останавливался, а до сих пор за сотрудников отеля никто не взялся, — резидент призадумался. — Однако поступим иначе. Попросим посла усилить консульский отдел в Женеве.

— Но тогда я должен остановиться в консульстве. В служебной квартире. Кто будет в своем уме оплачивать рядовому сотруднику пятизвездный отель?

Резидент крякнул от наглости зама. Он каждый раз напоминал Москалькову, что тот мог завербовать человека в гостинице подешевле. Шутил не без задней мысли, ведь расходы в Швейцарии на работу резидентуры и так одни из самых дорогих, в силу того что страна недешевая.

— Поселишься в служебной квартире, а сходишь несколько раз столоваться, так уж и быть, в тот отель, — вздохнул резидент, оценивая предстоящие траты. — Только не слишком усердствуй. Садись-ка лучше на диету. Вот уж правда «неоценимая услуга Отечеству». Родину спасай, но про бухгалтерию не забывай.

— Се ля ви, — вздохнул Москальков.

* * *

Две недели он добросовестно отработал в консульском отделе. И ожидал ответа от Жюля, лишний раз стараясь не мелькать около отеля.

У них была договоренность, что в случае невозможности заселиться в отель Москальков обозначит свое присутствие для Жюля, проходя в ресторан через лобби отеля, хотя в ресторан можно попасть и с улицы. Невинно и без затей. Увидев своего куратора, Жюль через некоторое время заходил на кухню ресторана, куда приносили кожаные папки со счетами и деньгами от клиентов, а чаще с кредитными картами.

Обычно старые отели в Европе это семейный бизнес. Официантом в ресторанчике при гостинице работал внук Жюля. Дед нередко заглядывал на кухню перекусить и просто потрепаться с шеф-поваром, когда заканчивал работу. Из папки для денег можно было легко и незаметно взять из кармашка для кредиток послание, выглядевшее как старый чек этого же отеля, забытый в кармашке официантом.

В следующий раз, наведавшись в отель, Москальков не прошел через вестибюль, а просто окинул его взглядом, словно договорился здесь о встрече, но, не увидев того, кого искал, направился в ресторан, обогнув здание гостиницы.

За столиком он почитал сегодняшнюю цюрихскую газету на немецком, выпил кофе с пирожком со свиным паштетом, памятуя об избыточных расходах и жалея нервы резидента, но в то же время уважая женевскую выпечку.

Положив кредитную карточку в папку, Москальков дождался, чтобы папку с кредиткой и чеком вернули ему обратно. И он забрал чек, только не свой, из кармашка вместе с кредиткой.

Расшифровал он послание, уже вернувшись в Генконсульство, и приуныл. Жюль писал, что куратор хочет его подставить, раз предлагает такое. Но в итоге пообещал порешать вопрос за дополнительные финансовые вливания. И выкатил такую сумму, которую Москальков долго еще переживал как личную трагедию.

Через день Москальков снова заглянул в отель нарочно не в дежурство Жюля.

На ресепшене он напомнил девушке, что останавливался в их отеле пару недель назад, когда приезжал сюда в отпуск. Она его, разумеется, помнила. Он ведь нередко здесь гостил.

Москальков попросил сообщить ему, если кто-нибудь пришлет по почте письмо на его имя, дескать, он сообщал друзьям этот адрес, так как думал, что отпуск продлится дольше, но, увы, вызвали на работу. Он оставил рабочий номер Генконсульства, понимая, что звонить никто не будет. Зато записку с его номером телефона и именем положат на виду на ресепшене. И это станет сигналом для Жюля, что сумма одобрена и ее заплатят в срок.

Теперь предстояло ждать и прогуливаться по набережной, где Жюль оставит со дня на день парольный знак на одном из камней около парапета. После этого можно забирать посылку из тайника.

Когда Москальков увидел парольный знак, ему необходимо было оставить свой о готовности изъять содержимое тайника. Он проехал на машине вдоль озера и припарковался напротив бьющего почти на сто пятьдесят метров фонтана. Перешел дорогу и с полчаса, усевшись на плоский каменный невысокий парапет, любовался озером и фонтаном.

Фонтан Же д’о наводил его на мысль, что в Швейцарии тоже проблемы с водопроводом. Ничего красивого он в нем не находил, словно трубу прорвало. Хорошо хоть при сильном ветре фонтан отключают, а то получить бодрящий заряд озерной воды в физиономию нет никакого желания.

Через час, посетив кафе на набережной, чтобы подкрепиться очередной булочкой, Москальков в туалете над старинным бачком унитаза нашел крошечный сверток, приклеенный туда скотчем.

Флешка буквально жгла ему ляжку, пока он пил чай и доедал булочку, не чувствуя вкуса. Затем он добрался до Генконсульства. Пробыв для отвода глаз в Женеве еще до вечера следующего дня, он вернулся в Берн, отправив вализой флешку с видеозаписью из аэропорта. Что уж там Жюль сочинил для зятя своего приятеля Жана-Филиппе, Москальков и думать не хотел. Наверное, про любовника жены приятеля, которую хотел застукать с поличным, или что-то в том же духе… Главное, что деньги и в Швейцарии открывают запоры, кажущиеся невероятно сложными, как и везде.

17 мая 2019 года. Женева

Самолет, принадлежащий Центральному разведывательному управлению, заходил на посадку в Женевский международный аэропорт. С одной стороны взлетно-посадочной полосы Альпы с белоснежными вершинами, с другой — город и Леман, подернутый солнечной слепящей рябью.

Шелдон Говард из ЦРУ и высокопоставленный чин из Государственного департамента США Эйден Кингсман сидели друг напротив друга в широких кожаных креслах цвета слоновой кости. Разговор у них то возникал, то затухал во время долгого перелета. Кингсман попивал виски, чтобы унять аэрофобию. Толстяк боялся летать, что забавляло Шелдона, и злился из-за необходимости снова встречаться и уговаривать турок.

— Эти хабиби ненадежные! — говорил он, вальяжно развалившись в кресле и прокручивая стаканчик с виски на полированном подлокотнике. Лед постукивал о стекло. — Мы из-за них оттягивали уход из Сирии, чтобы русские не заняли наше место. А сколько лет уже кормим этих дармоедов курдов!

— Хабиби — это арабы, — уточнил цэрэушник.

— Они для меня все на одно лицо, что курды, что арабы, что турки. Нигеры, как и наши, только чуть посветлее, но такие же дикие.

Дипломат Кингсман — республиканец. У него задача одна — увести американские войска побыстрее домой, чтобы готовиться к выборам в следующем году со спокойной душой, деньги налогоплательщиков не будут расходоваться на амбиции горстки людей во властных структурах, ведь обычным американцам ни тепло ни холодно от осознания, что их военные несут диким племенам на Среднем Востоке цивилизацию и демократию.

О сговоре с турками в Штатах знали единицы — в ЦРУ и Госдепе. Сам Шелдон ратовал за решительные действия в Сирии с самого начала. Он жаждал иракского варианта: с бомбежками и введением еще большего военного контингента — только так можно получить неограниченный доступ к нефти, а не то шаткое положение, которое они имеют на данный момент. Сирия с помощью россиян начинает набираться сил, пытается возвысить голос. Диверсии на тех базах, что поближе к нефтяным вышкам, будут американцам обеспечены. А если Сирия и вовсе решится на прямое противодействие коалиции, когда за спиной маячит Россия, поигрывая мускулами, держа на плече новейшее оружие?

«Толку от этого типа не будет», — решил Шелдон, глядя на Кингсмана. Этот уже второй переговорщик на встречах с турками. В прошлый раз четыре года назад Шелдон сопровождал другого дипломата.

Тот был потолковее и весьма удачно, по мнению Шелдона, исподволь подвел турка к идее решительно поставить Россию на место. «Сбить пару самолетов, поостерегутся там летать, высматривать, какие колонны и куда идут». «А если ответят?» — у турка загорелись глаза — соблазн ведь слишком велик. «Риски всегда есть, но ведь и ставки высоки. Вряд ли они ответят. Почувствуют вашу силу, отступятся. В конце концов, это ваши земли, вы не просто соседи с Сирией, там живут туркоманы, не так ли?»

Шелдон тогда понимал, что это удачное сталкивание лбами турок и русских им в любом случае на пользу. Нельзя допустить сближения. Надо чтобы турки оказались в изоляции и снова кинулись в объятия НАТО и американцев. А то они нашли себе синекуру в получении нефти и артефактов из Сирии и вроде как этим утешились. А на полномасштабные действия их подвигнуть слишком сложно. Для русских разбитый самолет — комариный укус, однако при их патологическом патриотизме и умении раздувать из мухи слона заварушка выйдет знатная.

— Нам необходимо подтолкнуть турок к решительным действиям, — витийствовал Кингсман. — Но давить не стоит. Они этого не выносят. Я консультировался с нашим специалистом по туркам. Он говорит, что педалировать ни в коем случае нельзя.

— Это все хорошо, однако не забывайте о третьей стороне наших переговоров. У израильтян свои интересы. Турки им тоже под боком не слишком-то нужны. Тут важно дать им понять, что мы будем контролировать турок и не допустим их дальнейшего продвижения, — поморщился Шелдон, подтянув галстук, узел которого распустил во время полета.

Он сам является специалистом по Среднему Востоку, и по туркам в особенности, и ему неприятными и унизительными показались слова Кингсмана. «С кем там этот болван мог советоваться? К тому же все надо держать в глубокой тайне», — подумал Шелдон, ставший одним из создателей плана тогда, когда ни Америка, ни уж тем более Россия еще не зашли в Сирию и все было зыбко и неясно.

Шелдон проявил удивительную прозорливость в 2011 году, когда только поднялась муть вокруг Сирии с помощью американцев, катарцев, турок и израильтян. Уже к тому времени американцы довольно крепко осели в Ираке, оттуда проводили тщательную разведку на территории Сирии и некоторых других стран, готовили боевиков и тренировали силы, способные противостоять нынешней сирийской власти. Вели исподволь пропагандистскую работу через телевизионные каналы Ирака и арабоязычные радиостанции.

Так же, как когда-то действовали в Советском Союзе. Агенты влияния, вбросы информации в прессу о том, что власти Сирии осуществляют гонения на национальные меньшинства, масса политических заключенных, тирания, в тюрьмах пытки, инфляция скоро накроет всю страну, чиновники воруют поголовно. В тогда еще благополучной стране даже поверили. Стали коситься сосед-араб на соседа ассирийца или турка. И все в таком русле.

— В каком плане «контролировать»? — зацепился за слова Кингсман. — Мы не будет тратить на это ни цента!

— В том-то и дело, что нам и не придется, — усмехнулся цэрэушник. — Мы только посулим контроль. А сами благополучно забудем о проблеме. Пусть там варятся в собственном соку.

Кингсман с облегчением кивнул и понимающе улыбнулся.

— А когда турки уже окажутся на наших базах, займут в том числе авиабазу в Аль-Кулаибе, посадят там свои самолеты, уже будет поздно размахивать руками. Израильтяне знают упрямство турок и в лобовую с ними не пойдут. Если между ними начнется война, то сложно предсказать последствия. Да и турки с евреями ссориться не станут. Во всяком случае, пока Израиль из тени дирижирует на Среднем Востоке, и не только там, как мы с вами знаем. Они еле-еле наладили отношения после истории с «Флотилией свободы», дулись друг на друга года четыре. Из-за этого прерывались и наши совместные переговоры по данному вопросу.

Они переглянулись понимающе. У Кингсмана у самого предки евреи.

— А что они тогда спутались с этой «флотилией»? Так уж туркам дороги арабы в секторе Газа? Вы же вели к тому времени переговоры, почему допустили эти действия турок?

— Это инициатива Доктора. Он только пришел на должность директора. Ему необходимо было проявить себя, зарекомендовать решительным человеком, готовым отстаивать не только права братьев по вере, но и распространить влияние на весь Средний Восток, стремясь возродить Османскую империю.

Шелдон умолчал, что и тогда американцы приложили к этому руку. Предшественник Кингсмана из Госдепа, участвовавший в переговорах 2011, а затем 2015 годов — консерватор, как и те, чьи интересы он представлял. В тот период он считал, что необходимо проучить Израиль, чересчур зарвавшийся. Это было стремление вырваться из-под опеки Израиля, но таких чудиков в США единицы, и вскоре их поставили на место.

Турция приветствовала позицию «проучить Израиль», особенно после того, как замглавы МИДа Израиля в Иерусалиме не пожал руку турецкому послу и усадил его в низкое кресло, ниже, чем стулья, на которых сидели израильские дипломаты. При этом на стол даже не выставили флаг Турции, как принято во время подобных встреч. А вызвали турка по поводу шедшего по турецкому телевидению антиизраильского сериала.

— А нам нужна эта империя? — Кингсман мельком глянул в иллюминатор и потянулся к пиджаку, висевшему на плечиках за спинкой сиденья.

— Нам нужен на всех этих землях один хозяин. И, само собой, не Россия. Турция на данном этапе самый подходящий кандидат. Она в НАТО, у нас есть рычаги влияния.

— Они легко выйдут из-под контроля, к тому же это их сближение с Россией… — засомневался республиканец.

— Это внешнее. Всего лишь политика. Она не связана с делом. Кому, как не нам, с вами знать, как это делается. Вот хоть в случае с курдами. Мы им тоже много чего наобещали, но разве мы собираемся выполнять обязательства?

Они засмеялись.

— Вы давно были в Швейцарии? — спросил Шелдон, чтобы отвлечь напрягшегося чиновника — самолет снизился и собирался с минуты на минуту приземлиться.

— Несколько лет назад. Не люблю летать. А что, тут разве что-то изменилось?

Они снова рассмеялись. Нет, в Швейцарии все было так, как и тридцать, и сорок лет назад, и во времена Второй мировой войны, когда швейцарцы упорно держали нейтралитет.

Из новых примет времени только компьютерные технологии, шикарные автомобили, но все это как-то не бросается в глаза ни в Берне, ни в Женеве, ни в Лозанне, ни в Люцерне. Разве что в Давосе…

У местных хватает ума не превращать старинные дома, улицы в новоделы, оснащенные по последнему слову техники, хотя они как раз так у них оснащены. Но все это не бросается в глаза, устроено деликатно, ненавязчиво и позволяет отдохнуть от суеты. Поэтому Шелдон и любил Швейцарию, отдыхая здесь от американской круговерти: людей, зарабатывания денег, машин, чиновников, которые там на каждом шагу, и любой из них думает только о карьере и снова о деньгах.

Шелдон не был исключением, и он тоже думал о деньгах, хотя бы потому, что хотел летать по миру не только за казенный счет, но и с семьей.

В аэропорту их ожидала пригнанная заранее и оставленная на стоянке машина женевской миссии США.

Местная контрразведка сейчас, после успешной операции с английским отравлением, тревожила русских, и Шелдон не опасался, что возьмутся за них. Тем более сильно влияние ЦРУ на швейцарские спецслужбы. Опасаться стоило французов, они тут работают более активно и агрессивно.

За руль сел Шелдон. Он подумал, что на узких улицах Женевы черный джип «Инфинити» — это слишком громоздко, но вел его с удовольствием. Машина как комфортабельный танк. На таких Шелдон ездил будучи молодым оперативником и казался самому себе крутым парнем.

Сейчас, когда он забрался в такие дебри политики, когда мог вершить судьбы пусть небольших, но государств, он уже не считал себя крутым, скорее усталым и беспринципным, но, однако, в положительном смысле, насколько вообще беспринципность может быть положительной.

Увидев сверкающий отель President Wilson, как сошедшую с Монблана прозрачную льдину, Шелдон подумал с долей зависти: «Вот как живут люди с „Туманного дна“[24]. Шикуют».

У него была информация, что президент хочет в следующем году урезать бюджет Госдепа на двадцать три процента, что-то около десяти миллионов долларов, хотя им все равно хватит и на операции в других странах — хотя бы в Венесуэле, и на такие гостиницы.

В этом отеле на набережной королевский пентхаус Кингсман не заказывал, но два номера по пять тысяч евро за две ночи тоже неплохо.

Встречу решили провести в номере Кингсмана. Там в комнате с панорамными окнами с видами на Женевское озеро и Альпы стоял удобный для переговоров деревянный сервированный стол с рюмками цветного стекла и белыми орхидеями в вазонах по центру.

Шелдон уселся в углу комнаты в полукруглом кресле, посматривал на нервно прохаживающегося вдоль окон Кингсмана и подумал, забавляясь, что Кингсман рискует получить пулю в лоб от снайпера, если бы за ними сейчас охотились. Но предлагать ему сесть не стал. Формально старшим являлся именно Кингсман. И Шелдон предпочитал не раздражать «шефа» по мелочам, чтобы тот был податливее во время беседы.

Сперва появились израильтяне. Оба смуглые, коренастые. Зерах Яглом более утонченный и более гаденький тип по сравнению с моссадовцем Ади Леви. Цэрээушник считал, что фамилия эта — оперативный псевдоним и не собирался обременять себя лишней информацией.

Они общались, избегая имен, потому что разговор шел под запись. Турка называли Зам, Зераха — Эксперт, Ади — Представитель, Кингсмана — Оратор, хотя он впервые участвовал в переговорах, но это наименование ему перешло от предыдущего госдеповца. А Шелдону еще в ходе самой первой встречи полушутя присвоили имя Спорщик.

Начался непринужденный треп. Словно собрались парни в раздевалке. Турок чуть запаздывал, демонстрируя, что не слишком-то он и рвется участвовать в этом мероприятии, когда четверо возомнивших о себе чрезмерно много возьмутся убеждать его втянуть Турцию в очередную военную операцию. И ладно если бы это зависело только от Зама. Но ему предстояло уговорить еще Директора, который уже начал отступать от ранее достигнутых договоренностей.

Директор избегал встреч, и у его американских кураторов все чаще возникали вопросы, не действовал ли он изначально злонамеренно, подставившись под их вербовку, раз теперь не слишком боится угрозы огласки — то единственное, чем они могли на него повлиять. Отношения с ним цэрэушники заморозили на неопределенный срок, а на встречи пятерки Директор посылал своего зама, все же не отказываясь от контакта в рамках договоренностей 2011 года.

Турок вошел, кивнув всем присутствующим разом, и присел к столу с видом человека, который заглянул на минутку и спешит по своим очень важным делам. Его ноздри чуть вздрагивали, как у скакуна. То ли он запыхался, потому что все же не намеревался опоздать, то ли волновался и злился, предчувствуя, как на него сейчас будут давить и что новый Оратор припрятал в рукаве какую-нибудь подлую крапленую карту.

В прошлую встречу неуверенность турок, их нежелание начинать преждевременную операцию в Сирии привело к мятежу в стране. Сорвать американский план туркам удалось, только пригрозив ликвидировать базу «Инджерлик», а компромиссным соглашением стало возвращение к переговорам через некоторое время.

«Некоторое время» растянулось на три года, и теперь наступил, по мнению Госдепа, крайний срок и самый благоприятный момент для реализации давнего плана.

— У нас новый Оратор, — представил госдеповца Шелдон, — но вы и так успели это заметить. Мы приветствуем наших друзей и партнеров. И я бы сказал, переполняет гордость от сознания, что наше с вами общее предприятие живет и все еще актуально. А точнее, оно сейчас актуально как никогда. Пришел час Х.

— Мы готовы уйти с баз и подготовить их для наших турецких партнеров по НАТО, — взял слово Оратор. — Я считаю, что нам нет смысла ходить вокруг да около. Как успели убедиться Эксперт и Представитель в ходе операций «Щит Евфрата» и «Оливковая ветвь», угрозы для них никакой нет. Так и в данном случае мы гарантируем, что проблем не возникнет.

— Нас беспокоит, что ваши укрепленные базы перейдут к ним в руки без нашего контроля. Где гарантия, что вы не оставите там все вооружение, и вопрос в том, какое там вооружение? Не такое же, как на базе «Инджерлик»? Плюс самолеты, вертолеты, — оглянувшись на Эксперта, сказал Представитель. — Мы бы хотели иметь возможность проинспектировать, посетить в первые же дни все точки.

У Зама дернулся кадык от унизительного тона Представителя и в то же время от предвкушения. А вдруг американцы и правда бросят с барского плеча пару самолетов и вооружение по мелочи? Что им стоит? Турки ведь и деньги потеряют во время военной операции, и технику, и живую силу. Курды им крови попьют. Легко не дадутся.

— Разумеется, и речи об этом нет, — отрезал Оратор. — Такие траты не входят в наш бюджет. Ничего оставлять мы не намерены. Достаточно того, что мы оставим вам хорошо укрепленные базы и курдов, — он белозубо улыбнулся турку.

Зам отвернулся. Он не принимал снисходительного тона от неверного. Вера и традиционное воспитание были сильнее его и сильнее основ дипломатии, полученных им в университете Билькент, и специфики спецслужб, освоенной в процессе многолетней работы.

То, что ему пытались внушить американские преподаватели в Билькенте, вызывало у него глухое раздражение и противоречивые чувства. Но он смирял свой норов, чтобы добиться успеха в карьере, смекнув, что никуда теперь не продвинешься без американских идей, которые внедрялись в Турцию через такое вот обучение, телевизионные программы, кино, газеты. Надо соответствовать.

Он добился больших успехов, дослужившись до заместителя директора MIT. И снова уткнулся в американцев — хозяев жизни, которые ему, прошедшему трудный путь, указывали, как себя вести.

Шелдон решил смягчить формулировки, тем более он был здесь наиболее информированным человеком, в том числе и в плане «начинки» передаваемых туркам баз.

— Уважаемый Зам, наш Оратор не совсем точен, — он успокаивающе взглянул на возмущенного госдеповца. — Мы оставим вам и кое-что из техники, и склады с боеприпасами.

«Списанными», — мысленно добавил он. — «А то, что будет поновее, за то мы спросим турок позже. Бесплатно они ничего не получат. Дешевле бросить, чем транспортировать».

— И все-таки, что насчет инспектирования баз, без затяжек, без проволочек, вы понимаете, о чем я? — спросил Представитель. — Мы не мешаем, но в то же время должны лично убедиться.

— Вы нам не доверяете? — повернул к нему Оратор свой массивный влиятельный организм.

— Ну как вам сказать? Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Вам-то мы, может, и доверяем. А вот… — он покосился на Зама и умолк.

У турка от ярости загар волной бледности словно смыло с лица. Он вскочил и хотел было выбежать из номера, однако его остановил Шелдон:

— Я всех попрошу оставаться в рамках приличий. Вопрос мы решаем серьезный. Вам, Представитель, хочется, чтобы освободившиеся базы и территории заняли иранцы или русские? Или, может, нравится, что курды создали свое образование и вот-вот начнут выстраивать свою особую политику в этом регионе, захотят расширяться, поглядят в сторону Голанских высот, чтобы порешать водные вопросы, стоящие остро в Сирии? Для Зама и его страны курды — вопрос давно назревший, наболевший и перезревший. Плод падает им в руки, и пускай они решат свои территориальные и национальные проблемы сейчас, нежели тогда, когда курды окрепнут после боев с ИГ и начнут поглядывать в сторону турецкой границы, привлекут, чего доброго, иранских курдов для усиления, я уж не говорю про иракских и РПК, которые обязательно слезут с гор при малейшей заварушке. По всему выходит, что никого из присутствующих нынешнее положение не устраивает. Изменения грядут, и надо их проконтролировать, а не пускать на самотек. Нам вот-вот придет приказ сворачиваться и уходить. Столько потрачено сил и денег, чтобы закрепиться в Сирии, а предвыборная кутерьма выбивает из-под наших стараний табурет, и все повиснет в воздухе, а то и прикажет долго жить.

Турок, нервно подергивая плечами, вернулся за стол.

— А что с Гюленом? Мы уже давно просим депортировать его в Турцию.

Оратор призадумался, переглянулся с Шелдоном, и тот взял на себя инициативу снова:

— Мы же договорились, что в рамках наших встреч обсуждаем только проблемы Сирии и не касаемся внутренних и внешнеполитических вопросов наших стран.

— Нам бы крайне не хотелось, чтобы вы совершали необдуманные поступки, вступив с курдами в прямой контакт, — заметил Оратор, подливая масла в огонь.

— Что вы подразумеваете под «необдуманными поступками»? — сквозь зубы процедил Зам. — Мы влезем в большие траты, притом, что благодаря вашей политике последних лет у нас инфляция прыгает выше минаретов Голубой мечети. И чем мы оправдаем операцию перед населением, кроме как решением курдского вопроса?

— Нежелательно, если ваше решение курдского вопроса станут называть зверствами и геноцидом. — Игнорируя пыхтящего от возмущения турка, Оратор продолжил: — А кроме того, нам не нравится, что вы усиливаете вашу связь с Россией.

— А нам, к примеру, не нравится, что вы за две недели до нашей нынешней встречи организуете конгресс и пытаетесь примирить сирийские власти и это раковое курдское образование у нас на границе.

— Это очевидно, уважаемый Зам! — вмешался Шелдон, видя, что Оратор борзеет и турок вот-вот найдет очередной повод отказаться или оттянуть решение проблемы. — Мы готовим почву. Во-первых, наши рекомендации для сирийской власти как красная тряпка для быка, а во-вторых, успокаиваем курдов, чтобы они до последнего не верили своим глазам, когда увидят перед своим носом турецкие флаги, полощущие на ветру.

— И все таки именно сейчас, — проворчал турок. — Это же намеренная демонстрация неуважения. Вы призываете сирийцев признать курдскую администрацию на северо-востоке, воспринимать их всерьез, договариваться с ними. О чем можно договариваться с террористами?

— А вы, вместо того чтобы выполнить обязательства, натравливаете на курдов вашу протурецкую Сирийскую национальную армию. Пытались прорвать оборону около Тель-Рифаата, — не удержался Представитель. — Вместо того чтобы решить вопрос кардинально. А что касается этого конгресса, согласен с коллегой, это можно назвать убаюкиванием. Пусть YPG считают, что свято блюдут их интересы. Это для того, чтобы они раньше времени не впадали в панику. В надежде на светлое будущее под покровительством людей Оратора они не будут искать других спонсоров и покровителей, скажем, в лице того же сирийского правительства или российских сил.

— Мы их отвлекали, оттягивали от ваших границ все эти годы, давали деньги им на войну против ИГ, их это устраивало и вас. А мы надеялись на перспективу нашего сотрудничества и работали на перспективу, памятуя о договоренностях почти десятилетней давности.

Оратор заскучал. Он в отличие от Шелдона не видел никаких перспектив общения с турками. Ни с турками, ни с курдами, ни с арабами. Для госдеповца все они дикие племена, бедуины, блуждающие по своим пустынным землям, к несчастью, переполненным нефтью… А если их выдернуть с привычной почвы, они к тому же довольно агрессивны, а поскольку в большинстве своем малообразованны, то их легко настроить на любой лад, особенно если добавить в уговоры толику патриотизма и лозунги борьбы за веру. Срабатывает железно. Особенно при свержении правительств, неугодных Штатам, не желающих делиться нефтью и газом.

Израильтяне, как всегда в переговорах, все больше отмалчивались. Никогда не перегружали ситуацию излишними требованиями, но все, что озвучивали, они не просили, а требовали, последовательно и упрямо. И почти всегда добивались своего.

Однако цепкий Шелдон, к удивлению Кингсмана, продолжал раскачивать турка, где лестью, а где намеками на угрозы. У госдеповца создалось впечатление, что прозвище Спорщик Шелдон получил не случайно. Он дырку в голове просверлит и высосет мозг через коктейльную трубочку.

Уже через полчаса разговоров Кингсман, придремавший под монотонные взаимные претензии турка и Шелдона, вдруг обнаружил, что они уже смеются и чокаются соком.

— Через три месяца начнем, — решил Шелдон. — Плюс-минус месяц. Мы сверим часы уже ближе к делу. Завтра ваш священный праздник Рамадан. Мы сделаем вам небольшой презент. Не так ли, Оратор?

— Да-да, — подавил зевок Кингсман. — У нас запланированы кое-какие мероприятия. Мой коллега завтра сделает заявление о нарушении сирийскими властями режима прекращения огня в зоне Идлиба с применением химоружия.

Шелдон переглянулся с Зерахом. Эксперт кивнул. Они не так давно уже обсуждали необходимость воспользоваться снова услугами «Белых касок» для очередного химического мероприятия, вкупе с «Джебхат ан-Нусрой».

— Вам бы стоило несколько ослабить давление в Идлибе и сосредоточиться на нашей общей задаче, — вдруг проснулся Представитель, обращаясь к турку. — Ваша «Аль-Джебхат аш-Шамия»[25] продвинулись к Идлибу. Вы там завязнете и не выполните наши договоренности к августу.

— Выполним, не волнуйтесь, — поднял в примирительном жесте руки турок. — Мы люди слова.

Все остальные, сидящие за этим столом, на полировке которого отражалось заходящее над Женевским озером солнце, не поверили турку. Однако все кивали и улыбались.

Октябрь 2019 г. Москва

Егоров страдал уже несколько месяцев без тренировок по стрельбе. Он только последние недели две обнаружил, что при отдаче не болит лопатка. И, что называется, дорвался. В любую свободную минуту торчал в тире.

К тому же почти месяц не выходил на связь курд, и это тревожило, и придавало Васе пылкости в стрельбе. Если курд молчит, что это может означать? Предательство? Или его раскрыли и либо держат взаперти, либо уничтожили? Может, погиб в бою?

Запрос агенту из «Белых касок» ничего не дал. Тот сейчас работал в другом районе Сирии, и не было повода у него съездить навестить курда.

За то время, что прошло после вербовки, Егоров успел встретить в Москве семью курда и отвезти Акчан и детей на конспиративную квартиру. Их обеспечили всем необходимым, а главное, предоставили возможность передать весточку Салару, и он ответил ей, пока еще был на связи.

Василий отвозил курдянке ответ, но, посмотрев в ее черные грустные глаза, понял, что она не верит, считает ответ подделкой. Тогда в следующий раз пришлось просить связного получить у Салара письмо, написанное собственноручно, и прислать фотографию с любой газетой, на которой видна актуальная дата. Это Акчан немного успокоило, и она позволила присылать ей и детям репетитора по русскому языку, хотя до того отказывалась.

Руководство приняло решение адаптировать ее и детей к жизни в России, поскольку о возвращении речи быть не могло. Да и сам Салар просил оставить их в России. Сюда же через полтора месяца прибыл и дядя Карван.

Его доставили с базы РПК сперва в Эрбиль, а оттуда под другим паспортом он с сопровождающим прилетел в Россию. Правда, без приключений не обошлось. Дядюшка пару раз порывался сбежать. Пришлось в конце концов вколоть ему препарат, от которого он присмирел и выглядел как человек, страдающий от гипертонического криза.

Когда понял, что летит в Россию, притих, но разговаривать с контрразведчиками отказывался. Сперва Карван решил, что его арестовали, однако, когда курда перевезли к Акчан и детям, он сменил гнев на милость.

Говорить о жизнедеятельности РПК он все равно не стал, но молодой оперативник, находившийся с курдами, с облегчением сообщил, что «этот дед хотя бы перестал дымиться как старый, недовольный жизнью дракон». До этого он курил столько, что жена оперативника заподозрила, выветривая на балконе его костюм и куртку, что муж посещает притон.

Егоров отслеживал в августе информацию из Турции и Сирии, памятуя о сроках, обозначенных переговорщиками в Женеве. Но только к пятому августу началось какое-то движение в стане Анкары.

Туда прибыли американцы и начали вести пространные переговоры, в результате которых создали центр совместных операций, чтобы организовать буферную зону на головах у курдов. Зачем им вообще дополнительные центры и договоренности, если они и так союзники по НАТО и могут решать все эти вопросы в рамках Северо-атлантического альянса? А для того чтобы не привлекать для обсуждения других участников альянса, которые заведомо против подобных действий. Зачем буча в прессе со стороны Европы, если можно ее избежать таким примитивным способом — договоренности вне рамок НАТО.

Коммюнике переговоров гласило, что речь идет о сорока километрах вглубь Сирии. Мнение арабов на этот счет спрашивать, разумеется, никто не планировал. И снова американцы заявили, что будут поддерживать курдов, тем самым успокаивая их, путая, сбивая с верного курса.

Хотя Россия, уже зная о сепаратных переговорах, семафорила YPG, что пора бы, ребята, прийти на поклон к сирийским властям. Те вас, конечно, не приласкают, однако примут блудного сына. Но курды упрямствовали.

А тем временем после августовских переговоров в Анкаре турки заявили во всеуслышание, что подготовка к военной операции на севере Сирии почти завершена.

Вася в один из дней снова забрался в тир в обеденный перерыв, но его выдернул оттуда встревоженный Говоров. Несмотря на довольно теплую осень, он прибежал за напарником в куртке, завернувшись в шарф до ушей.

— Шеф зовет, срочно! — прогудел он через шарф. — Срочно! — добавил он страшным голосом, заметив, что Василий вознамерился дострелять обойму.

…Ермилов выглядел взволнованным. Увидев майора, он даже не стал привычно отчитывать за то, что тот торчит в тире.

— Турки начали операцию «Источник мира». Бомбят приграничные города. Вчера еще пришло сообщение от Салара об этом. Жив курилка!

Василий, не дожидаясь разрешения, в растерянности плюхнулся на стул.

— Как же? Мы же передали все сведения на этот счет.

— Всему свое время, — не слишком уверенно сказал Ермилов. — Дипломаты должны теперь подключиться. А ты что хотел, чтобы они предъявили факты о сепаратных переговорах до того, как началась операция? Нам могли ответить: да мало ли кто там о чем договаривался. Статус-кво соблюдается. Все на своих местах. А теперь уже по факту другой разговор пойдет.

— Курдов успеют перебить… — скривился Василий. — Как бы наш там не пострадал.

— Им раньше надо было думать, с кем связываться, кого брать в покровители. А как тебе названьице операции в американском стиле?

— Нам тоже надо так. Скажем «Березовая ветвь», в том смысле что всыпать им березовой каши, и вся недолга.

* * *

За остальными событиями с девятого по четырнадцатое октября несколько человек в доме два, кто был в курсе весенних событий и сговора США и Турции, наблюдали по новостям, только догадываясь, что остается за кулисами внешних реакций той или иной страны, всплывающих мутными айсбергами на поверхности общего беспокойства.

В Европе вообще не понимали, что там делят американцы, турки и русские, но на всякий случай дружно возмущались действиями Анкары, как эхо повторяя выступления американцев по данным вопросам. Европейцы напоминали зрителей на теннисном матче, которые едва успевают уследить за быстрым мячом, перелетающим через сетку от одного мощного игрока к другому. Вправо-влево, вправо-влево…

Американцы формально дали согласие на операцию, вывели из района боевых действий своих людей, но вдруг начали твердить, что все это «плохая идея»…

Как помнил Егоров, такое развитие событий обсуждалось и утверждалось заговорщиками в Женеве, чему доказательством служила аудиозапись, да и раньше, в Вене и Риме. Места встреч Егорову удалось установить неимоверными усилиями, перелопатив горы информации, воспользовавшись феноменальной памятью Говорова, по косвенным сведениям о перемещениях по миру госдеповца, Шелдона, Яглома и других.

Одобрить, затем пожурить, а дело-то будет сделано. США со своим «неодобрением» в стороне, а базы заняты турками. Однако что-то у турок пошло не так…

Полетели наши дипломаты в Турцию, начались интенсивные телефонные переговоры, а затем, как догадывался Егоров, состоялся звонок одного верховного руководителя другому, решивший исход дела. Шах и мат.

За три дня курдам удалось осознать, что земля горит в прямом смысле под ногами. Помчались договариваться с ненавистными сирийскими властями. И тут без нашей помощи не обошлось. Зная, что вопрос решится так или иначе мирно благодаря собранным российскими военными контрразведчиками фактам, все же не стали курдов успокаивать, а напротив, подтолкнули к переговорам с властью. Как увещевали сирийцев, отказывающихся поначалу защищать предателей, сказать сложно. Наверное, объяснили, что их обиды лучше отложить куда подальше. А то пока они будут обиженно сопеть, турки под шумок займут все ключевые позиции на севере, и базы в том числе, и тогда их долбежкой не выбьешь.

Намек поняли, и арабы метнулись на всех парах на север в воскресенье, а в понедельник заняли несколько подконтрольных YPG городов.

Увидев решительно настроенных сирийцев в бинокль, руководитель Турции вдруг начал утверждать, что Манбидж с самого начала собирался передать «его настоящим арабским хозяевам».

В какой момент состоялся судьбоносный разговор двух верховных, когда удалось России выложить козыри на стол, история умалчивает.

Однако уже в среду пятнадцатого октября американцы, оставившие базы сперва целыми и невредимыми, вдруг в панике и спешке начали бомбить их, в том числе и собственную базу около бывшего цементного завода в провинции Ракка.

Как высказались официальные американские представители по этому поводу: «Такой сценарий применяется в случае крайне неблагоприятных обстоятельств». Что могло заставить рачительных американцев разбомбить собственную технику, склады боеприпасов? Информация, полученная ими от Зама, что дело провалено, русские предъявили разоблачительные материалы и пообещали их обнародовать, если турецкие вооруженные силы попробуют занять базы.

Американцы спешно эвакуировали и другие базы, которые ранее, видимо, не планировали оставлять туркам. В провинции Хасака они уничтожили на базе и взлетно-посадочную полосу. Сжигали мосты американцы.

Уже во вторник сирийцы зашли на базу в Манбидже. На следующий день, когда американцы отбомбились, уничтожая матчасть, предназначенную туркам, сирийцы заняли и остальные базы. Хотя об этом Василий узнал позже и практически при непосредственном участии…

Еще четырнадцатого октября Ермилов вызвал Василия и с довольным лицом загадочно спросил:

— И чего мы сидим, кого ждем?

Вася оглянулся, подумав, что позади него на диване в кабинете еще кто-то сидит.

— Я к тебе обращаюсь, — забавлялся Ермилов. — Бери свой тревожный чемоданчик и чеши-ка ты, Василий Стефанович, на аэродром «Чкаловский». Нам нужны свои глаза на тех базах. Саперы все уже проверили. Надо все прошерстить до сирийцев. Там есть наши ребята, но мне хотелось бы понять, куда во всей этой кутерьме делся наш Салар. Ведь по американскому плану он должен был оставаться на одной из баз с группой курдов.

— А турки нас бомбить не начнут? — Василий пошевелил лопаткой. — У меня, конечно, есть вторая лопатка. Но они мне обе одинаково дороги.

— Так ты не высовывайся из окопа, — пошутил Ермилов. — Насколько мне известно, там все фактически закончилось. Ты же догадываешься, какие страсти кипят в том котле, отдельные взбулькивания еще будут происходить, да и турки в силу национальных черт вряд ли в состоянии резко выплюнуть овцу из пасти тогда, когда уже вовсю выделяется желудочный сок. И все-таки. Выплюнут. День-два, и все заглохнет, а далее придут к совместному с Россией решению, удобоваримому для турок, чтобы им сохранить лицо. Но все же ты там поаккуратнее. Твое представление к медали подписали, и мне надо, чтобы тебя наградили в добром здравии.

— Медали? — переспросил Василий. — Какой медали?

— «За отвагу». Это за твои стрелковые умения, проявленные там, в Сирии. У тебя ведь первая госнаграда? Поздравляю, — Ермилов пожал руку смутившегося Василия.

Октябрь 2019 года. Сирия

По дороге в «Чкаловский», Егоров попросил водителя завезти его домой, где оставил записку Виктории. К ПМ, который получил на работе, добавил еще «Беретту» из домашнего сейфа. Снайперская винтовка хранилась на службе, но ее он решил не тащить.

Василий сберег куртку, подаренную ему спецназовцем весной после ранения, и теперь щеголял в ней и в потертых штанах, доставшихся от Горюнова. Выглядел бывалым бойцом. Выехали из Хмеймима на рассвете, еще затемно. Егорова подвезли на бронированной машине военной полиции на самую разбитую американцами авиабазу в Аль-Кулаибе. Он выбрал ее не из-за того, что хотел поглазеть на разрушения, а потому что именно здесь должен был оставаться Салар с несколькими курдами, участь которых решили бы турки.

Передумал ли Салар в последний момент? Может, бежал вместе с американцами, догадываясь, что планам турок не суждено сбыться? Указания на этот счет Центр ему не давал, предложили действовать на свое усмотрение. По ситуации.

Василий обошел воронку во дворе базы.

— Эй, товарищ… — кричавший и не мог разглядеть на плечах Егорова звездочки на отсутствующих погонах. Но поскольку вид у Василия авторитетный, а тут случайные люди по базе не ходят, кричавший сапер с щупом и металлоискателем в руках добавил на свое усмотрение: — Полковник! Туда не ходите, мы там еще не все проверили.

Он указывал на один из уцелевших ангаров. Егоров обогнул его, пройдя по периметру.

Октябрьское солнце припекало и слепило глаза. И хоть Василий надел солнцезащитные очки, он не сразу углядел силуэты в камуфляже, стоящие у одного из ангаров. Свернув в тень, где зрение чуть восстановилось, Егоров рассмотрел, что там довольно представительная компания военных. Они смотрят куда-то вниз и явно крепко озадачены.

Одна из фигур показалась смутно знакомой. Затем еще одна.

— Эй, Василь, это ты там, что ли? — окликнул его хрипловатый голос от группы офицеров.

— Ну конечно, Горюнов, — проворчал Егоров себе под нос, — кому бы тут еще быть впереди всех. И Зоров, похоже.

Они пожали друг другу руки, когда Горюнов, отделившись от группы военных, приблизился. Зоров, с кислой физиономией стоящий в стороне, только взмахнул рукой в приветственном жесте.

— Что там? — Василий видел по их лицам, что находка неприятная. — Заминировали?

— Курды, — негромко пояснил Горюнов.

Привычной ироничности полковника как не бывало, и Василий уже скоро понял, отчего Петр впал в такую задумчивость.

Около воронки роились мухи, это траурное облако указывало, что под ним трупы. На жаре они стали быстро разлагаться. Из ямы раздавались неприятные и странные звуки.

— Что это? — спросил Егоров шепотом.

— Мышцы сокращаются, газы выходят, — пояснил более опытный в таких делах Петр. Ему здесь в Сирии приходилось не однажды видеть подобные страшные натюрморты, в прямом смысле слова. — Среди этих курдов и наш приятель может оказаться, — Горюнов отвел Василия в сторону. — Опознать их не представляется возможным. Слишком изуродованы.

— А как ты определил, что это курды?

— Шаровары вон у того традиционные, видишь?

— Да не горю желанием туда смотреть, — Вася зажал ладонью нижнюю часть лица, борясь с тошнотой.

Петр казался седым из-за пыли, осевшей на коротких черных волосах. Он достал сигареты, отмахнувшись от мух, которые атаковали всех собравшихся около воронки, ставшей коллективной могилой.

— Сколько их там? — Егоров отвернулся, впервые порадовавшись, что Горюнов курит, табачный дым хоть как-то забивал запах.

— Здесь трое. Я знал, что ты уже летишь, но не стал терять время. Сейчас подъедет док из нашего госпиталя.

— Погоди… — перебил Василий. — Что значит «здесь»? А где еще?

— Вон за тем ангаром четверо. Тех расстреляли, — Горюнов многозначительно посмотрел на майора. — Вот так-то. То ли они тут друг друга перебили, а других накрыло во время бомбежки, то ли их янки прикончили, перед тем как покинули базу. Тогда это напоминает времена фашизма, когда гитлеровцы, покидая объекты, расстреливали обслугу, опасаясь, что та раскроет их секреты.

— В любом случае, гнусно. Военная прокуратура будет наша или сирийская?

— Наверное, совместное расследование. В любом случае, Зоров все сфотографировал и сделал видеосъемку с привязкой к местности. Надо будет дождаться машины, трупы упакуют, вернее, то, что от них осталось… Ты видел их модули? Неплохо янки жили. Кондиционеры до сих пор работают.

— Да мне вообще-то необходимо тут везде полазить. Пофотографировать. Ты же понимаешь — ДВКР все здесь интересно.

— Ты гляди под ноги. А то еще и тебя паковать в мешок мне неохота.

— Что за врача ты ждешь из Хмеймима? Он не будет потом трепаться?

— Подписку возьмем, — весело пообещал Горюнов. — А Зоров еще одну. Он теперь злой. Мироша траванулся несколько дней назад. Доктора местные его хотели в больничку упрятать, объявить карантин. Я его еле отбил, привез местного докторилу, он тут же дал Мирону свою пилюлю, и хляби небесные закрылись на обеденный перерыв. Они тут лучше знают свои болячки и не паникуют. Но на докторов из нашего госпиталя Зоров затаил.

Василий побродил по территории, где уже можно было, пофотографировал и пошел посмотреть на место расстрела. У стены ангара лежали тела довольно молодых парней. Среди них Салара точно не было. Они застыли в таких позах, словно шли вдоль стены, а сзади кто-то полоснул из автомата. Только один, шедший позади остальных, по-видимому, обернулся. Он лежал чуть в стороне.

— Документов не нашли? — спросил Василий у приблизившегося Зорова.

Тот покачал головой.

— Ничего — ни часов, ни цепочек, — Мирон был в резиновых перчатках и все равно держал руки чуть наотлет, подальше от чистенького камуфляжа. — Думаю, те трое расстреляли этих парней. А потом прилетела авиация и… — он махнул рукой.

— Здесь нам, в общем, делать нечего, — подошел Горюнов, пиная смятую жестянку от пепси. — Давай смотаемся на другую базу.

Пока они шли к машине, полковник пояснил:

— Тебе же надо составить полное впечатление. На других разрушений меньше. Практически все цело. И там забавные послания они нам оставили, в основном ненормативная лексика. Они ушли в Иракский Курдистан, их тут гнилыми помидорами местные закидывали. Мы с Зоровым тоже парочку им вслед запульнули. Наши вертушки уже вчера прилетели на их бывшую авиабазу в Эт-Табке. Только вертолеты там и могут сесть. Еще со времен боевых действий все в запустении, разбомбленное. Для американцев курды аэродром в Табке отбили, но янки ведь не советские войска в Афганистане, ничего ремонтировать и строить для местных не стали.

Они подошли к тому самому многострадальному джипу Горюнова. Его, конечно, подремонтировали, но джип выглядел большим пыльным израненным зверем, только пулевые отверстия загрунтовали и стекла вставили.

Так же на полике перед задним сиденьем перекатывались консервные банки, но, памятуя о недавнем отравлении Зорова, аппетит у Василия поугас. Чем он там потравился? Не полковничьими ли запасами?

Горюнов вырулил на дорогу с базы и пристроился за бронемашиной военной полиции, двигавшейся в том же направлении. Он придерживал руль двумя пальцами, поворачивался то и дело к Егорову, устроившемуся на заднем сиденье вместе с Зоровым.

Василий нервничал от такой манеры водить, но Зоров, как видно, уже смирился, привык, на фортели полковника не реагировал и даже подремывал.

— На тех базах, что они оставили раньше, мы кое-что нашли, — подмигнул Горюнов. — И документы, и компьютерные серверы… Большую часть уже перевезли в Хмеймим, потом поглядишь. Это все по нашей контрразведывательной теме. Мы американцам вслед платочками с Зоровым тоже помахали.

— Долгие проводы — лишние слезы. Турки во время своей предыдущей операции «Щит Евфрата» заняли территории между Африном и Манбиджем. Они как относятся к нашим перемещениям? — Вася судорожно поискал ремень безопасности, когда Горюнов очередной раз обернулся к нему, бросив руль.

— Да чихали мы на них! — беспечно ответил полковник.

— Они тебя поймают и на кол посадят, — приоткрыв один глаз, сонным голосом пробубнил Зоров.

— Не каркай, отравленный ты наш! «Маруся отравилась…» — пропел он фальшиво. — Живы будем, не помрем. Курды им операцию «Вулкан Евфрата», а турки «Щитом Евфрата» прикрылись, чтобы их лавой в шароварах не забрызгало. А под этим щитом прикрыли свои делишки на территории Сирии. В том числе махинации с ИГ.

— Слушай, янки же знали, что тут курды остались… — Егорова никак не отпускало зрелище жутких трупов на дне воронки.

— Не факт. Те, кто бомбил, обычные исполнители, с вероятностью девяносто девять процентов они не знали, — возразил Горюнов. — А вот этот расстрел… Как я думаю, Салар решил до последнего действовать по плану, предложенному ему американцами. Курда понять можно. Какая у него альтернатива была на тот момент?

— Сегодня надо запросить ДНК его дяди. Думаю, детей пока не стоит беспокоить на этот счет, жене раньше времени тоже сообщать не станем, — Василий смотрел в окно, загрустив. — Мы долго будем кататься? Я сегодня с самолета, с корабля на бал.

— Устал, мальчик, — мгновенно отреагировал Горюнов. — А придется поработать!

— Только потому, что ты полковник, не отвечу тебе во всей полноте! — Вася хмыкнул. — Балабол!

— Мы сейчас едем уже по направлению к Хмеймиму. Но стоим, так сказать, в начале векторного отрезка, хоть медленно, но продвигаемся. Погоди-ка, — он услышал сигнал спутникового телефона. — Да! — рявкнул он в трубку, словно докрикивался до звонившего ему человека безо всякого телефона.

Зоров испуганно вздрогнул и схватился за автомат, стоящий около его колена. Но увидев, что полковник просто разговаривает, откинулся на спинку сиденья. Однако почти сразу, заметив выражение лица Горюнова, подался вперед.

Петр слушал с напряженным лицом, остановившись посреди дороги. Их объезжали редкие машины и гудели.

— Ты пока оставил все как есть?.. У нас нет времени дожидаться судебных медиков, их песчаные лисицы и мыши на сувениры растащат. Ну что-что! Возвращаемся. Жди.

Полковник тут же развернул машину. Зоров и Василий смотрели на него, прожигая затылок незаданными вопросами.

— Док приехал сразу после нашего отъезда и пока возился с теми трупами около ангара, сапер нашел еще одного, между двух габионов[26] чуть прикопанного. Сапер думал, что там «лягушку»[27] поставили, ан нет. То, что откопали, уже не прыгает. Труп, как сообщил док, со следами пыток.

Все в машине подумали об одном — не Салар ли это?

— Что он, собственно, нам сообщил такого ценного, чтобы за это убивать? То, что Доктор придет и всех усмирит, или как там? — Зоров вытащил из-под ног бутылку с минеральной водой и протянул Егорову.

— Почему ты решил, что это он? — раздраженно спросил Горюнов. — Хотя, конечно, все может быть.

Они не успели далеко уехать от Аль-Кулаиба и вернулись за полчаса. Труп до их приезда доктор оставил в могиле, велев бойцам накрыть его от солнца куском брезента, подцепив за края двух габионов.

Первым под брезент зашел Горюнов, а выйдя, сплюнул и достал сигареты.

— Можно не посылать за образцами ДНК. Это он.

— Кто «он»? — встрял любопытный доктор. Крепкий, лысоватый мужичок в камуфляже и перчатках на руках.

Егорову показалось, что это тот самый, что оперировал его после ранения весной. Но сейчас его больше занимал труп. Он нырнул под брезентовый навес и в полутени рассматривал нечто, слившееся по цвету с серо-коричневой землей.

— Что у него с лицом? — спросил Егоров. — Почему оно как будто коркой покрыто?

Доктор попросил закурить у полковника. И только закурив, сказал:

— Он был окровавленный, и кровь еще не высохла, когда его прикопали, вот земля и налипла. Хотя здешний грунт — это скорее каменистый песок. Я думаю, хотя, конечно, это покажет вскрытие, что похоронили его еще живым…

— Вася, сфотографируй, — попросил Горюнов.

Его голубые глаза глядели устало и грустно. Курить он стал еще чаще. Зоров и вовсе не пошел смотреть на останки Салара. Он сел на невысокий бетонный куб и стучал пятками ботинок по бетону, подкидывая в руке камешек.

Однако он не просто так загорал, пока Василий, скрутив все в себе в жгут — и внутренности, и нервы, чтобы не случился конфуз, залез под брезент. Сфотографировал со вспышкой, а затем попросил брезент убрать, хотя от солнца фотографии, скорее всего, получатся словно засвеченными.

— Я вот что думаю, — Зоров пригладил свои и без того идеально уложенные волосы. — Если тут в модулях работают кондиционеры, электричество есть… Сами кондиционеры не утащили, а видеокамеры?

— Мне не попадались, — Горюнов завертел головой, а потом двинулся к уцелевшим ангарам и модулям, разглядывая точки, в которые из его опыта стоило бы воткнуть камеры.

Он нашел несколько опустевших гнезд из-под камер с пучками проводов, оставшихся после того, как камеры с мясом вырвали. Полковник исчез из поля зрения Егорова. Вася взял бутылку воды у Зорова и жадно отпил больше половины, борясь с очередным приступом тошноты.

— Василь! — крикнул откуда-то издалека Горюнов.

Егоров пошел на голос. Солнце уже крепко напекло макушку и загривок. Одурительный калейдоскоп из мертвых тел и впечатлений слегка выбил его из колеи. Но, увидев, куда указывает Горюнов, почувствовал, что усталость как рукой сняло. Под самой крышей в тени поблескивала камера. Оглянувшись, Василий прикинул ее обзор, попадавший примерно на тот участок, где лежали расстрелянные курды.

— Как будем снимать?

— Вот и я о том же. Поэтому они ее и не забрали, — Горюнов задрал голову и рассматривал пятиметровую стену. — Однако обстреляли. Приглядись, видишь сколы на бетоне? Вопрос, обстреляли до или после произошедшего здесь? В таких обычно есть карта памяти. Может, соорудить пирамиду? Зорова вниз поставим для устойчивости. Он монументальный!

— Лучше что-нибудь понадежнее. У саперов есть наверняка.

— Мыслишь в правильном направлении, — Горюнов свистнул, как мальчишка-хулиган, командиру саперов. — Серега! У тебя есть алюминиевая лестница?

Наверх послали самого молодого сапера, как самого легкого, заставив его снять бронекостюм ОВР[28], затем и охлаждающий жилет. Только в таком можно работать по сирийской жаре.

— Она разбита, товарищ полковник! — крикнул он сверху. — Пуля вот сплющенная, — он скинул ее в пыль под ноги Егорова, придерживающего лестницу вместе с командиром саперов. Поковырявшись узкогубцами в отверстии, где была закреплена камера, сапер ее извлек, осмотрел и сообщил: — Вам повезло. Здесь есть небольшая карта памяти, и она цела. Так-то трансляция шла на пост дежурного или кто у них здесь этим заведовал. Вы держите там, полковники, а то я загремлю сейчас и кости переломаю.

— Держим, держим, — пропыхтел Василий, так как лестница норовила соскользнуть по песку и камням, как на шарикоподшипнике.

— Ну? — Горюнов забрал камеру и понес в свою машину. Зоров и Василий устремились следом.

Чемоданчик с ноутбуком и кардридером был у Зорова. Он занялся картой памяти.

Распахнув двери, Петр сел на порожек с водительской стороны, покуривая и ожидая, когда Мирон разберется. Вася считал следы от пуль по бортам машины и качал головой.

— Есть! — воскликнул Зоров. — Идите сюда. Гляньте-ка, камера запечатлела даже тот момент, когда ее расстреливали. Я всего на десять минут назад отмотал.

— Давай хоть на час, — предложил Горюнов, упершись руками в чуть согнутые колени, как запыхавшийся футболист.

Установленный на заднем сиденье ноутбук в тени не так перегревался, и в тени хоть что-то можно было разглядеть на экране. Вася, сунув руки в карманы, стоял чуть позади, гадая, что они сейчас увидят.

Зоров поманил его рукой. Вася, обняв за спины Мирона и Горюнова, склонился над ними, выглядывая поверх их голов.

— Шайтан! — только и сказал полковник.

— Они расстреляли и тех троих. Наверное, посчитали, что все курды заодно с Саларом, — сказал Зоров.

— А вот и его выносят, — осипшим голосом прокомментировал Василий.

— Волокут, — холодно уточнил полковник. И снова выругался, теперь уже по-арабски. Отошел в сторону. — Непонятно, на чем он прокололся? Наверное, все же всплыла история с погибшими курдами от одного меткого стрелка, — он взглянул на Егорова.

— Или его застукали, когда он последний раз выходил с нашим человеком на контакт и передал информацию о начале операции.

— А он передал, — понимающе покивал Петр.

— Как считаешь, он перед смертью все им рассказал? — Это в самом деле волновало Егорова.

Горюнов долго молчал, а потом все же ответил:

— Этот Салар не вызывал у меня симпатии. Однако, когда мы с тобой с ним разговаривали второй раз… Не знаю. С учетом, что у нас его жена и дядя, думаю, он принял страшную и героическую смерть. Будем говорить о фактах — и это хорошо видно на записи — с ним поквитались не курды. Остальных убили как свидетелей, с одной стороны, и как возможных пособников шпиона — с другой.

— Когда они его тащили, заметны конвульсии, — некстати выдал Мирон, продолжавший смотреть на экран.

— Братцы, вы еще здесь? — подошел к ним доктор. Зоров захлопнул ноутбук. — Я там еще кое-что нашел. Перед тем как тех ребят разбомбили, их пристрелили.

— Да мы уже в курсе, — Горюнов протянул руку доктору, потряс ее и попросил вкрадчиво: — Ты уж дождись вертушку. Они трупы заберут.

— А упаковывать их кто будет? — у доктора вытянулось лицо.

— Ты, дорогой, — Петр ободряюще похлопал его по плечу. — Вон, может, саперы пособят, а нам ехать надо. У нас еще дел невпроворот. И на базе их надо в холодильник положить до приезда экспертов из Москвы. А то им смотреть нечего будет.

— Эй-эй! — замахал руками доктор, но понявшие, что надо сматываться, Зоров и Вася уже уселись в джип, а Горюнов, помахав ручкой, быстренько обогнул машину и плюхнулся за руль.

— Заскочим все же в Манбидж, чтобы Васе потом специально не мотаться, — Зоров обхватил подголовник пассажирского кресла и выглядел расстроенным.

Горюнов хмурился и ничего не отвечал. Через час дороги он врубил арабскую музыку на полную катушку. Василий хотел было попросить урезать звук, но Мирон тронул его за руку и покачал головой.

Тогда Егоров в расстроенных чувствах взялся за консервы. А через пятнадцать минут жутких завываний из магнитолы Горюнов успокоился и, прижавшись к обочине, попросил ему тоже «консервину» открыть.

Василий успел подремать после перекуса, когда его растолкал Зоров.

Впереди по курсу джипа торчали вышки связи на подъезде к базе американцев рядом с Манбиджем. Затем потянулся забор с колючкой, бетонные блоки. Все серо-бежевое, в том числе и габионы, окружающие вышку наблюдателя и почти все постройки.

Спешно американцы бежали. Оружие, компьютеры, средства связи побросали. Егоров заглянул и в их госпиталь, где валялись на полу несколько пластиковых мешков с донорской кровью рядом с деревянными столами, вызывающими отчего-то ассоциации с моргом. Наверное, из-за того, что день не задался с самого утра.

Во дворе стояли пустые картонные коробки, а некоторые даже нераспакованные, с присланными из Штатов запасами консервов. Василий фотографировал все. И кучи пепла с блестевшими в золе компьютерными платами, и госпиталь, и оставленные надписи по-русски… Эту базу американцы использовали для координации работы коалиции.

Вася подобрал с земли несколько черных мишеней с разной величины силуэтами на одной и той же картонке, рассчитанных на тренировку по стрельбе с разных расстояний, в том числе и для работы снайпера.

— Твоя тема? — подкрался бесшумно Горюнов и заглянул через плечо. — Поехали. К ночи только будем в Латакии. Туда пилить еще почти шесть часов.

Егоров не сразу понял, что Латакию Петр упомянул не случайно. Они добрались до этого приморского городка рядом с базой Хмеймим уже в темноте. Скудно освещенный город с оживлением на центральной улице, с небольшими магазинчиками семейного бизнеса без витрин и даже без стен по фасаду вообще, словно обычные склады — с мешками фруктов, стоящими частично внутри, частично на тротуаре. Но попадались и торговые центры побогаче. Кафешки и рестораны, палатки со специями и шаурмичные около которых на пластиковых стульях сидели местные, попыхивая сигаретками и коротая еще жаркие вечера.

— У него тут нора, — шепнул Зоров и кивнул на спину Горюнова.

— В каком смысле?

— Я все слышу, — подал голос полковник, сворачивая с центральной улицы.

— Своего рода конспиративная квартира, но только для него одного. Он здесь с агентами встречается, со своими дружками из Ирака, — посмеиваясь, уже в полный голос рассказывал Зоров. — На базу их не протащишь. И алкоголь там не приветствуется.

— Вот так и спалил меня, — вздохнул Горюнов. — Чего мы будем куковать в модуле, как три кукушки, не уместившиеся в одних часах? Переночуем, искупаемся и поедем в Хмеймим. Может, уже эксперты из Москвы прилетят. Хотя нового мы ничего не узнаем. Разве что спецы поработают с видеозаписью, чтобы морды этих упырей увеличить.

Квартира в Латакии оказалась в замызганной пятиэтажке, на четвертом этаже. Во дворе сидели соседи, шумно приветствовавшие по-арабски Горюнова, которого называли Кабиром. Он пожал им руки, передав Егорову пакеты с продуктами, которые они купили по дороге в маленьком магазинчике.

— Чего они хохочут? — негромко поинтересовался у Зорова Василий.

— Говорят, что он гостеприимный хозяин. Меня они знают, — Мирон тоже заговорил по-арабски, и раздался новый взрыв хохота.

Один из сирийцев метнулся в подъезд и вынес в тазу штук шесть рыбин, кажется, сибаса. Таз перекочевал в руки Мирона. Он брезгливо морщился, глядя на вяло толкавшихся лбами друг о друга рыбин, но вежливо улыбался. Кабир дал денег рыбаку. Как успел заметить Егоров, с десяток зеленых тысячных купюр сирийских фунтов. Юноша обрадовался.

— Это примерно тысяча триста на наши деньги, — пояснил Мирон. — Пошли, я хоть душ приму. А то ощущение, что песок забрался даже в мозг и шуршит между извилинами.

— Были бы извилины, а песок начистит их до блеска, — начал снова шутить Горюнов. Пообщавшись с сирийцами, он вроде начал оттаивать.

В маленькой квартирке из двух комнат, где пахло, как в казарме, оружейной смазкой, табаком, кофе и одеколоном, Петр ушел на кухню и принялся готовить рыбу, ловко разделав ее десантным ножом.

Василий, сонный, встал в очередь в ванную, прислонившись спиной к бетонной стене, где было чуть прохладнее. Над дверью ванной располагалось матовое зеленое стекло, на котором мелькали блики воды.

Старенький кондиционер только включили, и он тарахтел, как трактор, поставляя в квартиру пока теплый воздух с привкусом мокрой пыли. Его тут отродясь не чистили, и можно схватить легионеллёз. Но Егоров старался об этом не думать и пресечь поток кровавых картинок, ползущих по сетчатке прикрытых глаз так же, как ползли по стеклу над ванной водяные блики.

После душа слегка прояснилось в голове. Можно было почувствовать, что ты человек и что ты живой человек, а не лежишь там вместе с парнями в той воронке, как в братской могиле. И эта мысль «Я жив!» вызвала такой зверский аппетит, что Василий умял целую рыбину, даже не заметив костей.

— Котяра, — по-отечески похвалил Горюнов удовлетворенно и выставил на стол бутылку арака.

— Я не буду эту анисовую дрянь! — возразил Зоров, деликатно выкладывающий частокол из костей по краю тарелки.

— А есть и нашенская, — не растерялся полковник и бухнул непочатую бутылку, выудив ее из-под стола.

— Не пей с ним, — посоветовал Мирон. — Его не перепьешь.

— Да я и не задавался такой целью. — Василий хлопнул рюмку водки, заел ее салатом из помидоров и огурцов, нарубленных крупно, от души с луком и дольками зеленых мандаринов.

К удивлению майора, Горюнов купил целый пакет мандаринов с абсолютно зеленой шкуркой, но, как выяснилось, спелых и поразительно сладких. Уже начинался сезон цитрусовых. Пока сегодня мотались по городам и весям Сирии, Егоров видел много зацветших деревьев, покрытых фиолетовыми, розовыми и белыми цветами, мясистыми и наполнявшими воздух дурманящим ароматом.

— Я на боковую, — с трудом произнес он.

Глаза слипались. Вася добрел до спальника, расстеленного на полу, плюхнулся на него, повернулся к стене и тут же засопел.

— Младенец! — сказал о нем Петр. — Выпить не с кем. — Он закупорил бутылку и спрятал ее в холодильник.

— Любишь ты кого-нибудь напоить, а потом сидеть напротив и в глаза заглядывать. Что за удовольствие? — с затаенной обидой выдал Мирон. — Сам ведь как слон толстокожий. Все правила нарушаешь, плевать тебе на конспирацию, законы контрразведки. Живешь как нелегал до сих пор. Все соседи знают, что ты сюда русских водишь. Донесет кто-нибудь боевикам. Накроют тебя здесь…

— Пошли спать, утонченная натура.

Зоров занял плацдарм на диване, Горюнов, черный от загара, морской звездочкой раскинулся на большой кровати в спальне на белой простыне на правах хозяина. К звукам кондиционера присоединилось акапелльное похрапывание.

* * *

Через два дня после приезда Егорова в Сирию турки прекратили боевые действия. А уже двадцать второго октября был заключен меморандум между Россией и Турцией о совместном русско-турецком патрулировании буферной зоны, отведении курдов из нее, но уже под контролем России и с гарантией безопасности.

А тем временем сирийцы все больше восстанавливают контроль над собственной территорией. Только еще остаются американские базы на нефтяных месторождениях, где американцы приросли, как навозные жуки, и тянут ресурсы из чужих недр. Все в русле старых и недобрых ковбойских фильмов, пропагандирующих силу и наглость.

В отместку за неудачу в реализации сепаратных договоренностей Штаты в эти же октябрьские дни признали геноцид армянского народа турками, чего не делали десятилетиями. Нажали на очередную больную мозоль Турции.

Октябрь 2019 года. Москва

У Егорова перед глазами еще стоял пляж Сахра абъяд с белыми слоистыми скалами, расположенными по берегу и торчащими прямо из бирюзового моря, как куски слоеного торта. Там под ногами хрустела галька вперемешку с ракушками и клешнями крабов. Попадались и опустевшие панцири морских черепах, словно им надоела война, они сняли камуфлированные доспехи и голышом ушли купаться.

Но больше всего на берегу валялось мусора. Когда-то красивое, место отдыха опустело и заросло банками из-под газировки, пакетами и еще бог знает чем.

Да и сама Латакия зарастала мусором. Горюнов, когда выехали со двора и проехали чуть вперед по улице к морю, и сам выбросил на пустыре пакет с мусором.

Искупавшись в бодрящей прохладной воде, они вернулись на базу, куда уже в самом деле прилетели эксперты из Москвы…

Но теперь за окном стояла сырая московская затянувшаяся осень, не пускавшая в город снег. И сирийскими мандаринами, и жареным средиземноморским сибасом не пахло. Так же, наверное, сейчас в окно смотрела и Акчан, думая о Саларе.

Вчера Егоров съездил к ней с этим тяжелым известием. Фотографию, которую он захватил с собой, ему, к счастью, доставать не пришлось. Она поверила. Сидела с каменным лицом, и вряд ли ее тронули слова, переведенные оперативником, приставленным к ней, что Салара наградят, а дети их ни в чем не будут нуждаться. Дядя Карван завыл в голос и стал рвать на себе волосы, узнав о гибели племянника. И только дети, кажется, ничего толком не поняли…

Ноябрь 2019 года. Москва

Егоров дремал у телевизора, а присмиревшего Валерку усадили за уроки. В вазе на столе лежали мандарины, уже спелые сирийские, привезенные Горюновым из очередной командировки в Сирию. Вот ведь не поленился, захватил и для Василия целую коробку и сам завез. Как только адрес узнал? Ручки Вике целовал, обаял ее совершенно. Вася его еле вытолкал.

Валерка только что бегал по квартире, нацепив отцовскую медаль на футболку, и пластиковыми оранжевыми пулями расстреливал из коридора тапок отца, повисший у того на кончиках пальцев. Один меткий выстрел сорвал тапок, мягко шлепнувшийся в экран телевизора. Тогда Егоров восстал из кресла, и тапок шлепнулся уже не мягко по Валеркиной заднице.

— Сам же его учишь стрелять, — вступилась Вика за насупившегося сына и усадила его за уроки, а медаль отобрала и велела Васе спрятать в оружейный шкаф.

Егоров покладисто выполнил ценные указания, подумав, что он, как Горюнов, с ног до головы не обвешан наградами, упомянутыми Ермиловым, и ему его солдатская медаль дороже множества других, которых у него, впрочем, еще и нет.

Он дремал, когда раздался неожиданный звонок от шефа. Вика, встревоженная, высунулась с кухни, откуда аппетитно пахло варившимся холодцом. Виктория не любила ночные звонки по работе.

— Сидишь? — спросил Ермилов.

— Сижу, — согласился Василий, удивившись в первую секунду прозорливости шефа. Затем, стряхнув сонливость, сообразил, к чему такие вопросы. — А что случилось?

— Новости смотрел?

Вася хлопал пушистыми ресницами в телевизор и пытался вспомнить, в какой момент он смотрел новости, а в какой уже видел сновиденья.

— Ле Мезюрье хлопнули в Стамбуле. Погляди в интернете. Завтра поговорим, — Ермилов дал отбой.

— Что там? — Вику обрадовало уже то, что благоверный все еще сидит в кресле с задумчивым видом, значит, «пожара» нет, иначе бы его уже ветром сдуло с насиженного места.

— Где? — переспросил Василий.

— А хрящики есть будешь? — задала она проверочно-контрольный вопрос.

— Угу, — тут же отозвался Егоров.

— А где моя большая ложка? — предварила его вопрос Виктория и засмеялась.

Когда она вышла, Вася отобрал ноутбук у сына, вместо уроков игравшего в стрелялку, и вернулся в кресло.

Выхватил обрывки новостийных лент о смерти одного из основателей «Белых касок»: «С переломами ног и черепа… Причина смерти неизвестна… В 04.30 тело обнаружено рядом с офисом Фонда спасения…» Из других информационных источников: тело нашли в 05.30 в саду его дома с указанием тех же повреждений. И тут же обвинили Россию в причастности к убийству. «Куда же без нас?» — подумал Василий.

…На следующий день первым делом заглянул к шефу. Тот поливал свои плантации алоэ на подоконнике.

— Заходи, заходи, кто там скребется? — позвал Ермилов, не видя пришедшего, остановившегося в широком простенке между первой и второй дверью. — А, Василий! Присаживайся. А ты знаешь какое у меня предположение? Помнишь нашего Зераха Яглома? Ну этого горе-эксперта. Его Зам попросил привезти запись женевской беседы, наверное, для отчета перед Доктором. Но перед тем как это сделать, Яглом нанес визит в офис Фонда спасения. Цели его нам неясны. Как докладывает наш агент из «Белых касок», вроде искали двурушника в их рядах, но вряд ли подозревали самого Ле Мезюрье. Теперь наш агент сообщает, что ходили слухи, дескать, Ле Мезюрье взялся писать мемуары, и были желающие это поползновение пресечь. Чушь конечно! Он все-таки сотрудник MI6, хоть его и называют его бывшим. Уж он-то понимает, что можно писать, а чего нельзя.

— Допустим. Мемуары, проверки… А почему к нему отправили Яглома, какое он отношение имеет к английской разведке?

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся Ермилов. — Но это я все к чему… Сам посуди. Яглом прибывает в Стамбул с записью о сепаратных переговорах спецслужб Турции и США при участии Израиля. Заезжает к Ле Мезюрье, которого, скажем, подозревают в связи с российскими спецслужбами или в написании каких-то мемуаров. На следующий день Яглом погибает в автокатастрофе, флешка исчезает-сгорает, в общем, нет ее. И все бы ничего, но через время, когда в октябре начинается операция «Источник мира», прекращенная довольно резко, в результате которой мы заняли американские базы, становится ясно, во всяком случае туркам, а через них и американским спецслужбам, что флешка попала к нам в руки. Вывод? Кто последний видел перед гибелью Яглома?

— С какой целью Ле Мезюрье мог писать мемуары? — выводы шефа были понятны Егорову. — Вы же понимаете, что такие люди просто так ничего не пишут, без санкции руководства спецслужбы или, более того, с подачи этого самого руководства. Об участии сотрудников «Белых касок» в боевых действиях вместе с игиловцами общеизвестно. Существовала и связь белокасочников с турецкими спецслужбами. Что, если Ле Мезюрье решил в своих «мемуарах» слить информацию о действиях турок по заданию MI6? И получил от турок.

— Если бы он собирался подложить туркам свинку, то чего бы он сидел в Стамбуле прямо-таки на пороховой бочке? Только если он продался турецким спецслужбам и прятался у них под боком, планируя вломить собственную спецслужбу в мемуарах. Но как ты хочешь, со смертью Яглома это каким-то образом связано! Одно хорошо, как передает агент из «Белых касок», наши действия по предотвращению бойни среди курдов и перехват американских баз косвенно отвлекли внимание от поиска крота внутри «Белых касок». На время, конечно.

— Ну а что Доктор?

— Это риторический вопрос. Как человек неглупый, он вовремя скинул все переговоры на стрелочника в лице Зама.

— И что же, ЦРУ так легко простит ему такую индифферентность в данном вопросе? — засомневался Егоров.

— Оно все ему простит. Если наши предположения верны и он их агент, то на таком уровне совсем другие счеты с агентами. Потерять его можно в секунду, а добыть такого человека — это годы работы и тонны баксов. Нет, они его и простят, и еще вылизывать будут, оберегая от разборок внутри Турции после неудачи на севере Сирии. Что это у тебя такой мечтательный вид?

— Вот, думаю, не позвонить ли вашей Меркуловой, вдруг она еще чего-нибудь выловит из своих многочисленных интервью?

— Она не моя. Но ты не особо усердствуй, — скрывая улыбку, посоветовал Ермилов. — Медаль получил, на этот год исчерпал лимит поощрений. Даже если самую главную буржуинскую тайну раскроешь, наши кадры не расщедрятся ни на орден, ни на внеочередное звание.

«Вот и закончился звездопад», — усмехнулся Егоров.

Примечания

1

YPG (курд.) — Отряды народной самообороны. Организация сирийских курдов, боевое крыло курдской партии «Демократический союз» (PYD).

2

Кара харп окулу (тур.) — военное училище сухопутных войск.

3

РПК — Рабочая партия Курдистана — организация, борющаяся за права курдов и создание автономии в составе Турции.

4

УБТ — Управление по борьбе с терроризмом.

5

ДВКР — Департамент военной контрразведки.

6

Мурат Карайылан — руководитель Рабочей партии Курдистана, сменивший на этом посту арестованного в 1999 году Абдуллу Оджалана.

7

MIT (тур.) — национальная разведывательная организация Турции.

8

The patriot act (англ.) – «Патриотический акт» – федеральный закон США, принятый в октябре 2001 года, «О сплочении и укреплении Америки путем обеспечения надлежащими средствами, требуемыми для пресечения и воспрепятствования терроризму».

9

ССО – Силы специальных операций – армейская группировка сил Минобороны РФ, предназначенная для выполнения спецзадач.

10

ЦСН – Центр специального назначения.

11

Цева адом – израильская система оповещения (сирена), включающаяся во время артналетов.

12

PTT – push to talk (англ.) – букв. нажми, чтобы говорить.

13

Зен (араб.) – хорошо (иракский диалект).

14

НСП – ночной снайперский прицел.

15

Апо (курд.) – дядя. Имеется в виду Оджалан. Это его прозвище.

16

СВПД – совместный всеобъемлющий план действий по иранской ядерной программе.

17

МИ – Министерство информации, спецслужба Ирана.

18

ОМИН – Организация моджахедов иранского народа.

19

Священная оборона – так персы называют ирано-иракскую войну.

20

Забан (перс.) – букв. язык, слоеное поджаренное тесто в форме языка.

21

Ахират (араб.) – конец, последний, будущая жизнь. Вечная жизнь.

22

Джаханнам (араб.) – ад.

23

Джанаат (араб.) – сад, рай.

24

«Туманное дно» – так в шутку называют Государственный департамент США по названию района, где расположен Госдеп.

25

«Аль-Джебхат аш-Шамия» – подразделение Сирийской национальной армии.

26

Габион – сетчатые изделия в фортификации – корзины без дна, металлические сетки, набитые землей, песком или камнями, защищают от осколков, в том числе от сброшенных квадрокоптерами мин.

27

«Лягушка» (жарг.) – противопехотная мина нажимного действия.

28

ОВР – общевойсковой комплект разминирования, предназначенный для защиты сапера от поражающих факторов взрыва. ОВР-2-02 – с охлаждением.

Content

Ирина Дегтярёва
Сирийская жара
Роман

Примечания