Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Ловушка на жадину

© Волынская И., Кащеев К., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Пролог. Взрыв на озере

– Ну, были же церковно-приходские школы, и земские тоже…

– Це, може, у вас, на Сході, а бабуся моя розповідала, що до школи пішла тільки за Радянській Союз, бо до того у нас школи хіба що польські були[1]. – Не очень молодая, но крепкая и подтянутая хозяйка кафе поставила перед своей собеседницей чашечку кофе и ещё мороженое для пятилетнего малыша, радостно болтающего ногами на высоком барном табурете.

– Моя бабушка вообще не училась! – Клиентка смешно сморщила нос, жмурясь от солнца, играющего на серовато-жемчужной глади озера. Пацанёнок рядом с ней опять крутанулся на табуретке, явно не зная, что его интересует больше: мороженое или вода за краем деревянного помоста, на котором и расположилось летнее кафе. – Я ж цыганка! – Словно в доказательство она перебросила на грудь копну вьющихся крупными кольцами чёрных волос. – Ну, наполовину… Бабка по матери вообще из таборных была, как раз при советской власти их табор и осел. Нет, гадать не умею! – мотнула она головой, завидев, как вскинулась хозяйка кафе. – Все спрашивают! Только плясать, да и то… – Она засмеялась, сверкая белыми зубами на смуглом лице. – В универе в студенческом театре играла, руководитель наехал: «Какая ты, – говорит, – цыганка, если плясать не умеешь?» По роликам из «Ютуба» пришлось учиться, представляете?

– Лучше б ты по «Ютубу» смотрела, как хлопцы под Львовом табор ваш в юшку размазали, цыганча поганая! Поналезли! В универе она училась, тля! Под кибиткой твоё место! – Голос хриплый, выплёвывающий слова, точно пулемёт – пули, заставил обеих женщин замереть в оцепенении. Чашечка с кофе скользнула между пальцами, со стуком ударившись донышком о блюдце и расплескав коричневую пену по белому фарфору. Парень в камуфляжном комбинезоне растянул губы в глумливой усмешке. Поднялся из-за столика, пошатываясь и заплетаясь ногами в лёгком пластиковом стуле. С невнятным рыком рванулся – стул с грохотом отлетел в сторону. – Посмотри «Ютуб», посмотри! Там как раз вот такую, как ты, с пащенком её хлопцы ножичками-то потыкали![2]

Руки женщины метнулись стремительно – она схватила малыша, прижала его к себе, стиснула, точно стараясь закрыть собственным телом со всех сторон, её волосы накрыли его плотной завесой.

– Мама! – пискнул мальчишка и испуганно затих, только сердце билось часто-часто под маминой ладонью.

– Во-во! – Парень визгливо хохотнул. – Вот и та так же малого своего накрыла – и чё, помогло им? Оба теперь в больничке! И со всеми вами так будет, мы – социальные санитары, очистим…

– Негідники ви! – рявкнула хозяйка кафе. – Облиш їх, чуєш? Йди звідси![3]

– Ннна! – Его пятерня легла женщине на лицо, между растопыренными пальцами моргнул её глаз – серый, широко распахнутый, до краев налитый негодованием. Пятерня толкнула – сильно, желая причинить боль. Женщина отлетела назад, спиной ударившись о холодильник.

– По «совку» скучаешь?! Бабка у неё при Советах в школу пошла, ты глянь! А у меня дед в УПА[4] воевал! С Советами насмерть дрался! Слепчуки… семейство наше… кровь за свободу проливают! Всегда! И я тоже! Разом с побратимами! А ты, предательница… – орал парень.

– Я до поліції телефоную![5] – Хозяйка кафе схватилась за телефон, но её дрожащие пальцы всё время промахивались мимо сенсора.

– Думаешь, они вам помогут? – Парень приоткрыл кулак. На его ладони лежала болотно-зелёная, ребристая смерть. Мокрые от пота пальцы придерживали взрыватель. – На колени становись! – улыбаясь с каким-то безумным наслаждением, протянул он, водя гранатой перед лицом побелевшей от ужаса брюнетки. – И проси, как тот мелкий, которого наши хлопцы порезали! Как он вопил: «Пощадите! Не надо!» – Он снова захохотал и тут же сорвался на визг: – Становись, сказал! Проси! Тогда, может, я вот это… – он ткнул гранатой женщине в глаза, – …твоему цыганчонку за шиворот не суну.

– Дитинка… Ти ж бачиш, він п’яний![6] – донёсся из-за прилавка плачущий голос буфетчицы.

Женщина стала медленно подниматься, одновременно пытаясь затолкать малыша себе за спину.

– Мама! Мама! – Ребёнок закричал, хватая ручонками мать то за одежду, то за волосы, пытаясь удержаться в её объятиях. Выпавший из его рук бумажный кораблик спланировал на толстый армейский ботинок парня. Тот показательно скривился, с демонстративным отвращением тряхнул ногой и придавил кораблик подошвой…

Ножки пластикового стула мелькнули в воздухе. Стул с размаху въехал парню по голове, раздалось упругое «бац!» и тут же треск – сиденье лопнуло от удара, разойдясь на две половинки. И без того нетвёрдо стоявший на ногах, парень в камуфляже покачнулся и рухнул на деревянный настил, как подрубленное дерево. Худой жилистый старик навалился сверху, со всей силы всадив локоть в живот. Парень хрипло взвыл, попытался ударить в ответ… Мужчина обеими руками вцепился в его кулак с гранатой и яростно заломил парню кисть. Новый хриплый вопль… пальцы у парня растопырились и граната увесисто шмякнулась старику в ладонь. Тот оттолкнулся локтями и коленями – новый вопль парня! – вскочил… шаг, второй, вот он уже возле ограждения… Быстрый взгляд, мазнувший по поверхности озера… и граната, лихо вертясь, полетела в воду.

Мать упала, подгребая под себя малыша.

– Раз… Два… Три… Четыре… Пять… – принялся громко отсчитывать старик… и неимоверное облегчение начало проявляться на его лице, проступая алыми пятнами и крупными каплями пота. – Учебная… – он хрипло, с оттяжкой выдохнул…

Фонтан брызг взмыл над озером: литры и литры воды, будто пытающиеся дотянуться до небес и тут же рассыпающиеся ажурными веерами. Следом ухнул тяжёлый, оглушительный звук… Бабах! Точно громадной дубиной шарахнуло. Шшшарх! Вода ухнула вниз, вскипела, расходясь беспорядочной волной. Плывущий неподалеку водный велосипед подбросило, пронзительно закричали люди. Сильно и зло, будто плетью, по террасе кафе стегнуло брызгами. Хозяйка кафе завизжала, глядя на капли воды, на потемневших досках террасы так похожие на кровь.

– А-а-а! Что это? – С озёрного пляжа доносились крики, плач детей.

– Езус, Мария, Иосиф! – Только что спасший всех старик прижал руку к груди под рубашкой, точно пытаясь удержать норовящее сбежать сердце.

– Ой лишенько! Валідолчику… Я зараз! – Хозяйка нырнула за стойку…

Удар сцепленными в замок пальцами обрушился мужчине на голову, и он молча, без единого звука рухнул наземь.

– Сам небось цыганча, что за них заступаешься! – сквозь зубы процедил парень. – Вон, чернявый, хоть и старый! А может, жид? Ничего, с цыганами разберёмся и за вас примемся! Где одни, там и другие! – Он занес ногу для удара.

Вылетевшая из-за стойки кастрюля врезалась ему в спину. Парень полетел вперёд, удержался, упираясь руками в стол.

– Ах ти ж! А я у потилицю цілила! – разочарованно охнула тётка за стойкой. – На тобі ще! – сверкнув на солнце, в него полетел целый пучок вилок. – Та ще! – В полёт отправилась тарелка, разлетелась вдребезги об угол стола, за ней нож, на лету перевернувшийся и… свалившийся парню на голову, саданув рукоятью по макушке. – Ага! – Тётка схватилась за бутылку на стойке, не переставая пронзительно, надрывно орать: – Рятуйте, люди! Вбивають![7]– Бутылка разлетелась вдребезги у ног парня, брызнув в лицо стеклом.

– А если б попала? – хватаясь за лицо, с какой-то совершенно детской, недоумённой обидой завопил он.

Сквозь распахнутые двери кафе донеслись приближающиеся крики и топот множества ног.

– Вы мне за всё ответите! – Парень попятился и не столько перепрыгнул, сколько перевалился через ограду террасы, прямо в воду. Побежал вдоль берега, гулко плюхая тяжёлыми ботинками по воде.

– Тикає! – Тётка бросилась к ограде.

– Мама! – Придавленный телом матери пацанёнок не плакал, а только сдавленно постанывал: – Тяжело!

Его мать шумно вздохнула… и откатилась в сторону, подметая пышными чёрными волосами доски террасы. Поднялась на четвереньки – руки в локтях то и дело подламывались. И поползла к лежащему на полу старику.

Парень бежал. Вода из-под берцев разлеталась во все стороны, то и дело плюхая в лицо, и тогда он судорожно слизывал её, чтобы хоть как-то освежить пересохшие губы. Грудь его судорожно ходила ходуном, но останавливаться было нельзя – позади слышались крики преследователей. Его гнали как… дичь, и за что? Что он такого сделал-то?

По улочке, застроенной мини-гостиницами и коттеджами, он кинулся прочь от пляжа.

– Ой! Ой! – завопила бабка на велосипеде, когда он вынырнул прямо под колёса. Велосипед повалился набок, из корзины на багажнике сыпанули укутанные в целлофан пончики и покатились, подпрыгивая на дороге румяными бочками. Он наступил на один – черника брызнула из раздавленной сдобы, поскользнулся, выправился и побежал дальше, слыша, как за спиной ругается и причитает старуха. Так ей и надо! Чтоб не была… Чтоб не была, в общем!

– Вы у меня ещё попляшете… – Он метнулся через шоссе.

Несущийся прямо на него фургончик разразился длинным пронзительным гудком – сквозь лобовое стекло он успел увидеть широко распахнутые глаза водителя. Тот отчаянно закрутил руль, фургон завертело, поволокло поперёк дороги, идущая за ним легковушка принялась яростно тормозить – её нос целился фургончику в борт.

Парень перемахнул дорогу и, пробивая подлесок, ворвался в лес. За его спиной послышались удар, скрежет металла и крики.

– Нечего было за мной гоняться! – Он побрёл меж стволами, путаясь в подлеске. Зыбкая болотистая почва подавалась под ногами, будто укачивая, сорванное дыхание восстанавливалось, но злость одолевала всё сильнее. Сквозь затуманенное сознание начинали пробиваться неприятные мысли. А ведь и арестовать могут… Типа, нападение… Хотя это вовсе не он гранату кинул, а тот старик! Вот чего он полез, спрашивается? Сидел бы тихо и было б всё нормально! Разнесло б их всех – и никаких свидетелей! А теперь в полицию попрутся, клуши… Будто бы он и правда цыганскому щенку гранату за пазуху сунул… А ведь его мамаша скажет, что сунул бы…

Дела застопорятся… Он же по делу приехал! Важному! А теперь…

– Ничего… разберёмся… – Он вытащил мобильник и торопливо набрал сообщение. – Пусть и они покрутятся… Если хотят свою долю… Пить-то как хочется!

На широком листе папоротника ещё поблескивали оставшиеся после утреннего дождя капли. Он встал на четвереньки, тут же начав погружаться коленями в проседающую землю. От неловкого движения лист качнулся и капли посыпались с него. Парень взвыл… и принялся торопливо облизывать мокрый лист, царапая язык жёсткой кромкой.

– Вылизываю тут… как животное… А эти там кофеёк попивают… Они у меня ещё попляшут! – И он ринулся через лес к одному ему известной цели.

Когда-то тут была поляна, а ещё раньше – дом, большой, судя по проглядывающим то тут, то там остовам стен. Сквозь пустые проёмы окон торчали ветки деревьев. Парень наклонился, копошась у основания уцелевшей стены и непрерывно бормоча:

– Вы у меня все… Я вас… Узнаете ещё… О! – Что-то негромко заскрипело, лицо его на миг прояснилось…

– То ты шуцмана Слепчука внучок? – Голос казался шелестом ветра, настолько вкрадчиво и тихо он звучал.

Парень судорожно дёрнулся… заозирался… и замер, заметив наконец среди сумерек и нависающей листвы тёмную тень у ветхой стены.

– Говоришь, с одними разберётесь, за других приметесь? Давненько не слыхать было этих слов… достойный внук достойного деда!

– Ты кто… Тебе чего… – срываясь на визг, завопил парень и вдруг резко выпрямился, сжимая в руке пистолет. Сквозь сумерки тускло блеснула воронёная рукоять.

Гулко ахнул выстрел, судорожно закачались лапы сосен, роняя иголки и брызги дождя. И всё стихло.

В то же самое время

Глава 1

В лесах под Ковелем

«– Есть ли надежда раскрыть эту цепочку ограблений?

– Горячие точки всегда были ареной деятельности преступных групп. В охваченном войной регионе новые люди появляются, тут же уезжают – у сил правопорядка нет возможности…»

– У нас же отпуск… – Отец укоризненно поглядел на радио и сдвинул рычажок. Голоса замолчали. – Вы гляньте, сосны какие! У, лапищи! А запах!

Старенький «жигуль», погромыхивая, как ведро с болтами, и время от времени плюясь дымом из выхлопной трубы, катил по шоссе. Тёмные, всё больше хвойные, деревья из машины казались пушистой стеной.

– Поставим палатку, накачаем байдарку… На обед рыбы наловим, говорят, тут угри водятся вот такенные! Если ещё закоптить – пальчики оближешь. На уху мелочи натаскать вообще запросто. Как-нибудь на рассвете можно за раками сходить. А за десертом – в лес! Черники наберём! – Он покосился в зеркало на оккупировавших заднее сиденье младших сыновей.

Недовольно поморщился, заметив быстрые взгляды младших в затылок сидящему рядом с отцом старшему. Когда твои собственные дети, прежде чем среагировать на слова родного отца, смотрят, как на них реагирует… другой твой собственный ребёнок, это… злит. Сильно.

– Черники, говорю, наберём! – повысив голос, повторил отец.

– Что? – Сева вздрогнул. – А, черника… Ну да, один раз сходить можно. В случае чего, корзиной по башке – это не больно.

– Да и не один раз сходим! – автоматически выпалил отец.

– Не, на второй раз они винтарь возьмут, – меланхолично объявил Сева.

Сзади хихикнули.

– Какой ещё… Ты о чём?

– Ягодный бизнес у местных – самый раскрученный. Если не считать, конечно, продажу рыбы, раков и сдачу комнат и лодок внаём. Если здешние тётки, которые каждое утро чернику собирать выходят, нас во второй раз на своих… ягодных местах поймают, корзиной по башке мы не отделаемся, могут стрелять. Говорят, были случаи в прошлом году, «ягодные войны». – Сева искоса посмотрел на отца… и опять вздохнул, на сей раз тяжёло. Возражать не надо было. Тем более упоминать запретное слово «бизнес».

– Бизнес… – голосом колким и неприятным, как булавка в трусах, повторил отец. – Ты считаешь нормальным, что люди стреляют друг в друга из-за ягод?

«Не из-за ягод. Из-за бизнеса», – ужасно хотелось поправить Севе. Но тогда с надеждой провести неделю на озёрах в мире и согласии можно прощаться.

– Неважно, что считаю я, – неловко пробормотал он. – Важно, что считают те, у кого есть винтарь.

Сзади захихикали снова, а отец сжал руль так, что аж «жигулёнок» рыскнул по трассе.

– Для большинства людей деньги не дороже человеческой жизни! Так что никаких, как ты выражаешься, винтарей у местных нет, и никто тут не стреляет в лесу из-за ягод.

В глубине леса грохнуло. Звук выстрела отчётливо и гулко донёсся сквозь открытое окно, заставив младших сперва пригнуться, а потом приникнуть к окну, толкаясь локтями и отпихивая друг дружку.

– А ну сели на место, быстро! – скомандовал отец.

Младшие неохотно отлепили носы от окна и уселись рядком, недовольно косясь на два одинаково напряжённых затылка: отца и Севы.

– Никакой это не выстрел! – отрезал отец.

«Выстрел», – Сева кивнул сам себе. Если уж пули время от времени свистят над твоей собственной головой, звук настоящего выстрела от «выстрела» из выхлопной трубы как-нибудь отличишь.

– Или местные охотятся… – уже менее уверенно пояснил отец.

– Значит, винтари у них всё-таки есть? – въедливо поинтересовался Славка.

Это он на отца злится: тот опять не разрешил работать в Севином ларьке с мелочовкой в холле одной из городских гостиниц. В этом году Славке исполнилось двенадцать – как самому Севе, когда он тот ларёк открывал! И нормально, между прочим, зарабатывал, пока вместе с боевитыми близняшками Муркой и Кисонькой Косинскими, компьютерным гением Вадькой Тихоновым, его младшей сестрой Катькой и белым гусем со сложным именем Евлампий Харлампиевич не ввязался в первое детективное расследование. Расследование оказалось успешным и принесло неожиданно большие деньги – вот тогда и пришлось искать себе замену за прилавком. Кто-то же должен был следить, чтоб детективное агентство «Белый гусь» не разорилось! Платить Саляму, двухметровому бородачу, которого в городе считали владельцем агентства. Переводить долю от прибыли шестому, самому загадочному из компаньонов, с ником «Большой Босс», о котором остальные компаньоны не знали ничего, кроме того, что его родной язык – английский. Такая загадочность не печалила Севу, зато приводила в ярость рыжую Кисоньку. Вот как можно втюриться в виртуальную личность, которую не то что ни разу не видела, а даже не знаешь, существует ли такой человек на самом деле?! Рыжую понять не легче, чем собственного отца. С ней он хотя бы видится чаще! А то утром в школу, потом в агентство, а когда домой… от дела зависит. Приходишь – все уже спят, уходишь – все ещё спят, а по выходным… по выходным надо бежать проверять ларёк, потому что за прилавком посторонний человек, а не родной брат Славка! А всё отец!

Отец работал много. Только вот работать и зарабатывать – разные вещи. Маленькая фирмочка, делающая красивые кованые ограды и неубиваемую садовую мебель, когда-то процветала. Но потом один кризис, другой, и железному кружеву ворот владельцы особняков стали предпочитать две бронированные плиты встык. Время, до того как Севка взял содержание семьи на себя, он даже вспоминать не хотел. И время сразу после – тоже. Отец не принял. Точнее, не так. Совсем не принять он не мог: ему ведь тоже не нравилось выслушивать: «Все сдали, один вы не сдали!», когда в классе – в трёх разных классах! – собирали деньги, и видеть сыновей, донашивающих ботинки за соседскими детьми. Но пережить, что главный добытчик в семье не он, а старший сын – этого отец принять не смог. Баталии, которые гремели вокруг первых Севиных денег, до сих пор ночами снились. Потом всё стихло и установилось что-то вроде нейтралитета. Молчаливо-вооружённого. Сева оплачивал необходимые расходы, отец следил, чтоб дальше необходимого дело не заходило. Поэтому велик и ролики у Славки с Вовкой были одни на двоих, а в отпуск они ехали с байдаркой и палаткой. Хотя Сева ничего не имел против – лодочные походы он любил и всегда был за разумную экономию. Например, манеру семейства Мурки и Кисоньки таскаться на самолётах по пятизвёздочным отелям то в Испании, то во Франции, то как в этом году – на Шри-Ланку Сева считал дурью и расточительством. Он и на Шацких озёрах отдохнёт не хуже. Лишь бы тихо, спокойно и никаких выяснений отношений!

«Поэтому мы не будем сейчас ничего обсуждать!» – Сева выразительно покосился на среднего брата через плечо, очень надеясь, что тот проявит элементарную телепатию – и быстро заткнётся!

Проявил. Насупился и мрачно уставился в окно.

Младший Вовка повертел головой и звонко объявил:

– Писать хочу!

– Потерпи, тебе не пять лет. Скоро приедем.

– Мы едем в лес! – так же звонко отчеканил Вовка. – Тут тоже лес! Какая разница, под какой ёлкой я пописаю?

– Там ещё озеро! – не отрывая взгляда от окна, хмыкнул Славка.

– Да что вы, сговорились спорить со мной? – Отец хлопнул ладонями по рулю… и тут же снова торопливо вцепился в руль и дёрнул машину в сторону. Старая облысевшая резина со скрежетом прошлась по асфальту, выхлопная труба шарахнула клубом чёрного дыма, машину занесло боком, и она остановилась, развернувшись поперёк дороги.

Класс! Отдых начинается, просто зашибись!

– Я ж казав, знак залишити, аж поки всі не пороз’їздяться, а ви що?! Не поліціанти, а бовдури якісь![8] – прокричал громкий мужской голос.

– Пал Андреич! Вы, конечно, человек уважаемый… Но попрошу не орать на представителей власти! Только пришли и сразу…

– Та на вас не орать, вас пороть треба! – Рядом с отцовым окном появилась физиономия, изрезанная морщинами так, что походила на кору старого дуба. Буйная грива тёмных, лишь едва тронутых сединой волос торчала дыбом. Старик заглянул в салон. – Как вы тут? – Увидел вцепившихся друг в друга мелких на заднем сиденье и жалостливо сморщился, так что одна морщина наползла на другую. – Дети в машине! Чуете, идиоты? Чуть дети из-за вас не забились! – проорал он в сторону.

– Ничего, – слабым голосом ответил отец, нашаривая застёжку ремня безопасности. – Обошлось всё. Вовка… Иди куда тебе там надо. Славка, присмотри за ним.

– Он не маленький! Я не маленький! – одновременно выпалили Славка и Вовка: один хмуро, второй возмущённо.

– Я что сказал! – прикрикнул на них отец. – А я пока разберусь, что тут… – И он полез из машины. Сева торопливо выпрыгнул с другой стороны.

На дороге сгрудились автомобили. Собственно, уже не сгрудились, машины уже разъезжались, медленно просачиваясь мимо сдвинутого к обочине… кома железа. Крытый фургончик со здоровенной вмятиной в борту – рваное железо выгибалось острыми краями внутрь. Рядом «БМВ» со смятым в гармошку капотом, казалось, машина недовольно наморщила нос… и поджала хвост, потому что багажник тоже был свернут на сторону. Перекошенный «Форд» завалился на два колеса – и для него удар «БМВ» в зад не прошёл даром. А ещё… Машины… и дорога… и всё вокруг было залито чем-то тёмным… и белым… точно сбившаяся по краям тёмных луж пена…

– Вот и эти так же не слушаются! – глядя вслед несущемуся к деревьям Вовке и хмуро волокущемуся за ним Славке, прокомментировал старик. – Но ваши хоть маленькие, а эти оболтусы здоровые форму понадевали, а знак, что авария, оставить, пока дорога до конца не расчистится, им ну никак!

– Пал Андреич, хватит уже! – бросил пробегающий мимо полицейский.

– Ничего не хватит! – крикнул ему вслед старик. – Вам того, что уже есть, мало, ещё захотелось?

Тёмное на дороге была кровь – Сева вдруг понял это ясно и отчетливо.

– Э, хлопче, ты чего сбледнул? Куры то! Куры! – На плечо Севе легла морщинистая, но очень даже крепкая рука. – Бачишь, перья! – Старик принялся тыкать пальцем в то, что Сева принял за пену. – Фургон курей вёз, вот они и того… пострадали. А люди живые! Тут хоть и трасса, а деревня рядом, вот и подтормаживают, ну и подушки безопасности сработали, хиба що водителя «БМВ» стеклом посекло, но докторша со «Скорой» сказала, обойдётся всё. Хотя, я тебе скажу, курей тоже жалко. Не заслуживает порядна кура, чтоб её колесами давили из-за всякой мрази… извиняйте, конечно, пане, що я при хлопчике…

– Пал Андреич! – Рядом остановился молодой парень в полицейской форме. – Прекратите немедленно! Выбалтывать на дороге тайну следствия…

– Тайна, яку вся деревня знает! – фыркнул старик.

– А… что тут произошло? – наконец сумел вклиниться отец.

– Та че ж – тайна следствия! – снова фыркнул старик. – Один товарищ… который нам совсем не товарищ… дорогу удачно перебежал. Для него удачно, а другим-прочим, как видите, не свезло, – он кивнул на разбитые машины. – Павел Андреевич, будем знакомы! – Старик протянул пятерню.

– Алексей Степанович! – Отец ответил на рукопожатие. – Сын мой, старший – Всеволод. А… – он огляделся, – …где-то там, в кустах, ещё Святослав и Владимир.

– Хорошие имена! – одобрил старик. – А мама ваша где?

– Умерла наша мама, – ответил отец, и старик сразу посерьёзнел:

– Извините. Сдуру ляпнул, не подумал.

– Ничего… Давно уже…

– Ну да… А сюда? Отдыхать? – нарочито весёлым тоном подхватил Пал Андреич. – Так, може, к нам? Внучка базу отдыха держит, комнаты на любой кошелёк: двухместные, трёхместные, с душем и без, кухонька отдельная имеется, или можно в кафе питаться – тоже наше, всё вкусное, свежее…

А ещё говорят, что Севкино поколение поведённое на деньгах, а древние люди вроде этого дедка думали исключительно об идеалах. Хотя, может, для деда идеал – годовая выручка его базы отдыха? Сева хихикнул.

Отец одарил его хмурым взглядом и покачал головой:

– Спасибо, но мы с палаткой.

– А вот это зря. – Физиономия старика мгновенно посерьёзнела. – Во-первых, дожди. Каждое утро льёт, климат такой. Палатку подмочит, дети попростуживаются… та шо там дожди – у нас тут и справжние ураганы бывают, деревья выворачивает, электроопоры сносит, прям как партизаны в войну! Вижу, не верите, пане, а напрасно, я тут змалычку живу, и мамця тут жила… – Он вдруг мимолётно помрачнел – точно тучка пробежала и тут же исчезла. – Спать ляжете, а посреди ночи сорвёт палатку, да и очутитесь под ливнем, да гром, да молнии… А поставите вы её где? – не желал сдаваться Пал Андреич. – Почвы болотистые, под ногой качаются, чисто водяной матрас.

На края джинсов у старика и впрямь налипли зелёно-коричневые комья то ли земли, то ли грязи, а может, и болотной жижи.

– Как с вечера ляжете, так и подтапливать начнёт: к утру лужи на одеяле, пиявки в спальных мешках! А где не болота, так там мы, извиняйте, сами свои дома ставим, для палаток места нет. Хиба шо прямо на автостоянке? – Старик усмехнулся.

– Разберёмся, – мотнул головой отец, поглядывая на последние машины из перекрывшей шоссе пробки, пробирающиеся мимо полицейского заграждения. – Ну где эти двое? Ехать пора, а то темнеет.

– Во-во, и где вы в темноте ту палатку поставите? – не сдавался Пал Андреич.

– Схожу посмотрю, где они там застряли, – буркнул Сева. С братцев станется, сделав дело, подобраться к изломанным в аварии машинам и засесть там, подглядывая за суетящимися полицейскими. Да и наблюдать, как дедок пытается завербовать отца в клиенты, а тот не сдаётся, прям как пионер-герой в войну, ему совершенно не хотелось. Плата за комнату в отцовский бюджет не вписывалась, а заплатить самому… Сева ещё не сошёл с ума! В лодочных походах командовал отец, это было время его полной власти, полной ответственности и возвращения к роли главы семьи. А Севе на каникулах хотелось только одного – спокойствия. Когда весь рабочий год в тебя то стреляют, то взорвать пытаются, на отдыхе хочется спать, есть и ни за что не отвечать. Он так устал, что даже по ребятам скучать не будет: ни по Кисоньке, ни по Катьке… Хотя при чём тут Катька, вот глупости, скучать по этой мелкой, он Вадьку имел в виду, просто случайно так подумалось.

Заложив широкий круг, Сева обошёл разбитые машины и даже в кустах около них пошарил.

– Парень! Что ты тут делаешь? – Всё тот же строгий молодой полицейский смотрел на него, придерживая рукой расстёгнутую кобуру, точно готовясь выхватить пистолет.

«Да я опасен!» – мысленно сам собой восхитился Сева, а вслух буркнул:

– Братьев ищу.

– Ищи там, где ты их потерял, – отрезал полицейский. – А тут нечего любопытствовать.

«Мог бы и помочь», – опять же мысленно проворчал Сева. Хотя любопытные местных полицейских, наверное, совсем достали: вон дедок Пал Андреич на ментов орёт, будто он тут и мэр, и шеф местной полиции разом. Но где же всё-таки мелкие? Кажется, в лес они заходили здесь… А потом штанами за ёлку зацепились, никак отцепиться не могут? Сева нырнул под сосновые лапы, шаг – и на него разом, точно плотная ткань на голову, обрушился сумрак. Стволы, толстые и тонкие, напоминали беспорядочную решётку, то проступающую сквозь темень, то снова растворяющуюся в ней. Пара шагов назад, и он снова на шоссе, но казалось, что стволы сосен плотно сомкнулись за спиной: «Не выпусссстим! Не уйдёшшшь!» Ветки качнулись с тихим шелестом, осыпав его каплями, оставшимися от утреннего дождя. Севу передёрнуло: от холода, только от холода, неприятно, когда ледяная капля падает за шиворот и катится по позвоночнику, как по дорожке. А бояться тут нечего. Он сделал неловкий шажок вперёд. И правда, земля под ногами качается, как водный матрас – хлюп-хлюп! Ещё шаг… Ничего не видно, так и на сук напороться можно.

– «Сынок, где твой глазик?» – спросит папа… – нашаривая мобилку в кармане ветровки, пробормотал он и писклявым детским голосочком сам себе ответил: – На веточку наделся, висит там и моргает! – Провёл по сенсору – яркий луч фонарика метнулся меж ветвей.

Скрюченный, как лапа монстра, и острый, как копьё, сучок торчал в миллиметре от Севкиного глаза!

– Всё-таки есть у меня чутьё… какое-никакое… – Замерев и почти не дыша, парень моргнул раз… другой… и аккуратно-аккуратно отвёл голову в сторону. Опустил луч фонарика вниз…

– Глазик моргает… Ну и воображение у тебя, Севка! – прохрипел распростёртый на земле Славка. – На голову мне не наступи, пожалуйста… – Он сплюнул лезущую в рот тину. И ещё глубже ушёл в полужидкую землю.

Его вытянутые вдоль собственных ушей руки уходили в затянутое слоем ряски болотное «оконце» меж стволами деревьев, а пальцы намертво вцепились в капюшон Вовкиной ветровки, удерживая младшего брата над чёрно-зелёной жижей.

– Так получилось, – прошептал Вовка, испуганно глядя на Севу.

Мгновение Сева глядел на них… и сделал шаг назад. И второй. Увидел, как в одинаковом ужасе глаза братьев распахиваются широко-широко…

«Вот дурачки!» – подумал он, цепляясь ногой за ствол сосенки… и рывком выдергивая широкий кожаный ремень из джинсов.

Глава 2

В лесах под Ковелем, но раньше

– Блуп! – Чёрный пузырь выдулся над жижей и лопнул у самого уха, и даже бульканье его звучало издевательски. Вроде как «держитесь, цепляйтесь, всё едино мои будете!».

– Т… товарищ комиссар! – прозвенел отчаянный детский голосок, и на словно плавающем в болотной жиже лице распахнулись полные ужаса глаза. – Вы должны меня бросить! Вы наш командир, ваша жизнь гораздо ценнее…

– Молчать, боец, блуп! Замри! – простонали в ответ – казалось, что отвечает соседняя кочка. Только если очень внимательно присмотреться, можно было различить, что никакая то не кочка, а ещё одно лицо: над чёрной поверхностью трясины виднелась запрокинутая голова – болотная жижа уже подступила к самому рту, – да ещё держащаяся за жердь рука. Вторая рука вцепилась в скользкий от тины ворот, удерживая над болотом второго человека – поменьше и полегче. Может, только поэтому они оба ещё оставались на поверхности. А может, потому, что старшего и более крупного тоже держали. Протянутые руки третьего были полностью залиты болотной жижей, но ясно, что он успел ухватить тонущего под мышки. И теперь отчаянно держит, не в силах сдвинуться ни туда, ни сюда – поросшая травой земля оказалась коварной и проседала под распростёртым на ней телом, с довольным чавканьем втягивая его в себя. Медленно, вкрадчиво. Трясина не торопилась.

– Чуешь, пионерия, не агитируй в болоте за советскую власть! – поворачивая голову, чтоб жидкая земля не лезла в рот, проворчал этот третий.

– Если сейчас скажешь, что бога нет, я тебя сам утоплю! – злобно простонал ещё один голос. Четвёртый в безумной людской цепочке тоже лежал на животе – единственный, кто и впрямь остался на твёрдой земле и даже в относительно устойчивой позиции: ноги его обхватили тонкий ствол растущей на кочке сосенки, а пальцы намертво, до белизны вцепились в щиколотки товарища. Рядом валялась брошенная жердь.

Глаза первого, мелкого, утопленника сверкнули непримиримым огнём… но он промолчал. Топь булькнула предвкушающе.

Понять, что тут случилось, было несложно: четверо след в след шли по болоту, прощупывая жердями себе путь, пока один злым случаем не соступил с тропы, тут же ухнув в трясину по самую маковку. Сдаётся, тот, кого назвали «товарищем комиссаром», попытался поймать его за ворот, но ненадёжная тропа под двойной тяжестью подалась… и в болоте оказались двое. Бросившиеся на помощь товарищи успели удержать этих двоих над трясиной… но и только.

– Так, панове, а что это мы разлеглись?! – пробормотал третий. – Я понимаю, что за грязевые ванны в Баден-Бадене анемичные панны великие гроши плотют, но так то же не та грязь, а вы не те панны! Гей, хлопче… – Он дёрнул ногой, показывая, к кому обращается. – А отпусти-ка ты меня…

Вместо ответа пальцы на его щиколотке только сжались крепче.

– Не крои з себя дурныка! – на этот молчаливый ответ фыркнул он – от фырканья из-под носа вылетел фонтанчик мокрой земли. – Сразу не потону, да и этих двух шлимазлов удержу, а ты давай с жердинами туда – пионерию вытащишь, комиссара вместе как-нибудь…

– Понял, дядь Йосип! – Пальцы на щиколотках медленно, с усилием разжались. Цепляясь за сосенку, четвёртый поднялся. Вымазан он был меньше напарников, можно было понять, что это паренёк лет пятнадцати или даже постарше, просто изрядно поголодавший, а потому тощий. Облепленная грязью и тиной одежда с чужого плеча болталась на нем, как на пугале. На носу криво сидели покорёженные очки с битым стёклышком. Парень провёл по ним рукавом, пытаясь отчистить, только растёр грязь, плюнул, подхватил сразу две жердины – и запрыгал. Прыжок – перемахнуть через обманчиво-зелёную «лужайку», ухватиться за деревце, прижаться к нему всем телом, переждать, пока перестанет качаться потревоженная земля, и снова – прыжок! Лишь бы жерди не уронить. Не уронил. Уже за третье деревце он снова уцепился ногами и аккуратно улёгся поверх коварной зелени. Земля под ним качнулась – туда-сюда, будто люлька младенца. В груди полыхнуло ужасом – точно сразу и жаром, и холодом обдало, а в руки и ноги словно что-то толкнуло: вскочить, бежать, не оглядываясь! Он не может помочь, только сам пропадёт!

– Не тот я гусь, чтоб драпать! – Парень до крови закусил губу, чтоб болью перебить ужас.

– Он за помощью… – жалобно простонали из болота.

– Сказано тебе молчать, пионерия! И не вздумай тут выступать, что комиссара первым вытягивать надо. Тяжеловат комиссар, не вытянет. Давай, хлопче…

Парень попытался кивнуть, ткнулся физиономией в грязь… и почувствовал, как погружается. Давя новый приступ паники, начал медленно, аккуратно выдвигать жерди вперёд. Вот они с шелестом скользнули по зелени, вот разрезали чёрную воду болота.

– Тяни руку, боец! – Приказ стегнул хлыстом, жижа на миг вспучилась, чёрная рука рванулась из болотного плена… пальцы схватили воздух возле самой жердины… Короткий вскрик… и едва отделившаяся от толщи болот чёрная фигура канула вниз, в жадно, со свистом засасывающую топь!

– А-а! Блуп! – И снова… – А!

Точно подброшенная, чёрная фигура возникла снова, руки отчаянно вцепились в жерди, и она поползла… из судорожно раззявленного рта текла болотная жижа, а из глаз – слёзы!

– Товарищ комиссар! – взвыл Йосип – от толчка комиссар разом ухнул в топь, только руки ещё хватались за плавающую поверху жердь. Вцепившегося ему в ворот Йосипа поволокло следом, с головой окуная в вонючую воду.

– Товарищ комиссар! – Парень рванул спасённого к себе, тот врезался ему головой в грудь, и оба отлетели, со всей силы приложившись об дерево. Сверху посыпались иголки. – Товарищ…

Чёрная вода покрылась мелкими пузырями… над ней ещё раз мелькнуло лицо комиссара и…

Шум белых крыльев походил на рокот взлетающего самолета. Громадная белая птица пронеслась над водой… и на тонущего комиссара упала верёвочная петля.

– Он вернулся! Вернулся! – отплёвываясь от грязи и тины, прохрипел спасённый.

Прямо по трясине… прошлепали высокие сапожки. И конец верёвки полетел парню в лоб.

– Тьяните! Szybko!

Парень мгновенно захлестнул верёвку вокруг ствола сосенки:

– И-и раз… и два… – Кольцо верёвки елозило по стволу, заставляя сосенку трястись и крениться.

Неизвестный спаситель уже метнулся к Йосипу, за волосы вздёргивая его голову над водой…

– Nie zatrzymac się![9] Тьянить! Тьянить, гайда! – раздался звонкий девчоночий крик…

– Ауххх! – Верёвка натянулась до упора, до звона. Мышцы на руках взвыли от боли, но парень рванул раз, и ещё раз, и ещё, повис всем телом, чувствуя, как рядом добавляет свой малый вес его товарищ…

Трясина разочарованно чмокнула. Чёрная жижа расступилась, потекла с лица и плеч комиссара, и тот, ухватившись за верёвку, принялся судорожно перебирать руками, выволакивая себя из топи.

– Ахххх, чё-ё-ё-рт… – под тяжестью верёвка рванула у парня из рук, срывая с ладоней и корку грязи, и живую кожу. Он с воплем упёрся подошвами в ствол… и сам чуть не заплакал, когда на пятачок суши, кашляя и задыхаясь, выползло жуткое болотное чудище.

А рядом, медленно и величественно, опустился здоровенный, аж сияющий на фоне болотной грязи… белый гусь.

– Товарищ комиссар! – Мелкая «пионерия» с истошным рёвом кинулась на «чудище», обхватив его обеими руками, разом с тиной, грязью, землёй и всем прочим. – Товарищ Гусь! – с таким же радостным воплем попытался обняться с гусем, но тот предупреждающе гоготнул и дёрнул шеей, уворачиваясь от чёрных рук.

Парень судорожно выдохнул и без сил привалился к сосенке.

– А вам нравится тут льежать? Задкуйте, пане, задкуйте!

– Задкую, панночка, как есть задкую! Задом кверху! – согласно бормотал Йосип, и действительно «задкувал» – изрядно оттопырив зад, медленно, на четвереньках, отползал от трясины. Дополз до сосенки, обхватил её обеими руками, прижался и затих.

– Швабы в первшый раз сказали правду? Советские партизаны – страшные чудища? – протянул девчоночий голос.

– Да брешут як завжды, не верьте им, панночка! – пробормотал Йосип.

– С чего вы взяли, что мы – советские партизаны? – с трудом приподнимаясь на локтях, прохрипел комиссар.

– Матка Бозка, если вы, пане, не рейхскомиссар Эрик Кох[10]… так я и не знаю, у кого ещё тут есть комиссар! – ехидно ответила она.

– У бога матери нет! – звонко провозгласил младший из их четвёрки.

– Жалко боженьку… сирота горькая… – все ещё тяжёло дыша, прошептал Йосип.

– Бога просто нет! Каждый учившийся в школе человек знает… – звонко продолжал младший…

– Что надо соблюдать конспирацию и не болтать лишнего… даже когда тонешь в болоте! – рявкнул комиссар. – Вы с Йосипом у меня из нарядов по лагерю до конца войны не вылезете!

– А чего Йосип-то? – немедленно возмутился тот. – Я товарища комиссара только шлимазлом назвал, а на это, извиняюсь, звание у Советской армии монополии нет!

– Оуфффф! – длинно выдохнул комиссар, приподнимаясь на четвереньки, – из карманов его шинели потекла болотная жижа. – Замолчите уже! Брали бы хоть пример, вот, с барышни…

Привалившийся к сосенке парень наконец поднял голову и попытался сквозь скособоченные на носу очки рассмотреть ту самую барышню… панночку… что так вовремя пришла им на помощь. Не увидел сквозь заляпанные стёкла ничего, в ярости сдёрнул очки с носа… и уткнулся во что-то белое, туманное…

– Беритье, беритье! Идти по болоту, ничьего не видя…

Перед носом у него висел платочек. Белый. И даже с кружевом.

«Сама напросилась… панночка!» – Грязными руками парень схватил платок… и принялся яростно тереть стёкла. Нацепил кое-как отчищенные очки на нос, покрутил платок, почему-то испытывая и злобное удовольствие при виде враз переставшего быть белым кусочка ткани, и одновременно какую-то смутную жалость… и уставился на их спасительницу.

И тут же поймал себя на том, что трёт платком руки.

Вот как можно на болотах быть такой… щеголихой? На пришедшей им на помощь девчонке красовались тёмные шаровары и охотничья куртка, аккуратно подогнанная по фигуре. Конспирация и впрямь налицо, в смысле, что лица не видно – волосы вместе со лбом, рот и нос закрывал намотанный на голову тёмный платок. Насмешливо избоченившись и склонив голову к плечу, девушка стояла… прямо на трясине! И тонуть явно не собиралась!

– Это вроде надувных водных лыж, которые у нас в Белоруссии были? – вдруг выпалила замурзанная «пионерия», тыча пальцем в странные плоские платформы на ногах у девчонки. Уточнять, что ходить по воде на той отрыжке советского спорта всё равно не получалось, сразу вверх ногами переворачивало, а можно было только плавать, как на плотике, не стал. Пусть не думают, что своими доморощенными изобретениями могут удивить советских партизан! – Из самой Москвы прислали! – И приосанился, аж грязь посыпалась с надутых от важности щёк.

– Вы есть советские партизаны, – подвела итог их спасительница. – Комиссар Бринский[11], я полагаю?

– Дядя Петя. – Комиссар одарил младшего спутника таким взглядом, что тому, похоже, захотелось обратно в болото. – А это вот Йосип…

Девушка поклонилась. Нет, ну понятно, руку пожимать, по-товарищески, им сейчас никто не захочет, после топи-то, но чего ж вот так кланяться! Тоже… навроде беленького платочка на болотах.

– Тихоня… – продолжал комиссар, кивая на парня, а тот насупился, разглядывая пришлую девчонку неприязненно.

Лыбится сейчас небось! Под платком не видно, но он точно знал – лыбится! И ведь не объяснишь никому, что прозвище от фамилии, а вовсе не от характера. Конспирация!

– А это Стриж. – Комиссар… дядя Петя… кивнул на младшего из их четверки.

– Маленький потому что? – со своим чуть металлическим акцентом протянула девушка.

– Быстрый! – проворчал Стриж, отбил об колено добытую из грязи кепку и напялил на голову, занавесив лицо облепленным водорослями козырьком.

– А товарища Гуся вы знаете, – закончил дядя Петя.

– Он у вас дрессированный? – вскинулась девушка. – Он меня клювом за… за камизелку… за вот это… – Она подёргала край куртки, – …схватил и за собой повёл! Я вас совсем в другой место ждать… Не находилем… не нашла, если бы не он!

– Он у нас самый умный! – гордо объявил Стриж.

– Он с нами ещё с лета 41-го, – буркнул Тихоня. – Отец в Белоруссии служил, он остался, а нас эвакуировали. Немец наш эшелон и разбомбил. Мы с… со Стрижом по насыпи скатиться успели, а он следом за нами – так втроём в кустах и прятались, потом вместе на отряд товарища… дяди Пети набрели. Может, он и вовсе цирковой, мало ли кто в эшелоне ехал.

– Удивительно, что не съели!

– Его нельзя есть! – бурно возмутился Стриж и попытался снова обхватить гуся чумазыми руками. Гусь предостерегающе зашипел.

– Полезный гусь оказался, – вмешался дядя Петя. – Охранников от рельс выманивает, сам, без людской помощи! Перед носом у немцев ковылять начинает, ну а те до нашей гусятины охочи – давай ловить. А он между ними и так и эдак мечется, вроде как удрать пытается – ну пока те за ним, наши группы взрывчатку на рельсы и ставят. Так что за свой разбитый эшелон товарищ Гусь давно уже отплатил.

– А мы? Разве не отплатили? – немедленно влез Стриж.

– Ну как же без вас… – прокряхтел дядька Йосип и, цепляясь руками за сосенку, поднялся на ноги. – Вас-то, панянка, как звать?

– Так и зовите – Панянкой, – хмыкнула девушка.

«Не доверяет, значит», – насупился Тихоня. Они, конечно, тоже конспиративными псевдонимами представлялись, но они-то понятно – почему, а вот она… Про неё им ничего не известно!

– Ну что, панянка по имени Панянка, я вроде как уже на ногах, – хмыкнул Йосип. – Това… Дядя Петя, вы как?

– Готов! – Комиссар вскочил… точнее, попытался. Его повело в сторону, Тихоня торопливо подставил плечо. – Не сидеть же нам тут, на болоте, как собаке Баскервилей английского писателя Конан Дойла.

– Куда той собаке до немецких овчарок, – пробормотал Йосип.

Панянка в ответ кивнула… и пошлёпала по топи на своих «платформах».

– Эй! – разозленно заорал Тихоня. – Ты нас что… бросаешь тут?

Она оглянулась… По закутанному платком лицу ничего не понять, но ему показалось, глаза её блеснули насмешкой.

Белый гусь вдруг сорвался с места и, широко расправив крылья, полетел над болотом. Сговорились они, что ли?

Девушка наклонилась… и пролетающий над ней гусь подхватил в клюв что-то вроде… пучка водорослей. Развернулся на кончике крыла и полетел обратно, волоча эти «водоросли» в клюве… и выронил их прямо в руки дядьке Йосипу.

Топь шумно взбурлила, и из неё начало всплывать тёмное, длинное, кажется, даже заострённое, точно спинной гребень… Вода хлынула потоком… и над топью поднялась… узкая плетёная дорожка! Дядька Йосип потянул «водоросли», оказавшиеся концами насквозь мокрых верёвок… и тайная гать шлёпнулась поверх топи, снова подняв шумные брызги. Стриж, искренне считавший гуся самым умным существом на свете, без колебаний шагнул первым. Тихоня сглотнул, пытаясь пропихнуть колотящееся в горле сердце на место, и кинулся следом. Вода под ногой булькнула… и хлипкое плетёное сооружение ушло на глубину.

– Не стоять! – хлестнул злой окрик Панянки.

Орёт, прям эсэсовка! Она небось всю жизнь по здешним болотам, а он – человек городской! За два года в Белоруссии по лесам ходить научился кое-как, да и болот там немало… только всё равно не его это задача! Шаги комиссара… дяди Пети за спиной – единственное, что удерживало Тихоню, чтоб не повернуться и не рвануть прочь, подальше отсюда… и тут же завязнуть в болоте. А кто сказал, что польская девчонка их из болота выведет? Может, заманит, да и утопит! Мысль, что они и сами, без неё, отлично заманились и чуть не утопились, была с презрением отогнана. Не нравилась ему эта… Панянка. Хороший человек себя в паны не зачислит!

– Ты куда нас ведёшь? – окликнул он вышагивающую впереди Панянку.

– Пан не знает, куда шёл? – не оборачиваясь, откликнулась та.

– Тут панов нет! – немедленно отбрил Стриж, за что Тихоня испытал неожиданную благодарность. Тяжёлый человек, конечно, но положиться можно.

– Не́ма нико́го, не́ма с кем и разговаривать, – невозмутимо заключила Панянка.

– Поляки все друг друга панами да паннами называют, обращение у них такое, – хмыкнул дядька Йосип. – А уж какая пани сама пани, а какая пани служит пани – то, поди, разбери! Особливо ежели на болоте.

– Отставить разговорчики! – негромко проворчал за спиной товарищ дядя Петя.

Плечи идущей впереди Панянки дрогнули – похоже, она смеялась. Вот же ж… противная девка, а если те, к кому они идут, все такие… может, напрасно товарищ комиссар с ними договаривается? Тихоня невольно глянул через плечо, словно забоялся, что комиссар узнает его мысли. Одним нарядом по лагерю он тогда не отделается, чтоб знал, что решение тут принимает командование, а не рядовой боец.

А когда снова поглядел вперёд, Панянка уже отступила в сторону, пропуская их мимо себя. Тихоне потребовалось несколько бесконечно долгих мгновений, чтобы понять: они дошли! Дорожка закончилась! Нечеловеческим усилием удержавшись, чтобы не помчаться вперёд, сшибая Стрижа, он спрыгнул с гати на твёрдую… ну почти твёрдую землю. Панянка с помощью Йосипа ослабила верёвку, обёрнутую вокруг пня, и гать снова медленно ушла под воду. Пучок гнилой травы прикрыл верёвку.

– Почти дошли, – подтвердила Панянка и, шагнув меж деревьев… пропала из виду.

Тихоня ринулся за ней – если там засада, он успеет предупредить… и замер, глядя… на простирающееся перед ним озеро.

Лес выходил прямо к водной глади. От воды их отделял лишь пологий травяной склон. Озеро застыло в неподвижности, точно бледно-голубое зеркало в зелёной оправе – ни морщинки, ни ряби. Лишь белые облака медленно плывут, отражаясь в абсолютно прозрачной, просматривающейся до золотистого песчаного дна воде, да отражения облаков серебристыми нитями пронизывают стаи блестящих рыб.

– Петро! Тягни!

– Та тягну ж, хиба ні? – Рыбацкая артель, перекликаясь, волокла к берегу полные бьющейся рыбы сети – неподалеку, за изгибом озёрного берега, виднелось село, над крышами курчавился дым. На выступающем в озеро мысу стоял дом – словно игрушечный замок. Похожие на миниатюрные крепостные башни мезонины отражались в зеркальной воде.

– Красота какая… Прям как в кино! – выдохнул Тихоня.

– То так. В «Барбаре Радзивилл»! Крулева Речи Посполитой! – с явной снисходительностью к необразованному Тихоне пояснила Панянка.

– Как в «Трактористах»! Или в «Весёлых ребятах»! – Тихоня скривился, со щёк посыпались куски присохшей грязи. – Работают люди! – Он кивнул на рыбаков.

И вот как этим людям на глаза показаться – в таком-то виде?

Глава 3

Отдых на базе

– Ну и как мы теперь – в таком-то виде?

Отец растерянно смотрел на сыновей, выстроившихся перед ним по росту и… количеству грязи. Вовка – по плечи в болотной жиже, физиономия измазана и только на макушке чистый «пятачок». Славка – полностью, от носков кроссовок до лба, выпачканный перед и неожиданно чистый зад. И наконец, Сева, грязными руками сматывающий заляпанный тиной ремень.

– Как вы вообще могли туда влезть? – Отец сорвался на крик.

– Я не специально! – пробубнил Вовка. – Я отошёл, а оно прямо под ногами…

– Зачем было так далеко отходить! – Теперь это был наполовину крик, наполовину стон. – А ты? – Он перевёл взгляд на Славку. – Ты должен был за ним следить!

– Я следил, – сквозь зубы процедил Славка.

– Ты должен был его подстраховать!

– Я подстраховал, – теперь Славка уже почти рычал. И следил, и подстраховал – успел же он поймать мелкого, прежде чем тот ухнул в болото! Поймать и удержать.

– Надо было звать меня!

– Мне нужно было его выпустить: пускай тонет, пока я за тобой бегать буду? – завопил Славка. – Кричать отсюда бесполезно!

– Не смей на меня орать!

Сева вздохнул, глубоко-глубоко, тяжко-тяжко. Славке отцовские крики кажутся несправедливыми. А сам Сева… Сквозь хитрое зеркало между рабочей и парадной комнатами детективного агентства «Белый гусь» он навидался немало испуганных родителей, и все они вели себя одинаково: сперва кидались обнимать спасённое чадо, а потом начинали орать так, что люстра звенела. Кисонька как-то объяснила: очень страшно сознавать, что даже если всё сделано правильно, ребёнок всё равно может пострадать. Вот и орут родители, пытаясь найти хоть какую-то вину: не посмотрел налево-направо, когда переходил улицу, не подумал, не послушался… Потому что если вина есть, остаётся надежда в следующий раз всё предусмотреть, и не нужно бояться, что ты всё сделаешь правильно – а беда всё равно случится. Потому что жизнь такая.

– Севка пришёл вовремя, нас вытащил – что тебе ещё надо? – орал обиженный Славка. Он брата спас, его хвалить должны, а не ругать! Нет, потом-то их обоих спас Севка, но много бы Севка наспасал, если бы Славка сперва Вовку не спас!

Отец шумно вдохнул и выдохнул и даже глаза прикрыл, явно стараясь взять себя в руки.

И Сева тоже вздохнул. Если тебе, дорогой братик, нужен герой, так и выбрал бы себе какого-нибудь… Бэтмена. Так сказать, Супермен – всем ребятам пример! А не дразнил отца тем, что Сева успел… а отец опоздал. Когда напуганный исчезновением уже третьего сына отец на пару с Пал Андреичем ворвался в лес, Вовка уже выползал на сушу по Севкиному ремню, а оттащить Славку за ноги оказалось и вовсе не сложно. Но кто же мог знать, что эти двое в шаге от обочины болото найдут?!

– Почвы у нас такие, – словно услышав его мысли, откликнулся Пал Андреич. – Чем ближе к озерам, тем хуже.

– Ну и что нам теперь делать? – выдавил отец.

– На базу ко мне ехать! – с энтузиазмом откликнулся старик. – Тут близёхонько. Отмоетесь, переночуете, а завтра уж посмотрите…

Вовка чихнул, разбрызгивая вокруг себя грязь, и это решило дело.

– Если только на одну ночь. – Отец, волоча Вовку за собой, заторопился обратно к машине.

Насчёт дождя каждое утро Пал Андреич не соврал. Как и насчёт комнат на любой кошелёк. Сейчас дождь гулко барабанил по крыше крохотного домика с четырьмя кроватями, который отец снял на ночь. Собственно, дождь барабанил по всему домику, потому что тот был весь – сплошная крыша, ярко раскрашенный шиферный треугольник с дверью и окошком. Почти палатка, разве что дощатый пол приподнят над землёй и сверху не протекает. Зато общий для обитателей таких вот скатных домиков душ оказался вполне цивилизованным, под крышей, и скоро отмытые до скрипа Вовка со Славкой уже покачивались на установленной среди цветов скамейке-качельке и играли в ладушки с комарами. Вымазанные в болотной жиже вещи Сева с отцом выполоскали в тазу. Тётка Оксана, внучка Пал Андреича, обещала закинуть их потом в стиральную машину. И даже развесить. А если развесила, так штаны сейчас заново вымочит!

Сева вскочил с кровати, поморщился – отсыревшие доски пола были неприятно влажными. Натянул треники и, стараясь не шуршать дождевиком, чтоб не перебудить дрыхнущее семейство, выскользнул за дверь.

На улице было мрачно-уютно. Серое небо под обложными облаками, такой же серый, почти осенний дождь, под которым покачивались яркие мальвы и темнели брёвна двухэтажных срубов с дорогими комнатами. Но и от срубов этих веяло таким сонным покоем, что просто чувствовалось – там внутри, под стук дождя, сладко спят люди и каждый из них непреклонно и безусловно в отпуске.

Поглубже натянув капюшон, Сева трусцой дёрнул к туалету. Их вещи нашлись по дороге – джинсы и футболки сохли на верёвке под навесом. Джинсы так до конца и не отстирались – жуткая штука, эта болотная грязь! Рядом болтались ещё одни штаны, судя по покрою – женские, наверное, самой тётки Оксаны. В точно таких же застиранных пятнах болотной грязи.

Сева захлопнул за собой дверь туалета – хоть и общий для всех обитателей треугольных домиков, тот тоже был аккуратный, чистенький и в кафеле. Всё-таки некоторые люди совершенно деньги считать не умеют: с такими общим туалетом и душем зачем тратиться на номера с удобствами? Сева вымыл руки, погасил свет – хозяевам хотелось сделать приятное, хоть вот так, экономией электричества – и направился к выходу. Если повезёт, он ещё немножко поспит.

– Значит, гражданина Слепчука вы больше не видели? – донёсся до него официальный голос.

Голос Сева узнал – тот самый молодой полицейский, на которого покрикивал Пал Андреич.

– Та кажу ж, ні! – зло фыркнула в ответ тётка Оксана. – Як він ту аварію на трасе наробив, так ніхто його не бачив, а краще б і не бачити ніколи, п’яницю поганого, скільки народу ледве не загубив![12]

– А шо за обвинения? Вы видели, шо это из-за него авария случилась? Не видели ж? Ну и помалкивайте, а то за клевету ответите! – Новый, на сей раз незнакомый голос цедил слова гнусаво – точно как в юмористических передачах блатные разговаривают.

– Ти мені рота не затуляй! Всё село бачило, як він під колёса стрибнув, коли тікав після того, що накоїв! Якщо б не дідусь… йолоп старий, на хлопця молодого наскочив, та ще гранату схопив, а якщо б рвонула?[13]

– То есть вы признаете, что ваш дед набросился на нашего товарища?

Дальше последовала долгая пауза и растерянный голос хозяйки переспросил:

– Що?

Сева аккуратно выглянул из-за угла. Возле хозяйского домика собралась небольшая толпа: тётка Оксана стояла на резном крылечке, растерянно прижимая руки к груди, а перед крыльцом выстроились трое – тот самый молодой серьёзный полицейский и ещё двое то ли в военном, то ли в охотничьем камуфляже.

– Ну как же! – сказал один, поправляя на носу дымчатые очки. – Человек зашёл к вам в кафе, а вы на него накинулись, да ещё и гнали через всё село, так что он вынужден был броситься под колеса!

– Напали, выходит, на нашего товарища ни за что ни про что! – Гнусавый в восторге хлопнул себя ладонями по коленям.

– А… що він гранату дістав?[14] – растерянно спросила хозяйка. – Це тепер можна – гранату з собою носити, мов яблуко яке?

– Я уверен, что вы его спровоцировали. У него просто не осталось выхода. – Очкарик тонко улыбнулся. – Надо же было как-то защищаться.

– Чуешь, Никитос! – Гнусавый толкнул полицейского локтем. – Что стоишь – хватай! Тут их целая банда, на людей нападают!

– А нічого, що він мене вдарів, та дівчині з дитиною погрожував?[15] – завопила разгневанная хозяйка.

– Это только ваши слова. Он же гранату не бросил, наоборот, это ваш дед её бросил – подверг опасности жизнь людей, ай-яй-яй! – Очкарик укоризненно покачал головой.

– Во! Так что забирайте ваше заявление, а то ещё неизвестно, кто тут самый виноватый! – объявил гнусавый.

– Тобто як це – забирайте? – Оксана всплеснула руками. – Він дідуся побив, а нам заяву забрати?[16]

– Он ваш защитник! Вокруг такое количество опасных асоциальных элементов. Цыгане, например…

– Доки він не з’явився, на нас ніхто не нападав![17]

– Подслушиваешь? – прошелестело над ухом у Севы.

Не вздрогнуть было сложно – сердце враз подскочило к горлу, и его пришлось аккуратно сглотнуть, чтоб вернуть на место.

– Конечно, подслушиваю. В моем возрасте, если не подслушивать, ничего интересного не узнаешь, – ответил Сева. И наконец медленно повернул голову. – А у вас тут интересные дела, Пал Андреич. Гранаты, люди какие-то… странные.

Старика он смутил. Этому Севу Кисонька научила: если уж на чём попался, веди себя так, чтоб окружающие стеснялись, что тебя застукали! Впрочем, оправился старик быстро:

– Хлопец твоего возраста должен девчатами интересоваться! Или вон рыбалкой! А тут мы уж сами разберёмся. – И он направился к сгрудившейся у крыльца толпе… легкомысленно, как женщина – сумочкой, покачивая охотничьим дробовиком.

Собравшиеся у крыльца люди враз смолкли.

– Слышь, дед… – после недолгой паузы спросил гнусавый. – Чего ты тут с ружбайкой прогуливаешься?

– Так чернику собирал! – с наивной доброжелательностью ответил старик, предъявляя заполненную ягодами тяжёлую корзину.

– И шо – она отстреливалась? – пробормотал гнусавый.

– Сева! Сев, ты где?

Вовка, звонко шлёпая вьетнамками, пронёсся по обсаженной цветами дорожке, взмахнул зажатыми в кулаке щёткой и тюбиком пасты, выкрикнул:

– Папа уже байдарку накачивает! А ты чего мокрый такой – душ брызгается? – И не дожидаясь ответа, скрылся за дверью.

Сева с досадой поглядел вслед младшему брату: ну вот наорал, теперь и не услышишь… А зачем, собственно, слушать? Сева вдруг понял, что футболка и треники у него и правда влажные, в каплях, а дождевик он снял и зажал под мышкой, чтоб не шуршал, когда подслушивать будет!

– Рррефлексы проклятые! – злобно пробормотал он, шагая обратно к домику. – Привычки, чтоб их! Нет уж, на фиг, на фиг, у меня отпуск…

– У тебя каникулы.

На этот раз Севе тоже удалось не подпрыгнуть от раздавшегося над ухом голоса. Отец вынырнул из-за багажника их «жигулёнка» с насосом в руках.

– Ты школьник, и у тебя каникулы. Отпуска – у взрослых, работающих людей.

– А Севка что – не работает? – вместо самого Севы возмутился Славка.

– Работать – это создавать что-то новое, нужное и полезное… а не ручечки и заколочки перепродавать! – отрезал отец.

Сева вздохнул. Хорошо, что нет счётчика на вздохи, а то бы он разорился. Про детективное агентство Сева не рассказывал. Братьям – потому что те немедленно потребуют, чтоб их тоже взяли в сыщики, отцу… потому, что не мог угадать его реакцию. Может, сын-детектив устроит его больше, чем торгаш… а может, отец вообще взбесится, дома запрёт и в госорганы настучит – всё-таки Сева ещё несовершеннолетний и от отца зависит. Нет уж, привычные проблемы лучше новых, к ним ты, по крайней мере, уже привык. Вот и считало семейство, что у него теперь не один ларёк, а несколько.

– Вау, значит, все продавцы в городе не работают, а магазины существуют зря! – продолжал вредничать Славка. – Гораздо лучше, если б ручечки и заколочки мы брали… стоп, а где бы мы их брали? А, наверное, прямо на заводы ездили! Ох и бензина бы ушло! Хотя да, бензин – его же тоже на заправках перепродают… Наверное, пришлось бы ездить на бензиновый завод. А ещё лучше – прямо на нефтяную скважину, с ведром!

– Продавцы – взрослые люди и могут сами решать, что им делать. А мои сыновья… – Отец угрюмо поглядел на Севу и исправился: —…хотя бы мои младшие сыновья будут учиться, чтобы стать достойными людьми.

– Если вы уже обсудили, достойны ли такие недостойные люди, как я, жить на земле, может, накачаем лодку? – негромко и очень спокойно сказал Сева.

– Мы не… – начал отец и замолчал. Видно, сам осмысливал, что «не». Не обсудили? Или Севка недостоин? Потому что байдарку-то точно накачают.

Сева направился к домику. Он не оглядывался, но точно знал, что отец смотрит ему вслед. Потом сзади затопотали шаги, и его догнал Славка. Пошёл рядом, искоса поглядывая на брата.

– Кончал бы ты отцу хамить, – не глядя на него, пробурчал Сева.

– Да я же! – аж задохнулся Славка. – Я же за тебя заступаюсь, я…

Вздох. Очередной. Сказать бы, что с такими заступниками никаких врагов не надо, но… Сева тоже человек, и… ему приятно, когда хоть кто-то в семье на его стороне. Отцу хочется быть правым, а Севе что – не хочется? Почему он думает о том, что отцу может быть больно и неприятно, а отец совсем не думает, что может быть неприятно самому Севке!

– В общем, заканчивай. Мы отдыхать приехали и вообще…

– Вы чего тут сидите? – Ворвавшийся в домик Вовка швырнул на кровать полотенце. С улицы донёсся вой электрического насоса. Сева подхватил кипу дождевиков и поволок к уже накачанной байдарке.

Байдарку пришлось тащить к воде на руках. Трёхместная, с ящиками на носу и на корме, на которых обычно устраивался Вовка, устойчивая за счёт туго накачанных «колбасок» бортов, на воде она была лёгкой и поворотистой, но вот в руках, да ещё нагруженная вещами… ох! Та ещё «сумочка», даже для четверых!

– Надо было всё-таки у воды накачать… так не хотелось машину на берегу бросать… – с тревогой покосился на Вовку отец.

– Ничего, дотащим! – мужественно пропыхтел мелкий.

Натоптанная тропа тянулась через луг – с одной её стороны, привязанная к колышку, паслась лошадь, с другой – мерил луг длинными ногами аист. И лошадь, и аист повернули головы, провожая взглядами странную компанию. Прямо на небольшой автостоянке у пляжа рядом с машиной торчала палатка, а из палатки – ноги в кроссовках, две пары. Сева поморщился: если Пал Андреич был прав и палатку можно поставить только здесь… Нет, сэкономить хочется, но что это за отпуск… каникулы – на стоянке?

– Вот сейчас и разберёмся, – словно прочитав его мысли, хмыкнул отец.

Сева посмотрел на него растерянно: не ругается, критику не наводит, просто нормальная фраза… надо ответить что-то? Типа: угу, ага, да, папа… Или просто улыбнуться? Или…

Отец ещё немного подождал… и отвернулся. Байдарку перенесли через невысокий штакетник, проволокли по пустому травяному пляжу и… бултых! Лодка с гулким шлепком опустилась на воду главного среди Шацких озер – озера Свитязь.

– Залезайте! – скомандовал отец. – Спасжилеты на всех? Так, без разговоров! Незнакомый водоём! И дождевики накиньте, накрапывает. – Он посмотрел на обложенное серыми тучами небо, поморщился. – Идём вокруг острова, если опять ливанёт, полог натянем и под тамошними деревьями отсидимся.

Вовка юркой белкой проскочил на нос, Сева пропустил Славку, а сам устроился на средней скамейке, почувствовал за спиной шевеление – отец примерился оттолкнуть байдарку. И…

– Вёсла на воду! – с торжественной серьёзностью скомандовал Вовка.

– Ать! – Сильный толчок, байдарка качнулась – отец запрыгнул внутрь… и вёсла взрезали такую же тускло-серую, как серое дождливое небо, озёрную гладь.

И в этот момент из-за туч выкатилось солнце.

Солнечные лучи развернулись золотым павлиньим хвостом. Тучи расходились с солидностью компании гопников при виде табуна байкеров: мы вовсе не бежим, мы просто внезапно вспомнили про важные дела в другом месте. Пронизанная солнцем вода перестала быть серой, а стала совершенно прозрачной, так что видно каждый завиток песка на дне. На поверхности заплясали серебряные искры, в толще воды сновали стайки мелких рыбок.

– Да! – Подставляя лицо солнышку, Вовка замер на носу лодки… а потом быстро-быстро начал раздеваться, стягивая с себя дождевик, спасжилет, футболку, джинсы…

– Эй-эй, не увлекайся! – прикрикнул отец, когда мелкий с разгона уже за плавки ухватился. – И жилет обратно надень. Всё равно пока купаться не пущу – пусть вода прогреется!

– А потом пустишь? – Вовка приплясывал на носу байдарки в одних плавках и неснятых носках.

– Если снова дождь не пойдёт, – с некоторым сомнением кивнул отец.

– Не пойдёт! – объявил Вовка с такой уверенностью, словно был начальником местного гидрометцентра. – Дедушка Пал Андреич сказал, что тут дождь только по утрам… а ещё десять месяцев в году с августа по май! Утро уже закончилось, а август ещё не начался!

– Логично. – Сева тоже погладил серебристую волну, точно ластящегося к руке котёнка. – Я читал, тут в воде ионы серебра.

– Будем выпаривать и в сейф складывать? – пробурчал отец.

В этот раз Севка не вздохнул, а просто с едва слышным свистом выпустил воздух сквозь зубы. Для разнообразия. А ещё от злости. Про деньги не упоминать, о бизнесе не говорить, о том, что Славка уже может (и хочет!) подрабатывать, – даже не заикаться… так теперь вообще слова не скажи! Как-то ему надоело уже блюсти мир в семье… за собственный счёт! У него, в конце концов, отпуск! Да, отпуск! После года тяжёлейшей и опасной работы: вспомнить только дело об ограблении «детского» банка на совсем не детскую сумму! И он не собирается проводить этот отпуск… как на минном поле! Мин ему в деле с аквапарком хватило![18]

– А ещё тут золотистый песочек и изумрудная травка, – не оборачиваясь, процедил Сева.

Молчание за спиной стало тяжёлым, неприятным…

– А ещё… сапфировая глина! Я тоже читал! – пронзительно, аж в ушах зазвенело, завопил Вовка. – Она вообще-то голубая, но пусть уже будет сапфировая, ага? Если ей намазаться, она разглаживает кожу и ещё какую-то полезную фигню делает, мы ей намажемся, да?

– Хочешь кожу разгладить? – поинтересовался отец – кажется, голос его звучал слегка виновато.

– Нет, я просто хочу намазаться глиной – с ног до головы! – честно признался Вовка.

– Ладно, давайте сперва насчёт днёвки сориентируемся, – хмыкнул отец.

Озеро стремительно оживало – словно всё местное население, включая туристов, сидело у окошек в полной боевой готовности, ожидая, когда же выглянет солнышко. Мимо их байдарки, только что одинокой, проплыла лодка с целым семейством на борту, а потом и небольшая парусная яхточка. Ближе к берегу деловито шлёпали по воде катамараны, развозя желающих понырять на глубину, а на зелёных травяных пляжах яркими пятнами раскрывались зонтики от солнца.

Глава 4

Чудовище с веслом

– Если ночевать, так только тут, на острове, – с усталым вздохом сказал отец, отправляя последнюю ложку ухи в рот. Берега покрывали травяные пляжи – один перетекал в другой, другой в третий… Сразу за пляжами поднимались пансионаты или частные турбазы. И только островок оказался пуст, в смысле, на нём не торчало никакого домика под съём, зато в поисках спокойствия и уединения приставали лодки то с парочками, то с целыми семействами. К середине дня это был очень людный уединённый островок. Костёр для ухи из наловленной рыбьей мелочи развели по-партизански – в яме за деревьями. Во-первых, чтоб ничего не загорелось, а главное – чтоб не заметило отдыхающее неподалёку семейство с суровой бабушкой.

– А тут можно палатку ставить? – Славка огляделся по сторонам, словно боялся, что прямо сейчас из-за деревьев вылезет лесник… или кто там отвечает за острова на озёрах, и прогонит их прочь.

– Табличек нет… – с сомнением откликнулся отец.

Табличка была, это Сева точно знал – потому что наткнулся на берегу на лёгкий каркас из труб, на который та крепилась. Что на ней было написано, оставалось лишь догадываться. Ну вдруг «Добро пожаловать»? «Ставьте палатки сколько угодно»? Сева в этом сомневался, но мало ли какие чудеса бывают на свете.

– Можем перебраться на другое озеро, – хмыкнул отец.

– А купаться? – завопил Вовка. – Ты обещал, мы будем купаться! И вообще на сытый желудок грести вредно!

– Тихо, тихо! – оборвал его отец. – Сперва посуду помойте…

– А потом лодку возьмём! – тут же позабыв, что на сытый желудок грести вредно, объявил Вовка. – Тут, чтоб мне окунуться, сперва два часа по воде идти надо!

– Ну уж прямо два! – Отец с сожалением поглядел на разложенные под натянутым пологом подстилки и начал подниматься.

– А сами мы никак? – немедленно возмутился жаждущий самостоятельности Славка.

– Вы уже сходили сами в кустики!

– Ты теперь нас будешь каждый раз в туалете за волосы держать, чтоб не засосало?

И опять Сева вздохнул, в очередной, бог знает какой раз. Неужели и он в двенадцать лет был таким же невыносимым? Тогда, может, они рассорились с отцом вовсе не из-за ларька?

– Пап… Мы тут будем, прямо у тебя на глазах. Только отплывём чуть-чуть, выкупаемся и вернёмся. А то тут и впрямь Вовке по колено.

– Ты, если что, к нам пешком на помощь прибежишь! – подхватил Славка.

Отец некоторое время напряжённо смотрел на них…

– Купаться по одному, – явно делая над собой усилие, процедил он. – И на большую глубину не заплывать. – И уселся, прислонившись спиной к сосне и явно намереваясь не сводить с них глаз, пока они не вернутся.

– Да где он тут видел эту большую глубину? – подгребая веслом, бормотал Славка. Весло чиркнуло по дну раз, другой… и наконец свободно заходило в воде. – Чур, я первый купаться! – Славка вскочил, разом сдергивая с себя и спасжилет, и футболку.

– Я-а-а-а купаться! – протестующе возопил уже раздетый Вовка, но Славка, по-акульи ухмыльнувшись, сиганул в воду с носа байдарки. Бубух! Взметнув фонтан брызг, он вынырнул в паре шагов от лодки.

– Ну хоть тут глубоко! – Он помахал рукой отцу и поплыл саженками.

– Плюх!

Сева только и успел увидеть взлетающие над кормой Вовкины пятки. С глухим воплем метнулся к борту…

Вовка стоял рядом с байдаркой… по плечи в воде.

– А тут – снова мелко! – разочарованно протянул он. – А мы, между прочим, почти на середине озера! – В голосе его звучала глубокая обида.

– Отец сказал купаться по одному!

– Я и не купаюсь, видишь? Я стою! А до этого я падал. Ой, гляди, чего тут? – Вовка ляпнулся на четвереньки, с головой уйдя под воду.

– А сейчас ты не ныряешь, ты просто ходишь по дну. В-в-водолаз, – процедил Сева.

– Это голубая глина, да? Ой, а мягонькая какая! – Вовка с шумом вынырнул, растирая между пальцами тёмный комок. Мокрый ком налился тусклой синевой. Вовка с размаху ляпнул найдённую глину себе на физиономию – лицо немедленно превратилось в жуткую блекло-серую маску. – Гляди, да её тут полно! – Рассекая воду грудью, помчался к торчащим, казалось, прямо посреди озера зарослям зелёной осоки. С каждым его шагом вода опускалась всё ниже – вот она ему уже по пояс, а вот – по колено.

Сева успокаивающе помахал отцу и опять вздохнул: Кисонька рассказывала, в Венеции какой-то Мост вздохов есть, а у него будет отпуск вздохов!

– Ага! – мелькнула тёмная тень, и на голые Севины лопатки с размаху ляпнулось мокрое, холодное… – Попался! – Поганец Славка ужом ввинтился между стеблями осоки. Высунулся снова. – Бе-бе-бе! – И язык показал.

– Нет, ну я не человек, что ли? – возмутился Сева, перепрыгивая через борт. Раздутая туша байдарки с шелестом вошла между стеблей и застряла там. Сева пошёл низом, на четвереньках, выковыривая из песка на дне вкрапления голубой глины.

Глина была мягкой, как пластилин, и на ощупь приятной, а месть – стррррашной! Незримой тенью Славка скользил вдоль зелёной стены осоки, не зная, что прямо за ним по пятам ползёт жуткий монстр болот. Буль-буль-буль! Монстр ушёл на самое дно… рядом с его носом появились эти самые «пяты», по которым он полз… в смысле, пятки! Такие чистые… беззащитные… и… цап!

– А-ха-ха-ха!

– Ииии! – Вопль Славкин был что надо, хотя со зловещим смехом Сева не доработал – получилось скорее бульканье.

Всё равно Славка взмахнул руками, как мельница, – и ляпнулся в воду, а налетевший Сева принялся с глухим зловещим уханьем натирать его глиной.

– Нечестно! – вопил Славка, разляпывая по плечу брата комок глины. – Ты сам намазался!

– Я болотный монстр, у-ха-ха-ха! Я обмажу тебя глиной и сожру!

– А без глины Славку – не, никак? Застрянет? А где, в глотке или в попе? – Сидевший в засаде на братьев Вовка не выдержал – очень ему было интересно меню болотного монстра. За что и был немедленно наказан. С пронзительным «виииии!» Вовка взмыл над осокой и тут же был утянут обратно в её глубины и обмазан в четыре руки. Одинаково жуткие, серые, похожие уже не на болотных монстров, а на удравшие из мастерской безумного скульптора статуи, все трое уселись прямо в воду.

– Справились с маленьким, да? – обиженно протянул Вовка и тут же вскочил, принялся выдирать стебель подлиннее. – Боевая раскраска есть, теперь ещё копьё, и буду я африканский ганнибал…

– Каннибал, – хмыкнул Сева. – Ганнибал – это из истории. Хотя ты больше похож на зомби! Тоже людей едят…

Вовка тут же выставил руки и дёрганой походкой пошлёпал вперёд, на ходу подвывая:

– Мозги… мозги… – проломился сквозь осоку и исчез за ней.

– Иди лови его! – махнул рукой Сева. – Если он на глубину зайдёт, отец нас навсегда рядом с собой на цепь посадит.

– Чтоб на глубину зайти, ему надо озеро пересечь, – буркнул Славка, отправляясь следом за младшим.

Возгордиться, что ли, тем, что с ним Славка почти не спорит? Уважает. Может быть… наверное… Понять бы только: как старшего брата или как потенциального работодателя?

Покрытое глиной лицо стянуло жёсткой коркой, Сева присел на корточки, чтобы умыться…

Тёмная тень накрыла его, на миг погружая серебрящуюся под солнцем воду в серый сумрак. Деревянный нос лодки раздвинул стебли осоки и ринулся на Севу, целясь тому точно в лоб! Сева завалился назад, целиком погружаясь в воду. Взбаламученная вода с частицами глины сомкнулась у него над головой. Широко раскинув руки, он распростёрся на дне, а лодочный киль надвигался прямо на него, норовя стесать кусок носа! Сева чуть не заорал и, подгребая руками, перекатился по дну, выворачиваясь из-под киля. Деревянное весло прорезало воду и ударилось о дно в сантиметре от Севкиной головы. По-змеиному извиваясь, Сева втиснулся между стеблями осоки… и, судорожно хватая ртом воздух, вынырнул за зелёной «стеной». Замер, глядя между стеблями.

Прямо сквозь осоку отчаянно удирала тяжёлая деревянная лодка с молодой черноволосой женщиной на вёслах и скорчившимся на корме пацанёнком лет пяти. За ними, пешком по воде, гнались двое в плавках и распахнутых камуфляжных рубахах, те самые гнусавый и очкарик, что приходили утром на турбазу вместе с молодым полицейским.

Глава 5

Детские игры для взрослых

– Куда рванула, краля? – Мимо до глаз погрузившегося в воду Севы промчались босые ноги – брызги плеснули в лицо.

Лодка резко дёрнулась, с двух сторон ухваченная сильными мужскими руками.

– Попалась!

– Что вы делаете? Отпустите немедленно! – вскричала женщина, вздёргивая вёсла в уключинах в напрасных попытках плыть дальше.

– Э, сама чё творишь? – заорал гнусавый, отпрыгивая в сторону, когда весло чуть не съездило его по коленкам.

Лодка тут же резко качнулась, малыш на корме едва не вылетел за борт. Мать с коротким вскриком кинулась его ловить.

– А ну отдай! – Снова подскочивший гнусавый в несколько рывков выдернул весло из уключины и с размаху швырнул его прочь.

Весло просвистело над Севой и шумно плюхнулось в стебли осоки. Кажется, его не видят. Байдарка тоже на той стороне зелёной стены… Теперь главное, чтоб братья вдруг не вылезли! Медленно, по сантиметру, он отжался от дна на руках и снова аккуратно приподнял над водой голову, искренне жалея, что глаза у него не на стебельках, как у рака.

– Оставьте нас в покое! Я… позову милицию… полицию… – Женщина крепко обхватила малыша и прижала его голову к плечу, чтоб тот не смотрел на нависшего над ними гнусавого.

– Не, ну вы видали! Сама на меня с веслом накинулась… Иду, никого не трогаю… – Гнусавый на миг замешкался, оглядывая заросли осоки и берег вдалеке. – По озеру иду… Ну там рыб пинаю… А эта такая на лодке рассекает! Типа, отойди, я плыву! А я чё: озеро большое, обплыви, если тебе надо. А она меня веслом, веслом, да прямо по ногам! Чё, скажешь, неправда?

– Что вы такое говорите? – Женщина растерянно поглядела на одного, на другого и только крепче стиснула малыша. Тот даже не пикнул, сидел тихо-тихо, как мышонок, и только изредка поглядывал поверх маминого плеча на страшных чужих дядек. Глаза у него были огромные, испуганные.

– Э?! Как я её? – Гнусавый гордо поглядел на своего напарника. – И возразить нечего!

– Миха… Заткнись! – поморщился очкатый. – Умник…

– Чего сразу «умник»? – искренне обиделся гнусавый Миха. – Сам-то…

Не слушая его ворчания, очкарик наклонился над женщиной:

– Где Николай Слепчук?

– Я не знаю никакого Николая… – отчаянно пытаясь сохранить самообладание, начала женщина.

– Да что вы говорите? Он нас ждать должен был, мы приехали, а его нет, и вы – последняя, кто его видел! После вашей встречи в кафе пропал парень с концами!

– В кафе? – ещё более растерянно переспросила женщина. – Вы о вчерашнем ненормальном, который в нас гранату кинул?

– Сама придурочная! – заорал гнусавый Миха.

– Вот, а говорили: не знаю… – протянул очкатый.

Притаившемуся в зарослях осоки Севе показалось, что от вскипевших в голове мыслей сейчас круги по воде пойдут! Утром эти двое тоже говорили про какого-то Слепчука и гранату, которую то ли поймал, то ли кинул Пал Андреич. И требовали, чтоб забрали заявление из полиции. А тётка Оксана кричала про «дивчину з дытыною», которой угрожали. Похоже, зря она про эту самую дивчину и её ребёнка рассказала, ох, зря!

– Мы обедали в кафе, а ваш Слепчук ни с того ни с сего…

– Николай – наш товарищ! Боец! Защитник! – внушительно отчеканил очкатый. – Ни с того ни с сего он бы гранатами кидаться не стал!

– Знаешь, за сколько гранату загнать можно? – немедленно влез гнусавый.

– Миха! – простонал очкатый. – Ну заткнись!

– Вашему товарищу-защитнику не понравилось, что я говорила про бабушку-цыганку! – сверкая глазами, выпалила женщина.

– А говоришь: ни с того ни с сего! – радостно заорал гнусавый. – Шо ж, Кольке смотреть, как цыганча меж людей шастает? Стибрила чего, а, чернявая?

– Как вы смеете! – ахнула женщина.

– Ты глянь на неё! Мелочь свою черномазую небось научила по карманам зарплату тырить! – добавил гнусавый… и слегка растерянно уставился на торчащую меж стиснутых рук женщины белобрысую макушку ребёнка. – А… а ещё вы детей воруете! – выпалил он, опасливо поглядывая на своего очкатого товарища.

Нового «Миха, заткнись» не последовало. Очкатый хмыкнул, поглядел на испуганную женщину задумчиво…

– А что? Очень может быть… что вы этого ребёнка украли!

– Мама! – испуганно пискнул малыш.

– Да что такое происходит! – отчаянно, во весь голос закричала женщина. – Петя – мой сын, у меня свидетельство о рождении есть!

– Так фотографии-то там нет! – Губы очкарика изогнула тонкая, зловещая улыбка. – А мы, активисты-общественники, должны реагировать на тревожные сигналы. Поэтому этого ребёнка мы забираем! В полицию! – И он протянул руки к малышу.

– Уберите руки! Немедленно! – вскакивая с ребёнком на руках, закричала женщина. Лодка отчаянно закачалась…

– Что тут такое, Сев? – удивлённо спросили у Севы над головой.

Сева рванул подобравшегося к нему сзади Вовку за руку, заставив плюхнуться в воду.

– Тихо! – ладонью запечатал младшему брату рот.

– Блуп! Блу-блу! – сквозь Севкину ладонь пробулькал Вовка.

– Тихо, я сказал! – отпуская его, прошипел Сева.

С другой стороны в него ткнулось обмазанное глиной плечо – Славка подобрался без единого звука и жадно уставился сквозь просветы в осоке.

– Отдала ребёнка, быстро! – отрывисто, точно удар хлыста, скомандовал очкатый. – Придёшь в отделение полиции… – Он вдруг резко понизил голос: – Заберёшь заявление, из-за которого наш товарищ вынужден скрываться. Скажешь, что сама виновата… или что ошиблась… И вот тогда посмотрим, что у вас там за свидетельство! – громко закончил он и попытался ухватить малыша под мышки.

Мать с ребёнком на руках перескочила лодочную скамейку, запрыгнула на нос и сиганула в воду, со всех ног кинувшись прочь по мелководью.

– Там дальше глубоко! – вскинулся Славка.

– Молчи! – наваливаясь на среднего брата так, что тот хлебнул воды, простонал Сева.

– Стоять, тля цыганская! – Растопырив руки, Миха кинулся наперерез, женщина врезалась в него. Он тут же сгрёб в охапку и её, и ребёнка. – Тикаешь – значит, виноватая! Пацана украла и Кольку нашего тоже… того… похитила…

– Севка! – Славка извернулся в воде и отчаянно уставился на старшего брата. – Они же его сейчас… А мы что же…

– Вот только вас тут и не хватало! – Взгляд Севы лихорадочно метался… – Ты! – Он с размаху ляпнул на лицо Вовке ком глины и размазал, закрывая физиономию брата серой глиняной маской. – Позови этого Петю играть! Громко!

– Во что? – ошалел младший. – Он же мелкий!

– Хоть в зомби! – Сева толчком выпихнул Вовку из-под прикрытия осоки. – Ты! Его страхуешь! – скомандовал он Славке и быстро-быстро на четвереньках дёрнул прочь – только круги пошли по воде, да стебли осоки зашуршали.

– Пусти! – отчаянно кричала женщина, вырываясь из хватки гнусавого. – Помогите!

– Нету тут никого! Отдай, пока я ему ноги не оторвал! – пытаясь выдрать малыша из её рук, орал гнусавый.

– Мама! Мама! – захлёбывался криком малыш.

– Здрасте! – оглушительно-звонко перекрыло все вопли, заставив враз замолчать и женщину, и гнусавого. Маленький Петя замер с раскрытым ртом, во все глаза уставившись на явившееся из осоки… серое тощее нечто.

– Петя обещал, что мы съедим его мозги! – Нечто протянуло серые шелушащиеся лапы к пацанёнку.

– Чего? – ошалело выпалил гнусавый.

– Мозги, – повторил Вовка таким тоном, что ясно было – он сомневается, знают ли присутствующие значение этого слова. – Он – последний человек на Земле, мы его поймаем и съедим его мозги.

– Ложкой? – пробормотал гнусавый.

– Зубами, – устало пояснил Вовка. Надоело объяснять очевидные вещи некомпетентным людям.

Слёзы на глазах Пети мгновенно высохли, он отёр щёки ладошкой и просительно затянул:

– Мама, можно мальчики съедят мои мозги? Ну хоть капельку, мама, ну можно?

– Можно, – заторможенно кивнула женщина.

Мелкий спокойно, как ветку с дороги, отодвинул протянутую руку гнусавого, соскользнул в озеро – и по шею в воде принялся деловито пробиваться к Вовке.

– Эй, ты! Петя, стой! – рявкнул очнувшийся очкатый. – А ты что застыл? Хватай мелкого! – зашипел он на гнусавого и бегом кинулся за ребёнком.

Улетевшее деревянное весло вдруг неведомой силой взмыло над осокой… и с размаху хлестнув по воде, ляпнулось прямо перед очкатым. Разогнавшийся очкатый попытался затормозить, но ноги у него разъехались, и он кубарем полетел в воду. Выскочившая из осоки серая шелушащаяся фигура чуть повыше первой подхватила пацанёнка на руки.

– Дяденьки! Вы уже большие, чтоб у последнего человека на Земле мозги есть! – пятясь в осоку, пропыхтел Славка. Перекормили этого Петю, Вовка в пять лет таким тяжёлым не был. Хотя тогда его Севка таскал…

– Не отпускай их! – мечась на четвереньках по дну в поисках свалившихся с носа очков, прохрипел очкарик.

Гнусавый нерешительно шагнул к Славке…

– Бум! Блуп! – Осока с сухим шелестом раздвинулась, и высунувшийся меж стеблей нос надувной байдарки стукнул гнусавого в спину. Подняв тучу брызг, гнусавый рухнул в воду. Байдарка наехала на него сверху.

– Ой! Извините! – крикнул во взбаламученную воду Сева и резким кивком скомандовал братьям: – Сюда! Быстро!

Байдарка качнулась с борта на борт.

– А ну валите отсюда! – яростно отплёвываясь водой и песком, вынырнул гнусавый.

– Конечно! – закивал Сева, демонстративно опуская вёсла на воду – шарахнувшийся от весла гнусавый снова ухнул в воду. – А то скоро ужинать позовут!

– Нормально мозгов и не поешь. – Вовка птицей сиганул в байдарку.

Мгновенно подскочивший Славка зашвырнул мелкого через борт и сам запрыгнул в лодку.

Сева дёрнул оцепеневшую женщину за плечо:

– Вам лучше поехать с нами.

– А… лодка как же? Я залог за неё оставила… – оглядываясь на беспомощно торчащую в осоке деревянную лодку, всё ещё заторможенно пробормотала она.

– Ауффф! – Сева выразительно закатил глаза – на покрытом глиняной маской лице это выглядело жутко. И это его скупым называют!

Очкатый вынырнул из воды с очками в руках… и издал резкий, пронзительный вопль.

Женщина очнулась. Отчаянно вцепилась в руку Севе, едва не выдёрнув того из лодки… Миг, и она уже на носу, чуть ли не в прыжке сгребая сына в охапку.

Вёсла ударили по воде…

– Куда? Стой! – Очкатый рванул следом… и с размаху напоролся на выставленное Севой весло.

Сильный толчок! Кормой вперёд байдарка вылетела из осоки…

– Не уйдёшь! – Вынырнувший с другой стороны гнусавый вцепился обеими руками в надувной бортик и… – Блурп! – провалился на глубину, враз уйдя под воду с головой. Вырвавшаяся на чистую воду надувная байдарка взрезала гладь озера… чуть не столкнувшись с водным велосипедом. Развернулась по широкой дуге и неторопливо поплыла дальше.

– Я… Спасибо… Я ничего не понимаю… Что им надо было? Я… – лепетала женщина. – Сперва граната, теперь эти… почему?

– А мозги? – подпрыгивая у матери на руках, нетерпеливо требовал Петя.

– Тебе мозги есть нельзя, ты ж не зомби! – важно пояснил Вовка.

– Нечестно! Почему все зомби, а я – нет? Я тоже мозги есть хочу!

– О господи, ты голодный! – всполошилась его мама, кажется, даже радостно – в превратившейся в кошмар действительности нашлось хоть что-то понятное и привычное: ребёнок голодный, надо накормить. И тут же она поникла. – Я… Я совершенно не понимаю, что теперь делать! – Она поглядела на мальчишек так, как обычно дети смотрят на взрослых – в ожидании, что вот сейчас всё невозможное, чудовищное, страшное и непреодолимое исчезнет от одного строгого окрика старших и сильных. – Нам надо вернуться в гостиницу… наверное…

Продолжая грести, Сева оглянулся через плечо. Вдалеке, на границе растущих прямо посреди озера зелёных стеблей, застыли две мужские фигуры. Они были уже далеко, но Сева не сомневался: гнусавый и его приятель неотрывно глядят им вслед.

– Я бы на вашем месте в гостиницу не торопился, – нахмурился Сева, глядя то на остров, где остался отец, то на берег с кажущимися игрушечными домиками пансионатов.

Глава 6

Купание немца

Домики только издалека казались сказочными. С крыш клочьями свисала потемневшая прошлогодняя солома. Похожая на маленький замок центральная усадьба была здорово обшарпанной, сорняки пробивались сквозь щели между булыжниками подъездной дорожки. Зато из приоткрытого оконца наверху доносились звуки расстроенного пианино и слабенький голосок манерно напевал:

– Czy pamiętasz tę noc w Zakopanem…[19]

– У нас в школьной самодеятельности лучше пели, – проворчал Тихоня.

За что был удостоен злого взгляда Панянки – девчонка резко свернула с тропы, обходя дом по широкой дуге. В нос ударило запахом копчёной рыбы – Тихоня судорожно сглотнул, чувствуя, как привыкший к постоянному недоеданию желудок скручивает голодный спазм. А когда к запаху рыбы добавился аромат свежеиспечённого хлеба, голова резко закружилась.

– Эх, давно забытый дух! – Дядька Йосип с наслаждением потянул носом воздух.

Тихоня остановился, отчаянно борясь с головокружением. Хоровод сараев завертелся вокруг и наконец остановился, Тихоня сглотнул тягучую слюну, укрощая бунтующий живот.

Панянка пристально смотрела на него в прорезь между краями платка, и хоть во взгляде её не было насмешки, Тихоня разозлился. Она не имела права видеть его слабость! Он воюет два года, его в комсомол приняли прямо с боевого задания, а тут… эта! Они должны явиться на встречу с представителями Армии Крайовой[20] бравыми советскими партизанами, а не… чушками в грязи! И не голодающими на грани обморока от одного запаха еды! А тут ещё дядька Йосип… Даже и не думает скрывать, какие они все голодные! Ну никакой сознательности!

– Ты гляди – ксендзы! – Не догадывающийся о Тихониных мыслях, дядька подпихнул комиссара локтем, указывая на мелькнувшие между сараями чёрные сутаны. – Може, нам тоже на переговоры надо было ребе Иоселевича взять или отца Ивана[21]? Поговорили бы… по-свойски.

– Меньше имён, Йосип, – процедил комиссар.

– Вас ждут! – негромко окликнула Панянка, кивком указывая на барак, где скрылись чёрные сутаны.

Комиссар попытался оправить ремень на гимнастёрке… комья засохшей грязи посыпались на землю. Но он всё равно выпрямился, как на армейском плацу, и направился к бараку, походя кивнув Тихоне со Стрижом:

– Ждите! Нечего вам там… – Комиссар с Йосипом скрылись за дверью.

– А если… ловушка? – дрогнувшим голосом спросил Стриж.

Тихоня только тяжко вздохнул – решение о встрече принимали в штабе. Их со Стрижом и вовсе бы с собой не взяли, не будь Стриж связным, а Тихоня… у него тоже свои умения есть.

Вдалеке, не обращая внимания на потерянно торчащих меж сараями ребят, промелькнула Панянка.

– Так тут и стоять? – возмутился Стриж. – Пожрать не дадут? У самих много…

– Не пожрать, а поесть – нечего тут выражаться будто беспризорник, а не советский школьник! – окрысился Тихоня. – Не нужны нам их подачки!

Дверь сарая, в котором скрылась Панянка, распахнулась, наружу выскочила молодая женщина лет двадцати пяти в сером, «мышином» платье с широким, закрывающим и грудь, и подол грубым фартуком. Торопливо заправляя волосы под когда-то белый, а теперь посеревший от стирки чепчик горничной, засеменила к ним. За подол её цеплялся карапуз лет пяти – в руке у карапуза был толстый, пушистый ломоть хлеба.

Тихоня торопливо отвёл глаза. В Белоруссии, как немцы прошлись, и мёрзлая картошка была в радость, а тут…

– Chodzmy, panowie![22] – Женщина взяла ребёнка за ручку и поманила ребят за собой.

– А если она нас от комиссара уводит? – подозрительно проворчал Стриж.

– Стоять тут, как коновязь после отъезда конного полка, ещё хуже – кто угодно нас увидеть может. – Тихоню самого терзали сомнения.

Всё решил гусь – он снялся с места, легко перелетел к горничной и… потянулся клювом к хлебу в руках карапуза. Тот засмеялся… и отдал! Гусь с хлебом в клюве взмыл… и перелетел на озеро. Стриж, доверявший гусю больше, чем даже разведке, последовал за ним. Последним, продолжая ворчать, тащился Тихоня.

Горничная остановилась на берегу озера, возле кустов, плавно переходящих в торчащие из воды заросли осоки.

– Woda! – тыча пальцем в озеро, будто они могли ошибиться, объявила она. – Mydlo! – Из глубокого кармана фартука появился толстый, восхитительно пахнущий кусок… дегтярного мыла.

Ни один из них не шелохнулся. Горничная немного подождала… смущённо улыбнулась и вдруг принялась тереть себя куском мыла по рукавам платья.

– Она не знает, что мы подачек не берём, – пробормотал Стриж. – Думает, что мы мылом не умеем пользоваться.

– Возьми! – сквозь зубы процедил Тихоня.

Стриж вынул брусок у горничной из рук и раздельно сообщил:

– У нас ещё лучше мыло есть! У нас дома, в Запорожье, когда-то было такое мыло, что мама из него краску для ресниц делала! С гуталином смешивала и…

Горничная в ответ только беспомощно улыбнулась, похоже, ни слова не понимая. Потом сунула пальцы в рот, сделала вид, что жуёт их, и объявила:

– Żywność! – и пальцами показала, что куда-то бежит. – Przyniosę![23]

– Живность? Есть живность? – Стриж оглянулся на брата. – А сперва за ней гоняться надо, что ли?

– Мы живность в лесу постоянно подъедаем, кто что поймает, а гоняться… нет, гоняться мы не можем, мы комиссара… дядю Петю ждём. – Тихоня повысил голос, точно разговаривая с глухой. – Не будем мы за вашей живностью гоняться! Живность – нет!

– Nie? – удивлённо переспросила горничная. – To panowie będzie głodny?[24]

– Сказал – нет! – сурово отрезал Тихоня и, подхватив мыло, полез в воду.

– Кажется мне, мы от чего-то важного отказались. – Стриж принялся стягивать ботинки. – А может, даже вкусного.

Пошлёпал по воде, поглубже забираясь в осоку. Это Тихоня может хоть на середину озера выбраться, а ему бы уголок поукромнее. Среди высоких стеблей осоки открылось «окно» чистой воды. Стриж забрался под защиту зелёных «стен» и принялся стаскивать с себя штаны, пиджак и рубаху. Вода мгновенно потемнела от грязи, песчаное дно затянуло мутью.

– На! – Меж толстыми стеблями просунулась Тихонина рука с мылом.

– Амммм! – Стриж ах застонал от наслаждения, попеременно намыливая себя, рубаху, снова себя и то и дело с головой ухая в воду. Поверх болотной мути поплыли мыльные разводы, радужные пузыри весело посверкивали между зелёных стеблей. Натянул отстиранную рубаху – мало ли кто сюда сунется! – и принялся уже вдумчиво, с расстановкой, натирать мылом штаны.

Товарищ Гусь потихоньку ушуршал в сторону Тихони. Слышно было, как они оба там возятся: шипит и ругается, видно, Тихоня, а погогатывает – гусь. Хотя в глубине души Стриж был уверен, что товарищ Гусь и говорить умеет, но умение это скрывает. Из конспирации, наверное. Речь точно понимает, получше, чем они с Тихоней ту горничную.

За стеной осоки зашлёпали шаги по воде, кто-то звучно похлопал ладонями явно по голому телу, и довольный голос произнёс:

– Sehr gut! Etwas zum essen und trinken![25]

Стриж замер с мылом в одной руке и штанами в другой.

– Чула? Їсти херру зольдату неси та пити! Все найкраще, пся крев![26]

Стриж чуть раздвинул стебли осоки… Руку протяни – коснёшься, стояли трое. Долговязый и белобрысый в солдатском исподнем – наверняка немец, ещё один, постарше, чернявый и коренастый, в одних подштанниках и… автоматном ремне поперёк груди. Сам автомат небрежно болтался на спине. Ну и единственный целиком одетый парень, года на два постарше Тихони, с добродушной веснущатой физиономией. Только вот на рукаве потертого, да и великоватого ему кителя красовалась свастика в лавровом венке и девиз: «Treu. Tapfer. Gehorsam»[27].

– Tak, panowie! – Знакомая горничная, уже без ребёнка, присела в книксене, плеснув длинным подолом по воде.

– Я той… Допоможу пані Малгожате! – густо краснея, пробурчал молодой шуцман.

– Proszę, pan Grzegorz![28] – потупилась горничная.

«Немец… и полицаи… – отчаянно крутилось в голове у Стрижа. – Здесь!»

Меж зелёными стеблями мелькнула белая как мел физиономия Тихони.

– Заманили… – одними губами прошептал он. – Панянка проклятая… Надо предупредить комиссара…

– Беги к нашим… – мотнул головой Стриж и коротко кивнул гусю.

Стебли осоки затрещали… невозмутимый и белоснежный, как облако в небе, гусь проплыл у самых ног стоящих в воде мужчин и горделиво двинулся дальше, едва пошевеливая красными лапами, отчётливо видными в прозрачной воде.

– Die Gans! – закричал немец.

– От же ж немчура, якщо не Фриц, так звичайно ж Ганс![29] – буркнул в ответ коренастый. К озеру он стоял спиной, а потому неспешно уплывающего гуся не видел. – Ну, будемо знайомі, герр Ганс, я – Олекса. – И сунул немцу растопыренную пятерню.

– Dummkopf![30] – шарахаясь от протянутой руки, выкрикнул немец.

– Зрозуміло, пане Ганс Думкопф, а я – Слепчук, Олекса Слепчук… – ткнул он себя пальцем в грудь. – Будемо приятелями!

– Da ist eine Gans! – завопил окончательно разъяренный немец. – Dick![31]

– Чи то Ганс, чи то Дік, тебе не зрозумієш, немчура! Та хиба ж німців Діками звуть? То ж янкі… того… Дикі?[32] – растерялся чернявый.

Отчаявшийся добиться понимания, немец кинулся на Слепчука и принялся драть автомат у него с плеч. С плеском и воплем Слепчук рухнул в воду, вынырнул… над его головой прогрохотала автоматная очередь, заставив снова нырнуть в воду. Пули вспороли озёрную гладь у самых лап плывущего гуся. Совершенно невозмутимо тот свернул… и поплыл дальше, даже не ускорив движение лап. Зато из осоки выскочило нечто встрёпанное, в насквозь мокрой рубахе… и с разгону врезалось в немца.

– А-а-а! – басом заорал тот… и булькнулся в воду. – Parti… partisanen!

В лицо немцу полетела… горсть пены! Мыльный брусок с размаху впечатался ему в лоб… и мокрое и взъерошенное принялось немца намыливать, старательно возя по физиономии.

– Was machst du?[33] – орал немец, мотая головой так, что вокруг разлетались клочья мыльной пены, и размахивая автоматом.

– Бабах! – Палец дрогнул на спусковом крючке. Очередь посекла траву на берегу.

Взъерошенное существо разом с мылом свалилось в воду.

Гусь неторопливо хлопнул крыльями и взмыл над озером.

Раздался пронзительный вопль… и лающая команда:

– Halt!

Белобрысый немец и его чернявый «приятель» мгновенно вытянулись в струнку. С обоих текло.

– Danke, Herr Hauptman!

На бережку стояла… настоящая панянка, не то что та, с болота. Шёлковая юбка, блузка с пышным бантом у горла. Рыжие, прям огонь, волосы лежат мягкими волнами, и цветок подколот, эдак… «фик-фок на один бок». И руки в перчатках: одна зонтик кружевной придерживает, а другая крючком за локоть цепляется такого… тоже барчука, лет шестнадцати-семнадцати, в штанах со стрелками, острыми, что порезаться можно, и золотой часовой цепочкой поперёк жилета. Это на третий-то год войны, когда немцы всё поотнимали! Даже без немецкого офицера рядом ясно было, что парочка – фашистские прихвостни!

За спиной у них переминалась испуганная Малгожата.

– Что за стрельба, солдат? – по-немецки пролаял гауптман, провожая взглядом неспешно улетающего гуся.

– Осмелюсь доложить, этот мальчишка на меня напал! Он… он… – Мыло со лба потекло долговязому немцу в нос, он тряхнул головой и уже совсем убито закончил: – Он меня… намылил!

Гауптман пару мгновений молчал… а потом расхохотался:

– Намылил… Лучше, чем в хамамах Турции! Ну если вы уже получили… эдакое обслуживание, отправляйтесь к товарищам, солдат!

– Яволь, герр гауптман! – Немец сунул мокрый автомат обратно в руки чернявому и принялся торопливо собирать вещи.

– Мы… рады служить нашим освободителям от большевистского ига! – тоже по-немецки пролепетала эта… натуральная панянка. – И готовы без всякой стрельбы отдать доблестным солдатам вермахта любого гуся в нашем имении… если, конечно, господа офицеры согласны довольствоваться на ужин рыбой.

– Конечно же, готовы, фройляйн Кристина, особенно если вспомните, что все здесь… – затянутой в перчатку рукой немец обмахнул и озеро, и дом, – …принадлежит не вам, а Великой Германии!

Барышня тут же присела в реверансе, а барчук её поклонился.

Стриж понимал немецкие слова с пятого на десятое, но при виде этого поклона испытал прилив острого злорадства: разряженные такие, гордые… паны! А перед немчурой спину гнут по первому слову!

– Я рад, что вы цените высокую честь заботиться о солдатах вермахта, – глядя на панянку сверху вниз, нравоучительно закончил немец.

Чернявый Слепчук явно понимал не многим больше Стрижа, но покорная поза молодых панов ему тоже нравилась – аж горестный взор от истекающего водой автомата оторвал и глазами довольно блеснул.

– …но на будущее объясните слугам, что если солдатам потребуется помощь в мытье, они прикажут. До того пусть ждут в отдалении. А вам, шуцман… – он перевёл взгляд на вытянувшегося во фрунт Слепчука, – повезло, что оружие отобрал немецкий солдат, который имеет на это право! Был бы кто-то другой… приказал бы вас расстрелять!

– Служу Великой Германии! – глядя стеклянными глазами перед собой, проорал Слепчук.

– Болван. Ничего не понял. Дикари. – Немец снова обернулся к панам: – Обед велите подавать… – Он щёлкнул крышечкой хронометра, – …не позже шести! Желательно с гусятиной! – И, заложив руки за спину, неспешным прогулочным шагом двинулся вдоль озера.

– Как вам будет угодно! – прошелестела ему вслед панянка.

Мазнула взглядом по злорадно скалящемуся Слепчуку… и процедила через губу:

– Niech pan Schutzmann jdzie do kuchni, tam pana nakarmią!

Злорадная ухмылочка, приклеившаяся к губам Слепчука, превратилась в кривую гримасу, и он фальшиво-любезным тоном протянул:

– Nic nie rozumem, co to panna mowi! Nie mowię po psiemu… Przepraszam, po polskemy…

Барышня одарила его бешеным взглядом, подняла глаза на своего молодого спутника – у барчука лицо даже не дрогнуло, точно он не понимал, что их оскорбляют. Девушка зашипела сквозь зубы, но на шуцмана рявкнуть не осмелилась, отыгралась на горничной:

– Słyszała pana oficera? Czego wstała?[34] – Повернулась и пошла прочь, волоча своего похожего на манекен спутника за собой.

– Ач, яка краля польська! – Слепчук смачно сплюнул, глядя ей вслед. – Нічого, панночко, недовго вам вже залишилося… панувати! Покінчили з жидами, і з поляками покінчимо![35]

Глава 7

Польское подполье

«Где наши? Где этот треклятый барак?»

Пахнущие рыбой бараки из потемневших брёвен казались все одинаковыми. Тихоня сиганул через невысокий плетень, упал, вскочил…

– Куда несешьсён? – раздался знакомый голос.

Тихоня смог остановиться, лишь уцепившись за плетень.

Их проводница через болото, всё в той же охотничьей куртке и платке, закрывающем и рот, и лоб, сидела на грубо сколоченной скамье, держа на колене немецкий автомат.

Тихоня увидел её, автомат… и головой вперёд, как бык на ограду, ринулся к двери. Удар! Всем телом, с размаху! Дверь распахнулась, и он кубарем вкатился в насквозь пропахший рыбой барак с длинными нарами в два ряда… и замер, растянувшись на полу, снизу вверх глядя на двух польских ксендзов – в чёрном и товарища комиссара с дядькой Йосипом – в белом… чистом исподнем, прихлёбывающих душистый травяной чай из обёрнутых краем рукава металлических кружек и заедающих… булками! Натуральными булками, каких Тихоня с начала войны не видал!

– Тут… тут немцы! – приподнимаясь на локтях, простонал он.

Товарищ комиссар посмотрел задумчиво, макнул булку в чай и наконец кивнул:

– Да, я знаю… Ты пока иди отсюда, хлопче, позову, когда до тебя дело дойдёт.

– Так… Немцы же! – растерялся Тихоня.

– Иди, иди… – задумчиво покивал комиссар, не отрывая глаз от выпрямившегося, будто палку проглотил, ксендза.

Тихоня встал и пошёл. На крыльцо. Оглянулся с порога – никто на него не смотрел, четверо в бараке по-прежнему глядели друг на друга. Дверь за его спиной с грохотом захлопнулась.

– Я тут караулем… – Панянка погладила автомат, будто пристроившегося на коленях кота. – Чтоб никто не подобрался. Пристрелила б, и ниц мне за те не было – цоб не бегали где не надо! – вздохнула и подвинулась, давая Тихоне место. Подумала ещё минуту… вытащила из кармана булку и сунула ему в руки.

– Только и знаете, что на советских партизан нападать. Все вы одинаковые, – держа булку в раскрытых ладонях и не решаясь – то ли съесть, то ли гордо отказаться, – пробурчал Тихоня и с торжеством добавил: – Вот я ж и говорю! Нападаете!

– Так я теж говорю, – согласилась Панянка. – Бегаете.

Меж сараями, крепко прижимая к себе гуся, со всех ног мчался Стриж. Гусь выставил голову над его плечом, будто дуло пулемёта, и пулемётно, очередями, гоготал. Следом, одной рукой поддёрнув подол чуть не до пояса, а другой сжимая здоровенный тесак, за ними гналась Малгожата. Выскочила на площадку перед бараком, увидела Тихоню с булкой и Панянку с автоматом… заложила широкую дугу и так же, с ножом наперевес, умчалась прочь. Тихоня вздохнул: вряд ли её напугала булка.

– Маю надежду, на немцев она с тем ножом не выскочит, – усмехнулась Панянка.

– Она с ножом на моего гуся выскочила! Ей эта велела… фря в лентах, что там у озера с зонтиком и барчуком выгуливается, нашего товарища Гуся зажарить! – прохрипел Стриж.

– То они не знают, цо гусь – товарищ, иначей велели б расстрелять, – меланхолично заметила Панянка.

– Много ты понимаешь… – презрительно скривился на неё Тихоня и уже мрачно закончил: —…в гусях. Кто она вообще такая, эта… фря в лентах? И почему тут немцы?

– Фря? – переспросила Панянка и пожевала губами, точно пытаясь распробовать незнакомое слово. – Панна Кристина Михайлина Косинская. Хозяйка здешнего имения. Наследница хозяев, – подумав, исправилась она.

– Жадные эти паны, одного имени, как нормальным людям, им мало! – покрутил головой Стриж.

Панянка одарила его нечитаемым взглядом и продолжала, обращаясь только к Тихоне:

– А что до швабов… Кто подумает, цо советские партизаны встречаются с польскими в… – она постучала пальцами по автомату, видно, подбирая русские слова – ноготки у неё были ровные, совсем не рабоче-крестьянские, – …в имении, куда немецкие офицеры ездят на рыбные обеды?

– Похоже, им надоела рыба. – Стриж, не мучаясь раздумьями, отобрал у Тихони половину булки и принялся жадно есть. – А барчук кто? – прошамкал сквозь забитый рот.

– Паныч? – Панянка наконец-то посмотрела на Стрижа – неодобрительно.

Тихоне стало стыдно… и одновременно стыдно за свой стыд. Это когда еды полно, можно булку… с ножом и вилкой употреблять. Посмотрел бы он на эту… Панянку, наголодайся она, вот как они за два года в лесах!

– Кузен. Из города. В городах сейчас голодно, а тут можно прокормиться. – Голос Панянки звучал сухо и равнодушно, но Тихоне показалось, что разговор ей не нравится. – А вы… тоже родственники? Видно стало, как отмылись. Он – твой брат? – Она кивнула на Стрижа.

– Это он – мой брат! – щербато ухмыльнулся Стриж. – Панянка… в смысле, которая там… Хоть знает, что у неё тут не только немцы гостюют?

Если уж отрядный разведчик чего решил узнать – он это узнает, и не панянкам с ним тягаться!

– Знает, что ей следует знать, – ещё суше отрезала Панянка. – Чего не следует – не знает.

Понятно. Навроде полицаев в Белоруссии, что и немцам прислуживали, и сведения партизанам поставляли в надежде, что это им поможет, когда советская власть вернётся.

– После победы небось рассказывать будет, как партизан кормила. – Стриж ссыпал в рот бережно собранные в горсть крошки.

Вадька горестно посмотрел на свою половину булки – поздно гордость показывать! – и, отломив кусочек, отправил в рот.

– Тихоня, тебя здешние паны покусали? Манерами заразился? – скривился Стриж.

Вот же… язва! Тихоня замер под скрестившимися на нём взглядами. И что теперь – начать демонстративно жрать, чтоб эта… Панянка не заподозрила, что он из-за неё…

– Оружие! – прервал его чужой голос, раздавшийся, казалось, над самой головой.

Пальцы Паненки стиснулись на автомате, все трое замерли, оглядываясь по сторонам.

– У правительства Сикорского[36] с вашим договор… – продолжал голос, в котором отчётливо слышался польский акцент.

– Отчего оружия у меня не прибавится! – резко ответил голос комиссара.

Из узкого и маленького, больше похожего на отдушину, окошка под крышей барака вился сизый дымок. Остро запахло махоркой.

– Чего ваше лондонское правительство вам оружия не шлёт? – проворчал дядька Йосип.

– Оно шлёт. Но мало… и далеко.

– А у меня всё близко! – буркнул комиссар. – До немцев дойти и взять. Давайте ваших людей, будем вместе ходить. Вон в отряде Макса[37] у всех оружие.

– Мы бы хотели, чтобы польские формирования сохраняли самостоятельность. Чтобы поляки сами освобождали Польшу, – ответили ему.

– Не освободите вы никого, – устало бросил комиссар. – У вас ни государства, ни армии.

– У них в 1939-м и государство было, и армия была, а немцы всю территорию за месяц захватили! – насмешливо хмыкнул Йосип.

– Не всю немцы. – Голос старшего ксендза напоминал шипение разъярённой змеи. – Советы тоже поучаствовали.

– Я-то в ту пору ещё советским не был. В Луцке в тюряге сидел за членство в Коммунистической партии.

– Мы забрали Брест у немцев! – оборвал комиссар, и голос его был жёстким и шершавым, как наждак. – Все польские войска там к тому времени были немецкими пленными.

– Вы их тоже на свободу не отпустили! Кто в Сибири, кто расстрелян. Хотите теперь, чтоб мы вам сами сведения о наших людях дали?

– Вы хоть просто сведения давайте! По железнодорожным перевозкам: какие эшелоны, с чем, куда… Моя задача, чтоб отсюда на фронт к немцам не шла ни техника, ни люди, ни горючее. У них последний шанс на нас навалиться. Если сдюжим под Курском, тогда уж и с наших земель их погоним, и вашу Польшу освободим. Или вам мало, сколько у вас уже людей убили, ещё под немцем побыть охота?

– Тяжело это вам придётся. – Голос младшего ксендза звучал с насмешливой недоверчивостью. – Может, пане, вы после двух лет бойки с немцами и в Рейхстаг надеетесь войти?

– Поможете, вместе войдём. – Тон комиссара был невозмутим.

– У нас мало сведений по железной дороге, – проворчал старший ксендз. – Шуцманы все из местных.

– Значит, и с ними надо договариваться, – объявил комиссар.

Мгновение в бараке царило молчание, а потом раздался дружный тройной вопль:

– Нет!

И громче всех кричал… дядька Йосип.

– Это что же… – Голос его вдруг стал глухим, страшным, сиплым. – Договариваться с теми, кто мою Цилю… и сына с дочкой…

– И с ними, и с другими. Ради Победы, чтоб война закончилась…

– Да я! – взревел Йосип.

Сидящая под стеной барака Панянка вдруг закинула автомат на плечо… и решительно распахнула дверь:

– А не пойдёт ли пан с нами? Дуже потребуемо помощи, просто терпеть уже без пана невозможно!

– Без меня невозможно? – недоумённо откликнулся дядька. – Да что я такого могу…

– Иди, Йосип, – сочувственно, но в то же время настойчиво сказал комиссар. – Помоги, коли надо.

– Понятно. – Послышался скрежет ножек отодвинутого табурета, тяжёлые шаги, и дядька появился на пороге.

– Пойдёмте, панове! – позвала Панянка. – Не будем мешать.

– Зачем идти-то? – проворчал Йосип, следуя за ней. – Думаешь, я не понимаю, зачем ты меня вызвала? Чтоб я вам дипломатию не портил.

– А по мне, тут ни с кем договариваться нельзя! – вдруг зло пробурчал Стриж. – Слыхали, что эти ксендзы про советскую власть врут? Что в Сибирь ссылали! Да кого это наша власть…

– Мою маму, – коротко и бесстрастно обронила Панянка. – Ойтец был польским жолнежем… офицером… а мама… Мама тут жила. Ойтец не знаем где, а за мамой пришли. Отправили. В Казахстан. Нас… Меня тьотка… мамина сьостра… при себе оставила. Мы пытались маму искать: у ойтца в Советской России кузины были. Близнецы… В революции вашей участвовали, в Гражданской войне. Одну, говорят, бандиты какие-то убили… Или не бандиты? Не знаю. А второй мы много раз писали, но ответа не получили. Может, адрес не тот? Вы советские… вы знаете, где это – Казахстан? Как там? – Глаза её над краем платка вдруг блеснули слезами.

– Жарко. Говорят… – пробормотал Тихоня, неожиданно почувствовавший себя виноватым перед этой девчонкой. Хотя с чего бы? Если её родители – вражеский элемент…

– Если твои родители – вражеский элемент, чего ж ты нам помогаешь? – Стриж подозрительно прищурился.

– Потому что тьотку Агнешку немцы никуда не увозили. Убили тоже… не сразу. – Девчонка сказала это просто и буднично, точно как они со Стрижом говорили о разбомблённом эшелоне. И оставшейся там маме. – А ещё потому что Сталинград! И Ленинград! – И зашагала дальше меж сараями.

– Цилю бы мою тоже тогда… во вражеский элемент. Была б сейчас с детьми хоть в Сибири, хоть в Казахстане. Там немцев нет, – сказал Йосип, и даже у неукротимого Стрижа не нашлось слов, чтоб объяснить, почему он неправильно мыслит.

Панянка распахнула дверь очередного амбара.

– У нас в рацию kula trafiła… пуля попала… Оружие не даёте, специалиста пан комиссар обещал! – И она требовательно уставилась на дядьку.

– Обещал – берите! – согласился тот… и подтолкнул Тихоню вперёд. – А я покурю пока.

– Я думала… то вы, пане, а не… сhłopaczek… – растерялась Панянка.

– Сама ты… девочка, – буркнул Тихоня. Да кто она такая, чтоб его мальчишкой называть? – А я три года в радиокружке… – Он шагнул в амбар, стряхивая с плеча глухо звякнувший мешок. Тот самый, что не бросил даже в болоте. Комиссар сказал: нужно установить с поляками хорошие отношения, вот он и шёл – устанавливать. С инструментами, с деталями. – Ну и где ваша рация?

– Под землёй, – хмыкнула Панянка, отодвигая в сторону полую бочку и откидывая крышку подпола.

Тихоня спустился по скрипучей лестнице… и на миг остолбенел. Панянка осталась наверху… но внизу, у верстака с полуразобранной рацией его вроде как тоже поджидала… она же. Накрученный на лице темный платок… и больше ничего общего. Это вообще был парень! На голову выше Тихони.

– У вас что этот платок, один на всех? Ох и бедно же вы тут живёте: у нас-то перед войной у каждой девки… девушки… по своему, единоличному платку было!

Сдаётся, его не поняли. Парень только молча ткнул пальцем в пулевое отверстие на корпусе рации, потом изобразил, тоже на пальцах, загогулину, показывая, какой детали не хватает. Ну и ладно – радист по-русски не говорит, сам Тихоня по-польски едва-едва понимает, но радиотехника – такая штука, где слова не больно-то нужны.

Тихоня потянул горловину мешка, щедро высыпая на верстак весь свой запас.

Прежде чем люк над головой захлопнулся, он услышал, как Панянка говорит Стрижу:

– Зови пана Йосипа, рыбы своим наберёте! У нас её тут много, хоть на палку лови!

Глава 8

Пора бежать

– А угря у вас тут поймать можно? Я в Интернете читал, что угорь – это вкусно! – Славка внимательно смотрел, как Пал Андреич снимает с копчёной рыбины прозрачную, отливающую янтарём шкурку.

– Так от же ж, наловил, зараз есть будем.

– А на что вы ловили? – продолжал любопытствовать Славка.

Пал Андреич потянулся к висящему на спинке стула пиджаку… вытащил из него портмоне и выразительно помахал у Славки перед носом:

– На такую наживку много чего поймать можно! – И хрипло захохотал.

– Тихо, дед, мальца напугаешь. Любочка, чайку выпейте… – шикнула тётка Оксана, вьющаяся вокруг сидящей за столом молодой женщины и её сына: то наливала чаю, то вдруг кидалась к холодильнику – перед Петей и его мамой уже выстроилась целая батарея йогуртов, печенья, конфет, коробочек с соком…

– Та хуже, чем его из-за твоего дурного языка напугали, мы уже не напугаем, хвеська ты балакуча! – безжалостно рявкнул на неё Пал Андреич.

– Деда! – жалобно вскричала тётка Оксана. – Я ж не хотела! Не думала навить…

– Отож! – немедленно согласился старик и демонстративно повернулся к Славке: – Нету на наших озёрах угрей. Ещё в 1970-е были, вкусные, такие вкусные, что всех их повыловили. Теперь с Польши привозят. И раков тоже…

– А я раков не ловил никогда, только рыбу! Пал Андреич…

– Та зови просто – дед Павло!

На другом конце громадной кухни, одна дверь которой вела в хозяйский домик на задах турбазы, а вторая – за стойку принадлежащего хозяевам кафе над озером, Сева и отец нарезали колбасу. Именно сюда они и приплыли, после того как на островке отец выслушал восторженно, взахлёб описывающих приключение Славку с Вовкой, поглядел на спасённых… и начал быстро, молча собираться. Притихшие младшие загрузили в байдарку вещи, усадили пассажиров – и погребли к базе. Вёсла в руках отца аж гнулись, он молчал и не глядел на Севу.

– Как ты мог в это ввязаться?

О, уже не молчит!

– Корчишь из себя невесть что, фу-ты ну-ты, большой бизнесмен… а стоило тебе доверить братьев, и ты втравил их в разборки с гопниками… с гранатами!

«Если с гранатами – это уже не совсем гопники, поверь моему опыту, папа», – подумал Сева, но вслух не сказал.

– А что мне было делать? – вместо этого пробормотал он.

– Мотать оттуда! Только увидел, что там опасно: малых в охапку и ко мне! Или ты в своей торговле с такой швалью каждый день общаешься, что вовсе страх потерял?

– А этого малого оставить? – Теперь уже Сева шипел. – Не вопрос, ещё не поздно их бросить! – Он мотнул головой на женщину, уткнувшуюся лицом в ладони и прижавшегося к её боку малыша. – Только Славке с Вовкой сам скажешь, что слабых бросать – правильно и благородно, порядочные, занятые полезными делами люди только так и поступают.

Отец на миг смутился, глянул на мать с сыном… и решительно отвернулся:

– А если б вместе с этим малым нашего Вовку схватили? Ты бы продолжал чувствовать себя защитником слабых?

– Никто б его не схватил. Сам говоришь, гопники обыкновенные, – отвёл взгляд Сева.

– А ты, значит, супермен, которому ничего не стоит с ними справиться! – едко бросил отец и принялся яростно кромсать колбасу: ломти из-под ножа вываливались измочаленные, будто их уже кто-то жевал.

Сева уставился на свою разделочную доску. Отец был прав, стопроцентно. Он… и правда потерял страх. Не с торговлей, как думал отец, а с детективным агентством. Привык, что опасная ситуация – это работа, а не то, от чего надо… мотать. Привык, что рядом сыщики «Белого гуся», а что лет им немного… тем больший сюрприз для противника. А сейчас с ним не компаньоны, а его братья, младшие! Они не умеют контролировать компьютерные сети, как Вадька, драться, как близняшки, и Катькиной изобретательности у них тоже нет, и боевой белый гусь Евлампий Харлампиевич поблизости не барражирует. Ничего этого не было, а он… просто действовал как привык.

– Ты прав. Мелких надо было к тебе отправить.

Они же беззащитные, плевать, что он им физиономии глиной замазал, захотят – найдут. И гонорар им, между прочим, тоже не заплатят!

– А сам бы полез? Ну ты и… – В голосе отца было изумление, раскалённое, как кончик Вадькиного любимого паяльника, бешенство… и что-то ещё, какое-то чувство, которого Сева не понял. – В милицию надо было… в эту, в полицию! На берег и бегом в отделение!

– Они мне тоже сказали, чтоб я шла в отделение! – позвякивающим, как льдинки в стакане, голосом сказала Петина мама. – Забирать заявление на этого… с гранатой!

Отец смутился – она его слышала! Всё, что он тут говорил! А… Вовка со Славкой? Он покосился на сыновей.

– Любочка! – вскричала тётка Оксана. – Может, тебе корвалольчику? Так я накапаю!

– Поесть надо, вот что! – прогудел дед Павло. – И будем думать, что делать…

– Уезжать! – отозвалась Петина мама. – Сегодня же! Я ещё вчера хотела, в Интернете посмотрела, а ни одного билета на поезд, ну ещё подумала, а зачем? Хуже, чем случилось, уже не будет, куда хуже-то, если гранатой, теперь точно ничего не случится, а тут они! Петя так напугался! – Она ткнулась лицом в ладони, между пальцев побежали слёзы. У Пети немедленно задрожали губы – он решил испугаться по новой. – Если бы не ребята! У вас очень, очень хорошие дети!

Славка и Вовка приосанились.

– Что бы я без них делала! – Она перегнулась через стол и прижала Вовку к себе. Тот замер, тихонько сопя ей в сгиб руки и, похоже, обдумывая, нравится ему или нет.

Отец в сердцах швырнул нож на стол и плюхнулся на табуретку, скрестив руки на груди. На него обернулись все. Петина мама отпустила Вовку и медленно села обратно.

– Я… извините… я просто очень благодарна… Конечно, вы боитесь за детей… Я вот тоже за Петю…

Отец поднялся и, тяжёло ступая, вышел на пустую террасу – со вчерашнего дня кафе над озером не работало. Впрочем, дверь за собой он оставил открытой – оттуда дохнуло влагой и нагретым на солнце деревом.

– В общем, мы уезжаем! – растирая лицо ладонью, объявила Петина мама. – Вчера ещё надо было, сама виновата, что Пете и вот ребятам пришлось такое пережить!

– А с билетами как же? – сочувственно сморщилась тётка Оксана.

– Проводнику на лапу сунет, скажет, что малой заболел, – буркнул дед Павло. – Ось, поешьте пока… Гроши-то у вас есть?

Петина мама откусила от бутерброда и энергично закивала сразу на всё: и на предложение насчёт проводника, и что деньги есть.

Сева тоже кивнул. Эти двое уедут подальше от опасности, а их семейство сможет спокойно отдыхать, не влезая в чужие проблемы.

– Мы сейчас сходим к себе в гостиницу…

Сезон вздохов продолжался: ну, вот почему если непрофессионал решает поступить по-умному, то обязательно делает это максимально дурацким способом?

– …заберём вещи и на такси поедем в Ковель.

Вмешаться или промолчать? Привлекать внимание не хотелось, но подвергать риску клиента… или кого-то похожего на клиента… Сева выдал самый тяжёлый вздох:

– Там вас ждать будут.

На него уставились, будто заговорила табуретка. Ну да, проявленный героизм – ещё не повод слушать подростка.

– В Ковеле? Кто? – совершенно искренне удивилась Петина мама.

В офисе легче, там между ними и клиентом стоят Салям и зеркальное стекло, никто не мешает побиться головой об стол от очередной глупости. Главное – стучать не слишком сильно, чтоб через Салямов наушник не слышно было.

– В гостинице. Те же самые. Если они вас на озере нашли, гостиницу вашу тем более найдут.

– Та шо ж они, дурные совсем, на глазах у народа лезть? – фыркнул дед Павло.

– Гранату в вас в тёмном переулке кинули?

– Сева, придержи язык, – негромко донёсся голос отца.

– То есть мне не говорить, что могут прямо в комнате караулить, без всякого народа, – кивнул Сева и демонстративно замолчал – губы стиснул и остекленел глазами.

– Но… зачем? – Петина мама сгребла сына в охапку. Надо ей уезжать отсюда, а то уже рефлекс образовался – ребёнкохватательный.

– Уедете, заявление из полиции точно не заберёте. А им зачем-то надо, чтобы на этом мужике, который гранату кинул…

– Слепчуке… – вдруг подсказала тётка Оксана.

Сева благодарно кивнул:

– Чтоб на нём никакого дела не висело.

– Но… у нас даже нет документов! – Она вытряхнула содержимое своего рюкзачка на стол, словно надеялась, что паспорт там случайно завалялся между ключом от номера, пачкой салфеток и бутылочкой сока.

Сева сморщился: он рассчитывал, что паспорт у неё с собой, она же лодку напрокат брала. Хотя могла просто под денежный залог. Если бы он был в родном городе… Если бы рядом был Вадька… Они б уже смотались к той гостинице, Вадька вскрыл дверь… и приволокли б клиентке и документы, и вещи в лучшем виде. Стоп. Не клиентка она.

– Идите в отделение, – заключил Сева.

– Заявление забирать? – жалобным голоском протянула Петина мама. Ей было так страшно, что обычно смуглые щёки точно снегом припорошило.

– Заявление подавать, – отрезал Сева. – Ещё одно: что на вас напали. И требовать, чтоб вам обеспечили охрану, раз порядка нет.

– Но… зачем мне охрана, если я не собираюсь тут оставаться?

– Вот об этом говорить не надо, – отмахнулся Сева. Надо заканчивать с этой неоплаченной проблемой. – Охрану вам, конечно, не дадут, но проводить до гостиницы – проводят и, если вы попросите, в номер с вами зайдут. А там быстро хватаете документы, ну и вещи, только действительно быстро, сразу садитесь в машину – и в Ковель.

– Такси заказать… – Петина мама испуганно дёрнулась. – А если меня по дороге в полицию перехватят… те двое? А такси остановят? А…

– Я провожу. – Отец снова зашёл на кухню. – Возьму машину, доедем до отделения, прихватим кого-то из тамошних полицейских, чтоб никаких сюрпризов… а потом я отвезу вас в Ковель. Мало ли какие накладки с такси, а эти гады могут и в холле караулить. – На старшего сына он не смотрел, точно не замечая испытывающего Севкиного взгляда.

– Спасибо! – Петина мама по-девчоночьи кинулась отцу на шею. Потом обняла Севу, невозмутимо принявшего её нежности. Славка успел нырнуть под стол, а Вовке даже понравилось. – Я бензин оплачу, только не спорьте, я и так много хлопот…

– Не выдумывайте! – отмахнулся отец, покосился на Севу… и тут же отвёл глаза.

«Ну да, я же жлоб обыкновенный. Гонорар не платит, так хоть расходы возместила бы. Но нет! У нас же деньги на подоконнике, на денежном дереве растут! Вот и нечего было на меня коситься. Или отец специально, чтоб убедиться, как он прав на мой счёт?»

Ладно, лишь бы эта никем не оплаченная суета закончилась.

– В отделение и я с вами съезжу, – решил Пал Андреич. – Для солидности. Меня начальник послухает, мы с ним давние знакомцы. А Оксанка за малыми приглядит.

На кухне засуетились.

– С собой, в дорогу! – запричитала тётка Оксана, пытаясь распихать по пластиковым судочкам всё, что стояло на столе.

– Я не собираюсь бросать слабых. Но это я, взрослый человек. А мои дети должны быть в безопасности. – И отец стремительно направился к двери.

Фыркнул и затарахтел мотор их «жигулёнка», в очередной раз расцеловав всех, побежала к дверям Петина мама с Петькой на руках, ушёл за ними Пал Андреич, а Сева всё смотрел в опустевший дверной проём.

– Можете ракетки взять, в настольный теннис погратыся, стол возле вашего домика. Добре, що никому не сдала, так и знала, що вы повернётесь. Хиба не думала, що по такому поводу, – сказала тётка Оксана, когда шелест гравия под колёсами стал неслышным.

– А? – Сева очнулся, непонимающе посмотрел на тётку, тряхнул головой, возвращаясь к реальности. – Да, спасибо, мы пойдём. – И, требовательно кивнув братьям, направился к выходу. – На, поиграй с Вовкой, – он сунул выданную тёткой Оксаной ракетку Славке в руки.

– Я думал, мы с тобой поговорим… обсудим… чего было! – возмутился Славка, глядя на ракетку, будто ему жабу сунули. – И вообще он играть не умеет!

– Так научи его! – огрызнулся Сева, усаживаясь на качели-скамейку. Пинг-понговый шарик стучал, перелетая от Славки к Вовке, качели мерно поскрипывали, Сева думал. Он всегда останавливал компаньонов «Белого гуся», когда те бесплатно кидались на помощь очередным страдальцам. А теперь что – сам полезет? И помешает отцу совершать подвиги, быть защитником и спасителем? А если… А вдруг… Отец, Петина мама, Пал Андреич… Не знают, не умеют, не понимают, всё сделают не так! Любители.

– Ты специально! – Вовкин вопль вышиб Севу из раздумий. Мелкий выставил перед собой ракетку, точно фехтовальщик – шпагу, и гневно глядел на Славку. – Тебе Севка сказал, чтоб ты меня учил, а ты специально так бьёшь, чтоб я принять не мог!

– «Севка сказал!» – передразнил Славка. – А я не обязан всегда делать то, что говорит Севка! – И тут же опасливо покосился на старшего брата.

Сева молча встал со скамейки… и направился в домик.

– Сев, ты чего? Обиделся? Ну, я же правда не обязан, я взрослый и… – донёсся снаружи растерянный Славкин голос.

Сева вытряхнул из сумки лёгкую ветровку… и спрятанный на дне дорожной сумки рюкзачок с крохотным изображением белого гуся на клапане. Вот не взял его утром в байдарку – и что вышло? Ничего хорошего.

– Сидеть здесь! – на ходу надевая рюкзак, скомандовал он. – За территорию базы – ни ногой!

– А ты куда? – вслед ему удивлённо крикнул Славка.

– Уж я-то вам точно отчитываться не обязан. – Сева направился к воротам.

Глава 9

Садовые ниндзя

За полупрозрачной занавеской кухни мелькнул силуэт тётки Оксаны – Сева пригнулся, проскочил под окном и зашагал по дорожке мимо частных баз с бревенчатыми домиками и гостиниц пороскошней, в несколько этажей, с уютными кафешками на первом. Село на берегу озера Свитязь селило туристов, кормило туристов, жило туристами и для туристов.

– Только иногда тут нападают на одиноких туристок с детьми, а это плохо для бизнеса. – Сева загрузил на смартфон карту села. К отделению полиции он идти не собирался – очень надеялся, что там отцу с компанией ничего не угрожает. А вот проверить гостиницу не помешает. Название отеля и номер комнаты он успел посмотреть на ключе, когда Петина мама вытряхивала сумку на стол. Сам не знал тогда, зачем это делает. Рефлексы, рефлексы… Вот и нечего их сбивать! Чем изводить себя, проще пойти и посмотреть. Главное, чтоб отец не заметил. Сева натянул капюшон ветровки и свернул в отходящий от трассы узкий проулок.

Забор из железных прутьев просматривался насквозь – хозяева гостиницы явно хотели, чтоб приезжие видели, какие яркие фигурки гномов на детской площадке, как уютна беседка с мангалом и роскошны цветники. Сева миновал ворота с видеокамерой и, цепляясь за прутья, перебрался через забор с задней стороны двора. Никто его не окликнул, никто не поднял тревогу. Он оглядел пустой двор, а потом просто улёгся в натянутый между густыми ветвями гамак, сделав вид, что полностью увлечён телефоном.

Минуты тянулись, сменяясь цифрами на экране. Изредка со стороны парадного входа доносились приглушённые голоса, но двор оставался пустым, ни одно окошко небольшой трехэтажной гостинички не шелохнулось. Сева начал нервничать. Пока он думал, пока дошёл… даже с учётом допроса, отца с компанией уже должны были отпустить! А вдруг гнусавый и очкатый полицейским взятку дали? Сева честно признался себе, что, работай он на государственной службе, взятки брал бы непременно. Но только о-очень большие, иначе не окупится. Гнусавый с очкатым богатеями не выглядели. Хотя, может, они тайные миллионеры. А с пропавшим Слепчуком такие друзья, что ради его освобождения от суда никаких денег не пожалеют. Сева покачал головой. В дружбу он верил, ещё как! Он просто не верил в дружбу этих троих.

Со стороны ворот раздался требовательный гудок автомобиля, и Сева облегчённо выдохнул – это настырное бип-бип он отлично знал. Шелест шин по подъездной дорожке, хлопок дверью.

– Чтоб мы с вами в номер поднялись? – вдруг донёсся от входа неестественно громкий и бодрый мужской голос. Это вовсю глотку орать надо, чтоб на заднем дворе было слышно!

Ему, наверное, ответили, но собеседника Сева не расслышал.

– Вот чтоб и я поднялся, и мужчина, и Пал Андреич – все поднялись в ваш номер на втором этаже? – Снова громогласно вопросил голос.

На окне второго этажа тихонько дрогнула занавеска… Сева невольно приподнялся… и тут же распластался по гамаку, стараясь стать плоским и незаметным, как крокодил на газоне.

– Ты за папой следишь или за кем? – заговорщицки прошипели ему прямо в ухо.

Сева схватился за заплёванное ухо, кубарем скатился с гамака… и быстро запихал Славку и Вовку в кусты:

– Я же сказал сидеть на базе!

Окно на втором этаже распахнулось, и оттуда высунулась голова…

– А я сказал, что не обязан делать, что ты говоришь! – огрызнулся Славка.

Голова в окне вывернулась так, будто хотела заглянуть за угол дома…

– Я тебя в ларёк не возьму, сам, без всяких папиных запретов. – Сева высунул из кустов руку со смартфоном, наблюдая на экране за перемещениями «головы в окне».

– Почему? – шёпотом закричал Славка.

– Потому что ты не обязан делать что я говорю.

– Ну… я буду делать, ты же будешь мой начальник!

– А сейчас?

– Сейчас ты мой брат.

– И ты не обязан делать что я говорю, – мрачно заключил Сева.

«Когда я делаю что хочу и плюю на его требования, отец чувствует такую же злость? И беспомощность…» Мысль была неприятной… и несвоевременной.

– Если вы так настаиваете… хотя я уверен, что в вашей комнате никого нет! Совсем! – проорали от входа.

Голова в окне обзавелась плечами и остальным туловищем, человек в пятнистом камуфляже сиганул из окна в цветочную клумбу и бегом кинулся к ограде.

– Это же… – начал Вовка.

Славка сам зажал младшему рот. Беглец мягко, как большой кот, приземлился на той стороне ограды… обернулся… и прижался лицом к прутьям. На экране мобильника появилась физиономия гнусавого. Казалось, она нависает над затаившимися в кустах мальчишками, всматриваясь, вслушиваясь… внюхиваясь. Видно было, как крылья его угреватого, в чёрных точках носа то раздуваются, то опадают, как у принюхивающегося пса. Гнусавый коротко, задушенно хихикнул – от этого «хи-хи» братья дружно дёрнулись, у Севы по хребту прокатился холод – и пошёл вдоль ограды, перебирая руками прутья, как обезьяна в зоопарке. И наконец скрылся за углом.

Троица в кустах шумно выдохнула.

– Ты смотри – и правда тётю Любу с Петькой караулили! Севка, как ты догадался? – Вовка смотрел на него восторженно, но восторг этот совершенно не радовал.

Сева одарил младшего недобрым взглядом… и аккуратно, вжимаясь в стену, двинулся к углу здания. Сзади донёсся шорох. Вкрадчивый такой, тихий… на весь двор слышный. Вжимаясь в стену так, что футболки собрали всю пыль с кирпичей, и копируя каждое его движение, следом крались младшие. Физиономии у обоих были предельно сосредоточенные.

Сева застонал сквозь зубы и тихонько побился затылком об стену. Это младшие почему-то повторять не стали. За мозги, наверное, боялись: и так мало, а то совсем не останется.

От парадного входа донёсся рокот голосов, и Сева очень аккуратно, по миллиметру, решился выглянуть из-за угла. Над его ухом тут же высунулась башка Славки, а под – Вовки. Подавив желание врезать Славке затылком в лоб, Сева задвинул братьев обратно.

– Вот видите, никто вас там не караулил! – произнёс тот самый голос, что недавно громогласно орал – только теперь он звучал совсем по-другому: бойко и весело, но не так, чтоб в ушах звенело и аист на соседней турбазе с гнезда снялся!

– Мы посторонних в комнаты не пускаем! – вмешался обиженный женский голос. Наверное, хозяйки гостиницы.

– Может, останетесь? А то и не отдохнули, и деньги за номер потеряли, – продолжал громогласный.

Сева невольно поморщился: потеря денег, даже чужих, не могла оставить его равнодушным. Но есть потери, с которыми приходится мириться. Чтоб не потерять больше.

– Поедем, – тихо, но непреклонно ответила Петина мама. – Вряд ли у нас теперь получится… отдых.

– Я багажник открою, – донёсся голос отца.

Пал Андреич тихо бросил «Ну, с богом!», что-то негромко зарокотало, наверное, открывались ворота, опять зашуршали шины…

– До свиданья, хозяюшка, и без обид, – попрощался Пал Андреич.

– К вам-то какие претензии! – проворчала хозяйка. – А эта! Надо же – бандиты у неё в комнате! – Хозяйка фыркнула. – Ещё и полицию втянула! У нас приличный пансионат, полиции тут делать нечего!

– Полиции везде есть что делать. – Голос громогласного теперь звучал не только тихо, но и крайне сухо. – Всего хорошего. – Гравий захрустел под шагами.

– А мы сейчас как? – Вовкин азартный шёпот опять заплевал Севе ухо. – Через забор полезем, да? Чтоб не заметили?

Сева представил себе, как эти двое крадутся за ним к забору – тряской побежкой на цыпочках, то и дело замирая, как мыши в детсадовских спектаклях. Надвинул капюшон ветровки пониже на лоб и направился прямиком к медленно закрывающимся воротам. Через передний двор. Мимо ярко раскрашенных фигурок садовых гномов. Мимо замершей в изумлении хозяйки.

– Дети! Вы кто? – уже у самых ворот догнал их возглас.

– Садовые ниндзя, – буркнул Сева, проталкивая братьев в ещё оставшуюся щель ворот и сам проскальзывая следом. Ворота с лязгом захлопнулись у них за спиной.

Сева посмотрел направо – отцовский «жигуль» не видно. Налево… Там неспешно удалялись две фигуры: Пал Андреич и… молодой серьёзный полицейский, который приходил на турбазу утром и которого гнусавый звал Никитосом, а сам Сева только что обозвал громогласным. За громкие-громкие вопросы, отлично слышные на втором этаже.

Сева тряхнул головой: не его дело! С отцом ничего не случилось, Петю с мамой действительно ждали, только сделать ничего не осмелились. А теперь уже поздно, не в погоню же за машиной кидаться и не на вокзале в Ковеле ловить. Часа через четыре, максимум пять отец вернётся. Пока его нет: купить за свои колу и мороженое, вернуться на базу и поучить Вовку нормально играть в настольный теннис. Ну и Славку заодно проучить, в тот же теннис. Сева обернулся к братьям…

Славки с Вовкой не было. Ни справа, ни слева, ни… не было их!

Глава 10

Cыщики и заговорщики

У перекрестка Пал Андреич сказал что-то молодому полицейскому и зашагал прочь по уводящей к базе дорожке. Полицейский задумчиво поглядел ему вслед… передёрнул плечами и размашистым шагом двинулся дальше по улице. Высокий кустарник у ограды очередного пансионата энергично зашевелился… среди ветвей мелькнула знакомая кепка.

– Та-ак… – зловеще протянул Сева. – Говорят, братоубийство – это преступление. А по мне, просто не понимают, о чём говорят. – Он глянул схему посёлка на экране смартфона и нырнул в узкий проход между пансионатами. Поворот, второй, распахнутые ворота незнакомой турбазы, узкая тропка, петляющая между домиками. Сева легко перемахнул очень условный заборчик из пары жердин… и засел в очередных декоративных кустах.

Шлёп-шлёп – мужские шаги, увесистые такие… Мимо промелькнула тёмная полицейская форма. Пых… пых… Точно Винни-Пух в мультике. Куда идём мы с Пятачком… Из кустов выдвинулась кепка и упёрлась сидящему на корточках Севе в плечо. Похоже, от долгого передвижения на полусогнутых у братцев слегка помутилось в головах – Вовка ещё пару мгновений перебирал ногами, тараня Севу башкой. Наконец сообразил – и поднял голову. Из-под козырька кепки появилась залитая потом физиономия… глаза мелкого стали большие-большие.

– А… ты откуда?

– Тут другой вопрос – вы куда? – меланхолично поинтересовался Сева.

– Надо за ним проследить! – вскричал мелкий, а вынырнувший из-за его плеча Славка попытался просто обползти старшего братца на четвереньках. Остановился, только когда Сева ухватил его за ногу.

– Зачем? – ещё меланхоличней спросил Сева. Спокойствие, он должен сохранять полное, незамутнённое спокойствие… Потому что иначе он начнёт убивать!

– А почему он орал? – дёргая ногой, выпалил Славка. – Как будто хотел, чтобы тот, в комнате, его услышал!

Какие умные! Заметили! Они б так чего полезное замечали!

– Полицейский, а сам с этими… которые на Петьку с мамой наехали! – встрял Вовка.

– Вам-то какое дело? – тоже почему-то шёпотом зашипел в ответ Сева. – Петька с мамой уехали и…

Славка извернулся и посмотрел на старшего брата через плечо с таким глубоким, непередаваемым презрением, что Сева вдруг почувствовал, как у него одновременно чешутся кулаки от злости и вспыхивают уши… кажется, от стыда?

– Ты… ну, вот прям как папа! – процедил Славка… брыкнул ногой и… пригибаясь, под прикрытием кустов помчался за удаляющимся по тропе полицейским.

– Славка! Стой! Сейчас же! – зашипел вслед Сева – орать он не осмеливался, полицейский недалеко ушёл.

Вовка рванулся… Сева в последний момент успел ухватить его за футболку.

– Пусти! – отчаянно выкручиваясь из рук, шипел мелкий. – Я тоже хочу в сыщиков играть!

– Играть? – взревел Сева, мгновенно зверея до красных кругов перед глазами. Пальцы его вцепились Вовке в ухо. – Марш домой, быстро!

Сквозь кусты было видно, как идущий по дорожке полицейский остановился. Оглянулся… Славка замер, точно живая статуя, балансируя на одной ноге. Сева невольно присел за кустами, пригибая голову Вовки к земле.

– Прикольно, правда? – кося на старшего брата хитрым блестящим глазом, прошептал Вовка.

Полицейский огляделся ещё раз… никого не увидел, пожал плечами и пошёл дальше. Славка за кустами «отмер» и поспешил следом.

– Славка! – сдавленно прошипел Сева. – Вернись немедленно!

Мерзавец средний… даже не обернулся.

– Славка! Папа приедет… Я… – начал Сева. И жалкое «Я всё ему расскажу!» едва не сорвалось с губ сильного, решительного и даже богатого старшего брата!

Он беспомощно поглядел на мелкого… потом вслед уже исчезнувшему из вида среднему… Если он потащит Вовку на базу – где потом искать Славку? Что делать? Делать-то что?

– Да ты не боись! – выворачиваясь из ослабевшей хватки старшего брата, покровительственно сказал Вовка. – Мы за ним уже сколько следим – он ничего не заметил! Я тебя научу быть сыщиком!

– Вот спасибо! – слабо пробормотал специалист по финансовым преступлениям детективного агентства «Белый гусь».

Вовка, согнувшись в три погибели и отклячив тощий зад с расстёгнутым карманом джинсов, шустро чесал прочь. Спохватившийся Сева рванул за ним.

Разогнавшийся Вовка аккуратно присел на корточки рядом с затаившимся за кустами средним братом.

– Если пойдёте со мной на базу… – плюхаясь рядом, прохрипел задыхающийся Сева, – …мороженого куплю…и чипсов…и…..и тут батуты есть, успеем, пока отец не приехал!

Спина Вовки дрогнула, но Славка одарил старшего брата новым презрительным взглядом из серии «Нас так дёшево не купишь!».

– Обойдёмся! – процедил он и, заметив, как на физиономии Вовки проступает разочарование, торопливо ткнул пальцем в просвет между ветками: – Смотри!

– Да-а-а! – восторженно протянул Вовка. – Попался!

– Что «да», что «да»-то? – занервничал Сева и завозился, отыскивая просвет и для себя.

Напротив, через дорогу, полицейский неторопливо поднимался на крылечко стилизованного под деревенскую хату кафе – сквозь настежь распахнутые окна видно было, как он заходит внутрь и устраивается за столиком.

– Поесть зашёл человек, что в этом такого? – злобно прошипел Сева.

– А такое… такое, что!.. – Славка замолчал, явно не зная, какое – «такое».

– …Что он тут, в селе, живёт! – подхватил Вовка. – Значит, по кафе ходить не может!

– Почему? – Теперь уже оба старших брата воззрились на него с недоумением.

– Ты хоть раз видел, чтоб люди ходили в кафе в том городе, где живут? И даже не в день рожденья?! Где живёшь – у себя дома, на своей кухне ешь или бутерброды с собой берёшь!

– Хоть раз, хоть два… – растерянно хмыкнул в ответ Сева. Не объяснять же Вовке, что отец не водит их в кафе, потому что нет денег, а сам Сева не хочет провоцировать очередной скандал… ну и есть дома в самом деле разумно! Это Кисонька обожает выискивать по городу всякие подвальчики, где подают «та-акую потрясающую «альтернативу»[38] и ещё молочный тортик!» За те же деньги на своей кухне обед на четырёх человек с первым и вторым приготовить можно! – Может, у него день рожденья? – наконец уныло предположил он.

– Ждёт он здесь кого-то! – фыркнул Вовка. – Вот, я же говорил!

По улице, торопясь и оглядываясь, шёл тот самый очкатый, что на озере пытался отнять маленького Петьку у мамы. Крыльцо заскрипело под его ногами, он торопливо огляделся… Сева надавил братьям на затылки, заставляя пригнуться пониже. Когда они выпрямились, очкатого уже не было, зато за распахнутым окном кафе мелькнул тёмный силуэт.

– Скажешь, он не к полицейскому пришёл? – обвиняюще прищурился Славка.

– Надо послушать, о чём они говорят, – деловито объявил Вовка… и, прежде чем Сева охнуть успел, ломанулся прямиком сквозь кусты, перескочил улицу и… уселся на корточках прямо под распахнутым окном.

– Вот куда полез! – возмутился Славка. И не успел Сева обрадоваться прояснению в мозгах у среднего, как Славка сорвался с места, пробежал за кустами, выскочил сквозь узенький проход, тоже пересёк дорогу… и, пригибаясь до земли, пробрался к Вовке под окно.

Сева запустил обе руки в волосы и несколько раз подёргал, словно надеялся вытащить из черепушки дельную мысль. Братья его не слушали, а заставить их… Даже если он применит тычок пальцем, что ему показала Мурка… то получит два бесчувственных тела и толпу доброжелателей вокруг, выясняющих: «Что случилось с мальчиками?» Дотащить братьев до турбазы он всё равно не сможет. Присоединиться к этим придуркам малолетним? Чтоб всем троим попасться, когда кто-нибудь выглянет наружу?

– Так, спокойно. Совсем я с этими двумя соображение потерял! Зря я рюкзак тащил, что ли? – Сева дёрнул клапан с логотипом белого гуся… и вытащил крохотный арбалет-пистолет – одно из маленьких чудес, на которые был мастер Вадька. Учитывая, сколько их Мурка с этими арбалетиками гоняла – должен попасть! Просто не может не попасть!

Увлечённые братья запрокинули головы к окну и явно жалели, что уши у них не могут вытягиваться. Периодически один забывал о конспирации и пытался заглянуть в окно, а второй ловил его за штаны.

– С-сыщики, – сквозь зубы процедил Сева, прицеливаясь. Щёлкнул курок… стрелка мелькнула над головами братьев, влетела в окно и шлёпнулась на пустой столик за спинами подозреваемых. То есть полицейского и очкатого.

– Подозреваемым стать – тоже, между прочим, денег стоит. – Сева открыл на смартфоне хитрую программку, присланную их загадочным английским компаньоном. – А я тут из-за дорогих братцев бесплатно выёживаюсь! – Он попытался прикинуть, насколько братцы уже выходят дорогими. Клиентам агентства использование спецсредств, между прочим, в счёт вписывают!

Экран смартфона мигнул – теперь он узнает заранее, когда бесплатные недоподозреваемые соберутся на выход, и уж как-нибудь не даст двум малолеткам попасться на глаза преступнику и коррумпированному полицейскому (ну не друзья же детства эти двое, в конце концов!).

– …Мы друзья детства, в конце концов! – донеслось из динамика смартфона.

– Только вспоминаете вы об этом, когда от меня что-нибудь нужно! – ответил полицейский.

– Тебе деньги не нужны? Бессребреником заделался, Никитос? – угрожающе прошипел в ответ очкатый. Его мягко-злобная манера – как лезвие, спрятанное в хлебном мякише.

– Всё, что там припрятано, такое же моё, как и ваше! – Теперь угроза явственно звучала в голосе полицейского.

– Только место один Колька знает! А он чётко написал – пока от обвинений не отмажем, не покажет.

– Сперва этот на всю голову ушибленный гранатами в общественном месте швыряется и фамилию свою в голос объявляет – он бы ещё сразу паспорт показал! А потом я должен его отмазывать?

– Должен, – тоскливо откликнулся очкатый. – Денег-то хочется.

– Эти, с турбазы, заявление забирать отказываются, а давить я на них не могу, они уважаемые местные жители, – столь же тоскливо откликнулся полицейский. – Дед Пал Андреич моё начальство то ли охотиться учил, то ли рыбачить, то ли грибы собирать… А приезжие девка с пацаном вообще смотались.

– Потеряй ты её заявление, и все дела!

– Ага, и второе заявление потеряй, и показание свидетелей потеряй… и вообще всю папку с делом! Тут лет пять никто такого шороху не наводил, как ваш Колька! Меня из полиции пинком под зад сразу, если не хуже!

– Там тебя тысячи ждут, а ты о своей копеечной полицейской зарплате жалеешь?

– Зарплата у меня хотя бы есть, а ваши тысячи никто из нас пока что в глаза не видел. Кроме Кольки… Который так метко вдруг принялся кидаться гранатами, что теперь ему вроде как приходится по углам отсиживаться… – Голос полицейского вдруг стал задумчивым.

– Думаешь, специально? Надуть хочет? – насторожился очкатый. – А смысл? Сам-то он тоже ничего вывезти не может, если на него дело завели, да ещё такое… с гранатами. За границу не выпустят. Да пусть только попробует – тряхнём так, что мало не покажется!

– Так, может… сразу его тряхнём? – вдруг тихо, едва не шёпотом предложил полицейский. – Это проще, чем от дела избавиться.

– Так он сам не показывается, только эсэмэску прислал, – проворчал очкатый, и ясно было, что он уже о подобном думал. – Даже с Михой не встретился, а они ж вроде друзья.

– Вроде… – повторил полицейский – в дружбе «гранатомётчика» с гнусавым он сомневался. – Я подумаю, что можно сделать, хотя не представляю даже… Подумаю.

– Ты думай быстрее, время идёт, денежки ждут!

– Сколько уже ждали, ещё подождут! – отрезал полицейский. – И никакой инициативы, а то придумали тоже, девку в её номере караулить! А если б вместо меня с ней кто другой поехал? Застукали б идиота, и привет, взят с поличным!

– А ты думал, долю тебе на блюдечке поднесут и отрабатывать не придётся? – огрызнулся очкатый.

– Долю свою я уже давно отработал, а за то, что дурь вашу разгребаю, ещё из ваших вычесть надо! Короче, сидите тихо! И смотри, чтоб Миха чего от большого ума не выкинул! Где он, кстати?

– Понятия не имею, как ушёл, так и не вернулся, и телефон не отвечает.

– Ещё один не отвечает? Точно как Колян? – насмешливо хмыкнул полицейский. Послышался скрежет отодвинутого стула.

Сева вскочил и яростно замахал братьям. А эти двое… даже не глянули в его сторону! Выгнувшись, как два крючка, они то и дело стукались макушками о выступающий край подоконника – и слушали, слушали… Смотреть по сторонам им было некогда!

Сева ломанулся сквозь кусты, аж рыча сквозь зубы от злости. «Засветиться» придётся, и даже размазанная по лицу глина его больше не прикрывает! Но уж лучше он, чем мелкие. Бегом он рванул к крыльцу… Парочка «сыщиков» очухалась, только когда ступеньки под ногами заскрипели! И уставилась на него возмущённо!

Дверь кафе распахнулась, и Сева с размаху врезался в выходящего из кафе полицейского.

– Ох! Извините, пожалуйста! – возопил он, экспрессивно взмахивая руками.

Полицейский невольно шарахнулся назад.

– Извините! – повторил Сева, неловко топчась, словно не соображая, куда деваться с крылечка.

– Ничего… – Полицейский отступил в глубь кафе, нетерпеливым кивком давая Севе понять, чтоб проходил и не загораживал дорогу.

Сева запнулся о порог, схватился за дверной косяк, выпрямился и наконец ступил внутрь, смущаясь и бормоча извинения. Полицейский одарил его раздражённым взглядом и вышел.

Ужасно хотелось выглянуть в окно, проверить братцев, но Сева сдержался. За то время, что он им дал, даже безногие ёжики успели бы укатиться! Вместо этого он уселся за столик и попросил выглянувшую из кухни официантку:

– Можно четыре порции мясного с собой?

– Не лопнешь, парень? – поднимая голову от кружки с пивом, пробурчал очкатый.

– Я не сам, у меня семья! – возразил Сева, аккуратно накрывая ладонью валяющуюся на столе стрелку с передатчиком. Хоть оборудование заберёт, оно денег стоит!

– Семья у него! Надо же! – Очкатый глухо рассмеялся. – Кормилец нашёлся… – он мрачно уткнулся в кружку.

Сева молча рассчитался, забрал свёрток и вышел. На крыльце старательно огляделся, покрутился даже… торчащую из-за угла знакомую кепку он демонстративно игнорировал.

– Эй… – шёпотом. – Э-эей… – чуть погромче. – Ну Севка же! – Высунувшийся из-за угла Вовка отчаянно гримасничал, пытаясь привлечь внимание брата. Рядом выглянул Славка, мрачно зыркнул на старшего и снова спрятался. И только тогда Сева неспешно направился к ним.

– А чего мы слышали-и! – заговорщицким тоном протянул Вовка.

– Он следить не хотел, только нам мешал, а теперь на всё готовенькое? Не рассказывай ему! – вмешался Славка.

– Не рассказывай мне, – немедленно согласился Сева.

– Тебе что, вообще неинтересно? – тут же возмутился Славка.

– Они ищут клад! – азартно выпалил Вовка, решивший не дожидаться, пока старшие разберутся: интересно им, неинтересно…

– Нет никакого клада, – отмахнулся Сева. В клады он не верил. Потому что это ненормально: собственные деньги закапывать, чтоб их выкопали через много лет совершенно посторонние люди! И не надо говорить про случайности: деньги – это не то, с чем можно позволять… всякому случаться. Сева с деньгами «Белого гуся» ничего подобного не позволял. – В любом случае, это не наш клад.

– Клады, они вообще ничейные! Кто первый нашёл, того и клад! – встрял Славка.

– Этот уже нашли. Или ты у них отнять хочешь? – И почувствовал, как у него холодеет в груди – глаза братьев вспыхнули азартом.

– Они его вроде ещё не совсем нашли, – «утешил» Вовка и извиняющимся тоном добавил: – Нам плохо слышно было.

«Зато мне – отлично», – мрачно подумал Сева.

– За ними надо следить! – выпалил Славка.

– За полицейским? И двумя здоровыми мужиками, которые на Петькину маму внаглую средь бела дня наехали? – напомнил Сева, изо всех сил сдерживая желания ухватить Славку за волосы и немножко постучать его головой об стенку. Для прояснения в мозгах.

– Ну с теми двумя мужиками мы утром на раз справились! – самоуверенно выдал Славка.

– Мы? Если они вас заметят – бошки как цыплятам пооткручивают!

За углом гулко бухнула дверь кафе, крыльцо заскрипело под шагами.

– Ты как хочешь! – процедил Славка. – Можешь как папа: сидеть и ничего не делать! А нам с Вовкой собственные деньги нужны, чтоб не зависеть от всяких… которые хотят – берут меня в свой киоск продавцом, не хотят – не берут. – И он кинулся за угол. Вовка на миг замешкался, вопросительно глядя на старшего брата… и рванул следом.

Сева застыл, как оглушенный. Его младшие братья… хотят отобрать клад… у коррумпированного полицейского и бандитов. А когда он говорит об опасности – они его не слышат! И не слушают, как будто всё знают, а ведь жизни не нюхали, придурки мелкие! И…

Отец так же себя чувствовал, когда он сам объявил, что открывает киоск? Но… Отец же был не прав? Сева же справился! Тогда, выходит, он сам сейчас не прав – мелкие тоже справятся?

– Как же, справятся они! – Он кинулся следом за братьями.

Вылетел на середину улицы… Очкатый удалялся по дороге, а за кустами мелькала знакомая кепка. Сева в два прыжка нагнал мыкающихся за кустами братьев… и ухватив Вовку за шкирку, выдёрнул его на дорогу как морковку из грядки.

– Если хотите следить, так компания пацанов, просто идущих по дороге, привлекает гораздо меньше внимания, чем та же компания за кустами! И сними наконец эту кепку, её за километр видно! – Он зашагал вслед за очкатым, не оглядываясь.

Братья нагнали его через полминуты. Кепки на Вовке не было.

Следить за очкатым оказалось нетрудно – долгий пляжный день у озера заканчивался, и на недавно ещё пустынной дороге стали появляться то парочки, то целые семейства. Сева лавировал между прохожими, следя, чтоб между очкатым и ними было не меньше двух групп с матрасами, сумками и пляжными зонтиками. И каменно молчал. Так, в молчании, они свернули в переулок и дошли до одного из немногих уцелевших старых домиков. Хотя надпись «Сдаётся комната. Дёшево» красовалась и на нём. Очкатый захлопнул за собой разболтанную калитку. Через пару минут в узких подслеповатых окошках зажёгся свет.

– Теперь мы знаем, где он живёт! – счастливо выдохнул Славка.

– И чего? – простонал умотавшийся Вовка.

– Надо будет проследить, куда он пойдёт…

– Папа вернётся на базу, не найдёт нас… и поставит весь посёлок на уши, – наконец прервал молчание Сева.

– Папа! – ахнул Вовка.

– Так он же… он же завтра не даст следить! – вдруг осознал Славка.

– Не даст, – едва сдерживая торжествующую ухмылку, кивнул Сева. Наконец-то до них дошло!

– Вы… Не понимаю, почему вы вечно ссоритесь! – Славка зло стиснул кулаки. – Вы же одинаковые! – И в очередной раз кинулся прочь – но теперь хотя бы в сторону базы.

– Ничего не одинаковые, – буркнул Сева.

Теперь молчали Славка и Вовка, а Сева думал об одном: что б он делал, если бы и папа младшим был не авторитет?

– А если папа уже вернулся… – робко начал Вовка. – Мы что ему скажем?

– Что за полицией следили? – предложил Сева, но, увидев несчастную мордаху Вовки, вздохнул. – Что за едой ходили. – Он сунул пакет с едой Славке в руки. – Я покупал, вы – разогреваете.

Вовка со всех ног рванул в распахнутые ворота базы. Славка попытался ещё сохранить достоинство, но потом припустил следом. На стоянке возле домика их «жигулёнка» не было.

– Пусть хоть скажет, долго он ещё… – Сева принялся набирать номер.

«Абонент вне зоны», – сообщил равнодушный женский голос.

Наверняка отец телефон зарядить забыл! Вечно это с ним! Ладно, для начала надо поесть… Из приоткрытой кухонной двери слышался стук посуды, шкворчанье масла и голоса.

– Та яки там клады, не фантазируйте, дети! – донёсся голос деда Павла.

– Я маленькая была, в школе страшилки рассказывали… – Голос тётки Оксаны звучал смущённо. – Про немецкие клады и про польские… Мол, поляки во время резни в 43-м имущество прятали.

– Ничего тогда спрятать не успели, – глухо откликнулся дед. – Та и яке там имущество? Богатых поляков ещё с 39-го того… Советы раскулачивали, немцы пришли – всё, що забрали, в Германию отправили. Остался хиба що урожай на полях да земля, от за них поляков и убивали! Землю в землю не закопаешь, так що нема тут ничего! Янтарные комнаты в других местах шукайте!

– Они больше не будут… и в других местах тоже! – Сева недобро глянул на братьев, в две кухонные лопатки помешивающие ужин на сковородке.

– Батько не звонил? – спросила тётка Оксана. Сева покачал головой. – Может, заправляется? Ничего, мабуть, через часик-другой приедет. – Она невольно покосилась в окно на сгущающуюся темноту.

Отец не вернулся ни через час, ни через два, ни к утру. Его телефон молчал.

Глава 11

Переполох на станции

– Не возвращался… – Тихоня качнул головой.

Они тащились вдоль домов – Панянка куталась в здоровенный платок, закрывающий почти всю её фигуру, Тихоня скособочился под тяжестью деревянного ящика. На площади было не слишком людно. Седой старик с брошенной у ног шапкой, перебирая струны бандуры, тянул жалостливое. На него не обращали внимания, норовя побыстрее проскочить мимо. Только пара крестьян с телеги кинули ломоть хлеба да заторопились прочь. Тихоня с Панянкой нырнули в парадное ближайшего дома. Тихоня принялся копаться в своём ящике, сквозь приоткрытую дверь поглядывая на станционную будку и немецких солдат в карауле. К перерезающей городишко железной дороге не подобраться – вдоль перронов вышагивали патрули, и стоило исчезнуть из виду одному, тут же вдалеке нарисовывался второй. Оставалось надеяться на Стрижа, час назад отправившегося на поиски, как сам говорил: «Правильной дырки в здешнем заборе». Поиски обходных путей Стрижу давались мастерски, но сейчас он всё не возвращался.

– На перрон не суйся, – негромко пробормотал Тихоня. – Враз на работы в Германию уволокут – ты им вполне сгодишься.

– Нехай пан себе раду даст! – огрызнулась Панянка.

– Сколько говорить, не пан я! – Тихоня и сам знал, что за прошедший год вытянулся и за ребёнка уже не сойдёт. Попадись патрулю – даже если ни в чём не заподозрят, в эшелон, что отправляет людей на работы в Германию, мигом засунут. Потому только и оставалось, что ждать Стрижа. Ждать, ждать…

– Цок-цок-цок…

Тихоня проводил недобрым взглядом проследовавшую мимо коляску с другой панянкой, ненастоящей. Или, наоборот, настоящей? В общем, над бортом коляски отлично видны были тонкий профиль и собранные в узел рыжие волосы панны Косинской. А с ней кузен – этого Тихоня не запомнил, но кто ещё при панянке мог быть? Чего этим двоим здесь надо?

Коляска остановилась у станции, почти сразу дверь открылась, и наружу шагнул давешний гауптман, которого Тихоня видел в имении у озера. Следом за ним, отдуваясь и то и дело вытирая платком жирный загривок, выбрался второй немец – судя по чёрной окантовке и петлицам, из инженеров. Гауптман перебросился словом с панянкой в коляске. Та ему даже руку протянула, а он изогнулся крючком и чмокнул воздух над её перчаткой.

Панская лошадь раскорячилась в оглоблях… и выдала на булыжную мостовую такую мощную пенную струю, что поспешающий за гауптманом инженер шарахнулся в сторону, спасая ботинки, да и сам гауптман невольно попятился.

– Вот вам ваш цирлих-манирлих! – Тихоня злорадно наблюдал, как рыжая панянка извиняется – бледность её лица была особенно заметна в обрамлении ярко-рыжих волос.

– Не смейся! – оборвала его та Панянка, что рядом, напряженно следя за разворачивающейся сценой.

Гауптман резко оборвал извинения и зашагал через площадь. Толстый инженер, на прощание одарив пассажиров коляски недобрым взглядом, запыхтел следом. Старательно копающийся в ящике Тихоня услышал стук подбитых железом сапог по брусчатке и лающую немецкую речь:

– Если вам, герр Шнеллер, так нужна их коляска, забирайте, конечно. Но я бы всё же просил этого не делать. У нас сейчас нет подходящего управляющего для имения, а девчонка – дочка бывших хозяев и хоть как-то справляется. К тому же мелкие послабления, которые мы позволяем полякам, злят украинцев, и наоборот. Что вполне соответствует политике Великой Германии относительно славянских народов. Как метко сказал рейхскомиссар Кох: «Мне нужно, чтобы поляк убивал украинца и, наоборот, чтобы украинец убивал поляка. Если по дороге они пристрелят еврея, это будет как раз то, что мне нужно».

– Легко вам говорить, герр гауптман! – обиженно пропыхтел инженер. – А у меня супруга, она требует! Пишет – пришли зимнее пальто! Как ей объяснить, что снятые с евреев вещи уже закончились, а остальные… просто партизаны какие-то, всё прячут[39]!

– Фройляйн Косинская – партизанка? – Гауптман коротко рассмеялся. Немцы проследовали мимо парадного, где притаились Тихоня с Панянкой, и скрылись из вида, но голоса их слышны были отчётливо. – Вы преувеличиваете! А супруге отпишите, чтобы немного потерпела. Вы недаром сейчас работаете не покладая рук: ещё неделя-другая поставок, и вермахт будет готов вымести большевиков с Курского направления. А там конец войне, и мы сможем избавиться от остатков местного населения. Все мы понимаем, что нам не нужны ни русские, ни украинцы, ни поляки, а лишь здешние плодородные земли!

– Это вас здесь не будет, – пробормотал Тихоня. – А кто останется, тот земли получит – на два метра вглубь!

– To jest przysięga![40] – то ли насмешливо, то ли уважительно протянула Панянка. – Истинный пан Юранд из Спыхова[41]. Rozumiesz… понимаешь немецкий?

– Я в советской школе учился, – с достоинством объявил Тихоня, не собираясь пояснять ехидной полячке, что понимает через два слова на третье, да и то лишь благодаря учителю дома, в Запорожье. Тот был твёрдо уверен, что новая революция начнётся в Германии, а потому приравнивал незнание своего предмета к измене Родине. «Особенно Тихонова касается! Пошлёт тебя партия к немецким товарищам по технической части – а ты по-немецки Mehr schlecht als recht[42]. А ведь прав оказался, хоть и не так, как думалось. – Никакого пана Юранда я не знаю! Среди моих знакомцев панов нет!

– Немецкий розуме, а Сенкевича не читал, – ухмыльнулась ехидная полячка.

– Зато я Маяковского читал! «Мы дали панам урок, этот урок не пошёл впрок. Подымайся дружно! Дать второй урок нужно».

– Ах то таа-ак! – Глаза Панянки недобро сузились. Тихоня раньше совсем не обращал внимания, какого они цвета. А ведь зелёные, как у кошки! И такие же злющие!

– Пустите, дяденька, ой пустите, та що ж вы таке робыте, а-а-а-а! – Долетевший со станции крик заставил их дружно обернуться.

С только что вроде бы пустого перрона… разбегалась ребятня. Они летели, точно листья, подхваченные ветром: мальчишки и девчонки в слишком длинных, с отцовского плеча пиджаках и домотканых платьишках, постарше и совсем ещё малые, мчались через перрон на площадь, перепрыгивая рельсы и уворачиваясь от солдат. Посреди перрона, ухваченный за ухо парнем в форме шуцмана, как простыня на ветру, мотылялся мальчишка в кепке с изломанным козырьком и вопил:

– Пусти, жадюга! Рятуйте, люди добрые! – Сыплющиеся из-под его рубашонки картофелины раскатывались по перрону.

– Ах ты ж ворюга! – накручивая ухо, орал шуцман.

– Стриж! – охнул Тихоня, выпуская из рук ящик – тот металлически лязгнул на всё парадное. Панянка с неожиданной для девчонки силой вцепилась в него, не давая рвануть Стрижу на помощь.

Тонкий, высокий звук струны вдруг накрыл площадь и дребезжащий от старости, но уверенный голос громко затянул:

В сорок первом году двадцатого века

Появился Гитлер на беду – губить человека.

Сначала хлеб забрал, а потом скотину,

Сорок граммов оставлял хлеба селянину.

Кругом горят сёла.

И среди пламени раздаются крики —

Там горят люди, малы и велики…

Издалека слышны крики детей малых:

«Спасай меня, батько! Спасай меня, мамо!»

А отцы и матери детей не спасали.

Они сами сгорели и в огне лежали…[43]

Смолкли вопли пойманного мальчишки. Площадь накрыло жуткой, звенящей тишиной.

– Ой, лышенько! – прижимая руки к груди, выдохнула какая-то тётка.

– Отпусти ворюжку! Деда хватай, деда! – Из станционной будки выскочил шуцман. – А ну стой, большевистский агитатор! – Срывая автомат с плеча, кинулся к деду.

Тихоня его узнал – тот самый, что с немцем на озере был, когда товарища Гуся едва не подстрелили! Как его, Слепчук… Младший шуцман неловко разжал пальцы… Трепеща рваной рубахой и на бегу засовывая за пазуху оброненные картофелины, Стриж сквозанул в сторону. Неловко зажимая автомат под мышкой, младший шуцман потрусил за начальством.

Вроде бы ветхий, старик-сказитель подхватился на ноги… и, задрав полы старого пальто, рванул прочь, высоко вскидывая голенастые ноги в затёртых до дыр штанах. Бандура звучно хлопала его по заду и басовито гудела, словно издеваясь над бегущими следом шуцманами. Дед лихо нырнул в проулок, шуцманы за ним, издалека донёсся короткий треск автоматной очереди.

– Вот видите… – неожиданно близко сказали по-немецки. – Местные тоже могут быть полезны – иначе как бы мы узнали, что этот старик на своём диком наречии поет нечто недозволенное? – И только после этого раздался металлический стук сапог по булыжнику – немцы уходили.

У Тихони заледенело внутри – представил, как выскакивает на помощь Стрижу и… попадает прямо в лапы этим двоим! Выходит, Панянка-то… его спасла. Он неловко обернулся к полячке…

Из-под края её здоровенного платка легко и бесшумно выскользнул длинный нож, сталь блеснула у груди… Тихоня метнулся в сторону, разминувшись с кинувшейся на него полячкой на полсантиметра…

«Предательница!» – успел подумать он… когда Панянка скользнула мимо распластавшегося по стене парня к дверям парадного… и затаилась за створкой.

И только тогда Тихоня услышал звук новых, торопливых, почти переходящих на бег шагов… и тёмная фигура закрыла дверной проём.

– Эй, я знаю, что вы тут! – окликнули громким шёпотом. – Что, перетрухали? – Подбрасывая на ладони картошку, Стриж шагнул в темноту парадного.

– Сейчас погляжу, как ты перетрухаешь! – Тихоня покосился на Панянку с ножом. – Ну или нет… – разочарованно закончил он, когда узнавшая Стрижа девчонка просто спрятала нож под платок и шагнула навстречу.

– Здорово мы с дедом Назаром придумали! – хвастливым шёпотом выпалил Стриж. – Если меня поймают, он сказ заведёт, такой, чтоб все шуцманы за ним кинулись.

– Видели, – оборвал Тихоня. – Теперь если твоего деда Назара поймают…

– Не поймают, – в этот раз его самого прервала Панянка. – Есть кому его подобрать. Чи мыслишь, ты первши, кто с Назаром договаривается? Мы и без вас…

– Да? А вот такое вы тоже без нас добывали? – И торжествующий Стриж сунул Панянке под нос обрывок газеты.

– Co to?[44] – Панянка вгляделась в корявые строчки.

– Эшелоны! – весь преисполняясь важности, объявил Стриж. – С танками, с горючкой… Когда прибывают на станцию, когда уходят…

– Ну и откуда взялось? – У Тихони аж руки подрагивали – это ж какое сокровище, надо срочно доложить комиссару! – Но вбитая за два года в партизанах привычка проверять всё взяла верх. – Герр Шнеллер тебе лично расписание продиктовал?

Вот так вот, пусть знает, что и мы тут не бездельничали, кое-чего узнали!

– Шуцман дал! – невозмутимо объявил Стриж. – Как за ухо ухватил, так и сунул. Это ж тот самый, ну, на озере…

– Слепчук?

– Не, второй… который за горничной ухлёстывал…

– Выходит… – Тихоня помрачнел. – Он тебя узнал? – И сделал о чём давно мечтал – отвесил подзатыльник, так что голова Стрижа мотнулась, а кепка слетела с неровно, клочьями стриженных волос. – А я говорил, что переодеться пора!

– Как этот шуцман узнал, что вы партизаны? – разгорающуюся свару перекрыл ледяной голос Панянки. – И с чего вы взяли, что здесь настоящие сведения, а не pułapka… ловушка?

– Товарищ дядя Петя велел налаживать контакты с полицаями. Для получения сведений, – насупился Стриж.

– То он шуцманам велел? – приподняла брови Панянка. – От они и стараются?

– Я сведения два года добываю. Без советов всяких… панянок! – немедленно ощетинился Стриж – аж разломанный козырёк кепки дыбом встал.

– To dziwnie…[45] У вас ведь страна Советов…

– Заглохните! – процедил Тихоня. – Товарищ Панянка… права. – Выдушить из себя эти слова было сложнее… не знает он даже, что было бы сложнее, разве что советскому партизану «Хайль Гитлер» крикнуть?

– Пан – не пан, а я – не товарищ, – отрезала Панянка.

– Да понятно, что ты нам не товарищ! – Стриж обвиняюще глядел на брата.

– Ну если ты хочешь, чтоб я тебя звал панянка Панянка… – предложил Тихоня и торжествующе ухмыльнулся наступившему молчанию. Жалко, физиономии её под платком не видно, то-то небось насупленная! – А ты по непроверенным сведениям группу поведёшь? – накинулся он на Стрижа. – Чтоб наших прямо у железнодорожного полотна взяли?

Теперь насупился и Стриж – проняло.

– А чего ж делать? Выкинуть? – Стриж хмуро кивнул на газетный обрывок.

– Ещё не хватало! – Тихоня торопливо выхватил обрывок из рук Панянки. – Проверять будем. Старым добрым способом.

Глава 12

Минный завод

– То есть способ добрый? То способ недобрый! – Панянка споткнулась, набросанные на земле пустые гильзы раскатились у неё из-под ног.

– Цыть ты! – Тихоня поймал её за плечо. Конечно, путь через лес выдался нелёгким: вышли они ещё засветло, а сейчас уже стемнело. Только не то тут место, чтоб спотыкаться, а тем более шуметь. – Отвлечёшь девчонок – все поляжем! – нервно шепнул он.

Каждый шаг сопровождался тихим побрякиванием – стреляные гильзы, старые снаряды попадались под ноги, не позволяя подойти бесшумно. Часовой вынырнул из сгустившегося мрака, подсветил лица Тихони и Стрижа и также молча и бесшумно канул обратно во мрак. Громадное поле перерезали траншеи, похожие на гноящиеся, воспалённые шрамы. Вокруг медленно и плавно, точно в танце, скользили тени. Их движения тянулись, как в бесконечном сне, сливались в единое целое, напоминавшее слаженный танец. Только вместо музыки – непроницаемое молчание да треск дров в кострах.

– Ааах! – захлебнулась воздухом Панянка, поняв, что над каждым костром… закреплён старый, проржавевший снаряд!

– А ты думала: врём, что сами и оружие, и взрывчатку добываем? – криво ухмыльнулся Тихоня. – Тут полигон был, на нём снаряды остались, вот из них тол и выплавляем[46]. Пошли, только тихо! – Он мотнул головой, стараясь не показать, что у самого сердце колотится в горле.

– Тррр! Трррр! Ашшш! – Пронзительный треск и шипение прорезали царящее вокруг безмолвие. С треском рассыпались искры над костром, а снующие вокруг люди замерли, точно враз окаменев, и заворожённо уставились на тупой нос торчащего из пламени снаряда.

Бабах… бабах… бабах… Тихоне казалось, что рубаха прыгает у него на груди – так колотилось сердце. Он застыл, так и не поставив ногу на землю. Секунда… вторая… третья… И безмолвные тени снова заскользили вокруг костров.

Тихоня выдохнул сквозь зубы, оглянулся, проверяя своих спутников, увидел побелевшее даже под слоем пыли лицо Стрижа, и огромные, полные ужаса, глаза Панянки… и пошёл дальше, то и дело невольно касаясь рукою сердца, словно проверяя, не выскочило ли оно на самом деле.

Кап… кап… Выплавленный тол медленно тёк в пятикилограммовый ящик с детонаторами. Тихоня подождал, пока склонившаяся над ящиком девушка разогнётся – очень медленно и аккуратно, как всё, что здесь делалось, – и негромко окликнул:

– Белла!

Девушка опустила на траву ящик, неторопливо стянула перчатки, отступила на два шага назад… и только после этого направилась к ним, точно раздвигая перед собой волны густого, пропитанного жаром и химической вонью воздуха:

– А, Тихоня… Чего тебе? – не слишком приветливо поинтересовалась она.

– Да нам бы толу, рапиду[47] я и сам соберу.

– Всем надо толу, можно подумать, мы тут сморкаемся этим толом, если не сказать чего похуже! – Девушка, оказавшаяся совсем молоденькой и очень сердитой, гневно тряхнула остриженными волосами.

– Беллочка, ласточка! – заворковал Тихоня. – Вот как надо! – Он полоснул ребром ладони по горлу. – Стрижу шуцман сведения про эшелоны дал, проверить надо, а то вдруг ловушка! Ты ж знаешь, я лишнего не потрачу.

– Втроём со взрывчаткой до колии? Не жалко без головы остаться, всё равно думать не умеет? – упирая руки в бока, прищурилась Белла.

– Впятером. Есче двое придут, – вдруг тихо сказала Панянка.

Тихоня насторожённо покосился на неё, но переспрашивать не стал – не до того.

– Полька? – хмыкнула Белла. Просверлила Панянку настороженным взглядом – Тихоне казалось, что Панянкин платок сейчас задымится и вспыхнет… и вдруг мотнула головой в сторону ящиков. – Ладно, берите! Дядя Петя про ваши проверки знает?

– Вот ты ему и передашь! – обрадовался Тихоня и сунул Белле отданный шуцманом обрывок газеты. – Пошли брата…

Сзади ревниво хмыкнул Стриж – младший брат Беллы, Мишка, был постоянным связным комиссара, и хоть Стриж понимал, что Мишка здешний, а сам Стриж даже местность ещё толком не знает, всё равно злился. Тихоня метнул на него недобрый взгляд: нашёл время для… социалистического соревнования!

– Без тебя разберусь, – беззлобно буркнула Белла. – Вы это… поосторожнее, – повернулась и пошла обратно к костру.

Тихоня подхватил коробку с толом и заспешил прочь. Но облегчённо вздохнул, только когда костры полигона растаяли за спиной.

– Кто… кто они? – после долгого молчания наконец спросила Панянка.

– Так еврейки, из «цивильного лагеря», – думая о своём, откликнулся Тихоня. – Из гетто в Маневичах в последний момент вырвались…[48] перед тем как всех остальных… Ну, сама знаешь…

– Знаю, – глухо ответила Панянка. Помолчали. – А ты ей нравишься. Панне Белле, – совершенно равнодушным голосом сказала она.

Тихоня едва не вписался лбом в ближнюю сосну.

– С ума сошла? Я же тол несу! Товарищ Белла ни о каких таких глупостях не думает!

– Как есть глупость – кому ты можешь понравиться? – немедленно согласился Стриж, и они с Панянкой дружно хихикнули. Рявкнуть на эту неожиданно спевшуюся парочку Тихоня не успел – кусты у дороги дрогнули, и оттуда вынырнули двое, молча присоединившись к их компании. Один, кажется, парень – и парень этот показался ему очень знакомым. Тихоня был почти уверен, что это тот самый молчун, которому он помогал с рацией. А вот второй – женщина. Ну или девушка. И тоже было в ней что-то, что Тихоне всё казалось – и её он раньше видел, причем не один раз. Хотя знакомых среди полячек у него одна Панянка.

«Зато платки свои они точно в одной лавке брали», – уверился он, глядя на тряпки, в которые эти двое были укутаны. А может, форма у польских партизан такая.

Глава 13

Спецэффекты по-партизански

– Онуч свій брудний від вогню прийми, бо загинемо тут усі, як від газової атаки!

– Можна подумати, твої чистіші![49] – ответили густым басом.

По обе стороны железной дороги тянулись цепочки костров. Рядом то и дело мелькали люди: вставали, садились, бродили вдоль колеи…

– Варта! – шепнула лежащая рядом с Тихоней в кустах подлеска Панянка. – Немцы хлопов с деревень сгоняют, когда важный эшелон идёт. От партизан стеречь, чтоб не подобрались.

– Ничего… В Белоруссии ещё и патрули пускали, и лес вдоль дороги вырубали, – откликнулся Тихоня.

– Рапиду я пронесу – чихнуть не успеете! – деловито объявил Стриж. – Ка-ак рванёт!

– И всех цих людзи забьёт! – процедила Панянка. – Если тот шуцман не соврал, рociąg… поезд с paliwom… горючим!

Тихоня представил себе волны огня, расходящиеся от железнодорожной колеи… и живые факелы, мечущиеся, отчаянно кричащие, катающиеся по траве.

Вартовые сгорят!

– А чего делать-то? Горючку на фронт пропускать нельзя. Любой ценой… – растерянно прошептал Стриж… и тут же сам замотал головой.

Они помнили сожжённые деревни – и он, и Тихоня. Уродливые груды обугленных брёвен, среди которых прятались кошки, да отчаянно скулила враз лишившаяся хозяев собака, и единственного уцелевшего мальчишку, ровесника Стрижа, в одиночку хоронившего скукоженные, обугленные трупы родни.

– Мало наших немцы пожгли, чтоб мы ещё сами…

Молчавший всю дорогу товарищ Панянки дёрнул её за край платка и, притянув к себе, быстро забормотал в ухо.

– Неси мину! – вдруг скомандовала она. – Wszystko będzie dobrze![50]

Стриж только покосился на Тихоню… ужом ввинтился в кусты и канул во тьму.

– Придумали чего? – спросил Тихоня.

– Придумал, – откликнулся не парень, откликнулась Панянка.

– А чего за него говоришь? Вроде ж не немой…

– По-русски не говорит, – отозвалась Панянка.

– Только по-польски? – уточнил Тихоня.

– Только, – отрезала Панянка.

Тихоня вроде бы покивал: парочка долетевших до его ушей слов были какими угодно – но не польскими.

– Ну, чё залегли? – раздался сзади голос, и вся польская троица дружно развернулась, вскидывая оружие.

Стриж присел позади них, а в руках у него был размотанный провод от рапиды.

– Поставил? – недоверчиво прошептала Панянка.

Тихоня ухмыльнулся: в их отряде к фокусам Стрижа все привыкли, а тут новенькие… вот Стриж и выпендривается в своё удовольствие!

– Там уже рельсы трясутся… едет! Точно как шуцман обещал! Ну давайте, чего вы там придумали? – Стриж нетерпеливо завертел головой.

Долгий, протяжный гудок, крестьянская варта засуетилась у костров, вытягиваясь чуть не по стойке «смирно»… за поворотом вспыхнул огонь фонаря, и, окутанный белым паром, вывернул паровоз. Пылающий фонарь медленно надвигался из темноты – состав еле полз, видно, перегружен.

– Чуууххх! У-у-у!

Из-за поворота показались слабо подсвеченные кострами цистерны. Горючка! Точно горючка! Для танков, для самолетов, для… всей техники, что собрал немец к Курской дуге! Против наших! И тут вдоль дороги у костров – тоже ведь наши, и… И если проклятые поляки сейчас что-нибудь не сделают… Тихоня им оставшийся тол… засунет…

– У-у-у! – Состав подполз уже совсем близко, паровоз стравил пар, затягивая всё вокруг – исчезли и рельсы, и люди вдоль полотна, паровоз словно плыл между чёрным и белым: чёрным лесом позади и белыми клубами у колес. И только огни костров мерцали сквозь расползающийся белёсый туман.

Тот самый поляк, что шептал не по-польски, сунул руку за пазуху… и вытащил… рогатку! Самую обыкновенную, с точно такой же Тихоня до войны по улицам гонял! Зажал между пальцами какой-то пакетик… сощурился… натянул резинку… Банг! Запущенный меткой рукой пакет промелькнул у самой «паровозьей морды»… и шмякнулся в сторожевой костер по ту сторону колеи. Банг! Второй шлёпнулся в следующий костер… Банг! Банг! Пакеты шлёпались в костры, теперь уже по ближнюю сторону полотна…

– А-а-а! – кто-то из сторожей испуганно заорал. Оранжевое пламя костров окрасилось в зелёный цвет. Потом в фиолетовый. А потом сторожевые костры начали гулко бабахать, выплёвывая удушливый дым и фонтаны разноцветных искр…

– Рятуйтеся! Тікайте усі, швидше! Геть! – заверещал такой пронзительный, что и в Ковеле, наверное, было слышно, женский голос.

Вартовые кинулись наутек.

Тихоня крутанул взрыватель рапиды. Та-дам… – ухнуло сердце, отсчитывая мгновения. Тааа-дам!

Столб огня разорвал окутавшее паровоз облако пара. Вырос, словно огненный стебель, потянулся к чёрному небу, облизнул мрак и ухнул вниз, на медленно заваливающийся набок паровоз. Чудовищный скрежет взрезал ночь, заглушая лающие крики на немецком… а потом в паровоз врезалась идущая прямо за ним платформа. Грохнуло! Иголки сыпанули с ветвей на плечи затаившейся пятёрки. Тихоня отчаянно цеплялся руками за землю, чувствуя, как та ходит под ним, будто качающаяся на волнах лодка. Страшный алый огонь взметнулся над взорвавшейся цистерной и, словно оголодавший зверь, кинулся на следующую. Бабах! Бабах! Бабах! Платформы громоздились одна на другую, точно сжимаясь в чудовищную гармошку. Бочки с горючим взлетали над платформами, а от их взрывов тут же взлетали соседние бочки. Поезд окутался алым огненным гребнем и продолжал полыхать, рассеивая тьму алыми сполохами. Горючее хлынуло на землю и растекалось вокруг него пылающим озером…

– No to jazda! – выкрикнула Панянка, за шкирку вздёргивая Тихоню с земли. – Raczej![51]

И они кинулись в лес.

Глава 14

Леди-босс бензоколонки

Золотистые лучи утреннего солнца заставили верхушки сосен вспыхнуть яркой зеленью. Они проскочили под низко свисающими лапами сосен… и выбежали на заправку.

– Дети! Та куды ж вы так швидко? – Оклик деда Павла не заставил братьев даже оглянуться.

– Здрасте! Вы нашего папу случайно не видели?

Севе виден был только обтянутый шортами Вовкин зад – мелкий засунул голову чуть ли не в самое окошко кассы заправки. Сидящая внутри тётенька шарахнулась на стуле, едва не врезавшись затылком в стену. Сева её понимал: Вовка во всё окошко – это действительно страшно.

Сева ухватил брата за пояс шорт и выдёрнул наружу – аж уши чпокнули.

– Извините, пожалуйста. У нас большая проблема и только вы можете нам помочь! Где бы мы могли поговорить?

Тётенька одарила Севу недоверчивым взглядом. Голос у него звучал вполне по-взрослому, что совершенно не вязалось с облупившимся носом на мальчишеской физиономии.

– Некогда мне наговариваться! Отойди, мальчик, не мешай работать!

Сева невольно стиснул кулаки: если бы он говорил с этой тёткой по телефону, как с клиентами «Белого гуся»…

– Доню, помоги! Тут такое дело – батька у хлопцев пропал! – Сзади громко хлопнула дверца машины, и выбравшийся из-за руля дед Павло оттеснил Севу от окошка.

– Обычно дети у родителей пропадают, а не наоборот, – пробормотала тётенька.

– Та у нас все, кто мог, запропали: и батька, и мамка, и ребёнок! Хиба батька вот ихний, а мать с ребёнком вовсе другие…

– Надо же! Ну ладно, в магазин заходите, я сейчас! – Кассирша принялась прилаживать на окошко табличку «Перерыв 10 мин.».

Вовка и Славка уже мчались к магазину при заправке – туго хлопнула входная дверь.

– Ну так что? Куда там ваш батька с чужой мамкой и её детьми збёг? – встретила их кассирша вопросом.

На ребят с трёх сторон глядели любопытные физиономии: кассирши, молодого, года на три старше Севы, парня за стойкой с кофейным аппаратом и выглядывающей из крохотного кабинетика молодой женщины в спецовке… и на каблуках. На груди у женщины красовался самый странный бейдж, какой Севе случалось видеть: «Менеджер-механик».

– Ото я объяснил так объяснил! – Дед Павло растерянно поскрёб затылок.

Сева понял, что сбор сведений… разговор всё равно надо брать на себя.

– Извините… Наш папа… – Он вывел на экран мобильника только вчера утром сделанную фотографию – отец, Славка и Вовка с вёслами на фоне озера. – Он заезжал сюда?

– А як же – був такий! А почему вы нас спрашиваете? – Кассирша и менеджер-механик ответили одновременно.

Отец был здесь! Он всё-таки заезжал на заправку!

– Та мы всех пытаем, дочка! Третья вже заправка на дороге, только на других его не видали! – вмешался дед Павло.

– Ну, а я так бачила! – Мгновенно, как кошка лапой, кассирша цапнула Севин мобильник и уставилась на фотографию, не обращая внимания на неодобрительный взгляд начальства. – И бабочка с ним была, такая… чернявая, фигуристая, с дитём. Они ще спорили, кто за бензин платить будет. Тобто, мужик и баба спорили, дитёнок, тот больше помалкивал, устал, мабуть. Ну с бабой-то понятно – одной да с малым нелегко. Тут и за бензин заплатить согласишься, абы мужика подальше уволочь. Но он-то! У самого ещё трое, а он… Тьфу! – И она демонстративно плюнула прямо на экран Севиной мобилки.

– Наш папа не такой! – Славка шагнул вперёд, сжимая кулаки от злости.

– Звичайно ж не такой, не бери в голову, хлопче! – ласково запела кассирша и, сунув Севе оплёванный мобильный, принялась наглаживать Славку по светлым вихрам. – А мамка ваше где? Або ще якась родня, крим цього… не такого… – словно невзначай поинтересовалась она.

Голова у Севки начала кружиться, прям как у этих… барышень XIX века, о которых так любит рассказывать Кисонька.

– Извините… А можно записи с камер посмотреть? – вклинился он в царящее вокруг безумие. Камеры он заприметил ещё на подходе: минимум две на стоянке и ещё одна здесь, в магазине.

– Нельзя, – отрезала менеджер-механик и повернулась на каблуках, направляясь обратно в свой кабинетик. – Как понимаю, ничего особо страшного не случилось, все живы. А если наша компания окажется замешана в деле о разводе, меня по головке не погладят. – Под её выразительным взглядом кассирша отдёрнула руку от Славкиных вихров и спрятала её за спину.

– Та який развод, донечка! У хлопцев батько пропал, уехал с вечера с дивчиной, та не вернулся! – заголосил дед Павло.

– Да-да, я так и поняла, – кивнула менеджер-механик.

– Скажите хотя бы, во сколько он заезжал! – в отчаянии вскричал Сева, но менеджер только мазнула по нему невидящим взглядом и скомандовала:

– Возвращайтесь к работе!

Кассирша без звука нырнула в свою клетушку, а парень принялся со страшно деловым видом втирать застарелые кофейные пятна в прилавок. Менеджер-механик одарила всех строгим взглядом и звучно захлопнула за собой дверь кабинета.

– От я бовдур! – потерянно пробормотал дед Павло.

«Почему я не оставил его на базе?» – мысленно простонал Сева. Вопрос был вполне так риторический: потому что ему, Севе, всего пятнадцать, а братьям и того меньше! Смыться от сердобольных и понимающих свой долг взрослых и просто нанять такси, чтоб проехать по дороге до Ковеля, не было никакой возможности.

– Ничего, мы ось зараз в село вернёмся и сразу до полиции – уж им-то всё покажут и расскажут!

– Обсуждали ещё вчера – не будут в полиции ничего делать, пока три дня не пройдёт! – устало напомнил Сева.

– Тогда до Ковеля надо ехать: вдруг они там… ну не знаю… В больницу попали!

«Если б попали в больницу, уже б сообщили. Нашли б номер у отца в мобилке…» – подумал Сева. Это он просчитал ещё ночью, слушая шорох дождя по крыше и каждую секунду ожидая, что тот сменится шорохом шин старого «жигулёнка».

– Я, конечно, извиняюсь… Доспорить вы и на улице можете, а мне того… мусор выкинуть надо! – предъявляя мешок со сплющенными кофейными стаканчиками, объявил «кофейный» парень.

– Хлопче, а может, ты нам поможешь? – хитро прищурился дед Павло.

– Да вы что! Все камеры в кабинете у менеджера, и вообще… Давайте, уважаемые, давайте… – Парень замахал на них пакетом, точно голубей разгонял.

Насупившийся дед нехотя поплёлся на выход. Только вот Сева не собирался ни возвращаться назад, ни тащиться в Ковель, бросив едва наметившийся след.

– Сделай так, чтоб мы сразу уехать не смогли! – прошипел он Вовке в ухо. – Как делал, когда тебя к стоматологу везли. – Он подтолкнул Вовку к дверям, но сам выскочил первым. – Дед Павло! Я… отлучусь на минуточку! Мне того… надо! – И не дожидаясь ответа, рванул вокруг заправки.

Пластиковое окошко в кабинете менеджера было распахнуто, разве что прикрыто завесой жалюзи – сквозь щелочки виднелся силуэт сидящей за столом женщины и слышалось тихое гудение компьютера. Сева принялся лихорадочно набирать Вадькин номер. Если здешний комп подключен к Интернету – а он наверняка подключен, должна же эта менеджер постить селфи на фоне проезжающих через заправку машин… И если компьютерный гений агентства отзовётся… Сева получит всё, что есть на их камерах, не выходя из-под окна.

Мобилка откликнулась длинными гудками. Гудки тянулись и тянулись… Сева почувствовал, что вот сейчас он Вадьку ненавидит: не такая уж и важность его летняя школа, чтоб на звонки не отвечать! Сидит там в тишине и спокойствии, море за окном плещется, а у Севы настоящая беда![52] Так, спокойно… Из-за заправки, приглушённый расстоянием, донёсся Вовкин захлёбывающийся вопль:

– Дедушка Павло, я боююююсь! – Младший со всей душой подошёл к выполнению задания, но надолго его не хватит.

Рядом звучно грохнуло. Сева метнулся к углу здания – парень с заправки загружал пакет с мусором в старый железный бак. Будь здесь близняшки Косинские… тычок пальцем под ребро, и лихие сестрички уже запихивали бы едва дышащего продавца в туалет, а там бы он всё выложил – и когда отец был тут, и кто ещё мимо проезжал. Мурка тот тычок показывала… несложный вроде…

Сева прянул, как снежный барс, как коршун на добычу! И с пальцем наперевес ринулся к продавцу. Тот начал медленно поворачиваться…

– Банг! – Палец со всего разгона воткнулся в мусорник. Хрустнуло. Грюкнуло.

– Оуууу! – взвыл Сева, прижимая несчастный палец к груди.

– Ты чего? – с любопытством глядя на вытанцовывающего от боли Севу, спросил парень. – Каратист, что ли – мусорники пальцем протыкать тренируешься?

– Нет! – сквозь лютую боль рявкнул Сева и шмыгнул носом – то ли от боли, то ли… от жгучего презрения к себе. Он всегда считал себя не просто равноправным компаньоном «Белого гуся», он знал, что остальные без него пропадут: разорятся, не найдут клиентов, займутся хронической благотворительностью, спасая всех несчастных и обиженных бесплатно. Он был уверен, что агентство держится на нём! А стоило ему остаться одному, без Вадьки, близняшек, Катьки с гусём… и он не может ничего! Ни добраться до видео, ни вытрясти сведения из свидетеля. Выходит, прав отец: если ты разбираешься в деньгах, на самом деле ты ни в чём не разбираешься?

«Разбираешься в деньгах… – все ещё лелея ушибленный палец, Сева медленно выпрямился. – И людях, которые любят деньги».

– Где у вас банкомат? – прохрипел он.

– В Ковеле, – любезно сообщил продавец.

– Ясно. – Что ж, Сева никогда не доверял одним только кредитным карточкам. Во внутреннем кармане ветровки прятался его неприкосновенный запас. – Тебя как зовут? – Сева сунул руку за отворот куртки.

– Родион… – хмыкнул продавец.

– А его – Улисс Грант.

Портрет 18-го президент США глядел с бледно-зелёной пятидесятидолларовой купюры.

– Так хочешь своего беглого папашу вернуть? – Родион потянулся к купюре, как цветок тянется за солнцем.

Сева отдёрнул руку в сторону.

– Ладно! – Парень с грохотом захлопнул крышку бака и кивком велел следовать за собой. – Жди здесь! – шепнул он, оставляя Севу под знакомым окном.

Через пару минут по другую сторону опущенных жалюзи послышался стук, хлопнула дверь.

– Слышь, начальница! – послышался голос продавца.

– Родик! Сколько просила – не называй меня так! Тут не тюрьма, я – не надзиратель, – донесся недовольный голос менеджера.

– А я просил не звать меня Родиком! Ладно, леди-босс! – ехидно исправился продавец. – Там пацанёнок из тех, что ты выгнала, шум устроил. Ревёт – дед его успокоить не может.

– Я его не выгоняла! Просто это совершенно не наше дело! – нервно ответила менеджер. – Пусть берёт мальчишку и едет отсюда – успокаивать!

– Вот ты дедку и скажи! – огрызнулся Родион. – Ты ж у нас… начальница. И быстрее давай, а то приедет кто заправляться, а у нас тут… дым коромыслом.

– Не называй меня… – Она недоговорила – Сева услышал быстрый цокот каблуков и новый хлопок двери.

– Давай… – Жалюзи приподнялись, но Сева уже кубарем перекатился через подоконник и нырнул прямиком к компьютеру, на ходу пристёгивая к своему смартфону «хвостик» провода.

– Я покажу! – ещё попытался вмешаться продавец, но Сева только дёрнул плечом, воткнул шнур в комп и схватился за мышку – уж элементарным-то вещам Вадька всех обучил!

Отец уехал после четырёх, сюда они ехали сорок минут… Вот оно! Припав к монитору, Сева напряжённо смотрел беззвучное чёрно-белое кино. Вот отец у окошка кассы – и Петькина мама с ним, они и правда спорят, наверняка о том, кто будет платить, отец отмахивается от возражений женщины… а потом нервно пересчитывает мелочь в кармане, проверяя, хватит ли. Сева закусил губу: в их семье есть деньги! И какая разница, если их заработал Сева? Лишайный он, что ли, от него и денег взять стыдно, да, папа?

Не зная о мыслях, что сейчас посещают его старшего сына, отец на экране вставил зарядный «пистолет» в бак, да так и замер. Петина мама задержалась рядом… и некоторое время они стояли так – неподвижные, точно манекены в витринах. Потом отец заторможенным, деревянным движением вернул «пистолет» на место, и они пошли к машине – отец и Петькина мама – слаженно, ступая шаг в шаг, точно персонажи фантастики, где людей берёт под контроль чуждый разум. Обошли машину с двух сторон… сели впереди… «жигулёнок» начал разворачиваться… Сева судорожно дёрнул мышкой, заставляя изображение резко скакнуть назад. Что-то… что-то он заметил такое… понять бы ещё, что…

– Она сейчас вернётся! – прошипел ему в ухо Родион. – Не хочу, чтоб меня уволили!

– Сейчас… сейчас… – водя мышкой туда-сюда, забормотал Сева. Ему никак не удавалось поймать кадр. Видел же он что-то… кажется, на заднем сиденье.

Сквозь едва прикрытую дверь отчётливо слышался громкий злой цокот каблуков.

– Хватит, я сказал! – шёпотом рыкнул продавец, хватая Севу за руку…

Не отрывая глаз от экрана, Сева сунул руку в куртку… и вытащил купюру.

– Без ножа режешь! – все также шёпотом взвыл продавец… и ринулся прочь из комнаты. – Слышь, начальница! А может, у них с машиной чего? Посмотрела бы?

– Что смотреть? И просила же тебя не называть… – ответил раздражённый голос менеджера.

Медленно-медленно, едва дыша Сева принялся перематывать запись… и замер. В стекле заднего сиденья отразилось лицо – и это было вовсе не лицо мелкого Петьки. Хотя Петька там тоже был – на экране застыли его широко распахнутые, огромные, точно нарисованные глазищи. Ехидно ухмыляясь, рядом с ним, на заднем сиденье отцовского «жигулёнка» сидел… гнусавый. И крепко держал Петьку за плечо.

Глава 15

Обман по-цыгански

– Так… – только и смог пробормотать Сева. – Так…

– Начальница, а у тебя тут дверь заедает! – почти срываясь на визг, проорал из коридора продавец.

– Не называй меня начальницей! Ничего тут не заедало… Да пусти ты створку, с ума сошёл, Родька?

– Не называй меня Родькой!

Сева выдёрнул шнур телефона из порта, щёлкнул мышкой, возвращая на экран старую картинку – и сиганул к окну.

– Всё из-за Пети с его мамой! Нет, все из-за меня! – подныривая под жалюзи, беззвучно шептал он. – Если бы я на озере не полез… – Он кулем вывалился из окна и так и скорчился на земле, пытаясь унять отвратительную, тянущую боль в груди. Сквозь прорези жалюзи доносились звуки скандала, но Севе было не до них. Ему было хуже, чем когда его ларёк обворовали на второй день после открытия. Хуже, чем когда банк, где он держал деньги «Белого гуся», нацелился разориться! Кисонька через Саляма, повторявшего то, что она шептала в наушник, всегда говорила родне потерпевших: «Виноват не тот, кто не туда пошёл или не всё предусмотрел, а тот, кто совершил преступление». И только сейчас понял, до какой же степени эти разговоры не помогали!

Катькина ехидная физиономия возникла перед ним как наяву, девчонка прищурилась презрительно: «Виноватых искать будешь или всё-таки отца спасать?», и даже гусь у неё на руках гоготнул издевательски – и перед глазами у Севы прояснилось. Он выпрямился…

– Ты-ы-ы! – Вылетевший из-за угла Родион ненавидяще вызверился на него и открыл рот, собираясь в подробностях сообщить, что он о Севке думает… Открыл. Закрыл. Открыл снова, не отрывая глаз от стодолларовой купюры.

– Машина есть? Или мотоцикл? – голосом, даже ему самому казавшимся замороженным, спросил Сева.

– Машина, – шумно сглотнув, ответил продавец. – Права получил… недавно. – В голосе его мелькнула гордость.

– Отвезёшь меня, – Сева выразительно взмахнул купюрой у Родиона под носом.

– У меня работа! – взвился тот. – С дедом своим езжай!

– Может, я хочу помочь тебе деньгами, – проникновенно объяснил Сева. – Где ты ещё в здешних местах такую сумму за день заработаешь?

И ты бы не заработал тоже… пропади отец не сейчас, а через три года, когда Сева станет совершеннолетним! А пока что ни прав на вождение, ни… вообще никаких прав, даже смотаться от доброго, заботливого деда Павла, который никогда не позволит мальчишке самому решать, что и как ему делать!

Родион принялся грызть губу, кажется, не замечая, что прикусывает её уже почти до крови.

– Двести! – наконец выпалил он.

– Больше нету, – монотонно откликнулся Сева.

– У тебя отец пропал, а ты денег жабишься? – прищурился продавец.

– Больше нету, – всё также монотонно откликнулся Сева. Ему плевать, что подумает про него этот парень, – он помнил про банкомат, который только в Ковеле. И о том, что деньги – его единственное оружие.

– Тогда деньги вперёд! Ещё неизвестно, откуда они у тебя! Может, батька твой потом платить откажется.

– Сперва его надо найти, – хмыкнул Сева, демонстративно возвращая зелёную бумажку обратно в карман.

– Не боишься, что просто отниму?

Сева начал свирепеть – время уходит! Выхватил телефон, щёлкнул…

– Не боюсь. – Он нажал на сенсор. – Я твою фотку уже отослал – или думаешь, отец у меня единственный родственник?

Ну да, кроме отца у него есть братья, а фотку он отослал Вадьке – заглянет же тот в телефон когда-нибудь!

– Хитрый ты… жук! – непонятно, то ли зло, то ли с восхищением процедил Родион. – Ладно, стой здесь… – И рванул прочь.

Ну, наконец-то! Просто исчезнуть нельзя, мелкие перепугаются. Надо им написать что-то вроде «Нашёл информацию про отца…» Он начал набирать «Нашёл…» Вместо «информацию» в окошке выскочило «инвестицию». Стёр…

– Сева! Ты щё долго? – От туалета донёсся голос деда Павло.

Родион призывно замахал руками. Продолжая нажимать на сенсор, Сева трусцой рванул к пыхтящему мотором «жигулю» – почти такому же, как их собственный, только не коричневому, а синему. «Вернусь как смогу…» И ещё чтоб деду не говорили… На бегу нажал кнопку отправки и под прикрытием дверцы нырнул на переднее сиденье.

Дед Павло вывернул из-за угла, нетерпеливо озираясь по сторонам.

«Жигуль» медленно прополз мимо деда и вырулил на трассу.

– Вылезай, проехали! – скомандовал Родион.

Кряхтя и постанывая, Сева заполз на сиденье – крупноват он уже всё-таки, чтоб вот так в узел сворачиваться.

– Ну что, в Ковель? – с энтузиазмом вопросил Родион.

– Нет. Обратно, в деревню, – огорошил его Сева. – Я покажу, где остановиться. – И отвернулся, когда тот попытался что-то спросить. Дальше они ехали в молчании, не мешая Севе думать.

Клад есть. Это было странно и напоминало приключенческий фильм, но другого объяснения не было, а значит – клад есть. И знает о нём один-единственный человек – тот самый друг Колян, к которому приехали так и оставшийся безымянным очкатый и гундосый Миха. Клад достаточно большой, чтоб делить его на четверых, считая полицейского Никиту.

– Слушай… – медленно проговорил Сева, оборачиваясь к продавцу. – А у вас тут две границы рядом: Польша, Белоруссия… Вы этим как-то пользуетесь?

– Как-то! – Родион хмыкнул. – У нас тут все с контрабанды живут: сигареты, водка, продукты даже… У нас-то они подешевле будут.

– И как провозите? – заинтересовался Сева.

– А чего не провозить, когда у каждого что в полиции, что в погранцах кум или сват? Что, хочешь поучаствовать?

– Я – нет. Но знаю того, кто хочет, – пробормотал Сева.

Вот теперь всё ясно: и зачем полицейский в тесной компании кладоискателей, и почему пропавший Колян так боится заведённого на него дела. Никитос переправит ценности с контрабандистами – разве ж ему откажут? А очкатый, Миха и Колян уедут совершенно легально, по паспортам, чтобы встретить клад по другую сторону границы. Только у Коляна теперь не выйдёт из-за заведённого на него уголовного дела, вот он и давит на подельников, чтоб те заставили пострадавших забрать заявления. Кем надо быть, чтобы, ещё не выкопав, а только собираясь выкопать клад, на радостях напиться и начать швыряться гранатами – этого Сева не понимал. Но работа в «Белом гусе» давно доказала ему, что идиоты – есть. И они делают идиотские вещи, даже если могут на этом потерять деньги. А в дружках у одного идиота, скорее всего, будет другой идиот, который додумается выкрасть пытавшуюся сбежать потерпевшую вместе с ребёнком… и случайным доброхотом, доказывающим своим детям, что он тоже готов помогать людям! С его, Севкиным, папой! Которому теперь не светит ничего хорошего, потому что, где бы сейчас ни держали похищенных, ни тупые Колян с Михой, ни более умные очкатый с Никитосом наверняка не знают, что с ними делать дальше! И могут додуматься до очень простого… и очень страшного решения.

«Папы… папы тоже не будет, – чувствуя, как его захлёстывает жуткая, обморочная растерянность, понял Сева. – Как мамы…» Он изо всех сил зажал между пальцами кожу на второй руке – болью прогоняя желание заорать, а может, по-детски удариться в слёзы.

– Вон на ту улицу сворачивай, – ледяным тоном маскируя панику, ткнул пальцем Сева.

– О, домой зайду, а то я как раз сказал менеджерше, что печку забыл выключить!

– У тебя тут дом? – вскинулся Сева. – Где?

– Да вон! – Родион кивнул.

Сева шумно перевёл дух, даже в большой беде должна быть капелька везения! Двухэтажный Родионов дом был наискосок от того, до которого они с братьями вчера проследили очкатого.

– Дома кто-нибудь есть? – отрывисто спросил Сева.

– Мать уехала пончики продавать.

– Тогда веди!

– Э! Ты машину мою арендовал, а не дом!

– Я арендовал тебя, – возразил Сева. Остро кольнуло сожаление: совсем от страха голову потерял, даже простого, незаверенного, договора не подписал! Хотя и денег пока не отдал, так что ничего.

– Ну, ты и наглый! – хмыкнул парень, но, выскочив из машины, принялся открывать ворота.

– Мне нужно окно на втором этаже! – на вежливость просто не было времени… и душевных сил – и, не дожидаясь ответа, Сева рванул вверх по скрипучей лестнице. Ворвался в одну комнату, мельком заметил неприбранную постель и постеры на стенах и тут же вылетел вон – из этого окна был виден только соседский огород и край крыши. Вломился во вторую…

– Это мамина! – взвыл Родион, но Сева уже распахнул окно, удовлетворённо кивнул… и вытащил из болтающегося за спиной рюкзака бинокль.

– Думаешь, папаша твой со своей дамой сюда поехал? – с любопытством глядя на него, спросил продавец. – Может, тогда и переживать не стоит? Погуляет и вернётся? Хотя, конечно, если даже не предупредил, что уехал…

Не отвечая, Сева подкрутил оптику, наводя бинокль на открытое окошко соседского дома. Лицо сидящего за столом очкатого словно прыгнуло ему навстречу.

– А другая родня у вас есть?

Сева повёл шеей, пристраиваясь так, чтобы видеть всю комнату.

– Что, ни бабушек, ни дедушек никаких? – тут же отозвался Родион. – М-да-а, даже в чувство батю твоего привести некому. Трудно вам придётся: батя-то, похоже, денег вам не жалел, а теперь у него новые расходы появятся, да ещё у дамы свой сынок есть…

Сева едва заметно усмехнулся: а ведь и правда, сбеги отец из дому… как девица в тех книжках в глянцевой обложке, которые Кисонька читала, исключительно замаскировав тетрадками с домашкой, он бы сейчас тоже суетился, нервничал… даже не понимая, насколько это всё на самом деле не беда! Жаль, что отцовский побег – всего лишь фантазия ребят с заправки. Что реальность на самом деле… Вот такая вот! Сева чуть не вывалился со второго этажа, в последний момент успев зацепиться за подоконник – к соседскому домику подлетела полицейская машина. Оттуда вывалился Никитос… и вытащил за собой слабо брыкающегося и даже пытающегося уцепиться за дверцу Миху.

– О, ты гляди! Это не твоего папашу там тащат?

Сева снова мотнул головой, стряхивая заливающий глаза пот. Он был прав, они здесь, все трое! Ещё бы прослушку поставить… Сева мог лишь видеть, как полицейский швырнул Миху на пол комнаты и заговорил, быстро и зло. Мгновение на физиономии очкатого застыло полное ошеломление… а потом он беззвучно заорал, подскочил к Михе и принялся его яростно трясти. А если… Сева стиснул бинокль до боли в пальцах… Если… всё уже кончено? Миха хотел убрать свидетелей против друга Коляна, вот и… убрал. Малыша Петю и его маму. И свидетеля этой… уборки… тоже? Трупы ведь спрятать гораздо легче, чем… живых людей.

Миха наконец вырвался и принялся отчаянно оправдываться, размахивая руками и кидаясь то к одному подельнику, то к другому.

– Ну, что там видно-то? – Явно охваченный азартом Родион подёргал Севу за рукав.

Видно! Ему надо их слышать, а вот никак… И что теперь делать? Следить? Если похищенных спрятали в деревне, может, и получится. А если в лесу? Он же не следопыт, чтоб по следу идти. И с тремя взрослыми мужиками ему тоже не справиться.

Так, стоп! Сева даже оторвался от бинокля, чтобы с силой провести ладонью по лицу. Он всё делает неправильно! А всё отец! Вот если бы украли не его, а кого-то другого, Сева бы сейчас головы не терял, а спокойно и чётко думал, а не метался как рыба на крючке. «Вот и забудь, – очень холодно и очень твёрдо приказал он себе. – Если мысли об отце мешают его спасать – спасай Петю и его маму. И… если я не могу найти отца… Петю и его маму… там, где их спрятал Миха… То… то… – Сева вдруг отчётливо понял, что ему надо делать. – То придется Михе привезти их туда, где спрячусь я!»

Сева закопался в рюкзак… и вытащил вторую мобилку. Сунул в неё чистую карточку и… протянул телефон Родиону.

– Отнесёшь туда! – Он кивнул на дом, за которым они наблюдали. – Отдашь хозяйке, скажешь, с жильцами поговорить хотят.

– Не пойду! – Родион попытался сунуть телефон Севе обратно. – Не нужно мне это…

– Ещё сто, – устало сказал Сева. – Из банкомата. Который в Ковеле.

Родион замер… Протянул руку за телефоном, отдёрнул, протянул снова…

– И поближе есть. В Шацке, – наконец пробормотал он, хватая телефон. – А если спросят, кто дал?

– Мужик какой-то. За деньги.

– На мужика ты пока не тянешь.

– А ты разговоры и не веди. Отдал – и тикать. – Сева содрал с вешалки старую кепку с широким, как бульвар в родном городе, потрёпанным козырьком. Родион натянул её пониже, будто в этот тёплый солнечный денёк у него зябли уши. Шумно выдохнул… и вышел. Сева вцепился в бинокль.

Вот сутулая фигура появилась на улице – сверху видна была только похожая на посадочную площадку для «кукурузников» кепка. Нога за ногу дотащился до соседей – Севе отчаянно хотелось запустить чем-нибудь из окна, чтоб шёл быстрее. Наконец добрёл до ворот соседского дома… и нерешительно стукнул в лязгающую створку.

Неспешно обиравшая огурцы старушка хозяйка замерла, прислушиваясь… Отставила миску. И начала медленно разгибаться…

Дверь домика распахнулась, и очкатый сбежал с крыльца, прямиком к воротам.

– Кого там ещё черт принёс? – отдалённо… словно сквозь заслон железных ворот, донеслось из второго аппарата, который Сева судорожно сжимал в руке.

Очкатый распахнул калитку – и злобно уставился на стоящего перед ним парня.

– Это… вот… – промямлил Родион. – Вам! – И сунул телефон очкатому в руку.

– Что? – Очкатый уставился на аппарат точно на бомбу. – Тебя кто послал?

– Дядька… Там… – Родион махнул рукой в сторону озера и попятился. – Передать велел… – И не дожидаясь ответа, кинулся бежать.

– А ну стой! – Очкатый швырнул телефон в сторону и кинулся за Родионом в погоню. – Стой, кому говорят!

– Ауу-вауу-вауу-вауу! – Крохотную сонную улочку разорвал звук тревожной сирены. Сирена орала, сирена вопила, сирена ввинчивалась в уши и выползала обратно, волоча оцепеневший от ужаса мозг за собой. Залетевший в куст сирени телефон вопил.

С рыком, начисто заглушённым воплями телефонной сирены, очкатый развернулся по широкой дуге – и метнулся к кусту. Ветки, на которых лежал телефон, качнулись – телефон соскользнул по листьям куда-то в глубь куста, продолжая орать оттуда. Яростно матерящийся очкатый разъярённым бизоном ворочался в кусте, то и дело натыкаясь лицом на ветки, пытался нащупать телефон. Гладкий прямоугольник мобильного ускользал из-под пальцев и продолжал вопить-вопить-вопить… Очкатый вцепился в пластик и даже не провёл – полоснул пальцем по экрану, выключая проклятую сирену.

Переулок накрыла тишина. Очкатый шумно выдохнул…

– Сусіду? Сусіду, ви чули? Чи то пожар, чи то війна? – доносились из-за заборов встревоженные голоса. Хлопали двери и окна…

Телефон в руке очкатого предупреждающе шевельнулся… и заорал снова.

Очкатый взвыл сам, одновременно молотя пальцем по сенсору и запрыгивая обратно в калитку – в надежде скрыться раньше, чем из всех домов полезут соседи. Державшаяся за сердце старушка хозяйка проводила его испуганным взглядом, но очкатый даже не оглянулся, вихрем ворвался в комнату… В соседнем доме Сева аж отпрянул, такой поток отборной ругани полился из динамика. Никитос попытался тронуть приятеля за плечо, но тот только отмахнулся и продолжал материться, не обращая внимания на вопросительные взгляды подельников.

– Когда я тебя найду, я тебе этот телефон… прямо в ухо затолкаю! И включу! – напоследок рявкнул он и с размаху шваркнул телефон об стол.

Телефон едва заметно шевельнулся… точно набирая полную пластиковую грудь воздуха…

Очкатый взвыл сам, схватил мобилку… с ненавистью посмотрел на надпись «Неизвестный номер»… и рявкнул в трубку:

– Ну?

– Тебе как лучше в ответ: «Баранки гну» или «Не нукай, не запряг»? – протянул в трубке весёлый молодой голос. – Ладно, я чего звоню-то… У вас с дружбанами это как? Хобби или бизнес?

– Что… хобби? – Очкатый настолько растерялся, что голос его показался даже жалобным.

– Так людей тырить! – продолжал откровенно веселиться голос в трубке.

– Каких ещё людей… Да ты! Да я тебя урою, гада! – снова бессвязно заорал очкарик.

– Ты уроешь? – После недавнего спокойного тона донёсшейся из трубки рёв произвёл эффект не хуже сирены – очкарик отдёрнул мобилку от уха. – Ты уже труп, понял? Дышишь ещё, ходишь, жрёшь – а сам труп! Ты на кого наехал? Не жить тебе больше, и подельникам твоим, и всей родне вашей – всех найдём, всех прикончим, даже собак ваших убьём, даже кошек…

– И тёткиного кота? – пробормотал пристроившийся в углу Миха. – Вот это класс! Надоел мне, бандюга, как увидит, всеми когтями дерёт. Да и тётка тоже…

– Заткнисссь! – прошипел очкатый и тут же пробормотал в трубку: – Это я не вам!

– А хоть бы и мне. – Голос в трубке вдруг враз успокоился. – Кого может оскорбить покойник?

– Я ничего не понимаю, – скорее сам себе, чем собеседнику, пробормотал очкатый.

– Что тут понимать? – Голос оставался расслабленным. – На страшные тыщи рассчитывали, за границу с дружками собрались ехать, гхм, ценности с собой везти… Можно сказать, клад… Только зачем женщину нашего барона и сына его украли? Не нужна теперь вам заграница, тут похороны дешевле! – И отключился.

Трое в комнате застыли – будто оттуда враз исчезли живые люди, сменившись статуями.

В доме наискосок Сева привалился лбом к стене и дышал так тяжёло, будто только что пробежал стометровку с тем самым кладом за плечами. И все деньги в нём – мелочью! Наконец шумно выдохнул, облизал губы – очень хотелось пить, но уйти с поста было невозможно – и, прикрываясь шторой, чтоб окуляры бинокля не блеснули на солнце, снова принялся наблюдать.

Видно было плохо – сквозь открытое окно можно было разглядеть коротко стриженную макушку гнусавого, да ещё руку очкатого, крепко стиснувшую телефон. Зато слышно… слышно было отлично. Маленькая особенность телефонов, доработанных Вадькой на основе программы «Anti-Theft», – дополнительный микрофон. Даже если ты отключился, ещё не значит, что тебя не слышат.

– Ты-ы! – страшным шёпотом протянул очкатый. – Это всё ты, Миха!

– Чего я-то! – пробормотал Миха.

– Чего? – Очкатый размахнулся, явно намереваясь запустить в того телефоном. Никитос героически кинулся наперерез, хватая того за руку:

– Осторожно! Расшибёшь!

– Да я его по уши в пол вколочу! – кровожадно глядя на Миху, рванулся очкатый.

– Я про телефон! – отбирая аппарат у приятеля, проворчал полицейский.

– Ты хоть понимаешь, что ты наделал! – Обезоруженный очарик подскочил к Михе и уже привычно ухватил его за грудки. – Ты! Украл! Жену и сына! Цыганского барона!

– Откуда ж мне было знать! – рванулся Миха. – Она говорила, что цыганча… А про барона не говорила!

– Вопрос в другом – откуда цыгане знают про наше бабло, если, кроме Кольки, никто… Колька! – Теперь уже голос Никитоса стал страшен. – Если они его нашли… если он у цыган… значит… и всё наше – тоже?

– Это как же? – вклинился Миха. – Нам Колька ничего не сказал… а цыганче сказал? Они наши бабки забрали? Да я их всех порешу!

– Заткнись! – в очередной раз рявкнули на него. – Это тебе не нищих таборных резать, это… барон! А у него и деньги, и оружие… и везде свои люди! Где эта баба с ребёнком? Они хотя бы живые? Миха!

– Да что им сделается! Они ж это… показания против Кольки забрать должны, так что я их того… запер там… такое местечко… в лесу. И её, и пацана, и мужика, который шофер, что ли…

Сева в соседнем доме на миг опустил бинокль – пальцы дрожали. И взялся за телефон снова.

– Так я и знал… Так и знал – с вами свяжись, пожалеешь! – Никитос метался по комнате.

– Поздно, уже связался! – рявкнул на него очкатый. – Я им наши деньги просто так не отдам! Слишком дорого они достались! Пусть только перезвонит…

Телефон зазвонил. Некоторое время все трое смотрели на него, потом очкатый подскочил к столу и сгреб мобилку:

– Слышь, ты… Верни наше бабло, а не то…

– Зачем мертвецам деньги? – меланхолично ответил голос в трубке.

– Если мы мертвецы – так и барон твой вдовец! Бездетный! – рявкнул очкатый. – Скажи своему баро, что бабу свою с дитём получит только в обмен на наши бабки! И учтите, нас так просто не взять! Мы… горячие точки прошли! Половину вашего табора положим, пока до нас доберётесь, а уж я позабочусь, чтоб пацана его первым делом хлопнули!

– Ладно, не ори! – недовольно перебил голос в трубке. – Вернёшь баро всех троих… жену с сыном и шофера… и можешь валить на все четыре стороны!

– Только если всё, до последнего колечка, до последней цепочки принесёшь! – рявкнул очкатый и нажал на сенсор, глуша микрофон. Сквозь второй микрофон было слышно, как он спрашивает: – Куда? Куда ему приходить?

– К развалинам поместья пусть идёт, – буркнул Миха.

– Годится… – после недолгого размышления согласился очкатый. – Там остатки стен, есть где укрыться. – Принесёшь наше добро к развалинам старого польского поместья через час – получишь своих людей обратно! – завопил он в трубку. – Опоздаешь – сам будешь объяснять своему барону, почему у него деньги есть, а семьи больше нет!

Сева замер, судорожно сжимая телефон в руке и чувствуя, как прыгает сердце в груди. Всё получилось. Почти. Разве что никаких колечек-цепочек, никакого клада на обмен у него нет… и он понятия не имеет, где развалины польского поместья.

– Отда-аст! – отключая телефон, протянул очкатый. – Принесёт как миленький!

– Принесёт, – задумчиво согласился Никитос. – Если, конечно, он нам попросту не наврал. – И на удивлённые взгляды подельников пожал плечами. – Ну откуда мы знаем, что нам и впрямь звонил человек цыганского барона? Просто потому, что он сам так сказал?

Глава 16

Чем глубже в лес, тем страшнее

– Не наврал… – опираясь руками о колени и дыша часто-часто, как набегавшаяся собака, прохрипел он. – Шуцман-то…

Даже здесь, в глубине леса, чёрное небо в просветах меж деревьями тускло отсвечивало алым. Даже докладывать не нужно, что поезд взорван – зарево горящих цистерн на всю Волынь доложило! А горючка швабам нужнее даже танков: танки они на своих заводах делают, а нефти, чтоб те танки ползли, у них скоро останется шиш да маленько. Прав был комиссар, когда решал связи завести с местными полицаями, которые перед советской властью оправдаться хотят…

– На встречу с шуцманом пойдём? – также хрипло спросил Стриж.

– Spotkanie? Jakie spotkanie?[53] – вскинулась Панянка. Оба её спутника так и продолжили молчать, но обернулись моментально. Причём парень, который вроде бы говорит только по-польски, дёрнулся раньше, чем Панянка повторила слова Стрижа. Скрывает, что по-русски знает? Людей от железки разогнал умно, сам Тихоня калий с барием в костёр кинуть, да ещё рогаткой запустить, не догадался бы: с химией у него всегда было хуже, чем с физикой. Но умные – они вдвойне подозрительней!

– Ну так тот шуцман же не дурак: понимает, что мы проверять будем. И немцы не дураки: раз мы эшелон с горючкой взорвали, расписание теперь поменяют и все сведения, что он нам дал, выкинуть можно. Так что он сказал на хутора приходить: связь обговорить надо, тайник…

– Почему только сейчас об этом говоришь? – напрягся Тихоня.

– А раньше какой смысл? Проверить надо было, – дёрнул плечом Стриж, но взгляд его исподтишка метнулся в сторону Панянки. Похоже, проверить хотел не только сведения, но и Панянку с приятелями. И судя по натянутой улыбочке Панянки, она Стрижа поняла.

– Такой, что я б командиру передал… – пробормотал Тихоня. Проверить чужаков, особенно с капиталистическим прошлым, надо, но… всё равно было неловко. Словно давнего товарища в нехорошем заподозрил. Хотя какой ему Панянка товарищ, тем более давний?

– Нечего пока передавать, а встречаться со всякими шуцманами – работа разведки, – отрезал Стриж.

– Есть короткая дорога к хуторам… пан разведчик, – негромко сказала Панянка и, не дожидаясь от Тихони ответа, споро пошла через лес. Зато её спутники все также молча и тихо свернули в сторону и растворились в лесу, даже не кивнув на прощание.

– А они куда? – напряжённо спросил Тихоня.

– Поезд взорвали. На вас поглядели. – Панянка кинула на Тихоню ироничный взгляд. – Теперь у них другая работа. Вас до хуторов довести, меня одной wystarczy… хватит.

– Это что ж выходит… – Стриж уставился на неё исподлобья. – Вы нас, советских партизан… проверяли?

– Jesteś początkującymi… Новичков… Таких всегда в деле проверяют. Вы советские – что вам стоит предать поляков?

– Мы третий год воюем, и получше вас! – разъярённо прошипел Стриж. – Советские люди вообще никого не предают!

– Только чужие земли отнимают и в Сибирь людзи шлют! – хмыкнула Панянка.

Даже в темноте видна была гневная краснота на лице Стрижа:

– Да ты…

– Тиха-а-а! – прошипел Тихоня. Стриж – разведка, Панянка – местная… а по сторонам глядеть должен техник, который в обычных выходах к железке последним идет, рапиду несёт?

Впереди на тропе двигалось что-то тёмное.

Панянка и Стриж стремительно метнулись в разные стороны. Одно мгновение – и Тихоня уже торчал на тропе один, прижимая к груди мешок с остатками тола. Качнулись ветки, оттуда высунулась рука… и, дёрнув его за рукав, утащила в кусты.

– Що ви там стовбичите, куме? Часу нема! – раздался впереди негромкий мужской голос.

– Та ніби щось почулось… Ніби йшов за нами хтось! – Тёмное остановилось, качнулось обратно по тропе, превращаясь в мужской силуэт, слабо различимый во мраке.

– А нехай би й шли? Вважаєш, лише нас покликали? Йдемо швидше![54] – окликнули его. Человек постоял ещё… наконец повернулся и двинулся прочь.

В кустах рядом с Тихоней раздалось два облегчённых вздоха.

– Nie wychodzimy na szlak![55] – прошептала Панянка.

– Ага, щас! – буркнул Стриж и… недолго думая, вывалился прямиком на тропу.

– Ты что творишшшь! – зашипел из кустов Тихоня. Так хочет своё превосходство над Панянкой показать, что и разумных слов не слушает. – Да это… измена, товарищ партизан! Почти…

– Да я-то как раз человек верный! – Стриж ответил брату недобрым взглядом. – Вас в этих кустах враз найдут! А так среди народа затеряемся.

– Какого ещё… – начал Тихоня. Впереди послышались голоса:

– Ти диви! Сусіднє село теж тут! Ну здорово, здорово…

Вокруг слышались шаги. И шелест ветвей. И едва слышное бряканье. Топот донёсся из-за спины, новая компания показалась на тропе и ничуть не удивилась, завидев стоящую у края троицу. Бородатый предводитель буркнул:

– Помагай бог! – И, не дожидаясь ответа, компания проследовала дальше.

Тихоня и вылезшая из кустов Панянка невольно переглянулись… и тут же торопливо отвернулись друг от друга.

– Твой шуцман не только тебя, целую толпу на секретную встречу позвал? – хмыкнул Тихоня.

– Вот сейчас и узнаем! – Стриж, ничуть не скрываясь, зашагал прямиком по тропе.

«Лес, а людно, как на проспекте в Первомай!» – подумал Тихоня.

Впрочем, лес быстро кончился. Начались вырубки: Тихоня споткнулся о прячущийся в сумраке пенёк, и кто-то совсем незнакомый подхватил его за плечо, не давая упасть. Теперь вокруг были люди. Насторожённо оглядываясь и полушёпотом здороваясь со знакомцами, они появлялись с неприметных тропок, выбирались прямиком из кустов, собираясь вместе, как ручейки стекаются в речушку. Людская река текла по широкой утоптанной тропе: средних лет мужики и парни, такие же, как Тихоня, и постарше. Среди мужских шапок и кепок мелькнули женские платки, а мимо, петляя меж взрослыми, пробежала кучка ребятни.

Вдалеке показались столбы околицы. Люди заторопились, как всегда бывает, когда приближается цель путешествия, а потом снова замедлились: на дороге их поджидали.

Тихоня встревоженно поглядел на Панянку, но пытаться выбраться из толпы уже было поздно.

– Українець? – прозвучал над головой строгий голос, и Тихоня увидел… шуцмана. Не того, с которым они собирались встретиться, а старшего, пытавшегося изловить старого сказителя в Ковеле.

– А хто? Хіба ж татарин? – буркнул Стриж.

– Пошуткуй мені ще тут, малий! – Пальцы шуцмана жестко ухватили Стрижа за ухо.

У Тихони захолодело внутри. Рядом напряглась Панянка.

– Самі на збори кличете, а самі за вуха хапаєте! Пустіть, дядько Олекса! – заныл Стриж.

– Хіба я тебе кликав? – Хватка на ухе разжалась.

– А нехай і брата, мені теж треба! – выпалил Стриж.

– Ач, який хвацький! Ну йди, якщо треба[56]. – И, наподдав обиженно ругнувшемуся Стрижу, отвернулся. Тихоня с Панянкой шагнули следом.

– Ты… цо за сборы? Скёнд знаешь, что его Олексой зовут? – впиваясь в плечо Стрижа длинными сильными пальцами, прошипела Панянка.

Стриж дёрнул плечом, высвобождаясь:

– Он сам сказал. Когда я на вашем озере немца мылил. А сборы… товарищ… Дядя Петя в Белоруссии точно так на партсобрание сзывал.

Тихоня кивнул, соглашаясь. Народ собирался на утоптанной площади посреди хутора – посредине пылали костры. Их троица приткнулась у самого края толпы, Стриж, недолго думая, вскарабкался на невысокий забор.

– Ти звідки?[57] – деловито затребовал уже сидящий там мальчишка.

Стриж открыл рот, чтобы подробно и обстоятельно рассказать местному обществу, кто он и откуда, поделиться последними новостями дальней деревеньки (в которой он никогда не бывал), а под настроение даже передать местной пацанве приветы от общих знакомых (о которых сейчас впервые услышит). Но у костров вдруг замелькали людские фигуры, и короткий звучный удар железным прутом по металлической крышке заставил всю площадь напряжённо замолчать.

«Дядька Олекса» шагнул вперёд, окинул толпу долгим недобрым взглядом и угрожающе бросил по-украински:

– А ну, тихо все! – И убедившись, что площадь погрузилась в тревожное молчание, громко буркнул: – Тут до вас поважный пан, з самой Референтуры[58]. Слухать всем! – И выразительно погладив приклад автомата, отступил в сторону.

– Доброй ночи, паны волыняне! – «Пан из Референтуры» важно выступил вперёд, поправляя портупею на округлом животе. – Вот приехал я к вам от нашей Референтуры та Войскового округу «Турив» с таким вопросом: чи готовы вы воевать против врагов наших до останней капли крови?

– Так! Готовы! – донеслась из толпы пара вялых откликов… основная масса мрачно молчала.

Селяне глядели на «человека от Референтуры», а тот в неожиданной растерянности – на них. Потом в толпе громко так, выразительно откашлялись, наружу сперва высунулась клюка, а затем в передние ряды выбрался тощий, согбенный дед.

– Очень извиняюсь, що чипляюсь со своими вопросами. Мы тут люди простые… ось нехай нам поважный пан аж з самой Референтуры расскажет: против какого такого ворога мы будем воевать?

– Осмелел, дед? – Слепчук подался вперёд, нервно тиская пальцем спусковой крючок.

– Спокойно, пан Олекса! Мы для того сюда и приехали, чтоб с людьми говорить! – успокаивающе махнул рукой «пан из Референтуры». – Разве ж мало врагов у нашего народа, старик? Ляхи, большевики проклятые, жиды, мадьяры – все разевают рот на нашу землю!

– Оно-то так, пане! – покивал головой дед. – Под ляхами жили, всё наше им было не в масть: то мова, то вера. Школы позакрывали…

– В хаты парни ляшские вламывались, безобразничали! – донёсся сзади обвиняющий женский голос. – Нибы они тут всюды хозяева! Племяшку мою, хорошу дивчину, прямо на свадьбе как есть опозорили!

– Брата моего арестовали! – прогудел мужской голос.

– Так, так… – кивал дедок. – После ляхов большевики пришли – зачали хозяйство отнимать, в колхозы свои загонять…

– В Сибирь ссылали! – выкрикнул молодой голос.

– Брата моего арестовали! – снова прогудел тот же мужик.

– Та помолчь ты со своим братом! Що ж с ним делать, если он и при ляхах крал, и при большевиках воровал – в пупок целовать, чи що? – окрысился на него дед. – Глядишь, его и при немцах заарестуют!

– Не-е, диду! – довольно осклабился мужик. – Он прошлого дня в шуцманы подался, винтовку ему выдали – теперь сам кого хошь заарестует!

Лицо Слепчука налилось злой кровью, он пристально поглядел на мужика, точно запоминая, но смолчал.

– Да только при ляхах с большевиками нас по крайности живыми не жгли, как швабы делают! – решительно закончил дед и вызывающе уставился на «пана из Референтуры».

– На Старом селе батюшку православного с дочками колючей проволокой связали да в церкви со всеми людьми и сожгли! – взвился пронзительный женский голос. – С детками… Семь сотен душ… – И женщина громко, навзрыд, заплакала.

– А люди ваши, которым вы есть начальник, швабам служат! – Дед решительно стукнул клюкой в землю.

– Тише, панове, тише! – успокаивающе взмахивая руками, забормотал пан из Референтуры. – То решение Центрального проводу[59], чтоб самым боеспособным силам пересидеть пока в полициях, войти к немцам в доверие, получить от них оружие, а уж потом, как наступит благоприятный момент…

– Та когда ж он наступит? – заорали в толпе. – В Германию парней наших угоняют, девок! Есть зимой нема чего будет! Всё немец заберёт! Для кого хлеб растим?

– Смотри! – Острый локоть Стрижа воткнулся Тихоне в бок, заставив того судорожно дёрнуться. – Вон он, наш шуцман!

В свете костров и впрямь мелькнула высокая тощая фигура – молодой шуцман принялся торопливо пробираться за спиной «пана из Референтуры», а потом аккуратно ввинтился в толпу.

– Спорим, к нам на встречу собрался? Перед рассветом за околицей. – Стриж кивнул на медленно розовеющее небо и принялся торопливо пробираться вдоль ограды.

Панянка пару раз оглянулась: видно, хотела послушать, что тут ещё скажут про врагов-ляхов, но потом посчитала, что молодой шуцман расскажет больше, и поспешила за ними.

Парень сторожился. Не шёл, а крался вдоль деревенской улочки, старательно прячась в тени заборов, да ещё и озирался поминутно, точно боялся, что за ним следят.

– Да кому ты нужен! – досадливо буркнул Стриж.

– То нам, nie? – усмехнулась Панянка.

Стриж в ответ фыркнул:

– В обход давайте! – И сиганул через невысокий заборчик, пробираясь огородами. На околицу села они выскочили первыми. Ещё успели увидеть, как молодой шуцман торопливо кивнул скучающим у деревенского тына часовым и заспешил к лесу.

– Паршивые тут часовые! – презрительно шепнул Стриж.

– Они дорогу караулят, – шепнула в ответ Панянка. – Немцы машинами приедут, издалека слышно бендзе.

– Караулили немцев, а прошляпили нас! – непримиримо отрезал Стриж, аккуратно, но не слишком-то скрываясь, шагая к лесу вслед за шуцманом. Только поглядывал изредка на мерцающие в рассветном сумраке огоньки от самокруток часовых. Широкие лапы лесных сосен укрыли их, сразу стало темно, отблески рассвета исчезли за густыми кронами. – Тут недалече полянка должна быть.

Поляна и впрямь была – молодой шуцман стоял точно посредине, как памятник на площади, разве что памятники по сторонам не озираются, а шуцман очень даже нетерпеливо оглядывался. Стриж махнул рукой, давая своим спутникам знак отстать. Панянка поняла, остановилась, вжавшись в ствол сосны. Жаль, Тихоня уже думал, её придержать надо будет… Тихоня вдруг замер, пытаясь понять: а чего это ему вдруг жаль? Ему что… хотелось… до неё дотронуться? Зачем это? Что за недостойные комсомольца мысли! Да нет, ерунда какая, это он просто… чего-то не то подумал… случайно… На что ему та панская Панянка? И родители её небось враги народа, и сама она… Да он даже лица её толком не видел, может, она вся косая-кривая? Точно! И зубы торчат. И… Увлечённый перечислением Панянкиных недостатков, Тихоня упустил момент, когда молодой шуцман вдруг оказался на поляне не один. Увидел только, как Стриж залёг за кустами, да услышал негромкий удивлённый возглас:

– Дядька Олекса? А… чего це вы тут? Вы ж пана з Референтуры охраняете…

– Пана з Референтуры и без меня есть кому охранять, а племяш у меня один. Гляжу, ты кудысь наладился. Ну думаю, що у нашего Грыця за дела такие важные, що важнее за наше дело? – протянул Слепчук.

– Та ничего… Нема никаких дел… Прогуляться захотелось… – Молодой шуцман окинул окрестные кусты быстрым взглядом. Тихоня понимал, что в сумраке леса ни его, ни Панянки шуцману не разглядеть, а Стриж и вовсе физией в листву ляпнулся, но всё равно напрягся.

– Прогуляться? Сейчас? – В голосе Слепчука зазвучало настоящее «родительское» раздражение. – Ну ладно, ци тупые хлопы… – он махнул в сторону оставшегося за спиной села. – Им ничего, кроме собственной миски с галушками, не надо. Но ты-то! Батько твой мне товарищем по борьбе был, да и мамка, сестра моя, в нашем деле не из последних. А ты… Прогуляться ему захотелось! Когда история родной земли прям на твоих очах творится!

– Может, не такие они уже тупые, ци хлопы? – Молодой шуцман вдруг заговорил быстро, страстно, как говорят о давно наболевшем. – Шо мы творим, дядька? Я в шуцманах без году неделя… а уже девчонку до эшелона гнал! Мамку её автоматом тыкал, чтоб от дочери оторвать! Как она кричала… Нашу девчонку, украинскую – в рабство немецкое, чтоб с ней там немчура чего хотели, того и делали!

– Та ничего такого там с ними не делают, бо немцы ж цивилизованная нация: работа есть, еда есть, хоть голодать не придётся… – забормотал старший шуцман, отводя глаза.

– Ось! – аж взвился младший. – И люди о том же говорят: всё забирает немчура клята, хуже ляшских панов та советских колхозов! А ты старца, что пел про то, хватать велел, хорошо хоть утёк он!

– Такой старикан шустрый, не иначе агент большевистский, – невольно кивнул Слепчук, увидел, как племянник отпрянул, тяжко вздохнул и уселся на валяющийся поперёк поляны подгнивший ствол. Похлопал по стволу рукой, приглашая сесть рядом. – Ох, Грыцю, Грыцю… Яка ж у тебя каша в голове! Може, я и сам виноватый, надо больше объяснять, рассказывать… Но я ж тоже не свободный – конспирация, понимать должен! Да, забираем! И наших людей в Германию, и хлеб для немчуры тоже, и… много чего ещё. – Он отвёл глаза. – Но ты ж пойми, сынку! То ж всё не просто так, то ж для великой цели!

– Какой такой цели? Пока мы тут швабам служим как… как псы! Большевики вон эшелоны подрывают – зарево на всё небо.

Бац! – крепкая затрещина обрушилась на молодого шуцмана, заставив его пошатнуться и смолкнуть, схватившись за лицо.

– Ишь ты! – потирая ладонь, прохрипел Слепчук. – Дядьку родного псом назвал… племянничек. А зачем? – Он вдруг сгрёб племянника за грудки, притянул к себе, уставившись ему в лицо жуткими, дышащими гневом зрачками. – Зачем нам, шоб эшелоны подрывали?

– Как… зачем? – растерялся племянник. – Так немца ж бить! Чтоб убрался он отсюда… Никто не бьёт, а большевики… И под Сталинградом своим… И тут…

– Эх ты… дерревня! – Слепчук оттолкнул племянника и уже совсем беззлобно надвинул ему шапку на брови.

– Ну чего вы, дядька! – обиженно пробубнил Грыць, сдвигая шапку обратно.

– А того! Ладно, слухай… Немца ему бить… Немец, он не белка и не глухарь, чтоб позволять вот так себя бить. Он отбиваться будет! Большевики – швабов, швабы – большевиков… А выиграет кто?

– Если швабы выиграют, они на нашей земле так и останутся! – пробурчал Грыць.

– От потому таким, как ты, ничего и не рассказывают, что вы дальше своего носа не видите! Мы выиграем, дурень, мы! – И, видя недоумевающую физиономию племянника, усмехнулся с явным превосходством: – Видал бы ты свою рожу – как есть дурачок деревенский! Ось дывысь… Раньше, чи пизнише, а большевики немцев со своей земли погонят. Може, сами швабы цього ще не поняли, та оно и на краще: чем бильше они ще надеются, тем злее драться будут. А чем злее драться будут, тем сильнее большевиков поколотят. Зрозумил?

– Що? – Племянник глядел на него, широко распахнув глаза.

– А то, що немцы-то от Советов покатятся, а Советы-то гнаться за ними не будут! Они такие вымотанные будут, що хиба до Киева доползут. Ну, може, до Житомира… Ну уж дальше-то тех границ, що до 39-го были, точно не пойдут.

– Тобто у нас швабы останутся, – повторил Грыць.

– Швабы тоже уйдут! – вскричал Слепчук. – Ты слухай, то не я придумал, то умные люди просчитали! У швабов революция начнется, как в 18-м году! Это ж пока он выигрывал, Гитлер ихний был царь и бог, а надают им по шеям, да жрать станет нечего, тут-то против него прямо в ихнем Берлине всё и обернутся! Придётся ему с фронтов армию вызывать: спасите-помогите, отбейте-защитите! Армия немецкая отсюда уйдёт, а мы останемся! – торжествующе вскидывая кулак к небу, вскричал дядька. – Будем люто драться с поляками, которые захотят эти земли захапать обратно себе, – уже без всякого пафоса закончил он.

– А… може, от них швабы не уйдут, та им будет цилком не до нас? – глядя на дядьку заворожённо, как на пророка, пробормотал Грыць.

Дядька мгновение подумал, потом сожалеюще покачал головой:

– Не. Так сильно нам не повезёт. Понимаешь теперь, почему нам надобно себя беречь? Почему не надо вовсе немецкие эшелоны рвать? – встряхивая племянника за плечо, требовательно спросил он. – Пусть большевики со швабами перебьют друг друга, а уж от остатков и тех, и других мы как-нибудь избавимся. – Он поднялся, потянулся, усмехнулся, блеснув полоской зубов под усами. – Ну що, пошли пана проводника послухаем?

– Вы… идите, дядьку. А я… зараз за вами. Мне… ще тут треба.

– Та понятно, чого тоби треба! – вдруг расхохотался дядька. – Ты и в детстве-то стеснительный был, все мамки твоей воспитание. Ладно, робы що треба, та догоняй. – И он направился прочь с поляны.

– Дядьку! – остановил его голос племянника. – А когда швабы отсюда уйдут, а большевики не дойдут… поляки туточки по сёлам хиба не останутся? Их не сильно-то меньше, ниж наших. Хиба ж они тем полякам, що за Бугом, не помогут обратно наши земли забрать?

– А не хватит с тебя, племяш, секретных сведений на один-то раз? Може, тебе все протоколы Центрального проводу показать, га? – прищурился дядька. – Ты б, краще, якщо про поляков волнуешься, до полячки с имения не шастал… як её, Малгожата?

– Чего такого? Она вдова, – насупился Гриць.

– Отож! Польского осадника[60] вдова, угнетателя! И сын её сейчас малой ещё, а кровь – вражья! Таким же вырастет, если не остановим. Ничего… От жидовни швабы нас избавили… и с поляками найдём, что делать. Да и с голодом тоже, якщо немчура успеет наш хлеб забрать. – И он нырнул под нависающие ветки.

Грыць остался на поляне. Он стоял, то хмурясь, то начиная размахивать руками, будто беззвучно спорил с кем-то невидимым. Потом повернулся и, кажется, собрался уходить…

Вжимающийся в ствол Тихоня чуть не завопил от ужаса, потому что Стриж вдруг поднялся… и, раздвинув ветви, шагнул на поляну. Мгновение он и молодой шуцман смотрели друг на друга… потом Грыць медленно, но непреклонно покачал головой… и двинулся следом за дядькой. Не оглядываясь.

– Пошли, – недовольно пробурчал Стриж, возвращаясь к Тихоне. – Надо отвязаться от этой Панянки и доложить комиссару, что один эшелон мы взорвали, но больше здешние шуцманы нам помогать не будут. У них свои планы.

Но отвязываться не пришлось – Панянка исчезла, будто её и не было.

Глава 17

Провал Стрижа

– Давай я? – буркнул Тихоня, не глядя на идущего рядом Стрижа.

– Ты слон. Ты гиппопотам, – точно также не глядя на брата, хмыкнул тот. – Ты не смотришь по сторонам, а только думаешь о своей технике. У тебя очки с трещиной, и ты просто не увидишь, чего надо. Отвлеки швабов, а я уж как-нибудь справлюсь.

Тихоня подавленно кивнул, прижимая к себе накрытую грубым полотном корзину. Полотно едва заметно шевельнулось, из-под него насторожённо глянул круглый тёмный глаз и тут же скрылся. В этот раз пришлось взять товарища Гуся с собой. Конечно, отобрать его мог хоть немец, хоть полицай, но без гуся никак.

– Ты это… аккуратней, – пробормотал Тихоня.

– Сам осторожнее, – отрезал тот и растворился в редкой вокзальной толпе.

– Да я-то что… – Тихоня прерывисто вздохнул… надвинул кепку пониже и, прижав к себе корзину, торопливой трусцой двинулся через вокзальную площадь. Аккурат впритирку к зданию станции. Шуцманы в охранении не обратили на пробегающего мимо мальчишку внимания. Тихоня мельком отметил, что и они вели себя странно – не растянулись вдоль перрона, поглядывая по сторонам, наоборот, сбились в кучу и оживлённо шептались. Единственный, кто остался на своем месте, – охранник на ступенях станции, но и он любопытно тянул шею, изо всех сил прислушиваясь к разговору. Значит, сведения Стрижа, как всегда, верны: «знакомый» гауптман и ответственный за здешнюю станцию толстый путеец с утра уехали. Тихоня проскользнул мимо полицаев почти вплотную… и чуть не споткнулся, услышав…

– Кажу вам, б’ють більшовики німців під тим Курськом! – быстро и горячо шептал Олекса Слепчук.

– Та, кажуть, ще незрозуміло… – промямлил кто-то.

– Хто каже, німці? То їм ще не зрозуміло, а у Референтурі вже усе зрозуміло…[61]

Тихоня невольно замедлил шаг, но тут же сам себя мысленно подпихнул, заставляя ускориться. От услышанного счастливо перехватывало дыхание… но он тут не радоваться. Товарищи бойцы под Курском выполняли свой долг (никто и не сомневался!), пусть и они не сомневаются в Тихоне со Стрижом. Теперь он был уверен, что всё получится! Не может не получиться.

Тихоня сделал ещё шаг, второй… кучка полицаев осталась у него за спиной, открывая вид на совершенно пустую платформу и старый паровоз, точно уснувший на рельсах. И медленно потянул ткань с корзинки…

Гогот гуся разорвал сонную летнюю тишину. Громадная белая птица взметнулась над площадью, заметалась, хлопая крыльями. Гусь кинулся влево, едва не врезавшись в полицаев, затормозил прямо в воздухе, широко распластав крылья… Метнулся вправо, врезался в часового на ступенях станции, заорал ещё громче… и, судорожно суетясь лапами и крыльями, рванул вдоль путей прочь.

– Гусятина тикает! – заорал часовой и вскинул винтовку.

– Дяденька, не треба! – пронзительно завопил Тихоня, с разбегу врезаясь в часового всем телом и… сбивая его со ступенек. – Ой, пробачьте, дяденька! Я не хоти-ив! Це наш гусь, не чипайте, дома сестрёнки маленькие, есть нема чого!

– Геть, щенок! – Сильным толчком в грудь часовой спихнул Тихоню с себя.

– Чого тут у вас? – Выскочившие со станции ещё двое полицаев растерянно смотрели на них.

– Дяденька, не требаааа! – сиреной взвыл Тихоня… и, не дожидаясь, пока часовой опомнится, вьюном ввинтился между шуцманами… и кинулся бежать. Делать ему тут было больше нечего – стремительная, будто стриж в небе, фигурка уже скользнула за спинами полицаев и скрылась в распахнутых дверях станции.

– Стой, куды побёг? – грохнул выстрел.

Народ на площади порскнул в стороны. Тихоня вихрем пронёсся через площадь, слыша за собой шумное дыхание и топот ног шуцманов. Свернул в один проулок, во второй… Погоня отстала. Он попетлял проходными дворами, махнул через забор… и оказался у заднего окошка станции, ради предосторожности забранного решёткой. Напрасной предосторожности, потому что в окно лезть Тихоня не собирался. Хрипло дыша и хватая воздух пересохшим ртом, он вцепился в решётку – сквозь прутья видна была склонившаяся над столом человеческая фигура. Человек что-то быстро-быстро писал. Тихоня вцепился зубами в собственный рукав, заставляя себя молчать. Не отвлекать. Прикрыл глаза и только мысленно поторапливал: «Скорее! Ну, скорее же!» Гнавшиеся за ним шуцманы сразу вернулись на станцию или сперва постояли, покурили, шумно сплёвывая, ругая его и одаривая недобрыми взглядами сворачивающих в стороны прохожих? А потом заглянут на станцию, проверить, все ли в порядке? И как, мельком глянут и вернутся, или пойдут по кабинетам, толкая запертые двери… и отпертая сработанной Тихоней отмычкой дверь с надписью «Начальник станции» медленно откроется…

Тихоня зажмурился, намертво вцепившись в решётку… и чуть не заорал, когда тонкие пальцы вдруг схватили его за запястье. Оконная створка открылась изнутри, хорошая знакомая рука с обгрызенными ногтями скользнула сквозь прутья решётки – Тихоне сунули наскоро сложенные листки бумаги.

– Выходи оттуда! – успел прошептать он, но окно уже захлопнулось, и Стриж снова исчез в глубине кабинета начальника станции. Тихоня успел увидеть, как приоткрылась дверь… и услышать щелчок – Стриж запер за собой дверь изнутри. Теперь никто и не поймёт, что кабинет открывали. Тихоня бросил быстрый взгляд на листки. День… Время… Груз… Накорябанное химическим карандашом, угловатым ученическим почерком, с ошибками, перед ним было расписание немецких поездов особого назначения: оружие, горючее, солдаты… Поездов, которые не должны доехать до фронта.

Скатав листки в тугую трубку, он сунул их за подкладку драного пиджака и побежал прочь. Теперь Стрижу надо убраться со станции, чтоб никто и не догадался, что он там побывал.

Бабах! Погнавшиеся за гусем шуцманы в панике мчались обратно, а за ними летел сам товарищ Гусь. Летел, как крылатое воплощение мести за все набеги на крестьянские дворы, за гусят, отправленных в шуцманский котёл. Он мчался за удирающими полицаями, а в клюве у него… была взрывчатка. Стоит ей удариться об землю, и прилепленный к бруску тола детонатор сработает.

– Да отвяжись ты, чёрт крылатый! – визгливо проорал толстый полицай, разряжая в гуся винтовку.

Гусь нырнул в воздухе, пропуская заряд над собой… и разжал клюв.

– А-а-а! – Шуцманы бросились в стороны, как перепуганные цыплята при виде коршуна. Шмяк… Толовый заряд шмякнулся о брусчатку в паре шагов от станции и… Бабах! Фонтан из языков огня и каменного крошева взвился над площадью.

Как распахнулась дверь станции, Тихоня не заметил – он только успел увидеть маленькую гибкую фигурку, вынырнувшую из-под дождя земли и щебня и бегом рванувшую через площадь. Ещё мгновение и всё, они со Стрижом исчезнут…

– Виуррр! – Пронзительный визг шин и скрежет тормозов показались даже громче грохота взрыва. Громадный чёрный автомобиль отгородил Тихоню от бегущего к нему Стрижа… и распахнувшаяся дверца с силой ударила Стрижа в лицо.

– А-а…

Хриплый вскрик… Гауптман вылетел из машины, точно его вытолкнули поршнем… и… его кулак с размаху врезался Стрижу в живот. Стриж сложился пополам… и тут же беспомощно обвис в хватке немецкого офицера.

– Бежишь, значит, не без причины… – сказал он по-немецки, встряхивая Стрижа, точно кутёнка, за шкирку. – Schnell! Hier! – Рявканье гауптмана показалось ещё одним, самым страшным взрывом… младший Слепчук сиганул на рельсы и затаился под прикрытием перрона. – Я велел – сюда! – повторил гауптман.

Из-за угла станции показалась физиономия старшего Слепчука… осторожно, чуть не на карачках он выбрался из укрытия и нехотя, неловко приседая и поджимаясь, побрёл к немцу.

Свободной рукой немец смазал ему по лицу:

– Оставлять пост… – Снова удар. – Тебя следует расстрелять… Всех вас… – Когда из разбитого носа Слепчука потекла кровь, показал на обвисшего Стрижа: – Знаешь, кто это? Бежать… – Для большей понятности пальцами изобразил бег. – Почему?

Не осмеливаясь утереться, тот шмыгнул носом, заглянул растерянно Стрижу в лицо… взгляд его прояснился, и он радостно залопотал:

– Ой, знаю, герр офицер, как есть знаю! Я сразу-то не узнал – ишь, переоделся! – но теперь узнал, ещё как! Видел! На озере! – Он обернулся, тыча пальцем куда-то в сторону городских окраин. – Как же озеро-то по-вашему… Где рыбу ловят! – Он исполнил что-то вроде танца диких, изображая, как забрасывают и тянут сеть. – Рыбаки, герр офицер, fischer, fischer!

– Fischer… – повторил гауптман.

– Да! – возрадовался наметившемуся пониманию Слепчук. – А вот этот там был! – Теперь он ткнул пальцем в Стрижа. – Вместе с гусем! Гусь-то, который с бомбой, – это ж он на озере был! Гусь, ганс по-вашему, герр офицер! – Он потянул себя за нос, изображая длинный гусиный клюв. – Gans mit bombe!

– О чём лопочет проклятый дикарь? – по-немецки пробормотал гауптман. – Что за Ганс, что за фишер… Погоди! – Он вскинул руку, и Слепчук покорно замолчал. – Ганс… Фишер? Немец? Этот Ганс Фишер бросил бомбу? Но если вот с таким носом… скрытый еврей? Еврейское подполье? Взять его! – кивая на Слепчука, резко скомандовал он полицаям. – В комендатуру! Расскажешь всё, что знаешь, про этого Ганса Фишера.

Сгрудившиеся неподалеку полицаи переглянулись.

Слепчук попятился:

– Хлопцы! Вы чего? Герр офицер…

– Взять! – снова заорал гауптман.

Слепчук повернулся – и со всех ног рванул прочь.

– Schießen! Стреляйте! – закричал гауптман.

Полицаи засуетились, кто-то неловко потянул с плеча винтовку… Вслед Слепчуку грянул залп: нестройный, разрозненный, пуля чиркнула по стене метрах в трёх от беглеца, заставив отчаянно заголосить залёгшую под той стеной тётку. Слепчук вильнул на бегу, проломился сквозь кусты, сиганул через забор и скрылся за оградой.

– Поймать! – пролаял немец. – Иначе р-р-растреляю! Всех! Уж ты-то не сбежишь… – Он швырнул хрипящего от боли Стрижа в машину. – Да тут целый заговор! Ничего… я всё узнаю… – Сел за руль, захлопнул дверцу… Чёрный автомобиль зарокотал… и пополз прочь, переваливаясь на выбитой брусчатке.

Тихоня кинулся за ним. Он бежал и бежал за машиной, увозящей Стрижа, пока чёрный автомобиль не выехал на ведущую к комендатуре улицу. Снова хлопнула дверь… Гауптман вылез из машины – Стриж болтался у него на плече, коротко остриженные волосы словно были покрыты красным платком… Покрыты кровью! Тяжёлая дверь с хищным орлом и пауком свастики открылась, и гауптман шагнул в прячущийся за ней мрак, унося Стрижа. Тихоня отчаянно взвыл… и не помня себя рванул следом.

– Бум! – Что-то зацепило его за ногу, и он с разбегу рухнул оземь, пропахав битую брусчатку носом. Почувствовал, как чьи-то руки хватают его за щиколотки и… растопырившийся, как лягушка, Тихоня стремительно поехал назад, то и дело подпрыгивая на пузе и распарывая и без того ветхую рубаху об камни. Вжжжих! Его утянуло во мрак подворотни, так что выглянувший из дверей комендатуры часовой увидел только пустую улицу да след в пыли, будто там что-то тащили. Хмыкнул и с лязгом захлопнул створку.

– Pan oszalał? Рехнулся? – во тьме подворотни прошептал знакомый голос. Тонкие пальцы зажали Тихоне рот и нос – от них пахло лесом и чуть-чуть, едва заметно, духами. Он дёрнулся, но Панянка держала крепко, для верности навалившись всем телом и притиснувшись к грязной стене подворотни.

– Пусти! – прохрипел Тихоня. – Мне нужно…

– Гитлеру прямиком до пасти? То у пана справ никаких нема, цо он так глупо загинуть решил?

– Я… – начал Тихоня и вдруг сам себе зажал рот кулаком, застонал глухо, кусая костяшки пальцев. У него точно лопнуло что-то внутри: он вспомнил про листки, запрятанные под рваным пиджаком, листки, ради которых… Стриж… Тихоня судорожно всхлипнул.

– Я тебя паном зову, а ты не ругаешься, – растерянно пробормотала Панянка.

– Стрижа… забрали… – сквозь стиснутые меж зубов пальцы простонал Тихоня и не заплакал, нет… просто скорчился от лютой боли в сердце.

Она не стала задавать глупых вопросов: кто или куда… В подворотне повисло молчание. Резкий шорох крыльев заставил обоих дёрнуться, как от выстрела, – и на руки Тихоне взметнулся мелко дрожащий товарищ Гусь.

– Тихо! – зашептал он то ли ему, то ли себе, прижимая к себе тяжёлое тёплое тело. – Вот! – Он вытащил из-под пиджака исписанные почерком Стрижа листы и заправил их в прячущуюся под крылом у гуся ременную сбрую. – Товарищу комиссару передашь! Прямо в руки! – Он ухватил гуся за голову и поворачивал её, глядя то в один глаз, то в другой. – И ещё вот… – Наскоро дописал на клочке бумаги и тоже сунул гусю. – Что Стрижа схватили. Я попытаюсь вытащить… Комиссар запретил бы… – ответил он на едва слышное гоготание гуся. – Только его здесь нет. А ты лети! Сейчас, слышишь! Найдёшь нас. Если сможешь, – сказал он, когда гусь послушно метнулся прочь из подворотни. Вдалеке шумно хлопнули крылья, и всё стихло. – Товарищ Гусь всё доставит. Стриж… в него верил. – Попытался шагнуть прочь из подворотни, когда его снова крепко ухватили за ворот. – Пусти! В комендатуру ещё чёрный ход есть, мне дядька Йосип рассказывал: там до гитлеровцев, при советской власти, Дом культуры был!

– Я знаю. До вашей советской власти там был городской дом панов Косинских, – с едкой любезностью сообщила Панянка.

Косинских? А, панна из бывших, там, на озере. Какое Тихоне до неё дело?

Он снова рванулся… И согнулся пополам, получив крепким кулачком в живот.

– То я тебе скажу: у Гитлера пасть и с парадного хода, и с чёрного! – сердито прошипела Панянка. – Нех пан идёт за мной! И без глупостей!

– Я не пан, – чувствуя, как зыбкая, сумасшедшая надежда глядит на него сердитыми зелёными глазищами из-под платка, буркнул Тихоня.

Панянка только хмыкнула и торопливо зашагала по улице. Тихоня поспешил следом.

Глава 18

План Панянки

Быстрый, почти бегом поход по улицам Ковеля завершился у старого дома. Когда-то тот был богатым, но теперь ступени поистёрлись, потолок почернел, а перила припорошила грязно-белая пыль. Шаги Панянки раздавались пролётом выше, потом Тихоня услышал стук, вроде бы небрежный, в котором лишь привычное ухо могло уловить особый ритм. Прыгая через две ступени, он ринулся наверх… Облупившаяся дверь открылась, и Панянка скользнула внутрь, поманив его за собой.

Дверь захлопнулась, на него обрушилась темнота. За спиной завозились, брякнул засов, мимо него кто-то проскользнул – на миг знакомый аромат леса и духов перебил царящий здесь запах плесени, Тихоню потянули за руку, и он шагнул в комнату. Стоявшая к нему спиной девушка ещё торопливо куталась в платок, парень у окна уже замотался до самых глаз. Тихоня слабо усмехнулся: ясно, тот условный стук говорил, что опасности пришелец не представляет, но и видеть лица польских партизан ему ни к чему. Раньше его бы это разозлило – они ж его лицо видят, могли бы тоже довериться! – но сейчас ему было всё равно.

– Dlaczego on tu jest?[62] – резко оборачиваясь, спросила закутанная в платок девчонка. Голос её показался Тихоне знакомым, хотя он точно помнил: когда взрывали эшелон, она не произнесла ни слова.

– Стриж попался, – тихо ответила Панянка по-русски. – Его узнал тот шуцман, Слепчук. Вспомнил, что видел на озере.

На миг и закутанная девчонка и парень замерли в неподвижности, точно из живых людей враз обратились в каменные статуи.

– Кто его взять? Где? Что иметь при себе? – отрывисто спросила закутанная.

– Гауптман, – буркнул Тихоня. – Возле станции. Ничего при нём не было, передать успел. Он уже убегал… и прямо на гауптмана, ну а тот… – Он не стал продолжать, они и сами должны понимать: швабы хватали людей и по меньшим причинам, чем побег от места взрыва, и не выпускали, даже если ты ничего против них не делал. Просто им так было спокойнее. А тут ещё тот полицай!

– Никто его не должен был узнать, – угрюмо пробормотал Тихоня. – Стриж… переоделся.

– Поменял свойю кепку на твойю кепку? – процедила закутанная девчонка – по-русски она говорила хуже Панянки, но тоже достаточно понятно.

– Стриж переоделся… девчонкой! – зло выпалил Тихоня. Всё было проверено ещё по Белоруссии, когда вместо примелькавшегося мальчишки мимо немцев и полицаев начинала бегать девчонка. Стриж один раз так даже линию фронта перешёл и вернулся, когда у партизан связи не было. Кто ж знал, что этот шуцман такой глазастый!

– Przekleństwo! – зло выругалась закутанная. – Ещё хуже! Теперь его спросят, зачем переодеться девочка! Именье на озеро будет под подозрений. Мы не смочь вернуться!

– Стриж ничего не скажет! Хоть на части режь! – оскорблённо выпалил Тихоня. Он за секреты собственного отряда не боится, а эти поляки, сидевшие тут тихо, как мыши под веником, всполошились, будто им есть что терять!

На его выкрик закутанная только раздражённо дёрнула плечом.

– Radio, – вдруг сказал обычно молчаливый парень.

– Мы не смочь забрать! Швабы допрашивать Стриж, потом посылать на имений полицаев, – нервно сжимая и разжимая кулаки, поцедила закутанная.

– Ясно… – Тихоне и вправду всё стало понятно. – Я понадеялся, что твои помогут Стрижа вытащить, – бросил он Панянке. Даже не с упреком – за что её упрекать-то? Если товарищ Гусь добрался, то и комиссар дядя Петя сейчас уводит отряд с последней известной Стрижу стоянки. Просто всё нутро охватила ледяная, вымораживающая безнадёжность. – А вам просто нужна была информация. Для собственной безопасности.

– Я… – Панянка смутилась – так что оставшаяся на виду часть лица запунцовела, а глаза подозрительно заблестели. Как будто мокрые. – Мне очень жалко твоего маленького брата…

– У меня нет брата! – заорал Тихоня – ему казалось, что он падает, падает с огромной высоты, и теперь летит вниз-вниз-вниз, и кричит, кричит от раздирающего душу отчаяния.

– Цо ты… – Панянка отвела глаза. – Он ещё живой…

– У меня нет брата! – уже тихо-тихо повторил Тихоня. – Стриж – в самом деле девчонка! Моя сестра! Катька!

Которую он не уберёг. Сперва маму, там, в эшелоне, под немецкими бомбами. Мама столкнула их на пол и накрыла собой перед самым взрывом. Тихоня помнил её кровь, стекающую по его щекам. Вместе с его собственными слезами. Мама осталась на полу вагона, а они бежали. Теперь он снова бежит, а Катька остаётся. В немецкой комендатуре.

– Дзивчина-партизанен? – повторил парень на странной смеси польского и немецкого.

– My też jesteśmy dziewczynami![63] – бросила закутанная, и её слова прозвучали одновременно зло… и растерянно.

– Я всё понимаю… Всё правильно… – Тихоня не слышал их. Его остановившийся взгляд видел то, чего здесь не было: камера в комендатуре… гауптмана… Стрижа… Катьку. – Она пионерка и должна… Все должны драться с врагом. Но она… маленькая ещё совсем!

– Панна Косинская… – вдруг пробормотала закутанная девушка. – Может поговорить… просить комендант. Сказать, что Стриж… что Катажина есть служанка в имение…

– Запрещаю, – отрезала Панянка. – Мы не знать, что сказать Стриж… – И полоснула пытавшегося возразить Тихоню таким взглядом, что тот подавился словами. – Она не сможет… как это… подыграть! Гауптман – не глупец. Если он ещё не понял про имение – сразу понимать! Панна Косинская сядет в камера рядом со Стриж!

Протестовать Тихоня не стал: понятно же, что та панна Косинская много знает про польских партизан и молчать в комендатуре не станет, не то что пионерка Катька. Он только кивнул и направился к двери.

– Gdzie idziesz? [64]– нагнал его резкий оклик.

– Ваших лиц я не видел, – бросил Тихоня. – Даже если у меня не получится, ничего рассказать не смогу.

Зато он знает про эту квартиру, про панну Косинскую и имение. Тихоня упёрся ногой в пол – бежать, если девчонки и их безмолвный приятель попытаются его задержать. Они небось рассчитывают, что его запертая дверь задержит. Ха, не родилась ещё та дверь и тот замок… Ну или не сострогалась и не отлился… В общем, Катьку он не оставит, даже если лично дядя Петя прикажет.

– Дать ему по голове, чтоб не делал дуростей? – задумчиво сказала Панянка.

Сзади раздался странный резкий хлопок… и уже готовый бежать Тихоня всё же обернулся. Молчаливый снова похлопал по оконной раме, без слов требуя внимания к тому, что делается за окном. Девушки с двух сторон метнулись к нему, поглядели вниз, на улицу.

– Или помочь, чтоб не пропал? – закончила Панянка.

Ещё не совсем понимая, Тихоня сам шагнул к окну – что такое они увидели, что вдруг передумали? Внизу, держа винтовки наготове и озираясь настороженно, как волки, шли полицаи.

– Куда это они?

– Из города, – глядя на вещевые мешки за спинами шуцманов, заключила Панянка.

– Значит… – чувствуя, как его потряхивает, как когда телеграфные провода резал, выдохнул Тихоня.

– У швабов будет мало людзи. – Она подняла голову и посмотрела на Тихоню – он был уверен, что под платком она улыбается. – Мы давно хотели в эту комендатуру наведаться.

Через пару минут он уже не был так счастлив.

Глава 19

Пожар в комендатуре

– Зачем мне это? – сквозь зубы шипел Тихоня, пытаясь увернуться от шляпы. Светлые штаны, длинный пиджак и узкие буржуйские штиблеты на него напялили под неумолимым взглядом Панянки. Потом девушки ушли в соседнюю комнату, а парень принялся, как всегда, молча отнимать у Тихони его кепку.

– Мы на комендатуру, а не на бал идём! – уворачивался Тихоня. – Переодеваться-то зачем?

– Чтоб нас туда пустили! Ты сестра спасать хочешь или героически погибать в правильной пролетарской одежда? – отозвались из соседней комнаты, и Тихоня даже не понял, кто ему ответил: Панянка или та, вторая.

Молчаливый сдёрнул с отвлекшегося Тихони кепку и вместо неё нахлобучил мягкую шляпу с широкими полям. Повернулся и направился в другую комнату.

– Э-эх! – Тихоня натянул проклятую шляпу пониже на нос. Если его в таком виде бойцы отряда увидят – обсмеют. Хотя были бы тут бойцы, может, и переодеваться не понадобилось.

Как обычно кутающаяся в платок, Панянка выскользнула из соседней комнаты и потащила Тихоню за собой.

– А они?

– Догонят, – буркнула она, вытаскивая его в прохладные сумерки. – Нам нужно быть возле парадного и чёрного хода w tym samym czasie.

– Одновременно, что ли? – уточнил Тихоня.

Они свернули в проулок и дворами двинулись к комендатуре.

– Может, скажешь наконец, что мы делать будем? – пропыхтел Тихоня, с трудом перебираясь через невысокий плетень – штаны с остро заглаженными «стрелками» были ему маловаты и потрескивали. Панянка подобрала край широкой шёлковой юбки и легко махнула следом.

– Nic specjalnego! – хмыкнула Панянка. – Я – постучусь в двери. А ты… – Она щёлкнула замочком слегка облезлого ридикюля… и протянула Тихоне пистолет. И очень спокойно закончила: – Как только они откроют дверь.

– С чего бы это часовой нам открыл? – проверил обойму Тихоня.

– Тебе – не́ма с че́го, – покачала головой Панянка… и, одним плавным движением стряхнув свой неизменный платок, небрежно бросила его поверх плетня. Оправила бант коричневой блузы и вколола сделанный из ткани цветок в уложенные крупными волнами рыжие волосы.

– Панянка… Косинская… Кристина Михайлина… – растерянно пробормотал Тихоня.

– Михайлина. Михася. С кузеном. – Она бросила в ридикюль помаду, решительно защёлкнула замочек и… взяла Тихоню под руку.

– А как же вы… Да нет… Я ж тебя видел сразу после неё… панянки Косинской… Считай, одновременно…

– Молчаливым кузеном, – строго напомнила Панянка… Михася.

Тихоня послушно округлил локоть – совсем как отец, когда ещё до войны прогуливался с мамой по 8-й Продольной в Запорожье. И зашагал, выпрямившись, точно кол проглотил, и старательно изображая молчаливого кузена с Панянкой под ручку.

– Czeckaj! – Панянка… Михася… вдруг сильно, до боли стиснула его руку и остановилась, прислушиваясь. Секунда… Вторая… Третья… Позади комендатуры пронзительно, будто его режут, заорал кот. – Czas! – И она ринулась вперёд, всё ускоряя шаг.

– Вадька… – вдруг сказал Тихоня и на быстрый вопросительный взгляд Михаси смущённо добавил: – Зовут меня так. А фамилия – Тихий. Поэтому и Тихоня… – А то неловко как-то: может, на смерть вместе идут, он её имя знает, а она его – нет.

Мгновение Михася непонимающе смотрела на него, потом вдруг быстро, мимолётно улыбнулась и кивнула.

Обычного караула из шуцманов возле дверей комендатуры не было. Михася бегом взлетела по ступенькам… и принялась отчаянно колотить кулачками в тяжёлую дубовую дверь.

– Wache, aufmachen![65] – закричала она.

Из-за двери донеслась резкая лающая фраза, но Михася только забарабанила сильней, продолжая кричать по-немецки:

– Это Косинская! С кузеном! Мне нужно срочно видеть герра гауптмана! В нашем… в вашем… в вашем нашем имении хлопы восстали! Это быдло накинулось на нас, мы еле сбежали! На Пана Бога прошу, пустите!

За дверью что-то растерянно проговорили… а следом… Тихоня затаил дыхание, сжимая рукоять пистолета в кармане пиджака… Следом раздался лязг засова и… дверь распахнулась!

Рванувшаяся вперёд Михася мгновенно ворвалась внутрь, Тихоня кинулся за ней…

– Фройляйн Косинская? – с надменной снисходительностью бросил стоявший позади часового толстый офицер-путеец.

Часовой, явно успокоившись, опустил винтовку…

– Мне срочно нужно видеть герра гауптмана! Где он? – продолжала кричать Михася.

– Здесь. Допрашивает пленного. – Путеец отвернулся, чтобы бросить взгляд куда-то в глубь комендатуры. – Вы можете объяснить, что происходит в городе? Я не могу найти шуцманов… – Он повернулся снова… и вдруг застыл, глупо приоткрыв рот и пристально глядя на Вадьку. – А… мне казалось, ваш кузен немного… по-другому выглядит, фройляйн Кристина…

Взгляд часового тревожно вспыхнул, он попытался схватиться за оружие…

Тихоня выстрелил раньше. Его пистолет рявкнул под сводами высокого, изукрашенного золочёной лепниной холла. Мгновение часовой стоял… а потом рухнул, широко раскинув руки и слепо глядя в потолок. Высокая, с завитушками дверь напротив дрогнула… и оттуда вывалился второй часовой, распростёршись рядом с первым.

Рыжая девушка в коричневой блузе и зелёной юбке перескочила через тело… и раскрученный за ремешок ридикюль с глухим стуком врезался путейцу в голову. Два ридикюля – с двух сторон, в лоб и в затылок. Путеец хрюкнул – и от падения его тяжёлой туши задрожали подвески в люстре.

– Das bin ich Christina! – наклоняясь над путейцем, бросила рыжая номер два. – Sie ist Mikhailin![66]

– Теперь понятно… – Тихоня ошалело глядел на двух одинаковых девушек.

– Только теперь? – бросила на него ехидный взгляд Михася. Нет уж, её ядовитый голосочек он ни с чьим не перепутает, хоть бы у неё пять близняшек было!

Дверь распахнулась так резко, что Тихоня едва не выстрелил.

– У «кузена» твоего тоже брат-близнец или он сам и в имении, и с рацией управляется? – кивая на вбежавшего парня, спросил Тихоня. – Тоже в имении…

– Nobody here! All Schutzmen are out![67] – мазнув по нему взглядом, бросил девчонкам тот. Не на польском и не на немецком. Тихоня ни слова не понял!

Зато понял путеец.

– Англичанин? Откуда тут англичанин? – по-немецки взвыл тот. – Это что – второй фронт, да? Вы меня убьёте!

– Несомненно! – ласково заверила его Кшися.

– А потом отправимся в Берлин. К вашей супруге, которая так любит снятые с мёртвых евреев вещи, – тоже по-немецки процедил англичанин и лицо его исказилось жуткой ухмылкой. – Где кабинет гауптмана? Где сейф с документами? Веди! Shnell! – Кузен ткнул в подвывающего путейца пистолетом.

– Пойдём, – скомандовала Михася и побежала по длинным коридорам.

– Откуда здесь англичанин? – спросил всё ещё ошеломлённый Тихоня.

– А откуда тут московские комиссары? – равнодушно спросила она. – С парашюта. Нам туда, – и подобрав юбку, побежала вниз по узкой и тёмной хозяйственной лестнице.

– Ты знаешь, где Катька?

– Я знаю, где тут можно допрашивать пленных. И не услышать выстрелов. Я же говорила: это был наш дом!

Вниз-вниз-вниз… лестница упёрлась в тяжёлую дубовую дверь, рядом с которой тоже не было часового.

– Совсем все шуцманы уходить? – Когда Михася волновалась, акцент в её голосе становился слышнее. – Но почему?

Тихоня только дёрнул плечом – полицаи его сейчас не интересовали. Только Катька. Он перехватил поднятую для стука руку Михаси, мимолетно подивившись, какие тонкие у неё запястья. И вытащил из кармана отмычки.

– Лучше зайти неожиданно, – протягивая Михасе зажигалку, буркнул он и присел на корточки перед дверью. При свете ровного огонёчка, медленно, почти не дыша, всунул хитро изогнутую железную рогульку в замок…

– Понятно, как ты собирался один сестру спасать.

– Только теперь? – мстительно хмыкнул Тихоня… и замок едва слышно щёлкнул. Аккуратно толкнул створку кончиками пальцев… тяжёлая дверь на хорошо смазанных петлях медленно повернулась… и Тихоня понял, что можно было не осторожничать, его бы всё равно не услышали. В подземной камере, когда-то давно, в мирные времена, бывшей винным подвалом панов Косинских, стоял крик.

– Sprich, abscheuliches Mädchen![68] – орал гауптман, и его ботинки со стальными носками с размаху били в живот подлетающей от каждого удара девочке. – Кто есть… – Он схватил со стола бумажку и прочёл по складам на русском: – Дядья Петья? Кто есть то-ва-рисч Гусь? И как они связаны с Гансом Фишером?

– Хи-хи… – Сдавленный смешок прозвучал так странно, что немец остановился на мгновение.

Лежащая на каменном полу девчонка расхохоталась. Содрогаясь от боли в избитом теле, она смеялась и смеялась…

– Говори! – гауптман взревел… и, выхватив пистолет, прижал его к Катькиной коленке.

Грянул выстрел.

Немец замер на миг, недоумевающе глядя перед собой. Изо рта его толчком выплеснулась кровь… и он рухнул на пол. Из-под тела поползла струйка тёмной крови, медленно, мазок за мазком размывая пятнающую старый камень кровь жертв.

– Катька! – Тихоня рухнул на колени.

Веки свернувшейся в клубок девчонки дрогнули, она с трудом разлепила ломкие от крови ресницы и слабо улыбнулась разбитыми губами:

– Вадька… Я ему ничего про наших не сказала… – Она перевела взгляд на склонившуюся с другой стороны Михасю. – И про ваших… не сказала тоже…

– Бери её! – дрогнувшим голосом скомандовала та, пытаясь подхватить Катьку под колени.

– Пусти! Сам! – отмахнулся Тихоня, поднимая сестру на руки.

Катька коротко вскрикнула… и отключилась. Окровавленные лохмотья липли к рукам. Медленно, шаг за шагом Тихоня понёс её наверх.

– Hurry up![69] – «Кузен» налетел вихрем… на миг замер, глядя на Катьку. Кивнул чему-то… повернулся и снова скрылся за дверью. Там коротко и сухо щёлкнул выстрел. «Кузен» вернулся, на ходу засовывая пистолет за ремень. За ним выскочила бледная Кшися, раскидывая по полу ворох бумаг. Михася щёлкнула зажигалкой…

– Собственный дом жечь… – вздохнула она.

– Он не собственный! Он народный! – слабым голосом откликнулась Катька, на миг приоткрывая глаза.

– Да… – согласилась Михася. – Так легче…

И бросила горящую зажигалку в бумаги. Те занялись вмиг, разом. «Кузен» подхватил Катьку с другой стороны, на сцепленных руках они вынесли её из комендатуры.

– Коляску рядом оставили… – обгоняя их, бросила Кшися. Следом за ней вся компания нырнула в переулок. Позади, за плотно закрытым окном мелькнул оранжевый язычок пламени – будто свечу поднесли к окну. Погас… и разгорелся снова, оранжевой змейкой вползая по бархатным портьерам. Загудел, взвился к небесам, дымными струями просачиваясь сквозь крышу и окутывая ярким ореолом здание немецкой комендатуры.

Глава 20

Ловушка на жадину

Ковёр хвои мягко похрустывал под ногами. Они отступили, когда земля начала покачиваться, как водный матрас, и сделали крюк, старательно обходя мелкое озерцо угольно-чёрной воды. И наконец вышли на заросшую низкорослым кустарником полянку. И замерли.

Толстый кулёк, связанный из усыпанного алыми маками цыганского платка, был отлично виден на фоне блекло-серых старых развалин. Концы платка были обвязаны вокруг ветки, и он медленно покачивался, заставляя свисающую из него толстую золотую цепочку поблескивать в солнечных лучах. Его и повесили так, чтоб эта цепочка отчётливо сверкала, заставляя невольно жмуриться.

– Э, чего так мало-то! Остальное где? – вскричал Миха, бросаясь вперёд и протягивая руки к кульку.

– Стой! – успел заорать очкатый… больше ничего не успел.

Раздался отчётливый щелчок, и Миха замер на месте, точно враз окаменев. Потом медленно опустил голову, остановившимся взглядом уставившись на металлический кружок под ногой.

– Это… что? – побелевшими губами прошептал он.

– Не видишь, что ли? – сорвался на визг очкатый. – Мина-ловушка, дебил! Только не шевелись! – Очкатый сделал шаг назад…

– Бросить меня тут хочешь? Вот только шаг сделай, и я ногу сниму! Один подыхать не стану!

– Я помощь приведу! – вскинул руки очкатый.

– Какая с нашими делами помощь? Смыться ты хочешь…

Телефон в руках очкатого зазвонил. Он в ужасе дёрнулся, тут же стиснул корпус мобилки двумя руками и наконец нажал на сенсор.

– Скажи, что я ему глаз на корпус натяну! Пусть только уберёт свою мину, цыганча проклятая! – немедленно заорал Миха.

– Вот при таком раскладе он тут же кинется её убирать, как же! – пробормотал очкатый. – Ну и зачем это было? – спросил он в трубку.

– Заложников с вами нет, – холодно пояснил голос в трубке.

– Есть! – немедленно заорал Миха. – Тут его заложники! Да включи ты внешний микрофон наконец, что я тут ору? Ещё взорвётся…

– Где заложники? – на всю поляну прозвучал динамик смартфона. Очкатый посмотрел на подельника с любопытством.

– Ну, это… тут! – вдруг смутился тот. – Отключи мину, я покажу!

– Вы держите меня за дурака? – хмыкнул голос в трубке. – Скажи своему приятелю, пусть везёт заложников, а мы с тобой пока побудем тут. Мы… и ваше бабло.

– У меня нога затечёт, – проворчал Миха.

– А у заложников мягкий диван, телевизор и виноград на блюде? – поинтересовался голос.

– Виноград им ещё… И так обойдутся, – проворчал Миха и кивнул очкатому: – Туда иди…

– Куда?

– Туда, туда! – разозлился Миха, тыча пальцем в сторону от полянки. – Иди говорю!

Засевший на дереве неподалёку Сева судорожно прикусил губу. В бинокль было видно, как очкатый пожимает плечами… и скрывается за деревьями. Экран его смартфона, принимающего изображение с телефона в руке очкатого, потемнел, мелькнули пушистые лапы сосен.

– Дерево гнилое на земле видишь? – проорал с поляны Миха.

– Ну! – откликнулся очкатый. На экране и впрямь промелькнули рыхлые, вросшие в землю брёвна.

– Там, видно, раньше дом какой-то стоял! Или сарай! – снова проорал Миха. – Вот там я в яму и провалился!

– В ям… – начал очкатый. – А-а-а!

Изображение на Севином смартфоне в очередной раз перевернулось – и тут же резко потемнело, видно, телефон выпал у очкатого из руки и шлёпнулся экраном вниз.

– Эй! Ты как там? – встревоженно позвал Миха. – Смотри, тоже не провались!

– Миха! – донёсся стонущий голос. – Ты полный идиот!

В динамике смартфона Сева услышал шебуршание, кряхтение, короткое ругательство… видно, очкатый поднимался с земли, шарил вокруг – Сева надеялся, что в поисках телефона. Точно! Изображение медленно поплыло вверх – сейчас Сева видел даже лучше самого очкатого. Вадькина умная программа перевела телефон в инфракрасный диапазон. Замаскированная разросшейся зелёнью квадратная дырка над головой очкатого сменилась земляными стенами, когда-то, видимо, обложенными брёвнами. Кажется, это был старый подвал. А потом очкатый выдал такой залп ругани, что аж динамик смартфона поперхнулся.

– Ты полный, хронический придурок, Миха! – наконец простонал он.

Сева был с ним полностью согласен. Таки да, полный. И сам Сева тоже от него недалеко ушёл. Ну что стоило порыскать в окрестностях? Но он и мысли не допускал…

– Ты предложил встретиться там же, где спрятал заложников? – взвыл очкатый. – Серьёзно?

На экране были отчётливо видны сидящие рядком Петя, Петина мама и… отец. Скрученные как три сосиски и с заткнутыми ртами.

– Ну а чего? – проорал в ответ Миха. – Чтоб далеко не ходить…

Очкатый не ответил, только снова взвыл.

– Вы! Вставайте! – Он шагнул к заложникам… и тут с силой шарахнул кулаком в ладонь. – Чёрт, чёрт! – Он наклонился, вытаскивая кляп сперва у Петькиной мамы, потом у самого Петьки.

– Мама, я описался! Я не нарочно, мама! – немедленно захныкал Петька.

– Ничего, маленький, это ничего!

– Молчать! – взвизгнул очкатый и ухватил женщину за спутывающие её верёвки. – Твой мужик вернёт наше бабло, если мы вернём ему тебя и твоего щенка!

«Только бы она не оказалась дурой! Только бы не стала переспрашивать, удивляться и уточнять!» – молча взмолился слушавший их разговор Сева.

– Сейчас я развяжу вам ноги… и подсажу наверх. Чтоб без глупостей, ясно?

Женщина только молча кивнула. Очкатый перевёл взгляд на отца.

– А тебя, мужик, я развязывать не рискну. – Он поднёс трубку к уху. – Слышь, вашему барону жены с дитёнком хватит?

– То есть вам того, что в платке, тоже хватит? – насмешливо протянул Сева и стиснул кулак покрепче, чтоб мобилка не выскользнула из вспотевшей ладони.

– Он даже не цыган!

– Договор был: меняем всё на всех! Баро вам не толкач с рынка, чтоб тут торговаться! – процедил Сева.

– Ладно… я развяжу бабу, а она – мужика. Только пацан… – Он ухватил Петьку за верёвки и… в одно мгновение выкинул вон из ямы.

– Мама! – завопил тот, женщина отчаянно вскрикнула.

– Пацан будет при мне! – заключил очкатый, зацепился за свисающие корни и выбрался наружу.

Сева уже искусал губы в кровь – из ямы слышались сопение, кряхтение и возня. Может, не стоило настаивать? Ну да, а эти двое, обнаружив, что никакого клада у Севы нет, просто уйдут, даже не попытавшись на отце отыграться, как же!

Наконец над ямой показалась голова Петькиной мамы. Она выбралась из ямы и замерла на краю, не отрывая глаз от Петьки, кулем свисающего в хватке очкатого. Следом, пыхтя от натуги, вылез отец. Очкатый отступил, прижимая Петьку к себе одной рукой. Телефон в его другой руке снова зазвонил.

– Отдай им ребёнка, и пусть идут к дороге. Там стоит машина, в бардачке ключи и мобильник. Как только шофёр сядет за руль, они мне отзвонятся. Если всё в порядке, отключу мину и скажу вам, где всё ваше… – Сева по-прежнему избегал слов «клад», «деньги». Хорошо хоть с драгоценностями очкатый сам подсказал!

– Никуда они не пойдут! – завопил очкатый.

– По крайней мере, отдай матери ребёнка, – терпеливо повторил Сева. – И можешь забрать платок. В качестве жеста доброй воли.

Очкатый хмыкнул… и сунул телефон в карман:

– На, фиг с тобой! – И связанный мальчишка клубочком подкатился к ногам матери. Та с хриплым криком кинулась к нему, а очкатый с воплем: – Всем стоять, не двигаться! – метнулся к скрученному из платков кульку, схватил… и тут же пронзительно заорал: – Тут тоже бомба! Тикает!

– Стоять! Не шевелиться! – Сева врубил на полную мощь динамик телефона и теперь его ор нёсся из кармана очкатого. – Иначе взорвётесь! А вы бегите! Бегите!

Первым сорвался с места отец. Метнулся к Петьке, сгрёб его в охапку, схватил Петькину маму за руку – и ринулся прочь. Мгновение… и они исчезли меж деревьями. Сева поднёс телефон к губам… и так и замер с открытым ртом.

Они возвращались. Отец с Петькой на руках, Петькина мама – они пятились, медленно отступая. Мелькнувшую на поляне тень Сева засечь не успел, только увидел, как невесть откуда взявшийся полицейский с силой толкнул Миху в плечо, спихивая с мины… Мина отчётливо щёлкнула.

– А-а-а! – С пронзительным воплем Миха скорчился на земле, прикрывая голову руками. – А-а-а… – И смолк.

– Хорош орать! – насмешливо бросил полицейский и повёл дулом зажатого в руке пистолета. – А вы – быстро сюда! Пока я вашему папаше башку не прострелил!

Кусты на краю полянки дрогнули… и наружу выбрался Славка. И Вовка. Которые должны были сидеть на базе под присмотром деда Павла! Севе хотелось взвыть от ужаса. И ругаться от бешенства.

– Это чего было? – пробормотал Миха. – Не мина? Никитос?

Была бы мина… будь тут Вадька. Не пришлось бы обходиться железякой с пружинкой, найденной у Родиона в гараже.

С хриплым воплем очкатый рванул платок… в траву вывалился старый механический будильник. Но смотрел он только на посыпавшиеся на землю пластиковые бусы, гайки и заколки со стразиками.

– Это не наши цацки! Это вообще не золото! – рявкнул он.

Ну, почему – вообще? Золото… только, скажем так, цыганское. С подвохом. Цепочка, на которую Сева их подманивал, так вообще настоящая, у Родиона пришлось по тройной магазинной стоимости выкупать.

– Я же сказал: проверю, что за цыганский барон объявился, – холодно улыбнулся Никитос.

Сева на дереве только плечами пожал: ну, сказал. И чтоб ты за несколько часов напроверять успел?

– А тут смотрю: парочка по посёлку шарится. – Он снова дёрнул дулом пистолета, указывая на братьев. – Па-апу ищут! Твои пацаны, а, мужик? – Он глянул на угрюмого отца и, не дождавшись ответа, продолжил сам: – Я их, между прочим, ещё вчера видел! Только тогда их трое было.

– Это те трое, что на озере? – На сей раз самым сообразительным оказался Миха.

Никитос вопросительно посмотрел на него, но, не получив объяснений, снова обернулся к угрюмым братьям.

– Скажите вашему старшему, чтоб выходил, – проникновенно скомандовал он. – Сейчас же! Если не хочет, чтоб младший схлопотал пулю в колено. – И он прицелился в Вовку.

– Севка не может выйти! Потому что его тут нет! – Славка шагнул вперёд, прикрывая Вовку собой. – Он это… по бизнесу уехал!

– Славка! – впервые открыл рот отец.

– Пацан, не завирайся! Какой у твоего брата может быть бизнес?

– Я не вру! Он нам эсэмэску прислал! – Славка сунул руку в карман, у полицейского напрягся палец на курке. – Вот!

Подобравшийся сзади очкатый отобрал у него телефон:

– «Нашёл инвестицию процентами. Верчусь как могу. Деньги не делили». Чего?

«Чего?» – чуть то же самое не заорал с дерева Сева. – «Я же… совсем другое писал! Что нашёл информацию про отца, что вернусь как смогу, чтоб деду не говорили…» Он схватился за телефон.

– «Нашёл инвестицию процентами…». – Он неверяще глядел на экран. – Проклятый Т9!

– Севка весь в своих делах, вот мы и пошли тебя искать, раз ему всё равно, – выглянул из-за Славки Вовка.

– Так это… пацан нам названивал? – обалдело протянул Миха. – А чего тогда он не отца, а этих вот требовал? – Он кивнул на Петьку с мамой.

– Чтоб мы не поняли, кто ему на самом деле нужен, – процедил очкатый. – Детективов начитался.

Сева искренне обиделся. Во-первых, ничего он не начитался, у него практического опыта побольше, чем у их ручного «недоблюстителя порядка». А во-вторых, он всех вернуть хотел!

– Погодите… Это ж выходит… Колька наш… с каким-то пацаном сговорился? Чтоб нам долю не отдавать? – ошеломлённо вскинулся Миха.

– При чем тут Коль… – начал было очкатый и вдруг замер с полуоткрытым ртом. – Ну да… а какие деньги они тогда не поделили? – Он взмахнул Славкиным телефоном. – Колька с ума сошёл? Зачем ему пацан? Колька, скотина, выходи! – вдруг заорал он. – Сейчас же!

От крика звенело в ушах, даже показалось, что в ответ прозвучал едва слышный, задушенный возглас… но дальше была тишина.

– Колька! Не знаю, что ты задумал, но отобрать мою долю никому не дам! – Он яростно повернулся к отцу: – Ты! Вели своему старшему выходить! И тащить сюда наши бабки! Иначе младших у тебя не будет!

Полицейский выразительно щёлкнул курком.

Отец поднял голову, угрюмо глядя на очкатого:

– Он меня не очень-то слушается, старший. А если б слушался… я б велел ему не выходить! – вдруг во весь голос рявкнул отец. – Сиди где сидишь, Севка, иначе нас точно убьют!

Очкатый ударил отца под дых. Отец захрипел, сгибаясь пополам, вскрикнула Петькина мама, прижимая малыша к себе.

– Стреляй в него, Никитос! – завизжал Миха. – Пусть пацан увидит, как его любимого папочку пристрелят! Слышишь, ты! Выходи!

Палец Никитоса согнулся на курке.

Сева как примёрз к дереву, не в силах пошевелиться, сообразить, принять решение… У него же почти всё получилось… Если бы полицейский не оказался таким недоверчивым… Если бы братья не шастали по посёлку…

– Та шо ж вы творите, бовдуры, хиба можно так детей пугать! – Вылетевшая из кустов тётка Оксана замахнулась на вооружённого полицейского набитой сумкой – из сумки выпала колбаса.

Полицейский замер недвижимо, испугавшись то ли тётки, то ли сумки, то ли колбасы… А может, деда Павла с дробовиком в руках.

– От хорошо, что вы так орали, а то б мы вас, глядишь, и не нашли! – прогудел дед Павло – дуло дробовика смотрело полицейскому в переносицу.

– Как это говорится: патовая ситуация? – Полицейский стремительно шагнул в сторону. Дуло дробовика дёрнулось за ним, но он уже остановился. Лицо его исказила кривая усмешка. – Только у меня преимущество. Выстрелите, я упасть успею… а вот пацаны нет. – И он кивнул на Славку с Вовкой, теперь стоящих точно между ним и дедом Павлом. – И стрельнуть успею – вот хоть в них! – Он кивнул на Петьку с мамой. – А ведь есть ещё Миха…

В руке у Михи звонко щёлкнул раскладной нож.

– Я за своё бабло уже в клочья резал… и ещё могу, – без обычной гнусавости отчётливо сказал он… и мягко шагнул в сторону отца.

– Что ж вы за люди такие! Уж думал и не встречу таких никогда! – бледнея до синевы, до дрожи в пальцах, вдруг простонал дед Павло. – От того, что тут спрятано, никому счастья не будет, только беды!

– Колян что, со всем селом поделился, где наше бабло лежит? – пробормотал очкатый.

– Ваш Колян – Слепчук! – рявкнул дед Павел. – Вы, хлопцы, не понимаете, чего это значит?

Глава 21

Погром в имении

– Слепчук! И я не понимаю, что это значит!

– Какой Слепчук?

– Оба! – прошипел Тихоня, снова раздвигая маскирующие коляску ветки. – Олекса… и Гриць, племянник его…

Мимо спрятанной за густыми кустами коляски валила настоящая толпа. Слепчуки – дядя и племянник – прошагали мимо и пропали, теперь по узкой лесной тропе шли селяне, все как один вооружённые косами, вилами, дрекольем. Мелькнул дедок: тот самый, что на деревенском сборище нападал на этого… как его… пана проводника из Референтуры. Теперь дед вышагивал, решительно выставив бородёнку и с силой вбивая клюку в землю, а у пояса его висел серп.

– У них этот… сенокос? – предположил Тихоня.

– Если пан про… zniwa… урожай, так есче за рано, – с убийственной вежливостью, явно намекающей, что Тихоня – безграмотный насчет урожаев, отрезала эта… панянка.

– Я не из крестьян, я из пролетариев. Самый революционный класс, – окрысился Тихоня.

– Мы везём Касю к доктору или делаем революцию прямо в этих кустах? – прошипела Михася.

– Я… потерплю, – прошептала Стриж.

– До самой революции? – буркнула Кшися, державшая её голову на коленях. – Nie bо́j się, dobry lekarz[70]. Из польской колонии. Партизан лечит. Привык… – Она замешкалась, подбирая русское слово, но все и так её поняли. Доктор привык к таким, как Катька. Которых надо лечить тайком. – Он вас спрячет. Хорошо спрячет.

– А вы? – хмуро спросил Тихоня. Им бы в отряд вернуться, но куда, когда Стриж… Катька… в таком состоянии.

– Вернёмся в имение. Заберём рацию. Отведём вот его на место встречи. – Михася кивнула на англичанина. – Вы детали для рации принесли, мы с польским правительством в Лондоне связались, а те – с его… начальством. Теперь его заберут. Если немцам не попадёмся.

– I think after a fire in the Kommandatur they will stay out of our lives[71], – откликнулся англичанин, видно, что-то понимавший в их разговоре.

– И как это вам удалось до сих пор с ним не попасться? – проворчал не понявший ни слова Тихоня.

– Он разговаривал только с немцами. Они не удивлялись, что он говорит по-немецки с акцентом, – прошептала Михася, пристраиваясь рядом у прорехи между ветвей. – А что было делать? Он же не к нам летел. Они в Венгрии… работали. Его отец и мать.

Тихоня невольно кивнул. Понятно, что за работа и почему семьёй. К семьям меньше подозрений.

– Отца взяли, мать вместе с ним… – она кивнула на англичанина, – ушла. Самолёт, который за ними прислали, перехватили немецкие истребители. Подбили, мать погибла, он успел выпрыгнуть с парашютом, нашёл нашего связного в Ковеле. Уже четыре месяца прячется у нас – кузен Войтек из Мукачево.

– А как его на самом деле зовут? – Тихоня поглядел на англичанина с невольным сочувствием. Союзник всё-таки, и возраст почти такой же, может, года на два постарше и… Тихоня вздохнул: да всё у них одинаковое. Какая разница, оставить свою мать на грязном полу разбомбленного вагона… или в расстрелянном самолете?

– Джеймс, – сам откликнулся англичанин.

– Ну поехали… Джеймс.

Михася щёлкнула языком, выводя лошадей на освободившуюся дорогу. Грунтовка тянулась между двумя рядами сосен, а наверху, казалось, над самой головой, висели крупные и такие же «лохматые», как сосновые лапы, звёзды. Оранжевый отсвет мелькнул над горизонтом и пропал, небо снова налилось густой бархатистой тьмой, и стало спокойно-спокойно, словно чем-то мягким окутали разум. Красотой, наверное, в которой нет ни смерти, ни войны, ни беды… И новый оранжевый отсвет по самой кромке тёмных небес, как яркая кайма на звёздном плаще, тоже был красив. И какое-то время даже не тревожил.

– Наши опять эшелон взорвали. Я так думаю, – хмыкнул Тихоня, косясь на Катьку. Та улыбнулась и даже попыталась приподняться, глянуть.

Стрёкот выстрелов заставил всех невольно пригнуть головы. Лошадь нервно заплясала в оглоблях.

– Пулемёт, – прошептал Тихоня.

– Heckler-Koch, – согласился Джеймс.

– Коляску – в кусты, – скомандовал Тихоня. – Я… – Увидел спрыгнувшего с другой стороны англичанина и кивнул. – Мы сходим посмотрим.

Быстрым шагом они углубились в лес. Тихоня покосился на следовавшего за ним Джеймса и невольно усмехнулся. Рядом с Панянкой или Катькой-Стрижом он всегда чувствовал себя неуклюжим городским жителем, а тут… Вот видно, что этот самый Джеймс в городах работал: все ветки до одной задевает, а уж топочет… И рацию без Тихониных деталей починить не смог. Хотя со взрывпакетами неплохо придумал.

Джеймс вдруг схватил Тихоню за плечо – и дёрнул на себя.

– А-а-а-а… – пронзительный крик, и сквозь кусты рухнуло тело. Кровавый круг расплывался на белой исподней рубахе.

Хрипло загавкал пулемёт. И снова крик: один… второй… Оранжевое зарево пожара залило небо.

Джеймс перемахнул плетень у околицы, пригибаясь, побежал в глубоких тенях под тыном. Тихоня, как привязанный, следовал за ним. Затаившись у стены добротного, из красного кирпича дома, они аккуратно выглянули за угол…

Пулемёт задергался, поливая свинцом распахнутые двери в польский костёл. Лежащий в дверях костёла труп женщины судорожно дёрнулся от рвавших его тяжёлых пуль. Из узкого окна с осколками витражей высунулась винтовка, гулко огрызнулась раз, другой… На площади перед костёлом дрались: отчаянно, страшно, сплетаясь в клубки, яростно полосуя друг друга ножами и серпами.

– Курвы польские, пожировали на нашей кровушке – та й годи! – прохрипел мокрый окровавленный мужик, всаживая нож в своего противника. Выстрел грянул с колокольни костёла, и мужик рухнул сверху на труп врага. Чёрный дым затянул площадь – дома по обе стороны от площади вспыхивали как спички, остро и удушливо пахло керосином. Мелькнул брошенный сильной рукой факел, пронзительно закричала женщина и всё перекрыл жуткий, похожий на звериный вопль:

– Вбивайте усіх! Геть поляків з нашого краю!

Джеймс развернулся и молча рванул прочь. Наперерез бегущим парням выметнулся громадный, как медведь, всклокоченный мужик. Сверкающая в свете пожара коса со свистом взлетела у него над головой:

– Сдохни, полячок!

Остро наточенное лезвие падало Джеймсу на голову. Тот выстрелил от бедра – пуля швырнула мужика в сторону.

– I am English. – Джеймс бросился вперёд.

– Хапай их, хлопцы! На шматки порвём! – заорали сзади. Тихоня повернулся, выстрелил в погнавшихся за ними крестьян с вилами. Кажется, не попал, только разозлил больше.

– Не жить вам тут! Не жрать наш хлеб! – пронзительно заорали сбоку – и Тихоня едва успел увернуться от брошенных в него вил. Из проулка, жутко завывая, вырвалась оскалённая, встрёпанная баба. Замахнулась нелепо, неловко, но кончик кривого серпа всё равно полоснул по подставленной руке, вскрывая и рукав, и кожу от запястья до локтя. Джеймс выстрелил снова – пуля попала тётке в плечо, её развернуло от толчка. Тихоня метнулся мимо, вломился в кусты и следом за Джеймсом ринулся в лес. Они бежали, сами не понимая, слышат шум погони или топот собственных ног.

От высунувшейся из кустов лошадиной морды Тихоня шарахнулся в ужасе, не сразу сообразив, что добежал до коляски. Михася ухватила его за ворот, помогая вскарабкаться в повозку, от её пронзительного – Jazda! – засвербело в ушах. Коляску вынесло на лесную дорогу, и подстёгнутая хлыстом лошадь помчалась, то и дело заносясь на поворотах.

На тропу выскочило с десяток вооружённых парней. Пущенная вдогонку пуля впилась в задок коляски, лошадь дёрнулась в оглоблях, но Михася удержала её рывком вожжей. Кнут взлетел у неё над головой, безжалостно обрушиваясь на спину лошади, и та снова рванула в галоп. Стаскивая за собой Катьку, Кшися залегла под сиденьем коляски, повисшие на ступеньках Тихоня и Джеймс со всей силы вцепились в поручни.

Новое зарево пожара поднялось над лесом. И ещё одно… И ещё…

– То польские деревни! – прокричала нахлёстывающая лошадей Михася.

– Co to będzie? Co to…[72] – шептала Кшися, вглядываясь в небеса.

– Может, не надо к вам в имение? В отряд… через болота… Катьку донесём… – прокричал Тихоня сквозь грохот копыт и колёс.

– Рация… Людзи… – крикнула Михася – рассыпавшиеся рыжие волосы хлестали её по лицу.

В грохоте копыт они ворвались в приозёрную деревушку.

– Тревога! – гоня по единственной улочке, кричала она. – Вставайте все!

В одной хате мелькнул свет, в другой зашлись лаем собаки, полуодетый мужик выскочил навстречу…

– На польские сёла нападают, – бросая вожжи, выпалила Михася.

– Кто? – Мужик сонно-ошалело захлопал глазами.

– Шуцманы ушли в лес. С оружием. – И не вдаваясь в объяснения, принялась командовать: – Поднимай людей. Жинок с детишками – в лес, скотину с собой, хлеба возьмут, рыбы…

– От тут ваше поганое ляшское нутро наружу и лезет! – перебил её хриплый голос. – Подыхать будете, а наше, народное, добро из лап своих поганых не выпустите, хлеб наш своим подсвинкам в пасть суёте!

– Jest pо́źno![73] – прошептала Михася, медленно оборачиваясь.

Олекса Слепчук стоял в начале улицы. За спиной у него, неловко переминаясь, жался племянник, а дальше колыхалась толпа: кто с оружием, кто с косами и вилами. Это не могла быть та же самая толпа, что в польской колонии. Это была другая. Этих толп хватало на разные польские сёла.

«Они это давно задумали. Ждали большой драки между немцами и нашими, когда всем станет не до них. Дождались…»

Крепко вцепившись в поручень, Катька приподнялась в коляске… и в сторону Слепчуков полетела граната.

Бабах! Грохот, столб огня и земли, улицу заволокло гарью. По тут сторону порохового облака слышались вопли ярости и боли.

– Бежим, пока не очнулись! – скомандовала Михася, первая припуская по улице к усадьбе. Тихоня и Джеймс, одним движением, точно долго тренировались, подхватили из коляски Катьку и рванули следом. За ними, шаг в шаг, мчалась Кшися, сжимая маленький дамский «браунинг».

– Бах! Бах! – Выстрел разорвал подол её юбки.

– Бах! – Припав на колено, Кшися пальнула в ответ – Вырвавшийся из пороховой гари Олекса залёг прямо посреди улицы, прикрывая голову руками.

Следом за остальными Кшися метнулась под прикрытие амбаров.

– Пани! – С пронзительным воплем беглецам навстречу выскочила встрёпанная горничная Малгося с ребёнком на руках. Михася схватила её за руку и поволокла за собой.

– Młodszy brat został w domu![74] – пронзительно закричала Малгося, но Михася, не отвечая, продолжала тащить её за собой.

Искры со вспыхивающих один за другим деревенских домов ветер гнал прямо в окна усадьбы. Тихоня увидел, как занялась занавеска в распахнутом окне, но близняшки, не обращая внимания, принялись лихорадочно нажимать на кирпичи. Мгновение ничего не происходило… а потом кусок кирпичной кладки у самого основания стены поехал в сторону, открывая уводящую вниз узкую лестницу.

– Pani, ja… – пролепетала Малгося, останавливаясь на верхушке лестницы.

– Zejdź, szybcy![75] – скомандовала Михася. От толчка Малгося едва не полетела вниз по лестнице. Ей сунули ребёнка. Михася взмахом пистолета показала, что парни с Катькой на руках – следующие. Спорить было некогда – со стороны деревни неслись отчаянная стрельба и крики. Тихоня спустил Катьку в проход и сам нырнул следом. Сухая, пахнущая ружейной смазкой темнота обняла его, на спину свалился Джеймс, и они кубарем прокатились по ступенькам. Глухо застонала Катька, и Тихоня принялся нащупывать её в полумраке. На миг увидел бледное лицо сестры, успел ухватить её под мышки… Закрывая отблески света, промелькнул девчоночий силуэт… и тут же стена закрыла проход, вставая на месте.

– Сидим здесь! Тихо! – по-русски и по-польски скомандовала Михася.

– А… а остальные? – прошептала Катька.

– Мы вчера отсюда ящик с патронами партизанам отдали. И пулемёт, – после долгой паузы ответила одна из близняшек. Тихоне показалось, что это была Кшися.

– Остальные – умрут, – глухо произнесла вторая. Теперь уж Тихоня был уверен – Михася.

Малгожата тонко, жалобно заплакала.

– Hash! – шикнул на неё Джеймс, но она не унималась:

– Pani, ja… ja…

– Да замолкни ты! – буркнул Тихоня – сквозь толстую кирпичную перегородку ничего не было слышно, но ему почудился стук… или это выстрелы так слышатся?

Грохнуло, будто в стену из пушки пальнули, подвал пронзила короткая дрожь и… полоса света от пылающего факела скользнула внутрь. Она становилась всё шире, шире… и, озарённые огнём, на пороге встали две угольно-чёрные фигуры.

– Шо, щуры польские, до норы забились, думали, отсидитесь! – крикнул с порога Олекса Слепчук. – Покоивка[76] твоя своему дружку про ваш схрон ще задавно рассказала! – И он с гоготом пихнул племянника локтем. Тот качнулся, точно каучуковая кукла.

– Wybacz mi, pani, wybach! – взвыла Малгося, сползая к ногам Михаси.

– Pana Boga zapytasz![77] – прошептала Михася – только губы двигались на её помертвевшем лице.

Тихоне не было страшно, не было, не было, он просто не верил, не верил, не верил. Они вытащили Катьку из камеры в комендатуре, они не могут погибнуть тут, в старом польском поместье… Катька точно не может! Он дёрнул лежащую на полу сестру за ноги, заталкивая её к стене, в самый тёмный угол схрона. Рядом сунули Малгосиного малыша. Тот попробовал было захныкать, но сестра, умница, крепко зажала ему ротишко.

– Выходите, пёсья кровь, быстро! Пока мы вас тут не постреляли! – гаркнул Слепчук.

Малгося дёрнулась было, но близняшки крепко взяли её с обеих сторон за руки – и они полезли наружу, один за другим. Яркий свет от пылающих хат полоснул по глазам. Удар в живот заставил Тихоню согнуться пополам… Он захрипел…

– Пшёл! – Коротким толчком его швырнули к остальным – только руки Михаси не позволили ему врезаться в стену. Сзади на него налетел Джеймс. Сгрудившись, они все стояли у стены поместья, а напротив – оба Слепчука, и селяне с косами и вилами, и лишь один добродушный на вид сивоусый дядька – со старой винтовкой со штыком.

– Ну що, племяш? Як? Наше зарево на полнеба не хуже большевистского? – глядя на горящие дома, хмыкнул Олекса. – На! – Он протянул племяннику пистолет. – Убей её! – И указал на Малгосю.

Горничная тихо, жалобно заскулила, прижимаясь к хозяйкам.

– Дядьку! – Гриць попятился. В свете факелов его белое лицо с тёмными ямами глаз казалось грубо намалёванной маской. – Дядьку, я не можу! Мы ж с ней… мы ж…

– Тому и пистолет тебе даю – что «вы ж с ней»! – передразнил его Олекса. – Остальных-то прикалывать придётся – патроны экономить надо, – равнодушно бросил он. За его спиной сивоусый расплылся в жуткой, будто хмельной улыбке и взял штык наперевес. – Бери, кому сказал! – всовывая пистолет в руку племянника, рявкнул Олекса. – Сказано ж тебе было – духу польского не должно остаться на нашей земле! – А сам потянул из кармана гранату. Обернулся, на губах его мелькнула насмешливая улыбка. – Девку, что в меня гранату кинула, там оставили? – Он кивнул на дыру потайного схрона… деловито выдёрнул чеку. Отвёл руку, нацеливаясь забросить гранату в тёмный лаз подвала.

– Не-е-ет! – заорал Тихоня…

Малгося прыгнула. С места, выставив руки со скрюченными пальцами – только подол её тёмной юбки взвихрился.

– Бах! Бах! Бах! – трижды судорожно дёрнулся пистолет в руках у Гриця – пули, одна за другой, вонзились в тело Малгоси… Уже мёртвое, оно врезалось в Олексу.

Слепчук медленно завалился назад… граната выпала из его разжавшейся руки и покатилась в распахнутую дверь рыбного амбара. Бабах! Разлетелась выбитая взрывом соломенная стреха. Амбар повело в сторону, как пьяного, из-под крыши хлынул поток копчёной рыбы, погребая Олексу. Подожжённая взрывом солома посыпалась огненными хлопьями.

Среди огня с тёмных небес на распростёртых крыльях спускалась снежно-белая птица. Рухнула сивоусому на голову и ударила его клювом в глаз.

– Товарищ Гусь! – шепнул Тихоня, но шёпот его утонул в истошном крике сивоусого… и стрекоте автоматных очередей. – Дядька Йоооосип! Дядя Петя!

Меж рыбных амбаров мелькали фигуры в потемневших от времени и дождей гимнастёрках.

Селяне с вилами повернулись – и кинулись бежать. Очередь в спины заставила одного из них рухнуть в пыль, но остальные припустили ещё шибче. Тихоне было не до них.

– Товарищ дядя Петя! Там… в подвале Кать… Стриж! Её в комендатуре избили! И ребёнок ещё!

– Так… Где Моисеевич? Йосип! Скажите вы ему, что он – врач! Пусть прекратит с автоматом бегать, это ж, в конце концов, не немцы! – раздражённо рявкнул комиссар.

– Этих ему ещё важнее догнать, – буркнул дядька Йосип. – Это ж они за его семьёй приходили.

– Один там, под рыбой, – влез Тихоня.

– Где? – Йосип повернулся… как раз вовремя, чтоб пустить удирающему Слепчуку очередь вслед. Олекса кувырком перелетел через тын… но вскочил и побежал дальше, сильно припадая на правую ногу.

– Ах ты ж… – начал Йосип, но пробежавший мимо худой большеносый мужчина, бросивший на ходу «Где раненые?», заставил его плюнуть и с ворчанием опуститься на колени возле лестницы, принимая на руки поднятую из подвала Катьку. Доктор склонился над ней, а Йосип, пыхтя, полез в подвал за малышом. Малёк извернулся, точно рыбёшка скользнув меж пальцами Йосипа, и кинулся к лежащей на земле Малгосе.

– Mamo, wstań! Mamo… – принялся трясти её мёртвое тело.

– Ах ты ж, малый… – Йосип подхватил его на руки, прижал к себе, шепча отчаянно и бессмысленно: – Ну тихо-тихо! Тебя как звать?

– Pa… Paul… – давясь слезами, простонал мальчишка. – Mama się podniesie, wujku?[78]

– Ты… не плачь, малый, – только и смог выдавить дядька Йосип.

– Пусть плачет. Ему есть за что, – прошептала Михася, повернулась и, пошатываясь, побрела к деревне.

– Стой! Ты куда? – кинулся за ней Тихоня.

– Я должна посмотреть… что сталось с моими людзи. – Она высвободила локоть.

Он оглянулся – ему бы к сестре… Но над Катькой уже склонился доктор, и ещё двое партизан суетились рядом, сооружая носилки под придирчивым оком – то правым, то левым – нервно гогочущего товарища Гуся. А Михася была совершенно одна. Тихоня пошёл за ней.

Деревня горела. Возле тына лежало на земле тело – длинное и большое тело мужчины в одном исподнем. К нему по бокам прижались два маленьких, худеньких мальчишеских тельца. Могло показаться, все трое заснули, обнявшись, могло… если бы не кровавые круги на рубашках. Рядом, покачиваясь и баюкая на коленях крохотную дочку, сидела простоволосая женщина.

Заслышав шаги, она подняла глаза и прошептала:

– Вони сказали, що чоловік – поляк, а тому і сини – поляки, та їм не можна жити. А нам з донькою можна, бо ми українки. Тільки як же нам жити тепер?[79] – Она прижала к губам ручку младшего сына и даже не заплакала – завыла.

– А нам? – едва слышно шепнула Михася. – У нас больше нет рации – она была в том сарае. Что гранатой. У нас… больше нет наших людей.

– Найдём мы тебе рацию. И англичанина вашего к его командованию отправим. Союзники ж… И… другие люди тоже есть. Их надо защищать, – с трудом выдавил Тихоня, чувствуя, как фальшиво звучит его голос, хотя его слова были чистой правдой. Потому, что даже защитив других – этих уже не вернёшь. Никогда.

Он обнял Михасю за плечи и повёл за собой: партизанскому отряду пора было уходить, а ни ей, ни сестре больше нечего было тут делать. Совсем. Ничего тут не поделаешь.

Глава 22

Погром в имении, но позже

– Нема чего вам тут делать! Оставьте детей и убирайтесь звидси, пока целые! – Дробовик деда Павла продолжал смотреть на полицейского, только вот теперь выстрел из него мог смести и братьев.

Сева спрыгнул с дерева и, крадучись, двинулся к полянке. Когда все идёт не так, а вместо тех, кого выманиваешь, является кто попало, надо бросать подготовленный план и переходить к импровизации. У импровизации только один существенный недостаток: фиг его знает, что теперь делать?

– Старый, а глупый ты, дед! – Полицейский оскалился как голодная гиена. – Если я сейчас уйду… мне ж вас всех перестрелять придётся! Иначе вы про наши дела всему селу растреплете. И какая после этого служба? Что ж мне, без работы спиваться и бомжевать, как другие… которые с войн возвращались? Нее-ет! – Он улыбнулся… и от этой улыбки Петькина мама глухо вскрикнула, а крадущийся к поляне Сева замер на месте. Он боялся непредсказуемого Миху, опасался коварного очкатого… а на самом деле бояться надо было вот его!

– Мы никому ничего не скажем! – выпалила Петькина мама.

– Скажете, – отрезал Никитос. – Чисто статистически: много тут вас, чтоб все удержали язык за зубами. Да ещё мелкие… Поэтому или вы должны пропасть тут с концами… ну или я… где-нибудь ещё! – Он нервно хмыкнул. – А я с удовольствием пропаду… Как только вы отдадите мне то, что прячете!

– Чего это только тебе! – протянул очкатый. – Я вот тоже… готов пропасть… безвозвратно. Желательно в направлении границы.

– Колян вон уже пропал, – с неожиданной настороженностью пробурчал Миха.

– Да на что оно вам! – выкрикнул дед Павло… и резко отвёл дуло дробовика в сторону.

– Павел Андреевич! – вскинулся отец.

– …Анджеевич, – обернулся к нему дед Павло. – Сын Анджея и Малгожаты. – Он вдруг нагнулся к подножию полуобвалившейся стены… и принялся нажимать на кирпичи.

– Батько, що ты робишь! Не треба! – пронзительно закричала тётка Оксана.

– Та нехай подавятся, якщо им так хочется!

Из старой кирпичной кладки посыпалась труха – и целый кусок внизу стены со скрежетом отъехал вбок… открывая искрошившиеся ступени и чёрный лаз под землю.

Петькина мама пронзительно завизжала – кто-то длинный, тощий, похожий на зелёную сороконожку вынырнул из этого провала… и в прыжке сиганул прямиком к оброненной тёткой Оксаной колбасе!

– Дайте жрать, ща сдохну! – взвыло это… этот…

– Колян! – охнул Миха. – Это… тут наше бабло, да? – И не обращая больше внимания ни на кого, кинулся к схрону под стеной.

– Миха! Стой! – Очкарик рванул за ним следом.

В тот же миг отец ударил склонившегося над колбасой Коляна ногой в голову.

– Оу, снова по башке! – взвыл тот, падая лицом в колбасу – и впиваясь в неё зубами.

Отец сгрёб в охапку Славку и Вовку и с ними рухнул наземь. А Петькина мама подхватила сына на руки и кинулась к лесу.

«Ду-ура!» – чуть не взвыл Сева, бросаясь вперёд и понимая, что, если полицейский сейчас выстрелит, пуля ударит Петькиной маме в спину… но, может, не доберётся до Петьки.

Пистолет дёрнулся вслед за беглецами… Ахнул выстрел из дробовика. Никитос с воем покатился по земле, дёргая простреленной ногой. Очкатый и Миха замерли у самого входа в подвал.

Севка вылетел из кустов… выдернул дробовик из рук деда Павла… и кинул его Михе.

Как раз поднявший голову Славка глянул на брата с такой ненавистью, что тот на миг отпрянул. Кажется, средний собирался вскочить, но отец прижал его к земле.

Миха поймал дробовик. По его лицу начала расплываться счастливая улыбка, он вскинул оружие…

– Всем стоять! Не двигаться! – На поляну сыпанули люди в полицейской форме.

– Помогите! – раздался пронзительный крик… кричал не отец. И даже не Петькина мама. Кричал скорчившийся на земле Никитос. – Помогите, ранен офицер!

– Где? – спросил пожилой мужик в полицейской форме и бронежилете, коробом стоящем на могучем животе.

– Так… я! – растерялся Никитос. – Разве вы не видите… пан капитан?

– Насчёт ранен – вижу, – задумчиво протянул капитан. – Ну ща мы твоего обидчика тоже… обидим. – И он кивнул на вцепившегося в дробовик Миху: – Взять его!

– Это не я! – роняя дробовик, завопил Миха. – Это дед стрелял! А пацан мне дробовик кинул – у деда отнял и… – Миха замолк, понимая, что как-то его объяснение странно звучит. – Скажи им, Никитос!

– Я тебя впервые вижу, гад! – выпалил баюкающий простреленную ногу Никитос. – Я на выстрелы прибежал, а тут… Дети какие-то… и этот вот им угрожает! – Он кивнул на Миху.

– А я – вместе с ним! – немедленно подключился очкатый. – Нет, вот не с ним… – он указал на Миху. – А с ним! – ткнул в Никитоса.

– Как вам не стыдно! – закричала Петькина мама. – Вы же сами мальчиков похитили! И нам угрожали… и тоже похитили!

– У женщины стресс! – доверительно обратился к капитану Никитос. – Не понимает, что полицейский не может принимать участие в похищении. Это ж пятно на всё наше подразделение!

– Согласен: и не может, и пятно, – вздохнул капитан. – Поэтому мы тебя ещё три дня назад уволили.

– Как… уволили? – опешил Никитос.

– Правильно, – со смесью высокого пафоса и глубокой грусти вздохнул капитан. – Вот как увидели, что на электронную почту приходит… – Он вытащил свою мобилку и нажал на сенсор.

«Стреляй в пацана!» – там, на экране, закричал Миха, а потом изображение заплясало, дёрнулось и странно выглядящий при съёмке снизу вверх, но вполне узнаваемый Никитос направил на Севкиных братьев пистолет.

– Главное, везде приходит – и к нам, и в ковельское отделение… Может, и в Интерпол, – с досадой хмыкнул капитан.

Сева едва удержался, чтоб не покачать головой: отправка на сервер Интерпола была не сложнее, чем в местное отделение, – доступ к базам данных с полицейскими электронными адресами Вадька на каждый телефон поставил. Но что интерполовцы там поймут, надо «сопроводиловку» какую написать, а его английского на это не хватит. Тут бы близняшек или хоть Катьку…

– Вот как это увидели, так сразу приказ и написа… и нашли! И порадовались своей предусмотрительности, – заключил капитан.

– Ну… я тогда пойду? – попытался дёрнуться очкатый. – Меня ж там нет.

– Ты сам сказал, что ты – с ним, – отрезал капитан.

– Тогда и Кольку берите! – заорал Миха, на которого уже надевали наручники. – Колька, гадёныш, ты во всем виноват! Ты нам должен был бабло отдать, а сам…

– А мне по голове дали! Вот этот мужик и… – Сидящий на земле Колян ткнул пальцем в отца, а потом так и замер с пальцем наперевес. – А до него ещё кто-то! – Он мучительно зажмурился, вспоминая. – Спросил: «Ты шуцмана Слепчука внучок?» – и ка-ак даст… А потом тут запер! Я вторые сутки не ел! Я тут вообще жертва, шёл себе, никого не трогал…

– То гранатою в людей со скуки кину, то из пистолета стрельну… – хмыкнула тётка Оксана.

– Из какого пистолета? – вскинулся капитан.

– Граната була? – подбоченилась тётка. – Мабуть, и пистолет есть!

– Граната не моя, вот его граната! – забормотал Колян, кивая на Миху. – И его… – На очкатого. – И его… – На Никитоса.

– Был у него пистолет и гранаты были! Мы их поделить должны были, вместе с баблом! – заорал Миха.

– Заткнись, идиот! – взвыл Никитос. – Организованной преступной группой пойдём – срок больше!

– Нету тут никакого бабла! – окончательно потерял терпение дед Павло. – Ты, Слепчук! Не знаю, что тебе твой дед наплёл, только то, что тут с войны спрятано, – никакой не клад вовсе!

– А… ни про какой клад он мне не говорил, только где спрятать можно… А что, тут ещё и клад? – растерялся Колян.

– Что ж вы тут тогда искали? – тоже растерялся дед Павло.

– Надо разобраться, что там за клад… или не клад… – Капитан оценивающе поглядел на собственное подпирающее бронежилет брюхо, потом на полузасыпанный проход.

Севино терпение лопнуло:

– Я пролезу, я худой! – И не дожидаясь ответа, рыбкой нырнул в лаз.

Кто-то крикнул, кажется, его хотели остановить, но он уже скользнул внутрь, погружаясь в сухую, странно пахнущую темноту. Включил фонарик на смартфоне… Широкий яркий луч выхватил из мрака небольшую потайную комнатку – и мешки у стен. Их сложили тут плотным штабелем, один на другой, когда-то очень давно – несмотря на царившую внутри сухость, мешковина прогнила, а то, что было внутри, высыпалось в прорехи и теперь густой серой пылью покрывало стены и пол. Сева звучно чихнул… пыль взвилась и зависла в воздухе, поднимаясь снова и снова…

– Сева, вылезай немедленно! – раздался сверху голос отца, и Сева не понял, чего в нём больше: гнева или беспокойства.

– Хлопче, вылазь! Там в 43-м, пид час волынской резни, хлеб ховали, что от убитых поляков позабирали. После войны я сам туды лазил, так всё уже погнило в труху. Ничего там больше нет! – прокричал дед Павло.

– Ага, – откликнулся Сева. – Ничего. Кроме драгоценностей, оружия и… – он наскоро провёл большим пальцем по обрезу одной из пачек валют, плотно уложенных в чемодан, – …примерно так сотни тысяч долларов.

Глава 23

Спасение семьи за свой счёт

– Миха, Колян, Никитос и Проф – так их называли в подразделениях, где они… вроде как волонтёрством занимались… имена не настоящие, но так они представлялись, – заглядывая в документы, сказал капитан.

Скромно пристроившийся у подоконника Сева едва слышно хмыкнул – надо же, Проф! Просто очкатый ему подходило больше.

– На территориях, где они появлялись, происходили ограбления: в дом вламывались ночью, связывали хозяев, случалось, что и… пытали. Вызнавали, где ценности, потом уходили, – продолжал капитан. – Трое из их жертв до сих пор по больницам. Кстати, на цыган они не разменивались, предпочитали бизнесменов и богатых фермеров. Не понимаю, почему они всё про какого-то цыганского барона твердят, который за мальчишку себя выдавал… или мальчишка за барона? В общем, чушь навроде приключенческого романа!

Сева мысленно согласился – конечно, чушь.

– Никто их четвёрку не подозревал, да они нигде и не задерживались надолго – разъезжали по сёлам, раздавали медикаменты… – продолжал капитан. – В общем, когда они перестали ездить… в горячие точки, их никто не искал. Потом, видимо, разделились: Колян, у которого была машина, должен был вывезти ценности и спрятать, а устроившийся в полицию Никитос переправить их через границу. Уж не знаю, почему он решил, что у нас это легко сделать, – насквозь фальшивым голосом объявил капитан.

– Та мабуть, для них главное было, тут где спрятать есть, – глубокомысленно объявил дед Павло, а тётка Оксана покивала.

«Ну, конечно, – мысленно согласился Сева. – А вовсе не потому, что здешние контрабандисты в Польшу и Беларусь хоть сигареты, хоть дешёвую мебель таскают».

– Вот-вот, – подтвердил капитан. – Этот самый их Колян приехал – и спрятал награбленное в старый, ещё с войны, схрон, о котором ему рассказал дед…

– Надо же… выжил Гриць, мразь такая! А ведь были люди… искали его… – сквозь зубы процедил дед Павло. – Меня мать в том схроне спрятала, а сама и те, кто с ней были, вышли, чтоб меня не нашли. Нас Гриць Слепчук сдал, он и маму мою застрелил. Малгожату…

– Так вы из поляков, дед Павло? – с интересом спросил капитан.

– Да кто его знает, из кого я! – хмыкнул тот. – Как маму убили, меня в цивильный лагерь забрали, там партизаны евреев прятали. Тут и остался, когда после войны территория Союзу отошла, а все поляки за Буг выехали. На украинке женился, сына родили… жили – не вспоминали. Пока эти… не напомнили.

– Их вы больше не увидите, разве что на суде! Даже если не все ограбления доказать удастся – всё-таки не с драгоценностями в руках мы их взяли, – от обвинения в похищении не отвертятся. Там на записи всё, и рожи их, и голоса! Везенье просто редкостное, что их телефон вот так начал передавать информацию да прямо в полицию. Подозреваемые наши, кстати, говорят, что это ваш сынок старший всё устроил!

– Это работа уровня ЦРУ, а мой сын – школьник. С тройкой по информатике, – отрезал отец.

– Вот и эксперты говорят, что там доработка программы, не на любительском уровне, – неохотно согласился капитан.

«Конечно, нет, – опять согласился Сева. – Вадька – профессионал».

– Много в деле ещё неясностей. Кто, например, этого их Кольку по голове огрел и в схрон засунул? Но думаю, со временем разберёмся, – заключил капитан.

«А вот это вряд ли». – Сева поднялся.

Плотно сгрудившаяся толпа выбралась из отделения на деревенскую улицу.

– Ну що – до нас? – потирая руки, сказал дед Павло. – После таких приключений взрослым неплохо бы и того… посидеть, обмыть. А для детей у нас компот есть – черничный!

– Нет, мы такси заказали. Надеемся, в этот раз доедем до Ковеля – и домой, – сказала Петькина мама. – Там отдохнём. Спасибо вам всем, спасибо огромное. – Она обняла тётку Оксану, деда Павла, отца…

Тётка Оксана сожалеюще прицокнула вслед отъезжающему такси:

– От бидолашни! Надо же, как им не свезло!

– Я вас тоже должен благодарить, вы нам так помогли… – сбивчиво начал отец.

– Странно было бы, если бы они нам не помогли! – пробормотал Сева и тут же добавил: – Ну, они же очень, очень хорошие люди! – И невинно улыбнулся тётке Оксане.

– Добре… Добре! – в ответ на этот его взгляд вдруг нервно выпалила тётка. – То я того Кольку по башке стукнула!

– Оксанка! – Дед Павло аж остановился, изумлённо глядя на внучку. – Як це…

– Отак! – Тётка гневно встряхнула чёлкой. – То ты, деда, загнул, что жили – не вспоминали. Ты мне про тот день, когда прабабку Малгожату убили, сто раз рассказывал. А тут этот – надо же, тоже Слепчук и тоже гранатами бросается. Сама не знаю, что на меня нашло, только пока вы с аварией разбирались, я за ним побежала. Его выслеживать, что по бульвару гулять: совсем по лесу ходить не умеет! Смотрю, а он на то самое место идёт – к схрону! И пистолет достаёт! Я как представила, что он с тем пистолетом в люди выйдет – корягой ему по голове навернула и в схрон засунула. А потом ходила и сама не знала, что делать и куда его девать: и отпускать нельзя, и там не оставишь. Но так, как оно вышло – хорошо вышло, по справедливости. Жалко только, что вам натерпеться пришлось. – Она коротко кивнула ребятам и быстро, не оглядываясь, пошла прочь. Изумлённо покачивая головой и что-то растерянно бормоча, дед Павло поспешил за ней.

– Как ты догадался, что это она? – глядя им вслед, спросил отец.

– Интуиция. – Сева повёл плечом. Грязь на тёткиных джинсах, которые она засунула в стирку вместе с вещами братьев. Оговорка про пистолет… Интуиция, в общем.

– Крутая тётенька! – хмыкнул отец.

– Самый крутой – мой папа! – Вовка вцепился отцу в локоть. – Ох, как ты – бац! И по башке… А он – брык! И в колбасу – бух! – Он заскакал вокруг, дрыгая ногами, изображая отцов удар.

– Правда, пап… – старательно сохраняя подобающее возрасту спокойствие, пробубнил Славка. – Круто ты его уделал… а потом нас собой закрыл… я прям слышал, как над тобой дробь пролетала. А если б в тебя попало, пап?

– Я? Круто? – Под восторженными взглядами младших сыновей отец растерялся… и от этой недоверчивой растерянности у Севы вдруг остро кольнуло в груди. – Да это брат нас всех спас…

– Севка? – Славка поглядел на старшего пренебрежительно. – Он деда Павла по телефону вызвал и ментам сообщил – больше ничего!

«Только? Ах ты ж сопля мелкая! Ну ты у меня ещё попляшешь!» – Сева многообещающе поглядел на брата, но тот смотрел только на отца – восторженным взглядом фаната.

– Не ментам, а милиционе… полицейским! Чтоб я больше не слышал этих гопнических выражений, Славка!

– Да, папа.

– Твой брат всё правильно сделал! По-умному! И нам помог, и о вас позаботился… Позаботился бы, если бы некоторые не вылезли со своей инициативой… да прямиком в лапы бандитов! Ты хоть бы о Вовкиной безопасности подумал?

– Чем я хуже Славки? – влез Вовка… и разнос, который устраивал им отец, перерос в громы и молнии.

– Марш на базу собирать вещи! – закончил отец. – Я на схеме посмотрел: со Свитезя можно по протоке выйти на озеро Луки. Там туристов почти нет. Устроим наконец себе нормальное плавание!

– Правда? Правда? – Славка и Вовка замерли, как два суслика в свете автомобильных фар, и неверяще уставились на отца. – Мы… остаёмся?

– Нет. Мы собираемся и завтра утром плывём к протоке, – терпеливо повторил отец.

– Ура! – шёпотом сказал Славка. – Ураааа! – во всю глотку заорал Вовка, и братья со всех ног рванули к базе.

– Они думали, ты нас домой заберёшь, – пробормотал Сева.

– Если тех забрали, мы вполне можем остаться. – Отец тряхнул головой в сторону участка. – Пока ещё машину в порядок приведут…

«Жигуль» их нашли почти сразу: Миха бросил его в лесу, так что пришлось волочь «жигуль» на СТО. Севка втихаря заплатил механикам, чтоб поменяли всё, что только можно, – назад хотелось доехать без приключений.

– Тебе… не следовало меня спасать, – не глядя на Севу, буркнул отец. – Я… рад, что тебе на меня не плевать, но… Не нужно было лезть к тем мерзавцам. А если бы и тебя схватили? Думаешь, мне нужно было это спасение, если бы… с тобой что-то случилось?

– Ни к кому я не лез! Только в полицию и к деду Павлу! – невозмутимо сообщил Сева.

– Не морочь мне голову! Что там за история с цыганским бароном? Откуда тот телефон взялся?

– Да понятия не имею! – развёл руками Сева. – Веришь? – И настолько искренне поглядел на отца, что тот дрогнул и отвёл глаза:

– Я никогда не говорил, что ты врун.

«Ну и напрасно!» – подумал Сева и с любовно-насмешливым восхищением добавил:

– Это ты у нас… бандитов ботинком прихлопываешь, как тараканов, а я человек расчётливый и благоразумный!

И невольно поморщился: расчёты нынче были не в его пользу – запасной «чистый» телефон канул в полиции, Родиону пришлось заплатить вдвое больше обещанного: за украшения, аренду его «жигулёнка», который так и не понадобился для бегства отца с братьями, просто за молчание… Бандитский клад тоже пролетел мимо! Благородные порывы остальных компаньонов «Белого гуся» удавалось как-то… окупить, а спасение собственной семьи исключительно за свой счёт! Обидно.

– Ну вы уж прям… супермена из меня не делайте! Человека-тапка… – смутился отец и… взъерошил Севке волосы. Чего не делал уже много-много лет. Сева замер – а напротив замер отец. Так они постояли пару минут… а потом папа положил ему руку на плечо и… повёл к базе. – Знаешь, наверное, зря я запрещал тебе Славку в свой… этот… бизнес брать. Лучше он под твоим контролем будет, чем снова по собственной инициативе чего учудит.

«А может, и неплохое вложение капитала получилось. Посмотрим…» – подумал Сева.

Эпилог. Одним кладом больше

– Руку убрал, кому сказано!

Коротко рявкнула автоматная очередь… вцепившийся в мешок с зерном хлопец завалился набок. Вокруг его головы расплывалось тёмно-багровое пятно.

– Убили-и-и-и! – взвыл женский голос и захлебнулся криком, когда Олекса Слепчук пальнул в толпу. Хватаясь за простреленное плечо, вскрикнула старуха.

– Все – геть! – взмахивая пистолетом, рявкнул Слепчук. – Мало вам добра з польских хат? А хлеб, що кляти ляхи на нашей земле растили, послужит освобождению этой земли! Воинам пойдёт, що люто бьются за вашу свободу!

– Ох уж люто! Мартына до смерти убили! – заголосила женщина.

– Та що ж це таке! Советы пришли – в колхозы загнали, хлеб отобрали! Немцы пришли – колхозы оставили, хлеб отобрали! А теперь и свои… – потрясая клюкой, закричал дед. – На что нам свобода, коли дети с голоду мрут?

– Ма-алчать! – рявкнул Олекса. – Гриць, поехали!

Свистнул бич, и сытые лошадки, вывезенные с польской экономии, потянули прочь доверху гружённую мешками с обмолоченным зерном телегу. Им заорали вслед, но новая очередь из автомата заставила присмиревшую толпу отстать. Телега запрыгала по лесной дороге, жалобно скрипя под тяжестью, но катила ровно, не заваливалась. Новенькая была, крепкая, бывший хозяин для себя ладил.

– Шо за народ, га? Только патроны на них потратил, – плюхаясь рядом с племянником на козлы, пожаловался Олекса. – Защитники голодать должны, пока они своих пискунов откармливать будут! Ну никакого соображения!

– Как бы они нас по дороге не перестрели! Злые, шо собаки! – насторожённо оглянулся Гриць.

Олекса напряжённо сдвинул брови:

– Вот что… Спрячем пока! В том схроне, где поляки ховаться пытались – ни в жизнь не догадаются, что мы там хлеб запрятали! Завтра с подмогой приедем да заберём.

– А если хозяйки раньше возвернутся? – спросил Гриць.

– Ты говори да не заговаривайся! – Олекса влепил племяннику подзатыльник. – Поляки сюда никогда не вернутся. Наше тут всё! А до «хозяек» тех мы ещё доберёмся… и до большевичков, з якими они ушли, тоже! Гуся ихнего я живьём зажарю!

Телега поскрипывала вдоль берега озера. Въехала в деревню… Среди начисто сожжённых домов мелькнул человеческий силуэт – не иначе, кто из уцелевших ляхов вернулся. Ничего, на обратном пути поищем, кто тут, – и не станет никого!

Господский дом обгорел до черноты и словно перекосился набок, но потайная дверь в подвал открылась исправно. Пыхтя, дядюшка с племянником принялись просовывать мешки внутрь.

– А може, ну его, возвращаться, скажем панам с Резедентуры, де той хлеб шукаты, тай годи? – спросил племянник, опасливо косясь по сторонам. Проход в стене сомкнулся, скрывая отбитый у клятых ляхов урожай.

– А… навищо им то знать? – Олекса искоса поглядел на племянника и гулко хохотнул. – Ох, дурной ты у меня, чисто телок! Ну сам подумай! Паны с Резедентуры що сказали? Хлеб с польских полей – для тех, кто за свободу бьётся! А мы что делаем? За свободу и бьёмся! Вот сами о себе и позаботимся. Я уже и перекупщика нашёл. – И он запрыгнул на опустевшую телегу. Усмехнулся в усы, глядя на ошарашенного племянника. Молодой ещё хлопец, зелёный… Ничего, научится. Сейчас главное, хлеб перепрятать: подешевел он, как поляков-то убивать начали, да только как немцы всё подчистую выгребут, цены опять взлетят.

Он всё ещё вычитал и складывал в уме, приходя всё в лучшее расположение духа, когда автоматная очередь ударила из прибрежных кустов, опрокидывая его на дно телеги. Гриць сиганул с облучка, рванул к воде… и канул в заросли. Только стебли осоки переламывались один за другим под хлёсткими ударами новой очереди.

Рыжая девушка в потёртой гимнастерке выскочила на берег с автоматом наперевес.

– Trafilem? – отрывисто спросила одна.

– Nie wiem[80], – ответила вторая, такая же рыжая. И добавила по-польски: – Что они тут делали? Мне сдаётся, или они и впрямь от нашего маетка ехали?

– Проверить бы… – сказала та, что с автоматом, и даже уже сделала шаг.

Но её сестра только покачала головой:

– Не успеем, Кшися. Пан Йосип сказал – приказ пришёл. Отряд перебазируется. Через час мы должны быть в лагере. – Она с тоской поглядела в сторону имения и вздохнула. – Кто знает, когда мы сюда вернёмся? И вернёмся ли вообще?

– Может, так оно и к лучшему, – ответила Кшися. – Жаль только, я маленькому Павлуше обещала пристрелить убийцу Малгоси. – Она окинула неподвижную осоку внимательным взглядом и досадливо дёрнула плечом. – Хоть старшего Слепчука достали. Пан Бог даст, и младшего найдём. – И обе скрылись в лесу.

Долго было тихо, потом осока зашевелилась, Гриць поднялся – и побрёл, зажимая рану в плече, но не останавливаясь.

– Прочь, – бормотал он. – Прочь отсюда. А то найдут ведь.

* * *

Севка ворвался в рабочую комнату детективного агентства «Белый гусь».

– Всем привет! Новое дело есть?

Полулежащая на своём столе Катька приподняла голову и меланхолично вздохнула:

– Ну хоть кто-то нормально отдохнул – энтузиазм так и прёт!

– Можно подумать, тебя на каникулах работать заставляли? – фыркнул Сева.

– Представь себе. – Вадька пальцем поправил дужку очков. – Самая настоящая работа оказалась, причём почти по специальности. Мы клад искали!

Белый гусь Евлампий Харлампиевич согласно гоготнул.

Кисонька, набиравшая воду из кулера, выронила стакан и изумлённо уставилась на Вадьку:

– Да ты шутишь! Потому что мы тоже!

– Нет, это вы все прикалываетесь! – возмутился Сева. – Не могли же мы искать клад все вместе – но при этом каждый в отдельности?

– Ну и как? – хмыкнула Мурка. – Нашли? Потому что мы – нет!

– Кое-что нашли, а кое-что – нет, – уклончиво ответил Вадька. – Но может, ещё найдём. А ты? – Он повернулся к Севе.

– А я… – Сева вспомнил плотно уложенные пачки долларов на мешках с хлебом и кровь: свежие пятна на долларах, очень старые, побуревшие – на мешках. И хрипло выдавил: – Нашли. Но лучше бы не находили.

Примечания

1

Это, может, у вас, на Востоке, а мне бабушка рассказывала, что в школу пошла только при Советском Союзе, потому что до этого у нас школы разве что в городах были, да и те только польские (укр.).

2

23 июня 2018 г. члены молодёжной организации «Трезвая и злая молодёжь» напали на цыганский табор под Львовом, зарезав одного человека и тяжёло ранив троих.

3

Негодяи вы! Оставь их, слышишь! Иди отсюда! (укр.)

4

Украинская повстанческая армия – вооружённое крыло ОУН(б) (Организации украинских националистов). Действовала с весны 1943 г. на территориях, входивших в состав рейхскомиссариата Украины (в том числе Волынской обл.).

5

Я в полицию звоню! (укр.)

6

Деточка… Ты же видишь, он пьяный! (укр.)

7

Ах ты ж! А я в затылок целилась! На тебе ещё! И ещё! Спасите, люди! Убивают! (укр.)

8

Я же сказал знак оставлять, пока все не поразъедутся, а вы? Не полицейские, а дурни какие-то! (укр.)

9

Не останавливаться! (польск.)

10

Эрих Кох (1896–1986) – обергруппенфюрер СА и СС, гауляйтер и обер-президент Восточной Пруссии, рейхскомиссар Украины. Причастен к смерти более 4 млн человек и вывозу в Германию 2,5 млн. Приговорён к смертной казни 9 мая 1959 г., но приговор не приведён в исполнение и заменён на пожизненное заключение в польской тюрьме Мокотув.

11

Антон Петрович Бринский (1906–1981) – в 1941–1942 гг. организатор и командир партизанских отрядов в Витебской и Минской областях, с ноября 1942 г. – партизанской бригады особого назначения в Волынской и Ровенской обл., оперативного разведывательно-диверсионного центра «Брук». Герой Советского Союза, писатель-мемуарист.

12

Говорю же, нет! Как он аварию на трассе устроил, так никто его не видел, а лучше б и никогда не видели, пьяницу поганого, сколько народу чуть не загубил! (укр.)

13

Ты мне рот не затыкай! Всё село видело, как он под колёса прыгнул, когда удирал после всего, что натворил! Если бы не дедушка… дурак старый, на хлопца молодого накинулся, да ещё гранату схватил, а если б рванула? (укр.)

14

А… что, он гранату достал? Теперь так можно – гранату с собой носить, будто какое-то яблоко? (укр.)

15

А ничего, что он меня ударил и девушке с ребёнком угрожал? (укр.)

16

То есть как это – забирайте? Он дедушку побил, а нам заявление забирать? (укр.)

17

Пока он не явился, на нас никто не нападал! (ушкр.)

18

И. Волынская, К. Кащеев. Пять лимонов на мороженое. Конец света отменяется. – Москва: Эксмо, 2009, 2013.

19

Помнишь ли ночь в Закопане… (польск.)

20

Буквально «Отечественная армия» – подпольная польская военная организация во время Второй мировой войны, действовавшая в 1942–1945 гг. в пределах довоенной территории польского государства, а также в Литве, Венгрии. Подчинялась польскому правительству в изгнании и Верховному главнокомандующему польских вооружённых сил, находившемуся в Великобритании. Основу составляли офицеры, служившие в довоенной польской армии. Основной целью АК было восстановление польского государства при поддержке Великобритании и США. Вела вооружённую подпольную борьбу с оккупантами, боролась против украинских, белорусских и литовских националистических вооружённых формирований. Отношение АК к советским партизанам колебалось от проведения совместных операций до открытых вооружённых столкновений.

21

Раввин Л. Иоселевич – командир взвода в Бригаде особого назначения А. Бринского, Иван Рожанович – православный священник с. Сварицевичи, связной партизан.

22

Пойдёмте, панове! (польск.)

23

Еда! Принесу! (польск.)

24

Панове останутся голодными? (польск.)

25

Поесть бы и попить! (нем.)

26

Слышала? Есть герру зольдату неси и пить! Все самое лучшее, пёсья кровь! (укр.)

27

«Верный. Храбрый. Послушный» (нем.) Эмблема шуцманшафта, вспомогательной полиции.

28

– Я того… Помогу пани Малгожате! (укр.)

– Будьте любезны, пан Гжегож!! (польск.)

29

Hans – имя, Ганс. Gans – гусь (нем.)

30

Дурак! (нем.)

31

Там гусь! Толстый! (нем.)

32

То ли Ганс, то ли Дик, тебя не поймёшь, немчура! Разве ж немцев Диками зовут? То ж янки… того Дики? (укр.)

33

Что ты делаешь? (нем.)

34

Пусть пан шуцман идёт на кухню, там пана накормят!

– Ничего не понимаю, что панночка говорит! Совершенно не говорю по-псячьему… Извиняюсь, по-польскому…

– Слышала пана офицера? Чего встала?! (нем.)

35

Ты глянь, какая краля польская! Ничего, панночка, недолго вам осталось панувать! Покончили с жидами и с поляками покончим!

36

Правительство Польши в изгнании, действовавшее после бегства из страны в сентябре 1939 г. Во время войны руководило Польским подпольным государством, формированиями польских вооружённых сил на Западе и подпольем в самой Польше. С 30 июля 1941 г. и до 25 апреля 1943 г. было связано с Советским Союзом договором Сикорского – Майского, расторгнутым из-за немецких сообщений о катынском расстреле польских военных в 1940 г.

37

Йозеф Собесяк (Макс) (1914–1971) – командир польского партизанского отряда в составе партизанского соединения А.П. Бринского, а затем бригады «Грюнвальд». Его партизаны начали деятельность с того, что добывали оружие у немцев.

38

Альтернативные способы заваривания кофе, максимально раскрывающие вкус зерна.

39

Из подлинного письма Ганса Шнеллера, перехваченного партизанами А. Бринского.

40

Это слово! (польск.)

41

Персонаж романа Г. Сенкевича «Крестоносцы», истреблявший немецких рыцарей.

42

Еле-еле, с горем пополам (нем.).

43

Сказитель Васинский с Хочинского хутора, Волынь, 1943 г. (перевод с укр.).

44

Что это? (польск.)

45

Странно (польск.).

46

Реально существовавший Павурский полигон, где из неразорвавшихся снарядов добывали тол (тринитротолуол), используемый партизанами для диверсий.

47

Разработанная для партизанского движения мина И.Г. Старинова с «колёсным замыкателем» в Испании была названа «рапидой», т. е. быстрой.

48

Реально существовавшая семья Блянштейн: сестры Белла и Лена работали на «минном заводе» бригады Бринского, Мириам – разведчица, старший брат Иосиф – в партизанах, младший Миша – связной.

49

– Онуч свой грязный от огня прими, а то погибнем тут, как от газовой атаки!

– Можно подумать, твой чище! (укр.)

50

Все будет хорошо! (польск.)

51

Уходим! Скорей! (польск.)

52

Что в это самое время случилось с Вадькой, можно узнать в повести И. Волынской, К. Кащеева «Формула клада». – Москва: Эксмо, 2017.

53

Встреча? Какая встреча? (польск.)

54

– Что вы там торчите, кум? Времени нет!

– Вроде как что-то почудилось… Вроде идёт за нами кто…

– А хоть бы шли! Думаете, только нас позвали? Идём скорее! (укр.)

55

Не выходим на дорогу! (польск.)

56

– Украинец?

– А кто? Разве ж татарин?

– Пошути мне тут, малый!

– Сами на сборы зовёте, а сами за уши хватаете! Пустите, дядька Олекса!

– Разве ж я тебя звал!

– А пускай брата, мне тоже надо!

– Гляди, какой хваткий! Ну иди, если надо (укр.).

57

Ты откуда? (укр.)

58

Разведка и контрразведка Организации украинских националистов.

59

Руководящий орган ОУН(б).

60

В 20-е гг. ХХ в. ко Второй Речи Посполитой, возникшей после распада Российской империи, были присоединены Галичина и Волынь. Для их скорейшей полонизации 200 тыс. польских ветеранов получили там земли (осадники), создавая так называемые польские колонии.

61

– Говорю вам, бьют большевики немцев под тем Курском!

– Говорят, ещё непонятно…

– Кто говорит, немцы? Им, может, и непонятно, а нашей Референтуре всё понятно… (укр.)

62

Зачем он здесь? (польск.)

63

Мы тоже девушки! (польск.)

64

Куда идёшь? (польск.)

65

Охрана, откройте! (нем.)

66

Это я – Кристина! Она – Михайлина! (нем.)

67

Здесь никого! Все шуцманы ушли! (англ.)

68

Говори, паршивая девчонка! (нем.)

69

Скорее (англ.).

70

Не бойся, врач хороший (польск.).

71

Я думаю, после пожара в комендатуре им не до нас (англ.).

72

Что будет? Что… (польск.)

73

Поздно! (польск.)

74

Младший брат остался в доме! (польск.)

75

– Пани, я…

– Спускайся, быстро! (польск.)

76

Горничная.

77

– Простите меня, пани, простите!

– Бога проси! (польск.)

78

Павел… Мама встанет, дядя?

79

Они сказали, что муж – поляк, а потому и сыновья – поляки, им нельзя жить. А нам с дочкой можно, мы украинки. Только как нам жить теперь? (укр.)

80

– Попала?

– Не знаю (польск.).

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Ловушка на жадину

Пролог. Взрыв на озере

Глава 1 В лесах под Ковелем

Глава 2 В лесах под Ковелем, но раньше

Глава 3 Отдых на базе

Глава 4 Чудовище с веслом

Глава 5 Детские игры для взрослых

Глава 6 Купание немца

Глава 7 Польское подполье

Глава 8 Пора бежать

Глава 9 Садовые ниндзя

Глава 10 Cыщики и заговорщики

Глава 11 Переполох на станции

Глава 12 Минный завод

Глава 13 Спецэффекты по-партизански

Глава 14 Леди-босс бензоколонки

Глава 15 Обман по-цыгански

Глава 16 Чем глубже в лес, тем страшнее

Глава 17 Провал Стрижа

Глава 18 План Панянки

Глава 19 Пожар в комендатуре

Глава 20 Ловушка на жадину

Глава 21 Погром в имении

Глава 22 Погром в имении, но позже

Глава 23 Спасение семьи за свой счёт

Эпилог. Одним кладом больше

Примечания