Саяка Мурата

Земляноиды

CHIKYU SEIJIN

by Sayaka Murata

Original Japanese edition published by SHINCHOSHA Publishing Co., Ltd., Tokyo.

Russian language translation rights reserved by Popcorn Books under the license granted by Sayaka Murata arranged with SHINCHOSHA Publishing Co., Ltd. through The English Agency (Japan) Ltd and Anna Jarota Agency.

© 2018 Sayaka Murata

All rights reserved.

Cover design © by Luke Bird

Cover photos © AMUSE / Легион-Медиа / Illia Uriadnikov / Alamy

Author photo © Bungeishunju Ltd

© Д. Коваленин, перевод на русский язык, 2022

© Д. Коваленин, предисловие, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

Заводной апельсин из японской «Пятёрочки»

Предисловие Дмитрия Коваленина

Попробуй представить, что твой поступок стал законом природы.

Иммануил Кант

Мировой успех «Человека-комбини» (2016) – повести, написанной за два года до «Земляноидов», – сыграл с поклонниками творчества Саяки Мураты злую шутку. Едкая повесть-карикатура, гротескная издёвка над Обществом Потребления, столь изящно и скрупулёзно выписанная с натуры рядовой продавщицей круглосуточного магазина, привела миллионы читателей по всему миру в экстатический, жизнерадостный восторг.

Нет, сюжетно эти два произведения никак не связаны между собой. Но прежде чем погрузиться в «Земляноидов», очень важно учесть, к каким выводам пришла их создательница к финалу книги предыдущей.

Итак, вспоминаем: героиня «Человека-комбини» с детства не понимает, что такое норма. Никто не отвечает ей на этот вопрос. А её саму все вокруг считают ненормальной. Став студенткой, она устраивается на подработку продавщицей в комбини (японскую «Пятёрочку», по-нашему говоря), где наконец и обнаруживает тот самый Ответ:

Если действовать по чьей-то инструкции, можно хоть всю жизнь успешно изображать «нормального человека» – персонажа, которого на самом деле не существует.

Да, ей уже 36. Она до сих пор не замужем. Но не видит ничего ужасного ни в такой «временной» и бесперспективной работе, ни в своём одиночестве. Сколько бы ни пилили за всё это её же близкие люди – и как бы ни презирали посторонние. Доколе она действует по инструкции, душа её может спокойно спать.

«В каком-то смысле у этой повести счастливый конец, – пишет один из ведущих психиатров Японии, профессор Сатору Сайто. – Кэйко снова начинает работать в комбини. Но не думаю, что это слишком обрадует её читателей. Ведь они замечают: именно её зацикленность на работе и определяет пустоту её личной жизни».

«Своей книгой Мурата попала в самое яблочко! – который уж год щебечут на всех языках книжные интернет-блогеры и рецензенты гламурных журналов. – Да кто вообще знает, что такое норма? И какого чёрта мы должны ей следовать?»

Чем больше подобных отзывов попадалось мне на глаза, тем в большее недоумение я впадал. А может, люди мира просто не дочитывают эту книгу до конца? Или не желают примерять подобный финал на себя, ибо сами поступили бы по-другому?

– А вы сами, Мурата-сан, как считаете: разве такой финал можно считать хеппи-эндом? – спросил я у автора напрямую, как только мне предоставилась такая возможность[1].

От такого вопроса Мурата-сан тут же понимающе заулыбалась.

– Если смотреть на ситуацию через кинокамеру самой Фурукуры-сан, – ответила она, – то для неё это, конечно, очень крутой хеппи-энд. Но читатель смотрит на эту историю через свою камеру. И некоторые японские читатели говорили о последней сцене так: «Ну вот, она снова пойдёт работать – и в итоге снова превратится в “полезный общественный инструмент”». А другие считают: «Нельзя жить как в голову взбредёт» – и убеждены, что именно такой финал для неё самый счастливый. Есть разное понимание счастья, как и разное прочтение этого финала. Лично мне кажется, правы и те и другие… Смотря что чувствует сам читатель. А может даже, наша личная реакция на подобный финал и отражает наше отношение к жизни в принципе?

Ясно одно: в самой Японии «Человека-комбини» восприняли куда серьёзнее, чем за её пределами. И дело не в том, что японские читатели чувствуют тоньше или знают нечто такое, о чём не догадываются иностранцы. Просто эти иностранцы ещё не читали никаких других её произведений. И пока не знают, что, вообще говоря, считается нормальным для вселенной её историй.

Как не знают они и о том, что приведённая выше цитата профессора Сайто взята из прогремевшего на всю Японию научно-медицинского трактата, в котором на примере героини «Человека-комбини» рассматриваются такие «популярные» ныне психические расстройства, как алекситимия и ангедония[2], при которых человек в глазах окружающих начинает выглядеть если не как зомби из ужастика, то уж точно не от мира сего.

Но медицине – медициново, а у литературы задачи пускай и похожие, но свои.

– Я верю, что в часы настоящего творчества писатель не конструирует роман, а идёт вслед за развитием сюжета. Мне остаётся лишь подбирать слова и писать так, как велит душа, – признаётся Саяка Мурата[3]. – Писать прозу я начала лет в десять. Ещё тогда мне хотелось описывать нашу жизнь так, словно я смотрю на всё глазами инопланетянина. И я обнаружила, что люди – очень странные существа… Например, когда в один ряд стоит много домов, люди с гордостью называют это городом. Но для других животных это всё равно выглядит, к примеру, как вереница человеческих муравейников, то есть, на их взгляд, это всё равно часть матери-природы. Из всех земных созданий только люди отращивают себе длинные волосы на голове, зато бреют волосы на всём остальном теле и носят одежду из тканей. В глазах пришельцев из космоса они, наверное, очень странны – даже в сравнении с кошками или собаками… Есть такая японская писательница Риэко Мацуура[4], во многом я научилась этому взгляду у неё…

Да, теперь, когда мы открываем её «Земляноидов», мы должны быть готовы к тому, что эта повесть будет ещё экстремальнее. И, в отличие от «хохмочек» вокруг прилавка в «Комбини», здесь окажется нормальным (для троицы основных героев) и проливать чужую кровь, и нарушать все мыслимые и даже немыслимые табу – всё дальше и дальше заползая в ту серую зону, где нарушение осточертевших общественных устоев сливается с нарушениями закона, морали, нравственности и так далее – всех тех норм, которые сохраняют в человеке человека.

Да, с точки зрения высоколобых эстетов, «Земляноиды» – книга «малоаппетитная». И улитки не ползают по склонам Фудзи, и лягушка не бултыхается в пруд. И погружаться в этот дикий сюжет лучше «на сытую голову»… Но читать почему-то хочется дальше и дальше.

Так почему же? Чем оно всё-таки нас цепляет?

– Я любила размышлять о сути явлений, – словно бы упреждает подобные вопросы Мурата-сан в очередном интервью[5]. – Например, я не понимала, почему родители меня кормят. Мне объясняли: «Это твоя семья, они тебя любят», но я не могла понять этого до конца… Или, скажем, все эти табу. Убийство – это табу, но почему тогда существуют оправданная самооборона и смертная казнь? Ещё в детстве я понимала всю неоднозначность этой проблемы. Инцест или каннибализм – это тоже табу, и я испытывала к ним физическое отвращение, но никак не могла понять, откуда это отвращение происходит… Без писательства мне пришлось бы нелегко. Каждая книга избавляет меня от частички сковывающих меня предубеждений.

И ведь что характерно: даже при всех её «срываниях табу», на фоне всех душераздирающих сцен никто из нормальных читателей в Японии не сомневается, что главное желание Саяки Мураты – оставаться живой и искренней в её борьбе с предубеждениями, с искажёнными представлениями о том, что такое «нормальность», «обычность» и «справедливость». А кто нам сказал, что эти герои положительные? А ну-ка покажите нам того ребёнка, который, добравшись до ТАКОГО финала, захочет этим «героям» подражать!

Да и с чего мы взяли, что эти трое вообще люди, а не те, за кого себя выдают? А может, они и правда пришельцы, которые в гробу нас всех видали, потому что их звездолёт совершил всего лишь вынужденную посадку на планете Земля?

В этом, кстати, ещё один из секретов успеха этого «бытового ужастика»: при всей его кажущейся мистичности он потрясающе реалистичен. Духи предков существуют только на кладбище. Да и где же им ещё быть? А мы, люди, вызываем их только по праздникам поминовения усопших – летом, на огненном фестивале Обон. Или вы никогда не жгли Привечальных Огней?.. Да, покойников наших обычно кремируют, но бывают и исключения. Захотел человек быть похороненным – так и быть, выкопают ему яму в земле, пускай покоится там годами, раз ему так хочется, пока от него не останется только дырка, в которую иногда проваливается земля… хотя и не всегда… и не только земля, но и…

Да, эти странные ребята говорят, что они инопланетяне. Но разве никому из нас никогда не казалось, что весь мир – лишь фабрика по производству людей, а он сам – пришелец с другой планеты? Всё, буквально всё в этой повести происходит в нормальных рамках узнаваемого, земляноидного мира. Для экранизации которого даже никакая компьютерная графика не нужна. Всё, что нужно для такой почти документальной съёмки, под силу нормальным театральным бутафорам…

Ещё и поэтому, судорожно дочитав последнюю страницу, мы выдыхаем даже не столько от ужаса происходящего, сколько от страха за то, что всё это и правда могло бы с нами произойти. Да, собственно, в том или ином виде происходит уже прямо сейчас – в нашем обществе, развращённом уютом и потреблением, где мы, «нормальные взрослые», уже настолько лживы, фальшивы и бесчеловечны, что наши собственные дети, не желая становиться нам подобными, готовы или руки на себя наложить, или…

Впрочем, читайте сами.

Вот вам, дети, звёздное небо Акисины, с первой же строчки говорит Саяка Мурата. А нравственный закон внутри вас уж поищите самостоятельно.

Но помните: время не ждёт. И вы сами станете мамами-папами уже очень скоро…

Если захотите, конечно. Кто же вам запретит?

Глава 1

Меж огромных гор вокруг деревушки Акиси́на[6], где живут Дедуля с Бабулей, обрывки ночных теней не рассеиваются даже к полудню.

Мы лавируем по извилинам серпантина. За окном проносятся, качаясь под ветром, деревья – и я всё вглядываюсь в темноту, набухающую под листьями так, словно вот-вот взорвётся. Эта кромешная мгла цвета Космоса не рассасывается никогда. Всю жизнь она завораживает меня – так, что хочется протянуть пальцы и проверить её на ощупь.

На сидении рядом мама разминает спину старшей сестре.

– Ну? Так лучше, Кисэ́? Вечно тебя укачивает на горных дорогах! Особенно здесь, в Нагáно…

Папа, не говоря ни слова, стискивает руль. Он старается вести машину как можно ровней, каждую минуту проверяя самочувствие нашей страдалицы в зеркале заднего вида.

Лично я со своими слабостями научилась справляться сама ещё классе в пятом. Например, поняла: чтобы не укачивало в дороге, лучше вглядываться в обрывки темноты за окном. Это я подметила ещё второклашкой – и с тех пор меня не мутит даже на крутых дорогах Нагáно. Сестрица же моя, даром что на два года старше, без маминой ладошки на спинке не доедет вообще никуда.

Резкий поворот, потом ещё, всё выше и выше… Уши закладывает – и я чувствую, что с каждым виражом становлюсь ближе к небу. К бездонному Космосу, рядом с которым и обитает наша Бабуля.

Я прижимаю к груди рюкзак, на дне которого аккуратно уложены волшебная указка из оригами и косметичка-трансформер с волшебным зеркальцем внутри. А сверху на них сидит Пьют – мой верный друг и соратник, который и подарил мне эти магические орудия. На Пьюте лежит заклятье чёрных сил, и он не может разговаривать по-человечески, но, например, от укачивания защищает меня и без всяких слов.

Хотя никто из домашних об этом не знает, я – ведьма. В шесть лет, ещё первоклашкой[7], я встретила Пьюта в мини-маркете возле станции. Просто увидела, как он сидит на краю полки мягких игрушек – с таким видом, будто его сейчас выкинут, – и тут же купила его на деньги из отосидáмы[8]. А когда привела его домой, он тут же предложил мне стать ведьмой и передал для этого инструмент. Сам же он прибыл с планеты Попихамбόпия по заданию тамошней Полиции Ведьм, чтобы изучить и предотвратить опасность, нависшую над земляноидами. А теперь ещё и я защищаю нашу планету в звании Младшей Ведьмы.

Единственный, кто знает эту тайну, – мой двоюродный братец Ю́у[9]. Скорей бы увидеться с ним! С прошлого года не слышала его голоса. Как жаль, что мы с Юу можем встречаться лишь раз в году, когда приезжаем сюда на Обόн![10]

На мне моя любимая майка – цвета индиго, со звёздами. Я купила её на новогодние деньги специально для этого дня.

– Держитесь крепче! – командует папа. Мы влетаем в самый крутой поворот серпантина, и всё, что в машине, резко заваливается вбок.

– Бу-э-э! – вякает сестрица и зажимает ладонью рот.

– Открой все окна! – требует мама. Папа нажимает кнопку, и стекло перед моими глазами сползает вниз. Свежий, прохладный ветер нежно гладит меня по щекам и наполняет машину запахом листьев.

– Ну как? Ну что? Тебе лучше? – разносятся по салону мамины причитанья. Папа выключает кондиционер. И объявляет:

– Следующий поворот – последний!

Я машинально ощупываю грудь. А ведь ещё год назад этих холмиков не было и в помине…

Значит, даже в четвёртом классе я была не такой, как теперь? С Юу мы одногодки. Что же он подумает, когда увидит меня в этот раз?

Уже совсем скоро мы приедем к Бабуле. И там меня ждёт мой бойфренд… Кожа по всему телу раскаляется, и я подставляю лицо под волны свежего ветра.

* * *

Да, мы с двоюродным братцем Юу – тайные любовники навсегда.

Когда это началось у меня – точно не знаю. Юу нравился мне давно, задолго до того, как стал моим бойфрендом. Лето за летом, справляя вместе Обон, мы становились всё ближе. И когда праздник заканчивался, мы снова разъезжались по домам – он к себе в Ямагáту, я обратно в Ти́бу[11], – но ощущение, что он где-то внутри меня, так и не отпускало. Наоборот: тень присутствия Юу загустевала во мне всё сильней, и, когда я уже готова была взорваться от желания увидеть его, наступало очередное лето.

Настоящую же клятву верности мы принесли друг другу в третьем классе. Меж рисовых полей протекала речка, на которой наши дядьки сложили запруду из камней – глубиной по колено, чтобы все могли искупаться.

– Ай!

В бурной речке я не удержалась на ногах и шлёпнулась в воду.

– Берегись, Нáцуки! Самое сильное течение всегда в середине! – сказал Юу с важным видом, протягивая мне руку. Об этом правиле я, конечно, слышала в школе, но в жизни бы не подумала, что оно касается даже таких мелких речек, как наша.

– Всё! Ненавижу воду! На суше веселей…

По каменным ступенькам я выбралась из воды, отыскала запрятанную меж камней косметичку, нацепила сандалии. Затем поднялась ещё выше на берег – и как была, в купальнике, побрела в сторону дома. Моя косметичка, нагретая лучами солнца, казалась живым существом. Шлёпая по тропинке сандалиями, я услышала, как Юу догоняет меня.

– Нацуки! Погоди…

– Отстань! – почему-то закричала я на него, хотя психовать было вроде не с чего.

Догнав меня, Юу нагнулся к траве, нарвал каких-то листьев. А затем сунул один в рот и стал жевать. Увидев это, я всполошилась:

– Юу, ты что? Нельзя это есть! Отравишься!

– Не бойся! Это щавель, он съедобный. Мне дядюшка Тэруёси объяснил.

Он вручил мне листочек. Я с большой опаской надкусила.

– Ух ты… Кисло!

– Кисло, но вкусно.

– И где ты его находишь?

– Да он же повсюду растёт!

Мы побрели вверх по склону к дому, собирая щавель, а потом уселись на солнышке бок о бок и стали его жевать. Мокрый купальник противно лип к телу, но щавель и правда был приятен на вкус. Немного повеселев, я сказала:

– Спасибо, что рассказал… Тогда я тоже открою тебе свою тайну.

– Тайну?

– В общем… На самом деле я – ведьма. Могу менять своё тело с помощью косметички-трансформера. И вызывать магию указкой из оригами.

– Какую магию?

– Самую разную! Но круче всех та, что разит врага наповал.

– Какого врага?

– Ну, видишь ли… Обычный человек, наверно, не замечает, но этот мир населяет очень много врагов. Чёрных магов, монстров, упырей… А я – земляноид. Моя задача – защищать от них нашу Землю.

Я открыла косметичку, достала Пьюта, показала ему.

– Это Пьют, – объяснила я. – Выглядит как обычный плюшевый ёжик, но на самом деле он агент Ведьмопола с планеты Попихамбопия. Это от него я получила указку и трансформер, чтобы тоже стать ведьмой.

Юу слушал мои объяснения с очень серьёзным видом.

– Это же круто, Нацуки! То есть ты оберегаешь Землю, чтобы все могли спать спокойно?

– Ну да.

– А эта… Попохамия, или как её там… что за планета?

– Попихамбопия… Точно не знаю. Пьют говорит, эта информация засекречена.

– Ну дела…

«Значит, чужая планета ему интересней моего колдовства?» – подумала я. И заглянула в его глаза.

– Ты чего?

– Эм-м-м… Ну, в общем, тогда я тоже признаюсь… Только тебе! Очень похоже на то, что я тоже пришелец.

– Че-го-о?!

Я чуть не подскочила на месте. Но он оставался серьёзен.

– Ми́цуко часто мне так говорит. Что я пришелец из космоса. Что меня бросили инопланетяне, когда их звездолёт совершил вынужденную посадку. Здесь, в горах Акисины. Где она меня и нашла…

– Ох, ни фига себе!

Мицуко – это мать Юу. Младшая сестра моего папы, то есть моя тётя. Настоящая красавица. Такая же застенчивая и серьёзная, как Юу: никогда не соврёт, даже в шутку.

– А ещё… В ящике моего стола хранится камень. Не помню, чтобы я когда-нибудь его находил. Плоский и чёрный, как смола. И такой гладкий, что аж блестит. Больше никогда в жизни таких не видал! Вот я и думаю… А может, и этот камень – с моей настоящей родины?

– Ух ты! Получается, я ведьма, а ты пришелец?

– Ну… У меня всё-таки нет вещественных доказательств, как у тебя.

– А чего доказывать? Всё и так ясно… А может, вы с Пьютом вообще однопланетники? Вот было бы круто! Представляешь, у вас обоих одна родина, Попихамбопия!

От восторга я подалась вперёд.

– Как знать, – кивнул Юу. – Но если так – хотел бы я туда вернуться!

Я чуть не выронила косметичку.

– А? Ты о чём это?

– Каждый раз, приехав сюда на Обон, я украдкой продолжаю поиски того звездолёта. Но никак не найду… А что, если связаться с ними через Пьюта? Может, они всё-таки заберут меня?

При мысли о том, что Юу может исчезнуть, я чуть не расплакалась.

– Значит, однажды… ты просто исчезнешь?

– Скорее всего. Да и для Мицуко так будет лучше. Я ведь ей не настоящий сын, раз меня бросили инопланетяне.

Тут я всё-таки разревелась, и он стал гладить меня по спине, пытаясь утешить.

– Нацуки, не реви…

– Но я тебя люблю. И не хочу, чтобы ты исчезал!

– Но они всё равно прилетят за мной, рано или поздно. Всё-таки я жду их уже столько лет!

От этих слов я зарыдала ещё безутешней.

– Ох, прости! Что же я болтаю… Нацуки! Пока я ещё на Земле, я сделаю всё, что пожелаешь! Здесь, у Бабули, я здорово успокаиваюсь. Наверно, потому, что здесь ближе к открытому Космосу – а значит, и к моей родине. Ну и конечно, потому что здесь ты.

– Ну тогда… Обещай, что будешь моим бойфрендом, пока не улетишь на свою планету!

– Обещаю! – тут же кивает он.

– Ты согласен? Правда согласен?

– О да. Я ведь тоже тебя люблю, Нацуки.

Вот тогда мы сцепили мизинцы и торжественно пообещали:

1. Никому не рассказывать, что я ведьма.

2. Никому не рассказывать, что Юу инопланетянин.

3. Ни в кого другого не влюбляться, даже когда кончится лето, а на следующий Обон обязательно снова встретиться в Акисине.

Не успели наши мизинцы расцепиться, как послышались шаги. Я тут же спрятала Пьюта и косметичку в рюкзак.

Это был дядюшка Тэруёси.

– Так вот вы где?! А я уж думал, вас унесло теченьем!

Этот наш дядюшка самый весёлый и любит играть с детьми.

– Прости-ите! – протянули мы оба. Рассмеявшись, он потрепал нас по затылкам.

– О! Щавель жуёте? Кисло, но вкусно?

– Ага.

– Что, Нацуки? Нравится щавель? Значит, ты тоже горная женщина… А теперь все за мной! Бабуля нарезала персиков. Всех зовёт к столу!

– Ура-а!

И мы двинули к дому уже втроём. А на моём пальце ещё не растаяло прикосновение мизинца Юу, и щёки пылали так, что пришлось добежать до калитки первее всех, лишь бы этого никто не заметил. Да и Юу был сам не свой – семенил за мной, глядя в землю.

С тех пор мы с Юу тайные любовники. Ведьма и пришелец вместе навсегда. Покуда нас не разлучит Открытый Космос.

* * *

Прихожая в Бабулином доме длинная и просторная, как отдельный зал. Вдоль её задней стены тянутся раздвижные ширмы-сёдзи, и каждое лето я боюсь ошибиться створкой и войти куда-нибудь не туда.

– Это мы-ы! – закричала мама, поскольку папа молчал как рыба.

Вокруг пахло персиками и виноградом. И ещё – совсем слабо – какими-то животными. Да, соседи разводят коров, но они далеко. Значит, таким странным запахом веет изнутри дома? То есть – от нас, от людей?

– А‐а, наконец-то! Заходите скорей… Такая жара! – услыхали мы. Створка отъехала, из-за неё показалась женщина лет сорока. Видимо, кто-то из моих тётушек – хотя встречались ли мы раньше, я так и не поняла. Когда навещаешь родовое гнездо раз в году, все эти взрослые кажутся на одно лицо.

– Кисэ! Нацуки! Как же вы подросли!

В прихожую выбежали ещё три вроде-бы-моих тётушки. Все они оживлённо защебетали, а мама стала кланяться, приветствуя одну за другой. Кажется, это надолго, подумала я и вздохнула. Каждая тётя опускалась перед мамой на колени, упирала руки в татами и простиралась в ответном поклоне. Папа, застыв у двери, рассеянно изучал потолок.

Наконец откуда-то из самой глубины дома выплыли Бабуля с Дедулей, опираясь на какого-то мужчину лет пятидесяти. Еле согнув спину в поклоне, Бабуля прошамкала:

– Ну что? Добрались наконец?

А Дедуля, завидев меня, рассеянно прищурился:

– О… Мисáко?.. Уже такая большая?

– Эй, дедушка! Это Нáцуки! – поправила очередная тётушка, похлопав старика по спине.

– Что-то вы долго! – улыбнулся папе дядюшка Тэруёси. – В пробках, небось, намаялись?

Дядюшка Тэруёси любит возиться с детьми, и уж его-то мы узнаём всегда.

– Эй, бандиты! Встречайте Кисэ и Нацуки! – крикнул он на весь дом, и через несколько секунд к нам подтянулись трое мальчишек. То были сыновья дядюшки Тэруёси – мои троюродные братья. Жуткие сорванцы, которых все взрослые вечно ругают за какие-нибудь шалости. Самый старший, Ёта, на два года младше меня, то есть теперь – третьеклассник.

Нас с сестрицей эти братья разглядывали настороженно, как опасливые зверьки. И хотя я сразу узнала каждого, с прошлого года все они здорово изменились. Черты их лиц словно расползлись от центра к краям, носы вытянулись, тела окрепли.

Конечно, своего Юу я не перепутаю ни с кем и никогда. А вот остальных моих кузенов (у большинства из которых давно уже свои дети) на свете так много, что при встрече с ними я вечно боюсь обознаться. С этой же троицей мы встречались каждое лето и успевали неплохо сдружиться – но проходил год, мы снова отдалялись друг от друга, и всю нашу дружбу приходилось начинать сначала. А из-за того, что взрослые болтали всякие глупости – «Эй, ну чего вы стесняетесь? Смотрите, какие красавицы!» и так далее, – Ёта с братьями зажимались ещё сильнее и какое-то время держали нас на расстоянии вытянутой руки.

– Привет! – сказала я первой.

– При… вет, – смущённо отозвались все трое.

– Кстати, Юу тоже здесь! – вставил дядюшка Тэруёси. – Всё спрашивал, когда вы приедете. Скучал, похоже!

Я с безразличным видом поправила шнурок косметички у себя на плече. Чем спокойней реагировать, тем скорее отстанут.

– Да ладно! И где же он сам?

– Да вроде возится с заданием на лето.

– Небось, на чердаке, как обычно… Любит он там пропадать! – добавила моя троюродная сестрица Сáки – высокая девушка гораздо старше меня. На руках она держала младенца. Саки – старшая из дочерей (все три замужем) тётушки Рицуко, папиной старшей сестры.

Но этого младенца я видела впервые. Странное ощущение – видеть человеческое существо, которого год назад вообще не было на свете. А малявка, что цепляется той же матери за коленку, – должно быть, Мива, которая ещё прошлым летом сама была грудничком.

Мне никогда не хватало ни сил, ни памяти запомнить все эти лица и имена – даже тех, кто примерно моего возраста, не говоря уже о потомстве бесчисленных дядь и тёть, – и с каждым визитом сюда приходилось заучивать всё это снова. Пока же я просто повторяла то, что делала мама, – кланялась всем, кто появится перед глазами.

– А Мицуко здесь?

– Хлопочет на кухне…

– Но куда пропал Юу? – удивилась тётушка Рицуко. – Всё утро только и спрашивал о Нацуки! Может, так устал её дожидаться, что заснул?

– Да уж! – хохотнул дядюшка Тэруёси. – Эта парочка у нас из лета в лето не разлей вода… Правда, Нацуки?

Подобную чушь они повторяли из года в год, но именно теперь, когда мы с Юу стали тайными любовниками, я смутилась сильнее прежнего. И, не найдя что ответить, уставилась в пол.

– Не говори! – откликнулась очередная тётушка. – Прямо близнецы!

Из года в год они обожали повторять на все лады, что я почему-то не похожа ни на родителей, ни на сестру, а вот с Юу – просто одно лицо.

– Ох! Да что же мы всё в прихожей? Кисэ, Нацуки! Проходите скорей! Устали, небось? – прокудахтала очень толстая тётушка, которой я уж точно сроду не встречала, и зачем-то похлопала в ладоши.

– Да уж… – кивнул папа.

– Заносите вещи, располагайтесь! Ваша комната дальняя, в ближней спит Ямагата. А в дальнюю уже заселилась Фукуόка. Но только на одну ночь – завтра они уезжают… Вы же потерпите, ничего?

– Да, конечно. Спасибо! – ответил папа, снимая обувь, и я поспешила за ним.

В Бабулином доме все семьи нашего рода называют по префектурам их проживания: Фукуόка, Ямагáта, Ти́ба… Ещё и поэтому имена тётушек-дядюшек не задерживаются у меня в голове. Но у всех этих людей есть и свои персональные имена, не так ли? Почему же ими никто не пользуется?

– Кисэ, Нацуки! Сначала – поклоны предкам!

Прилежно кивнув, я проследовала за сестрой к семейному алтарю – в комнату между гостиной и кухней. Мы с Юу называли её алтарной.

Коридор в Бабулином доме только один – бежит по всему первому этажу в умывальную. А вдоль него тянутся шесть комнат, по три слева и справа, включая гостиную и две спальни с татами, которые переходят одна в другую, разделяясь только ширмами-сёдзи.

Алтарная же комната совсем крохотная, в шесть татами[12], примерно как моя спаленка в нашем новом доме на окраине Тибы. Главный семейный шалун Ёта любит называть алтарную «комнатой привидений», чтобы лишний раз напугать младших братьев. Но лично я в этих стенах всегда успокаиваюсь. Наверное, чую, как духи предков оберегают меня.

Подражая родителям, мы с сестрой зажгли по ароматической палочке, поднесли к алтарю. В нашей городской квартире алтаря не было, и я ни разу не видела его в домах у друзей. А этот запах встречала только здесь, в Бабулином доме, – и ещё на праздниках в храме. Обожаю этот аромат[13].

– Эй, Кисэ… Ты чего?

Не успели мы воткнуть благовония в чашу с пеплом, как сестра вдруг схватилась за голову и медленно осела на пол.

– Ой! Что это с ней?

– Ничего страшного… Просто укачало в горах.

– Ну надо же!

– Ох! От нашей дороги и взрослых-то с непривычки тошнит!

Тётушки захихикали, прикрывая ладонями губы и трясясь от смеха. А уже к ним присоединилась и парочка двоюродных братцев. Таких кузенов у меня только по отцу с десяток, не меньше. Всех в лицо не упомнишь, хоть тресни. Окажись среди них инопланетянин – никто бы и не заметил.

– Кисэ? Что, совсем плохо?! – воскликнула мама, когда сестра зажала рукою рот.

– Ей бы проблеваться. Сразу легче станет! – сказала какая-то тётушка.

– Уж простите нас… – пробормотала мама, низко опустив голову, и повела Кисэ в туалет.

– Ой, да ладно! Неужто наша дорога и правда такая ужасная? – удивилась ещё одна тётушка.

– Если укачивает – вышла бы из машины да топала пешком!

С трудом выбираясь из алтарной в объятиях мамы, сестра бросила на меня отчаянный взгляд.

– Может, и ты сходишь с ними? – спросила я, повернувшись к папе. Мне было жаль сестру. Всё-таки у меня есть Пьют, а у неё вообще никого. Разве в такие минуты ребёнку не нужна поддержка отца?

– Сами справятся, – буркнул папа. Но, услышав, как дочь разрыдалась в голос, всё же вскочил и побежал помогать. Убедившись, что оба родителя с ней, я с облегченьем вздохнула.

«Семейный монолит»… Это странное выражение я встретила в книжке из школьной библиотеки. И вспоминаю его всякий раз, когда смотрю на родителей и сестру со стороны. Втроём, без меня, они куда удачнее смахивают на образцовую семью. Вот я и решила: пускай и дальше живут своим «монолитом», как им нравится. Но по возможности без моего участия.

Как стать невидимой – меня научил Пьют. То есть не то чтобы совсем невидимой. Просто затаиваешь до предела дыхание – и отключаешь своё присутствие. Так, что тебя перестают замечать. Стоило мне провернуть этот фокус, как они тут же сбились в кучку и превратились в счастливое гнёздышко на троих. Ради блага семьи я частенько использую эту магию.

– Ты, Нацуки, Бабулина внучка, – не раз говорила мама. – А вот сестра твоя больше любит море, чем горы… Вся в меня!

С Бабулей мама никогда особо не ладила – и моих восторгов насчёт очередной поездки в Акисину не разделяла. А сестра, вторя маме, вечно болтала про Акисину всякие гадости, за что мама, ясное дело, обожала свою «старшенькую» ещё сильней.

Я собрала наш багаж, потащила наверх. От мысли, что Юу ждёт меня там, замирало сердце.

– Нацуки, одна управишься? – послышалось за спиной.

– Конечно, – кивнула я, поправляя рюкзак на ходу.

Лестница в Бабулином доме была совсем не похожа на нашу в Тибе. Крутая, как стремянка, без рук не подняться никак. Карабкаясь по ней, я каждый раз превращалась в кошку.

– Смотри, осторожней там! – не унималась очередная тётушка.

– Ладно… – буркнула я, не оборачиваясь.

На втором этаже терпко пахло татами и пылью. Я прошла в дальнюю комнату, сгрузила вещи на пол.

Если верить дядюшке Тэруёси, раньше в этой комнате хранили тутовых шелкопрядов. Десятки бамбуковых лотков с тысячами яиц, из которых вылуплялись личинки. Постепенно те расползлись по всему этажу, и, когда пришла пора сворачивать коконы, гусеницы уже заполонили весь дом.

В школьной библиотеке я заглянула в энциклопедию и посмотрела, как эти создания выглядят. Взрослый шелкопряд – это огромный белый мотылёк. Самая прекрасная из всех бабочек, каких я только встречала. О том, что из них добывают шёлк, я, конечно, слыхала и раньше, но как из них получают нить и что с ними происходит потом – понятия не имела. Какое же это, наверно, фантастическое зрелище, когда столько белоснежных крылышек порхает по всему дому! Что говорить, во всём Бабулином доме я больше всего любила эту сказочную комнату, где когда-то стройными рядами укладывали куколки шелкопряда.

Выйдя из «шелкопрядной», я задвинула за собой дверь – и тут где-то рядом скрипнула половица.

Наверху был кто-то ещё.

Я подкралась к соседней комнате – самой дальней на этаже и совершенно заброшенной. Той, что все называют чердаком, хотя она и располагается на одном уровне с остальными. Отодвинула сёдзи – и передо мной распахнулась огромная чёрная пустота. Здесь были собраны игрушки, в которые когда-то играли мои папа, дядя и тётя, и старые детские книжки. И мы, уже нынешние дети, обожали забираться сюда в поисках сокровищ.

– Юу? – спросила я темноту.

Каждый, кто посещает чердак, всегда возвращается с чёрными пятками, так что нам разрешено заходить туда только в шлёпанцах для веранды. Но я не могла медлить ни секунды. Просто сняла носки – и шагнула во мглу босиком.

– Юу! Ты здесь?

Глаза наконец различили микролампочку от конструктора – совсем крошечную, с ноготь мизинца. То был единственный источник света на чердаке даже днём. И я двинулась на этот огонёк.

Раздался шорох, и я чуть не закричала.

– Кто это? – послышался тихий голос.

– Юу? Это я, Нацуки!

Из непроглядного мрака показался чей-то маленький силуэт.

– Нацуки? Ну наконец-то!

В тусклом отсвете проступили черты лица Юу.

Я бросилась к нему.

– Ох, Юу! Я так скучала!

– Тише ты! – Спохватившись, он прикрыл мне ладошкой рот. – Услышат Ёта или Бабуля – нам крышка!

– Да уж… Наша клятва по-прежнему в тайне, так ведь?

Юу посмотрел на меня – то ли испуганно, то ли смущённо. За минувший год он, похоже, совсем не подрос. Может, эти инопланетяне вообще не меняются с возрастом? Но его карие глаза и тонкую шею я узнала даже во мраке.

– Вот мы и снова вместе…

– Целый год пролетел, Нацуки! Я тоже ужасно скучал… Дядюшка Тэруёси сказал, что ты приедешь сегодня, и я встал пораньше, чтобы сразу тебя встретить. А потом он сказал, что вы застряли в пробке. Вот я и…

– Сбежал на чердак и играешь сам с собой?

– Ну не с ними же! Такая тоска…

Мне вдруг почудилось: а ведь он не только расти перестал. Но ещё и ужался в размерах! Тот же Ёта за этот год возмужал и окреп, а у моего бойфренда по жизни что шея, что руки стали будто ещё костлявей… Или меня тревожит, что сама я немного подросла, а Юу стал ещё больше похож на призрака?

Я вцепилась в подол его белой майки. Кончики моих пальцев почти не уловили тепла его кожи. Может, температура тела у инопланетян в принципе ниже, чем у землян? Наши пальцы сплелись, но мои были куда жарче.

– Этим летом ты останешься до Прощальных Огней?[14] – спросила я, стискивая его прохладные пальцы как можно крепче. Он кивнул.

– Да! В этом году Мицуко взяла большой отпуск. Остаёмся на весь Обон…

– Отлично!

О том, чтобы сын не называл её «мамой», Мицуко попросила сама.

Тётушка Мицуко, самая младшая из папиных сестёр, разошлась с мужем тремя годами ранее и с тех пор сюсюкает с сыном, как с любовничком. Когда Юу рассказал мне, что она каждый вечер просит поцеловать её в щёчку перед сном, я взяла с него клятву, что настоящий поцелуй он всё-таки прибережёт для меня.

– А ты, Нацуки?

– И я до конца Обона!

– Ну круто! Значит, фейерверки будем вместе пускать. Дядюшка Тэруёси в этом году закупил та-а-акие ракетищи… Вот на Прощальных Огнях и запустим!

– И бенгальские! – с восторгом подхватила я. – Обожаю бенгальские!

Юу чуть заметно улыбнулся.

– А в этом году ты пойдёшь искать свой звездолёт?

– Конечно. Как только время будет.

– Но ты же не сразу на нём улетишь, правда?

Он кивнул.

– Не сразу. Обещаю: если найду – не улечу, пока не попрощаюсь с тобой!

Я с облегченьем вздохнула.

Да, Юу твёрдо решил: если найдёт потерявший его звездолёт – умотает на свою планету. Много раз я приставала к нему с просьбой забрать и меня с собой. Но он лишь повторял, что когда-нибудь обязательно за мной вернётся. Юу, конечно, застенчивый, но сила воли у него что надо.

Мне постоянно казалось, что этот парень может исчезнуть в любую минуту. Вот бы и мне оказаться инопланетянкой, думала я. И страшно завидовала Юу. Ведь ему было куда возвращаться.

– А ещё… Ёта собирается втайне от взрослых открыть колодец.

– Колодец? Который запечатали навсегда? О, я тоже хочу посмотреть!

– Вот и посмотрим! А дядюшка Тэруёси обещал в последнюю ночь повести нас смотреть светлячков.

– Ура!

Юу всегда был очень серьёзный. Всё, что казалось ему необычным, старался изучить как можно подробнее. А дядюшка Тэруёси обожал рассказывать истории о Бабулином доме и родной деревне. Что удивляться, если из всех детей в округе дядюшка чаще возился именно с Юу.

– Юу! Нацуки! – послышался снизу крик какой-то из тётушек. – Спускайтесь есть холодный арбуз!

– Пойдём?

Взявшись за руки, мы вышли из чердака на свет.

– Ладно… – сказал Юу. – Ещё нагуляемся, да?

– А то!

Я кивнула. Щёки мои запылали. Радость от того, что мы снова вместе, накрывала меня с головой.

* * *

У папы целых пять братьев и сестёр, и на каждый Обон съезжается столько родни, что Бабулин дом ходит ходуном. В столовую все приехавшие не влезли бы никак, поэтому для общих трапез используют обе гостевые комнаты в конце коридора – убирают между ними перегородки, а в получившемся зале собирают длиннющий обеденный стол с подушками для сидения на полу.

Вокруг нас вечно ползают насекомые, но это никого не раздражает. Заведись у нас дома, в Тибе, хоть одна несчастная мушка – и с мамой тут же случилась бы паническая атака; но здесь, у Бабули, ни ей, ни сестрице даже в голову не приходит расстраиваться из-за каких-то жучков. И хотя мальчишки с утра до вечера так и шлёпают вокруг мухобойками, все эти мухи, кузнечики и прочие мелкие твари, каких я раньше и в глаза не видела, продолжают копошиться по всем углам, и меньше их не становится.

Все девочки вменяемого возраста отправились на кухню – помогать с приготовлением ужина. Даже сестрица, придя в себя, села чистить картошку. Мне же поручили накладывать рис. Передо мной стояли бок о бок сразу две рисоварки. Я наполняла чашку за чашкой, а тётушка Мáри и шестилетняя А́ми, дочка одного из моих старших кузенов, уносили их на подносах в трапезную и подавали на стол.

– Пе-ервая па-артия ри-иса-а! Па-аберегись!

Тётушка Мари отодвинула кухонную дверь, и они с Ами понесли еду мимо семейного алтаря к столу, за которым уже сидели все наши дяди.

– Хватит ворон считать! Накладывай как полагается! – закричала на меня мама, отвернувшись на пару секунд от кастрюль на плите.

– Да ладно тебе! Нацуки прекрасно справляется… – заступилась за меня Бабуля, нарезая кубиками эгό – местное желе из водорослей, плотное как резина, и вонючее, как перебродившие бобы, которые я на дух не переношу.

– Ох, если бы! – Мама покачала головой. – Эта девочка безнадёжна. Что ни поручай – ничего не выполнит как положено! А следить за ней с утра до вечера никаких нервов не хватит… Вот Ю́ри – другой разговор, такая умничка! А сколько ей уже? Двенадцать?

К тому, что мама считает меня «безнадёжной», я давно привыкла. Но сейчас она права: у хорошей хозяйки рис остаётся воздушным, рассыпчатым и лежит в чашке красивой горкой, а не навален сплющенными комочками, как у меня.

– Ну вот, полюбуйтесь! Кто так накладывает? Уж лучше бы Юри доверили! Наша-то совсем неумёха…

И мама горестно вздохнула.

– Ну что ты говоришь! Она прекрасно справляется! – польстила мне очередная тётушка. И я, собрав всю волю в кулак, стала накладывать рис так, чтоб никто ко мне больше не прицепился.

– А эта красная чашка – дядюшки Тэруёси, так что положи побольше! – шепнула тётушка. И уж эту чашку я наполнила до краёв.

– Темнеет уже! Скоро на фестиваль…

– О да! Сегодня же Привечание…

Из болтовни окружающих тётушек я уловила, что все куда-то спешат, и ещё проворней потянулась за очередной чашкой. Как вдруг дядюшка Тэруёси закричал уже из прихожей:

– Э‐эй! Все на Привечальный Огонь!

– Ну вот, уже пора! – встрепенулась тётушка. – Нацуки, мы тут сами управимся. Беги на праздник!

– Ладно…

Я отдала тётушке лопатку для риса и встала.

Снаружи свербело от насекомых. Ночь совсем загустела, и мир за кухонным окошком стал цвета открытого космоса.

* * *

Дядюшка Тэруёси собрал детей и повёл нас всех на берег реки – зажигать Привечальный Огонь. Юу тащил незажжённую бумажную лампу, а я карманным фонариком освещала нам путь.

Горы Акисины лежали во мгле, а речка, в которой так весело плескаться днём, теперь сочилась такой чернотой, словно хотела нас проглотить. На берегу дядюшка Тэруёси сгрузил с плеч на землю сноп соломы, зажёг его – и наши лица засияли во мраке оранжевым пламенем. А дядюшка Тэруёси, глядя в огонь, прокричал:

– О, Великие Предки! Найдите путь к нашему Огню![15]

И мы, все хором, тут же повторили за ним:

– Го-сэндзὀ-сἀма! Дὀока, кὀно-хи но тὀкоро-ни оидэʼ-кудасἀй!

В чёрной бездне ночи наши голоса звучали особенно чётко.

Не сводя глаз с пылающего снопа, дядюшка Тэруёси хриплым шёпотом произнёс:

– Ну вот!.. Похоже, они уже здесь!.. Ёта, зажигай лампу!

Малышка Ами испуганно вскрикнула. Дядюшка тут же зашипел на неё:

– Тише ты! Напугаешь Предков – они не придут!

Я нервно сглотнула.

Пламя от снопа бережно доставили к лампе. Когда же та разгорелась, Ёта поднял её – и, балансируя на ходу, понёс до самого дома под сдавленные вопли дядюшки Тэруёси: «Только не погаси!»

– Дядюшка! Значит, наши Предки сейчас там, в этом пламени? – уточнила я. Он тут же кивнул:

– О да… Все они собрались на наш огонёк!

Как только Ёта затащил бесценный груз в прихожую, из гостевой навстречу ему выпорхнули тётушки, сгибаясь в поклонах:

– Осторожно-осторожно!

– Следи, чтоб не гасла!

Под их причитанья Ёта донёс горящую лампу через весь коридор до алтарной. От её пламени дядюшка Тэруёси зажёг свечу – и водрузил огонь на семейный алтарь.

Алтарную полочку по случаю Обона украшали огурец и баклажан. И тот и другой – на четырёх ножках из одноразовых палочек для еды. Первый изображал лошадь, на которой можно быстрее вернуться в родное гнездо, а второй – корову, которая не торопится покидать этот мир слишком быстро. Услыхав, что на этих животных будут разъезжать сами Предки, малышки Ами и Юри смастерили обе фигурки ещё к обеду.

– Ну вот… – сказал дядюшка Тэруёси. – Теперь наши Предки там, где горит это пламя! Нацуки, следи за свечой. Заметишь, что догорает, – скорее меняй на другую. Если это пламя погаснет, Предки потеряют ориентир, и им станет оч-чень неуютно!

– Хорошо…

А папа с дядюшками, рассевшись в трапезной за длинным столом, уже открывали сакэ, и женщины суетились с подачей ужина.

Нас с сестрицей усадили за стол с остальными детьми. Перед нами стояли большие тарелки с дикоросами и тушёными овощами.

– Хочу гамбургер! – завопил Ёта. И сразу же получил подзатыльник от дядюшки Тэруёси – своего отца.

– А где ты его увидел?

На краешек блюда с варёной саранчой[16] запрыгнул кузнечик.

– Ёта! Убери его…

Поймав попрыгунчика в обе ладошки, Ёта явно собрался выпустить его на улицу.

– С ума сошёл? – остановил его дядюшка. – Откроешь сёдзи – налетит мошкара!

– Давайте я скормлю его пауку! – предложила я. И, поднявшись из-за стола, бережно взяла из рук Ёты зелёного попрыгунчика. А затем отнесла его на кухню и аккуратно воткнула в паутинку чуть выше плинтуса. Тот особо не сопротивлялся – пару раз дёрнул крылышками, да и затих.

– Шикарное угощение! – усмехнулся Юу за моей спиной.

– Интересно, сможет ли паук сожрать столько сразу?

Паук, похоже, при виде такой огромной добычи здорово растерялся. Ну а мы вернулись к столу и набросились на саранчу у себя на тарелках. Та была странной, но сладковатой и легонько похрустывала на зубах. «Приступил ли к ужину паук?» – думала я, не переставая жевать.

Ночью весь дом окутало звуками насекомых. Некоторые дети похрапывали, но существа снаружи раздражали меня сильнее людей.

Когда спишь в деревне, если зажечь слабый свет – сетки на окнах тут же облепят полчища насекомых, и в комнате станет вообще ничего не видать. У себя дома я привыкла спать со включённым ночником и в этой призрачной полутьме ворочалась под одеялом от страха. Единственное, что успокаивало, – мысль о том, что Юу сопит где-то рядом, по ту сторону сёдзи, совсем недалеко от меня.

А потусторонние жизни всё прижимались к окнам снаружи. Ночью их присутствие ощущалось особенно чётко – и, хотя было страшновато, каждая клеточка моей плоти так и зудела от возбуждения.

* * *

Наутро сестра закатила истерику.

– Хочу домой! – визжала она сквозь слёзы. – Ненавижу здесь всё! Поедем обратно, сейчас же!

У моей сестрицы повышенная волосатость, поэтому в школе её дразнят «кроманьонкой». Об этом рассказала мне Канáэ, чья сестра из одного класса с моей. Да и мои ровесники не раз кричали мне в спину:

– Эй! Это твоя сестрёнка – кроманьонка?

Школу она ненавидела и прогуливала нещадно. Обычная история: пора уже из дому выходить, а она ещё носа не высунула из спальни. Да так и валяется потом дома весь день под заботливым маминым крылышком.

И уж для неё-то летние каникулы, по идее, должны были стать отдушиной. Но в первый же вечер Ёта спросил у одной из тётушек, зачем Кисэ отращивает усы. Остальные тётушки очень быстро об этом узнали – и утром, во время завтрака, ворвались в столовую целой толпой, дабы убедиться в услышанном своими глазами. Кисэ, понятно, тут же забилась в конвульсиях.

– Ты видишь, Ёта, что случается, если девочек дразнить?! – возмутилась одна из тётушек. – Немедленно проси у Кисэ прощения!

Ёта разревелся и стал извиняться, размазывая слёзы по щекам. Но рыданий сестрицы это не уняло.

– Ну что с ними делать… Кисэ, деточка!.. И часто у тебя такие приступы? – запричитали всё тётушки напере- бой.

А Кисэ вцепилась в маму и больше не отходила от неё ни на шаг. Мало того – как и при каждом стрессе, её начало тошнить. Весь остаток дня она повторяла: «Мне плохо! Поедем домой!» – и к вечеру мама забила тревогу.

– Бесполезно! Её уже лихорадит. Давай вернёмся?

– Ну что ж… Если всё так плохо… – беспомощно развёл руками папа.

А Ёта всё ходил за сестрицей по пятам, как привидение, и стенал.

– Прости-и меня, Кисэ-э… Прости-и! – только и повторял он, хотя ей от этого легче не становилось.

– Разбаловали вы её! – покачал головой дядюшка Такахи́ро. Но дядюшка Тэруёси сказал:

– Ну зачем так спешить? Здесь свежий воздух. Выспится хорошенько и сразу повеселеет! Правда, Кисэ?

Но сколько принцессу ни уговаривали, оставаться она не хотела ни в какую, и в итоге мама сломалась.

– Утром поедем домой! – объявила она устало. Мне же только и оставалось, что кивнуть.

* * *

В шесть утра, как условлено, мы с Юу встретились за старым сараем.

– Ну? Куда пойдём?

– На кладбище.

– Зачем?! – удивился он.

– Юу! Сегодня мне придётся уехать. И я просто должна попросить тебя… Пожалуйста, женись на мне!

От такой «просьбы» Юу оторопел.

– Жениться? – эхом отозвался он.

– Но мы же не увидимся аж до следующего лета! Я смогу это пережить, только если мы будем женаты… Прошу тебя!

Услышав, как я самоубийственно серьёзна, Юу кивнул.

– Ладно. Давай поженимся, Нацуки.

И мы, на цыпочках выскользнув за ворота, понеслись по тропинке меж рисовых полей к семейному кладбищу.

Добежав до могил[17], я спустила на землю рюкзак, вынула Пьюта и примостила на каменной полочке для подношений.

– О, пастор Пьют! – попросила я. – Донеси нашу молитву до Предков!

– А они точно нас не накажут? – нахмурился было Юу.

– За что же им наказывать парочку влюблённых, которые хотят пожениться? – удивилась я.

Саму же молитву я пищала голосом Пьюта, поскольку сам он говорить не умел.

– О, Великие Предки! Свяжите этих двоих узами брака! Юу Сасамото… Клянёшься ли ты любить Нацуки Сасамото и готов ли быть вечной её опорой – в здравии и хвори, в радости и горе, покуда смерть не разлучит вас?

Тут Юу завис, и мне пришлось шепнуть ему на ухо:

– Ну? Клянись давай!

– Д‐да, клянусь!

– Хорошо же! А ты, Нацуки Сасамото, клянёшься ли любить Юу Сасамото и быть вечной поддержкой – в здравии и хвори, в радости и горе, покуда смерть не разлучит вас?.. Да! Клянусь!

И я достала из косметички пару колец, которые смастерила из проволоки накануне.

– Юу! Надевай мне вот это на палец.

– Угу…

Холодной рукой он надел мне на палец колечко.

– А теперь давай я тебе! – сказала я и осторожно, боясь оцарапать, натянула на его бледный как снег безымянный палец второе кольцо. – Ну вот! Теперь мы женаты!

– Ух ты… То есть я взаправду твой муж?

– А как же? Не какой-нибудь там любовник, а самый реальный муж! Теперь, даже когда не вместе, мы – одна семья!

Юу чуть заметно насупился.

– Новая семья – это хорошо… Я рад, – выдавил он наконец. – А то Мицуко, если сердится, сразу грозит выгнать меня из дома. Обратно к инопланетянам.

– А давай придумаем Клятву? Как те обещания прошлым летом, когда мы стали любовниками. Но теперь-то мы поженились, и Клятва нужна настоящая!

– Ну давай…

Я достала из косметички блокнот и розовой ручкой стала записывать то, что сама же сочиняла вслух.

ОБРУЧАЛЬНАЯ КЛЯТВА:

1) Не держаться за руки ни с кем другим.

– Что… даже на фестивале? – удивился Юу. – А в хороводах?

– Ну, хороводы не в счёт! Главное – не хвататься за руки, когда вокруг никого!

Юу покорно кивнул.

– Ясно.

2) Не снимать кольцо даже на время сна.

– Какое? Вот это?

– Ну да… Я, между прочим, эти кольца ночью заколдовала! Так что, даже когда мы не вместе, наши пальцы соединены. Перед тем как заснуть, мы будем смотреть на кольца, вспоминать друг о друге и… всегда спокойно засыпать.

– Понял.

– Ну, что ещё? В чём ещё, по-твоему, нам нужно поклясться?

Чуть подумав, Юу взял у меня розовую ручку. И убористым почерком приписал:

3) Выживать, чего бы это ни стоило.

– Ты о чём? – удивилась я.

– О том, чтобы ничто не помешало нам увидеться через год. Как бы всё ни сложилось – мы обязательно встретимся, если будем живы!

Я впечатлилась.

– О да…

Текст нашей Клятвы мы решили хранить у него. Я же пока живу с мамой с сестрой, которые обожают выкидывать мои вещи, когда меня нет дома. Конечно, Юу сбережёт такой важный документ куда лучше.

– Смотри не нарушай эту Клятву, что бы ни случилось. И следующим летом жди меня здесь непременно!

– Угу…

Спрятав наши кольца в карманы, мы вернулись в Бабулин дом. Дразнящий аромат мисό[18] защекотал нам ноздри уже в прихожей.

При виде нас у Бабули округлились глаза.

– Вот это да… Нацуки? Юу? Вы уже встали?

– Ага! Мы искали цветочные образцы. Для моего ботанического проекта! – использовала я отмазку, сочинённую ещё вчера перед сном.

– Какие молодцы! – впечатлилась Бабуля. – Ах да! Я совсем забыла… Погодите-ка!

Сказав так, Бабуля скрылась в гостиной – и тут же вернулась со своим портмоне, из которого достала два конверта из красиво расшитой ткани. Понятно, с деньгами.

– Вот, Нацуки! Тут немного, но… купи себе какую-нибудь игрушку.

– Спаси-ибо!

– А это тебе, Юу.

На Обон взрослые часто дарят нам небольшие конвертики из бумаги или такой вот ткани. Кто и сколько подарил – мы должны сообщать маме, но денежки эти наши и больше ничьи.

Лично я откладывала деньги на то, чтобы когда-нибудь съездить к Юу в Ямагату. Так что сразу упрятала свёрток на самое дно рюкзачка.

И тут сверху спустилась мама.

– О! Уже встала? – сказала она, завидев меня. – Отлично. Сразу после завтрака выезжаем, так что ступай собирайся. Твоей сестре по-прежнему плохо. А врача посреди Обона придётся ещё поискать!

– Ладно… – буркнула я.

Мама согнулась в поклоне перед Бабулей.

– Уж простите, матушка, что не сможем побыть до конца!

– Ну что ты, что ты! Раз уж бедняжка Кисэ у нас такая хворая…

Я посмотрела на Юу. Неужели я никак не могу остаться до Прощального Огня? И разве папа не говорил, что раз в день отсюда вроде бы ходит какой-то автобус?

– Мам! А может, я побуду ещё немного и вернусь на автобусе? – робко пискнула я.

Но мама лишь скользнула по мне измученным взглядом.

– Не болтай ерунды. Иди собирайся… Тебе ли не знать: если с твоей сестрой случится истерика, несдобровать никому!

– Но есть же автобус…

– Хватит, я сказала! – рассвирепела мама. – Ещё только тебя на мою голову не хватало!

– Прости…

Ну что ж, рассудила я. Не буду мешать «семейке» жить своей жизнью. Я ведь только что вышла замуж! Теперь, когда я сама по себе, этой троице будет куда удобней сливаться в семейном экстазе…

Мысль о том, что я теперь замужем, заряжала меня чудесной энергией. Я опять посмотрела на Юу. Наши взгляды встретились. Он легонько кивнул.

Вот тогда-то я и призвала свои колдовские чары, заклиная всех духов, демонов и богов, чтобы следующим летом мы с Юу встретились, что бы с нами ни произо- шло…

По всему дому пробежал лёгкий скрип половиц – и утро наконец-то настало. На взгляд с веранды, от черноты Открытого Космоса в небе не оставалось уже ни следа.

* * *

В машине воняло расплавленной резиной.

– Открой окно! Проветри как следует! – командовала мама, массируя спину сестре.

Я ехала на переднем сиденье, глядя в окно. Пейзаж снаружи становился всё скучней и обыденней. Понемногу замелькали дома.

Папа всю дорогу молчал. А мама, себя не помня, удерживала сестру от припадка.

Тяжкое это бремя – семья, подумала я. И сжала покрепче колечко в кармане.

Закрыв глаза, я стала думать о Юу. И в привычной тьме по ту сторону век замерцали призрачные огоньки, похожие на далёкие звёзды.

Похоже, я незаметно обучилась новому колдовству. И теперь даже за миллионы световых лет могу видеть, что творится на Попихамбопии, родине Юу. Если он когда-нибудь найдёт потерявший его звездолёт, я обязательно улечу с ним. Потому что мы уже поженились, и он привезёт на родину молодую жену. Пьют, разумеется, тоже полетит туда с нами.

Не открывая глаз, я дрейфовала в Открытом Космосе. Чуяла, как планета Попихамбопия подплывает ко мне всё ближе. И знала: пока я варюсь в этом зелье магии и любви, никто не посмеет ни обидеть меня, ни разрушить моё счастье с Юу.

Глава 2

Я живу на Фабрике по разведению людей.

Квадратные человечьи гнёзда на моей улице тянутся шеренгами, громоздятся одно над другим. Точь-в-точь как корзины с яйцами шелкопряда, про которые рассказывала Бабуля. И в каждом гнёздышке спаривается по самцу и самке, из которых появляются детёныши. В одном из таких гнёздышек живу и я.

Людей на Фабрике производят натуральных, из плоти и крови. А когда приходит время, нас, детёнышей, сортируют, упаковывают и рассылают по белу свету.

Всех разводимых детёнышей – и самочек, и самцов – натаскивают прежде всего на то, чтобы они приносили в гнёзда корм. Они превращаются в безупречные инструменты, которые получают от других людей деньги, чтобы покупать корм для своих гнёзд. А чуть погодя их детёныши вырастают, строят новые гнёзда, плодят там очередных детёнышей, и этому не видно конца…

Так я считала чуть ли не с раннего детства, и, когда в пятом классе у нас начались уроки полового воспитания, оказалось, что я как в воду глядела.

Моя утроба – компонент фабричного конвейера. Как и чей-то семенник, с которым я должна соединиться для производства очередных детёнышей. И все мы, самки с самцами, ползаем туда-сюда меж бесчисленных гнёзд, стыдливо пряча свои компоненты от чужих глаз.

Я вышла замуж за Юу, но он инопланетянин, так что производить с ним детёнышей, наверное, не удастся. Если он не найдёт свой звездолёт, боюсь, что Фабрика заставит меня спариться с кем-то другим.

И пока этого не стряслось – я заклинала все силы магии, чтобы звездолёт, потерявший Юу, всё-таки отыскался.

Пьют теперь спит в выдвижном ящике моего стола, где я устроила ему постель. А я пользуюсь магической указкой и косметичкой-трансформером, которыми он оснастил меня для дальнейшего колдовства. Ибо ничем, кроме магии, мою жизнь с мёртвой точки уже не сдвинуть.

* * *

Как только мы вернулись домой, я добежала до телефона в коридоре и позвонила своей лучшей подруге Си́дзуке. Она зависла в городе на всю неделю Обона – и со дня моего отъезда уже помирала со скуки.

– Слушай, Нацуки, пойдёшь с нами завтра в бассейн? Мы собрались с Ри́кой и Э́ми. Но ты же знаешь, я с Эми не очень-то… А с тобой, вчетвером, будет веселей по-любому! Полезем вместе на водную горку?

– Прости, но… у меня этой ночью «праздники» начались.

– Да что ты? Эх, жаль! Ну тогда, может, послезавтра сходим блинчиков поесть?

– Вот это можно!

– А через неделю уже экстернат[19], ты помнишь? Тоска-а! Хотя этот Игасáки-сэнсэй такой душка, скажи?

– Ха-ха-ха!..

Я сидела с трубкой в руке на полу, и было так здорово болтать с Сидзукой после долгого перерыва. Но тут меня пнули в спину.

– Ты ещё долго?!

Чуть не шмякнувшись на пол, я развернулась. Сзади стояла сестрица с перекошенной от злости физиономией. Вечно она вылезает из своей комнаты и пинает меня, когда я говорю с друзьями!

– Ох, Сидзука, прости… Кажется, моей сестре понадобился телефон!

– Да? Ну ладно… Тогда до послезавтра?

– Увидимся!

Как только я повесила трубку, сестрица процедила:

– От твоей трескотни меня снова знобит!

– Извини… – выдавила я.

Яростно хлопнув дверью, она снова затаилась у себя в логове. Теперь уже вылезет через часок, не раньше, прикинула я.

Я на цыпочках вернулась к себе. Натянула на палец кольцо – и долго его разглядывала.

Получается, наши с Юу пальцы сейчас сливаются воедино? Мне вдруг показалось, что мой палец с кольцом резко побледнел. Совсем как молочно-белый палец Юу, думала я, поглаживая свой безымянный.

Перед сном я не стала снимать колечка. А закрыв глаза, вновь увидела Открытый Космос. Мне так хотелось скорее вернуться в эту чёрную бездну. Планета Попихамбопия, на которой я никогда в жизни ещё не была, становилась мне всё роднее и ближе.

* * *

Собираясь в экстернат, я, поколебавшись, всё-таки надела чёрный батник навыпуск. И застегнула на нём все пуговицы до самого горла. Несмотря на короткий рукав, получилось жарковато.

Я взяла портфель, сунула в него Пьюта – и уже спускалась по лестнице, когда меня увидела мама. Лицо её тут же перекосилось.

– Ну ты и вырядилась… Как на похороны собралась!

– Хм.

– Да… Умеешь ты нагнать тоску, – вздохнула мама. – Когда и так уже сил никаких не осталось.

Ни в одном человеческом гнёздышке не обойтись без мусорного ведра. В нашем же доме мусорное ведро – это я. Когда у мамы, папы или сестрицы в душе скапливается много дряни, они с радостью вываливают её на меня.

Мама уже стояла в дверях, собираясь отнести соседям очередной циркуляр из ЖЭКа. Так что на улицу мы вышли вместе.

– О, Нацуки! – окликнула меня через ограду соседка. – В экстернат собралась? Смотри-ка! Уже такая взрослая…

– Если бы! – нервно засмеялась мама в ответ. – Этой неумёхе что ни поручи – всё переделывать приходится! Глаз да глаз за ней нужен, с утра до вечера!

– Да что вы?! – Лицо у соседки вытянулось. – Но… это же не так, да? Скажи, деточка!

– Всё так… – буркнула я. – Мама права.

Да, пока я не включаю свою магию, я действительно жуткая размазня. С малых лет. Неуклюжая и некрасивая. На взгляд обитателей Фабрики – бракованный инструмент.

Но мама, уже распалившись, продолжала кричать на весь переулок:

– Да вы сами сравните: вон соседская Ри́ка – такая умница… А нашу учи, не учи – всё равно. Что в лоб, что по лбу! Ничего доверить нельзя! Не ребёнок, а камень на шее!

И мама шмякнула меня по затылку циркуляром для ЖЭКа. Она вообще часто бьёт меня по голове. Говорит, что раз уж я такой тормоз, немного встряски моей голове не помешает. И что от моей пустой головы исходит приятный гул. Наверное, так и есть… По крайней мере, от циркуляра и правда гудело знатно.

– А как выглядит, как одевается? Вот, полюбуйтесь! Да кто ж из нормальных людей такую замуж возьмёт?

Я кивнула.

– Это верно…

Раз уж человек, который меня породил, считает меня пустоголовой, значит, так оно и есть, подумала я. И замечания сестрицы о том, что я не только загоняю людей в депрессию, но ещё и порчу на них навожу, похоже, не праздное зубоскальство.

– Простите меня! – сказала я соседке, сгибаясь в поклоне.

– Да нет же, постой… – растерялась та. – Всё совсем не так!

– Мне нужно идти! – добавила я, поклонилась ещё раз, вскочила на велосипед и помчалась в летнюю школу.

– Ну вот! Видели? – неслось мне в спину. – И в кого она такая – ума не приложу!

* * *

Крутя педали мимо одинаковых домиков, я в который раз поражалась: как же они похожи на гнёзда! Точь-в-точь как гигантский кокон, на который мы с Юу однажды наткнулись в горах Акисины.

Да, именно так: весь этот город – огромный кокон. Гнездовье личинок для Фабрики по производству людей. А я – их будущий элемент, и предназначений у меня для Фабрики сразу два.

Во-первых, если я буду прилежно учиться, то стану исправным обрабатывающим инструментом.

Во-вторых, если я буду очень стараться, то стану ещё и полезным репродуктивным агрегатом.

Полагаю, ни одного из этих назначений мне выполнить не дано.

* * *

Школа-экстернат располагалась на втором этаже городского Дома культуры, построенного возле станции два года назад. Занимала она две аудитории, до которых нужно было подниматься по лестнице босиком, разувшись при входе в здание. В классе подальше от лестницы готовили тех, кто собирался поступить в 6-й класс на «отлично». Ну а в том, что поближе, – учеников попроще, вроде меня, которые ни в какие звёзды не рвутся. Наши занятия вёл студент университета – молодой репетитор на подработке, которого звали Игасáки-сэнсэй.

Я припарковала велосипед, взлетела по лестнице, забежала в класс. Там все уже были в сборе. Сидзука помахала мне рукой – давай, мол, сюда! – и я подсела к ней. С конца июля, когда все разбрелись на каникулы, лица в классе здорово изменились: кто загорел, кто постригся, ну и так далее.

– Нацуки! Идёшь на фестиваль салют смотреть? Куча народу будет в юкáтах[20], а ты?

– Ну я подумываю…

– Столько новых фасонов! Я себе уже выбрала. Помнишь те узоры из золотых рыбок? Просто класс!

Похоже, все ещё продолжали радоваться лету на всю катушку, но уже соскучились по старым друзьям. Аудитория из двадцати с лишним подростков гудела, как улей, от радостной болтовни, резких выкриков и смешков.

– Та-ак… Прошу тишины!

Дверь открылась, и в класс вошёл Игасаки-сэнсэй.

– Ва-ау! – радостно пропела Сидзука.

Игасаки-сэнсэй выглядел точь-в-точь как лидер культовой поп-группы. И многие девчонки, понятно, были от него без ума. А он, помимо смазливой внешности, обладал ещё и умением объяснять, так что на его уроках всегда было легко и интересно. Даже просыпалось желание стать инструментом покруче! В общем, я старалась на его уроках изо всех сил.

– Молодец, Нацуки! Обществоведение ты, кажется, подтянула? – спросил он вдруг у меня.

– Ну да… – выдохнула я, лишь бы ответить учителю.

Он погладил меня по голове. И даже когда отнял ладонь, кожа под волосами продолжала зудеть и пощипывать.

– Ты могла бы чуть позже помочь мне с распечаткой заданий?

– Да… Конечно!

Сэнсэй всё чаще давал мне какие-нибудь внеклассные задания. Вот и сегодня, на зависть Сидзуке, я осталась с ним после уроков.

– У тебя ужасная осанка, Нацуки, – сказал мне сэнсэй. Его пальцы скользнули мне за шиворот, пробежались по моим позвонкам и чуть надавили на косточку меж лопаток. – Вот так… А шею вытягивай! Иначе заработаешь сколиоз и будешь страдать всю жизнь! Поняла?

– Да…

Лишь бы увернуться от его пальцев, я вытянулась в струнку.

– Вот! Теперь то, что надо! А пупок чуть втяни…

Его рука потянулась к моему животу, но я успела отстраниться.

– Ты чего? – удивился он. – Учитель ставит тебе осанку… Держи себя в руках, иначе ничего не выйдет!

Его пальцы уже гладили застёжку моего лифчика. Я застыла, как свечка, и не смела пошевелиться.

– Ну вот! Продолжай в том же духе.

Его руки наконец отпустили меня. Но напряжение из тела не уходило.

На прощанье он сказал мне:

– А трусики, Нацуки, лучше надевай белые, а не ярко-розовые. Нельзя, чтоб они просвечивали сквозь одежду всем парням на обозрение.

– Я поняла…

Схватив портфель, я выскочила на улицу и, оседлав велосипед, понеслась без оглядки домой.

Насчёт моих трусиков Игасаки-сэнсэй проходился уже не впервые. Но я и так сегодня нацепила чёрный батник! И что же? Ему и этого мало?

* * *

Очень трудно объяснить словами то, что кажется странным совсем чуть-чуть.

Но Игасаки-сэнсэй и правда был совсем чуть-чуть странноват.

В экстернат, помимо основной школы, я ходила с пятого класса. Игасаки-сэнсэй подтягивал нас по основным предметам – и делал это здорово; но чуть странноватым казался мне вот уже второй год.

Или, может, я просто это насочиняла? Расшалилась фантазия? С кем не бывает?

Я крутила педали изо всех сил, как вдруг заметила: кто-то впереди машет мне рукой. Притормозив, я поняла, что это госпожа Синόдзука, мой классный руководитель.

– Добрый вечер, сэнсэй!

– Ты откуда это, Нацуки? Не поздновато ли?

– Из экстерната!

– Вот как? Ну тогда ладно…

Госпоже Синодзуке было лет пятьдесят, и за глаза все называли её Зуботычкой. А всё потому, что нижняя челюсть у неё выдавалась вперёд, а сама она часто плакала или впадала в истерику, превращая свои уроки в гневные проповеди. Вся школа украдкой насмехалась над нею – так же, как и над моей сестрой.

– Кстати, Нацуки! Я закончила проверять ваши июльские тесты. С последней работой ты справилась замечательно!

– Что?.. Правда?!

– Раньше ты с арифметикой не очень дружила, верно? А на этот раз – почти совсем без ошибок!

Я страшно обрадовалась. Конечно, порой Зуботычка истерит не по-детски, но если уж ставит хорошие оценки – не скупится и на похвалы.

– Со сложением больших чисел пока ещё тормозишь… Но если возьмёшь себя в руки – станешь отличницей, так и знай!

– Спасибо огромное!

Ученики редко благодарили Зуботычку за что бы то ни было. И моё пылкое «спасибо», кажется, пришлось ей по душе.

– Кто старается – всего добивается! – улыбнулась она в ответ.

Дома меня не то что хвалить – замечать никто не хотел. Надо же, как дико я изголодалась по комплиментам! Пусть даже меня хвалила главная истеричка нашего городка, в груди стало жарко, а в глазах защипало.

Может, и впрямь поднажать с учёбой? И превратиться в ребёнка, которого эти взрослые наконец-то сочтут удачным, то есть полезным для них же самих? Может, хотя бы тогда, несмотря на мою непригодность, меня не выкинут из этого дома? К жизни дикарём я уж точно не приспособлена. И если всё-таки выкинут – там, снаружи, меня ждёт разве только голодная смерть…

– Тогда постараюсь ещё сильней! – отчеканила я. Так решительно, что госпожа Синодзука оторопела.

– Н‐ну да… Стараться – это всегда… хорошо, – протянула она. – Осторожней на поворотах!

И, помахав мне ещё раз, зашагала своей дорогой.

Злые языки считали её старой девой, опоздавшей на последний поезд. Болтали, что она западает на физкультурника, Акимόто-сэнсэя. Да сами же фыркали: можно подумать, у этой мегеры есть хоть какой-нибудь шанс…

Взрослым, конечно, тоже несладко. Нас, детей, они любят оценивать по степени нашей полезности, но ведь их самих, насколько я вижу, оценивают точно так же. Госпожа Синодзука очень старательно служит обрабатывающим инструментом. А вот репродуктивной функции, похоже, лишена. Её задача – обтачивание таких шестерёнок, как я. Но справляется ли она со своей задачей – опять же решает Фабрика…

Вывод один: лишь научившись кормить себя сам, ты можешь не бояться, что тебя выкинут за ненадобностью.

Налегая на педали, я понеслась домой. С очередной домашкой в портфеле. Скорей бы уже переделать их все, выучиться покруче – и стать ещё одной полезной запчастью Большого Мира!

* * *

Дома я тут же зависла над страничкой календаря.

Последний день каникул. «Ещё 347», – было нацарапано под сегодняшней датой.

С начала Обона прошло 18 дней. И лишь через 347 дней я снова увижусь с Юу.

Держаться мне помогала любовь. При одной мысли о Юу боль отступала, как под наркозом.

Жаль, что я не могу быть инопланетянкой, как Юу, подумала я. Да, мы оба живём, как паразиты, на иждивении у родителей. Но я, в отличие от Юу, своей инопланетностью похвастать, увы, не могу.

Я села за стол, погрузилась в домашку. Скорее бы сделать так, чтобы свою плошку риса я добывала сама! Ради этого я готова подчиняться самым безумным правилам этого мира.

Я вышла в гостиную. Мама выглядела совсем разбитой.

– Мам? А хочешь, ужин сготовлю я?

– Вот ещё! – отозвалась она, даже не повернув головы. – Не суй нос куда не просят!

– Но ты же так устала. А сварганить какой-нибудь карри нас в школе давно уже научи…

– Я же сказала – нет! От твоей «помощи» только мне суеты прибавится. Сиди спокойно, я тебя умоляю.

Я кивнула. Она права: я действительно нарушила правила. С точки зрения семьи, от такой бездари, как я, просто не может исходить ничего позитивного. Дайте мне, духи, сил, чтобы я оставалась для них хотя бы нулём, не скатываясь в минус…

– Вечно ты так. Ни на что не способна, а гонору – до небес!

– О да…

Бранить меня мама любила, когда психовала из-за чего-то ещё. И вовсе не ставила целью исправить меня для моего же блага. Просто ей до зарезу нужна была груша для битья. Она выбирала меня – и словами, точно пинками, постепенно приводила себя в порядок.

Днём она вкалывает на отечественную фармацевтику, а вечерами выполняет материнский долг, выращивая нас с сестрой. Не жизнь, а ежедневный подвиг, от которого даже такой замечательный человек, как она, конечно же, устаёт как лошадь…

– Ты хоть понимаешь, что каждому в этой семье приходится тебя терпеть? – продолжала мама, выплёвывая каждое слово. Да, конечно, молча кивнула я – и медленно стиснула кулаки.

Этой магией я овладела совсем недавно. Зажимая в кулаках большие пальцы, я могу выдавливать на свет темноту. И если хорошо постараться, темнота получается цвета Открытого Космоса.

Обожаю разглядывать темноту своих рук. Летом, когда натренируюсь получше, обязательно покажу это Юу…

– Что ты там лыбишься?! – тут же заорала мама. – Смотреть противно!

Время Груши закончилось. Настало Время Мусорного Ведра.

Я вернулась к себе, плюхнулась на кровать. Чем скорей я перестану быть семейной обузой и превращусь в полезный для общества инструмент, тем будет лучше для всех. А если освою побольше магии – глядишь, даже смогу зачем-нибудь пригодиться этому миру.

Открыв косметичку, я пристально изучила своё отражение в зеркальце. Убедилась: моя трансформация, пускай и очень медленная, всё-таки происходит…

И я ощутила себя непобедимой. Поднялась с кровати, села за стол – и без малейшего облачка на душе вернулась к учёбе.

Возможно, всё дело в магии, но с домашкой я разделалась на удивление быстро. При этом так и чудилось, будто из моих пальцев, сжимающих карандаш, исходит загадочное сияние.

* * *

Наступила весна, и я перешла в шестой класс. Долгожданное лето приближалось с каждой минутой. Остаток дней до встречи с Юу стал наконец-то двузначным. Я бросала взгляд на календарь – и радость от мысли, что мы скоро увидимся, накрывала меня с головой.

В маминой аптеке я оказалась случайно: сестра попросила меня купить ей глазные капли. Подойдя к полкам, я поискала взглядом нужную упаковку – и в просвете меж стеллажей увидела маму. Конечно же, она не была никаким фармацевтом. Просто работала на полставки, расставляя на полках товар.

Я уже собралась подбежать к ней и спросить насчёт капель. Но в этот миг молоденькая девица за кассой закричала на всю аптеку:

– Сасамόто-сан! Ну где же вы? Займитесь уже шампунями!

Услышав это, мама странно скривилась – и, нервно пятясь, исчезла в глубине зала.

– Эта Сасамото – вылитая Годзилла! – добавила девица, понизив голос. – Такая стрёмная…

Я вздрогнула. На секунду почудилось, будто говорят обо мне.

– Не говори, – вздохнула её напарница за соседней кассой. – Вся на нервах, взрывается по любому пустяку… Убиться легче!

Я подумала, что ослышалась. «Годзилла Сасамото»?!

Вот оно как. Значит, сестра у меня – кроманьонка, а мама – рептилия. Что ж, одна кровь, куда деваться. Яблоко от яблони… Но на рабочем месте мама и правда держалась стрёмно.

Забыв про капли, я выбежала из аптеки. Но, обернувшись, ещё успела заметить, как мама возвращается в зал – в таком напряжении, будто её вот-вот разорвёт на куски.

* * *

Урок закончился, и я собралась уходить, но Игасаки-сэнсэй попросил меня задержаться.

Такого не случалось уже давненько. С начала моего шестого класса он больше ни разу не просил остаться с ним наедине, и в душе я уже упрекала себя за излишнюю подозрительность.

– Хорошо, – согласилась я. И прошла за ним в пустую аудиторию.

– Как по-твоему, что это? – спросил он и выложил передо мною на стол какой-то предмет. Что именно – я сообразила не сразу. Но это была гигиеническая прокладка. С пятнами крови. И эти розовые крылышки по краям были мне хорошо знакомы.

– Ровно час назад, Нацуки, ты выкинула это в туалете.

Я лишилась дара речи.

Да, у меня начались месячные. На перемене я пошла в женский туалет и выбросила в треугольный мусорный бак использованную прокладку. Но… каким образом Игасаки-сэнсэй вычислил, что она моя?!

– Пойми, Нацуки. Моя работа – учить детей твоего возраста. Много чему учить. И этому тоже. Такие вещи ты выкидываешь неправильно. Видишь, несколько капелек проступило? Заворачивать нужно так, чтобы всё было идеально… Показываю, смотри!

Из коробки на столе он вытянул бумажную салфетку, ловко завернул в неё мою прокладку и помахал белоснежным свёртком у меня перед носом.

– Ну вот! Чистота и порядок, верно? И людей, которые за тобой убирают, не будет тошнить. Согласна?

– Да…

– Тогда попробуй сама.

– Что?

Он глядел на меня с мягкой улыбкой. Как и всегда.

– Смени прокладку так, как ты поняла. А учитель проверит.

– Сей… час?!

– Да! У тебя же есть с собой свежие, верно? Вот и меняй, прямо здесь и сейчас.

– …

Я застыла. Из горла не вылетало ни словечка, хоть разорвись.

Он решил подбодрить меня:

– Что я всегда говорю на уроках? «Научились? Пробуем!» Вот и сейчас то же самое! Что тут странного?

– Н‐ничего.

– Тогда поторопись, пока не набежали первоклашки. У них тут скоро занятие!

Вздрогнув, я ватной рукой достала из портфеля косметичку. Подкатала край юбки. Стараясь, чтобы он ничего не увидел, приспустила трусы. Бежевые, для критических дней.

Трясущимися пальцами я извлекла из-под юбки прокладку. Завернула в салфетку со стола. Вставила новую. А использованную спрятала в косметичку.

– Ну вот! Теперь идеально…

Сейчас он погладит меня, догадалась я.

– Спасибо! – выпалила я и, согнувшись в поклоне, увернулась от его рук.

– По характеру ты послушная, позитивная… Такие дети, как правило, очень способны в учёбе! Главное – внимательно слушай учителя. Поняла?

– Да…

– Ну тогда до понедельника. Задание по математике на этот раз непростое. Будет непонятно – обращайся, я всегда помогу! Всё поняла?

Кивнув, я вылетела из класса.

* * *

Магия, магия, магия! Без неё никак. Магия тьмы, магия ветра – их много, но мне нужно выбрать одну. Какую именно – решит моё сердце, но для этого я должна заколдовать своё тело…

Прибежав домой, я рванула в ванную и долго мыла там руки. Прокладка меж ног перекрутилась, кровь лилась из меня ручейками. Вдруг почудилось, будто взгляд Игасаки-сэнсэя по-прежнему ощупывает меня с головы до пят.

– Ты чего это? Даже не поздоровалась!

Мама уже громоздилась у меня за спиной. Что ей сказать, я не знала. Слова застревали в горле.

– Эй, да у тебя синяк на ноге! Ты что, с велосипеда упала? – запричитала вдруг мама на редкость ласково. И озабоченно склонилась надо мной.

Сейчас или никогда, думаю я.

Магия, магия, магия… Магия смелости – вот моё заклинанье! Глубоко в сердце я повторяю это снова и снова. А трясущимися губами произношу:

– Мама… Этот сэнсэй… Он…

– Какой сэнсэй?

– Игасаки-сэнсэй, в экстернате, он странный… И раньше был, но сегодня – особенно!

– «Странный»? О чём ты?

– Ну он и раньше… трогал меня везде. Говорил, что выправляет мою осанку… А сегодня прицепился к тому, как я меняю прокладки!

Меж маминых бровей пролегла глубокая складка. Её настроение портилось на глазах.

– В смысле? Ты сделала что-то не так, и тебя отчитали?

– Да нет же, я не об этом! Странный, то есть ненормальный, понимаешь? И когда выправлял мне осанку, лапал меня не только сзади, но и спереди…

Как я ни старалась описать атмосферу, что окутывала Игасаки-сэнсэя в минуты его «странности», у меня не получалось, хоть плачь.

– Совсем отбилась от рук! – сказала мама. – Уж я-то вижу тебя насквозь. Что, получила нагоняй от учителя и в отместку наговариваешь на него? Ну ты и стерва…

– Нет, мама, нет! Он извращенец!

– Да с чего ты это взяла? Или ты серьёзно решила, что на твою недозрелую тушку может позариться взрослый мужик? Я тебя умоляю! Такое возможно только в твоих грязных снах. И кто из вас извращенец – ясно как день!

Мама бранила меня с такой ненавистью, что никаких слов в моей голове уже не осталось. Крепко зажмурившись, я стиснула кулаки.

– И где ты только набралась этой дряни? Нечем мозги занять – сиди занимайся, мерзавка! Всё поняла?!

Что-то больно треснуло меня по макушке. Распахнув глаза, я увидела маму со шлёпанцем в руке.

– Отвечай!

– Да… поняла.

Никогда ещё до этих пор мама не била меня всерьёз. Внутри меня словно отключили рубильник. Сердце не чувствовало ничего. Никакой боли, как под наркозом.

– Что, опять какой-нибудь тест завалила и бесишься? А всё оттого, что в голове у тебя – шаром покати!.. Так или нет?.. Так или нет?!

Повторяя это, мама всё колотила шлёпанцем по моей голове – снова, и снова, и снова.

– Да… Ты права… Прости меня! – повторяла я, точно заклинание, именно те слова, которые хотела услышать мама.

Да, ты права. Прости меня. Да, ты права. Прости меня. Да, ты права. Прости меня. Да, ты права. Прости меня. Да, ты права.

Только не выгоняй меня из дому. Я выполню всё, что скажешь, только не выкидывай вон. Детёныши, брошенные взрослыми, погибают. Умоляю, не убивай меня…

Слово за словом, магия выкатывалась из моего рта: то ли бред, то ли заклинание, то ли проклятие, то ли мольба о пощаде.

Я должна использовать магию, чтобы выжить. Я должна опустеть и подчиниться… В моём портфеле – вон там, в ногах, – куча домашки… Я должна заняться ею – срочно, немедленно… Как можно скорее выучиться и превратиться в ребёнка, который радует взрослых… А там и во взрослого… который радует вообще всех вокруг…

Маму, похоже, заклинило. Она не может остановиться – и, как неисправный автомат, всё хлещет и хлещет меня шлёпанцем по лицу, голове, шее, спине. Но сердце моё в отключке, и никакой боли я не ощущаю вообще. Затаив дыхание, я сжимаюсь в своём коконе, точно в капсуле под землёй, и дожидаюсь прибытия в будущее.

Но как далеко в будущее лучше перенестись, чтобы всё-таки выжить?

«Выживать, чего бы это ни стоило» – написали мы с Юу на изнанке своих сердец. Но как долго мне ещё выживать? Начну ли я когда-нибудь просто жить?

Глядя на маму или на госпожу Синодзаки, я сильно в этом сомневаюсь. А мысль о том, что, возможно, и мне придётся выживать, как они, до последнего вздоха, доводит меня до полуобморока.

И всё-таки я говорю себе.

Ты должна как можно скорее стать инструментом Фабрики. Успей заточить на это свой мозг и натренировать тело, прежде чем эти взрослые выкинут тебя из своего звездолёта! И ради этого – прямо сейчас – переместись в очень близкое будущее. Например, туда, где мама уже успокоилась…

* * *

Вернувшись из школы, я сказала, что иду гулять с Сидзукой, и снова ушла на улицу.

Небо в нашем городке низкое, тусклое – до Открытого Космоса ему далеко. Но летние каникулы уже совсем скоро. До встречи с Юу осталось всего тридцать дней!

И я решила позвонить ему по телефонной карточке из автомата. Услышу голос Мицуко – тут же повешу трубку, подумала я.

– Сасамόто слушает… – сказала трубка голосом Юу.

– Юу? Привет, это я!

– Нацу… ки?

От удивления он, кажется, даже икнул.

– Слушай внимательно, Юу! Меня посетил пришелец с твоей планеты… – Я стиснула трубку. – Недавно Пьюту удалось сорвать с себя заклятье, и он заговорил по-человечески. Это он тайком пригласил посланца с Попихамбопии в мою комнату! Прямо посреди ночи, прикинь?

Юу затаил дыхание. О том, что он меня слушает, говорило лишь слабое потрескивание на том конце линии. А я торопливо продолжала:

– Так вот, Юу! Этот пришелец сказал, что ваш звездолёт сейчас в Акисине! Ты говорил, что искал его где-то выше, в горах? А он ниже по склону! Помнишь, дядюшка Тэруёси рассказывал нам про старую молельню? Я сама там ещё не бывала, но звездолёт там. Туда-то мы и отправимся, как только я приеду!

– Нацуки, успокойся… Что случилось? Кто тебе это сказал?

– Ну я же говорю… Явился пришелец, ему срочно нужно было возвращаться назад, но он был с твоей планеты, и он знал про тебя. Вот я и решила тут же сообщить об этом тебе! А ещё он сказал, что в том звездолёте найдётся ещё одно место, так что ты запросто мог бы взять меня с собой…

Юу перевёл дух.

– Уф-ф… Прости! – наконец отозвался он. – Я так удивился, что сразу не въехал… Вот это круто! Значит, этим летом мы сможем вернуться домой?

Сколько правды было в том, что я говорю, я не знала сама. Вроде правда, а вроде враньё. Я понимала: окажись всё это враньём – Юу будет раздавлен. Но остановиться уже не могла.

– Ну да! Так что не забудь в конце четверти попрощаться со всеми друзьями. Потому что мы улетаем домой и уже не вернёмся.

– Ты тоже. Говори всем «пока» и собирай вещи к отлёту. В звездолёте, наверное, не побегаешь. Так что лучше возьми с собой какие-то игры…

– Да мне-то они зачем? Будем говорить с тобой – уж точно не заскучаем!

Тусклый мрак, заливавший ночное небо, напоминал размытую тушь. В такие светлые ночи незамеченной мне не уйти. Но я не желаю ждать ещё месяц. Я так хочу сбежать отсюда, прямо сейчас и немедленно, что закрываю глаза, переношусь в будущее на месяц вперёд, – и в иллюминаторах моих сомкнутых век зажигаются огни Обона и звёзды бездонного неба Акисины.

* * *

К началу августа я была уже вся как на иголках.

До Обона оставалась неделя.

Как всегда в эти дни, Соседский комитет устраивал во дворе младшей школы летний фестиваль. Завернувшись в юкату с узором из колокольчиков на ветру, я отправилась к фестивальным подмосткам. Там меня ждала Сидзука – в юкате с золотыми рыбками, которую мы выбрали для неё вместе ещё в прошлом году.

Дожидаясь меня, Сидзука грызла мороженое. А при моём появлении вдруг сказала осипшим голосом:

– Смотри! Вон там Игасаки-сэнсэй…

Я вздрогнула. И зачем-то стиснула в кулаке деревянную палочку от сладкой ваты.

– Эй! Пойдём поздороваемся?

– Стой… Не сейчас! Там вокруг него так и вьётся Рика, а с Рикой ты в контрах. Кому это надо?.. Лучше пока убежим. За мной! – воскликнула я и рванула в противоположную от сэнсэя сторону.

– Эй, погоди! – крикнула Сидзука, но побежала-таки за мной.

* * *

Я стояла, подпирая стену спортивного корпуса, в ожидании Сидзуки. От мороженого её желудок заледенел, и она пошла в туалет.

«Ну где она там?» – уже беспокоилась я, как вдруг кто-то схватил меня за руку.

– Добрый вечер, Нацуки!

С перепугу я чуть не заорала, но чудом сдержалась – и всё-таки поклонилась как положено.

– Добрый вечер, Игасаки-сэнсэй…

Руки у сэнсэя оказались потными и липкими, как свежая глина, а лицо – таким бледным, будто его покрывала белоснежная пудра. При виде этой безупречной кукольной маски, которую Сидзука считала «мужским идеалом», я покрылась гусиной кожей и запахнула плотнее юкату на груди.

– Сидзука уже вышла из туалета, – сообщил он небрежно. – И теперь сидит у меня.

– Что-о?

– Здесь была очередь. Она боялась, что не дождётся. Ну я и пригласил её к себе. Мой дом – в двух шагах отсюда! Сейчас она там. Отдыхает, наверно…

– Это правда?!

Но раз так, то… Как раз сегодня Сидзука говорила, что у неё тоже месячные. Неужели он и ей успел объяснить, как менять прокладки? Я содрогнулась. Нельзя оставлять её там одну! Я – ведьма. И для спасенья друзей должна использовать магию.

– Ну чего ты? – поторопил он меня. – Идём скорей!

Я вцепилась в Пьюта, спрятанного в рюкзачке, и не отпускала его всю дорогу, пока сэнсэй, стискивая мой локоть, тащил меня за собой. Не открывая рта, я твердила слова всех заклинаний, какие только приходили мне в голову:

Если магия со мной – враг не страшен никакой… Чёрной Мглою из горстиʼ можно Сидзуку спасти…

Я повторяла это на все лады, а бдительный Пьют, замерев под моими пальцами, анализировал обстановку.

– Ну вот, Нацуки! – пропел Игасаки-сэнсэй, когда мы добрались до его дома. – Милости прошу!

Насколько я слышала, родители сэнсэя на всё лето уехали по делам за границу, и сейчас он жил там один.

– Где Сидзука?

– Ах, Сидзука… Да сразу оклемалась и ушла! – ответил он как ни в чём не бывало. Так весело и естественно, что я обругала себя за то, что так легко дала себя одурачить. Но он и не думал скрывать свой обман. Напротив, даже гордился этим и никакого раскаяния не испытывал!

– Вот как?.. – выдавила я.

– А ты очень надёжный друг, Нацуки! – заметил он. – Это прекрасно… Любишь чёрный чай? У меня есть отличный, с клубничным привкусом. Ты пока посиди вот здесь, на диване, а я заварю!

Я молча села на диван и стала разглядывать коробку шоколадных конфет на столике перед носом. Коробка огромная, но ни конфетки ещё не съедено. Значит, Сидзука тоже воздержалась от угощения?

– Просто я подумал: а не позаниматься ли нам сегодня у меня?

Принесённый сэнсэем чай был сладким и пах клубникой.

– Ты знаешь, что такое минет, Нацуки?

– Ми… что?

– Ми-нет. Никогда не слышала? Так не пойдёт. Это совершенно необходимое умение для взрослого человека! Но сегодня учитель расскажет о нём специально для тебя…

Голос его звучал почти так же приветливо, как на уроках. Но почему-то мне стало страшно. «У самой-то мыслишки грязные, вот и приписываешь их всем вокруг!» – только и повторяет мама. Может, она права? И на самом деле это я должна сгорать от стыда, если принимаю такого милого, гостеприимного сэнсэя за похотливое чудовище?

– Официально сегодня занятий нет. Но я проведу особый урок. Только для тебя. Понимаешь?

– Да…

Он присел на диван бок о бок со мной. Я покрылась мурашками, но промолчала. В минуты своей «странноватости» он всегда звучал особенно ласково – но я боялась даже представить, что будет, если его разозлить.

Сэнсэй отодвинул ногой кофейный столик с конфетами и погладил меня по спине.

– Ну что ж… Тогда садись на коленки – вот здесь, на ковре, лицом к дивану… Нет, не так далеко… Вот здесь, у сэнсэя между коленями.

– Но…

Он глубоко вздохнул.

– Нацуки. Будешь всё делать так неохотно – сэнсэй рассердится. Ты же сама сказала, что хочешь учиться. Вот я и провожу специально для тебя внеклассный урок! Не будешь стараться – всё полетит псу под хвост!

– Да… Простите меня.

«Когда это я говорила ему, что хочу учиться?» – мелькнуло у меня в голове. Но раз он так сердится – может, брякнула что-то похожее, а он и запомнил?

Сердить сэнсэя было ещё страшней, и я повиновалась.

– Вот так… А теперь закрой глаза и открой рот. Но зубы торчать не должны!

Замирая от ужаса, я приоткрыла губы примерно на сантиметр. Но толстые пальцы сэнсэя тут же залезли мне в рот и распахнули его как можно шире – точь-в-точь как на приёме у стоматолога. Зафиксировав мою челюсть, эти пальцы выползли изо рта и обняли меня за шею.

– Видишь? Чтобы научиться, нужно выполнять всё, что говорит сэнсэй. Иначе он может рассердиться. Но ты же не хочешь, чтобы сэнсэй рассердился, верно?.. Ты ведь у нас хорошая ученица… Так или нет?

Рискуя сломать себе шею, я раз за разом кивала ему с распахнутым ртом.

Если взрослым сопротивляться – тебя убьют. А если выкинут из дома – сдохнешь самостоятельно.

«Выживать, чего бы это ни стоило…»

Слова нашей с Юу клятвы вихрились вокруг, защищая моё тело, как амулеты.

Что-то плотное, скользкое и тёплое полезло мне в рот и заполнило его до предела. Горьковатое на вкус, с лёгким запахом свежей рыбы. Из последних сил я прикрывала зубы губами. Боясь даже представить, что может случиться, если я ослушаюсь сэнсэя и всё-таки их обнажу. Его толстые пальцы по-прежнему обвивали мою шею.

Что именно делал сэнсэй – я толком не понимала, поскольку зажмурилась очень плотно. А когда всё-таки разжала веки – совсем чуть-чуть, – увидела, что он уже оторвался от дивана и теперь нависает надо мною всем телом, снова и снова повторяя движения, каких я у людей не встречала. От ужаса я зажмурилась ещё сильней.

Дышал сэнсэй тяжело, и влажное дыхание, вырываясь из его рта, волна за волной овевало мои лицо и макушку.

И тут в моё горло хлынула какая-то тёплая жидкость. «Неужели моча?!» – испугалась я, и меня чуть не вырвало, но его руки крепко удерживали мою голову, не давая отпрянуть.

Каким-то чудом я всё-таки извернулась – и то ли выплюнула, то ли выблевала из себя эту дрянь. Лужица, растёкшаяся на полу, напоминала совсем не мочу и не кровь, а нечто странное, похожее на йогурт.

– Нет, Нацуки. Выполняя минет, ты должна проглатывать всё до последней капли! Давай-ка ещё разок…

Его руки снова стиснули мой затылок. Мир вокруг закачался и куда-то поплыл. Я вдруг поняла, что отделилась от своего тела – и за всем, что сэнсэй вытворяет со мной, наблюдаю откуда-то с потолка.

Вот это да, поразилась я. Моя магия сработала? Даже без указки и зеркальца?! Ну и дела…

Я смотрела на свою голову в руках у сэнсэя, но, кроме удивления перед силой собственных чар, не чувствовала ничего. И тут меня осенило: да ведь он обращается с моим черепом как с инструментом! И хотя до сих пор я думала, что становиться инструментом для Фабрики мне ещё рановато, именно теперь я и превратилась в него.

Сэнсэй продолжал разговаривать с моим опустевшим телом.

– Это упражнение мы с тобой должны повторить много раз. В этом доме сэнсэй всё лето будет один. И проведёт здесь индивидуальные занятия только для тебя. Поняла?

– Да… – сказало тело моим голосом и кивнуло. Я же, дрейфуя под потолком, безучастно наблюдала за ним, стоящим на коленях лицом к сэнсэю.

– Эти уроки я буду преподавать только тебе, Нацуки. Понимаешь? А значит, об этом ты не должна рассказывать никому. Ведь сэнсэй – это учитель для всех. И если станет известно, что он как-то особенно старается для кого-нибудь одного, все остальные тут же рассердятся. Но не только на него! Сильнее всего они рассердятся на тебя, Нацуки. Ведь это ты упросила сэнсэя, чтобы он занимался с тобой, не так ли?

– Да… – ответило тело.

– Поэтому все наши следующие уроки мы должны проводить здесь, у меня. Ты ведь сможешь прийти в понедельник?

– Да…

В понедельник начнётся Обон, вспомнила я. И в городе меня точно не будет. Но моё опустевшее тело всё кивало сэнсэю. А я наблюдала за этим с потолка.

* * *

А затем я пошла домой. И всю дорогу следила за своим телом рассеянным взглядом сверху. Когда мне удастся вернуться в него – я понятия не имела. Оставалось лишь наблюдать за ним без единой мысли в мозгу.

Я увидела, как меня встретила мама. «Опять заблудилась?!» – спросила она устало и обречённо. Но я была такой сонной, что уползла к себе в комнату, ничего не ответив. Угасающим взором отследила, как моё тело стянуло с себя юкату, натянуло пижаму, завалилось в постель. И как только его щека коснулась моей подушки, дрейфующее сознание отключилось.

* * *

После бездонного сна моё сознание наконец вернулось в тело. Страшно захотелось скорей принять ванну, а ещё потянуло блевать. Я рванула вниз по лестнице в туалет, но желудок был пуст, и наружу так ничего и не вышло.

Вернувшись к себе, я окинула взглядом комнату, затем себя – и оцепенела. Почему-то мне показалось странным, что мои юката и пояс-όби лежат в углу аккуратно сложенными – в точности так, как моё опустевшее тело укладывало их перед сном, а пуговицы на моей пижаме застёгнуты все до одной.

Дико хотелось пить. Я вспомнила про пакетик с апельсиновым соком, который купила ещё на фестивале, но спрятала в косметичку и забыла. Теперь я достала его, отхлебнула. Но с первого же глотка поняла: что-то не так.

Сок был тёплым – и совершенно безвкусным. Испортился, что ли? Я поднесла пакетик к носу, принюхалась. Запах как запах – дразнящий, цитрусовый, сладковатый.

Ну и ну, только и подумала я. Захотелось почистить зубы и залезть в ванну. Я взяла смену чистого белья и спустилась вниз.

Мама, наверно, всё ещё злится за то, что я не ответила ей ни словечка, думала я. Но куда же вчера подевалась Сидзука? От этой мысли меня бросило в дрожь. Я ступала на цыпочках, чтобы прокрасться по коридору незамеченной. И тут услышала голоса в гостиной.

– Не хочу снова киснуть в Нагано! – ныла сестра. – Хочу куда-нибудь за границу!

– Понимаю тебя, дорогая. Ты же так старалась в этом году! Заграницы мы, конечно, пока не потянем. Но, к примеру, на горячие источники могли бы поехать хоть сейчас. Лично я только за! В Нагано мы и так торчим каждое лето. Можно разок и сменить пластинку, не правда ли, до- рогой?

– Тоже верно… – неуверенно усмехнулся папа, и это было последней каплей.

– Не-е-е-е-ет! – завопила я, врываясь к ним. – Обон мы всегда справляем с Бабулей! И едем только в Акисину! Не-е-е-е-е-е-ет!!!

– Прекрати, эгоистка! – закричала мама.

Но я не прекратила. Бухнувшись на колени перед котáцу[21], я продолжала вопить.

– Какого чёрта все вокруг должны думать только о тебе?! – заорала мама ещё громче. И влепила мне подзатыльник.

Аутоскопи́я, вспомнила я. Выход из собственного тела. Вот бы включить эту магию! Классный способ не чувствовать ничего.

– Ты же ни о ком, кроме себя, думать вообще не способна! – всё сильней распалялась мама. – А вчера? Мы тут все извелись, думали, дочь потерялась! А ты что? Явилась как ни в чём не бывало и завалилась спать? Наглая, никчёмная дрянь!

И она пнула меня в спину. Точь-в-точь как сестра пару дней назад.

Увы! Как я ни повторяла про себя заклинания, сегодня выйти из тела не удавалось, хоть убей. А мама всё пинала моё тело, перекатывая его по полу, как бревно.

Обратно наверх меня, визжащую, тащили волоком.

– И не смей выходить, пока не успокоишься! – бросила мама, захлопнула мою дверь и вернулась вниз.

Я открыла ящик стола, достала оттуда Пьюта – и, прижимая к себе, свернулась калачиком на кровати.

Пожалуйста-пожалуйста, о, приди ко мне, какая угодно магия, чтобы я вышла из своего тела – и полетела к Юу!

Заклинание это я повторяла до самого вечера, не выходя из комнаты и даже не чувствуя голода.

Когда же настала ночь, я надела на безымянный палец левой руки колечко из проволоки и встала с кровати. Зажмурившись как можно крепче, я попыталась сгустить темноту, но по эту сторону век почему-то не появилось ни одной звезды. Так, вглядываясь в изнанку собственной кожи, я наконец уснула.

* * *

Утром я проснулась оттого, что меня трясли за плечо. Я приоткрыла глаза – совсем чуть-чуть. У моей кровати стояла мама. Одетая во всё чёрное.

– Быстро собирайся, – сказала она. – Мы срочно едем в Нагано.

– Ч‐что?! Почему?

– Дедушка умер… Болел-то он давно. Но скончался всё равно внезапно, никто даже не ожидал.

Я окаменела под одеялом. О нет!

Неужели я использовала Чёрную магию вместо Белой?! Вчера-то я и правда весь день призывала любую магию, лишь бы поехать к Юу!

– Твоя сестра может ехать в школьной форме. Но тебе лучше одеться как подобает. То старое чёрное платьице вполне сойдёт… В общем, поторопись. Через час выезжаем! Всё ясно?

Вместо ответа я закивала изо всех сил.

* * *

Когда мы прибыли, в Бабулином доме всё выглядело совсем не так, как прежде.

Алтарная комната была заставлена большими диковинными бумажными фонарями. Гостиная же, наоборот, пустовала: все приехавшие взрослые, одетые в чёрное, молча сновали по дому, выполняя какие-нибудь поручения.

– Отнесите вещи наверх, – скомандовал папа. – А потом поприветствуем Дедулю.

Обычно папа держался тише воды и был на побегушках у мамы с сестрой, но сегодня на его плечи, похоже, легла большая ответственность. Когда он сказал «поприветствуем», я даже подумала: а может, Дедуля всё ещё жив, просто сильно хворает? Но уточнять у папы не решилась.

Покоился Дедуля в алтарной. На белоснежном футόне[22]. Постели мягче и воздушнее этой я не видела сроду. Слабый неповторимый запах, которым обычно веяло от Дедули, то ли расплывался по комнате, то ли чудился лишь мне одной.

У изголовья сидела Бабуля – в чёрном кимоно и с заплаканными глазами.

– Кисэ, Нацуки! – негромко позвал папа. – Ну что, подойдёте?

– Угу… – тихонько выдавила я. Сестрица молчала как рыба.

– Давайте же. Сперва, наверно, покажется странновато… Но вы уже большие девочки, справитесь. Просто посидите с ним рядом, и всё.

И папа осторожно отвернул край белой ткани, покрывавшей Дедулино лицо. Выглядел Дедуля так же, как и всегда, только глаза его были закрыты, а из ноздрей торчали кусочки ваты. Несмотря на лёгкую бледность, так и казалось, что он может проснуться в любой момент.

– Красивый, правда? Даже чуть-чуть улыбается… – сказала тётушка Рицуко, утирая платочком слёзы, и обняла Бабулю за плечи.

– Как будто спит, да? – добавила я чуть слышно. Папа кивнул.

– Да, потому что почил с миром… Хотя и внезапно.

– Это как?

– «Почил с миром» – значит, не мучился перед смертью. А пожил он на свете, хвала Небесам, подольше многих… Только недавно слёг в больницу. Но и там особо не страдал, скончался во сне. Видишь, какой спокой- ный?

– Ага, – согласилась я. – А можно его потрогать? Я осторожно…

– Да, конечно.

Мои пальцы коснулись Дедулиной кисти. Та была холодной и уже превратилась в вещь.

– Мне страшно! – пропищала сестрица, молчавшая до сих пор.

– Почему, Кисэ? Прожить долго и почить с миром – это ведь хорошо! Ну ладно… пойдём уже. За нами ещё длинная очередь.

Обернувшись, я узнала двоюродных сестрёнок – Юри в школьной форме и Ами в чёрном платье. У обеих глаза на мокром месте.

И только в прихожей я наконец увидела тётушку Мицуко, а рядом с ней – Юу в чёрной рубашке с длинным рукавом. Глаза наши встретились, и он посигналил мне долгим тревожным взглядом. Тётушка Мицуко цеплялась за него, как утопающий за соломинку, и лицо её было мокрым от слёз.

– Всё в порядке, Мицуко, – повторял Юу и гладил мать по спине, напоминая скорее мужа, чем сына. – Всё хорошо…

* * *

– Вечером начнётся всенощное бдение, – сказал папа, когда мы вернулись в отведённую нам комнату. – А завтра – похороны.

– Как же всё это внезапно! – вздохнула мама. – Ну, до вечера ещё есть время. Вы, наверно, устали… Может, отдохнёте немного?

– Мне плохо, – заявила сестра и повалилась на футон прямо в школьной форме.

– А ты, Нацуки?

Но я лишь покачала головой. Мои нервы были натянуты как струны. Глаза совсем не были сонными. А кончики пальцев зудели от прикосновения к Дедулиной кисти.

* * *

Фигурку Юу я заметила из окна. Его чёрная ветровка маячила в глубине сада.

Выскользнув из дома, гудящего от хлопот, я побежала к нему.

– Юу!

Он обернулся.

– Нацуки? Ну как ты?

Его руки и ноги заметно выросли, и лицо уже не казалось слишком большим. Но всё-таки он пока оставался ниже меня, а пропорциями походил на забавную куклу.

– Что ты делаешь?

– Собираю садовые цветы. Ты же в курсе, что Дедулю похоронят в земле?

Я покачала головой.

– Нет… А как это?

– Его не будут сжигать. Просто выроют яму и закопают как есть, целиком.

– Да ты что… Серьёзно?!

На похоронах, которые я всю жизнь смотрела только по телевизору – в любовных драмах или детективах, – покойника сжигали в печи, а потом вся родня собирала его обугленные кости палочками для еды[23]. До сих я была уверена, что Дедулю похоронят точно так же. Но теперь не знала, что и думать.

– А до тех пор – ну, как считает Бабуля, – ему будет одиноко лежать просто так, и хорошо бы насобирать для него цветов из нашего сада.

– И я с тобой!

– Хочешь, я принесу тебе ножницы?

– Юу, послушай. У меня к тебе огромная просьба, – сказала я, уткнувшись взглядом в землю. – Возможно, это наша последняя встреча…

– Как? – Он удивлённо уставился на меня. – Почему? Вы переезжаете на край света?

– Ну просто… я больше не смогу сюда приезжать, – тихонько ответила я. А он всё таращился на меня, не понимая, что происходит. – Ты не нашёл звездолёт?

Он выдержал паузу – и покачал головой.

– Нет. По дороге сюда я добрался до старой молельни. Прочесал там всё вокруг, но звездолёта нигде не уви- дел.

– Значит, нам уже не успеть. Но… мы всё равно женаты, верно? А времени уже совсем в обрез! Поэтому… Пожалуйста, Юу… Я хочу, чтобы ты занялся со мною сексом.

– Ч‐чем?! – то ли выдавил он, то ли просто икнул. Но я продолжала как заведённая:

– Прошу тебя, Юу. Пока это тело не перестало быть только моим… женись на нём тоже!

Мой голос задрожал и сорвался.

Юу, похоже, обалдел не на шутку.

– Но это же… делают только взрослые. У нас ничего не выйдет!

– А ты никогда не думал, что ты не хозяин собственной жизни?

На пару секунд он замялся, подбирая слова. Затем тихонько ответил:

– Ну да… Мы, дети, себе не хозяева. Нашими жизнями командуют взрослые. Если тебя бросит мать, тебе будет нечего есть. Без взрослых ты не можешь ни пойти, ни поехать куда тебе хочется, так ведь? Вот и у остальных детей то же самое… – Он присел на корточки и потянулся к цветам на газоне. – Потому нам и приходится выживать, чего бы это ни стоило. Пока не вырастем.

Я присела рядом. Его ножницы, лязгнув, сре́зали стебель подсолнуха. Превратившись в трупик, тот склонился к нему на плечо, но Юу подхватил его и обнял, точно младенца. Глядя на это, я снова забормотала:

– Понимаешь… Меня скоро могут убить. Вот я и хочу стать тебе настоящей женой, пока не умерла. Всем телом… а не детскими обещалками.

Юу остолбенел.

– Ты что говоришь, Нацуки? Кто это собирается тебя убить?

– Один взрослый. Сопротивляться ему бесполезно.

– И что, тебе… даже некого о помощи попросить?

– Он очень сильный. Нам, детям, такого не одолеть. А взрослые слишком заняты своими большими делами, чтобы спасать мелюзгу. Ты это знаешь не хуже меня.

Юу замолчал. Подсолнух в его руках обронил лепесток. Я подняла голову.

– Кажется, их уже можно есть?

– Кого?!

– Подсолнухи. – Я ткнула пальцем в почерневшую сердцевину цветка. – Семечки уже высохли. Может, пора собирать урожай?

В конце каждого лета Бабуля всегда присылала нам семечки. А потом наступала осень, и я часто лузгала их в нашем садике, вспоминая её подсолнухи.

Поднявшись, я протянула руку и погладила чёрную корзинку цветка. Сразу несколько семечек выпало мне на ладонь.

– Это не те же, что Бабуля рассылает нам всем в подарок? – уточнил Юу, глядя на них с опаской.

– Кажется, да. А ты что, раньше никогда не собирал семечки?

– Нет.

Все добытые семечки я тут же отправила в рот.

– Ещё чуток незрелые.

Никакого вкуса я по-прежнему не ощущала. Даже у этих семечек. Единственное, что поняла, – они ещё сыроваты.

Немного поколебавшись, Юу тоже сунул пару семечек в свой маленький рот.

– Как-то невкусно…

– Ну кто же их пробует сырыми! – сказала я важно, хотя сама сгрызла уже чуть не пригоршню. – Вот дозреют – тогда самый смак!

Беспокойно двигая челюстями, Юу проговорил:

– Нацуки. Я твой муж и сделаю для тебя что хочешь. Но… ты правда этого хочешь? И думаешь, что это тебя спасёт?

– Да.

Он неуверенно покачал головой. Но всё же сказал:

– Ну ладно.

– Так ты согласен? Правда?!

– Ну да. Я ведь твой муж… Значит, сделаю всё что смогу.

И он чуть заметно улыбнулся.

Я посмотрела на мужа, который пока ещё был ниже меня ростом.

– Я тоже, Юу! Как твоя супруга, я тоже сделаю для тебя всё что смогу! И буду оберегать тебя от всех напастей!

– Моя суп… чего?

– Ты что, не знаешь слова «супруга»? Ну это… спутница жизни. Как ещё объяснить? В общем, твоя семья!

Будь под рукой словарь, я, конечно, проверила бы, откуда взялось это странное слово – «супруга». Но Юу так и просиял.

– Вон как! Значит, если мы супруги, то… у меня есть семья?

– Ну конечно!

Скрытые от всего мира тенью подсолнухов, мы с Юу сцепили руки. Его кисть была мягкой, как у девчонки.

* * *

На следующее утро, когда я снова надела чёрное платье и спустилась вниз, Дедуля уже лежал в гробу посреди гостиной. То была самая большая комната, где обычно расставляли столики, и все, кто был в доме, рассаживались на подушках вокруг, чтобы вместе поесть. Но сегодня мои тёти-дяди, одетые в чёрное, сидели на коленях рядами вдоль стен и слушали, как читает молитвы священник.

Вскоре все поднесённые к алтарю благовония догорели, и гроб с телом пора было выносить из дома наружу. Следуя инструкциям дядюшки Тэруёси, все задвигались туда-сюда, выстраиваясь в процессию: кровные родственники – здесь, старшие сыновья – там, за каждым – их отпрыски и так далее.

– Ну что, Юу? Поможешь нести гроб?

Юу легонько кивнул.

– Тогда вставай здесь… А ты, Ёта, как более кровный, сдвинься сюда, поближе…

– Я тоже хочу нести гроб, – сказала я. И тут же заметила, как у папы отвисла челюсть.

– Ты же девочка, Нацуки! – протянул растерянно дядюшка Такахи́ро.

Я застыла, не понимая, о чём он.

– Но ты можешь идти за ним, положив руку сверху, – нашёлся дядюшка Тэруёси. – Тогда вставай тут!

И я встала, как велено, сразу позади гроба.

– Ну что… двинули?

Один за другим все вышли в прихожую, обулись – и, соблюдая порядок в строю, вынесли гроб наружу.

Я оглянулась. За мной, рука об руку, шагали только мама с сестрой. Остальные женщины – сначала тётушки, потом кузины – следовали за Бабулей. Все они были одеты в чёрное и напоминали колонну муравьёв на тропинке в лесу.

По тропинке меж рисовых полей гроб доставили к деревенскому кладбищу, которое мы все посещаем на каждый Обон. На самом краю участка в земле была вырыта большая четырёхугольная яма.

Вот это да, подумала я. Когда это мои дядюшки успели выкопать такую дыру, если вчера они допоздна занимались всенощным бдением?

– Кто это сделал? – спросила я папу.

– Деревенские, – ответил он. – Все вместе пришли и вырыли.

Гроб опустили в яму.

– Ну вот, – сказал дядюшка Тэруёси. – Будем прощаться?

В крышке гроба приоткрыли окошко, и дядюшка Такахиро хриплым голосом произнёс:

– Что ж! Вот и пора тебе на покой, старина!

Все тётушки, как по команде, посмотрели на Дедулю и зарыдали.

Папа же лишь разок бросил взгляд на покойника и буркнул:

– Не волнуйся… В такую жару разложишься быстро!

Вскоре окошко закрыли, а по кругу пустили лопату, чтобы каждый смог бросить в могилу по горстке земли. «Этак придётся закапывать его аж до ночи!» – прикинула я. И удивилась, когда дядюшка Тэруёси вдруг объявил:

– Ну, вот и всё. Пошли домой!

– Но он же ещё не закопан… – шепнула я папе. – Разве так можно?!

– Деревенские закончат всё как положено, – ответил папа.

Я так и хотела спросить, откуда же берутся эти деревенские супер-умельцы. Но лишь молча кивнула – и, вернувшись в строй, зашагала со всеми к дому.

А в доме, когда мы прибыли, какие-то незнакомые люди уже помогали готовить поминальный обед. С каждой минутой их становилось всё больше, и казалось, это не кончится никогда. «Неужели в этой деревушке живёт столько народу?» – только и поражалась я.

– А у того старика, что жил за речкой, земля не проваливалась? – спросил вдруг дядюшка Тэруёси.

– Поначалу – нет, – ответил кто-то. – Но сегодня я глянул. Провалилась как миленькая…

«О чём это они?» – удивилась я. И спросила у папы:

– Земля провалилась? Как это?

– Если кого-то хоронят в гробу, земля насыпается сверху, так? А когда гроб сгнивает, на его месте образуется дырка, и земля сверху проваливается внутрь, – наскоро объяснил папа.

Когда основное застолье подошло к концу, перегородки в гостиной сдвинули так, чтобы семья могла посидеть дальше, но уже узким кругом, а гости поболтали ещё немного и разошлись.

– Ну а теперь – вечеринка для своих! – объявил с грустной улыбкой дядюшка Тэруёси.

– Да!.. Да!.. – закудахтали тётушки и потянулись на кухню готовить очередную закуску.

Последние гости разошлись часам к девяти.

– Пожалуй, самое время достать наши чётки, – сказал дядюшка Тэруёси.

Все взрослые расселись по кругу, держа в руках какие-то особенно длинные чётки, – и, перебирая бусину за бусиной, забормотали мантру Нэнбу́цу[24].

Когда молитва закончилась, все уже покачивались от усталости. Тётушки отправились стелить постели, а дядюшки, решив отдохнуть от сакэ, переключились на чай.

– Дети! Вы тоже, небось, устали? – окликнула нас одна из тётушек. – А ну-ка в ванну, все по очереди! Слышите?

– Да-а! – закричали мы хором.

Времени нам отвели мало, и мне пришлось лезть в ванну на пару с сестрицей. А этого мы с Кисэ не делали так давно, что я-то уж точно ощущала себя не в своей тарелке. С тех пор грудь и бёдра у неё округлились, и она стала похожа на глиняную статуэтку Догу́ из учебника по истории[25]. Это выглядело жутковато, и я, пока мылась, старалась не смотреть на сестру. А она отводила глаза от меня.

Так и не обменявшись ни словечком, мы обе закончили мыться, вышли в коридор. И тут я увидела Юу с полотенцем в руке.

– Ванна свободна! – отрапортовала я.

– Спасибо, – отозвался он и учтиво кивнул.

Сестрица сразу ушла на второй этаж. Я же сперва заглянула в гостиную, где взрослые допивали свой чай, пожелала всем спокойной ночи. И лишь затем поднялась наверх.

А потом я лежала и долго ждала, когда же Кисэ с кузинами начнут похрапывать во сне. И как можно пристальней вглядывалась во мглу.

* * *

– Тебя никто не заметил?! – тихонько окликнула я.

В два часа ночи, как мы и условились, Юу дожидался меня, прячась в высокой траве у амбара.

– Никто! Все уснули. Даже дядьки – и те уже храпят…

Каждый из нас выскользнул из дома по отдельности. Свой рюкзачок я припрятала с вечера в картонную коробку у выхода. Помимо прочего, в нём лежал и карманный фонарик, но включать его сразу было слишком опасно, и до самой дороги мы пробирались, взявшись за руки, в кромешной тьме.

– Вот теперь, наверное, можно, – сказала я, доставая фонарик.

Огней на дороге не было – мир вокруг освещали только луна и звёзды. Я включила фонарик, и тоненький луч убежал в темноту перед нами.

– Куда пойдём?

– Туда, где нас не найдут.

Я никак не ожидала, что будет настолько темно. Когда мы носили бумажные лампы на Привечальный и Прощальный огни, другие дети и дядюшка Тэруёси освещали нам фонариками всё вокруг. Но теперь перед нами мерцало единственное пятнышко света – круглое и такое слабое, что даже лица Юу было не разобрать.

– Дальше куда?

– Тихо! – скомандовал Юу. – Где-то шумит вода…

Я прислушалась и действительно различила слабое журчанье.

– Для начала выйдем на речку!

И хотя воды в той «речке» было по щиколотку, никогда прежде я не слышала, чтобы она бурлила так громко.

– Осторожно, не упади…

– Ты тоже, Юу!

Я передала ему фонарик, и мы побрели во мраке бок о бок, прислушиваясь к шуму воды. Но сколько ни шли, никакой речки почему-то не появлялось.

– Где мы сейчас? – прошептала я.

– Не знаю. Будем светить куда попало – нас могут заметить. Да и под ноги светить безопасней!

– Дай-ка я попробую…

Забрав у Юу фонарик, я осторожно посветила по сторонам. Но вокруг висела такая мгла, будто мы провалились в бездну.

Поняли мы только одно: вокруг были рисовые поля. Но никаких ориентиров разобрать не удавалось.

– Мы что, спустились с горы?

– Ну это вряд ли… Ох! – вскрикнул Юу. – Похоже, вон там – Дедулина могила…

– Что-о?! О нет!

Я думала, мы забрались уже куда-то к чёрту на куличики. А на самом деле – вышли к кладбищу, на котором вчера схоронили Дедулю.

– И что теперь?

– Ну, хочешь, пойдём на кладбище? Что там дальше – я понятия не имею…

– Ну давай.

Осторожно, едва нащупывая лучом тропинку, мы добрели до кладбища. И уже перед самыми памятниками наткнулись на холмик свежего чернозёма. Сообразив, чтό это, я остановилась как вкопанная.

– Так и есть, – пробормотала я. – Пока не провалилась…

– Куда не провалилась? – удивился Юу. – Ты о чём?

– О земле, – пояснила я. – Когда гроб сгниёт, земля провалится внутрь.

– Ого…

Не сговариваясь, мы схватились за руки. Мысль о том, что у нас под ногами – Дедулин труп, напугала обоих сразу.

Журчала вода, шелестели побеги риса. Так и чудилось, будто мы стоим на берегу моря – бездонно-чёрного и огромного.

– А ведь женились мы тоже здесь… – задумчиво сказал Юу.

– Вот давай и этим займёмся здесь же.

– Что, прямо здесь?!

– Боишься? – спросила я. Хотя чего тут бояться – не понимала сама. Подумав пару секунд, Юу ответил:

– Да нет, не боюсь… Ведь моя супруга – со мной.

Мы присели бок о бок на узенькой полоске земли между могильным холмиком и семейным мавзолеем. Посветив в рюкзак, я выудила из него большой коврик для ванной и свечку, найденные мною на чердаке. А также брошюрку «Практическое секс-руководство», взятую на лето в школьной библиотеке.

– Что за книга?

– Учит, как заниматься сексом. В библиотеке взяла.

– Хм-м…

Когда же я достала ещё и ароматические палочки против комаров, челюсть Юу так и отвисла от удивления.

– Здорово же ты приготовилась!

Я воткнула в землю свечку и палочки, подожгла от спичек. В тусклом сиянии лицо Юу наконец-то проступило из темноты.

Разувшись, мы встали босыми ногами на коврик.

– Прямо как игра в папу-маму… – пробормотал Юу.

– А мне кажется, что я теперь тоже инопланетянка. Хочется трогать тебя всем телом. Но только не ртом.

– Почему не ртом?

– Ну просто… мой рот недавно вышел из строя. Ничего не чувствует, как будто и не мой совсем. Но остальные части меня всё ощущают как надо! И руки, и ноги, и даже пупок… как были моими, так и остались. Вот ими-то я и хочу тебя трогать.

– Ладно, – согласился он и кивнул. Как всё-таки здорово, что Юу давно привык к моим странностям, подумала я.

Для начала мы обнялись. От него пахло мандариновым мылом из Бабулиной ванной.

– Хочу к тебе как можно ближе, – шепнула я.

Ведь секс – это и значит «как можно ближе», смутно догадывалась я до сих пор.

Я вжалась в Юу всем телом – так плотно, как только могла. И с облегчением ощутила: его кожа такая мягкая, словно он и правда не принадлежал к существам с руками, как у Игасаки-сэнсэя.

– И ещё ближе… – выдохнула я из последних сил, но мой шёпот потонул в дружном хоре лягушек и стрекотании цикад. «Услышал ли меня Юу?» – встревожилась я. Но он успокоил меня.

– А разве можно ещё как-то ближе? – услышала я и ощутила плечом его дыхание.

– Тебе никогда не хотелось забраться кому-то под кожу?

– Даже не думал, – отозвался он, уткнувшись в моё плечо.

– А ещё чуть ближе… можно? – спросила я.

– Конечно, – ответил он, чуть помолчав. – Тебе, Нацуки, можно докуда угодно.

Я забралась под его ветровку, прильнула к рубашке. Но и это показалось всё ещё далеко. Расстегнула пуговицы, потёрлась щекой о голую кожу Юу.

– Ну что? Так ближе?

Я прижала ухо к его груди. Там билось сердце.

– Так слышно твой голос изнутри.

– Серьёзно?

– Ну да. Когда ты говоришь, внутри тебя двигаются всякие органы, и получается голос.

– Странная, наверно, картинка!

Смех Юу теперь тоже звучал изнутри. Там, под кожей, его тело пело как птица. Как же мне пробраться туда, к нему внутрь?

– А ещё ближе можно?

– Ещё ближе? – уточнил он растерянно. Наверно, мои слова уже походили на бред.

Я стянула с себя платье, трусики. И снова прижалась к нему.

– Вот теперь стало чуть ближе.

– Ну, здорово.

Теплота Юу обволакивала меня. Касаясь его запястий, я ощущала, как под кожей зудят его тонкие вены.

– Хочу забраться к тебе под кожу, – бормотала я. – И встретиться с тобой там, внутри…

– Нацуки. Ты это повторяешь так, будто знаешь способ стать ещё ближе. Но разве такое возможно?

Да, если целоваться, подумала я. Наверно, для этого и целуются взрослые. Но целоваться, конечно, не так, как во всех этих романтических мангах для школьниц. А по-настоящему, по-звериному. Всеми ртами…

Только я ведь так не смогу. Мой рот уже вышел из строя.

– А разве нельзя целоваться не ртами, а какими-нибудь другими частями тела? – спросила я.

– Например? – не понял Юу. – Лбами? Или щеками? Но… разве это настоящий поцелуй?

– М‐да… Ты прав.

И тут я вспомнила про ещё одну часть тела. Внутреннюю – но которая у него выходила наружу.

– Слушай, Юу! А если твою внешнюю внутренность вставить внутрь меня? Тогда я проникну к тебе под кожу, верно?

– Внешнюю внутренность?

Я объяснила. У него вытянулось лицо.

– Но… это же и есть секс?

– Ну да. Я же с самого начала сказала: «Давай займёмся сексом»! – в который раз повторила я. Но самой по-прежнему было страшно. А что, если орган у Юу такой же… нечистый, как у Игасаки-сэнсэя?

Но когда Юу снял одежду, мои страхи развеялись. Орган Юу был очень бледным и напоминал скорее початок небольшого растения. Я облегчённо вздохнула.

– Значит, если это вставить в меня, я окажусь у тебя под кожей?

Юу мотнул головой.

– Н‐не знаю… – протянул он с тревогой. – Думаешь, это правда возможно?

Мы оба поискали то, что для этого должно быть у меня. Нащупали нужное место между ногами, раздвинули влажные складочки – и осторожно вставили орган Юу куда положено.

И тут со мной начались чудеса.

Хотя наши внутренности соединялись всего в одном месте, я вдруг ощутила, что плаваю у Юу внутри.

– Получилось! – Мой голос срывался от радости. – Я у тебя под кожей, Юу!

Но ему, похоже, всё это давалось как-то мучительно. По крайней мере, лицо его напрягалось – то ли от боли, то ли от чего-то ещё.

Постепенно слова между нами исчезли, остались только вдохи и выдохи. Мы плавали друг у друга внутри. А цикады всё стрекотали, и травы всё шелестели вокруг в ритме наших дыханий.

– Далеко же мы… забрались… – с трудом бормотала я, – чтобы наконец-то… оказаться так близко!

Но Юу, казалось, уже совсем растворился во мне. Рот его распахнулся, и прозрачная слюна капала с подбородка. Я дотрагивалась до этих капель – и думала о том, что…

Наконец-то, наконец-то я попала туда, куда стремилась, наверно, с рождения! Не в деревню Акисина, и не в город с белыми стенами, и не в каюту звездолёта. А гораздо, гораздо дальше.

И уже потому облегченья во мне было куда больше, чем боли. Наши внутренности перемешивались, точно стайки рыб в огромном пруду. Мы оба плескались в одном на двоих животе, тихонько подкармливая друг друга его теплом.

* * *

Дыхание Юу, мерное и спокойное, раздавалось прямо над моим ухом. Совершенно незаметно мы провалились в сон.

Стараясь не разбудить его, я осторожно села. Его уснувший початок бессильно выскользнул из меня наружу.

Я потянулась за рюкзаком. Там были таблетки, которые я понемногу тащила из маминой сумочки. Те, что мама принимала, когда не могла заснуть. Обычно я выкрадывала не больше двух таблеток за раз. И складывала, чтобы никто не нашёл, в круглую жестянку из-под леденцов.

Очень скоро не только мой рот, но и всё моё тело убьют навсегда и я стану инструментом для взрослых. Так что я давно решила умереть до того, как это случится.

Уезжая из дома, я пообещала себе, что назад уже не вернусь. Если умру сейчас – надеюсь, эти взрослые просто откроют могилку Дедули и положат меня к нему. Это ведь куда проще, чем выкапывать ради меня новую яму или тащить мой труп в крематорий.

Таблеток у меня накопилось аж полкоробки. Они были беловато-прозрачные, почти как настоящие леденцы. Открыв жестянку, я потянулась за соком, чтобы всё это запить.

– Нацуки? – вдруг негромко позвал меня Юу. – Что это ты сейчас сунула в рот?

«Леденцы!» – хотела ответить я, но из-за таблеток и сока во рту сказать ничего не вышло.

Не успела я обернуться, как Юу с побелевшим лицом уже засовывал пальцы мне в рот. И всего за пару секунд выковырял оттуда две или три таблетки.

– А ну выплюнь! – кричал он при этом. Было ясно: никакими «леденцами» его не обмануть. – Всё выплёвывай! Живо!

Продолжая кричать, он пытался вытащить из меня остальные таблетки, но те уже начали таять, размазываясь на языке.

– Эй! Нацуки! Выплёвывай, кому говорю!

Рот затопило слюной, и я уже чуть не сглотнула, но он заорал мне прямо в ухо:

– Не смей глотать!!!

Это было так страшно, что я застыла. Как и слюна у меня во рту. А он уже совал мне в руку бутылку с соком.

– Полощи рот и выплёвывай, только не глотай! – командовал он, стиснув меня за плечи. – Ни капли! Не проглатывай! Слышишь?!

Я набрала в рот сока. Прополоскала. Выплюнула в траву.

– Точно не проглотила? Ни капли?! – повторял он снова и снова, пока я наконец не кивнула.

Юу перевёл дух.

– Мицуко однажды так сделала, – сказал он уже спокойнее. – Врач прописал ей таблетки, а она заглотила все сразу.

– Тётушка… Мицуко?

Мой голос наконец-то прорезался. Юу кивнул.

– Вот поэтому мне и приходится быть инструментом. Чтобы Мицуко жила дальше.

– Юу… – сказала я хрипло. – Когда же ты сможешь вернуться в Открытый Космос?

Он опустил голову.

– Наверно, уже никогда. Моего звездолёта нигде нет… – Лицо Юу скрывала ночная мгла, и я не смогла разглядеть его как следует. – Нам придётся как-то выживать здесь, Нацуки. Чего бы это ни стоило.

– И до каких пор?

– Ну… наверно, пока не научимся жить, а не выживать.

– Значит, пока мы не станем взрослыми.

– Ты уверена?

– На все сто.

Хотя, конечно, тётушке Мицуко приходится выживать, а не жить, пусть она и взрослая, подумала я. Но вслух ничего не сказала.

– Вот и поклянись. Что выживешь до тех пор.

– Ладно… Клянусь.

Он с облегчением поднял голову. И тут нас ослепил яркий свет.

– Эй! Это чем вы тут занимаетесь, а?! – завизжало над нами. И я узнала голос моей сестры.

Мы прижались друг к другу. По-прежнему голые.

– Сюда!.. Они здесь!.. Быстрее!!!

Послышался жуткий топот, и кольцо огоньков вокруг начало сужаться.

Не знаю почему, но я была очень спокойна. Да и Юу рядом со мной лишь немного щурился от яркого света, но сидел недвижно.

А взрослые, будто ополоумев, сбегались к нам со всех сторон.

– Какого… какого лешего… вы творите?! – в смятении, едва подбирая слова, прохрипел дядюшка Тэруёси.

– Дядюшка! Вы что, не слыхали про секс? – спросила я. И тут же получила по физиономии. Но, лишь подняв голову, поняла: пощёчина прилетела от папы.

– Отведите её домой! – закричал отец. – Да заприте как следует!

Нас с Юу растащили в разные стороны. Меня повели запирать в амбар. Лишь краешком глаза я успела заметить, как они избивали Юу. И волокли его куда-то по рисовым полям.

Никогда ещё я не видела ни своих тётушек-дядюшек, ни родителей в таком отчаянии. Мне всё это казалось абсолютно нелепым, но изменить я ничего не могла.

– Посидишь здесь – успокоишься! – орал папа, себя не помня. Еле сдерживая смех, я ответила:

– Да я-то как раз спокойная, пап. А вот вы, взрослые, орёте как психи.

– Опять умничаешь?! Ну ничего, до утра опомнишься! На рассвете мы уезжаем домой!

– Да чего вы все раскричались-то? Объясните хоть кто-нибудь!

– Как? – изумилась мама, выглядывая из-за папы. – Ты и правда не понимаешь?!

– Почему всем так плохо, если мы с Юу занимаемся сексом?

– Потому что… Потому что вы ещё дети!

– И что? – усмехнулась я. – Целая куча взрослых обожает заниматься сексом с детьми. Вам, значит, с нами можно – а нам друг с дружкой нельзя?

– Замолчи!!!

И папа снова влепил мне затрещину. Потеряв равновесие, я рухнула на цементный пол, но смех всё ещё разбирал меня.

– Ну ты и дрянь! – завизжала сестрица, выглядывая из-за мамы. – Совсем ещё мелкая, а туда же! Да ещё с двоюродным братом!

– Оставайся здесь, Нацуки, – назидательно сказала мама. – Посиди в темноте и поразмысли над своим поведением!

Я пожала плечами.

– Но я не вижу, над чем тут размышлять. Да и темноты я не боюсь.

Тут мама взревела и собралась наброситься на меня, но папа остановил её.

– Запрём её здесь, и дело с концом. К утру образумится!

Дверь амбара захлопнулась, меня окутала мгла. И только за дверью ещё слышались их голоса.

– Час от часу не легче… – бубнила мама. – Не успели от похорон оклематься – и нá тебе!

– Больше её сюда не привезём, – отозвался папа. – И не позволим ей снова встретиться с Юу.

– Меня эта парочка давно пугала… Извращенцы! – визгливо добавила сестрица.

– Что-то Нацуки совсем отбилась от рук… – вздохнул папа.

– В школе дружит с кем попало, вот и набирается всякой дряни! – проскрипела мама. – Откуда ещё ей знать про все эти гадости?

То есть взрослым просто не нравится, когда дети не подчиняются их капризам? Просто цирк какой-то, подумала я. Они хотят, чтобы дети служили им секс-игрушками, но сама мысль о том, что эти игрушки могут заняться сексом без них, повергает их в дикий ступор? Обхохочешься… Да вы же сами, ребята, всего лишь инструменты для вашей игрушечной Фабрики! А моя утроба пока ещё принадлежит только мне. Как и всё моё тело – пока вы, взрослые, его не убили.

– Думаете, она забеременела?!

– О нет… Быть не может!

Тётушки, понятно, уже тут как тут. Окажись их догадки верны, я бы только обрадовалась. Но Юу, скорее всего, ещё не готов к эякуляции, о которой нам рассказывали в школе. И его тело пока не вырабатывало ни капли той жидкости, что так бурно извергалась из Игасаки-сэнсэя.

Покорно выполняя капризы Фабрики, взрослые приходят в шок от собственных детей, которые их капризам не подчиняются. Получив статус «взрослые», они живут под наркозом – забыв, какой была их жизнь до того, как этот наркоз ввели. И когда они скандалят и кричат на нас, как безумные, я-то знаю: все они заколдованы.

* * *

Всю ночь я провела в кромешном мраке без сна, пока не пришёл рассвет.

А затем дверь распахнулась, и в амбар ввалились мои родители с сестрой, нагруженные сумками и чемоданами. Они схватили меня за локти и заставили встать.

– Мы уезжаем!

В небе только начинало светлеть. Я хотела спросить, где Юу, но знала, что мне всё равно не ответят.

В амбар меня притащили босиком, и мои ноги почернели от грязи.

– Эй! А обувь?! – крикнула я.

Вместо ответа в меня полетели мои чёрные мокасины.

Перепачканы были и колени, и бёдра. Обычно папа из себя выходил, если кто-нибудь лез в машину, не отряхнувшись как следует. Но сегодня он своими руками затолкал меня в салон, не проронив ни слова.

Мама с сестрой уселись на заднем сидении, зажав меня с обеих сторон. Покуда машина не тронется, я ещё могу убежать, решили они – и вцепились мне в локти так, что кости заломило от боли.

Когда машина тронулась, я бросила последний взгляд на своё родовое гнездо. И даже заметила чью-то фигуру в окне, но чью именно – разобрать не успела.

Мы долго неслись по шоссе. Потом сестрица запищала, что ей нужно в туалет, и мы заехали на сервисную стоянку.

– Я тоже хочу в туалет, – сказала я.

– Только смотри, без фокусов… Даже не думай! – предупредила мама. И, проводив меня до самой кабинки, замерла в ожидании под дверью.

Запершись изнутри, я тут же скинула обувь. В голове у меня проносились воспоминания о том, как когда-то мы с Ётой и другими детьми играли в сокровища. Каждый должен был спрятать какое-нибудь сокровище – ракушку или диковинный камешек – так, чтобы все остальные подольше его искали. Лучше всех прятал сокровища Юу. А я – лучше всех находила.

Ещё утром, когда обувалась, я почуяла что-то странное. И теперь, как только скинула обувь, вытащила стельку из мокасина.

Чутьё не обмануло меня. Я нашла твоё сокровище, Юу. То, что ты спрятал сюда ещё прошлой ночью.

ОБРУЧАЛЬНАЯ КЛЯТВА:

1) Не держаться за руки ни с кем другим.

2) Не снимать кольцо даже на время сна.

3) Выживать, чего бы это ни стоило.

Клянёмся!

Нацуки Сасамото

Юу Сасамото

Эту клятву мы дали друг другу, когда поженились. Целый год Юу хранил этот листок как самое ценное сокровище. И, как видно, уже вчера на самом краешке приписал: «Помни: ты обещала!»

Прижимаясь лопатками к двери уборной, я бесшумно осела на корточки. По другую сторону моих век зияла кромешная мгла. Я чувствовала Юу в себе – там, где наши внутренние органы соединились, – и это чувство не исчезало. Я проваливалась во мглу по ту сторону век, и эта бездонная мгла была такого же цвета, что и Открытый Космос, в котором мы с Юу утонули ещё вчера.

Время шло, а я всё вглядывалась в эту мглу, еле сдерживаясь, чтобы не закричать.

Глава 3

По моей лодыжке как будто что-то ползло. «Жук?» – подумала я и глянула вниз. Оказалось, развязался шнурок у кеда. Но руки были заняты целой кучей пакетов из супермаркета. Опускать их на землю ради такой ерунды, а потом опять собирать? Это уж слишком, решила я и зашагала дальше, похлёстывая шнурком по асфальту. Благо шагать уже оставалось совсем чуть- чуть.

Многоэтажка, в которой я обитаю теперь, расположена возле станции, в каких-то пятнадцати минутах ходьбы от дома моего детства.

Замуж я вышла три года назад, когда мне стукнуло 31. Тогда же родители и уговорили нас с мужем снять квартиру именно здесь. Я сперва была против: мотаться на работу в Токио со станции «Мирáй Нью-Таун»[26] – не ближний свет, да и после моих холостяцких депрессий хотелось сменить обстановку. Но теперь привыкла: как ни крути, это очень удобно, когда и станция, и все нужные магазины находятся буквально за углом.

Минералку могла бы заказать, как обычно, по интернету, ругнула я себя на ходу, перехватывая пакеты поудобнее. Так нет же – повелась на распродажу, схватила аж две бутылки, вот теперь и страдай…

Поутру ветерок с балкона казался прохладным, и я накинула плащ, в котором теперь изнемогала от пота. Хотя октябрь уже начался, солнце припекает почти по-летнему.

– Я дома! – кричу я, заходя в квартиру. Муж возится на балконе с цветами. Услышав меня, он выглядывает из-за шторы и приветливо машет рукой.

– Наш толстяк совсем пересох! – сообщает он.

– Ну этот можно не поливать до самой весны. Я читала, что к зиме он сбрасывает все свои листья и засыпает, а весной отпускает новые.

– Что, серьёзно? Ох уж эти растения! Просто инопланетяне какие-то…

Мой муж – человек простодушный и впечатляется от чего угодно. Слушая мои объяснения, он склоняется перед цветком, как перед бюстом какого-нибудь героя, и с почтением трогает толстый стебель.

– Это что! Ты бы видел, какие растения в Акисине, – продолжаю я. – Такие буйные, словно хотят тебя проглотить… Не будешь их вовремя подстригать – пиши пропало: матушка-природа отвоюет обратно и твой дом, и все твои поля с огородами!

– Обожаю слушать твои истории про Акисину, – отзывается муж. – У меня-то все предки из Токио. В трёх поколениях! И для меня всё это и правда звучит как фантастика. Да… было бы здорово когда-нибудь туда съездить.

При этом он вовсе не льстит – ему и правда нравятся мои истории. Вернувшись с балкона, он глядит на меня с восторгом.

– Вспомни ещё что-нибудь! Недавно ты упомянула какую-то комнату с шелкопрядами… И что же там было?

– Ну, я сама не видела, только слышала от дядюшки… В общем, когда дядюшка Тэруёси был маленьким, взрослые задумали разводить шелкопрядов. В тесной комнатке на втором этаже. Поначалу их держали там в бамбуковых корзинах и кормили листьями шелковицы. Но росли они ужас как быстро, а размножались ещё быстрей. И уже очень скоро по всему огромному дому ползали жирные мохнатые гусеницы…

Муж слушает меня зачарованно, как ребёнок, которому рассказывают волшебную сказку. Заражаясь его любопытством, я уже к середине рассказа начинаю верить, что даже эта дядюшкина история случилась не с ним, а со мной, – и с азартом выуживаю из памяти новые и новые приключения.

– А ещё, говорят, в Акисине каждой весной покупали по пять молодых курочек. И два или три года выращивали в курятнике, чтобы те несли яйца. А потом бедняжкам сворачивали шею – и поедали их на Обон и на Новый год…

– И ты тоже поедала задушенных курочек на Обон?

– Возможно. Я плохо помню, но… кажется, в моём детстве уже не было никакого курятника.

– Как же это прекрасно! – восхищается муж. – Прямо дары настоящей жизни, как она есть… А вот я в жизни не встречал другого мяса, кроме как в упаковке из супермаркета. Чёртов Токио! Тому, кто хочет научиться жить по-человечески, здесь делать нечего…

Мой муж, как и многие уроженцы мегаполиса, испытывает неодолимую тягу к жизни в деревне. Зато в доме, где растили меня, по Акисине скучать не принято, так что я с удовольствием ностальгирую с ним.

Слушая мужа, я ставлю кастрюлю с водой на плиту.

– Что ты сегодня ешь? – интересуется он.

– Хотела спагетти сварить. Но вот поговорила с тобой, Тόмоя, и решила сделать сόбу…[27] По словам дядюшки, из тех курочек они готовили суп с луком и грибами-сиитакэ́. Что-то вроде утиного супа по-окинавски. Вот я и подумала: отличный бульон для собы!

– Хм-м… Звучит и правда заманчиво!

Я вскрываю пакетик собы, отмеряю порцию на одного, высыпаю в кастрюлю. Мы с мужем редко едим вместе – даже по выходным, как сегодня. И в этом ещё один плюс нашего партнёрства.

Сам он готовкой не заморачивается – просто покупает в ближайшем мини-маркете какие-нибудь обеды в коробках или рисовые колобки. Его мать готовить никогда не умела, и к домашней стряпне он с самого детства не приучен. Впрочем, я и сама поступаю так же, когда устаю, – хотя сварганить какую-нибудь лапшу для меня ещё быстрее и проще.

– Я, пожалуй, немного посплю, – объявляет муж.

– Давай. Зря, что ли, сегодня выходной?

– И не говори…

Конечно, убраться из родительского дома я мечтала давно. И всё же главное, чему я радуюсь, живя теперь здесь, – это даже не близость к станции, а дешёвая арендная плата, благодаря которой наша бездетная семейная пара может позволить себе снимать обычную двушку с просторной кухней – и спать при этом раздельно.

Муж достаёт из холодильника минералку, наливает в стакан, выпивает, уходит к себе. Я в его комнату не захожу никогда. Лишь изредка замечаю случайно за приоткрытой дверью, как аккуратно выстроены на стеллажах его любимые книги и фигурки, которые он бережно хранит с малых лет. Что он, что я – по жизни мы оба большие любители надолго убегать в свою норку от внешнего мира; но хотя бы теперь, слава богу, никто не пилит нас за это, как в детстве.

Сев за стол, я поедаю гречневую лапшу по рецепту из своих же воспоминаний о дядюшкином рассказе. Никакого вкуса в ней нет. Балконную дверь муж оставил открытой, и ветер с запахом осени покачивает край скатерти, свисающей со стола.

* * *

Когда мы встретились, мой будущий муж работал на полной ставке в семейном ресторанчике на окраине Токио. А я до тех пор подрабатывала по вызову – в компании, сдававшей в аренду строительное оборудование. Но срок моего контракта истёк, и я наслаждалась вынужденной свободой, проедая свои сбережения и подыскивая очередную подработку.

Конечно, я понимала: чем дольше сижу без дела, тем «бледнее» выгляжу на собеседованиях. И решила подыскать что-нибудь новенькое за пару недель, а пока устроить себе «осенние каникулы» и отдохнуть как следует. Всё-таки постоянные сверхурочные на прежнем месте совсем меня измотали.

Радость от этих «каникул» омрачало, пожалуй, только одно. Разгуливая по улицам средь бела дня, я вдруг поняла, что все кварталы вокруг нашей многоэтажки просто кишат моими старыми знакомыми и приятелями школьных лет. Одни, оставаясь холостяками, по-прежнему жили с родителями, другие завели свои семьи, но большинство тех, кто решился на ипотеку или, как мы с мужем, снимает квартиру, так и живут там же, где их выкармливали.

И чем больше я слушала их рассказы о том, что именно родной городишко – идеальное место для воспитания детей; что здесь куда проще, чем в Токио, найти подходящую няньку для малыша, не говоря уже о «бесплатных» старичках-родителях у тебя же под боком, – тем отчётливее перед моим тоскующим взором громоздился всё тот же образ Фабрики по разведению людей, что так пугал меня в школьные годы.

Все эти бывшие одноклассники очень оперативно сообщались между собой, и любые свежие слухи разносились между ними со скоростью ветра. Едва я перестала ходить на работу, как тут же получила эсэмэску от Сидзуки:

– Привет, 1000 лет ♪ Встретила в ТЦ твою маман ☆ Говорит, ты щас без работы? Я тоже из фирмы ушла, теперь на полставки! ～ ♪ По вторникам отдыхаю. Заглянешь на ланч?

И хотя мне совсем не хотелось тратить свои «каникулы» на посиделки, пришлось через силу ответить:

– Вау, давненько! Отличная мысль ～ ♪ За мной тортик ☆

С раннего детства я привыкла, почти не задумываясь, копировать эмодзи[28] тех, c кем переписываюсь по телефону. Сидзука, слава богу, картинками не злоупотребляет, просто обожает звёздочки и музыкальные знаки, так что я в переписке с нею пользуюсь точно такими же. Особого смысла в этих значках я, конечно, не нахожу, но всё же они помогают выстраивать диалоги так, чтобы мои ответы не звучали чересчур напряжно или, наоборот, слишком пусто и безразлично, – и в целом снижают вероятность того, что собеседник «на том конце» ощутит дискомфорт.

Сидзука живёт в огромном небоскрёбе совсем недалеко от меня. Старшие школы и вузы у нас были разные, и мы надолго потеряли друг друга, но шесть лет назад она вышла замуж, вернулась в родные места – и теперь снова, как в детстве, то и дело выходит на связь.

Сама же я не из тех, кто собирает вокруг себя много друзей. И хотя иногда отвечаю Сидзуке не очень охотно, уже от того, что она не забывает меня, испытываю облегчение. Без её «вторжений» из внешнего мира мы с мужем, боюсь, давно бы уже оторвались от реальности.

Поэтому мы быстренько договорились встретиться в ближайший вторник, и уже послезавтра я звонила в дверь её квартиры, держа в руке тортик из привокзального универмага.

Вероятно, уже после свадьбы она стала краситься сильнее обычного, но по большому счёту не изменилась – и встретила меня своей обычной детской улыбкой.

– О, Нацуки! С ума сойти, сколько лет… Ну заходи скорей!

Да, теперь моя подруга школьных лет выглядела ещё привлекательнее, чем в детстве. Приняв мой тортик, она провела меня в гостиную.

В гостиной я увидела кроватку, а в кроватке – младенца, которого Сидзука произвела на свет. С тех пор, приходя к ней в гости, я каждый раз представляю себе «комнату шелкопрядов» в Акисине – и ребёночка Сидзуки, спящего в одном ряду с остальными личинками. А также чьи-то огромные невидимые руки, что выкладывают нас всех, одного за другим, на этот бесконечный конвейер.

– Ну как ты теперь? Рассказывай!

– Да, в общем, всё как всегда. Пока новую подработку ищу. Хотелось бы, конечно, ближе к дому…

– Вот это правильно! Скоро ведь и о ребёнке придётся подумать, верно? Главное – работу подыскивай без сверхурочных. Иначе совмещать её с домашними хлопотами не выйдет. Ещё и родить не успеешь, а уже будешь выжата как лимон!

– Ну в нашей семье домашние хлопоты лежат на обоих…

Когда я рассказала, что мы даже бельё стираем раздельно, Сидзука только вздохнула.

– Как здорово! Значит, твой муж всё-таки старается тебе помогать?

– Ну, наверное…

Мы с мужем живём по строго установленным правилам: каждый из нас убирает свою комнату сам, а помещения общего пользования – кухню, туалет, ванную – моет после себя до идеального состояния в течение суток. А поскольку едим мы, как правило, по отдельности, то и посуду друг за другом не моем, и мусор не выносим. Правда, насчёт времени пришлось договориться не сразу. Поначалу мы сошлись на двенадцатичасовом дедлайне, но в такие жёсткие рамки я не укладывалась – уж слишком люблю сразу после еды завалиться спать.

Возможно, будь у нас дети, всё было бы как-нибудь иначе. Но лично мне кажется, для жизни вдвоём эти правила очень просты, и выполнять их нам обоим удаётся неплохо. Даже Сидзука, похоже, завидует нам белой завистью.

– Наверно, из твоего мужа получился бы классный папа?

– Ха-ха-ха!..

Не зная, куда убежать от пытливого взгляда подруги, я машинально убираю платок с коленей и прикрываю им низ живота.

Ненавязчиво, словно бы между прочим, Сидзука то и дело пытается выяснить, беременна я или нет. Каждый раз, когда я выбираю чай без кофеина или отказываюсь от алкоголя, она не упускает случая уточнить:

– Ну да, ну да… Пока сама не уверена – никому ни словечка, так ведь?

Чтобы развеять её иллюзии насчёт моей беременности, я попросила налить мне ещё эспрессо. Разочарованно вздохнув, она взяла мою чашку и поплелась на кухню.

– Может, я немного забегаю вперёд, но… если что, ты мне сразу говори! Нормальные ясли, приличную больницу – всё это нужно искать заранее. Такая информация на дороге не валяется!

– Спасибо, но… мы пока не планируем.

– Что, серьёзно? Я, конечно, другим семейным парам не советчица, но с родами лучше не затягивать! – защебетала она с ангельской улыбкой. – Между прочим, одна моя знакомая, которая лечится от бесплодия, расхваливает свою больницу на все лады. Если интересно, я спрошу у неё! Ты, кстати, ещё не в курсе про новые китайские травки?

При всех своих переменах в одном малышка Сидзука не изменилась ни капли. Подрасти-то она подросла, но всё так же, как в детстве, верит в справедливость Большого Мира. И, даже выполняя роль женщины, она хочет оставаться всё той же образцовой отличницей, сияя звездой над миром, который жестоко и методично выжимает её как лимон.

Настало время забирать из садика старшего сына. Сидзука достала из кроватки малыша, посадила себе за спину. На улицу мы вышли вместе – и я, попрощавшись, вернулась домой. Отчего-то навалилась усталость. Не заглядывая на кухню, я сразу прошла к себе в спальню и растянулась на кровати.

Странно, думала я. От чего же я так устала? Не от ланча же с тортиком у подруги по соседству…

Решив переодеться, я с трудом встала. Подошла к гардеробу, открыла дверцу.

В глаза тут же бросилась небольшая жестяная коробка. Когда я была маленькой, дядюшка Тэруёси нашёл её в амбаре и подарил мне.

Рассеянно стянув с себя платье, я потянулась к коробке. Все эти годы я хранила в ней три предмета: почерневший трупик Пьюта, пожелтевшую Обручальную Клятву и проволочное колечко.

– Попихамбопия… – тихонько выдохнула я.

И тут мне почудилось, что колечко еле заметно сверкнуло – так, будто отозвалось на моё заклинание.

* * *

После всего, что мы натворили с Юу, моя жизнь перевернулась вверх дном.

Папа, и прежде не особо общительный, перестал разговаривать со мной вообще. Мама с сестрой поочерёдно меня караулили. Даже когда я поступила в вуз, а потом вышла на работу, меня не выпускали из дому без надзора. А когда я заявила, что зарабатываю на жизнь сама и хотела бы жить отдельно, мне было тут же отказано.

– Кто знает, на что ты способна, если оставить тебя одну… – сказал папа, не глядя на меня. – Мой долг – следить за тем, чтобы ты не опозорила фамилию Сасамото!

Мой тюремный срок, похоже, заканчиваться не собирался, и они по-прежнему надеялись выточить из меня очередную деталь для своей чёртовой Фабрики.

Сама же я была уверена, что деталь из меня никудышная. Моё тело так и осталось сломанным, и, даже став взрослой, заниматься сексом я не могла.

А три года назад, весной, как только мне исполнился 31 год, я зарегистрировалась на сайте «Суринукэ́-дот-ком»[29]. Это было закрытое сообщество тех, кто хочет без какой-либо огласки заключить фиктивный брак, взять денег в долг, спланировать самоубийство или совершить что-нибудь ещё из длиннющего списка не одобряемых обществом действий.

Пробежав глазами по списку, я кликнула на «Фиктивный брак», проставила галочками свои условия – «Без секса», «Без детей», «Официальная регистрация» – и запустила поиск.

«Мужчина, 31 год, проживает в Токио, страдает от постоянной родительской слежки. Срочно ищет партнёршу для заключения брака. Проживание совместное, доходы и траты раздельные, спальни раздельные. Секс-активность исключена, физический контакт – не дальше рукопожатия, излишнее обнажение в местах общего пользования нежелательно».

Из всех мужчин, выдвигавших условие «Без секса», этот сразу заинтересовал меня тем, что и все прочие требования изложил настолько подробно. Раз уж я решила выскочить за мужика, которого и в глаза никогда не видела, – куда спокойней, если он и остальные свои «хотелки» объясняет конкретно и внятно. Я сразу же написала ему – и после двух-трёх посиделок в кафе мы с ним заключили брачный союз при полном согласии сторон.

Уже на первой встрече мой будущий муж рассказал мне, что он гетеросексуал, но лет до пятнадцати ему приходилось мыться в одной ванне с матерью, и с тех пор он не переносит вида женского тела. И хотя сексуальное желание испытывает, удовлетворяет его только по книжкам да комиксам. Подробностей я не спрашивала, но из его слов поняла, что отец у него нрава очень крутого, а то и жестокого. Женившись, сын получил бы идеальный предлог, чтобы съехать от родителей и избавиться от папашиной слежки, за что был бы очень мне благодарен.

Когда мы подали документы в ЗАГС, мои родители с сестрой ликовали так, что смотреть было жутковато. Закадычными друзьями нас с мужем боги не наградили, а с предками лишний раз пересекаться охоты не было, и церемонии мы решили не проводить. «Закажите хоть фото на память!» – настаивала сестра, но мы отказались.

У мужа, правда, был старший брат, но ладили эти братья примерно так же, как мы с сестрой. В целом атмосфера в обоих наших семействах была одинаково гадкой, что и помогало нам лучше понять друг друга.

После свадьбы я надеялась переехать от родных мест куда подальше, но, поддавшись-таки настойчивым просьбам родителей, а также из-за того, что снимать двушку в Токио было бы слишком дорого, мы в итоге и выбрали эту квартирку возле станции «Мирай Нью-Таун». Сестрица, правда, упорно советовала нам не снимать жильё, а купить квартиру в рассрочку. Но мы отказались и от этого.

Жить с моим мужем по-своему удобно. Едим мы каждый своё, но если что-то остаётся, можем и угостить. Стираем тоже раздельно: я по субботам, он по воскресеньям, каждый – своё бельё и полотенца. А вещи совместного пользования – занавески, туалетные коврики и так далее – загружаем в стирку по выходным, когда оба дома, раз в пару месяцев. Туалет надраиваем по очереди каждый уик-энд. В общем, правил у нас хватает, но если выполнять их на автомате, то и ни о чём лишнем задумываться не приходится. Привычка – залог удобства.

Его пунктик насчёт «никаких сексуальных контактов» очень меня успокаивает. По этой части он такой чувствительный, что я в своей домашней одежде сменила трико, не скрывавшее моих голых лодыжек, на юбку до пола. Рук мы друг другу не пожимали, и наши пальцы пересекались, только если нужно было что-нибудь передать друг другу.

Как я смутно предполагала в школьные годы, стать для Фабрики достойной деталью у меня не вышло. И теперь мы с мужем живём на самом краешке всё той же Фабрики, старательно ускользая от придирчивых взглядов родни, друзей и соседей.

Все они верят в Фабрику. Их мозги успешно отформатированы. Они выполняют задания Фабрики, используя свои детородные органы старательно и эффективно.

Только раз я спросила мужа, что именно привело его на сайт «Суринукэ-дот-ком». Он недовольно нахмурился.

– Разве в нашем контракте не прописано, что шпионить запрещено?

– Ох, прости! Я что-то нарушила?

– Да ладно, ничего… Сам удивляюсь, но разговоры с тобой меня почему-то всегда успокаивают.

Сексуальное желание муж испытывает, но для него, как он сам выражается, «секс не деяние, а наблюдение». Он любит смотреть; но от вида тел, испускающих влагу, его начинает трясти.

Вторая же большая проблема моего мужа в том, что он не любит работать. Рано или поздно эта его черта начинает бросаться в глаза, так что ни в одной компании он не удерживается надолго.

– В глубине души все гуманоиды ненавидят работу и секс! – повторяет он частенько. – Просто их загипнотизировали – и они верят, что это круто.

Его родители и брат с супругой то и дело приходят, чтобы пошпионить за нами – и выяснить, насколько наши детородные органы ещё способны послужить Фабрике.

Все, кто ещё не произвёл на свет новые жизни, подвергаются молчаливому давлению. Такие люди должны постоянно показывать Фабрике, как сильно они стараются. А если у них всё равно ничего не получается – хотя бы работать так, чтобы их вклад в развитие Фабрики был очевиден.

Но мы с мужем живём на самой окраине Фабрики – и стараемся не поднимать головы.

Не успела я оглянуться, как мне стукнуло тридцать четыре. После той ночи с Юу прошло уже двадцать три года. Но даже теперь, после стольких лет, я не живу, а только пытаюсь выжить.

* * *

В самом начале рабочей недели мужа снова уволили – с седьмой по счёту работы.

– Так грубо нарушать трудовое законодательство?! Ну я им ещё покажу!

Алкоголя он не переносил, так что прихлёбывал свою колу, дрожа от ярости. Со всех предыдущих работ он увольнялся по собственному желанию, как только чувствовал, что ему не рады. Но чтобы его уволила сама фирма – такое случилось впервые и удивило даже меня.

По его словам, в ресторанчике, где он работал уже около года, вдруг выяснилось, что он то и дело «брал взаймы» деньги из сейфа компании, чтобы играть в патинко[30].

Когда он рассказал об этом, я больше не удивлялась его увольнению. Слава богу, хоть полицию не приплели…

– Я просто использовал эти деньги для инвестиций. Приумножал их, а потом возвращал – всё до последней иены! Почему не использовать для этого деньги, которые лежат мёртвым грузом в сейфе? Что в этом плохого – ума не приложу!

– Каждый нарушивший правила Фабрики будет сурово наказан. Ничего тут уже не поделаешь. Просто найди другую работу…

Он повалился на диван, зарылся лицом в подушку.

– Скоро папаша заявится. Опять начнёт всё вынюхивать… Эх! Умотать бы отсюда куда-нибудь. Хоть к чёрту на кулички!

– Не говори ему про патинко, а остальное как-нибудь объясним… Я подыграю!

– Хочется умереть…

– Ну что ты говоришь?

– Я серьёзно хочу умереть. Но так, чтобы перед смертью хотя бы разок увидеть, что Фабрике я больше не принадлежу…

Моей первой мыслью было отговорить его. Но, чуть подумав, я не нашла особых причин для того, чтобы удерживать его в этом мире. Если бы он что-нибудь сильно любил или к чему-то стремился – другой разговор, но ничего подобного у него не было. Он просто продолжал выживать, как и я. Зачем – я и сама не знала.

– Прежде чем умереть, уехать бы куда-нибудь далеко-далеко… О! Я знаю. В Акисину! В тот дом, о котором ты столько рассказывала. Наверняка там всё ещё чудесней, чем я себе представляю!

Он говорил это с таким восторгом, что я оторопела. Похоже, Акисина из моих детских историй превратилась для мужа чуть ли не в Землю Обетованную!

– Но, видишь ли… Это всё-таки ужас как далеко. И дом теперь принадлежит моему дяде, так что… устроить такую поездку непросто!

– Наверно. Да и я к тому дому никакого отношения не имею. Но почему-то именно по Акисине скучаю сильнее, чем по любым местам, где уже побывал. Вот хотя бы перед смертью попробовать, какой вкус у щавеля…

Он закрыл глаза – и душа его, надо полагать, улетела в сторону Акисины.

– Ну что ж… – сказала я, особенно не задумываясь. – Я, конечно, спрошу у мамы, когда забегу к ним в конце недели. Но сейчас в том доме живёт мой двоюродный брат, так что шансы у нас нулевые. Лучше сразу не надеяться! Если только он не согласится съехать куда-нибудь ненадолго. Тогда, наверно, мы смогли бы остановиться там на пару дней.

– Серьёзно?!

– Послушай. Скорее всего, ничего не выйдет. Но спросить – спрошу. В крайнем случае, можно зависнуть в гостинице неподалёку.

– Вау… О да. Акисина – это было бы просто прекрасно! Поселиться в «комнате шелкопрядов», залезть на тот чердак… Добраться до речки, на которой зажигают Прощальный Огонь… Может, даже один только вид этих гор исцелит мою бедную душу?

– Послушай. Всё это очень непросто. Когда-то между моей семьёй и роднёй в Акисине случилась одна неприятность…

Видя, как он возбуждён, я пыталась объяснить ему, что надеяться особо не на что. Хотя, конечно, если это его осчастливит, можно и не зависать в Бабулином доме, а снять номер в местной гостинице и гулять где хотим точно так же…

Лицо мужа, иссиня-бледное до этих пор, порозовело, глаза сияли, а руки при любой фразе так и плясали от возбуждения. Я смотрела на него такого – и думала, что когда-то примерно так же меня саму возбуждали игры с другими детьми на веранде в Акисине.

* * *

– Вы не поверите, но Томоя опять потерял работу. Он так измотан! Всё время говорит, что ему пора отдохнуть на природе, в деревне…

Своё родительское гнездо я не навещала уже давно и разволновалась сильнее обычного.

– Ох, бедня-а-ажка… Значит, депрессу-у-ует?.. Беда-а-а…

После рождения моей племянницы у мамы изменилась манера речи: теперь она говорила, мистически подвывая и растягивая окончания.

С дивана послышался плач племянницы. Сестра теперь жила за пять станций от нас – в новой квартире, купленной ею в рассрочку, – и сегодня приехала специально, чтобы показать родителям их внучку.

– Вот я и подумала… Если это нереально, то и ладно, конечно… Но если вдруг… – начала я настолько издалека, что сама же запуталась и умолкла.

– Что нереально?

– Ну, в общем… мы хотели бы съездить куда-нибудь на несколько дней.

– Классно устроились! Бездетные парочки любят побездельничать… – проворчала сестра, поглаживая спинку племянницы.

– Кисэ, перестань!

От маминого окрика плечи сестрицы сжались, а голос смягчился.

– Но я тоже думаю, что путешествие – отличная идея! – тут же добавила она, резко склоняясь над дочкой. – Правда же, Хана?

Но племянница от неожиданности испугалась – и прижала к себе плюшевого медвежонка.

– Мои друзья не могли зачать очень долго, – продолжала сестра. – Но однажды взяли отпуск и сняли семейный коттедж на природе. И тут же залетели! Если вокруг живая природа, это всегда помогает…

– Ну да… – задумалась мама. – Может, оно и к лучшему. А куда поехать, ещё не решили?

Я тут же покачала головой.

– Н‐нет. Может, горячие источники подойдут? Расслабились бы, никуда не спеша…

– Прекрасная мысль! – подхватила мама. – Вы ведь даже в свадебное путешествие не поехали, верно? Вот и повеселитесь как следует!

– Ладно… – покорно вздохнула я.

О чём тут было ещё говорить?

После нашего скандала с Юу папа с мамой – по крайней мере при мне – больше ни словечком не поминали ни Юу, ни кого-либо из родственников в Акисине. Даже в мои пятнадцать, когда умерла Бабуля, они отказались взять меня на похороны, заявив, что у меня экзамены на носу. И лишь потом мне удалось подслушать разговор мамы с сестрой о том, что Юу – мой ровесник с такими же экзаменами – на тех похоронах всё же был.

Даже после того, как я вышла замуж три года назад, это правило особо не изменилось. Хотя теперь они, как видно, волновались за меня уже не так сильно, раз начали при мне обсуждать, как дела у дядюшки Тэруёси. «Новость» о том, что тётушка Мицуко давным-давно умерла, привела меня в шок. Но о сыне её я так и не услышала ни слова.

Все эти годы слухами о Юу меня подпитывала сестрица, когда родителей не было дома, а её так и подмывало разнюхать, что я думаю по поводу Юу теперь. В таких разговорах я, конечно, делала каменное лицо, хотя ловила каждое слово. Всё-таки никто, кроме неё, о Юу не говорил вообще, и для меня она была бесценным источником информации, даже со всем её шпионажем.

Согласно этим слухам, в студенчестве Юу жил один в Токио, а после смерти тётушки унаследовал дом в Ямагате. Когда сестра рассказывала, что дядюшка Тэруёси оплачивает ему расходы на универ, её голос дрожал от негодования. Но у меня просто сердце запело: оказывается, хотя бы несколько лет нашей бесконечной разлуки Юу прожил не в далёкой Ямагате, а фактически рядом со мной! Хотя сестре я своей радости, конечно, не показала.

– Ах вот как… – только и отозвалась я без единой эмоции в голосе.

Когда же я услышала, что Юу устроился на отличную работу в оптовую фирму по продаже мужской одежды, я нисколечко не удивилась. И сразу вспомнила, как старательно, изо дня в день, он выполнял домашние задания даже на летних каникулах, никогда не бросая учёбу.

А год назад сестра сообщила, что фирму Юу выкупил какой-то крупный бренд, и ему пришлось уволиться по собственному желанию.

– Кризис на дворе, что поделаешь, – рассуждала при этом сестрица. – При таком раскладе чем быстрее уволишься, тем больше отступные на выходе. Вот он, небось, и просчитал заранее, что почём. С одной стороны, не свезло. Но этот жук даже в аду своей выгоды не упустит! Так что сейчас он в Акисине. Валяет там дурака на пособие по безработице.

– В Акисине?! – вскрикнула я невольно. Уж слишком давно в этом доме столь дорогое мне слово не говорилось вслух.

– А где ж ещё? Этот Юу всегда был любимчиком дяди Тэруёси. Говорят, притащился к нему, весь в слезах – и давай распевать, как он всю жизнь боготворил Бабулин дом и как хотел бы пожить в нём какое-то время, чтоб успокоиться душой и телом. Дядя – наивная душа, вот и сломался от такого нахальства… Хотя чует моё сердце: этот проныра всё спланировал так, что уже никогда оттуда не съедет. А ведь квартирку, что досталась ему от блудного папаши, он профукал всего за несколько лет! Что у него на уме – никому не известно. Не зря тётушка Мицуко повторяла, что этого ребёнка ей подкинули зелёные человечки. Похоже, так оно и есть!

– Н‐ну да… – только и выдавила я, опуская голову, чтобы она не заметила моей улыбки.

С того разговора прошёл ровно год. Похоже, сестра оказалась права – и весь этот год Юу, нигде не работая, так и жил в Бабулином доме.

И тут зазвонил телефон.

– О да… О да!.. Давненько вас не слышала! – защебетала мама, сняв трубку. – Да что вы говорите? Куда? В Акисину?.. Сам Томоя так сказал?

Заслышав имя своего мужа, я вздрогнула. «Кто это?» – спросила я у мамы одними губами, но она, явно сбитая с толку, продолжала стискивать трубку, отвешивая поклон за поклоном непонятно кому.

– О нет, что вы!.. Мы нисколько не возражаем… Да, конечно… Да, да…

Повесив трубку, мама повернулась ко мне с крайне озадаченным видом.

– Звонила мать твоего мужа. Благодарила меня за то, что я не против, чтобы её сын остановился в Бабулином доме в Акисине… Может, хоть ты объяснишь мне, что происходит?

Я не поверила своим ушам.

– Моя свекровь… так сказала?!

– Полагаю, ты знаешь, что сейчас там живёт…

– Знаю! Потому и повторяла мужу, что это невозможно, сколько бы он ни упрашивал.

– Тогда что означает этот звонок?

– Понятия не имею. Может, Томоя не так меня понял… Поговорю с ним, как только вернусь домой!

Сестра, качая свою дочь на руках, не упустила шанса меня поддеть:

– Но это же круто! Поезжайте и правда в Акисину! Для свадебного путешествия Нацуки идеальней места не найти! Все согласны?

– Кисэ! – закричала мама, но на сей раз безрезультатно. Всё так же невозмутимо глядя на нас, сестра продолжала:

– Да ладно вам! Всё очень даже позитивно. Раз в том доме может жить Юу, такое же право есть и у Нацуки. Да не слишком ли хитро этот парнишка устроился? Сколько бы дядя ни покрывал его, всему есть предел. Целый год зависать в чужом доме бесплатно – это уж слишком! Может, это как раз отличный повод, чтобы выкурить его оттуда?

Услышав это, мама слегка замялась.

– Дом в Акисине ваш дядя получил по наследству. Никто из нас не может ему указывать, кого и на каких условиях пускать туда жить.

– Но Юу – сын тёти Мицуко, и дядя Тэруёси тут ни при чём. Просто после того, как она умерла, дядя стал как-то очень уж бурно заботиться о её сыне. Думайте что хотите, но у меня дурное предчувствие. Как бы горе-племянничек не оттяпал ещё и это жильё, чтобы профукать его точно так же!

– Ну даже если тот дом продавать, много за него не дадут… – с горечью процедила мама. – Слишком уж он старый и неухоженный.

Слушать их было так жутко и неуютно, что я замерла посреди гостиной, как парализованная, – не в силах ни выйти вон, ни просто пошевелиться.

* * *

В жизни бы не поверила, что мы всё-таки поедем в Акисину, думала я с дрожью в сердце, наблюдая, как радостно муж в кресле «Синкансэна» поедает своё бэнто.

Конечно же, это он разболтал обо всём свекрови. Радость от даже слабого шанса увидеть Акисину распирала его так, что он проговорился об этом при первом удобном случае.

Сообщество моих родственников тут же включилось, как слаженный механизм, заработали все телефоны – и мать с отцом, себя не помня, срочно принялись выяснять, можно ли нам остановиться в Бабулином доме и не стоит ли на это время отослать Юу куда подальше. Пока наконец самая старшая из папиных сестёр, тётушка Рицуко, не сказала: что было – то было давно, и, если Нацуки теперь замужем, о чём тут вообще говорить?

– Ты, Нацуки, тогда была совсем малышкой. И мне очень жаль, что ты до сих пор не побывала на Бабулиной могилке. Я до сих пор считаю, что ты должна была приехать на её похороны и попрощаться с ней как положено! Все вы уже такие взрослые, такие разумные. Кому же из вас это нужно – расковыривать болячки прошлого до бесконечности? Ты ведь помнишь: ничто не радовало нашего Дедулю больше, чем детский смех в нашем доме! Вот только с тех пор Обон в нашем доме уже никогда не праздновали, как прежде. И Бабулей с Дедулей теперь одиноко в своих могилках… Так что ты приезжай, дорогая. Сходи к старикам и поприветствуй их как положено.

Обычно тётушка Рицуко не вмешивается в семейные споры, но если такое всё же случается – её слово настолько весомо и рассудительно, что даже дядюшка Тэруёси не смеет ничего возразить. Так что в итоге и мама с папой, хотя и неохотно, согласились на то, чтобы мы с мужем приехали в Акисину. И даже пришли проводить нас на вокзал.

– Какая досада, что этого Юу некуда выселять! – сокрушалась мама. – Из своей каморки в Токио он уже выписался, а своего жилья у него больше нет… Нет, я, конечно, могла бы оплатить ему недельку-другую в отеле, но выглядела бы при этом как дура, ты не находишь?

Как и всегда, бедолагу Юу мама на дух не переносила – и даже имя его упоминала с кой-то брезгливостью, словно боялась запачкаться. Папа держался куда спокойней и даже поразил меня внезапной широтой души, когда изрёк:

– Ну домище там огромный, места всем хватит. Да и Томоя всегда будет рядом. Уверен, всё будет в порядке!

Муж тем не менее о телефонных ассамблеях нашего семейства даже не подозревал и всю дорогу беззаботно любовался пейзажами за окном.

– Эх, как же здорово! – восторгался он то и дело. – Поверить не могу, что мы всё-таки едем в Акисину… Будто вижу сон наяву!

От Нагано до Акисины все добирались либо автобусом, либо на машине, без вариантов. А поскольку автобус ходил раз в день, дядюшка Тэруёси вызвался забрать нас со станции на своём джипе.

– Как неловко напрягать старика! – вздохнул муж. – Жаль, что никто из нас не водит машину…

– Даже те, кто водит, но не привык к таким серпантинам, застревают здесь, не проехав и полпути. Моя мама не прочь посидеть за рулём, но на этой трассе всегда уступает руль папе, настолько это опасно…

– Но как же я рад! Последний раз я был в горах ещё в детстве, когда нас всем классом водили в поход. Моё семейство вообще никогда не выбирается из города. Так что я, пожалуй, впервые в жизни уезжаю так далеко от дома.

На душе у меня кошки скребли, но, видя, как искренне веселится муж, понемногу и я начала радоваться тому, что происходит.

– Спасибо тебе, Нацуки, – пробормотал он, по-прежнему глядя в окно. – Я и правда давно уже готовился умереть. И ужасно рад, что перед смертью мне всё-таки удастся сбежать с этой чёртовой Фабрики вместе с тобой…

Будто собираясь вздремнуть, муж положил голову мне на плечо. А поскольку мы старались не прикасаться друг к другу, это показалось мне весьма необычным.

Ощущая плечом тяжесть мужниной головы, я долго смотрела в окно. И когда наш поезд стал нырять из одного тоннеля в другой, стало ясно, что до настоящих гор уже рукой подать.

* * *

Когда мы прибыли в Нагано, дядюшка Тэруёси уже дожидался нас за турникетом на выходе с платформы.

– Ох, дядюшка! Как мы вам благодарны!

Волосы дядюшки побелели так, что в первую секунду я даже не узнала его. Он махал нам рукой и кричал: «Нацуки!» – но сутулой осанкой напоминал скорее Дедулю за год до смерти, чем бравого горца, каким я знала его двадцать три года назад.

– Нацуки столько рассказывала мне про Акисину! – сказал, поклонившись, мой муж. – Но до сих пор я бывал здесь только в мечтах… Спасибо вам огромное!

– Это вам спасибо! Такие слова для нас – чистая радость! – заулыбался дядюшка Тэруёси. – Деревенька наша совсем вымирает, дома пустеют один за другим, глаза б не смотрели… Дедуля будет счастлив узнать, что молодёжь ещё приезжает сюда отдохнуть!

Ростом дядюшка оказался гораздо ниже, чем я его помнила. Конечно, я и сама с тех пор стала выше чуть ли не вдвое, но эта причина явно была не единственной.

– Для начала, может, заедем куда-нибудь пообедать? – предложил дядюшка. – В самой-то Акисине уже никаких заведений давно нет. Да и продуктами стоит запасаться, пока мы здесь…

– О нет, спасибо! Всё, что понадобится, мы привезли с собой! – Я кивнула на огромную сумку у себя на плече.

– А ты ни капельки не изменилась, Нацуки! – рассмеялся дядюшка Тэруёси. – Всегда, как штык, готова – на праздник и на бой!

– Только можно я сперва отлучусь в туалет? – пробормотал муж и убежал куда-то за угол.

– Здесь куда холоднее, чем в Токио, ты не забыла? Может, в машине подождёшь?

– Да нет, мне нормально… Конечно, я помню. Вот и куртку потеплее с собой взяла.

– Ну, я смотрю, насчёт погоды в Акисине ты у нас просто спец! – сказал дядюшка, и вокруг его глаз заплясали морщинки. – Юу я всё объяснил. Да он и сам пока не решил, куда бы ему отправиться на это время. Но так быстро разве что-то найдёшь?

– Уж простите, мы всех так переполошили!

– Да ладно, ничего страшного. Домище-то наш после смерти Бабули совсем опустел, заскучал… Уже и разговоры велись – мол, если там никто не живёт, так, может, лучше снести его, пока он никого не завалил? В общем, я страшно обрадовался, когда Юу захотел пожить в нём какое-то время. Как будто вернулся в старые добрые времена… Вот и вы с Юу, я помню, этот дом обожали, так ведь?.. – пробормотал он, щуря глаза в поисках нужных воспоминаний. – А за то, что с вами тогда случилось, я проклинаю нас всех до сих пор.

Я невольно уставилась на него.

– Вы были просто дети, малые и неразумные. А мы, взрослые, запаниковали сверх всякой меры. Мы решили накрыть все проблемы одной большой крышкой и сделать вид, что никаких проблем нет… Глупые, жестокие, самодовольные свиньи!

– Ну что вы. Вовсе нет… Теперь, когда я сама стала взрослой, я отлично понимаю, что вами всеми двигало. И уж вам-то, дядюшка, точно не за что себя проклинать!

– А твой муж знает о том, что с вами тогда случилось? Прости, если сую свой нос куда не просят…

– Насчёт него волноваться не стоит, – отчеканила я.

Мой решительный тон, похоже, дядюшку успокоил.

– То есть замуж ты вышла удачно? – едва заметно улыбнулся он.

* * *

– Что с тобой? – спросила я мужа. – Тошнит?

– Я в норме… – простонал он, прижимая к губам платок.

Дядюшкин джип искусно выписывал пируэт за пируэтом по петляющему серпантину – голой дорожной ленте без каких-либо ограждений, которая теперь казалась мне ещё круче и у́же, чем в размытых детских воспоминаниях. На каждом очередном повороте нас с мужем болтало на заднем сидении то вправо, то влево, и мы постоянно наваливались друг на друга всем телом.

– С непривычки не каждый выдержит… – беспокоился дядюшка. – Может, где-нибудь остановимся, отдохнём?

– Да нет… Всё в порядке!

– Серьёзно? Если можете потерпеть – то, конечно, лучше не останавливаться до самого перевала. Так оно даже веселее. Кто привык – тот знает, о чём я… Нацуки, а ты как?

– Всё хорошо, – отрапортовала я как можно бодрее, хотя на самом деле только и думала о том, как бы нам не свалиться с очередного обрыва. Не хватало ещё, чтобы дядюшка Тэруёси решил, будто я совсем расслабилась в своём мегаполисе и отвыкла от первозданной дикости гор Акисины…

– Ну совсем не изменилась! – повторил дядюшка с довольной улыбкой. Напряжение, с которым он встретил меня на станции, постепенно отпускало его, и перед моими глазами всё отчётливей проступал ностальгический облик любимого дядюшки, который баловал меня каждое лето моего тогда ещё беззаботного детства.

– Ещё три такие петли – и мы в Акисине! Держитесь, осталось совсем чуть-чуть!

Листья деревьев хлестали снаружи по окнам, ветки царапали стёкла. Мне вдруг почудилось, что теперь эти листья и ветки нависают гораздо ниже, а сами деревья обступают дорогу куда плотнее, чем прежде. И только я всё следила за их мельтешащими кронами в точности так же, как в детстве.

По этому странному, совсем уже незнакомому мне тоннелю из осенней листвы мы взбирались всё выше и выше, пока мои уши не зазвенели от боли. А затем в голове раздался щелчок – и впереди под нашими взглядами распахнулась просторная горная просека.

– Ну вот и приехали… Дорогие Томоя и Нацуки! Добро пожаловать в Акисину! – объявил дядюшка Тэруёси так торжественно, что глаза мои защипало от слёз.

Да, по ту сторону речки, сразу за красным мостиком, она и раскинулась – моя Акисина, чьи пейзажи я столько лет прокручивала в памяти снова и снова.

* * *

По просьбе мужа, из которого тут же улетучилось всякое недомогание, дядюшка остановил машину у красного мостика.

– Дядюшка! Неужели на этой… речке мы когда-то зажигали Привечальные и Прощальные огни? – невольно вырвалось у меня, когда, выйдя из машины, я спустилась к узенькому ручью – такому мелкому и неказистому, что назвать его речкой не поворачивался язык.

– Да, конечно. Ты что, не помнишь?

– Но та речка вроде была и шире, и глубже… В той речке можно было плескаться, и потому все дети прибегали на неё в плавках или купальниках.

– Ты уверена? – удивился дядюшка. – Для купания наша речка никогда не годилась, это уж точно! В моём детстве мы с друзьями однажды перегородили её камнями. Вода разлилась, получилась большая лужа. Вот в той луже все и купались, было дело. Возможно, уже потом мы с вашими дядьками устраивали нечто похожее и для вас?

– Хм-м…

Если подумать, речка моего детства была и правда выложена камнями. Я попыталась вспомнить конкретнее, но, к своему удивлению, не смогла. Вся моя память об Акисине теперь напоминала пачку размытых и разрозненных фотографий.

Горы вокруг деревни в реальности оказались куда громадней. Всю жизнь я их помнила только зелёными, но теперь по их изумрудным склонам там и тут расползались красно-жёлтые островки. Я готова была поклясться, что наше семейное кладбище находится где-то совсем далеко, но оказалось – вот оно, перед глазами, достаточно ручей перейти.

– А электрические столбы больше не деревянные? – уточнила я.

– Верно! А раньше были из дерева, так ведь? У тебя отличная память! Сигналы для мобильных телефонов здесь так и не ловятся. Но местные старики вроде хотят поставить антенну, чтобы не жаловались внуки, которые пока ещё к ним приезжают…

– Вот как? Значит, и в Акисину скоро проберутся смартфоны?

И хотя Акисина никогда не выходила из моей головы, теперь я бродила по её речке так неуверенно, словно провалилась в прошлое на двадцать три года назад и моя «старая» реальность не очень удачно сходилась с «новой». Кое-что оставалось таким же, как я это помнила, но кое-что отличалось. Фантастическое ощущение – будто я забрела в параллельный мир.

– А вот и он… Помнишь его?

Дядюшка ткнул пальцем перед собой – и перед нами вырос амбар. Добрый старый амбар с глинобитными стенами – копия амбара из моей памяти. Я подбежала к тяжёлой двери.

– Ещё бы! Просто один в один!

– Да уж… – Дядюшка улыбнулся. – Все дети просто обожали там прятаться!

– Потрясающе!.. Класс!.. О да!.. – вскрикивал где-то сзади мой муж, который уже вытащил смартфон и фотографировал всё вокруг.

Мы поднялись по тропинке к амбару – и на холме перед нами раскинулся сад, за которым вставала крыша Бабулиного дома. На моей памяти этот сад был гораздо просторней. А вот дом за ним казался исполинским даже теперь – хотя и простоял без жильцов столько лет, что и крыша, и опорные балки чуть заметно просели.

Звонка на входной двери не было, и дядюшка постучал.

– Юу! Привет! Это мы!

Никто не ответил. Изнутри дома не доносилось ни звука.

– Стра-анно! – озадаченно протянул дядюшка. – Я же сказал ему вчера по телефону, что мы будем к обеду… Пойду проверю, открыт ли чёрный ход! – добавил он и полез в бурьян, осаждавший весь дом по периметру.

Мы с мужем остались одни. «А может, Юу не захотел встречаться со мной и просто сбежал?» – подумала я. Почему-то мне вдруг показалось, что меня предали.

– Смотри, какой жук! – пробормотал муж. К узкой щели между дверью и косяком подползало неведомое мне насекомое с зелёными крылышками. Оно явно желало пробраться в дом. Но едва я подняла руку, чтобы смахнуть его, дверь перед нами медленно, будто сама, отворилась внутрь.

Жук, испугавшись, тут же улетел прочь.

– Привет!.. Кто-нибудь… дома?! – закричала я с опаской, переступая через порог.

Сумрачная прихожая своими размерами напоминала однокомнатную квартирку в Токио. Продолговатый «пенал» метров шесть на два. По стенам развешаны садовые инструменты, бамбуковые шляпы и водные шланги, а нишу для обуви забивали керосиновые канистры и резиновые сапоги. На фоне всей этой запылённой резины, впрочем, в глаза тут же бросились новенькие ярко-синие кеды. «Юу здесь?!» – догадалась я, и лестница в дальнем углу заскрипела.

– Привет… – едва донеслось до меня, и Юу вышел из сумрака.

Двадцать три года, пролетевшие с нашей последней встречи, почти не изменили его. Руки-ноги вытянулись и окрепли, но буйная шевелюра и черты лица остались всё теми же. Нынешний Юу очень мало чем отличался от Юу из моей памяти – и как раз это показалось мне особенно странным.

– Я твоя двоюродная сестра, Нацуки Сасамото! – учтиво представилась я, смутно догадываясь, что сама-то изменилась с тех пор будь здоров.

Глаза Юу чуть заметно сощурились.

– Нацуки?

– А я её супруг! – как-то неловко добавил муж и поклонился.

– Дядюшка Тэруёси пошёл проверять чёрный ход…

– Ох! Простите. Ту дверь я запер… Сейчас ему открою!

– Он сказал, что звонил тебе вчера…

Глядя на его свежую белую сорочку, я забеспокоилась. Куда это он собрался?

– Да. Я понял, вы хотите пожить тут вдвоём?

– Если не помешаем, конечно…

– С чего бы? Я здесь и сам не хозяин, так что на меня не оглядывайтесь… – сказал он с улыбкой и отодвинул дверцу в подсобку, где мы частенько играли детьми. – Проходите в дом, я сейчас! Только проверю заднюю дверь. А вы располагайтесь. Уж простите за беспорядок… Хотя мне-то за что извиняться?

Он выдал нам с мужем по паре шлёпанцев и ушёл по коридору в сторону ванной. Значит, там, за ванной, есть чёрный ход? В детстве я об этом даже не подозревала.

Мы с мужем прошли в гостиную, скинули на пол сумки.

Я мысленно поблагодарила Юу за то, что он держится с нами естественно, как ни в чём не бывало.

– Какой… дикий запах! – пробормотал муж. Но я не поняла, что он имел в виду. То ли что в дом забрались хищники – то ли что люди, живущие именно в этом доме, пахнут как-то особенно.

* * *

– Вот это класс! Какая ностальгия!

Мебель в гостиной составляли большой стол-котацу, парочка стеллажей с Бабулиными безделушками и телевизор. В моей памяти телевизор был старым, пузатым, а каналы на нем переключались большой рукояткой, похожей на таймер от микроволновки. Но в этой реальности перед нами поблёскивал широкий тонкий экран последней модели.

– Потрясающе… Всё, как я себе и представлял… Значит, это и есть ваша «веранда»?! – продолжал восторгаться мой муж, когда в гостиную вошли Юу с дядюшкой Тэруёси.

– Наверно, устали с дороги… Чайку? – предложил Юу.

– Да, спасибо…

– Ну а я, пожалуй, сразу назад! – объявил дядюшка, держа свои ботинки в руках. – У меня сейчас внук гостит. Обещал ему, что к ужину вернусь…

Переглянувшись, мы с мужем тут же согнулись в поклоне.

– Простите, что отняли бесценное время!

– Ну что вы! Буду счастлив, если этот дом хоть чуть-чуть оживёт…

Дядюшка улыбнулся, и мириады морщинок разбежались по его лицу. Выйдя в прихожую, он поставил ботинки на цементный пол, обулся. И помахал нам всем на прощанье.

Гул от машины растворился вдали – и дом затопила такая гнетущая тишина, что мне стало не по себе. И я спросила первое, что в голову пришло:

– Эта гостиная – разве в нашем детстве она не была огромной? Я же помню, как старшие братья собирались здесь по ночам играть в карты…

Лицо Юу потеплело.

– Когда я приехал, мне тоже чудилось, что здесь всё как будто ужалось в размерах…

Рассевшись вокруг котацу, мы стали пить чай и дегустировать сладкую бобовую пасту, которой угостил нас Юу.

– Кстати, попробуй и местный деликатес! – предложил Юу и подвинул к мужу тарелку с эго – тем самым желе из водорослей, которое я с детства терпеть не могла.

Затем Юу наскоро объяснил, как всё в доме устроено.

– Я ещё проведу для вас экскурсию, а пока запомните главное. Туалет и ванная – в том конце коридора, кухня – в этом. Вода здесь родниковая, очень чистая, но, если хотите, могу купить в супермаркете минералки, когда поеду за покупками. Если понадобится что-то ещё – говорите сразу, не стесняйтесь.

– А доставки онлайн здесь нет? – удивился муж.

– Не думаю, что какие-то магазины будут связываться с доставкой сюда… И даже не уверен, что хоть у кого-нибудь в этой деревне есть интернет. Автолавки с распродажами сюда не заглядывают. Даже таксисты соглашаются ехать в Акисину, только если знают дорогу наверняка. Их список висит вот здесь. Но, в принципе, если захотите спуститься, скажите – и я отвезу вас сам…

– Спасибо…

– Мобилки в доме не ловят, но у речки, сразу за красным мостом, есть полянка, на которой сигнал кое-как пробивается. Чтобы проверять почту, можно ходить туда. А звонить лучше по обычному телефону. Вот этому, чёрному. Здешний номер написан тут.

– Понятно…

– В общем, ни магазинов, ни даже торговых автоматов в деревне вы не найдёте. За любыми покупками ездим вниз, но и оттуда до супермаркета путь неблизкий. На первое время дядюшка оставил немного овощей и риса. В общем, проверьте схрон. Кажется, там даже остались отличные груши…

– Прости… Что такое «схрон»? – тут же уточнил муж.

– Люк в полу. Точнее, дырка в голой земле. Там хранят всё, что может испортиться. Увидишь – поймёшь.

– Что… и на чердак можно залезть? – воскликнул муж, резко наклоняясь вперёд.

– Конечно! – улыбнулся Юу. – Я смотрю, ты просто фанат деревенской старины… Туалет здесь самый простой, Нацуки должна помнить. Технология «что упало, то пропало», как мы шутили в детстве. Так что вы будьте там поосторожней… Ну а ванна, как и прежде, нагревается газом.

– Так где же нам лучше спать?

– Да где хотите! – И Юу принялся указывать на все двери поочерёдно. – Здесь две спальни с татами, там – алтарная комната… Обойдите весь дом да прикиньте, где вам лучше спится. Сам я сплю в первой же комнате наверху, из остальных – выбирайте сами…

Услышав это, муж с азартом поднялся на ноги.

– Ты ночуешь в «комнате шелкопрядов»?!

– О нет! Комната, где раньше выращивали шелкопрядов, ещё выше, под самой крышей. Да ты у нас прямо эксперт! Похоже, Нацуки тебе много чего рассказала. Верно, сестричка?

Вздрогнув от неожиданности, я кивнула.

– Н‐ну да…

– Хм… Забавно, что ты помнишь про шелкопрядов! В общем, кроме первой комнаты наверху, весь дом в вашем распоряжении. Хотя для супругов, пожалуй, удобней большая спальня с татами…

– Ну вообще-то… мы бы как раз хотели по возможности спать раздельно, – сообщил муж извиняющимся тоном. – Наша пара немного отличается от обычных супругов. Мы женаты, но не настолько близки, чтобы делить одну постель.

– Ч‐чего?!

Лицо Юу озадаченно вытянулось, и мне пришлось объяснять.

– Я‐то могу засыпать в одной комнате хоть с целой кучей народу, но Томоя так не может. И во всех наших путешествиях мы снимаем разные номера… Если ты не против, пускай муж спит там, где спала Бабуля! А мне всё равно – что с алтарём, что с шелкопрядами, без проблем.

– Н‐ну… смотрите, конечно… – протянул Юу так неуверенно, что мы с мужем переглянулись.

– Вообще-то, если нам ещё долго крышу делить, – сказал муж, – не проще ли рассказать о нас правду?

– Да, наверное, – кивнула я.

Ничего не понимая, Юу переводил встревоженный взгляд то на мужа, то на меня.

* * *

– Ты ещё помнишь такую планету – Попихамбопия? – начала я.

Как ни странно, местное эго – желе из водорослей, от которого меня в детстве мутило, – теперь казалось мне блюдом деликатным и освежающим. Ну а муж со мной рядом уплетал его так, что за ушами трещало.

Выдержав паузу, Юу бросил взгляд на мужа, затем кивнул.

– Да, помню, – бесстрастно ответил он.

– Так вот. Вскоре после того, как с нами всё это случилось… мне стало известно, что сама я тоже оттуда, с Попихамбопии. Это мне сообщил Пьют. И Томоя теперь тоже знает… Да только никакой звездолёт за нами уже не прилетит, не так ли? Поэтому всё, что мне остаётся, это затаиться, опустив голову, – и жить как все обычные земляноиды… Я надеялась, что, когда вырасту, Большой Мир отформатирует мне мозги. Но этого не случилось. А теперь я слегка… устала. И решила: отдохну-ка в Акисине! Здесь хотя бы звёзды немного ближе…

Юу вновь покосился на мужа.

– Вот, значит, как… Я не знал!

– Особой любви между нами нет, – добавил муж. – А поженились мы затем, чтобы на нас перестала пялиться Фабрика. Но меня, в отличие от жены, любое форматирование мозгов пугает до судорог! Фабрика – это очень страшно, без дураков! Вырастая в ней, мы уже становимся её рабами…

– Простите… Что ещё за… э‐э… Фабрика? Вы о чём это оба? – уточнил Юу, осторожно подбирая слова.

– А! Этим словом мы называем мир, в котором нам приходится жить. Ведь это же самая настоящая фабрика, ты не находишь? И все мы – её компоненты, соединяемые друг с другом разъёмами и штепселями из плоти. Наша главная функция – постоянно рожать новых детей, заполняя своими генами будущее… Мысли об этом пугали меня давно, ещё с раннего детства. Но лишь когда я встретил Нацуки, я окончательно понял: всё это слишком странно. И неслучайно. При знакомстве с женой в меня загрузили функцию «Глаз Пришельца». – Муж коснулся пальцем левого века.

– Глаз Пришельца?

У Юу отвисла челюсть. Я попробовала объяснить по-другому.

– Способность смотреть на мир со стороны. Наверно, она есть в каждом из нас. Просто мало кто её в себе замечает.

– Именно, – подхватил муж. – Этот Глаз Пришельца всегда был во мне. А теперь, я полагаю, он даже сильней, чем у Нацуки!

Наши бурные супружеские откровения, похоже, совсем смутили Юу.

– Ну да, понимаю… Видимо, у вас схожие общие ценности?

– Да нет же! Все эти «общие ценности» и есть сама суть прошивки наших мозгов! Конечно, жена мечтает, чтобы её откомпостировали окончательно и она бы смогла жить дальше, как все земляноиды. Но только не я! Уж я-то постараюсь использовать свой Глаз Пришельца на всю катушку!

С каждой новой тирадой муж нависал над собеседником всё агрессивней, и бедный Юу уже поглядывал на меня, беззвучно взывая о помощи.

– Томоя, успокойся. Ты пугаешь людей!

Спохватившись, муж взял себя в руки и с виноватым видом отклонился назад.

– Простите! Не могу об этом спокойно. Всю жизнь прячусь по углам, лишь бы чёртова Фабрика меня не заметила…

Да, в отличие от меня, муж ненавидел Фабрику всем своим сердцем. Ну а я рассуждала проще. Раз уж никакого звездолёта не будет и вернуться на родную планету не суждено, чем скорее меня отформатируют, тем лучше.

– Разве ты никогда не думал об этом, Юу? – спросил муж. – Что мир – это фабрика, что ты в нём пришелец и всё такое?

Юу чуть заметно усмехнулся.

– Да н-нет! В детстве, может, что-то такое и фантазировал… Но с тех пор я вырос. Теперь я полноценный землянин и с этой планеты никуда улетать не собираюсь!

* * *

Ближе к вечеру Юу захотел смотаться под гору, чтобы закупить для нас «местных деликатесов», но мы не отпустили его. А на ужин решили сварить похлёбку из того, что нашлось в холодильнике и схроне. Муж взялся нарезать овощи, Юу занялся рисом, а я решила подыскать на кухне годную посуду.

– Надо же… ты помнишь эти стаканы? – восхитилась я, обнаружив в шкафу пару стаканов с голубыми и красными розами. Каждое лето в Бабулином доме разгоралась настоящая битва за то, кому из какого стакана пить. Я больше любила стакан с голубыми – их цвет казался мне взрослей и солидней. Но шкодливому Ёте тоже нравился голубой, и уступать мне «стакан раздора» он не хотел ни за что.

– Какие? Ах, эти… Ты тоже из них пила?

– Ну конечно. И всё время дралась за них с Ётой. Он даже ревел у меня пару раз! Не помнишь?

– Нет, такого уже не помню… Ёта теперь живёт в Уэде. Иногда заезжает в гости. А недавно у него дочка родилась. Обещает привезти сюда, как только она чуток подрастёт.

– А представь, как было бы круто, если бы вся мелюзга наших братьев-сестёр затусовалась здесь так же, как мы когда-то!

– Да уж… Ну, может, когда-нибудь…

Мой муж, не участвуя в беседе, дорезал овощи и понёс забрасывать их в кастрюлю. Разговоров о детях и родственниках он никогда не любил. По его убеждению, дрожать над кровными узами и радоваться семейным сборищам земляноидов приучают целенаправленно, как того и требует инструкция по прошивке мозгов. Возможно, в чём-то он даже прав. Но лично мне любопытно взглянуть, как будут выглядеть унаследованные мною Дедулины гены, если я передам их кому-то ещё. А всё потому, что у меня мозги прошиты успешней, чем у моего мужа, и я куда ближе к тому, чтобы превратиться в земляноида окончательно.

– Нацуки! Ну ты даёшь… Прямо как замороженная во времени.

– Что, правда?

– Ну да. Помнишь в этом доме каждую мелочь. Всё, что здесь когда-то происходило…

– Да ладно!

Конечно, некоторые детали этого дома не совпадали с тем, что я помнила, и это здорово сбивало с толку. Но Юу, похоже, такие вопросы не беспокоили. Расставив на подносе чашки с дымящимся рисом, он понёс еду в комнату. Оставшись в кухне одна, я повернула кран, чтобы сполоснуть стаканы. Ледяная вода из горного родника, будто кинувшись на меня, обожгла мне ладони и забрызгала блузку.

* * *

Закончив нехитрый ужин, мы расползлись спать – каждый в свою комнату. Рассуждения, где кому ночевать, закончились тем, что Юу так и остался у себя на втором этаже, а муж захотел спать ещё выше, в «комнате шелкопрядов». Узнав, что это возможно, он радовался как дитя.

– Мечты сбываются! – только и повторял он с восторгом.

Я же решила свить себе гнёздышко в алтарной. Мне всегда нравился аромат благовоний, а спальни для гостей были слишком большими, чтобы я могла расслабиться там в одиночку.

Притащив со второго этажа матрас, я расстелила на татами постель. Легла. Опустив затылок на подушку из гречневой крупы, я закрыла глаза – и как будто провалилась в далёкое прошлое.

В доме из живого дерева я не спала уже тысячу лет. Потолок надо мною мрачно поскрипывал, а раздвижные двери пугливо подрагивали в пазах, каждую секунду напоминая о том, что сейчас в этой огромной берлоге ещё два животных, помимо меня.

Как и в доме моего детства, от стрёкота мошкары позвякивали оконные стёкла. Только эта мошкара была уже осенняя, никогда мною прежде не слыханная.

Вслушиваясь в скрипы на втором этаже, я провалилась в сон.

Глава 4

Сразу после того, как меня увезли из Нагано, я убила Злобную Ведьму в доме Игасаки-сэнсэя.

Всё, что происходило со мной тогда, я до сих пор вспоминаю смутно, точно долгий бессвязный сон. Едва мы вернулись из Акисины, как меня тут же заперли в моей комнате. На дверь этой комнаты снаружи навесили огромный амбарный замок, который запирали всякий раз, когда я оставалась в доме одна. Даже чтобы сходить в туалет, я должна была дожидаться возвращения мамы или сестры.

Когда я звонила друзьям, эти двое шпионили за мной, подозревая, что я тайно болтаю с Юу. Остаток летних каникул я просидела взаперти, так и не выбравшись наружу почти ни разу.

День за днём я сидела в полумраке своей спальни, разглядывая нашу Обручальную Клятву и проволочное кольцо. И постепенно стала замечать очень важные изменения. Мои косметичка-трансформер и магическая указка начали то и дело искриться золотой пылью, а у Пьюта наконец-то прорезался тихий, но отчётливый голос. И он сообщил мне, что заклятье, из-за которого он столько молчал, наконец-то разрушено.

– Но это же значит, что мои чары стали сильнее, так? – тут же уточнила я.

– Именно так! – подтвердил он как ни в чём не бывало.

Мой рот по-прежнему оставался неисправен. Я не чувствовала вкуса, и никакая еда удовольствия не приносила. Каждый раз, когда меня звали вниз к столу, я едва прикасалась к пище, так и норовя поскорей убежать обратно.

– Чёртова бунтарка… – только и вздыхала на это мама. Но однажды, когда я откусила кусок безвкусного гамбургера и уже развернулась, чтобы смыться к себе, мама вдруг отчётливо произнесла:

– Только не надейся, дорогуша, что мы дадим тебе прогуливать летнюю школу!

Как странно, подумала я. С тех пор как умер Дедуля, не прошло и пары недель…

– Это как? Я же не могу выходить из дома!

– Ой, вот только не умничай, ладно? Как раз туда ты и будешь ходить как миленькая! А не вернёшься вовремя домой – мы тут же звоним в полицию. Всё ясно?

Числа и дни недели в моей голове стали путаться, и я всё чаще пялилась в календарь на стене. Туда, где всё так же призывно алели мои же напоминания о грядущем Обоне: «Осталось 3 дня»… «Уже только 2!»…

День, когда мы наконец-то выдвинулись в Акисину, моя же рука обвела толстым красным кружком. А после этого дня в календаре была пустота. И я вспомнила, как в тот день собиралась покончить со всем белым светом сразу.

Покопавшись в портфеле, я нашла расписание летней школы. Очередные курсы начинались через три дня. За день до этого Игасаки-сэнсэй лично позвонил нам домой, и мама отвечала ему так громко и жизнерадостно, что мне наверху было слышно каждое слово.

– О! Это вы, сэнсэй? Спасибо, что не забываете нас!.. Что? Не могли дозвониться?.. Да, в семье кое-что стряслось, пришлось срочно съездить в деревню к родителям мужа… Ну ещё бы. В прошлом году ваши курсы отлично ей помогли! Наша дочь просто обожает ваши занятия, сэнсэй, уверяю вас… О да… О да… Сейчас передам!

И мама вдруг сунула мне в руку телефонную трубку. Оторопев, я поднесла её к правому уху.

– Ну я тебя жду… – очень живо сказал мне Игасаки-сэнсэй. Его дыхание просочилось через трубку прямиком в моё ухо, и я застыла как каменная.

С этого дня, помимо бедного рта, у меня забарахлило ещё и правое ухо. Правда, не так безнадёжно. Но иногда я переставала слышать им то, что творится у меня перед глазами, а вместо этого различала лишь какие-то зудящие электрические волны у себя внутри. Голос Пьюта при этом звучал только в нём, и всегда очень внятно.

Все оставшиеся силы я бросила на изучение новых чар. И особенно исступлённо тренировала выход из своего тела. Овладев такой магией, я смогла бы уехать куда захочу! Но почему-то получалось пока неважно.

Выживать, чего бы это ни стоило…

Вот и все слова, что мне оставлены. Плюс магия как единственное орудие выживания.

В первый же день занятий сестра отконвоировала меня до летней школы, петляя за мной на велосипеде.

– Попробуешь убежать – получишь вот этим! – сказала она и достала из сумки короткий бамбуковый меч, похожий на сувенир из соседней лавки.

Впрочем, уже через несколько дней она сняла свой безумный дозор, поскольку похожие летние курсы начались у неё самой. Случайно или нет, но в тот же день Игасаки-сэнсэй улучил момент и спросил меня:

– Нацуки? У тебя завтра найдётся свободное время?

– Да…

Время остановилось. В правом ухе зудели электроволны. Что-то говорил Пьют.

– В школе завтра выходной, но я хотел бы провести специальный урок для тебя. Я ведь тебе показывал, где прячу свои ключи? В полдень тебе удобно? Ну вот и договорились… Но ты же понимаешь, что об этом никто не должен узнать? Вот и скажи маме, что идёшь на обычный урок. Поняла?

– Да…

Вечером я совещалась с Пьютом.

– Твой учитель одержим злыми силами, – наставлял меня Пьют. – Им манипулирует Злобная Ведьма, и его необходимо спасти.

Злобная Ведьма уже повредила мне рот и правое ухо. Если я не придумаю, как одолеть её своими чарами, в следующий раз она, скорее всего, просто меня убьёт.

Выживать, чего бы это ни стоило… – повторял мне Пьют, словно копируя голос Юу.

Завтра Злобная Ведьма, овладевшая Игасаки-сэнсэем, выведет из строя всё моё тело. Чтобы придумать, как выжить, у меня есть только эта ночь.

Сунув в рюкзачок Пьюта и косметичку с указкой, я выбралась из дому.

Смыться мне удалось на удивленье легко. Предки с сестрой больше не шпионили за мною, как раньше, – видимо потому, что уже целую неделю я вела себя тише воды.

Тихонько отворив входную дверь, я выскользнула наружу. И тут же придумала кое-что ещё.

Без единого звука я подкралась к чулану с садовым инструментом. Открыла дверцу, шагнула внутрь. И в густом полумраке попыталась нащупать, что могло бы мне пригодиться в битве со Злобной Ведьмой.

– Ай!

Что-то острое вонзилось мне в палец. И я нацепила пару перчаток из тех, что валялись вокруг на полу.

Вооружившись до зубов, я уже закрывала чулан, когда наткнулась ещё и на карманный фонарик. «Где ты раньше был?» – ругнулась я и сунула его в рюкзачок.

А затем я отправилась в дом Игасаки-сэнсэя. Туда, куда он приводил меня после летнего фестиваля.

Всю дорогу, пока я шла, Пьют в моём правом ухе не умолкал.

Быстрее… Ещё быстрее! Если Злобная Ведьма убьёт тебя, весь мир развалится на куски. Только твои чары могут это предотвратить. Держись! Делай всё, чтобы выжить! Чего бы это ни стоило!

Подбежав к дому сэнсэя, я уставилась на свои часики со Снупи. Три часа. В три часа я обычно съедаю свой полдник, подумала я. Как странно обнаружить среди ночи, что бывают и другие три часа.

В отличие от Акисины, ночь на Фабрике – это бескрайнее поле уличных фонарей, в небе над которым не видно никаких звёзд. Несмотря на поздний час, во многих домах горит свет. Хотя что удивляться. Всё-таки это Фабрика по производству людей, которые запрограммированы на то, чтобы даже поздно ночью, не ведая отдыха, производить на свет очередных земляноидов…

Меня вдруг замутило – и прямо на бегу я выблевала содержимое желудка на пролетавший мимо газончик.

Добежав до дома Игасаки-сэнсэя, я нашарила ключ там, где он мне и показывал, – справа от входа, под третьим цветочным горшком. Он сказал, что, как только он позвонит, я должна буду найти этот ключ, чтобы забраться в дом.

– Летом в этом доме никого не бывает. Мы с тобой можем заниматься здесь сколько угодно, никому не мешая… Ведь ты очень прилежная ученица. И очень хочешь у меня учиться, верно? – только и повторял он тогда.

Знает ли Злобная Ведьма о том, что он сказал мне, где ключ?

Но даже с ключом заходить в этот дом было страшно. Я попробовала применить магию выхода из себя, но она не сработала. А в правом ухе всё отчаянней нашёптывал Пьют:

Быстрее! Быстрее! Будешь медлить – Злобная Ведьма наложит заклятье и на тебя! Уничтожь её, пока она не убила тебя! Ты на верном пути, без тебя этот мир разлетится вдребезги! Так что давай! Быстрей!

Ещё быстрей!

Да, я должна спасти мир, повторила я. И, следуя указаниям Пьюта, проникла в дом.

Внутри дома не раздавалось ни звука, а воздух как будто застыл на века.

Может, сэнсэя сегодня вообще нет дома? Я решила заглянуть в его спальню. Если же ни его, ни Злобной Ведьмы там не окажется, придётся уйти домой.

Конечно же, их там нет, повторила я про себя. Чего бояться? Уже совсем бесстрашно, просто на всякий случай, я достала из рюкзака свои орудия – и двинулась к лестнице.

Как и тогда, в первый день, меня опять замутило. Двери с лестницами поплыли, в ушах зазвенело всё громче, ноги мои подкосились – и я медленно осела на пол.

– …цуки! Нацуки! Нацуки!.. – всё звал и звал меня Пьют. Я огляделась. И заметила, что весь интерьер в доме Игасаки-сэнсэя какой-то розовый. То есть розовым было вообще всё вокруг: стены, пол, потолок. Удивившись, я посмотрела на свои руки. Они тоже были розовыми. Словно меня засняли на монохромное фото и проявили только в розовом свете.

Поздравляю, Нацуки! Благодаря твоей магической силе весь мир порозовел! Теперь ты сможешь одолеть Злобную Ведьму! Только быстрей, не тяни!

Голос Пьюта гремел уже на весь дом. Голос Пьюта раскалывал мой череп изнутри. Кое-как поднявшись, я обхватила руками голову – и, ступенька за ступенькой, полезла по розовой лестнице.

Может, на этот раз Злобная Ведьма повредила мне зрение? Рот, глаза, уши… Что будет следующим?

Перед дверью сэнсэя я остановилась. «Может, убежать, пока не поздно? – пронеслось в голове. – Какого чёрта я вообще сюда притащилась?! Да разве малолетняя ведьмочка, которая даже из себя ещё выходить не научилась, способна одолеть Злобную Ведьму?

Из комнаты не доносилось ни звука.

И тут непонятно откуда на меня опустилось нечто огромное и всесильное. Магия выхода из себя наконец-то проснулась во мне. Как и тогда, после фестиваля, я вдруг выпорхнула из собственного тела и увидела себя снаружи.

Отлично! Ты овладела ею! У тебя получилось!

Да, я стала сильней, но в душе было пусто. Моё тело открыло дверь и молча ступило внутрь. А я так же молча наблюдала за ним со стороны.

Игасаки-сэнсэй мирно спал на своей кровати. Как ни странно, в нём больше не было ничего отталкивающего. Моё тело медленно приблизилось к его спящей оболочке.

В следующий миг мой взгляд вильнул куда-то в сторону, а сама я ощутила, будто руки мои колошматят что-то мягкое и упругое. С большим трудом я разобрала, что передо мной громоздится какое-то бесформенное синее месиво, и я со всей силы, удар за ударом, вонзаю в него блестящий садовый секатор, который папа когда-то привёз из Акисины.

Затем моя магия иссякла, и всё застыло. Только из синего месива беззвучно хлестала какая-то золотистая жидкость. Что же это за месиво?

Да это же кокон Злобной Ведьмы! – осенило меня. И я должна убить её прежде, чем она отложит там яйца! Иначе всё будет очень, очень плохо, это уж как пить дать…

Никакого Игасаки-сэнсэя в комнате не было. Наверно, Злобная Ведьма уже пожрала его. Золотистой жидкостью забрызгано буквально всё вокруг.

Ну вот, теперь! Давай же! Произноси заклинание!

Заклинание? Никаким заклинаниям Пьют меня не учил… Судорожно вздохнув, я выпалила первое, что пришло мне в голову. И продолжила повторять это снова и снова:

Попихамбопия, Попихамбопия, Попихамбопия, Попихамбопия, Попихамбопия, Попихамбопия…

Сработает ли заклинание, да и заклинание ли это вообще – я понятия не имела. А золотая жидкость из синего кокона всё текла и текла.

Скорей-скорей-скорей! Убей-убей-убей! Ведьму-ведьму-ведьму! – подгонял меня Пьют.

«ПопихамбопияПопихамбопияПопихамбопияПопихамбопия…» – повторяла я снова и снова, вонзая секатор в ядовито-синюю плоть.

Сколько это творилось со мной – сказать не могу. Может, всего минуту, а может, и несколько часов.

Хватит! Или ещё? Хватит! Или ещё? Хватит! Ещё!.. – распевал во весь голос Пьют.

– ПопихамбопияПопихамбопияПопихамбопияПопихамбопия… – вторила я ему.

И лишь когда в его песне исчезло «ещё» и осталось одно только «хватит», ядовито-синяя плоть перестала дёргаться под моими руками.

Мои чары вот-вот рассеются, сообразила я. Даже магическая указка в моём кармане больше не переливалась золотой пыльцой. Час магии завершился. Пора было убираться из этого дома прочь.

– Я вся перепачкалась! – сообщила я Пьюту уже на улице. Золотая жидкость из синего кокона пропитала мою одежду насквозь.

Внезапно я вспомнила, что дом сэнсэя сразу рядом со школой. И побежала на школьный двор. Светя фонариком, я стянула с себя одежду и затолкала её в контейнер для сжигания мусора. Туда же отправила перчатки и садовый секатор. Рюкзачок мой почти не измазался. Закинув его за плечи, я в одних трусиках понеслась домой.

Прокравшись в дом как мышка, я вдруг заметила, что мои пальцы ко всему прилипают. Я тут же рванула в ванную – и как была, в трусах и с рюкзачком за плечами, встала под горячий душ.

Хватит? Хватит! Ещё? Ещё!.. – зудел голос Пьюта в моём правом ухе.

– Эй! Что происходит?! – закричала моя сестра.

Я подпрыгнула. Монохромно-розовое видение тут же вернулось в норму, и в зеркале на стене душевой проступили мои телесные черты.

– Да ничего, – ответила я. – Просто немного вспотела. Решила принять душ, вот и всё…

– Наверно, и постельку намочила? Дитя неразумное! – презрительно фыркнула сестра и наконец-то убралась восвояси.

Сняв намокший рюкзачок, я обмотала его банным полотенцем и, прижимая к себе, отнесла наверх. Обессиленное всеми сегодняшними магиями, моё тело дико хотело спать.

Хватит? Хватит!.. Ещё? Ещё!.. – всё зудела в ухе песенка Пьюта. Как ни странно, это очень меня успокоило, и я тут же уснула.

* * *

Наутро меня охватила жуткая лихорадка, и я осталась в постели. Когда же температура подскочила под 40, меня повезли в больницу, и врач диагностировал у меня простуду и общее переутомление одновременно.

– Питалась она тоже неважно, я так понимаю? – добавил он. – Иммунная система у девочки на нуле!

В ответ на это мама почему-то виновато поклонилась и пробормотала:

– Извините…

Температура моя всё не спадала, и я провалялась в кровати до самого начала семестра. И лишь когда пошла в школу и встретилась с Сидзукой, узнала о том, что Игасаки-сэнсэя убили.

– Ты что, не знала?! Его грохнул какой-то маньяк!

– В первый раз слышу…

Глаза у Сидзуки были красными от слёз, а пальцы всё комкали носовой платочек.

– Игасаки-сэнсэй был такой классный, скажи?! Вот на него и нацелился какой-то извращенец. Устроил за ним настоящую слежку, прикинь? А сэнсэй от всего этого так страдал, что даже другу жаловался у себя в вузе! Что заснуть не может, что всё время на таблетках сидит. И вот, как раз когда он принял своё снотворное, маньяк его и убил, ты представляешь? Во сне! Просто чума… – она жалобно всхлипнула. – Какой ди-икий кошма-ар, скажи-и?!..

– Дича-айший… – повторила я с её же интонацией. – Чума-а!

– Говорят, ни убийцы, ни свидетелей до сих не нашли. Семья Игасаки-сэнсэя собирает у станции митинги с флаерами и транспарантами. Требуют, чтобы виновники были наказаны. А у нас в летней школе все так любили сэнсэя, скажи? Вот мы и написали родителям сэнсэя письмо, что обязательно поддержим их нашими плакатами. И готовы раздавать для них флаеры, если нужно… Ты же с нами, правда, Нацуки?

– Ну ещё бы!

Вернувшись домой, я перелопатила газеты за последние несколько дней – и почти сразу наткнулась на большой репортаж, озаглавленный так: «Утраченная улыбка: молодая жизнь, отнятая за одну ночь». Как сообщалось в газете, молодого студента приятной наружности долго преследовал некий маньяк, что подорвало его психику, и он здорово подсел на снотворное. По доброте душевной молодой человек не хотел осложнений и не рассказывал о своём мучителе даже родителям. Лишь однажды рассказал о том, что его терзает, своему лучшему другу. В летней школе, где господин Игасаки преподавал, все дети души в нём не чаяли. Убийца проник в дом сэнсэя, когда родители жертвы были в отъезде, и нанёс ему множественные ножевые ранения. Труп был изуродован так, что для опознания тела пришлось сверяться с архивом дантиста. И хотя убийцу не нашли до сих пор, известно, что ранее господин Игасаки сообщал своему лучшему другу о преследовавшем его белом фургоне. Полиция ищет свидетелей и просит сообщать о любых подобных машинах, замеченных в зоне происшествия.

Странное чувство охватило меня. Так что же за синюю мякоть я кромсала секатором из Акисины? Ведь самого Игасаки-сэнсэя в комнате не было! Я сражалась только со Злобной Ведьмой – но даже она в итоге исчезла, не оставив и следа!

Моё правое ухо то поправлялось, то вновь барахлило. Рот по-прежнему не чувствовал ничего: всё, что я различала, – это горячая в нём пища или холодная. Аппетита поэтому не появлялось, но, поскольку мама терпеть не могла, когда продукты переводят зря, отлынивать от еды получалось только на школьных обедах.

Каждую субботу сразу после уроков я ходила на станцию и поддерживала семью Игасаки-сэнсэя, размахивая транспарантами или раздавая прохожим бумажки с требованиями: «Найти убийцу! Отнявший бесценную жизнь от возмездия не уйдёт!».

Родители у Игасаки-сэнсэя были парой красивой и благородной. Когда митинг заканчивался, они благодарили нас со слезами на глазах, и я всегда отвечала на их рукопожатия с большим сочувствием.

Каждый день, вернувшись домой, я совещалась с Пьютом.

Ты убила Злобную Ведьму. Ты убила Злобную Ведьму… Спасибо! Спасибо! – только и отвечал он теперь, о чём бы я ни спросила.

– Но куда исчезло то синее месиво? Может, сэнсэя убил совсем не маньяк, а Злобная Ведьма?

Ты убила Злобную Ведьму… Спасибо! Спасибо! – повторял мне Пьют, как будто его заело.

Так, может, Злобная Ведьма – просто кошмар, приснившийся мне в ту ночь? Чем дольше я думала, тем больше склонялась именно к этому объяснению.

Вместе с друзьями из летней школы я продолжала раздавать флаеры возле станции. Однажды, когда мы закончили, уже по дороге домой, Сидзука сообщила мне:

– Говорят, орудия убийства так не нашли. Хотя полиция подозревает, что это даже не нож, а какой-то садовый секатор.

– Садовый секатор? – повторила я.

– Что у этих маньяков в голове? Даже представить страшно… Скорей бы уже поймали его!

– Скорей бы… – эхом отозвалась я. А про себя подумала: а ведь убийца мог запросто подобрать брошенный мною секатор, которым я одолела Злобную Ведьму, чтобы потом убить им сэнсэя!

В понедельник перед самым рассветом я помчалась на школьный двор – проверить контейнер для сжигания мусора. Но от вещей, что я выкинула той ночью, не осталось и следа. Сколько я ни копалась в помойке, выискивая хоть один лоскуток одежды или острое лезвие, – руки утопали в бумажной каше из распечатанных текстов и прочего канцелярского трэша.

Я вернулась домой и проверила рюкзачок, который прятала под кроватью. Я боялась, что золотая жидкость так и не высохнет на нём до конца, но на лямках осталась лишь парочка невзрачных чёрных пятен.

Каждую ночь я пыталась говорить с Пьютом.

– Послушай! А что, если убийца просто стащил моё оружие, которым я одолела Злобную Ведьму?

Спасибо тебе, Нацуки! Спасибо тебе!

– Ну же, Пьют! Ответь мне!.. Я очень волнуюсь… Что, если… Игасаки-сэнсэя…

Мой серьёзный тон убедил его. Он выдержал паузу и проговорил мне в правое ухо ещё громче прежнего:

У меня для тебя хорошая новость. Благодаря твоей магии Злобная Ведьма навсегда исчезла из этого мира! Тебе больше не понадобятся ни волшебные чары, ни трансформации, ни смертельные битвы со злом. Да и моего голоса ты вскоре уже не услышишь.

– Почему?

Потому что наша миссия завершилась. И теперь я должен сообщить тебе самое важное. Я нашёл тебя, вооружил трансформером и указкой, научил обращаться с магией. Но знай, что всё это не случайно. Ты была нашим верным воином, которого сразу после рождения на Попихамбопии командировали сюда, на Землю. Когда твоя миссия завершилась, ты должна была вернуться домой. Но прибытие звездолёта всё откладывалось, и со временем стало ясно, что он больше не прилетит.

– Но я же знала! Знала, что я не земляноид! И что я родилась на Попихамбопии! – закричала я в таком восторге, что даже Пьют от радости запрядал ушами.

Ну конечно! Ты и сама уже догадывалась, не так ли? Ну в самом деле, какой из тебя земляноид? К земляноидам ты привыкнуть никогда не могла и всю жизнь считала их странными. И это понятно. Ведь твоя родина – Попихамбопия!

– Да, да! Я так счастлива… Вот оно что!

– Жители Попихамбопии поют тебе славу. Там все очень рады за тебя.

– Но… попаду ли я туда… хоть когда-нибудь?

Пьют что-то ответил, но я не расслышала, потому что уже крепко спала. Мой рюкзачок под кроватью всё-таки в пятнах. Завтра придётся избавиться от него. А ещё, как ни жаль, я не должна больше пользоваться ни зеркальцем, ни указкой. Что ж. Зато теперь я знаю, что родилась на Попихамбопии. И цена за такое знание оказалась вполне терпимой. Я очнулась во сне – и впервые за много ночей бродила под звёздным небом Акисины.

* * *

После той ночи Пьют больше не говорил со мной никогда. Он стал похож на мумию, и я с огромной бережностью переселила его в жестяную коробку – в компанию с Обручальной Клятвой и Проволочным кольцом.

Расследование убийства Игасаки-сэнсэя зашло в тупик. Хотя лица его родителей и учеников, раздающих флаеры, ещё мелькали иногда в новостях. Среди них попадалась и я – всякий раз, когда Сидзука звала меня с собой.

Казалось, все вокруг скорбят по молодому студенту, убитому извращенцем. Но мне почему-то мерещилось, будто на самом деле – глубоко в душе – они даже радуются тому, что им есть о чём посудачить.

Я же, со своей стороны, утратила свои магические способности – и осталась самой обычной уроженкой Попихамбопии. Вернуться на родину мне было не суждено. А выживать на чужой планете ужас как одиноко. Оставалось лишь надеяться, что Фабрика ещё отформатирует меня так, чтобы даже из неземной заготовки получить образцового земляноида.

Глава 5

Утром, когда я проснулась, мой муж уже вовсю суетился в саду.

– Наверно, лучше дождаться Юу, но… Как думаешь, я могу заглянуть в амбар?

– Да, конечно. Хотя вряд ли найдёшь там много интересного. Я тоже в детстве вечно пыталась найти там что-нибудь этакое. Но находила только сельские орудия да садовые инструменты…

– Тоже здорово! Хотелось бы глянуть!

С ума сойти, поражалась я. Этого токийского домоседа-затворника стало просто не узнать! Он сиял, как серебряная монета, и мне даже почудилось, будто я наблюдаю саму себя в детстве.

– Доброе утро! А вы ранние пташки! – услышала я, и на веранде появился Юу в майке и шортах.

– Привет, Томоя!

– Привет… Ох! Это же я сегодня должен готовить завтрак?

Спохватившись, муж скинул сандалии и возвратился в дом.

– Я помогу! – предложил Юу.

– Э нет, – заупрямился муж. – Тогда какой смысл дежурить по очереди? Наслаждайся утренней свежестью! А я попробую заварить крутое мисо с дикими травками, что насобирал вчера…

– Только с дикостью не переборщи, – заволновалась я, но его было не удержать.

– Лёгкая горечь, но такая манящая! О, как ты прекрасна здесь… – продекламировал он нараспев, уплывая в кухню.

– Накинь что-нибудь потеплее, простудишься! – бросил мне Юу и поплёлся в сторону ванной.

Я сидела на веранде и прислушивалась к тому, как поскрипывает дерево старого дома, во чреве которого передвигаются одновременно мой муж и Юу.

* * *

Теперь каждое утро, позавтракав, мы ходили втроём на прогулку. Хотя в первый раз Юу просто сказал, что ходит гулять по привычке, а муж напросился с ним.

Сначала мы доходили до красного мостика и проверяли в мобильниках все пропущенные послания и звонки. Затем шагали не торопясь вдоль речки, доходили до горной дороги, ведущей в соседнюю деревню. И лишь тогда поворачивали и возвращались к дому.

Мужу здесь было в диковинку буквально всё. Он немедленно загорелся идеей дошагать по дороге до следующей деревни, но Юу так красочно описал ему, чем эта дорога опасна, что от идеи пришлось отказаться.

Иногда наш обычный путь немного менялся – мы то забирались выше по горному склону, то шли совсем по низу мимо заброшенной школы. Но как бы там ни было, все наши маршруты пролегали вдоль течения реки.

Раз в несколько дней мы делали дополнительный крюк и заглядывали на могилку к Дедуле. В этих случаях Юу говорил, что ему пора, и уходил домой, а до могилки добирались уже только мы с мужем.

На каждой такой прогулке я впадала в очень странное состояние. И страннее всего, конечно, было наблюдать эту парочку – моего мужа и Юу, шагающих рука об руку. Ещё совсем недавно Юу был для меня героем из прошлого, а муж – персонажем из настоящего. Но два таких разных отрезка жизни наложились теперь друг на друга, точно в машине времени.

Муж на таких прогулках всегда возбуждался и становился очень болтлив.

– Пока мы здесь, так хотелось бы воспользоваться случаем… и совершить что-нибудь такое, чего человек не делает никогда.

– Это ещё зачем? – спросил Юу.

– Затем, чтобы люди больше не компостировали мне мозги. Любые табу – это уже прошивка мозгов. Хотя, с точки зрения инопланетянина, такие запреты выглядят как полная нелепица. Иррациональная чушь.

– И что бы ты хотел… совершить?

– Ну не знаю. Съел бы что-нибудь странное. Жука, например.

– Боюсь тебя разочаровать, но местные жители ели жуков с незапамятных времён. Да и кузнечиков, как известно, любят готовить не только в Нагано.

– Что, правда?

– Если интересно, куплю тебе парочку на пробу. Местные неплохо готовят саранчу, осиные гнёзда – и даже коконы твоих любимых шелкопрядов! Хотя в этом доме, как рассказывал дядюшка, шелкопрядов почему-то не готовили никогда…

– Ух ты! – Глаза мужа вспыхнули. – Вот что я бы точно попробовал! Звучит потрясающе…

Всего за несколько дней эти двое неплохо сошлись. Причём в беседах со мной Юу выдерживал максимальную дистанцию – и подчёркнуто оживлённо трепался с моим мужем о чём ни попадя.

– Если город, в котором мы жили раньше, это действующая Фабрика, – очень серьёзно проговорил муж, – то этот дом – заброшенная фабрика, не так ли? Фабрика, на которой больше ничего не производится. И никто никого не заставляет ничего производить. Здесь так спокойно… Я был бы просто счастлив провести здесь остаток дней изношенным, отслужившим своё инструментом!

– Ну, здесь тебе тоже расслабиться не дадут… Меня вон только и спрашивают: эй, такой молодой, когда уже семью заведёшь да детей настрогаешь?

– Это всё призраки Фабрики! В таких заброшенных местах обязательно есть свои призраки… – произнёс муж с такой звериной серьёзностью, что Юу расхохотался.

– Ну да, целая деревня призраков! Скучать не придётся…

Я всю жизнь слышала, как шумит вода. Вода эта текла в речке, которая теперь стала гораздо меньше, чем в моей памяти. Но даже когда я перестала приезжать в Акисину, она продолжала шуметь у меня в ушах. И теперь было так волшебно гулять с настоящим Юу вдоль источника этого шума.

На другом берегу виднеется кладбище наших предков. Однажды, ещё старшеклассницей, я подслушала, как папа и дядюшка Тэруёси очень странными голосами обсуждали по телефону, почему же могила Дедули до сих пор не провалилась. С тех пор прошло уже более двадцати лет, а холмик покрытой мхом земли всё ещё выступает у него над могилой.

Как же он там выглядит, у себя под землёй? До сих пор я посещала несколько похорон – коллег, друзей, родителей, – но всех тех покойников сожгли в крематории. И только Дедулю похоронили в земле. Остались ли на нём хоть какие-то волосы, кожа? Согласно моим персональным исследованиям, до полного разложения тела в земле должно пройти примерно лет сто. Но если так, то вполне возможно, что Дедуля у себя под землёй не изменился вообще ни капельки – и просто лежит себе да наблюдает за нами как ни в чём не бывало…

– Нацуки! Ты чего там? – окликнул меня муж, обернувшись. Я вздрогнула и побежала их догонять. А стайка ворон на другом берегу уже вовсю расклёвывала подношения, которые мы в очередной раз оставили нашим предкам.

* * *

Наш отпуск заканчивался через месяц. Большего мы с мужем позволить себе не могли. Дальше закончатся все наши сбережения, да и обитатели Фабрики молчать не станут. Очень быстро найдут нас здесь – и утащат обратно с собой.

– С отъездом лучше успеть до зимы, – предупредил нас Юу. – Снега здесь знатные. Первого этажа бывает вообще не видать!

Муж был явно расстроен. Но, как ни жаль, мы ведь знали, что месяц отдыха – наш предел, думала я. И рассчитывать на большее было бы иррационально…

С дороги перед самым домом открывался вид на огромную гору. День ото дня её склоны всё больше краснели, а ещё через месяц вся гора оказалась укутана яркой осенней парчой.

Вернувшись с очередной прогулки, мы пожарили пирожки с овощной начинкой – и, уплетая их, обсудили, кто чем займётся в течение дня. Юу решил повозиться в саду, а муж захотел отправиться на поиски щавеля. Я не знала, встречается ли щавель такой поздней осенью, но муж твёрдо решил найти хоть что-нибудь, и его было уже не остановить. Мой рот по-прежнему не распознавал никакого вкуса, так что, даже найди он свой ненаглядный щавель, я не смогла бы насладиться его неповторимой кислинкой. От этой мысли мне стало грустно, и я решила прибрать немного на кухне.

– Как же меня вдохновляют эти стаканы! – вздохнула я. – Может, если дядюшку попросить, он разрешит мне забрать один с собой?

– Об этом лучше спрашивать тётушку Рицуко, – отозвался Юу. – Возможно, она ими дорожит…

– Я поняла.

Садовая листва за перильцами веранды уже подёрнулась красными сполохами.

– Впервые в жизни я вижу Акисину осенью! – воскликнула я. – Раньше, когда бы я ни приехала, здесь всегда было лето… Даже не представляю, каково будет здесь, когда всё завалит снегами!

– Здешний снег похоронит всё, – отозвался Юу, не глядя на меня. – До самой весны…

– Понимаю. Но представляю с трудом.

– Это потому, что ты смотришь только на то, что тебе хочется видеть! – внезапно уколол меня Юу.

Опустив голову, я вполголоса буркнула:

– А другие люди не так?

– Другие люди не отворачиваются от вещей, которые им не нравятся, и стараются с ними ужиться!

С первого дня, как только я призналась ему, что я настоящая инопланетянка, болезненная догадка подтачивала меня изнутри.

Может, Юу презирает меня?

– Какая шикарная смена пейзажа! – мечтательно протянул муж. – Тотальный осенне-алый – на тотальный зимне-белый… Я всю жизнь прожил в Токио. И ни разу не видел настоящих сугробов. Это должно быть потрясающе… Как прекрасные сны наяву!

Взгляд Юу чуть потеплел.

– Ну, в реальности эти сны намного грубее… – заметил он мужу с улыбкой.

– Но именно в этой грубости – самая суть деревни! Много бы я отдал, чтобы однажды здесь перезимовать! – бормотал муж как заведённый, даже понимая, что мы всё равно не останемся.

– Я смотрю, это место поразило тебя в самое сердце, дружище! Не так ли? – отозвался на это Юу. В своей обычной манере – не отказывая, но допуская.

То был настоящий Юу, каким я его знала. Даже когда тётя Мицуко практически затыкала сыном дыру, зиявшую на месте покойного мужа, и даже когда я заставляла Юу жениться на мне, он не противился напрямую. Подчинения и уступки – вот какое ноу-хау он выбрал себе для выживания.

– О да! Не то слово! Страсть как хотел бы посмотреть, каково здесь зимой. Но, боюсь, уже не судьба… Никогда не знаешь, что с тобой сотворит эта чёртова Фабрика, – пробормотал муж уже чуть слышно.

Мы чуяли это оба. Уже очень скоро Фабрика пришлёт к нам гонцов. Ненавязчиво, но неизбежно нас утащат отсюда и бросят обратно в цеха. Моего мужа заставят работать, меня – рожать. И до скончания моих дней все вокруг будут рассказывать мне о том, как это прекрасно.

Я готовилась к этому. И только ждала, когда же он настанет – день, когда меня отформатируют окончательно и я в кои-то веки стану Идеальной Деталью.

Ни моя утроба, ни тестикулы моего мужа нам не принадлежат. Скорей бы меня откомпостировали. Чтобы больше уже не мучиться. И начать каждый день улыбаться прекрасной иллюзорной реальности, в которой мы все обитаем.

* * *

Мои молитвы, похоже, были услышаны. «Гонцы» от Фабрики прибыли в Акисину буквально на следующий день.

Я успела позавтракать и чистила в ванной зубы, когда во входную дверь постучали.

– Иду-у! – закричала я и побежала в прихожую.

За дверью стояла моя сестра. И держала за руку мою племянницу. Увидев меня в пижаме, та презрительно усмехнулась.

– Нацуки! У нас гости? – спросил Юу, выглядывая из кухни. При виде моей сестры лицо его окаменело.

– Привет, Юу! Давненько не виделись. Я – Кисэ. Помнишь меня?

– Э‐э… Да, конечно. Тысячу лет…

– В общем, вы тут зависли слишком надолго, – сказала сестра. – Мама начала психовать. И я приехала на разведку.

Она говорила как пьяная, чуть растягивая слова. Или насмотрелась сериалов и просто копирует очередную телезвезду?

– О, Кисэ? Рад тебя видеть! – громко объявил муж, выныривая из гостиной. И уж он-то переигрывал даже больше моей сестры.

Муж ненавидел Кисэ.

Она была одной из тех, кому Фабрика даровала спасение. С раннего детства сестра ни с кем не дружила и не могла вписаться ни в один коллектив. Но Фабрика успела отформатировать ей мозг – и всего за несколько лет превратила её в образцовое устройство, фанатично преданное Фабрике.

Каждый раз, когда мужу приходилось с нею пересекаться, он ворчал потом по углам:

– Из всех кукол на Фабрике эта самая омерзительная!

Я пригласила гостей на кухню, предложила им чаю. Моя племянница, которая весной должна пойти в первый класс, радостно забегала по дому.

– Вы же не собираетесь зависать здесь навеки, не так ли? – проговорила сестрица, повернувшись ко мне. К пирожкам, что пожарил Юу, она даже не прикоснулась, сказав, что уже пообедала.

– Разумеется, нет, но…

– Как муж и жена, вы не должны слишком долго стеснять собой людей. И уж тем более мешать Юу жить своей жизнью. Ты однажды уже постаралась. Может, хватит?

От этих слов Юу побелел как стена.

– Короче, вы должны срочно вернуться назад и жить дальше как все нормальные пары! – подытожила сестра. – Ты же согласен со мной, Томоя?

– Э‐э-эм-м… – невнятно проблеял муж и жадно, забыв о приличиях, набросился на жареные пирожки.

– Ну я-то здесь лишь затем, чтобы проверить, что вы ещё живы. Очень уж мама психует. Всё-таки здесь живёт Юу, а ты припёрлась с законным мужем и вообще…

– Простите… Боюсь, я не должен всё это слышать. Может, вас лучше оставить наедине? – очень вежливо выдавил Юу. Возможно, ему стало неловко за то, что мы так долго позволяем этой нахалке нести околесицу.

– Ты, Юу, и тогда не был виноват. Но разве о вас больше не судачат в деревне? Вот и я беспокоюсь. Кто знает, чего ещё от вас ожидать?

По тону сестры было ясно: говорит она не за себя. Так говорят исключительно от лица Мировой Общественности. Этому её таланту я даже слегка завидовала.

Моей племяннице наскучило бегать по дому, и сестра поднялась.

– Ну а теперь… нам, пожалуй, пора!

– Какая жалость! – радостно воскликнул муж и кинулся раздвигать перед ними все двери до самого выхода. – Неужто не посидите ещё чуть-чуть?.. Поболтали бы не торопясь… Так жаль, так жаль… – повторял он, разворачивая ботиночки гостей у порога носками наружу.

– Я ещё вернусь, – пообещала сестра.

Похоже, она знала, как сильно муж ненавидит её. Покорно стерпев всю его клоунаду, она не упрекнула его ни словечком, когда выходила вон.

Я проводила её до машины.

– Ты что, вела машину по этой дороге? Сама?!

– Ну да.

– Так ты теперь классный водитель? С ума сойти! А в детстве, помню, тебя вечно тошнило в горах…

– Кстати! – словно бы спохватилась сестра. – Ты в курсе, что все эти митингующие на станции опять в новостях?

Это было сказано так некстати, что я не сразу сообразила, о чём она.

– Помнишь, не так давно студента зарезали? Убийцу-то вроде нашли. Да сам этот убитый, Игасаки-сэнсэй, был такой смазливый, что историю его убийства раскрутили по всем каналам. И теперь журналисты кричат, что схема убийства – точная копия того, что уже случилось лет двадцать назад. Так что семья жертвы снова вышла на митинг и скандалит во всех новостях. Обычно дом, в котором случился такой кошмар, жильцы покидают. Но эти даже не думают оттуда съезжать! Все соседи на их улице просто в шоке. И теперь поговаривают, что, возможно, сами же родители его грохнули. А улики, понятно, скрыли – и теперь надеются, что дело замнут. Полная жуть, короче!

– Ничего себе…

– Помнится, ты помогала им памфлетики раздавать? Может, снова помочь захочешь?

– Я подумаю.

Когда рокот её машины совсем затих вдалеке, я вернулась в дом. Мои ноги слегка подкашивались.

Муж стоял посреди алтарной и громко кричал:

– А‐а-а! Проклятые упыри! Они всё-таки притащились сюда!

Он наступил на мой матрас, поскользнулся – и, чтобы не упасть, ухватился за мои плечи.

– Её мозги прошиты на все сто… Значит, я снова перестану быть тем, кто я есть?! И всё из-за этих тварей?!

– Спокойно, Томоя. Моя сестра не в силах заставить нас вернуться. Все, что она может, – это давить нам на психику, чем и занималась только что. Мы всё ещё можем оставаться здесь, сколько нам нужно.

– Ты видела её глаза? Это же безумие! Она смотрела на нас как на преступников и забавлялась как кошка с мышкой: «Сегодня я вас, так и быть, отпущу…» Да что она о себе возомнила, дрянь?! Какого чёрта я должен перед нею оправдываться?!

Юу, следивший за этой сценой с открытым ртом, наконец встрепенулся. И, похлопав мужа по плечу, произнёс:

– Успокойся, дружище. Холодает уже… Не пора ли погреть наши задницы под котацу?

– И то верно, – кивнул муж.

Утешая моего мужа, Юу думал о чём-то своём.

* * *

Той ночью, пока муж принимал ванну, я сидела на ступеньке веранды и глядела на звёзды. Неожиданно дверь за спиной отъехала в сторону.

– Ты здесь? – услышала я голос Юу. – Не замёрзла ещё?

– У меня есть бутылочка с кипятком.

– Хитрό… – хмыкнул он и присел на ступеньку бок о бок со мной. «Что-то новенькое!» – подумала я. До сих пор, если мужа не было рядом, Юу говорил со мной так, словно мы находились как минимум в разных комнатах.

– Может, странно, что об этом спрашиваю я сам, но… Томоя знает о том, что у нас с тобой случилось в детстве?

– Мы с ним редко разговариваем о прошлом. Он мой напарник, но это не значит, что мы друзья.

– Как раз напарнику такие вещи лучше рассказать сразу. Если это вылезет потом неожиданно, он может неверно истолковать тебя – и очень сильно пораниться.

– «Неверно истолковать»? Что именно?

От моего вопроса Юу оторопел.

– Ну… наши с тобой… отношения.

– Юу, ты ведёшь себя как герой мыльного сериала. Конечно, у нас всегда были отношения. Мы же кузены!

– Это не сериал. Это реальная жизнь, Нацуки. Если Фабрика неверно истолкует тебя, тебя отбракуют. Каждый, кто противоречит её логике, подлежит наказанию.

– За Томою не волнуйся. Он ещё больший фанатик Попихамбопии, чем я сама!

Юу вздохнул.

– Нацуки, мы уже не дети. Твои ходульные сказочки для объяснения жизни больше не проканают. Пора придумать что-нибудь поубедительней. И разобраться со своими проблемами по-взрослому, лицом к лицу.

– С какими ещё проблемами? Что значит «поубедительней»? Я тебе всё про него рассказывала. Ты просто не хочешь ничего слышать. Ты слишком поглощён сигналами Большого Мира. А мои слова для тебя – просто бессмысленное журчанье…

Я посмотрела на Юу. Теперь он был даже капельку выше меня.

– Хорошо устроился, Юу! – продолжала я. – Тебя же безупречно отформатировали, правда? Очень надеюсь, что я сама скоро стану такой же… Я не такая, как Томоя, и разглядывать мир Глазом Пришельца не собираюсь. Я хочу увидеть Землю глазами земляноида, и как можно скорее. Только так я смогу успокоиться.

Юу снова вздохнул.

– Ты совсем не изменилась, Нацуки. Как будто и правда замёрзла во времени…

Юу презирал меня. Но я ничего не могла с собой поделать. Глаз Пришельца уже активировался во мне. И других способов видеть мир у меня уже не осталось.

– Ну хорошо. Завтра я расскажу ему о нас. Раз ты считаешь, что так будет лучше, – ладно, сыграем в земляноидов. Всё-таки я не из тех, кто любит протестовать…

Пообещав это Юу, я прижала к груди бутылочку с кипятком, но вода в ней давно остыла.

* * *

Утром, как только мы сели завтракать, я объявила мужу, что хочу рассказать кое-что очень важное.

– Я тоже! – радостно перебил меня муж. – Я решил заняться сексом со своим дедушкой.

Юу закашлялся. Брызги от супа-мисо разнеслись по котацу.

– Зачем? – уточнила я, передавая ему коробку с салфетками.

– Инцест – очень популярное табу, не так ли? – ответил муж. – Нарушив его, я стану неуязвимей для внешнего форматирования!

– Хм-м… Да неужели? – усмехнулась я. Его концепция строилась на базовых человеческих ценностях и была насквозь земляноидной.

– Я хочу попробовать то, чего земляноид не сделал бы никогда, – сказал муж. – Что угодно, кроме убийства.

– Э, погоди, – спохватился Юу. – Но ведь секс без взаимного согласия – это всё же… как бы сказать… преступление!

– С этим проблем не будет, – сказала я. – Его дедушка лежит на больничной койке в состоянии овоща.

– Что?! Но это же… ещё ужасней!

– Да с чего бы? – Я посмотрела Юу в глаза. – Такие вещи случаются каждый день по всему белу свету, и ты это знаешь. Каждую секунду, прямо сейчас, чьё-то тело используют как игрушку. И это случится снова, и снова, и снова. Просто нам этого не видно, вот и всё…

– То, о чём ты говоришь, Нацуки, – преступление. Психическая ненормальность.

– И что с того? Не замечать ненормальности – главное условие работы на Фабрике, разве не так? Так было всегда, с чего это ты решил поиграть в святошу? Ты обычный взрослый земляноид, Юу, как и все мы. Игнорируй свою ненормальность, и будет тебе счастье.

Отговаривать мужа от задуманного я не стала. Хочется ему стать пришельцем – пускай; хочет помучить кого-то своим початком – да ради бога. Может, тогда он хотя бы превратится в настоящего монстра? При этой мысли руки мои задрожали, а в правом ухе засвербела какая-то назойливая цикада.

– В твоих рассуждениях, Юу, есть свой резон, – сказал муж. – Если подумать – конечно, это было бы тяжкое преступление. Просто я думал о том, что дедушка всё равно ничего не узнает, и никто ничего не докажет… Здесь я, конечно, ошибся.

– Ошибся? – переспросила я. – И в чём же? Что такое вообще преступления? Земляноиды совершают их каждый день. Равнодушие и преступление правят миром круглые сутки…

– О! Ты сразила меня в самое сердце, амазонка с Попихамбопии. Мне больше нечего тебе возразить! – признал мой муж и задрал руки к небу. – Моя мать слишком замотана семейными хлопотами, ей будет не до того. Может, лучше попробовать со старшим братом? А ему, разумеется, всё объясню и получу от него согласие, так что…

– Стоп, стоп, стоп! – вклинился Юу. – Но чего ты в итоге этим добьёшься?

Муж удивлённо взглянул на него.

– Стану пришельцем, ясное дело, – спокойно ответил он. – Сколько ещё тебе объяснять?

– Но даже совершив что-нибудь… этакое, ты ведь не перестанешь быть человеком, не так ли?

– Кто знает? Я ведь ещё не пробовал! Вот и узнаем… Кто как, а я хотел бы избавиться от своей земляноидности до того, как меня погонят обратно на Фабрику! – Взгляд мужа упал на меня. – Ох. Прости меня, Нацуки! Я уже всех заболтал… Так о чём ты хотела мне рассказать?

– Ну, о том, что, когда мы с Юу были пятиклашками, нам казалось, что мы любовники. Однажды у нас даже случился секс, а ещё мы тайно обручены.

Мой муж вздохнул.

– Не могу поверить, что такие вещи волнуют тебя всерьёз, Нацуки! Похоже, Фабрика уже здорово тебя проклепала… как ни жаль это говорить.

– Это я попросил её рассказать тебе! – тут же вмешался Юу. – Прости. Я боялся, будет хреново, если ты… увидишь в этом проблему.

– Проблему? Да ладно… Насколько я вижу, проблему из этого громоздишь только ты, – проговорил муж, глядя на Юу с тревогой. – Потому что живёшь на заброшенной фабрике и несёшь на себе проклятие всё той же Фабрики. Но не унывай. Придёт день, и ты ещё активируешь свой Глаз Пришельца, я тебя уверяю!

Юу глядел на мужа, напряжённо прищурившись – то ли от яркого света, то ли от неприязни, то ли просто от недосыпа.

А муж доел свою порцию риса – и, размахивая опустевшей чашкой, продолжил:

– И вот тогда… тогда ты увидишь настоящий мир – чистый, не загаженный фантомами твоего мозга! Мир, куда твой взгляд сможет проникать напрямую. И поверь: это будет лучшим подарком тебе от нас как супружеской пары!

Юу открыл было рот, чтобы возразить, – но, будто проглоченный взглядом мужа, так и застыл, глазея в пустоту.

– Я очень благодарен тебе, дружище, за то, что ты принял и приютил нас! – проговорил муж. – Хотел бы я отплатить тебе той же монетой… Пока же надеюсь только на то, что у нас будет немного времени, прежде чем нас погонят обратно на Фабрику!

Муж наконец опустил руку с чашкой и посмотрел на нас с Юу.

– Как бы там ни было, в конце недели я съезжу в родительский дом. Позанимаюсь сексом с кем-нибудь из родных. Разумеется, если этот кто-нибудь не будет против!.. И сразу же вернусь. Если все пройдёт хорошо – хочу, чтобы мы это отметили. Буду просто счастлив услышать от вас поздравления!

– Не вопрос, – сказала я и кивнула. Хотя голос мужа звучал очень рассудительно и спокойно, кончики моих пальцев так и подрагивали от недобрых предчувствий.

* * *

Заснуть мне той ночью не удалось. Электрическая цикада в правом ухе зудела не умолкая.

Мой бедный рот не работал все школьные годы: никаких вкусов я так и не различала, почти ничего не ела, и уже к старшим классам от меня остались только кожа да кости. В моих сверстниках начали просыпаться всякие фабричные функции, они всё уверенней превращались в какие-нибудь детали, и только я почему-то оставалась от всех в стороне.

Фабрика отформатировала их всех. Каждая из моих подруг мечтала о «настоящей любви» – и выбивалась из сил, чтобы оказаться её достойной. Когда же я говорила им, что ни один из знакомых мальчишек мне не нравится, в их головах, как правило, рождался только один вопрос:

– Почему?!

Все девочки обожают разговоры о мальчиках. А тех, кто о них не разговаривает, опасаются и избегают.

Я мечтала о церкви, в которой бы смогла исповедаться. О чудесном собеседнике, которому могла бы до последнего словечка высказать всё, что накопилось в душе. Кандидатами на эту роль вечно оказывались девчонки: из мальчишек в своём окружении я почти никого не знала, да и не думала, что эти странные особи способны меня понять. Мне просто хотелось скорее похоронить в ком-нибудь все эти невысказанные слова – и забыть о них навсегда.

Уже в последнем классе я набралась смелости и поведала обо всех тревогах своей подруге Канáэ. С ней мы выросли на одной улице, ходили в одну школу и дружили, в общем, неплохо. А поскольку летние курсы у нас были разные, я всерьёз надеялась, что она сможет посмотреть на ситуацию с Игасаки-сэнсэем без розовых очков.

– Слушай, Канаэ… Ты помнишь, как лет пять назад учителя из летней школы убили в его же доме?

– А! Ты про того красавчика?.. Помню, как же. Я в его классе не училась, но такого разве забудешь? Бедняга!

– В его классе училась я…

– А, точно! Все ваши его обожали… И так геройски потом раздавали бумажки на станции! Я вся обзавидовалась.

– Так вот, чтоб ты знала… Тот учитель на самом деле был очень странный. Я знаю, о покойниках такого лучше не говорить, но…

– Странный? В каком смысле?

– Ну…

И я, собравшись с духом, рассказала ей всё, что смогла. Лишь особенно гадкие подробности – об использованной прокладке или о том, что и как засовывали мне в рот, – упаковала в обёртку поэстетичней.

Когда я закончила, лицо Канаэ недоверчиво сморщилось.

– Н‐не понимаю… Ты хочешь сказать, он был твоим бойфрендом? Любовник школьницы – студент из универа? Так это же классика!

– Что-о? Да нет же, я совсем не об этом! Говорю тебе, это был маньяк, извращенец!

Канаэ насмешливо фыркнула.

– Ой, да ладно! Чего только не насочиняешь от неразделённой любви! Тем более в одиннадцать лет. Да ещё к такому красавчику. От его фоточек по телевизору у многих девчонок срывало крышу… Ну надо же! В жизни бы не подумала, что на такого, как он, поведётся такая, как ты!

– Я на него не велась. Я его ненавидела. До тошноты…

– Ну да, только отшить забывала, верно? Так кто же тогда виноват? А если ты так сильно его ненавидела, зачем сама забралась к нему в дом? Логичный вопрос, не так ли?

– Да, но ведь…

– Даже если такой красавчик и правда к тебе приставал – представляю, с какими бабочками в животе ты сдавала ему бастион за бастионом… Так что не строй из себя жертву из мыльной оперы, я тебя умоляю!

– Да нет же, Канаэ! Я говорила совсем не об этом!

Канаэ шумно вздохнула.

– Тогда о чём ты вообще со мной говорила? И, главное, зачем? От твоих фантазий у меня уже голова идёт кругом!

После этого Канаэ начала сторониться меня. Уже на следующий день в школьном коридоре за моей спиной прошипели:

– Говорят, она патологическая лгунья!

Как я узнала позже, эти слухи старательно распускала Канаэ.

На второй «каминг-аут» я решилась уже в универе, когда моя подруга Михό пожаловалась мне, что её часто лапают в электричках. На сей раз я выбирала себе жилетку вдумчиво, осторожно – и предпочла собеседницу, которая знала, что такое быть жертвой.

Конечно, я опасалась, что и она может обвинить меня во лжи, как Канаэ. Но всё-таки собралась с духом и описала ей всё, что тогда случилось со мной, как случай из криминальной хроники – сухо, последовательно, без прикрас. Я не стала говорить ей ни о смерти сэнсэя, ни о том, что могло бы вызвать к нему сочувствие. Мой рассказ строился только на том, за что стоило пожалеть меня. И хотя в нём не было ни слова неправды, кажется, в представлении бедной Михо мой обидчик получился вовсе не гордым юным красавцем, а жирным и омерзительным типом лет сорока. С таким образом в голове ей было легче воспринимать мою трагедию адекватно, и стоит отдать ей должное: Михо, в отличие от Канаэ, жалела меня на всю катушку.

– Ни черта себе… Какая гадость! Поверить не могу!.. О, Нацуки… Как же ты натерпелась, бедняжка!

Поначалу её сочувствие и правда радовало меня. Но через пару лет – когда я перешла на второй курс, затем на третий, а заводить своего парня всё не спешила, – забота Михо о моей персоне начала принимать весьма неожиданные формы.

– Послушай, я знаю, через что ты прошла, но… может, тебе не стоило бы так замыкаться в своём одиночестве? По-настоящему ты отомстишь ему, если станешь счастливой сама! Не забывай: чем горше ты стонешь над своими болячками, тем радостней он торжествует!

– Ну да… – соглашалась я с ней, как всегда. Но с мужчинами знакомиться не собиралась.

– Ты, конечно, прости, что ковыряю так глубоко, но… он ведь даже не требовал, чтобы ты отдалась ему полностью, верно? Так что я не совсем понимаю, в чём суть твоей травмы. Меня, например, постоянно лапают в поездах, и это такая мерзость, что просто мозги каменеют. Но что делать? Каждому из нас приходится с чем-то смиряться! А если из-за таких козлов ставить крест на личной жизни – человечество вымрет уже через сотню лет! Я‐то ещё ладно, а с моими подружками в поездах вытворяли такое, что после хоть в петлю лезь! И что ты думаешь? Теперь они все с бойфрендами! Все люди на свете стараются оставить плохое в прошлом и искать радость в будущем, Нацуки. Все, кроме тебя. За все четыре года в универе ты не заговорила ни с одним парнем. Это очень странно, тебе не кажется?

Скорее всего, она была права. Но я лишь рассмеялась – и ничего не ответила.

Вскоре после этого Михо пригласила меня на стрелку, но, когда я пришла, рядом с ней уже сидел какой-то парень.

– Это кто? – спросила я.

– Да вот, хотела вас познакомить… – хихикнула она и повернулась к парню. – Не удивляйся, она немного побаивается вашего брата… Но ты же говорил, что любишь невинность, так? Мне кажется, из вас получилась бы классная пара!

Я уставилась на неё. С такой каменной физиономией, что парнишка испуганно заёрзал на стуле.

– Это кто?! – повторила я.

Теперь я не понимала вообще ничего: ни кто такая сама Михо, ни за каким дьяволом ей нужно, чтобы я обязательно с кем-нибудь спарилась.

Отвернувшись, я пошла прочь. Но успела услышать, как парень за моей спиной рассмеялся и произнёс:

– Я, конечно, говорил, что невинных ценю больше, чем ветеранок, но… такой вариант – это уже чересчур!

Конечно, я понимала, что выполнить своё назначение как инструмента для Человеческой Фабрики мне не суждено. Оставаясь в душе попихамбопианкой, я не могла понять земляноидов до конца. Здесь, на Земле, молодые женщины должны влюбляться и совокупляться, – а те из них, кто этого не делает, получают маркировку «одиноких зануд», которые «тратят свою жизнь впустую» и ещё обязательно «пожалеют об этом позже».

– Упущенное нужно навёрстывать! – повторяла мне Михо то и дело. Но я всё никак не могла понять, какой смысл заниматься тем, чего мне делать не хочется.

Наша подготовка на Фабрике завершалась, и скоро нас должны были выпустить в Большой Мир. Хорошо подготовленные экземпляры делились опытом с теми, кто был ещё не готов. Моей наставницей оказалась Михо.

Логика земляноидов не укладывалась у меня в голове. Хотя, будь я и правда одной из них – жила бы себе, как Михо, следуя зову собственных генов… Не сомневаюсь, это была бы очень мирная и безопасная жизнь.

Приближалось Рождество, на улицах рядами выставляли зелёные и белые ёлки. Система включала режим Большой Любви. Те, кто не испытывает любви, должен её симулировать. Что было раньше – Система или Любовь? Этого я не знала. Но постепенно уяснила, что любовь – это и есть система навыков, созданная земляноидами для разведения самих себя.

Я села в электричку, доехала до станции «Мирай Нью-Таун» – и на выходе из турникетов наткнулась на семью Игасаки-сэнсэя, раздававшую очередные листовки. Люди шагали широкой рекой, не замечая в упор перекошенных горем лиц пожилой супружеской пары, и неловко уворачивались от старческих рук, торопливо совавших им в пальцы бумажки с требованиями сообщить какую-то «правду». Сразу после инцидента над горем родителей убиенного Игасаки-сэнсэя обрыдался весь город. Но время шло, а неуёмная парочка всё протестовала, рассовывая свои бумажки, пока не превратилась в местных блаженных.

Проходя мимо, я покорно опустила взгляд, свято надеясь, что они не узнают меня, и зашагала домой.

Знание о том, что организм, унаследовавший их гены, убит, озадачивает людей и сильно их возбуждает. Энергия скорби и ярости приводила семью Игасаки-сэнсэя в движение, начиная со дня его смерти и до сих пор.

Вокруг станции всё было уже совсем не так, как в детстве: нависали торговые центры, бурлили бутики, радостно шумела толпа. Вокруг всё блестело от рождественских декораций, среди которых разгуливали, держась за руки, дети с родителями и влюблённые парочки в школьной форме.

День за днём Фабрика прилагала всё больше усилий, чтобы разнести по белу свету идею о том, как же это прекрасно – влюбляться, и как же здорово в результате этой влюблённости произвести на свет ещё одного земляноида.

Мой репродуктивный аппарат давно настроен и готов к работе. И срок годности его не вечен. Если я не буду делать вид, что пользуюсь им для процветания Фабрики, от меня начнут избавляться.

* * *

Утром, когда я проснулась, муж суетился в прихожей, уже готовый к отъезду.

– Может, позавтракаешь на дорожку?

– Да ладно, я уже вызвал такси. Вернусь через день… Выполню, что задумал, и сразу назад.

– Что ж. Удачи тебе!

Едва он исчез за дверью, сверху спустился Юу.

– А Томоя где?

– Уехал.

– Что, уже? Я же сказал ему, что у меня для него подарок!

– Он так торопился…

Юу вздохнул.

– Ну тогда… я и сам после завтрака уеду отсюда.

– Куда?

– Прогуляюсь под горой. Заночую в гостинице.

– Но… почему? Зачем?

– Ты что, и правда не понимаешь, почему нас нельзя оставлять в этом доме один на один?!

Наши с мужем слова до Юу не долетали. Что бы ни творилось вокруг, он прислушивался только к сигналам Большого Мира. Его форматирование завершилось успешно, и я завидовала ему.

– Может, в гостиницу лучше мне? Это же я здесь главный паразит!

– Но ты не водишь машину! Автобус ходит только раз в день. Легче мне уехать! – бросил он раздражённо и поплёлся в ванную.

Что ж, подумала я. Раз от меня сплошные неудобства, хотя бы завтрак приготовлю нормальный. Я двинулась на кухню, но с улицы вдруг послышался звук подъезжающего автомобиля. Я вышла из дома посмотреть, кто это, и увидела незнакомое оранжевое авто.

Из машины вышел загорелый мужчина. Завидев меня, он несмело шагнул в мою сторону с явным подозрением на лице.

– Ёта? – вырвалось у меня, как только я узнала его. Ёта был старшим сыном дядюшки Тэруёси – и главным заводилой всех летних забав моего босоногого детства.

– Нацуки? – удивился он.

Я кивнула.

– Что ты тут делаешь?

– Провожу с мужем отпуск!

– А где тогда Юу?

– Да в доме же…

Ёта был явно чем-то встревожен. Но тут из-за двери выглянул Юу.

– О! Ёта? Как раз вовремя! Может, вместе позавтракаем? Я выезжаю, как только поем!

– Не вопрос, но… где же муж Нацуки?

– Ты всё пропустил. Он только что уехал по делам в столицу, до завтра его не будет. Вот я и решил: переночую пока где-нибудь под горой…

– Да, хорошая мысль. Хотя муж тоже хорош! Вы, конечно, брат с сестрой, но всё же двоюродные. Оставлять вас на ночь вдвоём – разве это нормально? Может, ему стоило взять Нацуки с собой?

– Вот и я так подумал… – ободрённо хмыкнул Юу.

Чувство нормальности Ёты, похоже, весьма гармонично сочеталось с чувством справедливости Юу. Видимо, это и цементировало их дружбу. По крайней мере, Юу в компании с Ётой держался гораздо спокойнее.

В очень мягких формулировках Юу объяснил другу детства, куда и зачем так срочно уехал мой муж. Рискованное слово «инцест» он заменял на нейтральное «бизнес» – и пристойность этой истории для ушей Ёты была спасена.

– Ну, если так, ничего не поделаешь… – протянул Ёта, вроде бы удовлетворённый тем, что услышал. – Но тогда почему не остановишься у меня? Зачем тебе тратиться на гостиницу?

– Ну, если ты не против, я был бы рад!

Ёта теперь обитал с женой и детьми в Уэде. Я всегда поражалась, сколь безупречно он функционирует как компонент.

– Прости, Нацуки, – сказал он. – Кажется, я сейчас наговорил лишнего… Но, видишь ли, после того, что между вами случилось, нам всем запретили приезжать на лето в Акисину. Я долго не знал почему и очень по всем скучал… А потом умерла Бабуля, и на похороны приехали все, кроме тебя. Когда я спросил, почему тебя нет, мой отец сказал, что я уже взрослый и должен всё понимать. И объяснил мне, что же на самом деле творилось той ночью, после Дедулиных похорон… Если честно, я был в таком шоке, что меня чуть не вырвало!

Юу слушал всё это, глядя куда-то в сторону и задумчиво кивая. Казалось, ему нравится то, что он слышит, пусть даже сам он в этой истории выглядел жалковато. Но как только он видел нас с мужем вместе, всякая тревога тут же улетучивалась из него; он как будто снова верил в себя. Он знал, что нормальность – это инфекция и бороться с ней лучше не в одиночку. Возможно, именно Ёта после их новой встречи впервые стал заряжать Юу той самой нормальностью, которой Юу так жаждал все эти годы.

– С тех пор как Юу сюда вселился, это место не выходит у меня из головы! – не унимался Ёта. – Начал заглядывать сюда, снова и снова… А теперь ещё и тебя здесь встретил! Да у меня от вас уже мурашки по всему телу!

– Знаю, знаю… – протянул Юу, подливая Ёте свежего чая.

– А вы что же, так с тех пор и не виделись?

– Нет! С той ночи мы не общались больше никогда, – мгновенно ответил Юу.

– Да уж, я представляю… – сочувственно хмыкнул Ёта. – Твоя мама с тех пор к нам больше не приезжала. Вся семья практически изгнала её. Даже о том, что это был суицид, я узнал только в день её похорон.

– Тётя Мицуко… покончила с собой?!

Новость оглушила меня. Сестра мне об этом не рассказывала никогда.

– А ты что, не знала? – Юу уставился на меня. – Неужели тебе никто не сказал?

– Нет!

– После этого всё семейное дерево развалилось. Никто ни с кем не встречается. И я уверен, что всё это наша с тобой вина… – пробормотал Юу.

– «Наша вина»? Вот, значит, как ты на это смотришь?

– Ну конечно! А кто на это смотрит как-то по-другому?!

Юу заглянул мне в глаза.

– Мы ошиблись тогда. Мы были неправы.

Я сглотнула, собираясь ему возразить, но Ёта решил сменить тему.

– Как же он теперь одряхлел, наш домище! – воскликнул он, разнимая нас взглядом, как сцепившихся хулиганов. – Татами в алтарной совсем истёрлись… Кто из вас может поверить, что в этой гостиной когда-то играла вся орава наших кузин и кузенов?

– Я не могу! – хором отозвались мы с Юу.

– А какие мы жгли фейерверки! Летом, в саду… Как чудесный сон наяву!

Юу прищурился, копаясь в воспоминаниях.

– А ты всё хотел запускать по две шутихи сразу, и тебе здорово влетало!

– Не, ну правильно! Зажигать по одной – скукотища! А уж самые здоровые ракетищи, конечно, отец зажигал только сам!

– А эти, которые с парашютиками… Помнишь, как мы из-за них дрались?

Каждый принялся наперебой вспоминать что-нибудь своё. Как делали в мире прошлого, когда собирались на веранде все вместе и поедали арбуз. Картина, которой в нынешнем мире не увидишь уже никогда.

В итоге мы позавтракали втроём – и затем Юу с Ётой уехали вниз, оставив меня одну.

Ёта, впрочем, волновался за меня до последнего.

– Ты уверена, что не умрёшь тут одна от тоски? – спрашивал он. – Может, всё-таки поедешь с нами? Заночуешь в комнате у жены!

– На это у неё нет согласия мужа! – тут же возразил Юу. – Это было бы ненормально.

Прикрываясь своей нормальностью, очень удобно обвинять в ненормальности всех остальных. Не увидев в глазах Юу ни единой эмоции, я кивнула:

– Сегодня я посплю здесь и одна.

* * *

Вернулся муж уже на следующий день – сразу после обеда.

Я беззаботно нежилась под тёплым котацу, когда входная дверь гулко хлопнула и он вдруг завис надо мной с побелевшим лицом.

– О? Томоя? Ну, как всё прошло?

– За мной погоня. Я должен спрятаться!

Прежде чем я выудила из него ещё хоть словечко, с улицы донёсся рык подъезжающего к дому автомобиля. Муж заметался. Я спрятала его в кухне и пошла проверять, кто приехал. Но это была не погоня, а Юу, который вылез из машины, никуда особо не торопясь.

– Я видел такси! Подумал, что Томоя… Он вернулся?

– Ну… э-э…

Ответить я не успела: в воздухе вновь заревело. Замирая от страха, я смотрела, как на меня наползает огромный чёрный джип. Как только он остановился, из-за его руля вылезла огромная чёрная фигура. Я схватила Юу за руку, затолкала его в дом и захлопнула дверь за нашими спинами.

– Что будем делать, Юу? Посланцы с Фабрики гонятся за ним!

– Посланцы? – с сомнением протянул Юу из кухни.

Но тут за дымчатым стеклом кухонной двери выросла тёмная фигура.

– Томоя! Выходи! Я знаю, ты здесь! – заревела она.

– Это кто?! – прошептал мне на ухо Юу.

– Отец мужа!

Глаза Юу округлились.

– Но тогда мы просто обязаны впустить его в дом! Мы не можем его прогнать, ты же знаешь!

Он повернулся к двери и крикнул:

– Секунду, уважаемый! Я живу в этом доме! Сейчас открою!

Когда же он открыл, перед ним громоздился мой свёкор с красной от ярости шеей и таким же лицом.

– Прошу прощения. Мой сын у вас? – церемонно осведомился свёкор, тут же вломился в дом и принялся громить всё вокруг с воплем «Томоя!». Пока наконец не нашёл его в кухне.

– Ах ты, ублюдок!

«Прямо как теледрама!» – думала я, глядя, как он избивает моего мужа. В детстве я часто пялилась в телесериалы для домохозяек и даже в самых душераздирающих сценах не могла удержаться от смеха. Смешнее всего было видеть, с каким искренним, священным пафосом актёры несут с экрана всякую чушь.

– Господин отец, прошу вас, только спокойнее!

Я подумала, что из Юу получился бы классный актёр. В эпической сцене «Грозный отец избивает своего сына» он идеально подошёл бы на роль защитника всех избиенных.

– Нет! Не надо! Спасите! – заорал мой муж и, бросившись на пол, пополз ко мне под ноги, пока Юу оттаскивал свёкра за плечи.

– Ты правда хочешь, чтобы я тебя спас?! – проревел он.

Я покосилась на садовый секатор, валявшийся у выхода на веранду.

– Хочешь?! Ну тогда держись! Сейчас я тебя спасу!

Муж догадался, на что я смотрю, и быстро покачал головой.

– Нет! – закричал он. – Я совсем не хочу, чтобы меня спасали!

– Правда?! Ну смотри…

Оттолкнув мельтешащего Юу, грозный гость вцепился в моего мужа – и передо мной поплыла классическая сцена драки из сериала.

– О нет! Спасите! Кто-нибудь! – истошно вопил мой муж.

– Никчёмный кусок дерьма! – ревел мой свёкор, себя не помня, и продолжал молотить его кулаками.

Один из зубов мужа вдруг подкатился к моей пятке. Он был весь в крови. Я подобрала его и спрятала в карман.

А Юу всё хватал моего свёкра за руки и всё кричал свои «прекратите» да «успокойтесь». В отчаянных попытках защитить моего мужа он исполнял роль защитника куда успешнее меня.

* * *

Судя по тому, что рычал мой свёкор, муж и правда приехал в дом своего старшего брата, то есть моего шурина, – и со всей искренностью, на какую был способен, предложил родному брату инцест. Он доходчиво объяснил, что вступать в романтические отношения он брату не предлагает, а сам этот акт ему нужен исключительно для того, чтобы сделать что-нибудь нечеловеческое – и посмотреть, не превратится ли он сам благодаря этому во что-нибудь ещё.

Шурин забеспокоился, что моего мужа оболванила религиозная секта, и, пока угощал его ужином, неплохо его подпоил, записав тайком на айфон всю беседу. Как только муж, захмелев, уснул на диване, шурин побежал к их отцу, то есть моему свёкру, посоветоваться – как поступить с младшим братом, который явно сошёл с ума. Мужа разбудил звонок озверевшего папаши, после чего он ещё успел вскочить в поезд, а потом и в такси до Акисины. Но папаша позвонил моим родителям, вытряс из них адрес, примчался сюда и наконец-то настиг беглеца.

Закончив избиение сына, свёкор сгрёб нас обоих в охапку и затолкал в свой чёрный автомобиль.

– В ваши-то годы – и такие засранцы?! Срамота! – прорычал он свирепо, выжимая сцепление.

Меня снова угоняли на Фабрику – как и тогда, в последнее лето моего детства. Нормальные люди опять возвращали меня в их нормальную жизнь.

Я выглянула в окно и увидела Юу – он застыл у амбара с отвисшей челюстью и смотрел на нас не мигая.

Машина тронулась, и его фигура постепенно растворилась вдали.

Глава 6

По возвращении на Фабрику нас подвергли обработке третьего уровня. Родители мужа сговорились с моими, нас с мужем немедленно разлучили – и для каждого по отдельности устроили долгие допросы с пристрастием. Мужа при этом держали в доме его родителей на другом краю Токио, а меня, как всегда, посадили под надзор в Тибе.

Как и следовало ожидать, мои предки с сестрицей тут же бросились прочищать мне мозги, но я, памятуя о муже, упорно хранила молчание.

– Ты такая упрямая, Нацуки! – только и сокрушалась мать.

Однажды вечером, где-то через неделю после начала допросов, она достала откуда-то бутылку бренди и пригласила меня присесть с нею рядом.

– Выпить не хочешь? – предложила она.

– Да мне и так хорошо, – ответила я.

– Ну зачем ты так? Нет ничего дурного в том, что две женщины поговорят по душам за хорошим напитком! Ты так не думаешь? – настаивала она.

Маму с бокалом в руке я видела прежде нечасто. Но, судя по тому, как лихо она смешала мне бренди со льдом, алкоголь ей был давно уже не в новинку.

Я неохотно пригубила. Вкуса, как водится, не ощутила, но оценила бодрящий холодок кубиков льда.

А ещё через минуту мама вдруг сказала:

– Недавно я встретила родителей Томои… Они сообщили мне, что у вас с мужем… э-э… совсем нет интима?

Я подумала, что ослышалась. Неужели муж проболтался о нашем брачном контракте?

– Так не пойдёт, ты же знаешь, – доверительно продолжала мама. – Эта сторона жизни страшно важна для супругов! Конечно, по телевизору часто показывают, как некоторые парочки поначалу не вылезают из постели, а потом не притрагиваются друг к другу. Но, насколько я поняла, вы даже не попробовали ни разу!

Что-то мерно заклацало у меня под рукой. Я глянула вниз и заметила, как трясётся бокал в моих пальцах. Никогда прежде я не видела свои руки такими.

– Интимные ласки – святая обязанность каждой жены, так и знай! Твой Томоя так и скачет с работы на работу, не так ли? А всё почему? Да потому, что ты должна поддерживать его по этой части! На то ты ему и жена!

Значит, моё тело больше не было моим. Я слишком долго притворялась, что выполняю обязанности фабричной железяки. Теперь, когда моё коварство раскрылось, мне наконец-то вынесли приговор, и наказание моё неизбежно.

Наполовину с отчаянием, наполовину с надеждой я и в самом деле ждала того дня, когда же земляноиды набросятся на меня и отформатируют мои мозги на все сто. Но даже представить себе не могла, что это случится так скоро – и в такой странной форме.

* * *

Когда я сказала, что хочу поговорить с мужем, мама как будто обрадовалась.

– Конечно, хочешь! Целую неделю не виделись! Понимаю… Вы же всё-таки пара, как ни крути! – Она погладила меня по спине. – Заодно и приласкаешь его как следует! Мальчик он робкий, ты уж объясни ему, что куда. Преподай урок, так сказать. Базовые знания. Но так, чтобы не задеть его самолюбия. В этом главная магия супружеских чар!

На следующий день, перебравшись через весь Токио, я подошла к дому родителей мужа и позвонила в дверь. Открыла моя свекровь с приветливой улыбкой на лице.

– Нацуки! Рада тебя видеть… Твои родители звонили! Решено, что сегодня ты заночуешь у нас, а завтра вы вместе вернётесь домой…

Она провела меня в гостиную и предложила чаю.

– Где Томоя? Что с ним?

– Ах… Боюсь, ты будешь слегка шокирована при встрече…

Дверь гостиной отъехала, и в комнату вошёл свёкор. А уже за ним покорно плёлся муж. Избитый до полусмерти, с кровоподтёками на лице и руках. Голова обрита налысо, как у монаха.

Свёкор злобно уставился на меня.

– Явилась?! – рыкнул он. – Чёртовы мутанты! Вы что, вообще не трахаетесь? Может, стерилизовать вас, как кошек, и дело с концом?!

– О, дорогой! Сегодня таких слов говорить нельзя. Это же дискриминация! – пропела свекровь, наливая супругу чаю. – Нацуки у нас девушка современная, ей такие эпитеты не к лицу! Правда, милая?

И она улыбнулась мне.

– Ты знаешь, как я ненавижу тех, кто качает права, но похеривает свой долг! – Он отхлебнул чай и поморщился. – Слишком горчит. Разбавь-ка…

Выдавив очередную улыбку, свекровь подлила ему кипятка из электротермоса.

– Обидными словами ничего не добьёшься. От них люди только упрямятся ещё больше. Правда, Нацуки? – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Как бы там ни было, ваша пара должна произвести на свет ребёнка. Нет отношений – разрывайте брак. Вы слишком ненормальные, оба!

– Это уж нам решать… – промычал еле слышно мой обритый наголо муж.

Свекровь вздохнула.

– Оглянись вокруг, Томоя. Этот мир переполнен мужиками, которые в юности резвились как кролики, женились и нарожали кучу детей, но к жене охладели и продолжают резвиться где-нибудь ещё. Гулять на стороне – мужская доблесть! Но вы… Вы и не собирались пробовать, с самого начала! Разве нормальные люди считают такое бра- ком?!

– В Лос-Анджелесе отсутствие интимных отношений – убедительная причина для развода, – сказала я. – Не хотите ли и там проконсультироваться?

При чём тут Лос-Анджелес, я и сама не знала. Свёкор с каменной физиономией отхлебнул свой чай.

– Ну разумеется! Ты ведь для этого и вошла в этот дом, не правда ли, Нацуки? И если не будешь выполнять свои супружеские обязанности, в этом доме начнутся огромные неприятности!

– Вы сумасшедшие, – пробормотал мой муж.

Ночью, прокрадываясь в уборную, я подслушала разговор свекрови со свёкром в супружеской спальне:

– А у неё вообще месячные ещё есть? В её-то годы? Может, там уже климакс?

– Перестань, охальник! Никуда её месячные не денутся. Хотя для первых родов, конечно, уже старовата…

– Так не лучше ли развести их к чертям да найти ему новую жену?

– Ну ты же знаешь, Томоя с детства был сложным мальчиком. С ним так быстро нельзя… Думаю, стоит немного подождать. Не забеременеет через год – тогда и решим. Всё-таки вы, мужики, в отличие от женщин, можете заводить себе новые семьи до седых волос! Лишь бы невеста была помоложе…

После дискуссии о наших репродуктивных функциях их любовное чириканье звучало уже не так убедительно. Однако меня это совсем не расстроило. Напротив, я была даже благодарна за то, как искренне они признавали, что за всеми этими красивыми декорациями их настоящая цель на Фабрике только одна – делать всё, чтобы производство земляноидов не прекращалось.

Мужа, впрочем, их новая диспозиция мучила очень сильно. За завтраком он просто из кожи вон лез, защищая меня в глазах предков.

– Нацуки – особенная! – подчёркивал он. – Таких, как она, больше на всей планете не сыщешь.

– Что я слышу? – удивилась свекровь. – Такая привязанность, несмотря ни на что? Хм-м… Видно, и правда особенная. Даже среди тех, у кого мозги набекрень!

Коротко хохотнув, она подложила в тарелку мужа добавку риса.

Я, не сдержавшись, хихикнула тоже. Она пригвоздила меня взглядом к месту.

Её утроба, как и яйца её мужа, были точно такими же инструментами. Вся их жизнь регулировалась генетическим кодом, но они почему-то гордились этим, как личным подвигом. Уровень их гордости за свой подвиг измерялся Фабрикой отдельно. И чем больше я думала об этом, тем чаще меня охватывало нечто похожее на весёлое умиление: какие же всё-таки эти земляноиды забавные существа…

* * *

Чтό обо мне как инструменте думают другие инструменты, волновало меня несильно. Куда больше меня напрягала приветливость, с которой вдруг начали обращаться ко мне родители и сестра.

– Как я тебя понимаю, Нацуки! – вздыхала мать. – Вспоминаю себя в твои годы!

Сестра тут же кивала.

– Вот-вот, и я тоже… Всё-таки только когда родишь – впервые по-настоящему удивишься, как беззаветно можно обожать другое существо!

Распевать дифирамбы материнской любви для них было чем-то вроде религии. Я же, со своей стороны, просто дожидалась дня, когда меня отформатируют без остатка. Но бесконечные разговоры о том, что материнство – это прекрасно, промывали мой мозг так же плохо, как мантры во славу Будды Амиды, и ничего, кроме раздражения, не вызывали. В ответ на каждое «я тебя понимаю» мне так и хотелось крикнуть: «Придумайте что-нибудь поубедительней!»

И вот после всех бесконечных допросов, увещеваний и душеспасительных бесед мы с мужем были выпущены «на свободу» – и наконец-то вернулись к себе домой.

– О‐ох… Это было невыносимо! – простонал муж.

Я же только вздохнула ему в ответ. Он виновато опустил голову.

– Подумать только… Из-за меня тебе тоже пришлось терпеть весь этот кошмар! Прости меня, Нацуки.

– Со мной всё нормально, – ответила я. – Я же инопланетянка! Мне ваши земные страсти по барабану… Ты сам-то как? Живой?

Он кивнул – бледный, как стена за его спиной. Видно, его терпение было уже на пределе.

* * *

К концу недели Сидзука всё-таки выманила меня поужинать с нею в городе. А муж поехал на встречу с одноклассниками, так что субботний вечер у нас получился раздельный.

Уже вернувшись из кафе, я опустилась в задумчивости на диван. И сидела так, пока входная дверь не громыхнула снова.

– Томоя? Это ты?

– Ну да… – отозвался муж. Выглядел он так мрачно, что я тут же почуяла неладное.

– Что? Агенты Фабрики присели на хвост?

– Как?.. И тебе тоже?!

Я кивнула. Что его, что меня приглашали на встречу старые друзья, которых мы искренне хотели увидеть. Но обе встречи оказались ловушками, которые нам подстроила Фабрика.

Муж Сидзуки согласился посидеть с ребёнком, и мы с ней решили зависнуть в итальянском ресторанчике под крышей торгового центра у вокзала.

– На самом деле, Нацуки… Об этой встрече меня попросила твоя мама, – рубанула Сидзука с места в карьер, и моё сердце оборвалось.

Друзей у меня в жизни и прежде было немного, а после всех заточений с допросами я просто пьянела от долгожданной свободы – и, собираясь на встречу с Сидзукой, радовалась как дитя. Пока не узнала, что всё это время она поддерживала связь с моими родителями.

– Скажу тебе как подруга, Нацуки: всё это очень странно. Ты ведь даже домом не занимаешься, пока сидишь без работы, верно? Да, после твоих рассказов я сперва решила, что муж здорово помогает тебе по хозяйству, но… Откуда мне было знать, что у вас всё раздельное? И готовка, и стирка, и посуда, и постель, вообще всё?! Конечно, разделять обязанности в быту – это круто. Но отгораживаться друг от друга всю свою жизнь?.. Конечно, куча народу снимает квартиры на пару с кем-то, и это круто. Но это «совместное проживание», Нацуки! При чём же тут брак?! Я была в шоке, когда узнала, что у вас даже секса не было ни разу!

Тут уже в шок пришла я. До сих пор Сидзука только и могла сочинять всякую чушь о моей беременности. Откуда же – и когда? – ей стало известно, что мы с мужем даже не спим вместе? Кто выступил её осведомителем – мама, сестра или кто-то ещё, – уже не важно. Главное – до каких подробностей нашего брака им удалось докопаться? Если они узнают о сайте «Суринукэ-дот-ком», моему браку конец, в панике думала я. Скорее всего, нас разведут насильно!

Впрочем, паниковала я зря: никаких подробностей нашего с мужем знакомства Сидзука не знала. Возможно даже, все эти слухи распускал кто-нибудь из приятелей мужа. Один такой называл себя его «лучшим другом», был в курсе того, как мы ведём хозяйство, и даже называл меня за глаза «токсичной стервой». Так не он ли загрузил в мозги бедной Сидзуки все свои подозрения? Кто его знает…

– Я считаю, любую пару можно назвать супружеской, только если они хоть раз… занимались интимом!

С каких это пор вообще земляноиды стали называть секс интимом? – подумала я. Видимо, даже слова между ними заразны и разносятся, точно инфекция.

– А если не получается – что ж! Лучше тогда расстаться. Для обоих лучше. Супруги, но без интима? Это же ненормально!

Я машинально поддакивала ей: «ага… вот-вот… как знать…» – и всё чаще поглядывала на часы, гадая, когда же смогу вернуться в нашу с мужем квартирку.

С мужем, как я поняла, произошло приблизительно то же самое. Его «лучший друг» оказался в сговоре с Фабрикой – и целый вечер конопатил ему мозги так жёстко, что теперь он лишь горько стонал на диване, пряча в дрожащих ладонях лицо.

– Почему мы обязаны всё это терпеть? Мы ведь жили счастливо и никому не желали зла! – Он в ужасе стиснул руками виски. – Они следят за нами отовсюду. Люди с Фабрики. От них никуда не скрыться!

– Может, земляноидам просто запрещается жить, не спариваясь между собой? – предположила я.

– Я ещё могу смириться с обязанностью работать… – прохрипел муж. – Но спариваться по обязанности? Только через мой труп! Если мы с тобой спаримся, мы уже никогда не будем теми, кто мы есть.

– Но наши тела принадлежат не нам, а Фабрике, – сказала я. – Мы её инструменты. И если не будем спариваться, нас отбракуют.

– Но какого чёрта? Это же моё тело!

– Таковы правила Фабрики. А мы – рабы наших генов.

Муж сидел недвижно, пряча лицо в руках. Возможно, он плакал.

И тут в нашу дверь постучали.

«Доставка пиццы? – подумала я. – Или очередной посланец от Фабрики?»

* * *

Наутро позвонила сестра – сказала, что нужно поговорить, и назначила мне встречу в ближайшем караоке-боксе у вокзала. Мне уже выть хотелось от бесконечных нравоучений, но Кисэ подчеркнула: «При маме я об этом говорить не могу», – и я потащилась на эту встречу, ненавидя саму себя.

Содержимое своего смартфона я всегда старательно оберегала от чужих глаз. Но что, если она разнюхала о нашем с мужем знакомстве на сайте «Суринукэ» по каким-то своим каналам? Если об этом узнают ещё и свёкор со свекровью – нашему браку конец.

Что ж, придётся убеждать эту фанатку романтической любви, как сильно я «обожаю» своего мужа. С этой мыслью я сидела перед сестрой в приват-кабинке, потягивая свой улун, когда она огорошила меня кое-чем похлеще.

– Я ведь отлично знаю, – прощебетала она почти безразлично, – почему ты не можешь спать с мужем и всё такое… Ещё когда тебе было одиннадцать, к тебе приставал сэнсэй из летней школы, не так ли?

Моё горло перехватило. Стало трудно дышать.

– С чего ты… взяла?!

– Так я же всё видела! В тот вечер, после фестиваля. Было уже поздно, а ты всё не возвращалась, я и пошла тебя искать. И увидела, как этот сэнсэй уводит тебя к себе домой. Я, конечно, испугалась, пробралась к нему в сад. Заглянула в окно. Смотрю, а вы там целуетесь…

«Разве мы целовались?» – вздрогнула я. Впрочем, воспоминания о том вечере у меня остались совсем размытые, и утверждать, что поцелуев не было, я бы тоже не стала.

– Помню, ещё подумала: ох и везёт же тебе…

– Мне? Везёт? – повторила я, как последняя дура.

– А что, нет? На такую мелкую соплячку положил глаз красавец-мужчина из солидного универа… Да я от зависти чуть с ума не сошла! Я тогда верила, что по-настоящему влюбиться могут лишь те, кому позволяет Бог. Сама я в те годы была толстой и волосатой, надо мной смеялась вся школа… В общем, мне тогда Бог на любовь разрешения не выдавал. То ли дело ты! Теперь-то на тебя западал не только двоюродный братец, но ещё и взрослый мужик! Помню, ревновала тебя ужасно…

К чему она клонит – я не понимала, хоть убей.

– Я‐то всё детство верила в сказку про Золушку! Но тогда никакой принц и не думал меня искать. И разрешения на любовь мне от Бога не поступало.

Тут голос сестры изменился.

– Но потом тот сэнсэй вдруг помер… Это ты его грохнула?

– Что за бред?! – возмутилась я.

– Ну да, похоже на бред, – кивнула она с готовностью. – Просто ты была совсем дитя и понятия не имела, как это прекрасно, когда на тебя обращают такое внимание такие мужчины. Вот я тогда и задумалась: уж не ты ли? Хотя, конечно, такой мелюзге убить взрослого мужика силёнок не хватит…

– Ребёнок на это неспособен. Его убил маньяк. О чём и сообщили потом в новостях – чётко и без вариантов…

Я очень старалась, чтобы мой голос звучал бесстрастно. Увы, в конце фразы он всё-таки задрожал. В том, как сестрица улыбалась, скрещивая ноги то так, то эдак, было что-то зловещее. А ведь до сих пор она никогда не носила юбок, вдруг подумала я.

Её взгляд пробуравил меня насквозь.

– Тоже верно. Но даже будь оно так, мне бы всё равно приходилось тебя прикрывать. Какой идиот станет заводить отношения с сестрой убийцы? Да вся моя жизнь как женщины, считай, оборвалась бы, ещё не начавшись!

Она опять улыбнулась, и узенькая полоска слюны вперемешку с помадой заалела на её передних зубах. Даже став взрослой, моя сестра старалась жить так, чтобы ключами от её жизни распоряжался кто-то другой. Разве ей не страшно? Как она может оставаться такой жизнерадостной?

– Но послушай, Нацуки. Так дальше нельзя. И я, скрепя сердце, должна сказать тебе это прямо. Убегать, как раньше, тебе уже не позволят. Ты должна переспать с мужем, родить ребёнка и начать жить как все нормальные люди.

– И кто же мне «не позволит», интересно узнать?

– Да все, – пожала плечами сестра. – Люди планеты Земля…

Она помолчала. А затем добавила:

– Мне и самой, знаешь ли, пубертат давался несладко. Но лишь теперь, когда я наконец вышла замуж, моя жизнь впервые обрела какую-то ценность. Мне так повезло, что он выбрал меня… Если бы этого не случилось – я никогда не узнала бы, что такое женское счастье. И разрушить это счастье я не дам никому на свете. И ты, Нацуки, скорей забывай о прошлом и становись-ка счастливой женщиной. Для нас с тобой, сестрёнка, так будет лучше всего!

Моя рука вдруг сама потянулась к правому уху. Электрическая цикада снова зудела в нём, заглушая все звуки вокруг. Голос Кисэ стал кукольным и далёким, словно мы говорили по телефону.

– Вот и Юу, похоже, наконец-то взялся за ум. Сразу после вашего отъезда позвонил дяде Тэруёси. Сказал, что из дома в Акисине он уезжает – и уже подыскивает себе нормальную работу и новое жильё.

– Ах вот как?

«Значит, кузену Юу тоже придётся стать компонентом Фабрики? Как и нам с мужем?» – думала я рассеянно, слушая голос сестры вперемешку с зудом электрической цикады.

* * *

Вернувшись домой, я распахнула гардероб. Достала оттуда жестянку, открыла. Пьют покоился внутри, как всегда.

– Ответь мне, Пьют. Отзовись, прошу тебя!

Я позвала его впервые за двадцать три года. Но он молчал.

– Я хотела бы снова использовать свои чары. Ведь это была Злобная Ведьма, скажи?

Я не мыла своего друга так долго, что от него пахло плесенью.

Свернувшись калачиком на кровати, я прижала его к груди. Он даже не шелохнулся в ответ. Только жестянке у меня в коленях, похоже, передалась моя дрожь – и проволочное колечко внутри неё одиноко заклацало.

Так я и провалилась в сон. А проснулась уже наутро – по-прежнему в одежде и с косметикой на лице. Поднявшись, я вышла из спальни в гостиную – и увидела, как муж, облачённый в костюм, повязывает перед зеркалом галстук.

– Что происходит? Ты куда-то собрался?

– Привет, Нацуки! – произнёс он бесстрастно. – А я решил больше не перечить Фабрике. Решил вот сходить на биржу труда, поискать работу.

– Та-ак…

– Ну а потом зайду в мэрию и подам на развод.

– Че-го?!

Так и не справившись с галстуком, он развернулся ко мне.

– Нацуки, я думаю, со мной тебе лучше расстаться.

– Но почему?

– Для меня всё кончено. Фабрика поймала меня в ловушку. Но ты – ты одна! – ещё можешь сорваться с крючка и сбежать куда тебе хочется. Искренне тебе этого желаю…

Я открыла рот, но он не дал мне ответить, схватив меня за плечи.

– Когда ты сказала Юу, что ты тоже с другой планеты, он не верил тебе. И даже смеялся: дескать, ну какой из тебя пришелец? А может даже, ты и сама в этом не очень уверена… Но я твёрдо знаю: кто-кто, а ты у нас точно инопланетянка. Твоя родина – Попихамбопия, это факт!

Оторопев, я уставилась на мужа. Зрачки его были чёрными, как Открытый Космос в небе Акисины.

– Беги с этой чёртовой Фабрики одна. Мне придётся стать её рабом, и моя жизнь будет хуже смерти. Но ты должна оставаться живой. Если я буду знать, что хотя бы тебе удаётся жить как существу из другой галактики, мне будет легче всё это терпеть…

Муж понимал меня лучше, чем я сама. Он был прав. Какая-то часть меня действительно верила, что я самый обычный земляноид. А планету Попихамбопия просто выдумала в своей больной голове для самозащиты, не желая признать, что от рабства на Фабрике мне никуда не деться точно так же, как и всем остальным.

И все эти недуги моего подсознания муж знал как свои пять пальцев.

– А я ведь, кажется, однажды… убила человека, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

– Вот как? – отозвался он без какой-либо паузы. – Ну ты же попихамбопианка. Для тебя это примерно как для земляноида убить крысу. И что?

– Ну как… Разве тебе со мной не страшно?

Муж вздохнул. И, отняв руки от моих плеч, продолжил сражаться с галстуком.

– Для меня самое страшное – думать, что слова, которые меня заставляет говорить окружающий мир, – это мои собственные слова… Но ты не такая. Ты уж точно не с этой планеты.

Не сдержавшись, я обняла его. От удивления муж окаменел. Но наконец расслабился и погладил меня по спине. Я впервые узнала, какова температура у его тела. В целом ниже, чем у людей, а грудь и руки ещё холоднее.

Разжав объятия, я отстранилась и торжественно заявила:

– Я – пришелец с планеты Попихамбопия. Ты тоже. Это инфекция. Мы передаём свою инфекцию тому, с кем общаемся. Точно так же, как земляноиды разносят свою и все вокруг становятся земляноидами. Поэтому ты теперь такой же попихамбопианин, как и я. – Я взяла его холодную руку в свою. – Мы должны бежать вместе!

– Куда?

– В деревню, где звёзды становятся ближе.

– Тогда… мы должны взять с собою Юу. Если пришелец – это заразно, он должен быть инфицирован точно так же. Поедем в Акисину, где он ждёт нас.

– Но Юу там больше нет. Сразу после нашего отъезда он перебрался в город, к дядюшке Тэруёси. Я никогда не говорила тебе, но… Именно Юу – один из первых попихамбопиан на Земле. Он признался мне в этом, ещё когда мы были детьми. Возможно, теперь он уже перестал это замечать. Но уж он-то инопланетянин на все сто.

– Да ты что?! Но тогда мы просто обязаны его спасти! – закричал мой муж. – Пока земляноиды не заразили его окончательно…

Наскоро собрав вещи, мы выскочили из дома и поймали такси до станции.

– Ты знаешь, где живёт твой дядюшка?

– Да, у меня в блокноте записано.

– Отлично. Едем сразу к нему!

– Значит, ты всё-таки принимаешь его всерьёз? Почему?

Он склонил голову набок – так, словно даже не понял, о чём я.

– Ну, он, конечно, пустил нас в дом и принял такими, какие мы есть… Но главное даже не в этом. Он позволяет мне говорить на моём языке. Обычные земляноиды этого не понимают, но такое свойство очень редко встречается на Земле. Это чудо само по себе. И уже потому я хотел бы хоть как-то его отблагодарить.

– Спасибо… – Я стиснула его руку. – Я так рада, что прилетела на эту планету и вышла за тебя!

За окном проносились белые стены Фабрики по производству людей. В ячейках за этими стенами спаривались земляноиды, производя на свет подобия самих же себя. Вот и сегодня они займутся этим – снова и снова.

* * *

Жилище дядюшки оказалось недалеко от станции Нагано.

Уже подъезжая к его дому, я вспомнила, что была здесь однажды, хотя и очень давно. Не то чтобы наши семьи недолюбливали друг друга. Просто дядюшка был натурой такой общительной, что меланхоличный отец в его компании долго не выдерживал – и каждый год пропускал все дядюшкины приглашения в гости, откладывая их встречу до Обона. Моё семейство останавливалось здесь только раз – когда, возвращаясь из Акисины, застряло в дороге из-за тайфуна.

И хотя мы с мужем, свалившись как снег на голову, позвонили уже со станции, дядюшка очень обрадовался.

– Конечно же, приходите! Всегда рад вас видеть! – только и ответил он.

Поймав очередное такси, мы примчались к нему.

– А Юу отправился по магазинам! Но скоро вернётся, – объявил дядюшка, потом пригласил нас в гостиную и усадил за стол. Жилище его оказалось куда просторнее и спокойней того, что мне удалось выудить из воспоминаний моего детства. Когда-то здесь суетилась моя жизнерадостная тётушка, а по дому так и носились Ёта и прочие дети. Но с тех пор, как жена умерла, дядюшка жил один.

По его словам, едва мы уехали из Акисины, Юу перебрался сюда и на какое-то время заселился в бывшую детскую.

– Он заявил, что съедет, как только найдёт работу. Но это же так непросто… В общем, я сказал, чтобы он не порол горячку и жил здесь сколько понадобится.

Сначала Юу пробовал устроиться на работу в Нагано, однако здесь ничего приличного для себя не нашёл. Так что уже на следующей неделе собирался поехать в Токио, снять там какую-нибудь клетушку – и попытать счастья в нескольких фирмах, с которыми уже успел договориться о собеседовании.

– Я, конечно, посоветовал ему не торопиться. Зачем себя загонять? Все эти семейные передряги уже измотали его так, что хоть волком вой. Хочется, чтобы он стал наконец свободным и счастливым. Такой ведь славный, серьёзный мальчик…

Не успел дядюшка договорить, как хлопнула входная дверь.

– А вот и он! Лёгок на помине…

В гостиную вошёл Юу – с только что купленным костюмом наперевес. При виде нас с мужем лицо его вытянулось.

– Они беспокоились за тебя, Юу. И приехали тебя проведать.

– Это кто ещё за кого беспокоился! Ну вы даёте… Сами-то как? Уверены, что вам безопасно здесь находиться?

– А мы сегодня сбежали с Фабрики… – начал было муж.

– Томоя! – спохватившись, прервал его Юу.

Но дядюшка, видно, решил, что речь идёт о работе на какой-то конкретной фабрике.

– Да уж… В такой кризис только держись! – сочувственно отозвался он. – Ладно, молодёжь! Вижу, вам и без меня есть о чём поговорить, так что я вас, пожалуй, оставлю… Будьте как дома! – сказал он и вышел из гостиной.

– Если при людях говорить слишком странные вещи – люди подумают о вас странно, – сказал Юу, убедившись, что нас больше никому не слышно. – А как только они подумают о вас странно, ваша жизнь превратится в кош- мар.

Он вздохнул и присел на стул.

– Так ты что же, и правда решил завязать с Акисиной? – спросил муж. – А мы как раз убежали с Фабрики и решили поселиться там насовсем… Ты точно не хочешь с нами? С чего это тебе так приспичило становиться фабричной деталью?

– Спасибо, конечно, что так беспокоишься за меня, старина. Но я с самого начала тормозился там только для передышки. Примерно как в детстве: лето провести, и назад… Только на этот раз задержался чуть дольше обычного.

– Но ты же по-пи-хам-бо-пианин, Юу!

Юу отвёл глаза. Но муж наклонился к нему и вцепился в рукав его рубашки.

– Нацуки всё рассказала мне! Когда ты был маленьким, ты прибыл сюда на звездолёте с планеты Попихамбопия. Очень жаль, что я узнал об этом не от тебя самого.

– Но это же… просто глупая детская фантазия. Реальность тут ни при чём!

– А что такое реальность, скажи-ка? На мой взгляд, ты просто заставляешь себя быть земляноидом, хотя самому тебе это совсем не по нраву!

На секунду Юу уставился в пол. Затем поднял голову и посмотрел на нас.

– В моей голове всегда раздавались приказы. С раннего детства. Даже когда взрослые молчали, я отчётливо слышал, чего от меня хотят. Особенно громко, хотя и молча, мною командовала мать. Всем этим приказам я подчинялся не думая. Потому что знал: иначе мне просто не выжить.

Голос его звучал бесстрастно и ровно. Мы с мужем застыли, разинув рот. Никогда ещё я не слышала, чтобы Юу говорил так долго, не прерываясь.

– После того как умерла мать, я слышал голоса преподавателей вуза и прочих взрослых вокруг меня. Поступил на работу в компанию – мне диктовали уже «фирменные» голоса. Долгие годы я жил под чью-то диктовку у себя в мозжечке – и повиновался не рассуждая. И когда мою фирму проглотила компания покрупнее, в моей голове прозвучало, что мне лучше уволиться. Ну я и уволился. И тут голоса, которые контролировали каждый мой шаг, внезапно умолкли. Я перестал понимать, что мне делать и как дальше жить. Ведь до сих пор я только и следовал этим… командам по умолчанию. И другие способы выживания мне неизвестны.

Чем дольше он говорил, тем крепче мой муж стискивал рукав его рубашки. Скоро он изомнёт её всю, подумала я. Но Юу, даже не замечая, продолжал свою исповедь.

– Вот тогда дядюшка и предложил мне: мол, поживи немного в Акисине. Может, хоть там отойдёшь от своего столбняка. Ну я и подумал: почему бы не вернуться туда хоть разок? Но теперь всё кончено. Новые голоса уже на подходе… Такие дела.

Мой муж смотрел на Юу с печальным лицом ребёнка, который не понимает, за что его отругали.

– Но, дорогой мой… Послушай себя. Всё, что ты описываешь, это и есть судьба инструмента на фабрике по производству людей! Хотя сам ты даже не с этой планеты. Разве ты не понимаешь, как это круто?

Мне вдруг стало не по себе.

– Так что же, Юу… Я тоже что-то приказывала тебе? Даже когда молчала?

Он удивлённо уставился на меня.

– Ты, Нацуки? Ну как… Конечно, твой голос я слышал всегда. Но, в отличие от взрослых голосов, он ничего не приказывал. Это был сигнал SOS. Который странно притягивал. Словно крик того, кто очень похож на меня. Так что – нет, с тобой я был не по приказу.

– Ну слава богу… – выдохнула я.

Мне как будто стало немного легче. Хотя, если вспомнить, Юу всегда очень тонко чувствовал, что от него хотят услышать другие. Так, может, он просто подыгрывал мне и теперь?

– Значит, ты собрался стать земляноидом, Юу? – спросил мой муж. – Вот она, значит, какая – твоя мечта?

– Мечта? – Лицо Юу как-то странно перекосилось. – Да нет у меня никакой мечты. Я просто хочу выжить как-нибудь дальше. Вот и всё.

Я промолчала. Что тут скажешь? Для того, кто мечтает распланировать своё будущее до самой смерти, его выбор совершенно оправдан.

– Понятно… – протянул мой муж, поднимаясь из-за стола. – Ну что ж! Тогда, может, хотя бы разбрачимся по-людски?

– Раз-бра… чего?

Лицо Юу вытянулось. Мне снова стало не по себе.

– Вы с Нацуки в детстве обручились, так? А мы, уже взрослые, сочетались браком. Но с этого дня никакие брачные обязательства нас больше не связывают, вы согласны? Вот я и подумал, пока мы сюда ехали: неплохо бы нас всех разбрачить…

Сказав так, мой муж снял с безымянного пальца кольцо и положил на стол.

– Нацуки? Теперь ты.

Вздрогнув, я стянула своё, положила рядом.

– Секундочку! – тут же сказала я. И, достав из сумки жестяную коробку, вынула оттуда проволочное колечко – и поместила на стол рядом двумя другими. – Тогда уж и это.

– Нацуки? Ты хранила его все эти годы?! – поражённый, воскликнул Юу. – А моё нашла мать. И выкинула… Ничего себе, ностальгия!

– Ну а теперь давайте все втроём поклянемся друг другу в неверности! – торжественно произнёс мой муж. – Благословим же наше разбрачие во имя свободы каждого по отдельности!

По мановению его рук мы с Юу также поднялись. Взяв нас за руки, муж образовал из нашей троицы подобие хоровода – вокруг стола, в центре которого покоились все наши обручальные кольца. И всё так же многозначительно проговорил:

– Юу Сакамото! Клянёшься ли ты более не быть для Нацуки ни супругом, ни суженым, ни кем-либо ещё; не иметь к ней ни малейшего отношения ни в здравии, ни в болезни, ни в радости, ни в горе, ни в богатстве, ни в бедности; не любить, не ценить и не уважать её более всех остальных, не поддерживать её в тяжёлый час – и ступать по жизни своей дорогой, покуда смерть не поглотит вас обоих?

– М‐м… Клянусь.

– Нацуки Миядзава! Клянёшься ли и ты отныне существовать отдельно от Юу, ступая по жизни своей дорогой, пока смерть не пожрёт вас обоих?

– Клянусь…

Важно кивнув, мой муж повернулся к Юу.

– Ну что, дружище! Давай, теперь ты разбрачивай нас с Нацуки…

И теперь уже Юу, оторопев, начал послушно повторять всё те же слова для нас:

– Э‐э… Томоя Миядзава… Клянёшься ли ты более не быть для Нацуки супругом и… не быть ей вообще никем… ни в здравии, ни в болезни, ни в радости, ни в горе, ни в богатстве, ни в бедности… э-э… не любить и не уважать её, не утешать и не спасать её… покуда смерть не пожрёт вас обоих?

– Клянусь!

– А ты, Нацуки?

– Клянусь…

– Ну вот! – Мой муж удовлетворённо кивнул. – Теперь все связи между нами оборваны. Мы друг другу не семья и вообще никто. Каждый ползёт по жизни гордо и независимо. Призываю нас со всей ответственностью избавиться от этих колец как можно скорее. Всем спасибо за всё!

Он протянул руку Юу, и тот пожал её – машинально и по-прежнему ошалело.

– Удачи…

Наружу мы с мужем вышли вместе.

– По закону мы как бы ещё женаты, – напомнил муж. – Но те отношения уже оставили позади.

– Угу, – промычала и кивнула. Да, формально он мне всё ещё муж. Но для меня гораздо важнее знать, что он попихамбопианин. Такому существу я смогу доверять куда больше, чем узаконенному супругу.

Мы зашагали по улице, озираясь в поисках такси, как вдруг позади нас лязгнула, открываясь, дверца машины.

– Вы что же… Поедете сразу туда? – окликнул нас Юу, вылезая из-за руля на тротуар.

– О да! – жизнерадостно отозвался мой муж. – Как и было задумано.

– Так, может, вас подвезти? Ну то есть… если хотите… Хотя, конечно, что это я…

Бедняга, похоже, совсем запутался.

– Ты чего это? – удивился муж.

– Н‐не знаю, – протянул Юу. – Понимаешь… Когда я стал свободным, я не сумел этой свободой распорядиться. Привык жить по указке, а никаких указателей не осталось. И теперь… ну то есть тогда… решил, что других путей нет… – Он вдруг решительно поднял голову и посмотрел на нас. – В общем, я передумал. Я еду с вами! Это единственный способ наполнить мою свободу каким-то смыслом.

Мой муж просиял.

– Вот это другой разговор! Значит, у твоей свободы та же родина, что и у нашей? Ну разве это не чудо?! – радостно воскликнул он и, сграбастав Юу за кисть, пожал её обеими руками.

Всё ещё немного растерянный, Юу тут же предупредил:

– Скорее всего, Фабрика ещё у вас на хвосте. Лучше не говорите дядюшке, что вы вернётесь в Акисину. Я потом позвоню ему и скажу, что мы решили уехать в Токио, все втроём. Вещей у меня немного. Подождите в машине, я скоро вернусь!

Что именно заставило Юу присоединиться к нам в Акисине – для меня оставалось загадкой. Но как бы там ни было, я была очень рада, что наша троица снова вместе.

Мы с мужем забрались на заднее сиденье машины.

– О‐о… – сказал муж. – Луна!

И я только теперь заметила, что вечер уже опускался на город и небесная лазурь начала темнеть. Улицы за окном зажигали фонари, укутывая земную поверхность в свою земную иллюминацию. Каждую ночь эти земляноиды изо всех сил старались, чтобы при взгляде с небес их планета сияла как медный грош.

* * *

Когда же мы прибыли в Акисину, небо над нами просто искрилось от звёзд.

Бабулин дом простоял пустым совсем недолго, но уже походил на покинутое гнездо. Воздух внутри стал сырым и затхлым, а потёртые сваи да стоптанные татами обветшали ещё пуще прежнего. На полу в коридоре какое-то нечеловеческое существо навалило свои экскременты.

Юу, похоже, от вождения в темноте совсем обессилел. За те полчаса, пока мы открывали окна, чтобы проветрить дом, и ужинали пирожками из холодильника, согревая озябшие ноги под котацу, он не промолвил почти ни слова.

– Одного котацу нам не хватит, – только и сказал он наконец. – Пойду притащу обогреватель.

Муж тем не менее оставался весел и полон сил.

– Ну? Чем дальше займёмся? – на всякий случай спросила я.

– Надо просто настроиться, и решение придёт само… – пробубнил муж, набив рот пирожками. – Мы же теперь просто контейнеры!

Мы с Юу опешили.

– Контейнеры?

– Ну да, а что ещё? Своей планеты у нас больше нет. Мы понятия не имеем, какая она – родная Попихамбопия, и нам уже никогда туда не вернуться. Так что мы всего лишь пустые контейнеры для заполнения чем-то ещё… – проговорил он и вытер губы от приставших к ним овощей. «В чём проблема-то?» – было написано у него на лице. – А может даже, путешествовать пустыми контейнерами для заполнения себя на других планетах – обычный способ выживания уроженцев Попихамбопии? Что ты об этом думаешь, Юу?

Вздрогнув от неожиданности, Юу бросил осторожный взгляд на меня.

– Хм… Ну, может, и так.

– Даже не сомневаюсь!

И муж закивал – с такой неколебимой уверенностью, что его рассуждения стали казаться чуть ли не истиной. На всякий случай я тоже кивнула.

– Возможно, ты прав… – вроде бы сказала я. – Мы ведь и правда ничего не знаем о Попихамбопии. И все наши остальные сородичи, возможно, тоже…

– Вот-вот! – подхватил муж. Так, словно был знаком с целой кучей других попихамбопиан.

Но Юу, похоже, всё ещё волновался.

– Но что же нам делать дальше? Мы с вами можем быть попихамбопианами до корней волос, но, чтобы выжить на этой планете, вынуждены опираться на знания, добытые земляноидами. Этак, чего доброго, мы и сами превратимся в земляноидов, разве нет?

Муж задумчиво насупился и шмыгнул носом.

– Придётся над этим поразмышлять… Выживать – значит предлагать новые идеи! По большому счёту новыми идеями мы и должны питаться.

– Идеями?

– Да. Не подражать земляноидам, а придумывать собственные способы выживания. По-другому на чужой планете не протянуть!

Я озадаченно посмотрела на Юу. Худо ли, бедно, мы как-то протянули до этих пор…

Юу сидел в глубокой задумчивости.

– Первым делом, – продолжал муж, – нам нужно найти еду. Давайте считать, что наш звездолёт только что потерпел на этой планете крушение! С этой точки зрения мы и должны воспринимать всё вокруг. Смотреть на всё Глазом Пришельца. Скажем, вот эти забавные круглые кусочки с начинкой внутри очень даже вкусны. А под этим квадратом из дерева очень тепло… Но в целом я призываю нас мыслить глобальнее. Что мы – как пустые контейнеры – можем совершить на этой планете?

– Да, всё верно… Но, кроме всего, на этой планете довольно зябко. Кажется, мягкая штука, которую земляне называют футоном, создана для спанья? Ничего, если я испытаю, как это работает?

– Ну разумеется!

Из шкафа в стене Юу вытащил пару футонов вперемешку с одеялами и бельём, вывалил на татами. А потом заполз в этот ворох, точно личинка в свою ячейку, и моментально уснул. Всегда щепетильный в подготовке постелей, на сей раз он даже не подумал ничего расстилать.

– Он выглядит так, будто вот-вот переродится во что-то ещё… – пробормотала я, глядя на кучу тряпья, которую он выбрал себе для постели. На взгляд со стороны, она и правда напоминала кокон какого-то гигантского насекомого.

* * *

Со следующего дня наша жизнь изменилась полностью.

Тренироваться каждый день, чтобы не стать земляноидами, предложил Юу. Для этого он решил использовать те же приёмы, которыми нас пытались превратить в земляноидов до сих пор.

Земные понятия дня и ночи нам были уже не нужны. Мы решили собираться вместе каждый раз, когда небо светлело. И лишь изредка, если очень приспичит, когда темно. Поначалу мы ещё приблизительно ощущали, который час – семь утра или, скажем, три часа ночи. Но понемногу чувство времени, присущее земляноидам, покинуло нас и мы начали различать только Время Света и Время Тьмы.

Наши истинные органы чувств наконец пробуждались от спячки. Мы не обретали никаких новых ощущений, но возвращались к первородному состоянию пустых контейнеров, какими и были всегда.

Как ни удивительно, уже очень скоро такой тренинг стал приносить поразительные плоды. Все три наших особи наловчились изучать окружающий мир Глазом Пришельца, что было куда практичнее взгляда обычного земляноида. И как только одна особь обнаруживала что-нибудь ценное, две остальных тут же радостно ей аплодировали. Любая наша находка оценивалась не в категориях знания или культуры, но с точки зрения того, насколько это рационально.

Я чувствовала, что прогрессирую быстрее, чем когда-либо прежде. И лишь удивлялась, почему люди Фабрики не внедряют такой тренинг на своём производстве.

Что рационально, что нет, определялось уровнем выживаемости. Самой высокой выживаемостью обладала найденная за день еда. Первой особью, научившейся воровать овощи с соседских огородов, стал многоопытный Юу.

– Раньше я мучился, думая, что поступаю неправильно, – признался он. – Но вскоре понял, что куда рациональнее просто красть эти кабачки, чем спускать на них последние деньги.

Мы оба кивнули, полностью с ним соглашаясь.

– Но если нас поймают, это будет иррационально, – заметила я.

– Тоже верно. Осторожность терять нельзя!

Оставшиеся у нас деньги мы решили растянуть насколько возможно – и тратить их только на освещение и обогрев. Хотя и эти траты свели до минимума. Электричество для котацу и обогревателя было всё-таки необходимо, но, кроме них, мы уже не пользовались почти ничем. Свет в комнатах не включали вообще, ибо жить в темноте оказалось совсем не сложно. Чаще всего приходилось пользоваться газом, чтобы готовить пищу, поэтому иногда мы разжигали на заднем дворе небольшой костёр – но только если были уверены, что нас никто не заметит.

Куда трудней было готовить, не закупая продуктов. Охота на зверей требовала куда больше сил, чем мы думали, и мы решили, что это не очень рационально. К тому же из опыта земляноидов мы помнили, что звери, которых ловить сравнительно просто, например крысы и так далее, как правило, негигиеничны и их, хочешь не хочешь, приходилось обрабатывать на огне. Куда опаснее было поедать незнакомые растения, и собирать их приходилось с удвоенной осторожностью.

Но как бы там ни было, прогрессировали мы очень быстро. Мы ещё читали книги, оставшиеся на чердаке, и ходили за красный мостик, если хотели воспользоваться интернет-поиском в смартфонах, но всё больше поражались, насколько иррационально организуют свой мир земляноиды.

– Странно, – воскликнула однажды я. – Почему они не хотят развиваться тем же путём, что и мы?

– Потому что не могут отказаться от знаний, которые накопили до сих пор, – ответил Юу. – Хотя это всего лишь информация и не более.

Мы же следовали только зову своего тела. И в этом смысле, конечно, сложнее всего было постоянно удовлетворять аппетит. Чтобы освободить желудки, мы пользовались устройством, придуманным земляноидами. Когда хотели спать – заползали в кучи тряпья, что они оставили после себя в кладовых. Так было гораздо теплее, чем собирать из кусков ткани человеческие постели, особенно если забраться в одну большую кучу втроём и использовать тепло наших тел сообща.

Дом стал нашим логовом. Внутри мы стали ходить голышом, рассудив, что в стирке, чистке одежды и смене белья нет никакого практического смысла, не говоря уже о вреде для экологии, – если учесть, что бόльшую часть нашей нынешней жизни мы проводим либо в постели, либо пряча половину наших тел под котацу, и лишь изредка выбираемся оттуда на четвереньках, чтобы приготовить пищу, которая и так заляпывает собой всё вокруг.

Хотя наша троица состояла из двух самцов и самки и при этом все ходили голые, в таком стиле жизни мы ощущали куда больше безопасности, чем неудобств. Насколько я могла судить, ни муж, ни Юу не испытывали ко мне какого-то особенного интереса как к женщине. Однако половое влечение было нам вовсе не чуждо, и мы нередко поднимали темы секса и размножения в наших дискуссиях.

– Раз среди нас есть самцы и самки, теоретически мы могли бы даже плодиться, не так ли? – расслабленно бормотал Юу, когда мы все втроём сидели в прохладной ванне, согревая друг друга телами, чтобы сэкономить на обогреве.

Мой муж кивнул.

– Да, но если речь только об удовлетворении полового инстинкта, каждый из нас может заниматься этим в одиночку, безо всякого спаривания! Так гораздо рациональнее, ты не находишь?

О чём-нибудь в этом духе мы часто болтали в ясные ночи, когда было легче стащить что-нибудь в округе. Вернувшись в логово после очередной вылазки за едой, мы забирались в ванну и счищали с себя грязь перед сном.

– Смотря какая ставится цель – плодиться или удовлетворяться, – коротко отозвался Юу. На эту тему он всегда рассуждал с большой осторожностью.

– Если бы мы произвели потомство, – вставила я, – мы получили бы шанс отследить, что может вырасти из очередного контейнера, выращенного в чистых, не замутнённых земляноидами условиях. Полагаю, это была бы полезная информация.

– Эксперимент? – Юу кивнул. – В этом есть рациональное зерно.

– Да, но поскольку Нацуки у нас единственная самка, ей было бы нелегко справляться со всем в одиночку. Может, нам стоит найти ещё одну попихамбопианку и уговорить её поселиться с нами? – предложил муж.

Но Юу лишь покачал головой.

– Лучше закрыть эту тему. Иначе получится, что мы используем женскую утробу как инструмент для размножения популяции. То есть наши репродуктивные органы нам не принадлежат. Тогда чем же мы отличаемся от Фабрики?

– Да уж… Тут я с тобой согласен, – отозвался мой муж.

Я была рада услышать, что их мнения совпадают.

– Тогда выходит, что целью лучше ставить не размножение, а самоудовлетворение, – резюмировал муж. – Куда же мы будем девать нашу сперму? Просто выкидывать, и всё?

– Нужно придумать, как её лучше использовать. – Юу озадаченно покрутил головой. – Может, как ингредиент для еды?

Муж пожал плечами.

– Наверное, это питательно… Но я ещё ни разу не встречал каких-либо данных о том, что земляноиды используют человеческую сперму в своём же питании. Может, и стоит попробовать, но если она окажется ужасной на вкус, всю приготовленную с ней пищу придётся выкинуть в мусор!

– Ладно, проверим, что там за пищевая ценность…

Оба мужчины рассуждали на эту тему буднично, почти скучая – со стороны и не догадаешься, что разговор о сексе.

Чтобы не остаться в их беседе за бортом, я вклинилась снова.

– Значит, плодиться мы не собираемся? И ничего, что мы вымрем здесь, все втроём, и таких, как мы, на этой планете уже не останется?

Растирая плечи, уже покрывшиеся пупырышками в воде, Юу кивнул.

– Да это ладно… Лично я буду благодарен Попихамбопии, если её уроженцы даже после вынужденной посадки смогут прожить на чужой планете до конца своих дней. Важно другое! Если наша инопланетность и правда заразна, люди, ставшие попихамбопианами на Земле, смогут появляться откуда угодно. Вопрос грамотного обучения, только и всего. Нашим тренингом мы как раз и пытаемся доказать, что это возможно.

– Вот это верно! – воскликнул муж. – Секрет нашего размножения – не в спаривании, а в тренировке. Мы останемся в будущем хотя бы уже потому, что заразим своей инопланетностью всё человечество! Живи и учи! Учи и размножайся! – проскандировал он, грозя кулаком невидимым небесам.

– Нашим тренингом мы разбудим новую, никогда до сих пор не задействованную часть человеческого мозга, – развивал свою мысль Юу. – Благодаря этому произойдёт эволюция новообращённых попихамбопиан, а информация об этом окажется полезной и для земляноидов.

– Но что мы предложим новому поколению контейнеров, когда им приспичит спариваться? – озадачилась я.

Юу с мужем переглянулись и одновременно хмыкнули.

– Не вижу проблемы, – пожал плечами Юу. – Приспичило – удовлетворяйся сам. Следовать тому, что подсказывает природа, можно и в одиночку. Это лучший способ. Чистый и никого не обижающий.

Муж согласно кивнул.

– Можно, конечно, использовать и технические разработки земляноидов. Но всё-таки самый естественный путь – прислушиваться к своему телу. Конечно, провоцировать это желание не следует. Но когда и правда приспичит – никто не мешает тебе разобраться с этим самому. Точно так же, как с уринацией и дефекацией. Зачем, по-твоему, люди придумали туалеты?

– А как насчёт любви? – спросила я.

Юу удивлённо задрал брови.

– Ну это уже совершенно иррациональная категория… Такая, что не стоит и обсуждать!

Муж, склонив голову набок, заглянул мне в глаза.

– Любовь – это наркотик, вырабатываемый мозгом, чтобы побудить человека к совокуплению, – сказал он. – Или, проще говоря, анестетик, который нужен, чтобы облегчить и приукрасить, по сути, жестокий и неприглядный половой акт. Но анестетики используют, чтобы облегчить страдания, унять боль! Не думаю, что в нашем случае это необходимо…

– Понятно. – Быстро кивнув, я полезла из ванной. – Вы как хотите, а я всё. Простужаться было бы слишком иррационально.

– Ты права, – усмехнулся муж. – Если ударят морозы, принимать холодные ванны станет уже невозможно, и мы все вымрем от грязи!

Смеясь и дурачась, мы обтёрлись полотенцами и в чём мать родила побежали на кухню, где нас дожидалась добытая сегодня еда. Цвет Открытого Космоса уже окрашивал небеса за окном. Близилось Время Тьмы.

* * *

Время Света уже наступило, но в небе Акисины ещё угадывался бледный чернильный оттенок, когда зазвонил телефон.

Мы решили не отвечать. Юу сказал, это было бы слишком иррационально. Всё-таки чем сильнее наш дом походил на пустующее гнездо, тем меньше подозрений он вызывал у деревенских обитателей и тем легче было красть с их огородов еду.

По-прежнему голые, мы лежали в куче тряпья и ждали, когда же проклятые трели наконец прекратятся. Но телефон был настойчив и перезванивал трижды, пока мы не проснулись окончательно.

– Может, обрежем к чертям телефонный кабель? – предложил муж. – Жизнь станет тише, а дом будет казаться ещё заброшенней…

– Давайте! – откликнулся Юу.

– Отличная мысль! – согласилась я.

О том, что сестра забила своими посланиями всю память в моём смартфоне, я узнала, когда отправилась на поиски пищи. Едва я дошла до красного мостика, трубка поймала сигнал – и оповещения затренькали одно за другим без остановки. Спохватившись, я достала проклятый девайс из кармана, переключила в режим «без звука» и заглянула в экранчик.

Все новые месседжи без исключения пришли от Кисэ. Телефонный звонок, перебудивший весь дом спозаранку, наверняка был также её заслугой.

«Предательница!» – тут же бросилось мне в глаза.

О чём она – я понятия не имела и решила прослушать голосовое сообщение.

– Срочно вернись домой! – истерично забулькала трубка. – Развалишь ещё и мою семью – так и знай: не прощу тебя до самой смерти!

Все остальные послания были примерно о том же. На что именно она злится – оставалось полнейшей загадкой.

Но если она так настойчива – чего доброго, в самое ближайшее время заявится и в Акисину, забеспокоилась я. И как только вернулась, рассказала об этом Юу.

– Подробностей я, конечно, не знаю, но… – он замялся. – Может, кто-нибудь донёс мужу Кисэ о её распутствах?

– О чём? – Я подумала, что ослышалась. – Ты её точно ни с кем не путаешь, Юу?

Брови Юу поползли вверх.

– Так ты не в курсе? Вся родня давно уже устала от этих слухов… О том, что твоя сестра на своих подработках задирает юбку – да так лихо, что даже её муж начал за ней следить.

– Ты серьёзно?!

– Ну да… А заодно он копается в её прошлом, до самого детства. Однажды его предки даже звонили дядюшке Тэруёси – якобы что-то там уточнить.

– Но почему они ни разу не связались со мной?

– Возможно, они копают и под тебя… Хотя поднимать шум из-за чьей-то половой активности – это же так иррационально! Ведь чем больше своих генов ты стараешься оставить для будущего, тем большей награды заслуживаешь, не так ли?

Ну и ну, подумала я. Похоже, «серьёзный мальчик» Юу слишком привык смотреть на мир глазами пришельца. Он и правда не понимает, почему муж сестры со своими предками поднимают столько шума.

– А ты, Юу, хотел бы оставить свои гены для будущего?

Он озадаченно покрутил головой.

– Наверно, было бы неплохо. Всё-таки для живых существ это, пожалуй, самое рациональное. Ведь если мы продолжим жить, как сейчас, от попихамбопиан на Земле ничего не останется… Но лично мне почему-то это не интересно.

– Ах вот как?

Мой муж, скорее всего, думал так же. Даже разгуливая по нашему логову голышом, мы оставались невинны, как Адам и Ева до поедания яблока.

Послания сестры не выходили у меня из головы, и к вечеру я прогулялась до красного мостика снова. На этот раз новое сообщение было только одно:

«Ты всё-таки предала меня, сучка. А ведь я прикрывала тебя всю дорогу. Я знаю про тебя всё. Ты разрушила мою семью, так что теперь держись».

Её ненависть была очевидна. Но если учесть, что до этого дня я не знала вообще ничего, такой лютой злобы я всё-таки не заслуживала.

Кажется, дело дрянь, почудилось мне. Шмякнув смартфон о землю, я растоптала его каблуком и выкинула в речку обломки.

* * *

Может, я влюблена?

Эта иррациональная мысль завертелась в моей голове, когда наша голая троица мирно сопела в куче тряпья.

После всего, что случилось днём, я никак не могла заснуть: чуть задремлю – и тут же просыпаюсь, снова и снова. Разглядывая луну за окном, я думала о странной боли, саднившей внутри моего контейнера.

Вот уже несколько дней подряд я ощущала вкусы и запахи куда отчётливее, чем раньше, и всё моё тело словно пробуждалось от долгой спячки. Казалось, все его клетки, что были так дико напряжены до сих пор, наконец расслаблялись по всей моей плоти меж двух обнажённых попихамбопиан.

Я давно свыклась с мыслью, что ничего сексуального в моей жизни уже не произойдёт, что сама эта функция моего организма вышла из строя. Но только теперь, на пределе расслабленности, я впервые в жизни ощущала, как в пустоте моего контейнера просыпается тяга к его заполнению.

Чувство это рождалось, лишь когда вся наша троица была вместе.

Давным-давно, ещё до Игасаки-сэнсэя, я как будто переживала нечто подобное, когда закутывалась в одеяло или обкладывала себя мягкими игрушками. И всё же настолько сладостную и успокаивающую принадлежность своему полу, какая просыпалась во мне между мужем и Юу, не испытывала ещё никогда.

Но как же это иррационально! Конечно, я понимала: нужно больше тренироваться, чтобы эта волна не накрыла меня с головой. И в то же время – была счастлива от того, что моё тело наконец-то стало снова моим.

Если это и правда анестетик, думала я, что ж, тогда я приберегу его. Возможно, он ещё пригодится, когда станет по-настоящему больно.

Всем сердцем надеясь, что такого случая никогда не представится, я наконец провалилась в фантастический сон – о том, как губы всей нашей троицы сливаются в одном поцелуе. И что-то невыразимое, но очень уютное защекотало меня под коленками.

* * *

– Дорогу в горах завалило, – сообщил нам Юу на следующее утро. – Похоже, в ближайшее время сюда уже никому не добраться. И вниз не спуститься никак.

– Ничего себе, – отозвалась я беспечно. – Представляю, какие вчера намело сугробы!

– Да нет… – Он покачал головой. – Таких сугробов даже здесь обычно не наметает. Скорее всего, это оползень. Говорят, в последнее время снег сходит с гор всё чаще.

Когда мой муж впервые увидел снега Акисины, он просто обалдел от восторга. Сама же я до этих пор приезжала в Бабулин дом только в разгаре лета, так что снежные пейзажи были в диковинку и для меня.

По словам Юу, по-настоящему жуткие снегопады, которые угрожали бы жизни людей, в этих краях случались нечасто, и оставалось только молиться, чтобы и в эту зиму нас не завалило. Муж, который вырос в Токио и никогда не видел настоящего снега, теперь мог часами просиживать в саду, любуясь окружающей белизной и каждые пять минут выкрикивая: «Нечеловеческая красота!» или «Жаль, что эти сугробы нельзя поедать, как мороженое».

Тем утром мы устроили очередную вылазку за едой. Я собирала у реки насекомых, а Юу с мужем выискивали на горных склонах травки да корешки.

– Кажется, земляноидов в деревне почти не осталось? – заметила я, когда все вернулись в дом.

Юу кивнул.

– Вчерашний снег был мокрым и тяжёлым. После такого оползни случаются чаще. Видимо, поэтому большинство деревенских спустилось в город, пока дорогу на парализовало.

– Вот как… Значит, воровать еду теперь легче? – осенило меня.

– Верно! Удача с нами! – радостно воскликнул муж, и все рассмеялись.

В тот вечер мы украли особенно много еды и устроили пир.

Как и следовало ожидать, земляноидов в деревне почти не осталось. Лишь тусклое окошко ещё горело в лачуге одинокого старика, но все, кто был способен вести машину, и правда спустились в город. А поскольку многие из них даже не потрудились запереть свои двери на ключ, ничто не мешало нам заходить в их жилища как к себе домой и набивать рюкзаки не только рисом да овощами, но даже яблоками, апельсинами и прочими фруктами.

– Так странно… – протянула я. – Прямо как Тайная Вечеря, вам не кажется?

– Последний ужин Христа был скромнее, – ответил Юу, пожимая плечами. – В его меню были только хлеб да вино.

– Да я не об этом. Просто… картинка похожая.

– Теперь земляноиды нас точно распнут! Слишком уж нагло мы их обобрали, – пробубнил муж, с давно забытым наслаждением набивая рот апельсинами и виноградом.

– Но если отсюда съедут все земляноиды, эта деревня станет полностью попихамбопианской, – заметил Юу.

– Вот это будет класс! – восхитился муж. – Жить только нашими, новыми традициями и культурой… Хотя, конечно, придётся быть очень осторожными, чтобы не превратиться в очередную Фабрику!

Шутя и дурачась, мы болтали о глупостях и пили краденое сакэ. Я опять, как и прежде, не различала ни вкусов, ни запахов, но на сей раз хотя бы набила живот до отвала. Юу подогрел сакэ на плите, и его тепло согревало меня изнутри, будто намекая, что я могла бы наслаждаться им до бесконечности.

Алкоголь я не пробовала столько лет, что уже через полчаса распевала какие-то песенки, пока мой муж прихлопывал мне в такт, а Юу смеялся, как в детстве.

То была Идеальная Вечеринка. Уже засыпая, я думала о том, как прекрасно было бы очутиться в деревне, полной таких же попихамбопиан, и продолжить наше веселье. В нашей общей деревне, где мои сестра, отец с матерью и свёкор со свекровью, хлопая в ладоши, распевают попихамбопианские песни и праздник не желает кончаться. А Юу с моим мужем, посапывая рядом, переползают через границы реальности в мои грёзы, и, пока я смеюсь во сне, их вибрирующая теплота подбирается ко мне всё ближе и ближе.

* * *

Я проснулась от страшного удара по голове.

Вне себя от боли и недосыпа, я с трудом разлепила веки – и в кромешной тьме над собой увидела круглый светящийся глаз. Тусклый луч чьего-то фонарика целился прямо в меня.

Повинуясь инстинкту, я едва успела откатиться в сторону – и татами, на котором я только что спала, с оглушительным треском содрогнулось от очередного удара.

– Ты – человек?! – заорала я. И в следующий миг различила во мраке огромное существо. В руках оно сжимало что-то увесистое и уже готовилось снова ударить, но при звуке моего голоса вздрогнуло и отскочило назад.

Я тут же вскочила – и ринулась к Дедулиному стеллажу.

Глаза всё лучше видели в темноте, а тело соображало быстрее, чем голова. Вместо собственных мыслей в голове мигал лишь один приказ: придумай, как завалить врага и остаться при этом в живых!

Ни Юу, ни мужа я нигде не заметила. Может, оба уже мертвы?

С планировкой дома существо было незнакомо – и шарахалось по гостиной, натыкаясь на стены. Но по его дыханию я поняла, что оно земляноид, и с облегчением выдохнула сама. Если это не медведь – у меня есть шанс!

Как только я поняла это, руки сами стащили с полки увесистый кубок – Дедулин приз за победу на конкурсе каллиграфии – и занесли его над головой. Инстинкты двигали телом быстрее, чем командовал мозг. Я прицелилась туда, где, по моим расчётам, находилось лицо врага, – и врезала по нему со всей силы.

Отдача вышла что надо. Я не просто попала в цель, но проломила её, и что-то липкое тут же залило мои пальцы.

Есть! Я замахнулась снова – и ударила ещё раз. И ещё, и ещё.

– Уа-а-а! Кхва-а-а-а…

Я уже не сомневалась в том, что дерусь с земляноидом. Но пока не услышала этот вой, мне и в голову не приходило, что противник может быть женщиной.

Оседлав слабеющую жертву, я опускала и поднимала своё оружие снова и снова, боясь ошибиться в том, что противник сдался и меня уже не убьют.

Хватит! Хватит?.. Или ещё? Ещё!

Сколько нужно ещё, чтобы эта уверенность была стопроцентной, я понятия не имела. И просто колошматила тяжеленным кубком туда, где, наверное, было её лицо, – и остановилась, лишь когда скользкое месиво подо мною перестало хрипеть.

На всякий случай – мало ли что? – я затянула у жертвы на шее электрический провод от котацу. А проводом от термопота связала ей руки. И, держа наготове кубок, включила свет.

Лужа крови на полу оказалась куда больше, чем я ожидала. А посреди неё, завалившись на бок, лежала та, кого я приняла в темноте за медведя. Пожилая женщина – хрупкая и довольно миниатюрная.

Рядом валялась клюшка для гольфа, которой меня, очевидно, и собирались убить. Я тут же схватила её, стиснула рукоятку. И лишь теперь, завладев оружием врага, хоть чуть-чуть успокоилась.

Нужно найти мужа с Юу, сообразила я. Но враг, скорее всего, пришёл не один… Двигаясь как можно тише, я подкралась к куче тряпья, служившего нам постелью.

Муж лежал навзничь в ворохе простыней. Рухнув рядом на колени, я потрясла его за плечо.

– Томоя… Ты живой?

Глухо застонав, он открыл глаза. Я с облечением выдохнула.

– Нацуки?! Ох-х… Что происходит? Мы допили сакэ, и я лёг спать. Но вдруг… Что-то как даст мне по голове! И больше я ничего не помню.

– В дом забрались земляноиды. Они хотят нас убить. Одного я поймала, но могут быть и другие. Где Юу?

– Н‐не знаю…

Я обыскала наше лежбище, но Юу там не оказалось.

– Может, он убежал?.. Хорошо, если так!

Я нырнула в кухню, на всякий случай вооружилась ещё и ножом. Большим, для разделки мяса. И тут за окном раздался какой-то шум.

Сжимая в правой руке нож, а в левой – клюшку для гольфа, я выскочила наружу. Хотя Время Тьмы ещё не прошло, небо на горизонте уже начинало бледнеть.

Во дворе я увидела автомобиль. Фары его были включены, двери распахнуты, в салоне сцепились, точно борцы в сумо, худенький Юу и какой-то огромный муж- чина.

– Юу! – крикнула я.

– Юу! – заорал ещё громче муж.

Услышав нас, мужчина оглянулся и на секунду застыл.

– А‐а-а! Это ты убила Такáки?! – проревел он. И уже собрался броситься к нам, но Юу пнул его в спину. Вывалившись из машины, мужчина упал на землю. Пока он вставал, мы успели подбежать к нему, и я сунула в руки мужа клюшку для гольфа.

– Спасибо…

Всё ещё покачиваясь от боли, муж размахнулся и огрел мужчину клюшкой по голове.

Теперь, когда враг ослабел, я смогла подобраться к нему и выколоть ножом глаза. А как только он перестал дёргаться, стала наносить удар за ударом в горло, сердце и другие органы, чтобы выпустить из него побольше крови.

– Думаю, они приехали ночью, чтобы убить нас, – сказала я.

Мужчина больше не двигался, не дышал и не издавал ни звука, но я ещё долго кромсала его – так, будто строгала мясо для ужина, – не представляя, когда именно стоило бы остановиться.

А муж со мной рядом продолжал лупить его клюшкой по голове.

– Ну хватит уже, перестаньте, – раздался над нами спокойный голос Юу. – Он и так давно помер, а дальше уже превратится в фарш!

– Что здесь произошло? – спросила я.

– Я спал, как вдруг мне зажали рот и потащили меня к машине. Похоже, они кого-то искали…

– Меня, кого же ещё, – сказала я.

Что муж, что Юу воззрились на меня с удивленьем.

– Такаки – так звали моего учителя, Игасаки-сэнсэя.

– И что же с ним стало? – уточнил Юу.

– Я убила его. Ещё когда была маленькой. А эти двое – его родители.

Фигурка пожилой женщины сразу показалась мне очень знакомой. Но только теперь, разглядев её спутника, я вспомнила: именно эта парочка раздавала когда-то листовки на площади перед станцией.

Как же они узнали, что их сына убила именно я? На этот вопрос у меня ответа пока не нашлось. Но теперь я хотя бы знала, что заставляло их так упорно искать меня столько лет.

Я убила члена их семьи.

Убийство земляноида – действие абсолютно иррациональное. Убьёшь одного – и вся его родня даже полвека спустя будет гоняться за тобой, чтобы отомстить.

Муж и Юу по-прежнему не сводили с меня глаз.

Тело мужчины под моими руками неожиданно вздрогнуло, и я пырнула его ещё раз. И ещё, и ещё. Мне всё казалось, что оно ещё может ожить, и я продолжала убивать его снова и снова. А муж и Юу больше не пытались меня остановить – и лишь молча смотрели, как землю вокруг нас заливает кровь.

* * *

Теперь, когда мы больше не пользовались часами, никто уже не мог сказать, скоро ли Время Света сменится Временем Тьмы и наоборот.

– Съезжу-ка я проверить, что творится в деревне… – задумчиво проговорил Юу. Нацепив на себя одежду, он сел в машину и завёл мотор.

Проводив его, мы с мужем замотали тела обоих земляноидов широким почтовым скотчем и прикатили их в прихожую, всё ещё сомневаясь в том, что они безвозвратно мертвы.

Вернулся Юу неожиданно скоро.

– Плохи дела… – мрачно доложил он. – На красном мостике очередной обвал. В самой деревне, говорят, ещё осталось два-три человека, но по эту сторону реки пустуют все дома, кроме нашего. Мы остались одни в западне.

– Думаешь, этот оползень устроили сами земляноиды? – прищурился муж.

– Кто знает! Первый-то мог случиться и сам. На том участке дороги такое не редкость. Но второй… Возможно, эти двое воспользовались тем, что деревня совсем опустела, чтобы прикончить нас без лишнего шума. Случайно ли вот уже дважды заваливает дорогу, по которой мы могли бы сбежать? Для земляноидов подстроить такой обвал совсем не сложно. Закупил десяток-другой фестивальных шутих, рванул в нужном месте – и привет.

В багаже земляноидов мы обнаружили много такого, от чего у меня засосало под ложечкой: аудиозапись нашего с сестрой разговора в караоке, старенький садовый секатор с обгоревшими рукоятками, пару окровавленных детских носочков и так далее. Сомнений не было: все эти вещдоки семейству сэнсэя передала моя дорогая сестрица. Долгие годы она действительно знала про меня всё. А улики, что я выкинула в контейнер для сжигания мусора, исчезли потому, что она тут же их вытащила и перепрятала «понадёжней».

За каким чёртом ей понадобилось вытаскивать всё на свет именно теперь? Этого я не знала. Но, скорее всего, её «брак на небесах» развалился, и чисто психологически она сочла рациональным свалить за это вину на кого-то ещё.

– Простите меня. Это я убила их сына, и расправиться они собирались только со мной…

Кажется, меня затягивало обратно в мир земляноидов – так, словно я пробуждалась от какого-то мучительно долгого сна.

Впрочем, муж от моих извинений только поморщился.

– Перестань… Эта парочка земляноидов просто слетела с катушек. Какой смысл убивать тебя только потому, что ты убила их сына? Разве не разумнее было бы требовать от тебя родить потомство, чтобы продолжить род человеческий? Ведь главная цель существования Фабрики – это размножение земляноидов. А они считают тебя земляноидом, но почему-то заявляются к тебе, чтобы своё же человечество ещё сильней сократить… Совершенно иррациональная хрень!

Юу пристально посмотрел на меня.

– Так зачем ты его убила-то?

– Наверно, затем, чтобы он… не убил меня.

Он чуть заметно улыбнулся.

– Старое кредо?

Муж удивлённо поднял брови.

– Что ещё за кредо?

– Выживать, чего бы это ни стоило… – пояснил Юу, всё ещё улыбаясь. – Девиз по жизни, который мы придумали в детстве.

– А что? Отличный девиз! – Муж одобрительно закивал. – На редкость чистый и внятный. И весьма справедливый, в отличие от других.

– Ну вот и вопрос: как же нам выжить дальше? Дорога блокирована, мы в ловушке. Конечно, жили мы пока осторожно, света не зажигали, и вероятность того, что деревенские до сих пор считают наш дом заброшенным, достаточно высока. Но… выживать придётся. Чего бы это ни стоило.

Мы с мужем согласно кивнули.

Опять пошёл снег. Мириады бесформенных крошек, будто месиво из кропотливо нашинкованного льда, падали с неба, покрывая землю под нами ослепительно белым саваном.

* * *

Переложив трупы земляноидов бок о бок ногами к выходу, мы присели в гостиной.

– Теперь остаётся только ждать, – сказал Юу.

Мы с мужем кивнули.

– Зря мы всё-таки обрезали кабель, – вздохнула я.

– Ну на тот момент это было самое рациональное! – не согласился муж. – А сейчас у нас есть вода, краденой еды на какое-то время хватит. Полагаю, земляноиды с Фабрики ещё придут за нами, да и завалы на дороге придётся разгрести уже очень скоро.

– И всё-таки странно… До сих пор мы придумывали, как спрятаться от погони. Но теперь, выходит, ждём, когда нас найдут?

Муж вздохнул.

– Я всем сердцем желаю, чтобы вы с Юу выжили. И если для этого вам обоим придётся вернуться на Фабрику – что ж, так тому и быть. Но сам я хотел бы остаться здесь, пусть даже и в одиночку. Для меня вернуться обратно – хуже, чем сдохнуть от голода…

– Не говори так. Всё-таки у земляноидов есть традиция спасать себе подобных. Вот и пускай они спасут нас сейчас, а потом мы сбежим от них куда-нибудь ещё… – сказала я, поглаживая мужа по спине.

* * *

Когда Время Света сменилось на Время Тьмы в третий раз, мы поняли, что были слишком беспечны.

Запасы наворованной еды заканчивались. На участке дороги, отрезанном от мира обвалами, было всего два дома, кроме нашего, и ни в одном из них ничего съестного уже не осталось.

– Может, заготовить мяса земляноидов, пока оно свежее? – предложил Юу.

– Разве земляноиды съедобны? – удивилась я.

– Ну они ведь животные. И сравнительно чистые – риск подцепить заразу совсем невелик… Полагаю, нам стоит разделать и заморозить их на крайний случай, пока не испортились.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась я. Хотя где-то в глубине души понимала: после того как мы это сделаем, обратно в мир земляноидов нас уже точно не примут.

– В детстве, когда я гостил здесь, мне уже довелось сворачивать шею курице, которую нам подарили соседи, – продолжал Юу. – Особого опыта у меня нет, но я помню, что для свежевания мяса нужно выпустить как можно больше крови. Заняться мне всё равно нечем, так что я, наверно, мог бы взять это на себя.

Предложить такое – да ещё так естественно – мог, конечно, лишь истинный попихамбопианин. С самого детства никто не умел приспособиться к обстоятельствам лучше, чем Юу. Из всей нашей троицы он был лучшим как в умении прикидываться земляноидом, так и в тренинге по выдавливанию земляноида из себя.

– Я помогу, – сказал муж и поднялся с татами. – Разделка туши требует много сил!

– Очень обяжешь… – Юу благодарно кивнул. – Тогда начнём с той, что поменьше.

Они пошли перетаскивать мясо из прихожей на кухню. А я всё сидела в гостиной, не в силах пошевелиться. Возможно, во мне ещё оставалась какая-то… человечинка?

* * *

Открыть дверь на кухню я осмелилась, лишь когда Время Света настало вновь и оба моих напарника уже склонились над тушей побольше.

– Я тоже хочу помогать!

Юу обернулся.

– Нацуки, может, не стоит? Это всё-таки тяжкий труд…

– Даже слишком тяжкий, – проворчал муж. – Может, мы делаем что-то не так?

– Чем могу – помогу. Мне же самой охота… – сказала я. И достала нож, который нашла недавно на чердаке. – Может, вот этим будет удобней?

– Спасибо! – улыбнулся Юу. – Если честно, с первой тушей вышло не очень. Пока содрали кожу, всё мясо превратилось в какой-то фарш…

– Можно я попробую?

– Давай! В целом мы следуем инструкции по разделке свиней, но я не уверен, что она здесь применима. Строение тела совсем другое!

– Ну? С чего тут начинать?

– Отрежь голову и слей как можно больше крови.

Я воткнула нож мужчине в шею.

– Ну как? Не идёт? – заметил муж. – Первую мы отпилили ножовкой…

Я послушно взяла ножовку и принялась за дело.

Труднее всего распиливались шейные позвонки. Но поскольку я очень старалась, а муж с Юу помогали мне то и дело, голова наконец отвалилась и с гулким стуком упала на пол.

– Ну вот! А теперь перевернём тушу и выльем из неё кровь…

Совместными усилиями мы подняли обезглавленного землянина и наклонили над кухонной раковиной шеей вниз.

Очевидно, с учётом ошибок, допущенных с женской тушей, Юу ловкими движениями расширил мужчине горловину, чтобы кровь вытекала свободней.

– Аппетитненько… – пробормотала я, не задумываясь. При виде голого красного мяса мой желудок заурчал сам.

– В том-то и дело! – подхватил муж. – А у нас уже еды не осталось. Так что же мешает приготовить это на ужин?

– Ну да…

С первой же минуты, как мы начали свежевать земляноида, он перестал быть для нас чем-либо, кроме огромной груды мяса. Следуя указаниям Юу, мы с мужем отделили брюшину, извлекли потроха и начали мыть тушу изнутри. Пахло от неё хуже, чем я ожидала, и лицо моё кривилось от вони.

Промыв все ткани как можно чище, мы отделили мясо от больших костей. Я стала нарезать его кусками, а Юу с мужем подставляли кастрюли и сковородки, чтобы сразу начать готовить.

– У нас же приправы есть! – спохватилась я. – Может, сварим его в мисо? Заодно и запах пригасим…

– Листья дайкόна[31] тоже остались. Если в них потушить, будет даже вкуснее.

– Ты прав! – согласилась я. – Но холодильник уже забит женским мясом. Рациональней всего – приготовить сразу всё, что туда не влезет. Может, попробовать сразу несколько разных блюд?

– Пируем! – радостно закричал муж.

Меню «Мужчина на ужин» у нас получилось из трёх разных блюд: «Мужчина в супе мисо», «Соте из мужчины с дайконом» и «Мужчина, обжаренный в воке с соевым соусом».

– Давненько мы не трапезничали с таким размахом! – ликовал муж. Да и Юу, похоже, был рад не меньше.

Мой живот сводило от голода, и я не могла дождаться момента, когда смогу впиться во всю эту «мужичатину». С тех пор, как мой рот вышел из строя, настолько дикого аппетита я не испытывала ни разу.

– Итадакимἀ-а-ас![32] – скомандовала я, и мы набросились на еду.

Отхлебнув супа мисо, я чуть не поперхнулась от неожиданности.

– У него есть вкус?! – вырвалось у меня.

– Ты о чём? – рассмеялся Юу. – Конечно, у него есть вкус! Это же еда вообще-то…

Но давно забытое ощущения настоящего вкуса возбудило меня так, что я чуть не выскочила из-за котацу.

Двадцать три года я боялась, что мой испорченный рот не восстановится уже никогда. Но теперь он был снова моим. Чувство чужого мяса проникало в горло, щекотало ноздри – и растекалось по всему телу до последнего уголка.

Не помня себя, я вцепилась зубами в мясо. Казалось, все эти двадцать три года я не ела вообще ничего.

Да вы просто лакомство, земляноиды! – зудело в моей голове. Я не знала, отчего мне так кажется. То ли от дикого голода, который я не могла утолить так долго, то ли от страсти к безумной парочке, наконец-то разделившей этот голод со мной.

– Жаль, что сакэ уже не осталось! – вздохнул мой муж.

– О да… – протянули мы в тон ему. И, чокнувшись бокалами с родниковой водой, продолжили поедать земляноида.

Впервые за долгое время я засыпала сытой. Время Тьмы всё сгущалось, и вся окружающая нас живность сползала с гор и стягивала своё уютное кольцо вокруг нас.

* * *

Наевшись до отвала, мы вытащили из постельной ниши какие-то простыни, завернулись в них, каждый по отдельности, и ещё долго болтали, млея от наслаждения, на грани реальности и сна. Объявив, что сегодня особенный день, Юу принёс из алтарной свечи, и в кои-то веки мы засыпали во Время Тьмы, глядя на свет.

Мы лежали на полу, все в белом, при тусклом сиянии свечей, и вся эта картина походила на какую-то церемонию.

Возможно, так и выглядели в своих коконах шелкопряды, думала я засыпая. Если верить дядюшке Тэруёси, когда-то их личинки расползлись из своей маленькой комнаты на втором этаже и захватили весь дом. Откормленные тутовыми листьями, они стали огромными, чуть ли не в сто раз больше своих изначальных размеров, и начали ползать прямо по татами в гостиной и двум большим спальням внизу. Тогда-то, чтобы отпугнуть их хотя бы частично, и было решено заменить соломенные татами в гостиной на деревянные половицы. Засыпая по углам, люди в ужасе слушали, как захватчики в их спальнях чавкают своими листьями, – и не представляли, что делать дальше.

«Интересно, что снилось шелкопрядам, когда они спали в своих бесчисленных белых коконах по всему дому?» – рассеянно думала я, ожидая, когда же сопение вокруг меня превратится в похрапывание, как вдруг услышала голос Юу.

– У меня к вам просьба! – объявил он решительно.

Мы с мужем, каждый в своих простынях, лениво повернулись к нему.

– Валяй… – отозвался муж.

– Если уже ничего не изменится и земляноиды не придут за нами, я хочу, чтобы вы меня съели.

Мы с мужем как по команде вскочили на четвереньки. Мой сон улетучился, а муж от неожиданности опрокинул тарелку, оставленную у постели, и остатки тушёного земляноида расплескались по полу и простыням.

– Так будет гораздо рациональнее, чем умирать втроём, – спокойно пояснил Юу. – Как меня лучше разделать и приготовить – вы уже знаете. И благодаря этому сможете протянуть ещё какое-то время вдвоём.

– Но с таким же успехом можно съесть Томою или меня, разве нет?

– Да, но я хотел бы в кои-то веки распорядиться собственным телом самостоятельно. Всю жизнь я не умел распоряжаться своей свободой. И это мой последний шанс поступить с собой так, как я хочу я сам.

Не вставая с четверенек, муж подобрался к Юу и вцепился в край его простыни.

– Послушай, Юу! Наверняка есть какой-нибудь способ порациональней… Ну не знаю… Например, можно просто отрезáть от каждого по руке или ноге и какое-то время поедать их всем вместе… Тогда мы сможем выжить втроём подольше!

Но Юу покачал головой.

– Поступив так с нашими контейнерами, мы все помрём почти сразу. Да, это было бы рационально, окажись среди нас профессиональный хирург. Но у нас для этого нет ни навыков, ни инструмента. Куда безопаснее просто поедать одного за другим.

Чуть подумав, я тоже открыла рот:

– Тогда после того, как мы съедим Юу, пусть Томоя съест меня. Как самый большой и выносливый, он проживёт дольше, когда кончится вся еда.

– Эй! Да о чём вы вообще болтаете?! – возмутился муж и раздражённо помотал головой. – Мы же все поклялись друг другу! Забыли уже? Не быть друг другу вообще никем! Ни в здравии, ни в болезни, ни в радости, ни в горе, ни в богатстве, ни в бедности! Не любить и не уважать, не утешать и не спасать друг друга, покуда смерть не пожрёт нас!.. Так или нет?!

Мы с Юу переглянулись. Похоже, мой муж и правда решил не отступать от своей клятвы до гробовой доски.

Аккуратно собрав с пола кусочки тушёного земляноида, Юу вернул их обратно в тарелку и протянул мужу.

– Ты прав. Мы действительно поклялись. Но как тебе такой вариант… Что, если прямо сейчас мы попробуем друг друга на вкус? И вместе решим, кто съедобней, чтобы съесть его первым? Ведь если кто-нибудь окажется, скажем, слишком горьким или вонючим, мы не сможем доесть его до конца, не так ли? Для такой дегустации вовсе не нужно отрезать себе пальцы или другие важные части тела. Маленького кусочка будет вполне достаточно.

– А что? Отличная мысль! – восхитилась я. – Вот это действительно справедливо. И суперрационально!

На этот раз даже муж возражать не стал.

– Ну что ж! – сказал он и кивнул. – Согласен, так будет лучше всего… Если я окажусь вкуснее – можете съесть меня первым.

Для начала мы откусили по кусочку от Юу – я от плеча, муж от руки – и покатали мясо на языке. На мой вкус, Юу оказался солоноват. Мужу показалось примерно так же. Откусив ещё пару раз, он резюмировал:

– Слегка пересолен. Думаю, тебя лучше поедать с каким-нибудь соусом или приправой. Если мы все решим начать с тебя – обещаю помолиться над твоим мясом!

– Дальше пробуйте меня, – предложила я.

Осторожно, с опаской муж укусил меня за ногу.

– Ты горькая! – тут же сказал он. – Видно, даже попихамбопиане бывают совершенно разными на вкус…

Юу откусил немного от своего плеча, укушенного мной, а затем с озадаченным видом лизнул ранку у меня на ноге.

– Хм-м. Отдаёшь железом. Слишком уж ты… кровавая.

Оторвавшись от меня, он укусил моего мужа за указательный палец.

– Ну и как я тебе? – спросил муж.

– Сладковатый.

– Ты серьёзно?!

Заинтригованные, мы продолжили дегустацию, комментируя каждый новый укус.

– Ну вот, я опять голодна! Видимо, земляноидом надолго сыт не будешь…

Муж сокрушённо вздохнул.

– Никак не могу решить, кто из вас вкусней…

– Тогда… может, попробовать у каждого что-нибудь ещё?

И мы стали обгладывать друг у друга что только можно: бёдра и спины, пятки и подбородки. Мой желудок просто ревел от голода, а Юу с мужем казались одинаково вкусны.

Вскоре одного лишь внешнего вкуса показалось нам недостаточно, и наши зубы и языки запросились друг другу в нутро.

– С тех пор как мы здесь, я частенько думаю… – бормотал муж, пока я отгрызала ему правое веко. – А может, на этой планете и нет ни одного настоящего земляноида? Может, изначально мы все попихамбопиане, но только мы трое каким-то чудом избежали прошивки мозгов? И на самом деле земляноиды – это просто иллюзия, которую разработали на Попихамбопии, чтобы их потомки смогли выжить в других мирах?

Обгладывая ему локоть, Юу одобрительно хмыкнул.

– Наверно, ты прав… Вот почему никто не явится нас спасать. Они просто очнулись от своей иллюзии, просканировали нас Глазом Пришельца – и поняли, что «спасать» нас от самих себя было бы слишком иррационально…

Мне страсть как хотелось вклиниться в разговор любимых мужчин, но я была слишком занята их поеданием. И представляла, как они, должно быть, вкусны с белоснежным рисом. Теперь, когда мой рот стал обратно моим, мне хватало и одного языка, чтобы наслаждаться их сладостью, солёностью, терпкостью и пересоленностью на всю катушку.

– О? – невольно вскрикнула я. – Моё ухо?

– А что с ним? – отозвался муж. – Оно тоже вкусное?

Ничего не ответив, я вонзила зубы в чью-то ляжку, которая маячила у меня перед глазами.

Моё давным-давно неисправное правое ухо вернулось в строй. Неожиданно в нём раздался оглушительный взрыв – и электрическая цикада, что зудела там все эти двадцать три года, исчезла бесследно. А само это ухо стало различать звуки этого мира гораздо громче и отчётливей, чем обычно.

Первым, что оно различило, были звуки нашего пира. Бесконечное чавканье, от которого дрожала и извивалась барабанная перепонка, заползало в мою голову и устраивалось там поуютней.

– Выживать… чего бы это ни стоило… – прошептала я еле слышно. Но эти слова, рассыпавшись мягким эхом, ласкали мою перепонку уже медленно и спокойно.

В этот день всё моё тело стало опять моим.

За окном пошёл снег. Белая ледяная крошка падала из Открытого Космоса и плясала снаружи, отражая пламя свечей в гостиной.

Я думала о шелкопрядах. О том, как должен выглядеть этот мир, если мириады бабочек вдруг поднимутся в воздух и, стряхивая с крылышек остатки своих коконов, ринутся вон из комнаты, в которой их выводили[33].

А снег всё падал и падал с бездонно-чёрного неба, заливая землю девственной белизной. За его густой пеленой было не разглядеть уже ничего живого, и только звуки нескончаемого застолья, не обрываясь и не дробясь, расплывались чавкающим эхом в дрожащем пламени свечей.

* * *

А потом – никто не знает когда – началось Время Света.

Я проснулась от запаха земляноидов. И, выплывая из странного наваждения, разлепила глаза.

Моя щека покоилась на тёплой подушке из чьих-то волос[34]. Рассеянно покосившись на татами, я разглядела в сумраке чей-то обглоданный палец. И вспомнила, что посасывала его перед сном, но затем он выпал у меня изо рта и откатился в сторону. Этот палец блестел от моей слюны и всё ещё пах земляноидом. Протянув руку, я подобрала его, снова сунула в рот. И, неспешно посасывая своё лакомство, ощупала взглядом гостиную.

Хотя окна и двери мы всегда закрывали, чтобы уберечься от снега и холода, странный сквозняк, прилетев непонятно откуда, взъерошил мне волосы. И принёс с собой ещё один запах, характерный для всех земляноидов: сладковатый дух кабана, вымоченного в молоке, но всё ещё отдающего зверем.

– Попихамбопия?

Осторожно поднявшись, я обернулась на этот запах. Сквозь бумажные дверцы-сёдзи пробивалось сияние – голубоватое и тусклое, как отражённый снег.

Моя лодыжка наткнулась на Пьюта. Я схватила его и прижала к груди. Мой старый друг трансформировал свою внешность и выглядел совсем не так, как прежде. Теперь из него торчали во все стороны чёрные, серые и белые волосы земляноидов.

И тут мои ноги уловили слабую вибрацию. А правое ухо различило еле слышный скрип половицы. Я наклонилась. Моя рука нащупала чью-то ногу. Я схватила её за икру и потрясла что есть силы.

– Томоя?! – испуганно прошептала я.

Мой костлявый муж лежал на боку, защищая руками неестественно вздутый живот. В ответ на мою тряску он шевельнулся и приоткрыл глаза.

Оглядевшись вокруг, я догадалась, что он заснул, так и не доев суп из чьей-то руки, который мы приготовили уже в самый разгар застолья. Осторожно, стараясь не расплескать ни капли бесценной еды, я переставила его миску на стойку от телевизора – и окликнула второе существо, валявшееся неподалёку от мужа.

– Юу?!

Живот у Юу раздуло ещё сильней, чем у мужа. Тонкая кожа, под которой проступало каждое рёбрышко, теперь обтягивала это пузо, как барабан.

– Попихамбопия… – отозвался он на нашем с ним языке и протёр глаза.

И тут половицы заскрипели уже на весь дом. Послышались чьи-то шаги, дом завибрировал, а запах мочёного кабана стал на порядок сильнее.

Юу с мужем наконец-то оторвались от пола. Мы сели посреди гостиной втроём, прижавшись спиной к спине. Я обнимала Пьюта, а Юу с мужем защищали руками свои вздутые животы.

– Кья-я-я-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Что это за звук, я поняла не сразу. И лишь через несколько секунд сообразила. Это был клич земляноидов.

Двери с грохотом раздвинулись, и на пороге гостиной появилась моя сестра. Завидев нашу троицу, она издала всё тот же протяжный зов.

– Кья-я-я-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

За её спиной показалась мать. И они завизжали снова – вдвое выше и в сто раз пронзительней. Послышался топот десятков ног, и на их истошные вопли в гостиную сбежались другие земляноиды.

Несколько фигур в оранжевых робах сгрудились за материной спиной. Судя по их одеяниям, это были земляноиды, выполнявшие роль спасателей.

– Земляноиды… – пробормотала я.

Земляноиды-спасатели оглядели нашу троицу с ног до головы, дружно хрюкнули – и как по команде прижали ко ртам ладони.

– Вы люди?! – выдавил наконец земляноид-самец, продолжая таращиться на нас.

Мы переглянулись.

– Попихамбопия?

– Попихамбопия!

Поглаживая живот правой рукой, Юу заговорил с ним на чистом земляноидном языке.

– Мы представители планеты Попихамбопия. Вы тоже, не так ли?

Изо рта самца от испуга вытекала какая-то жидкость, но я не разобрала, что именно – то ли слюна, то ли желудочный сок.

– Что у вас… с животами?! – просипел другой самец рядом с первым.

– Мы все трое беременны, – ответил мой муж, поддерживая свой живот обеими руками так, чтобы все его поняли.

Земляноиды затряслись и с побледневшими лицами попятились к выходу.

– Главное, не волнуйтесь! – сказал им Юу. – Эта новая форма себя уже поселилась у вас внутри. Просто сейчас она спит и пока незаметна со стороны… Но скоро ею будет инфицирован каждый. Вот увидите!

Он успокаивал их как мог, и на губах его сияла радушная улыбка.

– Завтра нас станет больше. А послезавтра – ещё больше…

Он объяснял им всё вежливо и доходчиво. Но земляноиды почему-то не хотели его слушать. А один из них истошно блевал.

И тогда Юу обернулся.

– Ну что? – сказал он нам. – Выходим наружу? Будущее ждёт нас!

Мы с мужем дружно кивнули.

Поддерживая друг друга всеми возможными конечностями, наша троица попихамбопиан встала на ноги. Сияние Времени Света, отразившись от свежего снега, затекло снаружи в наш звездолёт. Взявшись за руки, плечом к плечу, мы ступили на планету земляноидов.

А земляноиды, будто приветствуя нас, всё кричали за нашей спиной, и их отчаянный вопль разносился по этой планете, сотрясая леса, до самых дальних её уголков.

Примечания

1

«“Человек-комбини”: круглый стол автора и её переводчиков (дайджест)». Виртуальный круглый стол, на котором Саяка Мурата встретилась сразу с несколькими переводчиками повести «Человек-комбини». Организован японским культурным фондом Japan Foundation 27.05.21. Доступен на Ютубе.

2

Алекситими́я (греч. λέξις – «слово», θυμός – «чувства, эмоции») – состояние личности, при котором человек теряет способность к определению и проявлению собственных эмоций, но старается выглядеть нормальным в глазах других. И для этого подавляет в себе любые эмоции вообще. Это спасает его от шока, но подавляет и положительные эмоции: он не может испытывать ни радость, ни воодушевление, его фантазия скукоживается. А уже это состояние называется ангедони́я (ἀν – отриц. приставка, ἡδονή – «наслаждение») – потеря способности испытывать радость, утрата мотивации к действию, от которого ты раньше получал удовольствие. Развитие ангедонии – важный показатель в диагностике патологической депрессии.

3

Sayaka Murata Interview: A Creature In My Own Right. Интервью Саяки Мураты видеоканалу Louisiana Channel, март 2021.

4

Ри́эко Мацуу́ра (松浦 理英子, р. 1958) – японская писательница, автор романов и коротких рассказов. В студенчестве специализировалась на французской литературе, большая поклонница идей Маркиза де Сада и «трубадура парижских трущоб» Жана Жене. В 1994 году награждена премией Юкио Мисимы (1994) за роман «Учебный период Большого П.» (親指Pの修業時代, 1993) – о похождениях женщины, чей большой палец на правой ноге превратился в пенис. Лауреат премии Ёмиури (2007) за роман-фэнтези «Собачье тело» (犬身, 2004), в котором героиня перерождается в собаку, чтобы сожительствовать с любимым псом.

5

Ки́миэ Итáкура, «Как выжить тем, кто не может превратиться в маленькую ведьму?». Сайт «Nippon.com: Современный взгляд на Японию», 04.09.2021.

6

Акиси́на (яп. 秋級) – название деревни, скорее всего, плод фантазии автора: на картах префектуры Нагано (как и всей Японии) такого топонима нет. Смысл иероглифов можно трактовать как «осенние высоты». Здесь и далее – прим. перев.

7

В японскую школу дети идут с 6 лет. Учебный год начинается в апреле. Летние каникулы – с 20 июля по 1 сентября.

8

Отосидáма (яп. お年玉, букв. «сокровище года») – карманные деньги, которые дарят детям на Новый год. В древности – синтоистский ритуал подношения новогоднему божеству Тосигáми (年神, японский аналог Деда Мороза) круглых рисовых лепёшек. В новогоднюю ночь эти лепёшки готовят силами местного храма при участии жителей, а затем их ломают на равные части и раздают всем пришедшим.

9

Имя Ю́у (яп. 由宇, юу) – как мужское, так и женское – буквально переводится как «космическая причина». По иероглифам отчётливо напоминает перевёртыш термина «открытый космос» (宇宙, утю:), что и использует автор в дальнейшем ходе повествования.

10

Обόн (яп. お盆) – японский праздник поминовения усопших. В зависимости от префектуры отмечается в июле или в августе (7 дней 7-го месяца либо по лунному, либо по солнечному календарю) и продолжается до одной недели. Считается, что в самое жаркое время года души предков посещают своих родных, поэтому вся Япония стремится вернуться к своим семейным могилам. Тогда же проводится «Фестиваль фонарей»: у входа в каждое жилище зажигают бумажные фонари, подсказывая «гостям с того света» дорогу к дому; в храмах проводится чтение священных книг, подносятся дары к алтарям, а на главных улицах городов исполняется массовый танец бон-одόри, призванный успокоить души предков.

11

Ти́ба (яп. 千葉) – бывший пригород Токио на побережье Токийского залива. С 1992 года получил статус отдельного города и административного центра префектуры Тиба.

12

Татáми (яп. 畳) – толстый соломенный мат, мера площади пола в помещениях; 1 татами = 90 × 180 см (1,62 м²). Здесь речь идёт о комнатке порядка 9 м².

13

Японские благовония (о-сэнкό, яп. お線香) изготавливают в основном из ароматических смол сандала и некоторых подвидов лавра.

14

Прощальный Огонь (яп. 送り火, Оку́ри-би) – заключительная церемония языческого праздника Обόн. Согласно верованиям Синто, всю неделю Обона духи усопших предков гостят среди людей, а затем возвращаются в загробный мир. Чтобы принять их со всеми почестями, люди устраивают факельные шествия и фейерверки, а перед воротами храмов и на склонах ближайших гор разводят огромные костры: в первую ночь – «привечальные» (мукáэ-би), в последнюю – «прощальные» (оку́ри-би). Традиционно считается, что именно в седьмую ночь Обона (в большинстве префектур – в ночь на 16 августа) заканчивается лето и начинается осень.

15

Иероглифы японского язычества Синтό (яп. 神道, синто) буквально означают «Путь Духов».

16

Традиционная горячая закуска в горных районах префектуры Нагано. Взрослая саранча размером до 3–4 см варится в соевом соусе с сахаром. По вкусу напоминает мясо креветок.

17

В современной Японии покойников почти никогда не хоронят в земле. Как правило (около 99 % случаев), их кремируют в деревянных гробах, а уже урны с прахом погребают в компактных могилах, чаще всего семейных. Такая практика объясняется как дороговизной земли для индивидуальных могил, так и требованиями национально-экологической гигиены. Семейные же мини-кладбища обычно напоминают миниатюрные мавзолеи, оформляются как синтоистские молельни и оснащаются алтарной полочкой для подношений (в виде амулетов, саке, сигарет или прочих бытовых вещей, которые усопший любил при жизни).

18

Мисό (яп. 味噌) – популярный продукт японской кухни: густая паста рыжевато-бурых оттенков из перебродивших соевых бобов, риса и пшеницы. Ферментация достигается с помощью особых плесневых грибов Aspergillus oryzae (яп. 麹菌, кόдзи-кин). Используется как основа для заваривания «фирменного» японского супа или для жарки мяса, рыбы и овощей.

19

Школы-экстернаты, или так называемая образовательная система дзю́ку (яп. 塾 – «зрелость») – необязательные, но популярные среди японцев платные курсы для детей, на которых им помогают лучше подготовиться к сдаче школьных экзаменов. Занятия в экстернатах проводятся 2–3 раза в неделю.

20

Юкáта (яп. 浴衣, букв. «одежда для ванны») – летнее повседневное кимоно без подкладки (хлопчатобумажное, льняное или пеньковое), с прямыми швами и широкими рукавами. Бывает как мужская, так и женская, носят её и дома, и на улице. Особо нарядные юкаты часто надевают на общегородские фестивали.

21

Котáцу (яп. 炬燵, «столик с подогревом») – традиционный (с XIV века) гибрид низкого столика, постели и обогревателя, под которым японцы, сидя на полу (или на специальных подушках), греют только ноги и нижнюю часть тела. Для сохранения тепла обогреватель накрыт сверху толстым одеялом с широкими краями, в которые и укутываются сидящие, а уже на одеяле закреплена столешница. Непременный атрибут классического японского дома в холодное время года.

22

Футόн (яп. 布団) – толстый хлопчатобумажный матрас, чтобы спать на полу, основа традиционной японской постели. Обычно расстилается на ночь для сна, а утром убирается в специальный шкаф.

23

Кόцу-агэ́ (яп. 骨上げ, букв. «вознесение костей») – древний синтоистский обряд, совершаемый семьёй и близкими покойного сразу по завершении кремации. Всем провожающим ушедшего раздаются специальные деревянные или металлические палочки (примерно вдвое крупнее обычных палочек для еды), которыми они должны перенести прах покойного с кремационного противня в урну для захоронения. Обряд выполняется в Японии практически повсеместно и по сей день, вне зависимости от религиозной принадлежности усопшего. Палочки для кремации официально называются тигáи-бáси (違い箸), то есть «другие палочки» или «палочки-не-для-еды», и в мире взрослых сравнение их с палочками для принятия пищи – кощунство, но 11-летней Нацуки это пока неизвестно.

24

Очевидно, фамильный род Сасамото привержен традициям амидаи́зма, или «буддизма чистой земли», в основе которых – ритуальная декламация мантры Нэнбу́цу («Нáма А́мида Бу́цу! – Слава Будде Амиде!»). Культ Будды Амиды (санскр. Амитáбхи) возник в древней Индии, а в Японию проник из Китая в VIII веке нашей эры. Согласно этим верованиям, если повторять такую фразу как можно чаще, можно переродиться в «чистой земле». В основе Нэнбуцу – идея о взаимосвязанности людей и явлений, и, если её повторяют два человека и более, их усилия приумножаются. Для Нэнбуцу используют самые длинные чётки из 108 бусин, и полный молитвенный цикл предполагает повторение этой мантры 108 раз подряд.

25

Догу́ (яп. 土偶, букв. «земляной идол») – японские глиняные фигурки людей или животных, изготовлявшиеся в период Дзёмόн (XIV–I в. до н. э.). Большая часть догу – женские статуэтки до 30 см высотой с ярко выраженными вторичными половыми признаками, чаще всего – фигурки беременных женщин. Находят догу, как правило, разбитыми или закопанными в землю. Точных данных об их предназначении пока нет, но скорее всего, они использовались в обрядах, связанных с культом плодородия. Конспирологи, в свою очередь, любят «доказывать» внеземное происхождение догу и увязывают эти находки с легендами о посещавших Японию инопланетянах.

26

«Мирáй Нью-Тáун» (яп. – англ. 未来ニュータウン, букв. «Новый город будущего») – одна из центральных станций метро г. Тиба, вокруг которой с начала 2000-х годов ведётся активная застройка бывших токийских пригородов новыми спальными микрорайонами.

27

Сόба (яп. 蕎麦) – коричневато-серая лапша из гречневой муки. Предположительно пришла в Японию из Китая в XVI веке. Популярна как уличный фастфуд, но готовится и в дорогих ресторанах. Подаётся либо обжаренной в сладком соусе (так называемая я́ки-сόба), либо охлаждённой (с пряным соусом цу́ю в отдельной чашке), либо в горячем бульоне как суп-лапша.

28

Эмόдзи (от яп. 絵 э – «картинка» и 文字 мόдзи – «знак, символ») – язык идеограмм и смайликов, используемый в электронных сообщениях и на веб-страницах. Разработан в Японии в конце 1900-х и постепенно распространился по всему миру, хотя некоторые пиктограммы по-прежнему характерны только для японской культуры (напр., кланяющийся бизнесмен, значок «блестяще выполненное задание», упрощённые изображения популярных блюд – рáмэн, ониги́ри, су́си и т. п.). К началу 2020-х годов в японских мобильных устройствах активно используется уже до 200 таких пиктограмм, и число их постоянно растёт.

29

Суринукэ́ (яп. 擦り抜け, букв. «вертлявый», «проныра») – здесь: нелегал.

30

Пати́нко (яп. パチンコ) – игровой автомат, гибрид денежной гейм-машины и пинбола. Не считая тотализатора на лошадиных скачках, а также велосипедных и лодочных гонках, патинко – единственная азартно-денежная игра, официально разрешённая в Японии. Более 15 миллионов японцев регулярно посещают 16 тысяч залов патинко по всей стране. Прибыль некоторых игроков достигает 3 тысяч долларов в месяц.

31

Дайкόн (яп. 大根, букв. «большой корень», Raphanus sativus) – крупный корнеплод из семейства капустных, так называемая японская редька. В отличие от обычной редьки, дайкон не содержит горчичных масел, но по вкусу и по запаху не такой резкий, как хрен или редис.

32

«Итадакимáс!» (яп. 頂きます, букв. «Съедим же, что послали духи!») – уникальное японское восклицание, команда для начала совместной трапезы. На Западе ошибочно переводится как «приятного аппетита», однако исторически это языческая (синтоистская) молитва, не имеющая отношения к пищеварению. Как правило, пока её не произнесёт глава застолья (хозяин дома, начальник коллектива или виновник торжества), есть не начинает никто. В данном случае команду отдаёт Нацуки – то есть именно она благодарит духов, пославших всей троице эту пищу.

33

В диких условиях бабочки шелкопряда выходят из коконов на 15–18-й день после окукливания. Однако на шёлковых фабриках до этой стадии куколке дожить не дают, так как для выхода из кокона она выделяет ферменты, которые дробят и обрывают драгоценные шёлковые нити, ради которых её и выращивают. Чтобы остановить рождение бабочки, комнаты с коконами прогревают до 100 °C, что убивает куколку (которую обычно съедают) и упрощает раскручивание кокона для производства шёлка.

34

Традиционная практика в Японии – сохранять все волосы, состригаемые с членов семьи, чтобы мастерить из них подушки, игрушки, одежду и прочие семейно-бытовые аксессуары.

Content

Саяка Мурата
Земляноиды

Заводной апельсин из японской «Пятёрочки» Предисловие Дмитрия Коваленина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания