Маккаммон Роберт Рик

Король Теней [ЛП]

Роберт МакКаммон

Король Теней

Король Теней

восьмой роман серии «Мэтью Корбетт»

Роберт МакКаммон

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОТПРАВЛЕНИЯ И ПРИБЫТИЯ

Глава первая

— Ну же, выше нос! — сказал Мэтью Корбетт.

Толку от этого было мало.

В четыре часа утра холодным январским днем 1704 года солнце еще не поднялось над темнеющим морем к востоку от Лондона. Не освещало оно и ту торжественную сцену, что разворачивалась в этот самый час на пристани номер четыре судоходной компании «Лесли и Сильверстоун», где судно «Леди Барбара», стоявшее посреди леса мачт, готовилось к отбытию в город Нью-Йорк. В шесть часов поутру корабль должен был отчалить, ведомый крепкими баркасами с лоцманами, чьи плечи напоминали скалистые утесы Дувра.

Утро отплытия в дальний путь наконец настало.

Идя рука об руку с Берри Григсби, Мэтью пытался хоть как-то подбодрить ее. Ему казалось, что, если подбородок Берри опустится еще ниже, она буквально ударится им о деревянные доски. Впрочем, идея держать нос по ветру в такой день отчего-то навевала Мэтью образ приговоренного смертника, которого ведут к виселице, поэтому он отмел свою идею прочь — лучше было ничего не говорить.

Этот день был мрачным, а мрачные думы делали его еще мрачнее. Но сколько бы он ни отгонял роковой момент — и сколько бы она его ни отгоняла, обливаясь горькими слезами, — приходилось признавать его неотвратимость, встречать ее лицом к лицу и… да, держать нос по ветру.

Вдобавок ко всему, пока Мэтью и Берри понуро брели вдоль причала, их сопровождал звук, который напоминал одновременно худшую игру на скрипке и худший барабанный грохот, который им доводилось когда-либо слышать. В плену этой какофонии Мэтью и сам с трудом сдерживал слезы. Он думал о том, как скверно все складывается, и не находил подходящих слов, чтобы выразить весь ужас момента. Буквально недавно он спас любимую женщину от наркотического безумия, а теперь ему придется посадить ее на корабль, держащий путь в Новый свет… и, возможно, не видеть ее целый год из-за собственной вынужденной поездки в Италию. Эту поездку ему придется совершить, служа гению преступного мира Профессору Дантону Идрису Фэллу — тому самому негодяю, кто был ответственен за недавнее состояние разума Берри. Как же жестоко умеет глумиться судьба!

Мэтью пытался думать о хорошем и мысленно говорил себе самому: «Выше нос!», только быстро сдался, решив, что на него это тоже не подействует. Он сжал руку Берри еще крепче, будто никогда не собирался отпускать ее. Оба они были одеты в недавно купленные пальто с капюшонами, отделанные овечьей шерстью. Профессор Фэлл, получив счет, поинтересовался, неужели и вправду следовало тратить так много. Ответом ему послужили двое молчаливых слуг, вкативших на тележках пару сундуков, доверху набитых новой одеждой для Берри, чтобы она могла с максимальным комфортом совершить трехмесячное путешествие через зимнюю Атлантику.

— Боже мой! У меня останутся хоть какие-то деньги в конце этой авантюры? — воскликнул Профессор, когда вошедшие вслед за слугами торговцы требовательно выложили перед ним счета, словно выигрышные расклады перед проигравшим.

— Сэр, — обратился к нему Мэтью, — вам еще предстоит обеспечить гардеробом и аксессуарами меня и Хадсона Грейтхауза, и я напоминаю вам, что это тоже будет недешево. Мы не собираемся выглядеть, как нищие.

Профессор Фэлл зашипел, словно закипающий чайник, и Мэтью подумал, что у него вот-вот соскользнут с носа его очки в проволочной оправе. Впрочем, этого не произошло. Гений преступного мира лишь сместился на несколько дюймов в своем кресле — одном из множества предметов роскоши номера в гостинице «Эмералд-Инн».

Продолжая путь по лабиринту причалов к месту назначения, Мэтью и Берри заметили служащих судоходной компании, стоявших с фонарями. С помощью фонарей они направляли их, как и других пассажиров, носильщиков багажа, людей, везущих коров, кур и свиней для продовольственного обеспечения, и грузчиков с прочим разнообразным ассортиментом необходимых вещей, без которых столь дальнее плавание было бы и вовсе невозможным.

Мэтью почувствовал, как Берри плотнее прижимается к нему, и сделал то же самое. Какими короткими казались теперь часы! Трудно поверить, что вчерашний день пролетел так быстро, приблизив неотвратимое время отбытия.

— Я хочу знать, — сказала Берри вчера вечером за ужином, пока завсегдатаи таверны «Белая лошадь» продолжали веселиться, а девушка с гитарой бродила меж столиками и напевала сладкие песни о найденной и потерянной любви. Весь мир вне столика Берри и Мэтью, пьяный от радости и эля, не имел ни малейшего понятия о том, как быстро сгорало время между двумя влюбленными, которым предстояла скорая разлука на неопределенный срок.

— Да, — кивнул Мэтью. Он прекрасно знал, о чем она хочет спросить.

Но с чего начать и как все объяснить?

Он посмотрел ей в глаза и понял, что теперь на этот вопрос необходимо ответить, хотя прежде он раз за разом откладывал этот разговор. Да, рано или поздно он должен был состояться, но Мэтью предпочитал поздно. Как можно позже.

Глядя на Берри, на чьем лице играл мягкий свет свечей, стоявших на столике, он подумал, что она была женщиной редкой красоты — и внешне, и внутренне, — и он чувствовал себя недостойным дара ее любви. Этим вечером Берри надела одно из своих новых платьев — лавандовое, с элегантными оборками на вороте и рукавах. Мэтью бы и в голову не пришло сказать это, но он знал, что ей известно, как быстро на борту корабля распространяется плесень, так что это платье, вероятно, сейчас проживало свой звездный час. Мэтью это казалось очень романтичным. Он снова и снова восхищался своей возлюбленной — впрочем, это чувство одолевало его каждый раз, когда он видел ее. Он любовался каскадом медно-рыжих кудрявых волос под фиолетовой шляпкой, ее ясно-голубыми глазами, волевым подбородком и россыпью веснушек на щеках и переносице. Но самым поразительным в этой девушке было то, что она любила его и ради него пересекла Атлантику. Кто-то бы назвал такую авантюру глупой, но какая же может быть любовь без глупостей! Для сердца любовь — это рискованная азартная игра.

Мэтью задумался о том, что никто из теперешних выхолощенных посетителей «Белой лошади» не догадывался, что немногим более месяца назад это очаровательное создание находилось в наркотическом бреду. Совсем недавно Берри Григсби еще верила, что она — дочь сумасбродной парочки из деревни Фэлла, в которой Профессор держал множество врагов и соратников. Никто не догадывался и о злоключениях, постигших самого Мэтью Корбетта — темноволосого сероглазого молодого человека, одетого по моде и привлекающего восхищенные взгляды множества женщин, присутствовавших здесь в этот вечер. Не так давно он угодил в тюрьму Ньюгейт, а после, вероятно, стал единственным выжившим из уличной банды «Черноглазое Семейство». Затем ему пришлось сражаться за свою жизнь и за жизнь Берри, работая бок о бок с одним из кровожадных приспешников Профессора Фэлла по имени Джулиан Девейн.

Единственным призраком не самой легкой жизни Мэтью был изогнутый шрам на лбу, любезно оставленный медвежьим когтем, но он раскрывал далеко не всю его историю. Впрочем, Мэтью и не хотел, чтобы она уходила дальше заметок в нью-йоркской газете «Уховертка», которой руководил дедушка Берри Мармадьюк Григсби. К счастью, Берри унаследовала природное любопытство и целеустремленность своего дедушки, а не его выпученные глаза, хотя она и была благословлена благородным крепким лбом, способным враз разбить нос злодейке по имени Чарити Леклер.

Все это было в прошлом. А прошлое, как известно, становится преамбулой как к настоящему, так и к будущему.

Итак, время пришло.

Мэтью заговорил:

— Ты помнишь… гм… наш визит в усадьбу Чепел?

— Мне не дано это забыть, — ответила Берри, покривившись. — Да, разумеется. И?

Мэтью не хотелось вспоминать о том, что тогда их обоих спасла куча конского навоза, благодаря которой удалось не стать жертвами обученных ястребов Саймона Чепела и даже сохранить глаза в целости.

— Когда я вернулся в поместье после всего, что с нами приключилось, я нашел там книгу, — помедлив, рассказал Мэтью. Он колебался и говорил нехотя, но коготок увяз — всей птичке пропасть.

— Книгу, — повторила Берри.

— Да. Пожалуйста, потерпи это долгое предисловие, это важно, — мучительно попросил он. — Книга, которую я нашел, называлась «Малый Ключ Соломона». Очень интересное издание и, как я позже узнал, весьма редкое.

— Хорошо. Ты нашел религиозную книгу. Что с того?

— Религиозную? Не совсем так… хотя, в какой-то степени так можно выразиться. Том в библиотеке Чепела был помещен в тайник, выдолбленный в другой книге, в которой также лежал мешок с деньгами. В общем, это была не книга, а коробка… неважно. Любопытно то, что я обнаружил еще один экземпляр «Малого Ключа» в библиотеке Фэлла на острове Маятник, а третий — в его доме в деревне.

— Никогда бы не подумала, что этот человек религиозен!

— Ах! — воскликнул Мэтью. Собственный голос показался ему громким, как пушечный выстрел, хотя на деле он едва ли пересиливал мышиный писк. — Эта книга представляет собой каталог демонов ада, с описаниями их внешности и возможностей. Также там есть инструкции, как можно вызвать их ради собственных корыстных нужд.

Он опустил взгляд на бокал вина и заговорил, избегая смотреть на Берри, но даже так он представлял, как вытянулось ее лицо. Она вдохнула побольше воздуха и выдохнула, едва не затушив свечу.

— Что?

Мэтью сделал глоток кларета[1] для храбрости. Продолжать? Да, он должен был продолжить рассказ.

— Профессор Фэлл собирался использовать эту книгу, чтобы определить, какого демона вызвать из зеркала, созданного одним колдуном в Италии именно для этой цели. — Лишь теперь он сумел поднять затравленный взгляд на лицо Берри, которое минуту назад сияло, а теперь посерело, словно выцветшая тряпица. — Понимаешь? — сказал он, неловко улыбнувшись.

— О, Господи, — выдохнула Берри. — Звучит, как сумасшествие…

— Дальше больше, — нехотя продолжил Мэтью свой тернистый рассказ. — У нас с Профессором уговор: я должен помочь ему найти зеркало.

На лицо против воли попросилась глуповатая ухмылка.

— Прошу тебя, не смотри так.

— Этот вздор просто не может быть правдой! Я ушам своим не верю! — воскликнула Берри, уставившись на Мэтью. — Ты просто не мог такое сказать! Должно быть я до сих пор в плену наркотического дурмана!

— Я заключил сделку с Фэллом, — сказал Мэтью, — чтобы он позволил мне покинуть деревню и найти украденную книгу ядов, которая должна была вернуть тебя настоящую. А также… чтобы он посадил тебя и Хадсона на корабль обратно в Нью-Йорк и отбросил всякие мысли о мести, которые могли прийти ему в голову, за мои… гм… прошлые действия против него во время работы на агентство «Герральд».

— Безумие, — перебила она. — Он сумасшедший. И он заразил этим тебя. Ты хотя бы слышишь себя сейчас?

— Поверь, я бы и рад не слышать.

— Я думаю, — сказала она, — что мне нужно что-то покрепче этого вина! Мэтью… ты говоришь, что собираешься помочь Профессору Фэллу вызвать демона? Из ада?

Мэтью показалось, что его лицо готово вот-вот оползти с черепа. Он нервно хохотнул.

— Когда ты это произносишь, звучит немного нелепо.

— Не нелепо, а безумно! Ты же человек великого ума! По крайней мере раньше я так считала. Да и дело не только в безумии этого плана, а в его… в его…

— Зле? — подсказал Мэтью.

— Зле. Да, спасибо. — Берри вдруг поняла, что говорит слишком громко, и ее слова доносятся до ушей других посетителей. Она замолчала и потратила примерно минуту на то, чтобы собраться с мыслями. Мэтью в это время сделал последний глоток и допил бокал. — Нет, — сказала она наконец. Голос зазвучал тише, но жара в нем было не меньше, — я бы никогда не стала преграждать тебе путь в твоей карьере, но, Мэтью, я не могу позволить тебе навеки проклясть твою душу стараниями этого… маньяка. Ты не можешь сделать этого, Мэтью, нет. Скажи мне, что не станешь!

— Послушай меня, — попросил Мэтью, и в его голосе вдруг проскользнули нотки, характерные для Джулиана Девейна, потому что они буквально сдули с губ Берри слова, готовые вот-вот сорваться. — Позволь мне объяснить, зачем Фэлл похитил оперную диву Мадам Кандольери. Дело было не в ней, а в ее визажистке, девушке по имени Розабелла. Каким-то образом Фэллу удалось выяснить, что Розабелла приходится кузиной некоему Бразио Валериани. Она видела его три года назад на похоронах его отца в Салерно. Это в Италии.

— Я учительница и неплохо знаю географию, — ответила Берри с подходящей пропорцией жара и холода.

— Да, конечно. Прости. В любом случае… я узнал от Розабеллы, что отец Валериани Киро был охотником до науки. Он создал нечто, что хотел уничтожить, но не смог. Он покончил с собой. Повесился. Но каждый год на свой день рождения Розабелла получала в подарок ручное зеркальце Киро, которое явно было сделано в его мастерской. Так что он был не только охотником до науки, но и умелым зеркальщиком.

Мэтью сделал паузу, чтобы перевести дух. Он был уверен, что Берри будет прерывать его, но она оставалась молчаливой.

Он продолжил:

— Когда мы с Джулианом отправились на нашу… миссию, я узнал кое от кого другого всю историю об этом якобы заколдованном зеркале. — Он решил, что нет необходимости упоминать кардинала Блэка. Он надеялся, что эта тварь либо замерзла насмерть, либо заползла обратно в свою нору после их побега от Самсона Лэша. — Сейчас ты должна понять, что я лишь пересказываю тебе историю. А история заключается в том, что смерть жены Киро вывела его из равновесия, и он заинтересовался темными искусствами. Он заплатил одному старику, которого считали… волшебником, колдуном или чернокнижником — даже не знаю, какое слово тут будет вернее. Его звали Сенна Саластре. По словам моего информатора, он был хорошо известен в кругах людей, интересующихся подобными вещами. В августе прошлого года ему должно было исполниться девяносто четыре. Так или иначе, Саластре помог Киро создать зеркало в полный рост. Как я понимаю, он поместил в него отражающий элемент из собственной мастерской. Целью этого изобретения было вызвать демона из ада, зеркало должно было послужить ему проходом.

— Безумие, — повторила Берри и тут же снова замолчала.

— Да. Может, и так. Вероятнее всего, так, — исправился Мэтью, хотя в его памяти всплыл эпизод, который он успешно отодвигал на задворки своего сознания, будто он никогда не происходил. Это была ночная поездка к странноватому клиенту по имени Карлис фон Айссен от имени еще более странного человека по имени Валлох Боденкир, который вовлек Мэтью в странное противостояние…[2]

Что ж… как бы то ни было, эта история была соткана из кошмаров. Во время разговора о зеркале с Хадсоном, Великий[3] предположил: А что, если это реально? Да погоди ты глаза закатывать! Мы оба знаем, что есть множество вещей, которые нельзя поместить в аккуратные коробочки и перемотать ленточками.

И Хадсон, безусловно, был прав.

— Разумеется, это безумие, — согласился Мэтью с Берри. — Но, согласно всему, что я слышал, Киро пытался вызвать демона через зеркало и выжил из ума — или наоборот, вновь обрел разум, — и повредил зеркало достаточно, чтобы закрыть проход. Позже… он мог починить его, а мог и не починить. Я не знаю конца истории, знаю лишь то, что Киро повесился. И сейчас главный вопрос заключается в том, где зеркало находится сейчас. Это основная проблема.

— И эту проблему ты должен решить для Профессора? — вспыхнула Берри. — А он платит достаточный взнос в агентство «Герральд»?

— Да. Можно сказать и так. Одежда, которую мы оба носим, еда и вино, которыми мы наслаждаемся, отель… где мы проводим вместе ночи… твоя жизнь и твоя свобода. Это, вне всякого сомнения, лучшая плата, которую агентство когда-либо получало.

— А, как по мне, худшая. Если такой, как он, заполучит это зеркало, и если все то, что ты рассказываешь, действительно правда… Господи, Мэтью, что же тогда может случиться со всем миром?

— Это не правда. Не может быть правдой. Сам Господь никогда не позволил бы чему-то подобному существовать.

— Может, сам Господь в таком случае и повредил зеркало рукой Киро и не дал демону выйти на свет. Тогда… сам Сатана мог заставить Киро починить его и покончить с собой, чтобы больше некому было его уничтожать…

— И кто из нас теперь звучит, как безумец? — тихо спросил Мэтью, однако идея о человеке, оказавшемся меж двух великих сил в вечной войне, не казалась ему лишенной смысла, учитывая его собственный опыт. — Я убежден, что, если зеркало действительно существует и его можно найти, оно окажется не более чем предметом мебели. Да, в его изготовлении помогал человек, считавший себя своего рода колдуном. Да, в это даже верил не только он. Но, в конце концов, это всего лишь зеркало, не более того. Если оно, опять же, еще существует.

— Где-нибудь в Италии? А откуда тебе знать, что оно там? Почему не где-то еще?

— Никаких гарантий нет. Но мне известно кое-что, что не известно Профессору: я знаю, с чего начать. Я сказал ему, что мы плывем в Венецию, но больше ничего.

— Почему именно Венеция?

— Потому что, — сказал Мэтью, — во время нашего разговора с Розабеллой она поведала мне, что на похоронах Киро Бразио интересовался ее возрастом. Когда она сказала ему, что ей тринадцать, он заметил, что тринадцать лет — хороший возраст для вина, особенно для Амароне. Это навело меня на мысль, что Бразио может заниматься виноделием и наверняка сам является владельцем виноградника. Позже я узнал, что Амароне родом из провинции Верона региона Венето, недалеко от Венеции. Вот, почему это наша отправная точка.

— Значит, сначала вы собираетесь найти сына Киро? Вот, почему Профессор хотел получить информацию от Розабеллы?

— Именно. — Мэтью откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. Самая тяжелая часть рассказа наконец миновала. — Точнее, я сказал Профессору, что найду для него Бразио. Остальное, связанное с зеркалом, в мои обязанности не входит.

— Я бы хорошенько подумала над твоим последним утверждением, — возразила Берри. — Если ты думаешь, что он так легко отпустит тебя после того, как ты найдешь для него сына Киро или даже после того, как найдется зеркало, мне кажется, я знаю его лучше, чем ты. В конце концов ты добьешься успеха. Только я боюсь, что ты будешь о нем жалеть.

Ты права, — подумал Мэтью, но не произнес этого вслух. Некоторое время он сидел молча, слушая, как девушка с гитарой поет «Плач Клорис». Эта песня виделась ему очень подходящей ввиду того, как долго им с Берри предстояло прожить в разлуке. Если бы Берри решила пойти по пути Клорис, то от отчаяния ей следовало бы раскрыть свое сердце Эштону МакКеггерсу и пустить его в свою постель — это был самый неприятный из образов, приходивших Мэтью в голову.

Словно прочитав мысли Мэтью — а, возможно, просто увидев его посуровевшее лицо, — Берри спросила:

— И как долго ты собираешься искать этого человека? Год? Два? Пять? Он ведь может вообще ничего не знать об этом зеркале. Вероятно, он продал его старьевщику после похорон своего отца.

— Возможно все. Что касается сроков, я считаю, что поездка на виноградники Амароне в регионе Венето может дать довольно быстрые результаты.

— Может, — повторила Берри и покачала головой. — Тебе следовало попросить адвоката составить для тебя контракт.

— Единственный адвокат Фэлла, вероятно, настолько одурманен наркотиками, что думает, что живет в Шервудском лесу с компанией разбойников, — возразил Мэтью. — Нет, в качестве моего контракта выступает твоя жизнь. Мне этого достаточно.

— Но почему Хадсон не возвращается в Нью-Йорк?

— Я пытался убедить его, но он отказался. — Мэтью не знал, что еще может сказать.

Берри потянулась к его руке и сжала ее. Ее глаза были полны слез, готовых заструиться по щекам.

— Ты играешь с огнем, Мэтью, — сказала она. — И мне… мне чертовски страшно, но я знаю тебя. Я знаю, что когда ты даешь обещание, ты считаешь свои долгом его выполнить, даже когда ситуация становится совсем отчаянной. Если бы ты присоединился ко мне на борту корабля, в моей душе пели бы ангелы, а вместо того я должна отдать тебя дьяволам, потому что ты дал слово. — Теперь слезы полились из ее глаз, и, увидев их, девушка-гитаристка отвернулась, чтобы обратить свою песнь в менее накаленный участок зала. — Я люблю тебя, Мэтью, и мне нравится твое чувство долга. Но я должна сказать, что сейчас я ненавижу его больше, чем самый черный грех.

— Поверь, мне это и самому не нравится, — сказал он с самой нежной улыбкой, на которую был способен. Он наклонился вперед, чтобы поцеловать ее во влажную щеку. Более интимные поцелуи будут позже, когда не останется зрителей. — Давай закажем еще одну бутылку вина, что скажешь? — спросил он. — И у меня есть идея.

Он встал, подошел к девушке с гитарой и попросил спеть первый куплет песни «Лавандово-синий» у их столика.

Она приблизилась, когда Мэтью сел и, сыграв первые несколько аккордов, запела своим высоким мягким голосом:

Лавандово-синий, дилли-дилли, лавандово-зеленый

Когда ты станешь королевой, я стану королем

Кто тебе это сказал, дилли-дилли, кто тебе это сказал

Это сердце мое, дилли-дилли, оно сказало мне так

— Прекрасно, — сказал Мэтью, обнимая Берри, которая, казалось, растворилась в нем. — Большое вам спасибо. — И он подкрепил свою благодарность хорошими чаевыми из денег Профессора Фэлла, которые наверняка были получены с чьей-то отсеченной головой.

Глава вторая

Двигаясь в потоке людей, ведомые работниками с фонарями в этом городе доков и кораблей, Мэтью, Берри и наемные рабочие, толкающие тележки с багажом, добрались до «Леди Барбары». У самого корабля утренний хаос был в самом разгаре. Здесь раздавались приказы, а общий гул напоминал какое-то нелепое соревнование между участниками оркестра: скрипачами, барабанщиками и трубачами. Здесь же мельтешили цыгане, шуты и жонглеры, и каждый из них надеялся урвать свой лакомый кусочек из кармана проходящих. По пассажирскому трапу у самого носа корабля маршировала пожилая пара, державшаяся друг за друга так, словно боялась быть снесенной шумом и гамом причала. В то же время двух коров заталкивали по грузовому трапу ближе к корме. По одну сторону причала визжала в клетке свинья, а по другую хлопали крыльями и кудахтали куры. Проще говоря, здесь царило настоящее безумие.

— Пошевеливайтесь, увальни! — крикнула широкоплечая гора мышц с каштановой бородой в коричневом пальто с медными пуговицами и в шерстяной шапке. Мужчина обратил внимание на рабочих, толкающих багаж Берри, и в свете корабельных фонарей показался дьявольски зловещим. — Эй, вы! А ну тащите этот мусор на борт! Живо! — Завидев Мэтью и Берри он вдруг мило улыбнулся, снял шапку, обнажив безволосый череп, и громко крикнул: — Не обращайте внимания на мои выкрики, для меня это все мусор. Мисс, вы та самая леди, которая занимает нашу особую каюту?

— Я не знаю, я…

— Да, это она, — сказал Мэтью. Ему самому пришлось кричать почти до хрипа, чтобы прорваться через общий гомон.

Профессор обещал, что Берри пересечет Атлантику с максимально возможным комфортом, который может предоставить судно «Леди Барбара».

— Все готово для вас! Выкрашено в розовый цвет, как задница младенца, с хорошей мягкой койкой… я имею в виду, настоящей кроватью, комодом и вешалкой для одежды. Все прямиком со Стрэнд-стрит, сияет, как две дюжины свечей в субботней церкви! Я капитан Стоунмен, рад быть полезным.

— Рады знакомству. Ваше имя вам к лицу[4]!

— Что? Дать вам огоньку[5]? Нет, я не курю! И, кстати, никто не курил в ее каюте, так что не стоит волноваться: ничто не потревожит ее чувствительный носик!

— Очень мило, — буркнул Мэтью.

— А ну-ка подобрали яйца и шевелитесь! — прикрикнул Стоунмен на всех, кто толпился у корабля. Он снова надел шапку и последовал за рабочими.

— Прошу прощения, — сказал кто-то позади Мэтью и Берри. — Могу я спросить, чем леди заслужила особую каюту?

Они обернулись и увидели высокого мужчину в пальто с меховым воротником и треуголке, отороченной мехом. По первому впечатлению Мэтью мог сказать, что этому джентльмену около сорока. У него были ухоженные светло-каштановые усы и козлиная бородка. Голубые глаза на остроносом лисьем лице смотрели пронзительно. Мужчина носил перчатки из оленьей кожи — Мэтью обратил на них внимание, потому что незнакомец переплетал пальцы. Позади него шла его собственная команда грузчиков, пытавшаяся затолкать на судно тележку с сундуками.

— Я случайно подслушал, — сказал мужчина. — Хотя в этом гомоне у меня чуть уши не треснули. Итак… каким же образом это милое создание заслужило особую каюту? Я хочу сказать, ей на пользу играет репутация или происхождение?

— Она может позволить себе такую роскошь, — ответил Мэтью. Он и Берри уже заметили, что взгляд незнакомца блуждает по ней вверх и вниз, замирая на местах, вызывающих особое внимание.

— В самом деле? Стало быть, дело в богатстве. А вы, молодой человек…

— Прежде, чем я представлюсь, может, назовете свое имя, сэр?

— О, разумеется! Простите мне мои плохие манеры. Мое имя Реджинальд Гулби.

— А, — протянул Мэтью так, будто это что-то значило. Глаза мужчины тем временем продолжали изучать Берри.

— Друзья зовут меня Роуди Реджи, — продолжил он. — Скупщик и торговец ювелирными украшениями. Ваша шея, дорогая, буквально создана для нити жемчуга.

— Которая по чистой случайности имеется в вашем багаже? — спросил Мэтью. Он попытался приобнять Берри, однако она опередила его и обняла первой.

Веки Гулби едва заметно дрогнули.

— О, я понял, сэр. Вы вместе с этой красавицей направляетесь в Нью-Йорк?

— Эта красавица, — подобравшись, сказал Мэтью, — путешествует одна. Но я намерен просить ее выйти за меня замуж, когда сам вернусь в Нью-Йорк.

— О, ясно. — Он коснулся своих поджатых губ пальцами в перчатках. — Это значит, что вы еще не попросили ее руки. Какая жалость. И когда же вы, сэр, собираетесь вернуться в Нью-Йорк?

— Скоро, — ответила Берри. — Очень скоро. И независимо от того, просил он моей руки или нет, мой ответ будет «да». Да, тысячу раз да.

Мэтью уже не раз задумывался над тем, чтобы сделать Берри предложение официально, однако момент каждый раз казался ему слишком уж неподходящим. Неподходящим был момент, когда она оправилась от своего тяжкого испытания в деревне Фэлла. Неподходящим был каждый миг, пока он не рассказал ей, зачем направляется в Италию. До этой самой секунды он ни разу не улучил нужный момент. А сейчас?.. Просить ее руки на этом причале в окружении коров, свиней, кур и ловеласов с меховыми воротниками? Нет, безусловно, нет.

В глубине души Мэтью понимал, что тянет с предложением еще по одной причине. Что, если действительно пройдут годы, прежде чем он сможет вернуться в Нью-Йорк? Что, если он никогда не вернется? И заставлять Берри годами ждать его и стариться в ожидании кого-то, кто, возможно, никогда не спустится с корабельного трапа?

Это неправильно.

Нет, предложение нужно делать официально в Нью-Йорке после того, как все злоключения останутся позади. На данный момент достаточно было знать, что Берри все понимает и заранее дает свое согласие. Этого будет достаточно ровно до тех пор, пока Италия, мертвые колдуны, волшебные зеркала и Профессор Фэлл не исчезнут в прошлом.

— Жаль, — повторил Роуди Реджи. — У меня в багаже действительно много прекрасных украшений. — Теперь он обращался непосредственно к Берри. — На борту помимо нас всего шесть или семь пассажиров. Путешествие будет долгим. — Он хитро улыбнулся. — У меня будет достаточно времени, чтобы показать вам свои богатства. — Его сальная ухмылка вмиг исказила смысл его слов так, что они буквально стукнули Мэтью по лбу.

— А я уверена, что предпочла бы их не видеть, — сказала Берри.

— О, но я эксперт по женскому удовольствию! Я имею в виду, что знаю, какие драгоценности вызывают у них наибольшее волнение. Да, поверьте, я очень опытный специалист. Могу я узнать ваше имя? Нам ведь предстоит быть попутчиками в очень долгом путешествии.

— Нет, не можете, — отчеканила Берри.

С лица Роуди Реджи не соскользнула хитрая улыбка, однако что-то в его глазах потускнело. По крайней мере, Мэтью так показалось. Впрочем, он был уверен, что этот человек никогда не бросит попыток показать любой приглянувшейся женщине свои драгоценности.

— Тогда прошу прощения, — сказал Роуди Реджи. — Было приятно познакомиться с вами обоими. Сэр, я очень надеюсь, что вы не вернетесь в Нью-Йорк чересчур поздно.

— Поздно для чего? — поинтересовался Мэтью.

— Для всего, — последовал сдержанный ответ. А затем Роуди Реджи презрительным жестом дал сигнал рабочим, чтобы его огромные сундуки подняли по трапу, а сам зашагал прочь.

Он не успел уйти далеко, прежде чем это настигло его.

Скольжение ботинка по коровьему навозу может привести некоторых людей в изрядное замешательство. Для Реджинальда Гулби это означало катастрофу: он потерял равновесие, как будто его ударили мушкетом под колени, пошатнулся, сделал три неловких шага, пнул клетку для свиней, затем сделал еще три шага… к несчастью для него, опора была рассчитана всего на два. С хриплым воплем он повалился в холодную грязную воду. Мэтью и Берри молча стояли и смотрели, как капитан Стоунмен приказывает бросить бьющейся фигуре Гулби веревку. Когда мокрое хлюпающее месиво оказалось поднято на пристань, Роуди Реджи представлял собой печальное зрелище без своей отделанной мехом треуголки и мехового воротника. Его волосы налипли на лицо, напомнив одну из морских диковинок с щупальцами в деревенском кабинете Профессора. Мэтью услышал тихий смешок Берри. Она тут же прикрыла рот рукой, но ее глаза по-прежнему блестели. Зная о ее отношениях с силами удачи — особенно чужой — он с трудом подавил порыв спросить, уж не колдует ли она.

Волнение чуть схлынуло, хотя Роуди Реджи продолжал бушевать и топать ногами, словно в причудливом танце, а вокруг него вились цыгане. Мэтью и Берри поднялись на борт «Леди Барбары». Капитан Стоунмен лично провел их к люку и помог спуститься по наклонной лестнице. Здесь нужно было осторожничать, чтобы ненароком не расшибить лоб о верхние доски. Далее Стоунмен повел их мимо кладовой, где хранились бочки с припасами и пресной водой и по короткому коридору проводил их к небольшой, но очень уютной каюте, и впрямь выкрашенной в розовый. Там действительно была кровать — узкая, но, судя по всему, удобная, — комод, вешалка для одежды, а также небольшой столик с собственным умывальником и запасом чистых полотенец. На постели, по словам капитана Стоунмена, было свежее белье, а ключ от комода также подходил к наружному замку на двери.

— С внутренней стороны можно запирать на вот эту щеколду, — сказал он, положив на щеколду указательный палец размером с крупный огурец. — Экипажу можно доверять. Мы ходили через Атлантику на «Леди Барбаре» уже шесть раз этой командой, так что беспокоиться о вашей безопасности нет нужды. Но если хотите, вы можете заказывать еду, и ее будут приносить вам в каюту. — Он улыбнулся, и улыбка показалась смущенной. — Старине Генри никогда не платили столько, сколько предлагалось за эту каюту. Раньше это был загон, где держали коз, но, как видите, мы его переделали, поставили дверь и вычистили все до блеска.

— Похвально, — сказал Мэтью. В каюте не улавливалось и намека на козлиный дух, так что все и вправду вычистили и сделали по-своему стильным, на морской манер. Он сомневался, что увидит нечто подобное на судне «Эссекский Тритон», когда послезавтра утром отправится в Венецию. На этом корабле Профессор Фэлл, путешествующий под именем Джона Лампри[6], будет спать в «особой каюте», в то время как ему — Мэтью Споттлу, — Хадсону Грейтхаузу и четырем людям Фэлла: Хью Гинесси, Элиасу Кирби, Аарону Сандерсону и Роуэну Доузу будут предоставлены гамаки в нижнем трюме.

— Я бы предпочла есть вместе с другими пассажирами, — сказала Берри. — Путешествие предстоит долгое. Следует быть общительной.

Мэтью подумал, что, если некий торговец украшениями снова будет навязчив, удача отвернется от него настолько, что он пожалеет о решении пересекать Атлантику на «Леди Барбаре», а не на собственном плоту.

— Очень хорошо! — сказал капитан. — Мне нравится этот настрой. Напоминает мне мою дочь, благослови Господь ее душу. — Что-то печальное промелькнуло на его суровом лице. — Ее больше нет на этой земле, но для меня она всегда здесь. — Он приложил руку к сердцу. В следующую секунду он вернулся к своему прежнему амплуа и снова гордился работой, проделанной для удобства леди. — Еще у вас есть фонарь, — он указал на фонарь на небольшой полке рядом с кроватью, — запас фитилей и собственная трутница. Я его пока не поджигал, чтобы ненароком не спалить корабль. Если сами не справитесь, я попрошу кого-нибудь зажечь вам фонарь.

— Я справлюсь с трутницей, — сказала Берри, — но спасибо за предложение.

— Ночной горшок под кроватью, — продолжил капитан. — Так что вам не придется ни с кем делиться. Я попрошу кого-нибудь убирать его для вас каждый день. Вам понадобятся оба этих сундука?

— Нет, только тот, с синими кожаными ручками.

— Хорошо, мэм. Я прикажу перенести его из трюма после того, как мы отчалим. Береговой колокол прозвонит примерно через час, — обратился капитан к Мэтью. — Я пока оставлю вас наедине. — Он небрежно отсалютовал Мэтью и удалился, предусмотрительно притворив за собой дверь.

— Почти как дома, — сказала Берри, когда Стоунмен ушел, и села на кровать со смиренным вздохом. Ее глаза снова заблестели от слез. — Я ведь все равно не смогу убедить тебя поехать со мной? Не отвечай, я знаю, что все напрасно.

— Это все равно важно для меня. — Мэтью сел рядом с ней и взял ее за руку. — У нас есть час, и я хочу использовать каждую его секунду.

Мэтью знал, чего хочет и, возможно, Берри хотела того же, но правила приличия не позволяли им заняться этим в таких обстоятельствах. Поэтому Мэтью встал, запер дверь на задвижку и в течение следующего часа они лежали вместе на кровати, словно слившись воедино, пока не прозвонил пронзительный береговой колокол, означавший неминуемое прощание. Они самозабвенно целовались, пока не закончился звон, затем Берри вышла с Мэтью на палубу, где лоцманы готовили канаты для отхода судна от причала, а несколько других пассажиров — за исключением одного — стояли и махали на прощание своим провожающим.

На востоке показались первые лучи восходящего солнца. Мэтью стоял, обняв свою будущую невесту, а она обнимала его. Под легкий шепот свежего утреннего ветерка он сказал:

— Я скоро вернусь домой.

Обещаю, — хотел добавить он, но не был уверен настолько, чтобы произнести это вслух.

— Я хочу, чтобы ты был осторожен, — сказала она, положив голову ему на плечо. — Этот человек… он подвергает тебя такой опасности, что мне невыносимо думать об этом.

— Так не думай. Просто поверь, что все получится. Знаешь, Хадсон раньше тоже подвергал меня опасности. И, как видишь, я все еще здесь.

— Ты ведь понимаешь, о чем я говорю! — Берри посмотрела ему в глаза и подарила ему то, что он так надеялся увидеть: легкую, задумчивую, но искреннюю улыбку. — Хотела бы я уметь колдовать. Была бы ведьмой, превратила бы его в жабу.

— Я уверен, что многие женщины говорили о Хадсоне то же самое.

— Вам пора, сэр. Нужно убирать трап. — Это был капитан Стоунмен. Он уловил, какими чувствами был наполнен этот момент, и кивнул. — Не волнуйтесь, я позабочусь о том, чтобы леди насладилась безопасным спокойным путешествием.

— Спасибо вам, — ответил Мэтью, но, зная Берри, он сомневался, что любое путешествие, которое она совершит в жизни — с ним или без него — может пройти без происшествий. Стоило подумать об этом, как он заметил Роуди Реджи в свежем костюме, пальто и треуголке, крадущегося по палубе.

— Я буду обращаться с ней так, как обращался бы с собственной дочерью, — сказал капитан, заметив, как Мэтью смотрит на торговца украшениями. — Все будет в порядке.

— Еще раз благодарю. — Мэтью направился к трапу, не желая выпускать руку Берри. — Я говорю «прощай» на время, — сказал он ей. Слезы обожгли ему глаза, Берри и сама готова была вновь расплакаться. Мэтью чувствовал, что он всего в шаге от того, чтобы бросить Профессора Фэлла и вернуться в каюту, но… нет, сделка была заключена, и ее условия должно было соблюсти.

Мэтью поцеловал Берри, она прошептала ему на ухо слова прощания, и они эхом отдались у него в голове. Под их печальный шепот он спустился по трапу и еще долго стоял, наблюдая, как отплывает корабль, увеличивая расстояние между ним и его любимой женщиной.

Веревки были сброшены. Вновь зазвенели колокола. «Леди Барбара», горя ярко-синими фонарями, заскрипела, когда тросы баркасов натянулись на носу. В следующий миг корабль двинулся прочь от причала. Вода встретила его ликующим всплеском, словно готовя его к долгой прогулке. Выйдя в реку, судно опустило паруса и расцвело, словно белая роза на фоне пурпурного рассвета. К морю вел извилистый путь по Темзе. Мэтью был полон решимости смотреть кораблю вслед, пока тот не пропадет из виду, и еще долго стоял, наблюдая фигуру с медно-рыжими волосами, машущую ему на прощание.

Сейчас нужно было расстаться. Но Мэтью лелеял свое обещание и собирался сделать все возможное, чтобы исполнить его.

Наконец он пошел обратно по пристани в компании родственников и друзей других пассажиров, а также в компании ныне молчаливых барабанщиков, скрипачей и танцоров, которые теперь искали себе другую сцену. Некоторое время спустя он натолкнулся на своего личного балагура, сидевшего на груде ящиков.

— Я думал, ты пришел в себя и решил пнуть нашего босса под зад.

— Нет, я, пожалуй, сыграю в нашей пьесе.

— С Берри все хорошо?

— В достаточной мере.

— Полагаю, настолько, насколько позволяет ситуация?

— Да.

Хадсон встал. Сейчас этот крупный мужчина казался еще крупнее в своем новом пальто из черной медвежьей шкуры и новой черной треуголке, отделанной красной лентой.

— А ты как? В порядке?

— Настолько, насколько позволяет ситуация.

— Похоже, тебе нужен завтрак, достойный короля. Я сам умираю с голоду. Как насчет того, чтобы пойти и потратить столько денег Фэлла, сколько сможем?

— Я за.

Двое мужчин пошли прочь от доков навстречу холодному ветру. Город уже превратился в оживленный улей, по которому разъезжали экипажи и повозки, на улицу высыпали снующие туда-сюда пешеходы, из высоких труб поднимался дым. Сердце Лондона билось в своем привычном ритме: тум… тум… тум… Его пульс не был слышен, но ощущался под кожей.

— Единственное, о чем я жалею, — нахмурившись, сказал Мэтью, когда они направились к таверне, которую искал Хадсон, — это то, что я не выполнил своего обещания спасти мадам Кандольери, Ди Петри и Розабеллу из деревни. Если б я мог, я бы вывел оттуда всех. Но… я не смог, и мне придется с этим жить. Одному Богу известно, удастся ли им выбраться оттуда.

— Хм… Ну, может быть, не одному Богу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что… Бог иногда движется очень таинственными путями. О, вот и «Золотая звезда»! Кирби говорит, что здесь самые красивые подавальщицы и лучший завтрак в районе Холборн. Так что я буду флиртовать, как сам дьявол, и есть, пока не лопнет желудок, потому что, насколько я знаю, на «Эссекском тритоне» красивых девушек нет, а еда там противная, как кожа с гвоздями. Ну же, идем!

Мэтью последовал за ним. После завтрака и до возвращения в зеленые объятия гостиницы «Эмералд-Инн» он намеревался найти книготорговца и потратить еще больше денег Профессора на несколько достойных томов, чтобы скрасить горе расставания с Берри хоть немного. Но когда они вошли в «Золотую звезду», у него мелькнула ужасающая мысль. И нет, она была не о предстоящих опасностях, не о каталоге демонов и не о том, как вызвать сущность из ада с помощью зеркала… она была о том, что на борту «Тритона» ему придется делить ночной горшок с Хадсоном Грейтхаузом.

Вот уж, что было по-настоящему кошмарно.

Глава третья

Через три недели и три дня после того, как «Эссекский Тритон» снялся с якоря и отправился в Венецию, недалеко от валлийской деревушки, укрытой недавно выпавшим мокрым снегом, вспыхнули огни в темноте.

Холод пробирал до костей. Ветер, казалось, дул отовсюду, то и дело нанося хлесткие удары со всех сторон.

Дезмонд Сталкер, одетый в теплую коричневую куртку и низко надвинутую на лоб шерстяную шапку, проклинал погоду, глядя в подзорную трубу, установленную на треноге.

— Что видно? — спросил стоявший рядом с ним МакБрей, выдохнув облачко пара.

— Фонари движутся. Кажется, их шесть. Думаю, до них ярдов четыреста.

— Что-нибудь меняется? Кольев стало больше?

— Нет, все как раньше. — Сталкер выпрямился. Все это было чертовски загадочно. Он стоял на вершине смотровой стены над новыми воротами, охраняя Прекрасный Бедд. С ним и МакБреем находились и другие люди Фэлла: Грейвлинг, Уикетт и Джаггерс. Все они были обеспокоены происходящим после дневного патрулирования.

— Что они, по-твоему, там делают? — Уикетт, шантажист по профессии и наклонностям, подался вперед, чтобы посмотреть в подзорную трубу, но Сталкер отстранил его рукой в черной перчатке.

— Не лезь, — приказал он. — Если б я знал, я бы сказал.

Оставленный за старшего после отъезда Фэлла, Сталкер имел право отдавать приказы даже самым неуравновешенным и опасным приспешникам Профессора. Внешне Эдгар Джаггерс вовсе не казался таковым, однако его внешность — худое сложение, внешняя молчаливость и очки, — была обманчивой. Эдгар Джаггерс, поступивший на службу к Профессору Фэллу после многочисленных совершенных убийств, был известен не только тем, что после содеянного обкрадывал своих жертв, но и тем, что любил исписывать стены их кровью.

— Мне это не нравится, — стуча зубами от холода, сказал Грейвлинг. — Мы должны что-то предпринять.

— Возможно. — Сталкер вновь посмотрел в трубу на блуждающие огоньки. — Меня напрягает этот парень на лошади. Он мушкет вообще из рук не выпускает!

Ветер свистел и завывал. Позади пятерых мужчин Прекрасный Бедд был погружен в сон и тьму, не считая нескольких масляных ламп, горящих в окнах. Со стороны моря еще трое людей Фэлла охраняли противоположные стены. Их фонари тоже казались блуждающими огоньками, когда перемещались туда-сюда вдоль деревни.

Сталкер поднял глаза кверху и увидел, что меж мчащимися по небу облаками начинают проступать звезды. По его прикидкам, время приближалось к трем часам. Он пошевелил языком и коснулся дыры на том месте, где треклятый Хадсон Грейтхауз выбил ему два зуба. Будь его воля, Сталкер отрубил бы этому ублюдку руки и бросил его в комнату с Джаггерсом и острым топором. Но нет, у Профессора были планы на этого человека. И сейчас сам Профессор был чертовски далеко, чтобы управлять деревней…

Во второй половине дня Грейвлинг позвал Сталкера на смотровую площадку, чтобы тот посмотрел на странную активность, развернувшуюся на зимней равнине. В подзорную трубу Сталкер увидел, как двое мужчин, вылезших из укрытой холстиной повозки, устанавливают что-то вроде нивелира[7] примерно в четырехстах ярдах от ворот деревни. Пока эти двое возились с нивелиром, подъехал третий человек с мушкетом верхом на лошади. Судя по всему, он наблюдал за теми двумя, что делали какие-то пометки в книге. Всадник курил трубку и пристально разглядывал ворота. По его виду можно было легко сказать, что он находится в полной боевой готовности.

Это было, по меньшей мере, любопытно. Слух об этом распространился среди охранников деревни в мгновение ока, и на стену высыпали люди Фэлла, настороженно глядящие, как двое мужчин под требовательным взглядом своего надзирателя вбивают в землю красные колья с треугольными навершиями, направленными на деревню. Закончив, незнакомцы вытащили из повозки палатку и установили ее рядом с кольями. Два землемера укрылись от холода, а тот, что курил трубку и держал мушкет, вытащил из повозки кресло-качалку, установил его прямо в снег и начал неспешно раскачиваться в нем, продолжая покуривать. Мушкет он положил на колени. Вид у него был такой, будто февральский холод был для него не менее комфортным, чем майское тепло. Суровый тип. Должно быть, он был привычен к такой погоде. Он был одет в черную треуголку с малиновой лентой и серое пальто с черным меховым воротником. Сталкер видел в подзорную трубу его сероватое лицо, похожее на кусок камня, и строгие глаза, глядящие на деревню сквозь спирали дыма.

Говоря по чести, этот джентльмен пугал Сталкера до мозга костей. Но, как лидер, он не мог выказать своего опасения, поэтому сказал собравшимся вокруг него людям:

— Всем успокоиться и заняться своим делом!

Это было произнесено твердо, но в голосе все равно сквозили предательские напряженные нотки страха. Внимательное ухо могло уловить их столь четко, что восприняло бы это сигналом к бегству. Благо, рядом со Сталкером не было таких чутких ушей.

Теперь, в объятиях завывающей темноты после трех часов ночи, ветер донес до бдительных охранников хрипы и лязги, которые то появлялись, то исчезали, как и голоса людей, делавшиеся призрачными посреди этой беспокойной ночи. Подзорная труба Сталкера помогла разглядеть огонь, разожженный под большим железном котлом. В свете костра он сумел рассмотреть фигуры, двигающиеся вокруг с фонарями — очевидно, выполняя какое-то поручение. Лошадь недовольно заржала, словно высказывая недовольство: наверняка ей хотелось найти себе комфортное стойло в конюшне вместо того, чтобы прозябать на таком лютом морозе.

— Что происходит? — спросил Грейвлинг.

— Заткнись, — буркнул Сталкер. — Скажу, как только выясню.

Однако у него не было ни одной догадки о том, что там творилось. У него заканчивалось терпение. Мало того, что нужно было руководить этим треклятым местом, так теперь еще и у ворот происходило Бог весть что! Что это за чертов карнавал? И что бы на его месте сделал Профессор? Будь воля Сталкера, он бы покинул это место. После того, как Джулиан Девейн до своего побега убил нового химика и сжег книгу ядов, помогавшую держать местных узников в наркотическом дурмане, Прекрасный Бедд превратился в бедлам, наполненный воплями и жалобами. Особенно во время ужинов. Люди заливались слезами и кричали прямо на улицах, и это касалось не только узников, но и самых слабовольных охранников. Дело доходило до того, что нельзя было зайти в «Знак вопроса?» за кружечкой эля, не выслушав пару обличительных реплик или даже не подвергнувшись нападению со стороны очередного дурня, вышедшего из себя. Это сильно омрачало жизнь. А теперь еще и эти чертовы землемеры. Чего они, дьявол их забери, хотят?

— Эй, посмотри туда! — сказал МакБрей. — Кто-то идет.

Сталкеру не нужна была труба, чтобы разглядеть, что к воротам приближается факел. Однако он все же посмотрел в трубу и разглядел этого сурового парня верхом на лошади. Он держал факел высоко и выглядел так, будто торжественно шествует по Парк-лейн. Мушкета видно не было, но Сталкер заметил какой-то непонятный предмет, свисающий с седла на кожаном шнуре, который толком не смог рассмотреть.

Человек в черной треуголке и пальто с меховым воротником остановился футах в тридцати от ворот, и все охранники на стене, кроме Джаггерса, который опасался огнестрельного оружия, прицелились в него из пистолетов.

Продолжая высоко держать факел, новоприбывший наклонился и поднес ко рту деревянный рупор, который болтался у седла на шнуре, после чего задал вопрос:

— Кто здесь главный?

— Лысый черт и одноглазый змей! — выкрикнул Сталкер в ответ. — Хочешь с ними познакомиться?

— Очень смешно, хорошая шутка, — ответил мужчина через рупор непринужденным голосом, неторопливо растягивая слова. — Предположу, что главный тут вы?

— Лучше предположи, как ты рискуешь своей жизнью!

— Не надо нервничать, сэр. Профессор Фэлл бы не стал, будь он здесь. А его, судя по всему, нет.

— А? С чего ты взял, что… — Сталкер осекся. — Кто ты, черт возьми, такой?

— Холодновато для перепалок. Профессора Дантона Идриса Фэлла сейчас нет в деревне. У меня есть основания полагать, что сейчас он находится в море. Поэтому я выскажу свои соображения вновь: именно вы — тот человек, который теперь принимает здесь решения.

— Может и так! Что с того?

— Тогда сейчас вам нужно будет кое-что решить. Меня зовут Гидеон Лэнсер. Официально меня называют шериф Лэнсер. Я пришел — вместе со своими людьми для пущей убедительности — чтобы освободить ваших заключенных, а вас и ваших партнеров сопроводить в тюрьму в Бристоле. Это первое, что вам нужно будет решить. И это определит, будет ли второй шаг легким или тяжелым. В частности, это определит, скольких своих людей вы сегодня увидите мертвыми.

— Наглый ублюдок! — стоявший рядом со Сталкером Грейвлинг начинал закипать.

— Матерь божья, за нами пришли! — воскликнул Уикетт, дрогнув.

— Заткни пасть! — огрызнулся Сталкер. — Мы никуда не собираемся, так что подбери яйца. — Затем он обратился к Гидеону Лэнсеру: — Прекрасная речь для человека, на которого нацелены четыре пистолета.

— Ах, я почему-то так и думал. Видите этот факел? — Лэнсер сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова. — Запомните его хорошенько. Потому что, если он упадет на землю, это даст команду пушкам, нацеленным на ваши ворота. Мои люди немедленно откроют огонь, а наши пушки стреляют ядрами весом в пять с половиной фунтов. Это поможет довольно быстро справиться с вашей охраной, а затем дюжина солдат, которых я нанял для этой задачи, ворвется внутрь, жаждая окрасить свои мечи и кинжалы вашей кровью и застрелить парочку-другую негодяев. Вообразите это хорошенько. Понимаете, к чему я клоню?

На крепостной стене воцарилась тишина, нарушаемая лишь надрывным воем ветра.

Затем Эдгар Джаггерс заговорил со своим утонченным оксфордским акцентом.

— Приведите сюда шестерых заключенных и дайте мне острый топор. Скажите этому джентльмену, что за каждое ядро в наши ворота снег будет все ярче окрашиваться кровью.

— Да заткнись на хрен! — прорычал Сталкер.

Это серьезно, — подумал он, но вслух этого говорить не стал. Вместо того он крикнул Лэнсеру:

— Если ты откроешь огонь, мы начнем убивать гостей Профессора. Что скажешь? Попали мы в яблочко в нашей игре?

— Если только в кислое и червивое[8], — был ответ. — Если вы человек по имени Сталкер, позвольте напомнить вам, что, согласно моей информации, не все люди Фэлла — убийцы. Но если кто-нибудь из «гостей», как вы изволили выразиться, будет убит вашей рукой, то вы все пойдете как соучастники этого преступления, и все, даже жалкие фальсификаторы, отправятся на настоящую оргию в Бристоле. И, боюсь, она вам не понравится.

— Откуда, черт возьми, ты знаешь мое имя?!

— Меня проинформировали, что в отсутствие Профессора вы здесь оставлены за старшего.

— Проинформировали? Что, птичка на хвосте принесла?

Скорее очень крупная птица, — подумал Гидеон Лэнсер, но промолчал.

Несколько недель назад он получил письмо от Хадсона Грейтхауза, направленное из гостиницы «Эмералд-Инн» в Лондоне в его офис в деревне Уистлер-Грин.

Привет, Гидди, — начиналось оно. — Сколько лет, сколько зим? Те еще были деньки! Я так понимаю, ты познакомился с моим коллегой Мэтью Корбеттом, и я благодарю тебя за помощь, которую ты ему оказал. Он нуждался в ней. Я бы мог продолжать говорить о наших славных прошлых деньках, но у меня есть куда более важные дела в настоящем. Потому что сейчас ты можешь заработать куда больше славы, вновь оказав помощь тем, кто в ней отчаянно нуждается. Я уверен, до тебя долетали слухи о некоем Профессоре Фэлле и его репутации. Теперь мы знаем его полное имя — Дантон Идрис Фэлл. Да, тот самый, который терзал нас и из-за которого погиб Ричард Герральд. Я надеюсь, ты будешь не против причинить ему некоторые неудобства в ответ.

Далее Хадсон рассказал, как найти И-Прекрасный-Бедд, описал его планировку и рассказал, что, по его подсчетам, там содержится около шестидесяти человек под воздействием наркотиков. Также он поведал о пятнадцати охранниках, но, по мнению Хадсона, ни один из них не был «чересчур сложным случаем», потому что «по-настоящему тяжелые случаи» находились сейчас в Лондоне и были заняты делом Фэлла.

Ты бы оказал мне огромную услугу, — продолжал Хадсон, — если бы подумал о том, чтобы совершить налет на это чертово место и освободить людей, пока Мэтью и Профессор находятся в море. Я бы мог извести на уговоры целую пачку бумаги, но у меня отсохнет рука, а, ты знаешь, я никогда не слыл хорошим писателем. Фэлл оставил за главного джентльмена по имени Сталкер, хотя, зная тех отбросов, что остались там с ним, он может быть уже мертв. Достаточно знать, что не у всех тамошних охранников есть на руках кровь, так что кое-кто из них мог бы захотеть открыть ворота, если бы у тебя была, скажем, пушка для пущей убедительности. Надеюсь, ты окажешь мне услугу. А еще надеюсь, что, когда мы вернемся, я смогу упаковать Фэлла в сумку и доставить его прямиком к тебе.

Попутного ветра нам обоим!

Письмо было подписано: «Твой товарищ по оружию, Хадсон».

— Так каким будет ваше решение? — спросил Лэнсер, обратившись к своим слушателям через рупор.

— Будь я проклят, — зашипел Уикетт на Сталкера. Теперь его голос дрожал не только от холода. — Я не убийца, и я не хочу болтаться на виселице!

— И я. — В голосе Грейвлинга тоже послышалась дрожь. — Я мог бы отбыть несколько лет, но на плаху я не пойду!

— Пока вы размышляете, — добавил Лэнсер, — вы могли бы послать кого-нибудь на другую сторону стены, к морю! Там вы увидите, что сигнальный огонь мигает каждые десять секунд. Со стороны моря — судно с полудюжиной головорезов на борту, ожидающих, что кто-то из вас попытается уйти на лодках.

— Я за то, чтобы начать рубить головы, — сказал Джаггерс тяжело дыша.

— МакБрей, иди туда и посмотри, — приказал Сталкер. Затем обратился к Лэнсеру: — Погоди минутку! Мы думаем!

— Я ценю быстрые решения, — поторопил шериф, — так что не затягивайте.

Через несколько минут МакБрей вернулся с разведки, успев пообщаться с другими охранниками.

— Сигнальный огонь мигает, как он и говорил. Что будем делать, Сталкер?

— Черт! — шепнул Сталкер. Это было сказано тихо, но ему показалось, что слово разнеслось повсюду эхом, как если бы он произносил его в тюремных застенках. Он, как и многие, не был убийцей, хотя в прошлом чуть не забил до смерти свою жену и чуть не снял скальп со своей тещи, которая была рождена, чтобы стать гением душевных пыток. — Черт! — снова прошипел он, и почувствовал, как в нем что-то щелкает.

Еще через двадцать минут три накрытых холстиной повозки и еще одна — на которой стояла большая клетка с железными прутьями, — вкатились через открытые ворота в деревню, на освещенную фонарями площадь, которая, как отметил про себя Лэнсер, не так уж и отличалась от главной площади Уистлер-Грин. Банда наемников угрожающе размахивала мечами, чтобы не только запугать местных охранников, но и отобрать у них все имеющееся оружие. За короткое время в деревне развернулась кипучая деятельность: небольшая армия Лэнсера ходила от одной двери до другой, чтобы разбудить «гостей» Фэлла, а иногда и вынести их на руках из дома, потому что сами они были не в состоянии идти. Им помогали Грейвлинг, Уикетт и несколько других охранников, которые решили, что помощь закону на этом этапе может облегчить их будущую жизнь в Бристоле. С другой стороны деревни Сталкер взломал дверь в «Знак вопроса?» и сел за стол, опрокинув в глотку пинту эля, чтобы придать себе храбрости перед предстоящим заключением.

На вал, обращенный к морю, был послан человек с фонарем, чтобы подать сигнал бдительному кораблю. Сигнал означал, что все в порядке, и команда может расслабиться.

Пока Лэнсер стоял на площади и покуривал трубку, задумываясь о дальнейших действиях, к нему подошел долговязый мужчина лет тридцати пяти, прихрамывающий, потому что его правая нога была серьезно повреждена во время спасения молодой девушки, которую понесла лошадь. Это случилось, когда ему было всего пятнадцать.

— Шериф Лэнсер! Шериф Лэнсер! — кричал мужчина по имени Чесли Гудман, заместитель Гидеона на посту. По духу он был сущей деревенщиной, однако в расследованиях оказался неоценим благодаря своей интуиции и хорошей памяти на факты.

— Да, Чесли? — кивнул Лэнсер.

— Двое из них вышли через черный ход, — сказал темноглазый темноволосый помощник шерифа, на голове которого красовалась шапка из меха серой выдры. — Один из них упал, когда бежал по тропинке, и сломал руку, зацепился за другого, и тот сорвался вниз. Разбил себе череп о камень!

— Больно это слышать, — ответил Лэнсер с мрачным вздохом.

— Еще один ударил лицом в грязь, — сказал Чесли. — То есть, я хотел сказать, не совсем грязь… потому что он был в собственном доме… точнее, я полагаю, что это был его собственный дом. Там был деревянный пол, а не земляной, так что…

— Я понял, Чесли, понял. Никакой грязи. Продолжай.

— Да, сэр. Он заперся в дальней комнате, там, в своем доме. Так вот, когда наши попытались вытащить его оттуда, он набросился на них с самым большим топором, который вы когда-либо видели. Так что у них не было другого выбора, кроме как выстрелить в него пять или шесть раз. На этом дело кончилось.

— Тем лучше, я в этом уверен. Спасибо тебе за информацию. — Лэнсер закурил свою трубку и пронаблюдал за тем, как процессию злодеев ведут к повозке, на которой возвышалась клетка. Они бросались ругательствами, тонувшими в завывающем ветре, и для ушей шерифа это было своеобразной музыкой…

А затем Лэнсер подвергся настоящей слуховой атаке, когда неподалеку раздался такой крик, что он чуть не выронил свою трубку.

— Madre Maria sia lotada![9] — закричала женщина, падая к сапогам Лэнсера. Она так вцепилась руками в его ноги, что едва не опрокинула его. — Siamo salvi! Salvato![10]

— Пожалуйста! Мадам! — воскликнул шериф, потому что не сразу понял, что фигура, завернутая в красное полотно, действительно была женщиной. Ее черные волосы были растрепаны, острые ногти впивались в икры Лэнсера, и было больно, несмотря на плотные шерстяные чулки.

— Oh, mio salvatore![11] — завывала она. — Lode a te![12]

Еще один человек — невысокий мужчина с седыми волосами и острым носом, кутающийся в черное пальто, вышел из темноты в свет факелов и склонился, чтобы поднять женщину на ноги.

— Facile, facile,[13] — сказал он, после чего заговорил по-английски с явным итальянским акцентом. — Простите мадам Кандольери, сэр. Она потрясена.

— Потрясена?! Потрясена? — Она встала, ее лицо было залито слезами, а свирепые черные глаза сверкали так, что шериф едва не счел ее безумной. — Sto cantando agli angeli![14] — Она воздела руки к небесам и запела на таких высоких нотах, что лошади, стоявшие у повозок, подпрыгнули, а люди, находившиеся поблизости, потянулись за оружием. Чесли вздрогнул, пошатнулся, с трудом перенеся вес на здоровую ногу, и взвизгнул:

— Батюшки, что за шум?

— Розабелла, помоги мне с ней, — обратился мужчина к симпатичной кареглазой темноволосой девушке, которая только что подошла. Обезумевшая женщина продолжала петь, а затем начала кружиться, пока мужчина безрезультатно говорил с ней по-итальянски, а девушка буквально висла на ее раскинутых руках.

— Я думаю, некоторые из этих людей окончательно потеряли головы, — сказал Чесли на ухо шерифу. Ему пришлось кричать, чтобы Лэнсер смог его услышать, потому что от пения мадам Кандольери все еще сотрясалась земля. У Лэнсера даже мелькнула мысль, что она могла бы перекричать пушку.

Наконец ее компаньонам удалось ее успокоить, она перестала вертеться и застыла между мужчиной и девушкой, а ее глаза были широко распахнуты и устремлены на охранников, запертых в решетчатой клетке.

— Это правда? — спросила девушка, которой, по прикидкам Лэнсера, было не больше шестнадцати. Ее голос был мягким и немного заспанным. — Мы спасены?

— Правда, — ответил он. — Мы отвезем всех в Бристоль, как только будем готовы.

До этого момента он собирался осмотреть дом, который, по словам Уикетта, принадлежал Профессору. Там могли быть какие-то документы о деятельности Фэлла, которые захотели бы увидеть законники в Лондоне.

— Убейте их всех! — Мадам Кандольери указала пальцем на повозку с клеткой. — Бросьте их в море! — кричала она. — Этих ублюдков с черными сердцами! Держали нас здесь, как скотов! Come osano fare un tale oltraggio![15] Оправимся ли мы когда-нибудь от этой трагедии? И найдите этого лживого mascalzone[16] Мэтью Корбетта, отправьте его тоже к дьяволу! Он дал обещание, которое не выполнил и оставил великую мадам Кандольери этим шутам с собачьими мордами! О, я никогда не буду прежней!

Лэнсер решил, что не стоит продолжать это слушать. Теперь он больше сосредоточился на том, чтобы помочь другим «гостям», которые шатались по площади в своих ночных сорочках и рваных халатах. Некоторые из них выглядели так, будто с трудом помнили, как переставлять ноги. Когда они с Чесли прошлись и попытались помочь людям, до них донесся голос невысокого седовласого мужчины, который говорил с мадам Кандольери:

— Но теперь ваша аудитория увеличится в десять раз! Разве они не заплатят больше, чтобы услышать о приключениях великой дивы? Разве не будут они стекаться сотнями, чтобы услышать, как вы поете прекрасные партии о вашем побеге?

На что она ответила с пробуждающимся осознанием своей будущей судьбы:

— Ах! Fantastico!

Еще многое предстояло сделать, прежде чем отправиться в Бристоль, но Гидеон Лэнсер уже был доволен проделанной работой. Все пташки были пойманы, только двое погибли и один сломал руку. Среди людей, которых он освободил, не было раненых. Пушку не пришлось использовать, поэтому ее можно будет вернуть в арсенал Уистлер-Грин.

Все было в порядке.

Но не в полном. Лэнсер задумался об одной головоломке, с которой имел дело и никак не мог ее разгадать. Около недели назад на ферме Джорджа Брогана была найдена девочка лет четырнадцати, которая бродила по лесу, спотыкаясь. Она была полностью обнажена, но не страдала от обморожения несмотря на то, что прошлой ночью шел снег и было очень холодно. Она не могла вспомнить ни своего имени, ни чего бы то ни было о себе, за исключением того, что была в Лондоне и слышала жужжащий звук. По ее словам, он становился все громче и громче, пока не появился ослепительный белый свет, за которым последовало ощущение, что ее подбрасывает и куда-то швыряет, а после все поглотила тьма.

Кроме того, она вспомнила, что все это было в феврале 1945 года…

Очень странно. Но, опять же, Уистлер-Грин — маленькая деревушка и тихая гавань, полная людей, по праву считавшихся гордостью Великобритании, — была местом, которое притягивало все странное. Лэнсеру приходилось признать, что там могло случиться все, что угодно. Насчет безымянной девушки: доктор Гриззард подтвердил ее доброе здравие. На ней не было никаких следов насилия. За исключением… опять же, это очень странно… в двух ее дальних зубах были импланты из какого-то металла.

Что ж, Лэнсер был уверен, что разгадает эту тайну. Он всегда справлялся.

— Хорошенькая утренняя работа! — сказал Чесли, глядя на тюремную повозку, груженую дюжиной ворчащих преступников.

— Прекрасная, — ответил шериф, закуривая трубку и позволяя себе легкую улыбку. Со временем, когда все исследования и сборы были завершены, повозки с освобожденными заключенными и грузом несчастных негодяев покинули деревню. Лэнсер уехал последним, оставив после себя только завывающий ветер на пустых улицах. Так Прекрасный Бедд Профессора Фэлла превратился в настоящую прекрасную могилу[17].

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ТАНЕЦ

Глава четвертая

Океанская синь, океанская серость… Океан — денно и нощно. Океан широкий и бескрайний. «Тритон» все плыл и плыл по нему.

Сказать, что все в порядке, было нельзя. Около двух недель назад к востоку от Гибралтара на двухмачтовую бригантину обрушился шторм, идущий с северо-востока. Волны набрасывались на корпус корабля огромными кулаками, ветер свистел в такелаже, трепал паруса и устилал палубу серебристым ковром из летучих рыб. Удар самого высокого вала был не такой силы, как тот, что едва не сломал заднюю часть судна, доставившего Мэтью из Чарльзтауна в Англию в цепких лапах фехтовальщика Антона Маннергейма Дальгрена, но, тем не менее, некоторую разруху этот шторм нанес.

Под палубой члены экипажа из восьми человек по очереди работали ручными насосами в течение нескольких часов днем и ночью, поскольку море вторглось в корпус и грозилось подняться до непозволительного уровня, если не сдержать его. По прикидкам хладнокровного капитана Роджера По, «Тритон» был строптивой леди, которая не угодит в лапы Средиземного моря так просто при условии, что моряки как следует поработают мускулами.

Все на борту, кроме одного, успели отрастить бороду, и все, кроме одного, теперь походили на головорезов из Уайтчепела в своей перепачканной одежде. На контрасте с ними Профессор Фэлл, большую часть времени обитающий в своей роскошной (по морским меркам) каюте, выходил на палубу чисто выбритым, одетым в яркий узорчатый халат, украшенный золотыми пуговицами и французскими оборками на манжетах и вороте, в китайской шляпке с кисточками. Он мог прогуливаться по палубе в любое время, но Мэтью отметил, что, когда они вошли в более теплые воды и температура воздуха повысилась к северу от африканского континента, Профессор стал ограничивать свои вылазки ночным временем.

Хадсон Грейтхауз, изнемогающий от недостатка физической активности, долго спорил с капитаном и добился от него права работать вместе с командой. Иногда он даже подключался к работе с насосами и так изматывался, что готов был ускользнуть из этого мира на некоторое время в царство снов. Когда работы ему не доставалось, он часами рыбачил. Это было оценено по достоинству, потому что ему удавалось поймать сибаса, кефаль, красную нерку и морского окуня.

Что до Мэтью, то он проводил время за чтением книг, которые захватил с собой, таких, как: «Задачи шахматиста для тренировки ума или развлечение с игрой королей», «Открытия Плутарха и теории античного мира», «Путешествие в Италию на лошади за один день — чудеса Венеции и ее окрестностей», «Сотня шахматных дебютов или Задачи для великого ума» и «Наблюдения за ночным небом». Последняя, по мнению Мэтью, представляла в текущих обстоятельствах особый интерес, потому как впереди было еще много ночей, в течение которых можно было наблюдать за небом. В целом ему было не в тягость морское путешествие, он быстро освоился. Еда казалась ему сносной, тридцать с лишним книг, которые он вез с собой, были прекрасными вечерними спутниками за неимением других. Хью Гинесси, Элиасу Кирби, Аарону Сандерсону и Роуэну Доузу, как и экипажу «Тритона», ума недоставало, однако капитан По, по счастливой случайности, оказался заядлым шахматистом и держал на борту шахматный набор. С ним времяпрепровождение на борту делалось вполне переносимым — воистину, Мэтью доводилось путешествовать в куда более скудных условиях.

Видя, сколько книг вез с собой Мэтью, Хадсон поинтересовался, не найдется ли и для него что-нибудь почитать. Его интересовала книга, где какой-нибудь лондонский судья посадил за решетку кучу отбросов. Мэтью было нечего ему предложить, поэтому Хадсон пожал плечами и вернулся к рыбалке.

Этим утром Хадсон снова был занят рыбной ловлей. Солнце оставляло игривые отблески на волнах, небо было почти безоблачным, а сильный бриз наполнял паруса. Мэтью стоял рядом, перегнувшись через борт, и наблюдал Великого в действии, когда капитан По, стоявший в нескольких футах от них, поднял подзорную трубу и направил ее вдоль кильватера.

— Все еще там? — полюбопытствовал Хадсон.

— Да. — По был немногословным человеком. Это был высокий худощавый мужчина с рыжевато-каштановой бородой, слегка тронутой сединой, и бровями, густыми, как конская грива. Узкое лицо венчал нос-луковка, который казался куском гончарной глины.

— Можно взглянуть? — спросил Мэтью, и ему дали трубу. Он нашел объект наблюдения — белую двухмачтовую бригантину, которая казалась примерно на двадцать футов длиннее их корабля, и, по оценке Мэтью, находилась на расстоянии восьми морских миль. Отсюда можно было разглядеть британский флаг — Крест Святого Георгия — на верхней мачте, но под ним был второй белый флаг с какой-то эмблемой, которую было не разобрать. Он вернул трубу капитану По и кивнул: — Интересно…

Корабль, как он узнал от капитана, был замечен еще пять дней назад и совершенно точно шел по их следу. Впрочем, почему бы и нет? По сказал, что этим курсом ходят многие корабли британских купцов.

— А торговцы всегда такие… — Мэтью помедлил, подбирая верное слово, — безупречно чистые?

— Зависит от обстоятельств, — сказал По.

— Могу я поинтересоваться, от каких?

— От капризов капитана, — хмыкнул По.

— Положим, что так, — согласился Мэтью. — Но этот корабль не похож на торговый.

— Не похож?

— Я бы предположил, — продолжил Мэтью, — что торговец будет везти груз к месту назначения, а оттуда забирать новый. А этот, кажется, идет налегке: слишком уж резво скачет на волнах. По крайней мере, мне так кажется. Если на борту и есть груз, то он должен быть очень легким.

— Пассажирский корабль, — сказал капитан и еще раз взглянул в подзорную трубу. — Ага. Действительно «скачет», как ты говоришь. Это пассажирское судно. — С этими словами он сложил трубу и направился к трапу, ведущему на верхнюю палубу, где рулевой управлял большим корабельным штурвалом.

— Что ты весь извертелся? — спросил Хадсон, глядя, как Мэтью наблюдает за белой бригантиной. — У тебя, что, жуки в гамаке завелись?

— Никаких жуков. И я не верчусь. Просто… любопытно. Этот корабль… он очень красивый. По крайней мере, кажется красивым с такого расстояния. И большой. Если он перевозит пассажиров, то они находятся там в куда более комфортных условиях, чем мы или даже Берри… и даже чем профессор Фэлл.

— Даже тараканам на этой посудине комфортнее, чем нам, — ответил Хадсон, сосредоточив внимание на удочке и бечевке, которая вместе с грузилом опускалась в водяную глубь. — У них хотя бы есть твердые панцири. А моя спина в этом гамаке страдает… Опа! Кажется, поймал! — Он дернул удилище вверх и начал поднимать свою добычу. — Отличная рыбина! Весит немало!

Мэтью прислонился к борту, наслаждаясь теплым прикосновением солнца к своему лицу. Борода немного чесалась, но он был уверен, что в ней никто не завелся. По крайней мере, ему хотелось так думать. Он позволил своим мыслям свободно блуждать по голове. Если «Леди Барбара» шла без препятствий, и ей благоволил попутный ветер, Берри могла уже быть почти дома. В Нью-Йорке сейчас была хорошая погода: в апреле на деревьях распускались почки, на холмах зеленела трава, в воздухе пахло теплом, которое предвещало лучшие деньки — майские и летние. Ах, как было бы здорово вернуться в…

— Поднимаю! — воскликнул Хадсон. — Может понадобиться сеть!

Мэтью заметил серебристый блеск рыбьего тела, борющегося с крючком примерно на шесть футов ниже борта. Это действительно был крупный толстый экземпляр кефали — дюймов восемнадцать в длину. Мэтью подумал, что порция ужина, учитывая, на скольких человек ее разделят, будет небольшой, но весьма аппетитной. Хадсон был по-настоящему удачлив: к середине дня его улов насчитывал с полдюжины пойманных рыб. Сейчас оставался еще один хороший рывок, и рыба должна была оказаться на палубе.

— Поднимайся, леди! — с задором прикрикнул Хадсон и потянул.

Наконец гладкое серебристое тельце показалось над бортом. Оно пробыло там около секунды… и вдруг исчезло так быстро, что никто не успел уследить. Только Хадсон и Мэтью стояли и таращились на конец подрагивающего удилища.

— Что ж, — сказал Великий, пожимая плечами. — Что-то ловится, что-то теряется. Хотя мне чертовски жаль крючок! Я не хотел отдавать эту красавицу на корм акулам. Эй, ублюдок! — крикнул он вслед скрывшейся акуле, утащившей кефаль. — Трус! Иди сюда и сражайся, как мужчина! — Ворча и ругаясь, он насадил еще один крючок и прикрепил к нему наживку.

Мэтью оглянулся на следующий за ними корабль. В тот же миг его внимание привлек акулий плавник, рассекший волны. За «Эссекским Тритоном», похоже, гналась не только неизвестная бригантина.

Гналась? — задумался он. Его сознание подобрало странное слово, и оно настораживало его. Этот маршрут был излюбленным для судов множества стран, так почему бы британскому пассажирскому судну не следовать за ними, направляясь к своему месту назначения в Средиземном море? Однако что-то заставляло Мэтью чувствовать беспокойство, выражавшееся легким покалыванием в затылке. Он решил избавиться от этого дискомфорта, найдя место на палубе, чтобы еще раз изучить «Сотню шахматных дебютов», пока Хадсон снова предавался рыбалке, а яркое солнце продолжало освещать путь.

День продолжился без инцидентов с новыми кражами улова, и вскоре стало ясно, почему. В час пополудни два кита появились по правому борту и начали играть друг с другом, как счастливые морские младенцы. Вскоре к ним присоединились еще трое, один из них был совсем маленьким. Блестящие голубые бока били по волнам, от них блестящими фонтанами поднималась пена. Зрелище привлекло всех на борту, кроме Профессора Фэлла, который в это время суток предпочитал оставаться в своей каюте. В какой-то момент кит подплыл к кораблю, и стало заметно, что его тело покрыто коркой из серых моллюсков. Огромный глаз долго и с любопытством рассматривал «Тритона», прежде чем кит вновь присоединился к своим сородичам.

После ужина из красной рыбы, кукурузных лепешек и печенья, приготовленного на камбузе очень способным и изобретательным коком, Мэтью лежал в гамаке и читал о путешествиях и теориях греческого эссеиста Плутарха, когда к нему вдруг подошел Роуэн Доуз — крепко сбитый блондин с отросшей светлой бородой. Как Мэтью недавно узнал, Доуз поступил на службу к Фэллу четыре года назад после того, как скрылся от правосудия с множеством уличных разбоев за плечами.

Доуз высоко поднял фонарь, хотя света от лампы, висевшей на крюке над гамаком Мэтью, было и так достаточно, и сказал:

— Он хочет тебя видеть.

— Прошу прощения? — Разум Мэтью все еще был занят цитатами Плутарха, а именно: Судьба ведет того, кто хочет, и тащит того, кто не хочет.

— Профессор. Он хочет тебя видеть. Сейчас же.

Мэтью подумал, что Судьбе противостоять проще, чем Профессору Фэллу… хотя, возможно, в его случае одно было неотделимо от другого. Он отложил книгу, выбрался из гамака и последовал за Доузом по хитросплетению коридоров мимо коровника и свинарника к лестнице, которая вела к люку и свежему воздуху звездного вечера. Затем через освещенную лампами палубу его проводили к другому открытому люку, снабженному винтовой лестницей, вероятно, построенной для удобства Профессора.

Следуя за бывшим разбойником по другому проходу, Мэтью услышал приглушенный стук ручного насоса, работающего в недрах корабля. Хадсон снова изматывал себя тяжким трудом.

Доуз остановился перед закрытой дверью и аккуратно постучал в нее костяшками пальцев, что были сплошь покрыты боевыми шрамами. Из каюты донесся голос Профессора:

— Войдите.

— Заходи, — скомандовал Доуз, придержав перед Мэтью дверь. Он выглядел, как лакей, однако Мэтью отчего-то был уверен, что он чувствует себя чрезвычайно важным, выполняя указ Профессора.

Мэтью переступил порог, Доуз остался снаружи, а Профессор Фэлл тихо сказал:

— Закрой дверь.

Приказ был выполнен.

Мэтью стоял, прислонившись спиной к двери. Просторная каюта Профессора была обставлена в присущем ему стиле: с несколькими позолоченными фонарями, свисавшими с потолочных балок, красно-золотым восточным ковром, расстеленном на дощатом полу, комодом из красного дерева с перламутровыми вставками, большим диваном с выдвижными ящиками и софой для отдыха, на которой лежало множество красных подушек с узорами пейсли[18]. Здесь же стояла кровать с изголовьем из кованого железа, украшенным морскими раковинами, выкрашенными в различные оттенки синего. По меркам Профессора Фэлла, здесь не хватало помпезности, но, по морским меркам, эту каюту вполне можно было назвать роскошной.

Профессор сидел за письменным столом из красного дерева, на котором были скатерть, чернильница и деревянная подставка для нескольких ручек. Справа от него возвышалась стопка из нескольких книг. На столе стояла масляная лампа, а слева от нее находилась маленькая курильница в форме морского конька, из которой шла струйка дыма, наполнявшая каюту ароматами специй.

— Присядь. — Фэлл указал на стул, стоящий напротив его стола. Мэтью замешкался, и Профессор подтолкнул его: — Присядь, пожалуйста. Если тебе будет угодно.

Мэтью показалось, что голос, которым с ним говорил Профессор, звучал слабее, чем обычно. Поразмышляв пару секунд, он все же принял приглашение и занял предложенный ему стул.

«Хрупкий» — вот правильное слово, — подумал Мэтью. Когда Профессор откинулся на спинку своего стула и сложил руки на груди, погрузившись в задумчивость, Мэтью улучил возможность рассмотреть его и оценить. С момента, как он последний раз видел его вблизи, прошло почти два месяца.

Что можно было сказать о стройном тонкокостном мулате с янтарными глазами в темных впадинах глазниц — бывшем английском исследователе морских обитателей и нынешнем гении преступного мира, щупальца которого протянулись на запад от Британии через Атлантику в Новый Свет и на восток в Европу? Его белая шапка волос, которые тугими завитками ниспадали по обе стороны головы, как крылья снежной совы, была такой же, как и раньше. Лицо с высокими скулами, тонкогубым ртом и волевым профилем тоже осталось таким же. Голубые вены, оплетающие сложенные руки — тоже не изменились. Сеть морщин на коже кремово-кофейного оттенка, выгравированная в уголках глаз, на лбу и щеках, говорила о возрасте и сообщала, что Фэллу было около шестидесяти лет. Все в нем осталось прежнем.

И все же…

«Хрупкий» было правильным словом. Мэтью понял, что смотрит на человека, заметно отличающегося от того, кем он ему казался прежде. Линии лица заострились, кожа казалась более натянутой, глаза выглядели слишком большими, и в них застыло выражение… чего? Намека на слабость? Страха? И само тело в бирюзовом халате с малиновыми манжетами и шестью серебряными пуговицами тоже казалось усохшим. Более того: его сотрясала дрожь. Едва заметная, но Мэтью ее разглядел. Он понял, что Профессор специально складывает руки на груди, чтобы не было видно, как они трясутся, однако это не помогало ему.

Рядом с Фэллом стоял маленький столик, на котором осталась тарелка от ужина и вилка. К еде Профессор почти не притронулся. Здесь же стояли чайник и чашка с позолотой.

Гений преступного мира, который стал причиной множества смертей и страданий… он был серьезно болен и, возможно, каждое утро видел лицо смерти в своем зеркале для бритья.

— У тебя все хорошо? — спросил Фэлл. В его умных глазах читалось, что он принял к сведению все невысказанные замечания Мэтью.

— Да, все и в самом деле хорошо.

— Ну, разумеется. Я и не ожидал другого ответа от такого стойкого солдата, как ты.

Брови Мэтью поползли вверх.

— Солдата?

— Солдата армии Кэтрин Герральд, — сказал Фэлл. — Священная армия, которая сражается против меня уже… о, сколько лет? Я и забыл. Да, ты настоящий солдат, Мэтью. И раз за разом доказываешь мне, что достоин своего положения.

Мэтью беспокойно заерзал на стуле. Старик явно терял рассудок. Возможно, всему виной долгое морское путешествие? Любой может немного тронуться умом, так долго находясь в море с непривычки…

— Я восхищаюсь тобой, — сказал Профессор. Он сделал паузу, во время которой своими трясущимися руками налил себе чашку чая. Он явно старался осторожничать, и у него получалось. — Тебя это удивляет?

— Да. — Мэтью напрягся так, будто на него был направлен пистолет.

— Успокойся, — сказал Фэлл. Он сделал глоток чая и отставил чашку в сторону. — Мы с тобой плаваем в разных водах.

— Но, к сожалению, в одной лодке.

— Верно. Восхищаюсь теми, кто придерживается условий договора. В наши дни так мало кто делает, так что я очень обеспокоен тем, что станет с будущими поколениями. Но ты, Мэтью… ты никогда не думал о том, чтобы попытаться бросить меня и уплыть в Нью-Йорк со своей очаровательной девушкой, не так ли?

— Напротив, я много думал об этом.

— Но не сделал этого. Что до твоих размышлений… они понятны. В моих словах есть смысл?

— Не совсем, если честно… — ответил Мэтью. Мог ли Профессор счесть это хамством или наглостью? Счел ли? Похоже, что нет.

— Да… — Фэлл кивнул своим мыслям, тяжелые веки дрогнули.

— Эм… что — «да»?

— Честно говоря, — сказал Профессор, — время пришло. — Он потратил еще некоторое время, медленно попивая чай из чашки, а затем потянулся к своей стопке книг, выбрал ту, что лежала на самом верху, и подвинул ее по скатерти к Мэтью. — Узнаешь эту вещицу?

Мэтью увидел темно-коричневую обложку, старую и покрытую трещинами, как древняя змеиная кожа. Увидел выцветшие золотые буквы. Не приходилось гадать, что это за книга, ведь он уже видел ее в доме Фэлла в Прекрасном Бедде, а также на острове Маятник и в поместье Чепел недалеко от Нью-Йорка.

— К несчастью, да, — был ответ. Он смотрел на книгу, не испытывая ни малейшего желания к ней прикасаться.

«Малый Ключ Соломона» был объектом пристального внимания для многих. Мэтью однажды полистал книгу и остановился на том месте, в котором описывались герцоги, принцы и другие так называемые королевские особы глубин ада. Все демоны на службе Люцифера. Там были описаны такие существа, как Король Паймон, Граф Ронов, Герцог Данталион, Маркиз Амон, Принц Вассаго, Король Балам и Герцог Валефор. Семьдесят два демона, командующие множеством легионов из низших духов. И там были не только мерзкие описания, но и рисунки их печатей, а также инструкции по магическим предметам и заклинаниям, необходимым для их вызова. Вызванные из ада, они могли выполнить приказ призывающего, если он, конечно, не сойдет с ума от мерзости и шока, увидев адскую тварь. По мнению Мэтью, выдержать это было невозможно.

Это была чертовски плохая книга. Покойный и никем не оплакиваемый Кардинал Блэк стремился заполучить ее для собственных целей после того, как выяснил, что Фэлл скупил все экземпляры богомерзкого тома.

Подумав об этом, Мэтью понял, что не уверен в том, что Блэк испустил дух там, в заснеженном лесу после их битвы в гостинице семейства Отри. Он даже не знал точно, что Самсон Лэш погиб после того, как ему оторвало руку взорвавшимся пистолетом, а лицо было изуродовано осколками металла. Мэтью окончательно поверил бы в его смерть, лишь увидев мертвое тело — ему не понаслышке было известно, что у зла толстая шкура.

И вот он снова видит эту жуткую книгу. Впрочем, это было неудивительно, ведь Фэлл хотел вызвать демона из зачарованного зеркала Киро Валериани. Было бы странно, если б он не прихватил «Малый ключ» с собой.

— Я везу собственный запас книг, — сказал Мэтью. — Могу вполне обойтись без этой.

Фэлл помедлил, погрузившись в задумчивость.

— Какую сущность я решил призвать? — спросил он с серьезным лицом. — Разве ты не хочешь знать?

— Нет. — Это было сказано категорично и решительно.

— Конечно же, ты хочешь знать. Иначе ты не был бы тем Мэтью Корбеттом, которым я восхищаюсь. — Трясущиеся руки протянулись вперед и вернули книгу на прежнее место в стопке. — Но я не буду настаивать. Однако, судя по твоему напряженному виду, ты начал верить в силу книги, как и в возможности зачарованного зеркала.

— Я не верю ни в то, ни в другое, — покачал головой Мэтью. — У нас был уговор, что я помогу вам найти сына Валериани, но нигде в этом соглашении не было сказано, что я должен верить, что все это — не погоня за перышком в бурю.

— Ах! — Профессор кивнул и сделал еще глоток чая. Он снова откинулся на спинку стула, и его пальцы переплелись. — И теперь, когда ты назвал это путешествие погоней за перышком в бурю, я хочу знать, почему ты хочешь начать поиски с Венеции.

— Это идеальное место для английских туристов.

— Наверняка не только поэтому. Так почему же еще?

Мэтью с трудом справился с собственными сомнениями. Как ответить на этот вопрос, который, он знал, рано или поздно должен был возникнуть? До этого самого момента Профессор, казалось, попросту доверял нью-йоркскому решателю проблем, и считал, что они движутся в верном направлении. Глядя в глаза Профессора — водянистые и ослабевшие, — Мэтью понял, что этот человек не выпустит его из каюты без дальнейших объяснений. Пребывание здесь в компании Фэлла и этой проклятой книги — совсем не то, чего Мэтью хотел, и время для него растягивалось в мучительную вечность.

Фэлл решил еще раз поторопить его:

— Я полагаю, ты знаешь что-то, о чем не хочешь мне рассказывать. Но я хотел бы услышать это сейчас, если мы действительно находимся в одной лодке. Ситуация вынуждает нас быть откровенными, не находишь?

Мэтью посмотрел на костяшки своих пальцев, чтобы хоть ненадолго отвести взгляд. Затем он глубоко вздохнул и вновь пронзительно посмотрел на Профессора.

— Помнится, вы рассказывали мне, что Бразио Валериани в последний раз видели во Флоренции. Я знаю, что он присутствовал на похоронах своего отца в Салерно. Таким образом, он направился на север.

— Флоренция — не Венеция, — терпеливо напомнил Фэлл.

— Нет, но можно было бы проехать через Флоренцию по пути дальше на север. Я полагаю, что его можно найти к северу от Венеции, если он вообще еще жив.

— Ты разговаривал с Розабеллой за моей спиной, верно?

— Я разговаривал с Розабеллой, да. Но если бы я сделал это не за вашей спиной, сомневаюсь, что я сейчас был бы на этом корабле на пути в Италию.

— И что же именно Розабелла сказала тебе?

— Она дала мне фрагмент головоломки, который я пока оставлю при себе.

Последовала минута молчания. Мэтью не шевелился. Профессор тоже застыл, единственным, что двигалось, были его трясущиеся руки, дрожь в которых он так старался унять.

Наконец Профессор сказал:

— Видишь? Вот, почему я тобой восхищаюсь. Потому что ты хорошо знаешь, что я делал с людьми, которые смотрели на меня с неуважением: я резал их так медленно, чтобы весь пол окрашивался их кровью. И вот ты сидишь передо мной, отрицая мою, скажем… джентльменскую просьбу. Ты ведь не боишься меня, правда?

— Если я скажу, что нет, вы прикажете разрезать меня на куски?

Фэлл отрывисто засмеялся, хотя на его лице не было ни тени веселья.

— У меня уже много раз был шанс убить тебя. И я много раз должен был это сделать.

Мэтью пожал плечами, потому что понял, что теперь, когда Берри была далеко отсюда, и опасность от этого человека ей не угрожала, он действительно не боялся его.

— Одного раза было бы достаточно, — сказал он.

Теперь Профессор рассмеялся по-настоящему — резким, отрывистым смехом и смеялся, пока не закашлялся. Затем он осушил свою чашку, чтобы промочить раздраженное горло.

— Я расскажу тебе, — сказал он, — почему я хочу вызвать демона. Разумеется, ты хочешь это знать.

— Я предполагаю, что вы хотите превратить каждого служителя закона в аиста и покорить целые страны с помощью дыхания. Разве не…

— СЛУШАЙ МЕНЯ! — Кулак Фэлла ударил по столу. Внезапная сила удара и голоса Фэлла заставили Мэтью подпрыгнуть на стуле. Чайник и чашка с грохотом упали на пол, английский напиток растекся по восточному ковру. Даже стопка книг, увенчанная каталогом демонов, казалось, дрогнула. Корабль накренился на правый борт, его корпус заскрипел, фонари закачались на крюках.

Дверь распахнулась. Доуз стоял на пороге, его сжатая челюсть показывала, что он готов к действию. В правой руке он держал кинжал, который вытащил из-под куртки.

— Я в порядке, — сказал Профессор более спокойно, хотя голос у него до сих пор был хриплым из-за недавнего крика. — Правда, — повторил он, когда Доуз не отреагировал на его слова. — Выйди, у нас здесь разговор.

— Да, сэр. Я буду снаружи. — Бросив мрачный взгляд на Мэтью, Доуз вышел и закрыл за собой дверь.

Корабельные доски заскрипели, снова показалось, что судно качнулось, накренившись на левый борт ровно настолько, чтобы Мэтью задался вопросом, не взбушевалось ли море. Может, пошел ливень? Затем «Тритон» выровнялся, и все успокоилось, если не считать фонарей, что продолжали раскачиваться на своих крюках.

— Причина… — сказал Фэлл и помедлил. — Я хочу, чтобы ты точно знал, почему я хочу это сделать, так что… когда Валериани будет найден… а потом и зеркало… я молюсь, чтобы ты понял.

Мэтью не ответил. «Я молюсь» — так сказал Профессор. Это звучало очень странно от человека, который хотел призвать демона, чтобы тот выполнил его приказ. Он почему-то не продолжал свою сбивчивую речь, и Мэтью показалось, что Фэлл ждет его разрешения. Нью-йоркский решатель проблем вовсе не хотел узнавать ответ на эту загадку, однако он сказал:

— Я слушаю.

Глава пятая

— Я хочу, — сказал Профессор Фэлл, наконец нарушив молчание, — попрощаться с моим сыном.

Мэтью подумал, что мускусный запах специй затуманил ему разум. Или, может, непрекращающийся шум волн, набегающих на корпус корабля, притупил его слух?

— Простите? — переспросил он.

— Мой сын. Темплтон. Я рассказывал тебе эту историю. Я хочу попрощаться с ним, и зеркало вместе с… давай назовем это посредником — поможет мне сделать это.

Мэтью был слишком близок к тому, чтобы воскликнуть: «Вы что, с ума сошли?», но он титаническим усилием удержал язык за зубами.

— Я дам тебе минутку, — сказал Фэлл. — Похоже, в твоей голове что-то щелкнуло на мой счет. — Ему удалось натянуть слабую и затравленную улыбку. — В конце концов, ты ожидал, что я вызову демона, чтобы обеспечить себе богатство, территории влияния и большую продолжительность жизни, не так ли? Нет, ничего из этого мне не нужно. Только Темплтон. Мой Темпл. Столько времени с ним, сколько я смогу получить, ибо время в данном случае будет стоить для меня больше, чем все золото, которое было добыто или когда-либо будет добыто в мире.

Мэтью, возможно, не верил в призыв демонов из волшебных зеркал, но это последнее заявление Профессора — он знал — было правдой от первого до последнего слова.

Юный Темплтон Фэлл. Или просто Темпл. Мэтью вспомнил историю, которую услышал на острове Маятник. На мальчика напали, когда ему было двенадцать. Это сделала банда молодых хулиганов, которые преследовали его по дороге домой из школы и в конце концов забили до смерти.

Мэтью вспомнил еще кое-что из мучительного рассказа Фэлла об этом событии. У Темпла было предчувствие, что он скоро погибнет. Тем утром он просил Профессора прогуляться с ним в школу, но тот был слишком занят своими делами. У него было важное исследование в академии. Он сказал сыну, что тот уже большой мальчик и должен идти сам, потому что школа не очень далеко.

Убийство сына Профессора Фэлла привело к тому, что последний проник в преступный мир в поисках мести. Это произошло, когда недавний кроткий ученый нанял банду головорезов и приказал им убить шестерых мальчишек, совершивших это злодеяние. Они не прожили и месяца с момента убийства Темплтона.

А еще Мэтью вспомнил, что даже эти смерти не смогли залечить рану Профессора, как бы он того ни желал. На самом деле жажда мести только усилилась, и Фэлл приказал своей банде убить родителей мальчиков, а также их братьев и сестер.

Так родилось новое существо, которое порою трудно было назвать человеком. С трагического события Фэлл обзавелся репутацией и уважением среди членов своей банды. Его чаша в тот момент преисполнилась, по крайней мере, Мэтью так думал. Человек, который всю жизнь изучал прелести жизни морских обитателей, теперь бросил свою жену и все, что связывало его с прошлым. Он был заражен властью, затем деньгами, которые пришли вместе с этой властью и приумножили ее, и его преступная сеть разрасталась все дальше и дальше, пока не достигла поистине библейских масштабов.

Фэлл тогда, на острове Маятник, сказал, что его жажда знаний все росла и росла. Теперь она уже не распространялась на одни лишь книги, нет, ему хотелось знать, как управлять людьми и подавлять их и тем самым руководить собственной судьбой. Мэтью помнил, что он сказал ему: «Все, что вы видите — и все, чего вы не видите, — произошло из-за жестокого убийства моего сына на лондонской улице».

— Ты помнишь, — сказал Профессор, пока фонари медленно покачивались у него над головой, а море за бортом издавало то змеиное шипение, то барабанный грохот, — я рассказывал тебе… на острове Маятник, что послал моего Темпла… совсем одного, хотя он просил меня пойти вместе с ним.

— Да, — ответил Мэтью.

— Я не попрощался. Я сказал ему: «А теперь иди. Иди, потому что» … — Фэлл осекся, рот остался полуоткрытым, а в глазах застыла боль, превосходящая любую пытку, которую могли устроить ему обитатели проклятой книги.

— Потому что, — продолжил за него Мэтью, — он был уже большим мальчиком.

Рот Фэлла закрылся. Он медленно моргнул, поднес одну трясущуюся руку к своему изможденному лицу и уставился на нее так, будто она уже не принадлежала ему, а была дрожащим и трепещущим существом, выловленным из морских глубин его прошлой жизни.

— Я хочу… всего лишь увидеть его, — продолжил он едва слышным голосом. — Чтобы попрощаться, как следует. Сказать… что мне жаль. Как и подобает хорошему отцу. Он был хорошим, Мэтью. Тем, кто мог бы совершать великие дела. Ты понимаешь?

Мэтью потребовалось некоторое время, чтобы ответить, потому что он чувствовал, насколько важно сейчас тщательно подбирать слова.

— Я понимаю вашу потребность сделать это, да. Но… позвольте сказать кое-что. Почему вы считаете, что дух Темплтона может появиться благодаря существу из этой книги? Не полагаете же вы, что ваш сын скорее находится в руках демонов, нежели среди ангелов?

— Я пробовал связаться с ангелами, — сказал Фэлл с мученической улыбкой. Глаза над рваной раной его рта казались мертвыми. — Снова и снова я молился. Они не ответили. А все почему? Потому что моя работа здесь, на земле… недостойна их славы. Я не притворяюсь другим, Мэтью. О нет, я знаю, что выполняю работу тех существ, что собраны в этой книге. — Он слегка наклонился вперед, и в глубине его глаз заплясал опасный красный уголек, оставшийся от прежнего пламени. — Я доволен тем, что сделал. Я нашел утешение в богатстве и власти… в том, что мое имя наводит страх на всю страну. И, в частности, в том, сколько страданий я причинил Лондону, который смеялся и веселился, когда был убит мой сын, и даже не пошевелил пальцем, чтобы за него заступиться. — Он кивнул, придавая своим словам больше уверенности. Он был убежден в своей правоте, как сегодняшняя акула была уверена в том, что успешно нападет и украдет улов Хадсона. — Поэтому теперь гражданин адского государства должен вознаградить меня за то, что я сделал для расширения границ его влияния. Одна минута с моим сыном — вот, о чем я прошу. Неужели это слишком много, Мэтью?

У Мэтью не было ответа. Он думал, что все это безумный кошмар, что чувство вины годами разъедало Фэлла, пока он не стал пустой оболочкой бывшего человеческого существа. Чувствовал ли он, что вокруг него начинает смыкаться могила? Неужто он так стремился получить это искупление? Причем, не от Бога и его ангелов, а от демона, который все эти годы мучил его разум? Осознавал ли он, что его амбициям пришел конец, что все, построенное им, было напрасно, и, оглядываясь назад через потухшую лампу своей жизни, пришел ли он к безумному выводу, что единственным значимым для него осталось попросить прощения у своего усопшего сына?

Мэтью не представлял, что сказать. От усилий по поиску нужных слов его отвлек корабль, который накренился на правый борт так сильно, что некоторые предметы, которые не были закреплены должным образом, упали со своих мест — в том числе и треклятый «Малый Ключ Соломона».

— Черт побери! — Фэлл ухватился за свой стол, чтобы и самому не завалиться в сторону. — Что там происходит с этим рулевым?!

В следующий миг с левого борта корабля донесся грохот, похожий на звук пушечного ядра, проходящего через дубовые доски. «Тритон» содрогнулся и застонал. Один из фонарей сорвался с крюка и упал рядом с левым ботинком Мэтью, пролив горящее масло на ковер, дополняя натюрморт из пролитого чая. Мэтью начал затаптывать горящее масло так быстро, как только мог.

— Доуз! — закричал Фэлл, и дверь тут же открылась. — Что случилось?

— Не знаю, сэр! Похоже, мы во что-то врезались.

— Так поднимись и узнай! Боже мой! — Теперь «Тритон» начал заваливаться на левый борт, заставив Фэлла еще крепче вцепиться в стол. Доуз поспешил прочь. Мэтью, оставив на ковре лишь тлеющее пятно, поспешил следом. Он хотел своими глазами увидеть, что там творится.

Бригантина раскачивалась, как будто штурвал был в руках одной из жертв «Белого Бархата» Фэлла. Мэтью услышал крики на палубе, а затем, когда ему удалось сохранить равновесие на шатких досках, он увидел, что происходит и понял, почему капитан за штурвалом действительно ведет себя очень отчаянно.

Вокруг всего корпуса «Эссекского Тритона» в ночное небо били фонтаны. Корабельные фонари отбрасывали свет на огромные блестящие фигуры, скопившиеся по левому и правому борту. Когда Мэтью бросился влево, один из китов ударил с другой стороны, и пришлось схватиться за свисающий канат, чтобы не перевернуться и не упасть в воду. Другие члены команды глазели на гигантских существ, пока сами старались удержаться на палубе. Вода хлестала через шпигаты, выливалась на доски, усиливая скольжение. Китовая пена взметнулась вверх в бурлящий воздух и обрушилась на моряков, промочив всех до нитки. Мэтью подумал, что они, должно быть, находятся в центре стаи из тридцати или более китов, и независимо от того, считали киты корабль угрозой или нет, это все равно был смертельный танец.

Существа поднимались из воды по обе стороны судна, их серые с голубым шкуры были покрыты язвами моллюсков, как поверхность каменистых островов. Брызги поднимались почти до самой грот-мачты и обрушивались вниз проливным дождем. Вместе с водой и пеной на палубу выбрасывались рыбы. Капитан По крутил штурвал из стороны в сторону, его лицо превратилось в мрачную жесткую маску, пока один кит за другим царапали своими шкурами корпус.

Повиснув на веревке, Мэтью с ужасом осознал, что эти существа могут повредить судно и в самых нижних частях… где и так уже борются с течью с помощью насосов.

Примерно через четверть минуты после того, как он это понял, Мэтью услышал резкий треск, похожий на выстрел, в носовой части.

— Что это?! — взревел По, и его крик был таким громким, что от него закладывало уши. Трудно было поверить, что этот звук может исходить из его груди. — Кто, черт возьми, стреляет?

Мэтью заметил очередную белую вспышку от выстрела. Он постарался пробраться в сторону, откуда стреляли, хватаясь за веревки, чтобы не упасть. В следующий миг он разглядел людей Фэлла — Сандерсона и Кирби — у поручней левого борта и понял, что они стреляют из пистолетов в китов, которые подплывали слишком близко. Они радостно кричали, как будто возможность лишний раз попрактиковаться в стрельбе была для них, как подарки для детей в канун Рождества. Когда Мэтью добрался до них, верзила Сандерсон выпустил еще одну пулю из своего пистолета в движущуюся фигуру, пускавшую пену, в то время как оружие Кирби дало осечку и лишь выбросило в воздух сноп искр.

— Вы двое! — закричал один из членов команды «Тритона», проходя по палубе с высоко поднятым фонарем. — Прекратите! — Но прежде, чем он добрался до Сандерсона и Кирби, корабль резко накренился на правый борт, и мужчина потерял равновесие.

Сандерсон уже перезарядил свой пистолет. Прежде чем Мэтью успел что-либо сказать или сделать — хотя вряд ли он мог сделать хоть что-то, — пистолет выстрелил в темную фигуру рядом, и Сандерсон с Кирби буквально взвыли от смеха, невзирая на тревожную качку корабля.

Мэтью уловил в соленом воздухе запах рома и понял, что эти двое взломали сундук с припасами и не сдержались, решив сделать пару-другую глотков.

Следующая минута превратилась в сплошное месиво хаоса, хотя для Мэтью этот кошмар разворачивался медленно, как если бы время растянулось на вечность.

Кирби перезаряжал свое оружие, когда из моря вдруг вынырнула очередная фигура размером с кулак великана и обрушилась на поручни левого борта, разнеся их часть в щепки. Непокорный пистолет Кирби повалился на палубу и тут же выстрелил, отправив пулю прямо в ногу своему хозяину. Пока Кирби вопил и прыгал на здоровой ноге, Мэтью и Сандерсон, застыв, с благоговением смотрели на огромного кита, который поднялся над волнами и с яростной силой врезался в корабль. «Тритон» резко накренился, и обреченный Кирби с криком перелетел через сломанные поручни прямо в море, бушевавшее между судном и китовой шкурой.

— Человек за бортом! — выкрикнул Сандерсон. — Человек за…

Его прервал еще один удар кита о корпус, который сбил его и Мэтью с ног и отправил скользить по залитой пеной палубе навстречу той самой судьбе, которая только что унесла Кирби. Они были спасены от смерти только резким поворотом штурвала на правый борт. Мэтью и Сандерсон заскользили по палубе в противоположном направлении. Кит ударил по воде, высоко подняв гейзер и обрушив на корабль еще больше воды, тут же погрузившись в водоворот.

Мэтью поднялся на ноги. Сандерсон схватился за него, чтобы подтянуться, но они оба снова повалились на палубу, когда «Тритона» зашатало из стороны в сторону среди гигантских китовых тел, скользящих по обе стороны корабля.

— Пощады! Пощады! — закричал Сандерсон, умоляя Посейдона о милосердии, которому не суждено было свершиться.

Еще один кит врезался в правый борт рядом с носом. Доски корабля взвизгнули, и каждый натянутый трос завибрировал дюжиной тональностей. Капитан По снова крутанул штурвал влево, «Тритон» откликнулся и Мэтью с Сандерсоном полетели смертоносным курсом прямо к пролому в поручне борта. Сандерсон зацепился за поднятую доску и на мгновение отложил свою встречу с Дэви Джонсом[19]. Мэтью соскользнул в пенистую могилу, руки бесполезно шарили в поисках любой опоры, и он был близок к тому, чтобы вывалиться за борт, когда кто-то ухватил его сзади за рубашку и оттащил в безопасное место. Однако, когда корабль снова накренился на правый борт, Мэтью и его спаситель пошатнулись и повалились на палубу, как захмелевшие пропойцы, и их потащило в другую обитель опасности. Тому, кто держал Мэтью, удалось ухватиться за веревку и предотвратить его гибель снова. Мэтью повернул голову, думая, что обязан жизнью Грейтхаузу, однако вместо того он оказался в тисках жилистого Хью Гинесси.

— Спускайтесь вниз! Спускайтесь вниз! — кричал капитан По, продолжая маневрировать сквозь стаю китов, отчаянно вращая штурвал. Другие члены экипажа стояли у поручней, крича на китов, чтобы те держались подальше, а кок Карлайл стучал двумя железными кастрюлями друг о друга, чтобы создать неприятный для животных грохот и заставить их уплыть.

Гинесси подтолкнул Мэтью к открытому люку, и они спустились вниз по лестнице, которая также была вся залита водой с палубы. Гинесси закрыл люк у них над головами. Коридор теперь освещался только одной тусклой лампой, свисавшей с крюка на переборке. Они продвинулись еще футов на десять, когда другой люк открылся прямо у их ног. С фонарем в руке показался Хадсон Грейтхауз, поднимавшийся из недр корабля. В его густой бороде пробивалась седина, темные волосы с проседью сейчас сбились в сплошной хаос, лицо осунулось, челюсти были плотно сжаты, а одежда промокла насквозь.

— Ради всего святого! Что там происходит? — спросил он у Мэтью хриплым от напряжения голосом.

Мэтью потребовалось усилие, чтобы ответить, потому что наверху он сорвал голос от крика.

— Киты. Они окружили нас.

— Они забили нас почти до смерти! — сказал Гинесси.

— Боюсь, ты прав, как никогда, — ответил Грейтхауз. — Джентльмены, мы тонем.

Глава шестая

— Чушь собачья! Этот корабль был построен так, чтобы выдержать куда больше ударов! — Таков был спешный ответ капитана По на печальные и тревожные известия, которые принес Грейтхауз и член экипажа «Тритона» Саймон, работавший насосом вместе с Хадсоном, когда киты начали свой «штурм».

Когда стая китов наконец-то ушла на юго-восток, выпустив в воздух несколько пенистых гейзеров, капитан лично спустился в недра корабля, чтобы убедиться в словах Хадсона и Саймона. К несчастью, ему пришлось сменить свой оптимистичный настрой. По поднялся наверх мокрым по пояс, его лицо было пепельно-бледным. Вся работа по латанию пробоин и откачке воды сейчас пошла насмарку: после атаки китов Средиземное море хлынуло в корпус «Тритона» с устрашающей скоростью.

Хадсон отвел Мэтью в сторону и сообщил ему свои соображения вдали от посторонних ушей. Сейчас в предсказаниях членов экипажа было слишком много расхождений, но Великий предполагал, что море поглотит «Тритона» в течение нескольких часов. Сколько бы усилий ни приложили моряки, им не удастся работать насосами быстрее, чем поднимается уровень воды. Возможно, будь здесь целая бригада рабочих, качающих воду без передышки, у «Тритона» был бы шанс, однако такой роскошью экипаж не располагал.

Посреди суматохи Мэтью заметил, что Профессор Фэлл вышел из своей каюты, чтобы перемолвиться парой слов с капитаном По, после чего сразу же удалился обратно.

После полуночи По приказал спустить грот и поднять якорь. Двум членам экипажа было поручено взобраться на мачту, чтобы перевернуть флаг корабля вверх ногами — подать универсальный сигнал бедствия. Затем на корме была подвешена пара ламп с красными стеклами. Наблюдателю в вороньем гнезде[20] приказали наблюдать в подзорную трубу за далекими огнями белой бригантины, следовавшей за «Тритоном», в надежде, что ее экипаж увидит бедственный сигнал.

— Мы все утонем? — спросил Гинесси у Хадсона, стоявшего рядом с Мэтью на палубе. Мэтью в это время наблюдал за бригантиной: по его прикидкам, расстояние между кораблями сейчас составляло около четырех-пяти морских миль. Он и остальные члены экипажа ощущали сильный крен палубы на левый борт. В любой другой ситуации Мэтью насладился бы этой ночью с ее прекрасным небом, усыпанным звездами, и легким ветерком, но сейчас, когда корабль тонул, он чувствовал, что от напряжения у него ноет каждая косточка в теле.

— Так мы… мы все… — продолжил лепетать Гинесси, не услышав ответа.

— Конечно, нет! — прозвучал, наконец, ответ. — Корабль, может, и пойдет ко дну, но мы — нет. Вон спасательная шлюпка. — Хадсон указал на ялик[21], который был достаточно вместительным для восьми человек. — И еще… вон тот бриг. Впередсмотрящий[22] должен был заметить наши огни, так что они придут на помощь. Волноваться не о чем.

— Я с рождения беспокойный, — ответил Гинесси, запустив пятерню в свою копну седых волос. — Будь я проклят, что ввязался во все это! Надо было стать школьным учителем, как моя мама.

— Мы выкарабкаемся, Хью. В любом случае я задолжал тебе слишком много денег, чтобы ты позволил мне утонуть.

Это была чистая правда. Хадсон и люди Фэлла проводили за игрой в кости или карты столько же времени, сколько Мэтью уделял чтению.

Все на борту, кроме Профессора, высыпали на палубу и тревожно наблюдали за приближением белого корабля. В течение часа он приблизился достаточно, чтобы разглядеть членов экипажа, готовых прийти на помощь.

— Эй, там! В чем проблема?

— Это «Эссекский Тритон», направляющийся из Англии в Венецию! — ответил капитан По через рупор. — Мы набираем воду, наши насосы не справляются. Вы можете помочь?

— Конечно, можем! — последовал ответ. — Приготовьтесь поравняться!

— Как называется ваш корабль? — спросил По.

Ответа не последовало, но капитан не стал на этом заостряться, не желая тратить драгоценное время. Он приказал команде приготовиться, закрепить тросы пришедшего на помощь судна и бросить собственные. Когда белая бригантина спустила паруса и поравнялась с «Тритоном», Мэтью наблюдал за происходящим в компании Хадсона и Гинесси. Рядом стояли Доуз и Сандерсон.

— Не представляю, как они могут помочь, — буркнул Хадсон, — если только у них нет запасного корпуса.

— Что за корабль? — крикнул По еще раз, пока тросы перебрасывались туда-сюда.

— «Немезида», — последовал ответ в рупор. — Тоже направляемся из Англии в Венецию. Я капитан Эван Брэнд. Мы закрепим трап с вашего разрешения.

— Разумеется. Добро пожаловать на борт!

Все, что Мэтью мог сделать, это держаться в стороне, пока работала команда, принимая тросы и помогая закрепить трап, который был установлен между двумя кораблями и дополнительно закреплен на месте. Это судно, следовавшее за ними, несомненно, было настоящей удачей. Мэтью подумал, что никогда прежде не видел такой красивый корабль, как этот — не только потому, что он так вовремя прибыл, но и из-за его величественности и ухоженного состояния. Владеть таким судном мог человек очень высокого ранга, возможно, находящийся в дипломатической поездке. Единственное, что нарушало цельные линии корпуса, это три иллюминатора, освещенные внутренним золотистым светом масляных ламп. Мэтью предположил, что это каюта капитана или высокопоставленного лица, направляющегося в…

— Что за корабль?

Размышления Мэтью прервал голос Профессора Фэлла. Тот тихо выбрался из своей каюты и встал позади Мэтью, Хадсона и Гинесси. Что-то очень напряженное, натянутое, как струна, слышалось в тихом голосе Фэлла. Мэтью это насторожило.

— «Немезида», сэр, — ответил Гинесси. — Британский корабль, идущий в…

— Остановите их! — гаркнул Фэлл. Мэтью вздрогнул от резкости его тона. — Не позволяйте им подняться на борт! — Он кричал это капитану По, который стоял дальше к носу, у самого трапа. — Остановите их, слышите?!

Но По посмотрел на него с искренним недоумением, как Мэтью, Хадсон и все, до кого долетели его возгласы. В любом случае, приказ запоздал: группа людей уже шагала на палубу.

— Капитан Роджер По? — заговорил первый незнакомец.

— Да… но как вы узнали мое…

Вопрос капитана был резко прерван выстрелом из пистолета, который мужчина извлек из складок своего жакета с оборками. Членов экипажа «Тритона», стоявших позади капитана, забрызгало кровью и ошметками мозгов, когда затылок По разорвало пулей, угодившей ему между глаз с близкого расстояния. Тело отбросило назад силой выстрела, и мертвец рухнул, как подсеченный крюком на натянутой бечевке.

— Проклятие! — Крик Хадсона нарушил мертвую тишину, воцарившуюся после выстрела. Он рванулся вперед, но второй человек выхватил пистолет и прицелился в него. Прежде, чем Хадсон успел сделать еще один шаг, Мэтью бросился за ним и ухватил его за руку, зная, что второй палец на спусковом крючке близок к тому, чтобы отправить Великого на встречу с Посейдоном. Тем не менее, Мэтью был слишком легким якорем для фрегата своего друга, так что они оба замерли слишком близко к пистолету, чтобы у стрелка была возможность промахнуться.

— Спокойно, Страуд, — сказал первый человек, отмахнувшись от сизого порохового дыма, клубящегося вокруг его лица. Он принудительно опустил руку своего товарища. — Давай для начала узнаем, кто здесь кто.

У убийцы капитана был низкий мелодичный голос с акцентом, который Мэтью не мог определить. Что-то похожее на прусский, но не совсем.

— Боже, — выдохнул Хадсон. — Мне кажется, я знаю тебя.

— Hej, gudden, — обратился мужчина к Хадсону. Затем заговорил уже по-английски: — Сколько лет, сколько зим!

— Боже, — повторил Хадсон. — Это, что… Бром Фалькенберг?

Из недр памяти он извлек перевод прозвучавшего приветствия. По-шведски это значило что-то вроде «Привет, старина!». Так они с этим наемником здоровались в былые времена…

— Он самый, — ответил мужчина, занимая место на пустом пространстве, которое совсем недавно принадлежало живому и дышащему капитану «Тритона». Его каблуки застучали по доскам, и Мэтью с ужасом наблюдал, как за этими шикарными ботинками тянется кровавый след выбитых мозгов. — Когда мне сказали, что ты на борту этого корабля, — сказал Фалькенберг, приблизившись к Хадсону, — я не мог поверить, что мне посчастливится снова увидеть старого доброго друга. Но сейчас я должен у тебя спросить: ты вооружен?

— Бром, к чему это все?

— Я знаю, к чему это все, — сказал Профессор Фэлл. Голос все еще был напряженным, руки заметно подрагивали. — И знаю, кому принадлежит этот корабль.

— Оружие, Хадсон. Да или нет?

— Нет, — ответил Грейтхауз.

— Что ж, возможно, это первый раз, когда я вижу тебя без пистолета, меча или кинжала. — Фалькенберг сверкнул быстрой улыбкой из хищной прорези своего рта и тут же снова посерьезнел. Его взгляд теперь был устремлен на другого человека, стоявшего справа от Хадсона. — Мэтью Корбетт, я полагаю?

Юный решатель проблем не спешил отвечать. Он понимал одно: сейчас над ними нависла куда более грозная опасность, чем перспектива оставаться на тонущем корабле.

Взгляд Фалькенберга снова переместился.

— А это, должно быть, знаменитый — я бы даже сказал, печально известный — Профессор Фэлл. Хадсон, сделай одолжение, стой спокойно и предупреди молодого Корбетта, чтобы не рыпался. Иначе может словить шальную пулю. — Говоря это, Фалькенберг перезаряжал собственный пистолет. Он делал это с завидной легкостью и быстротой. Хадсон знал, что он научился этому на поле боя, где потерянные секунды значили потерянную жизнь. Позади Фалькенберга стоял Страуд, занявший позицию охранника с пистолетом наизготовку. Еще четверо мужчин перешли по трапу на «Тритон», и все были вооружены.

— Я спрошу еще раз, — сказал Хадсон. Пусть у него и не было оружия, в его голосе явственно слышались угрожающие нотки. — К чему это все?

— У него к тебе дело.

— Что за черт, Бром? — спросил Хадсон. — С кем ты связался? С пиратами?

— Маккавей ДеКей, — нахмурился Профессор, — может быть кем угодно, но уж точно не пиратом.

— Кто?

— Мой хозяин, как бы наверняка выразился Профессор, — ответил Фалькенберг. Он окинул Фэлла с головы до ног долгим презрительным взглядом. — А вы намного меньше, чем я ожидал. А ты, Хадсон, прибавил в размерах. С этой бородой ты похож на деда. Впрочем, перейдем к насущным вопросам. — Он отступил на шаг и заговорил громче: — Все члены экипажа этого судна должны собраться и встать вон там. — Он сделал жест рукой, держащей пистолет. — Мы знаем, что вас восемь. Если кто-нибудь из вас покажет оружие или сделает что-либо, что нам не понравится, мы отправим вас в долгосрочное плавание вслед за вашим капитаном.

Пока Фалькенберг давал указания непринужденным, почти небрежным тоном, Мэтью изучал его в свете фонарей «Тритона». Этот человек явно был связан с прошлым Великого. Он был одного роста с Хадсоном, примерно на два дюйма выше шести футов, однако если Хадсон был боевым топором, то этот джентльмен — изящной рапирой. Он был худым и жилистым в своем винно-красном костюме с оборками спереди и на манжетах. Все его движения были выверенными и точными, но, несмотря на кажущуюся неспешность, Мэтью понимал, что этот человек способен развить небывалую скорость — он продемонстрировал ее, пока перезаряжал свой пистолет. Волосы на голове были сбриты почти полностью, оставив на скальпе лишь россыпь светлого песка. У него была мощная квадратная челюсть и тонкий нос с таким острым кончиком, что он мог послужить надежным кинжалом. В отличие от Хадсона на нем не было боевых шрамов, однако кожа на его лице, похоже, была изъедена оспой.

На этом этапе размышлений Мэтью сделал паузу, и его разум переключился на то, как Бром Фалькенберг прошел путь от детства до теперешнего амплуа кровожадного убийцы.

— Очень хорошо, — сказал Фалькенберг, когда команда собралась в нужном месте по его приказу. Затем бледные бездушные глаза вновь обратились к Профессору Фэллу. — Не прикажете ли вы своим людям пройти туда же, пожалуйста? — Он снова махнул пистолетом в ту же сторону, куда направил команду «Тритона».

— Это возмутительно, — сказал Фэлл. — Я не знаю, что, по мнению ДеКея, он делает, но…

— Тише, — спокойным тоном прервал его Фалькенберг. — Вы привезли с собой четырех человек из вашей банды. Пусть они подойдут к членам экипажа, и давайте вести себя, как джентльмены.

— Быстро делайте, как он говорит! — прикрикнул Страуд, его голос был похож на скрежет камней шлифовального круга по камню. Еще один член экипажа «Немезиды», чье коренастое телосложение чем-то напомнило Мэтью покойного Диппена Нэка — или маленькую жабу, — занял позицию между Страудом и Фалькенбергом, его пистолет был нацелен в точку между Мэтью и Профессором.

После минуты молчаливого и бесплодного неповиновения Фэлл, наконец, сказал:

— Повинуйтесь этой твари.

Гинесси, Доуз и Сандерсон, стоявшие поблизости, недоуменно уставились на него.

Когда мужчины двинулись выполнять приказание, Фалькенберг шагнул им за спины и произнес:

— Их только трое. Где четвертый? — Быстрого ответа не последовало, поэтому Фалькенберг ткнул Гинесси стволом пистолета и приказал: — Отвечай!

— Упал за борт. — Гинесси кивком указал на сломанные перила левого борта. — На нас напали киты.

— Прискорбно. Мы прошли через тот же шторм, но, похоже, избежали поломок. — С этими словами Фалькенберг поднял пистолет и в тот же миг выстрелил, обезобразив лицо Хью Гинесси: пуля пробила его череп насквозь.

Мэтью услышал, как Хадсон сдавленно вскрикивает. Как ни странно, он начал хорошо относиться к Гинесси, и это было взаимно несмотря на то, что они находились по разные стороны закона.

Перед тем, как тело Гинесси упало, выстрел из пистолета Страуда снес большую часть головы Доуза. Сандерсон успел лишь разинуть рот от шока, прежде чем схлопотал пулю от третьего убийцы с жабьим лицом.

Три тела лежали на накренившейся палубе, кровь стекала по доскам, а мышцы сотрясались в конвульсиях — в настоящем и жутком смертельном танце.

— Вот, — сказал Фалькенберг, перезаряжая пистолет и холодно улыбаясь Профессору, Хадсону и Мэтью, — все кончено.

Сердце Мэтью бешено колотилось, на затылке выступил холодный пот. Он чувствовал, как клубится и нагревается воздух вокруг Хадсона, которого трясло от гнева. Прежде чем он успел сказать ему хоть слово, чтобы успокоить, послышались новые шаги по трапу, и, когда Мэтью повернул голову, чтобы посмотреть, кто присоединился к этой группе убийц, он испытал новый приступ ужаса, потому что хорошо знал эту высокую фигуру в черном с бледным вытянутым лицом.

— О, Боже… — теперь настала очередь Мэтью говорить это надтреснутым голосом.

— Это еще что за пугало? — спросил Хадсон, когда Кардинал Блэк подошел к ним. Блэк, чья седая борода ничуть не портила его «красоту», смертоносно улыбнулся и кивнул головой в черной треуголке. Его черные глаза изучающе глядели на Мэтью и Хадсона.

— Адам Блэк, — произнес тонкогубый рот. — А вы Хадсон Грейтхауз, которого дорогая Матушка Диар имела удовольствие поставить на колени.

— Я припомню тебе это, когда поставлю на колени тебя.

— А он свирепый, не так ли? — спросил Блэк Мэтью, приподнимая брови. — Что? Вы даже не поприветствуете меня, молодой сэр? В конце концов, у нас с вами интересная история знакомства.

Мэтью с трудом заставил свой голос звучать твердо.

— А вы больше не изображаете из себя кардинала?

— Мой сан при мне, но, поскольку мы с вами вместе совершим увлекательное путешествие в Венецию, я подумал, что вам следует знать мое настоящее имя. О, давайте не будем забывать о человеке, чьи поиски привели нас к этому моменту. — Рука с длинными черными ногтями, украшенная серебряными кольцами, на которых были вырезаны жуткие сатанинские символы, царапнула воздух перед лицом Профессора Фэлла. — Мы не встречались лично, — сказал Блэк, — но я чувствую, что очень хорошо вас знаю.

— Вы тот, кто затуманил разум Матушки Диар, — с поразительным спокойствием ответил Фэлл.

— Я помогал ей на ее предопределенном пути. Видите ли, она была нужна мне, чтобы заполучить книгу… не книгу ядов, которую сэр Корбетт смог вырвать у Самсона Лэша, а другую книгу, которую я не смог достать. Впрочем, я уверен, что ее экземпляр хранится в вашей каюте на этом корабле. — Улыбка Блэка стала еще шире. — Ваше молчание говорит само за себя. Ты! — Палец указал на одного из членов экипажа. — Покажи мне каюту Профессора.

— Тэллоу, сопровождай их! — приказал Фалькенберг убийце-жабе с широким и плоским носом, глазами навыкате и копной торчащих в разные стороны рыжеватых волос.

— Увлекательное путешествие вместе? В Венецию? — переспросил Мэтью, немного придя в себя.

— Конечно, — ответил Блэк. — Вы так называемый решатель проблем — неудивительно, что вы живы. Профессору нужны ваши способности. Мой хозяин также подтвердил мои подозрения, что вы знаете, где найти зеркало. Очевидно, вы не указали Профессору точное местоположение, иначе вы бы были мертвы… но началом поисков должна стать Венеция.

— Не знаю, о каком местоположении вы говорите. Италия — большая страна.

Блэк не обратил внимания на его замечание.

— Будучи столь ценным источником знаний, вы стали нужны и мне. А также моему партнеру, с которым мы затеяли это предприятие. Поэтому да, нас ждет увлекательное путешествие в Венецию. — Блэк указал пальцем на Хадсона. — Этого можете убить, — сказал он Фалькенбергу, а затем отвернулся и последовал за Тэллоу и назначенным членом экипажа к люку, ведущему к каюте Профессора.

Подул ветерок, позвякивая канатами в колодках и разнося соленый тяжелый запах моря и крови. «Тритон» тяжело застонал, отчаянно приближаясь к своей гибели. Команда, как кучка перепуганных детей, смотрела на направленный на них пистолет Страуда. Еще два человека с «Немезиды» перешли на «Тритон» и замерли поблизости.

Фалькенберг стал перед Хадсоном, приставив пистолет к его плечу.

— Что ж, gudden, — сказал он, — приказы есть приказы.

— И мы всегда им так неукоснительно следовали, — саркастически заметил Хадсон. — Как так получилось, что ты стал цепным псом?

— Мы всегда были цепными псами. Все зависело от того, кто кинет косточку посочнее. — Затем Фалькенберг обратился к двум членам экипажа «Немезиды»: — Вперед!

Двое мужчин, с которыми он говорил, подняли топоры, которые принесли на борт и методично начали разрубать на куски спасательную шлюпку, в первую очередь проломив ей дно.

— Нам нет нужды тратить порох и пули на остальных, — объяснил Фалькенберг, снова обратившись к Хадсону. — Эффективность может быть достигнута и без этого.

— Очень по-шведски, — бросил в ответ Хадсон.

— Маккавей ДеКей… — сказал Мэтью, и это имя поразило его, словно молния. Он узнал его. Этот человек был хозяином дома, где Элизабет Маллой — Дикарка Лиззи — работала проституткой, когда ей было шестнадцать. Он вспомнил, как она рассказывала свою историю в карете Самсона Лэша. Она говорила, что, если б дьявол решил спуститься на землю в человеческом обличье, он предпочел бы походить на необыкновенно красивого мужчину — именно на такого, который однажды вошел в дом в сопровождении двух телохранителей. Это был человек, которому ничто не запрещали и ни в чем не отказывали. И он знал это.

Теперь вопрос был в другом: как он мог попасть под демоническое влияние Блэка?

— Мне известна репутация ДеКея, — сказал Профессор Фэлл, не сводя своих янтарных глаз с Фалькенберга. — Он сколотил свое состояние прежде всего за счет того, что держал престижный бордель в Лондоне. Его специальность — девочки и мальчики в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Это и само по себе прибыльный бизнес, но ДеКей на этом не остановился. Позже он начал шантажировать общественных деятелей, которые пользовались его услугами. А спустя еще какое-то время начал промышлять продажей наркотиков, заказными убийствами, взял под контроль адвокатов и чиновников, чтобы они помогали ему и изыскивали все возможности скрыться от закона...

— О, я так понимаю, это ваш конкурент? — хмыкнул Хадсон.

— У него были свои зоны влияния, у меня свои. Мы не пересекались. Но я слышал об этом его корабле, хотя никогда прежде его не видел. Я ведь ничего не перепутал, сэр?

— Все верно, — ответил Фалькенберг. — Мистер ДеКей — превосходный бизнесмен, великий человек.

— С сочными косточками, надо полагать, — с отвращением буркнул Хадсон. — Вот и все.

— Фалькенберг! Почему этот человек еще жив? — Блэк вернулся с вожделенной книгой в руке. Он говорил так громко, что легко перекрикивал шум топоров, все еще занятых лодкой.

— Прошу прощения, — сказал Фалькенберг и шагнул навстречу Блэку. Мэтью и остальные с замиранием сердца наблюдали, как он наклонился и тихо заговорил с Черным Кардиналом. Блэк что-то сказал в ответ, а затем последовала реплика Фалькенберга, которую он подкрепил махом пистолета в сторону Хадсона.

— Кажется, твой знакомец не хочет тебя убивать, — сказал Мэтью. — Он пытается отговорить Блэка от этого.

— Сомневаюсь, что дело в этом, — покачал головой Хадсон. — Я не видел этого человека с 1676 года. Мы через многое прошли вместе во время Голландской войны, но… это было очень давно. Бром убивал за деньги. Я тоже. Нет… сомневаюсь, что дело здесь только в милосердии одного старого солдата к другому.

— Что мы можем сделать? — спросил Фэлл. Его голос дрожал и был полон боли.

— Сделать? Что ж, — с деланной непринужденностью протянул Хадсон, — дайте-ка подумать, мне могут прострелить голову в ближайшие несколько минут, а вы с Мэтью сможете отправиться на этом корабле в Венецию. Можете даже найти это чертово зеркало, после чего вам тоже вышибут мозги, и дело с концом. Вы же понимаете, что единственный из нас троих, кто им нужен, это Мэтью? Так что я немного озадачен тем, почему Блэк не приказал Брому проделать дыру и под вашей шляпкой. О, вот они идут. Сейчас все и узнаем.

— Была высказана просьба, — сказал Блэк, прижимая книгу демонов к груди, как величайшее сокровище в мире. — Мы не будем больше тратить боеприпасы. По крайней мере, пока того не потребует случай. Вас всех проводят на борт «Немезиды». Я предполагаю, что у вас также имеются сундуки и личные вещи, которые необходимо будет перевезти, и мы будем столь любезны, что выполним эту задачу для вас. Мы не хотим быть варварами и заставлять вас сходить на землю в Венеции в чем мать родила. Но ваши вещи обязательно будут обысканы на предмет оружия. Вопросы, господа?

Хадсон наблюдал за методичным уничтожением шлюпки, от которой теперь остались одни щепки. Он уже знал ответ на свой вопрос, но все равно озвучил его:

— А остальные останутся здесь и утонут?

— Вернее будет сказать так: утонут или поплывут. Прошу меня извинить, у меня неотложное дело. — Кардинал Блэк нежно поцеловал книгу и подошел к трем трупам, лежащим на палубе. Наклонившись, он окунул пальцы в их кровь, после чего нарисовал перевернутые кресты на том, что осталось от их лиц. Мэтью не слышал, что он при этом бормотал, но видел, как кривился его уродливый рот в извращенных молитвах, которые он обращал к своему «хозяину».

Когда Блэк закончил, он снова поцеловал нечестивую книгу и повернулся к группе. На его губах блестела восторженная улыбка.

— Духи подземного мира шепнули мне, что довольны, — сказал он. — Итак, господа, пройдемте на борт?

Глава седьмая

Когда прозвенел корабельный колокол, созывая пассажиров и команду в камбуз на ужин, Мэтью отложил чтение теорий Плутарха о Дельфийском оракуле, встал со стула и направился к двери своей каюты. Открыв ее, он столкнулся нос к носу с капитаном Брэндом — широкоплечим, с бочкообразной грудью, в темно-синем мундире с позолоченными пуговицами. Этот человек без сомнения мог за себя постоять, если возникнет такая необходимость, и весь его вид, пока он стоял напротив Мэтью в освещенном фонарями проходе, буквально кричал об этом.

— Мистер ДеКей, — внушительно произнес он, — приглашает вас отужинать с ним.

— Только меня? Или кого-то еще?

— Только вас. Одного. Идемте, он ждет.

Мэтью кивнул и последовал за капитаном на корму. Его одолевал трепет, потому что за те три дня, что прошли с момента отплытия с тонущего «Эссекского Тритона», он ни разу не видел владельца «Немезиды». Не видел он и Кардинала Блэка, но тот наверняка был поглощен чтением «Малого Ключа» с тем же упоением, с которым Мэтью читал книги, которые ему было позволено взять с собой. Он был по-своему благодарен за это, потому что шахматные задачи и философские трактаты позволяли ему переключить ум, который на этот раз совсем не помогал ему найти выход из сложившегося затруднительного положения.

Ему предоставили скудно обставленную, но на удивление чистую каюту и разрешили пользоваться дверью без замка. Хадсону и Профессору были предоставлены те же удобства. Они даже были вольны передвигаться по кораблю, как им заблагорассудится. Впрочем, деться им отсюда было некуда, поэтому такая свобода никого не удивила.

Ужин, который восемь членов экипажа готовили на просторном камбузе, проходил ровно в семь часов и обычно состоял из свежевыловленной рыбы, вареного картофеля и кукурузных лепешек. Качество еды не вызывало никаких нареканий, а блюда местного кока ничуть не уступали тем, что Мэтью пробовал в таверне Салли Алмонд в Нью-Йорке. Можно сказать, в этом вынужденном круизе было определенное удовольствие.

Хадсон большую часть времени проводил в компании Брома Фалькенберга, и Мэтью предпочитал к ним не присоединяться.

Фалькенберг, Страуд и Тэллоу ужинали за своим отдельным столом с тремя стульями, а Кардинал Блэк — если предположить, что он хоть иногда поднимал голову от книги, чтобы поесть, — предпочитал трапезничать в своей каюте, вдали от чужих глаз.

Следуя за Брэндом по коридорам из полированного дуба, Мэтью вспоминал свои последние минуты на борту «Тритона», когда после того, как все сундуки и пожитки были перенесены с одного корабля на другой, обреченная команда встрепенулась и осознала, наконец, что их бросают умирать. Человек по имени Дикенсон выразил свой протест:

— Постойте! Вы не можете просто оставить нас на корм рыбам! Проявите милосердие!

— Вот тебе немного милосердия, — ответил Тэллоу, и за его словами последовал душераздирающий, режущий слух звук пистолетного выстрела, после которого еще одно тело упало на палубу. Пока Тэллоу перезаряжался, пистолеты Страуда и Фалькенберга нацелились на команду, а затем Тэллоу своим низким жабьим голосом спросил: — Еще кто-нибудь хочет получить милосердие?

Мэтью стоял на корме «Немезиды», когда подняли паруса, и прекрасное белое судно начало подниматься по волнам. Последним, что он увидел на «Тритоне», было далекое сияние его ламп, заслоненное морским туманом, а после осталась лишь сплошная чернота на поверхности бездны.

Только отойдя от затонувшего «Тритона» на несколько морских миль, Мэтью сумел осознать, что он, Хадсон и Профессор Фэлл остались в живых. И на деле с ними обращались хорошо — можно сказать, даже лучше, чем на прошлом судне, пострадавшем от шторма и китов.

Прогуливаясь по «Немезиде», Мэтью заметил один любопытный элемент: на корабле развевался британский флаг, а прямо под ним висел еще один, на котором была изображена скачущая гнедая лошадь на белом фоне. Мэтью все гадал, что может означать этот знак: говорил ли он о скорости корабля или означал что-то другое. Отчего-то этот вопрос не желал покидать голову молодого решателя проблем… впрочем, возможно, это была лишь очередная попытка чем-то занять разум.

— Мы пришли, — сказал Брэнд, остановившись напротив роскошной лакированной двери. — Проходите. Дверь отодвигается.

Эта инструкция оказалась не лишней, потому что Мэтью решил, что дверь должна открываться, а не скользить в сторону. Он взялся за позолоченную ручку, повернул ее и сдвинул дверь на позолоченных вальцах вправо. Капитан в этот момент ушел, оставив его одного.

Мэтью вошел в помещение, которое в Лондоне могло бы считаться роскошной гостиной: с белыми креслами и диваном, письменным столом у стены, на котором лежали книги, маленькими приставными столиками с масляными лампами, излучавшими золотистое свечение, и темно красным ковром, отделанным белой бахромой. В дальней стене Мэтью увидел три иллюминатора — те самые, что бросились ему в глаза, когда он наблюдал «Немезиду» с борта «Тритона». Над камином висела большая картина с морским пейзажем с белыми керамическими дельфинами по обе стороны. Каминная полка была сделана из кремового мрамора. И это была далеко не вся комната ДеКея, потому что слева и справа располагались арочные проемы, ведущие вглубь помещения. Пока Мэтью любовался роскошью, из правой арки появился корабельный повар с деревянной тележкой на колесиках.

— Ужин подан, — сказал он, проходя мимо Мэтью. Он выкатил тележку в коридор, затем ушел и закрыл за собой дверь.

Мэтью подошел к правой арке и заглянул внутрь комнаты, которая в Лондоне могла бы служить столовой если не особняка, то, по крайней мере, фешенебельного клуба. Обеденный стол был накрыт белой скатертью и сервирован на две персоны — одно место было во главе стола, а второе слева от него. В серебряном канделябре горели четыре красные свечи. На тарелках уже стояла еда, а несколько сервировочных блюд было наготове. Стены были отделаны добротным начищенным до блеска дубом. Над столом висела кованая железная люстра, на которой было подвешено шесть маленьких масляных ламп, испускавших приятное свечение.

Мэтью стоял, потеряв дар речи от роскоши: он никак не ожидал встретить такое помещение на парусном судне. Из оцепенения его вывел низкий звучный голос, обладатель которого сказал:

— Входите и добро пожаловать. Могу я называть вас Мэтью?

Мужчина стоял у стола с мраморной столешницей в левой части комнаты и разливал красное вино в два бокала. Он был худощав, среднего роста, одет в белый костюм, рукава пиджака были украшены переплетающимся золотым узором. Мэтью увидел профиль человека, о котором рассказывала Элизабет Маллой: необычайно красивого чисто выбритого мужчины, от которого исходила хозяйская уверенность. Хотя в его голосе было что-то… странное. Как будто что-то мешало ему говорить.

— А как я могу называть вас?

— Мак, — сказал мужчина и повернулся к своему гостю в фас.

Мэтью снова превратился в соляной столп.

Левая сторона лица Маккавея ДеКея принадлежала дьявольски красивому мужчине с темно-карими глазами, высоким аристократическим лбом, изящным носом и точеным подбородком. Пышная шевелюра была иссиня-черной за исключением седины, элегантно пробивавшейся на висках. Правую сторону скрывала кожаная маска, отделанная белым воском и прикрепленная к голове двумя черными ремешками с пряжками. На самой маске было вырезано лицо, каким бы оно было, если бы соотносилось с левой половиной. Воск был украшен сверкающими лунными камнями по краям, которые были плотно прижаты вдоль линии роста волос, чтобы скрыть то, что могло находиться под ними. Половина рта была закрыта кожей, губы были вылеплены из белого воска. Трудно было понять, что не так с его ртом, но он однозначно был чем-то искажен.

Ошеломленный, Мэтью стоял, рассматривая фальшивый правый глаз, сделанный, судя по всему, из чистого золота. В центр глаза был вставлен зрачок темно-алого цвета.

— Я надеюсь, вы не против пино нуар? — спросил ДеКей и, когда он протянул Мэтью бокал в золотой оправе, на не скрытой маской части его лица мелькнуло то, что вполне можно было принять за попытку улыбнуться.

— Благодарю, — сказал Мэтью, принимая бокал из руки с безукоризненно ухоженными ногтями. Ему пришло в голову, что в присутствии этого человека многие испытывают страх, однако, памятуя о своем опыте встречи с ужасами самого разного толка, он решил придать своему выражению лица максимальное спокойствие и уверенность, иначе он чувствовал, что ему несдобровать. Острые иглы страха, несмотря на волевое усилие, кололи ему затылок, однако Мэтью постарался отстраниться от этого и не думать о возможных пытках и гибели, которые могли его здесь ждать.

Сделав глоток вина, он подумал, что с каждым днем становится все больше похожим на Хадсона Грейтхауза. Он не мог сказать, хороший это знак или плохой, но факт оставался фактом.

— Я с нетерпением ждал встречи с вами, — сказал ДеКей. Его бокал вина состоял из двух частей: одной широкой, куда можно было налить напиток, и одной закрытой, оканчивающейся изогнутой воронкой, которую он обхватил непослушной левой стороной рта. — Прошу вас, — он сделал пригласительный жест, глотнув вина, — присаживайтесь.

Мэтью занял свое место, расположенное по ту сторону лица ДеКея, что не была скрыта маской. Сам ДеКей сел во главе стола. Мэтью отметил, что все приборы были сделаны из тщательно отполированного серебра, однако была одна странность: если приборы Мэтью были нормального размера, то вилка ДеКея больше подходила для ребенка. Но вскоре стало понятно, что такие небольшие приборы приспособлены для того, чтобы кормить лишь одну сторону рта.

— Ах, — вздохнул хозяин комнаты, глядя на свою тарелку. Он взял салфетку и закрепил ее на вороте своей бледно-голубой рубашки, прикрывая белый пиджак на груди. — Сегодня у нас филе свежей красной рыбы, немного зелени и… все тот же отварной картофель, что и обычно. Но Рэндольф приготовил его с добавлением специй из моего личного буфета, так что все должно быть по высшему разряду, верно?

Мэтью слушал его с мрачным видом. Его мысли занимали невысказанные упреки в том, что это существо оставило несчастную команду «Тритона» умирать. Однако он подумал, что сейчас эти замечания могут лишь ухудшить его собственное положение, а на деле не будут стоить и ломаного гроша.

— Верно, — согласился он.

— Ну же, ешьте.

Мэтью сделал еще один глоток крепкого вина и принялся за очень вкусную, деликатно приправленную рыбу.

— Ваша борода вас не беспокоит? — спросил ДеКей, отправив в рот миниатюрный кусочек своей маленькой вилкой.

— Нет. Не очень.

— Фалькенберг неплохо справляется с ролью брадобрея. Я могу попросить его побрить вас, если хотите.

— Похоже, с Кардиналом Блэком он не слишком хорошо поработал, — заметил Мэтью.

— Хм. Да. Но… скажем так, Блэк не доверяет бритвам.

— Хотите сказать, не доверяет, когда она в чьих угодно руках, кроме его собственных?

— Не думаю, что в этом вопросе он доверяет даже самому себе. Видите ли, бритье на борту парусного судна с его качкой… не для слабых духом.

— Я уверен, — сказал Мэтью, проглотив очередной кусок, — что дело явно не в страхе увидеть кровь. Блэк ведь наслаждается ее видом, разве нет?

— Черное есть черное, золотое есть золотое, а Мэтью есть Мэтью, — ответил ДеКей после очередной мучительной попытки улыбнуться. — Я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать Блэка.

— Для чего же тогда? — Мэтью сделал еще одно быстрое наблюдение: на внутренней стороне правой руки ДеКея отсутствовала часть ладони, как будто ее отрезали хирургическим путем. По краям повреждения виднелись шрамы от швов.

— Смотрите на мою руку? — ДеКей поднял ее, чтобы Мэтью мог лучше разглядеть маленькую вилку. — Как вы можете видеть, у меня отсутствует ее часть. Подобное происходит, когда едкую жидкость выливают в лицо, и человек хватается за него рукой в попытке унять ослепляющую боль. В тот момент у меня хватило ума не калечить еще и левую руку, когда я услышал, как моя правая шипит, подобно мясу на сковороде. — В конце этой тирады его рот под маской издал неприятный звук всасываемой слюны. — Насмотрелись?

— Я не хотел оскорбить вас, — сказал Мэтью.

ДеКей опустил руку и поерзал на стуле. Он сделал еще один глоток вина, прежде чем снова заговорить.

— Что вы, никаких обид. Я понимаю, что моя внешность… уникальна.

Некоторое время в комнате царило тяжелое молчание. Затем ДеКей прочистил горло и спросил:

— Вы ведь из Нью-Йорка, не так ли?

— Да.

— Надеюсь в скором времени посетить колонии. Там открываются большие возможности.

— Хм, — только и сумел выдавить Мэтью, сосредотачиваясь на превосходном отварном картофеле с чесноком и специями.

— Возможности для бизнеса, — продолжил ДеКей. — Мне нравится табачная промышленность. Я вижу в этом огромное будущее.

Мэтью отложил вилку. Он должен был задать вопрос, мучивший его.

— Вы помните молодую девушку по имени Элизабет Маллой?

— А должен? — Он задал свой вопрос, ни на мгновение не поколебавшись. Даже не перестал есть.

— Одно время она работала на вас.

ДеКей продолжал отправлять в рот миниатюрные кусочки еды.

— В качестве кого?

— Полагаю, вы назвали бы ее своей собственностью. Ей было шестнадцать лет.

— О, тогда я бы не называл ее молодой девушкой. Можно сказать, она была старовата, — ответил ДеКей, — по крайней мере, для моего бизнеса. Таких как она было — и есть — слишком много. Что она для вас значит?

— Она навсегда в моей памяти, — сказал Мэтью.

— Память, — протянул ДеКей, сделав еще одну страдальческую попытку улыбнуться. — Король теней.

— Простите?

— Память — король теней, — повторил ДеКей. — Вы работаете решателем проблем в агентстве «Герральд», вы должны это знать. Два, три, даже десяток человек могут быть свидетелями одного и того же события, но иметь совершенно разные воспоминания о нем, бросая тем самым тень на абсолютную истину. — Он замолчал. Под маской снова послышался чавкающий звук всасываемой слюны, вызванный, по мнению Мэтью, аппетитным блюдом, мучившим искаженный рот. — Вы согласны со мной?

— Да. Пожалуй.

— Я считаю вас очень смышленым молодым человеком, знаете ли. И очень способным. — ДеКей сделал еще один глоток из своей воронки и отодвинул прочь тарелку, не опустошив ее и наполовину. У Мэтью сложилось впечатление, что для него принимать пищу было тяжелым трудом: удерживать еду и слюну во рту, да еще и в белом костюме было в его положении задачкой не из легких.

ДеКей промокнул неповрежденные губы краем салфетки, свернул ее в идеальный конус и положил прямо перед собой.

— Итак, — деловито сказал он, — перейдем к нашему делу. Расскажите мне все, что знаете о зеркале, и заставьте поверить, что говорите правду.

Мэтью поколебался. Он знал, что рано или поздно это произойдет. Его челюсть пришла в движение, пока он смотрел в глаза ДеКея — темно-карий и золотой с красной сердцевиной.

— Только не пытайтесь убедить меня, что понятия не имеете, о чем я говорю, и что вы с вашим другом и Профессором просто путешествовали в Венецию, чтобы посмотреть на ее красивые каналы.

Мэтью прикусил язык. Он почувствовал себя тараканом, которого вот-вот прихлопнут ботинком.

— Возьмите еще немного зелени, — предложил ДеКей. — Это полезно для здоровья.

— Благодарю, я сыт.

— Очень хорошо. А теперь убедитесь, что отчетливо меня слышите, повторять я не стану. Блэк, по совету Фалькенберга, поступил мудро, не став убивать Грейтхауза. И если вы, молодой человек, не будете отвечать на мои вопросы, то вашего друга разденут догола и перережут ему сухожилия на ногах, после чего сбросят в море, привязанным веревкой к судну. Как думаете, сколько времени понадобится акулам, чтобы учуять его? — Руки ДеКея — больная и здоровая — сцепились на столе. — И еще один вопрос для столь смышленого молодого человека: сколько потребуется времени Грейтхаузу, чтобы умереть от потери крови? А у вас будет место в первом ряду на этом зрелище, в котором вы сможете познать величие моря. Что скажете, Мэтью? Эта картина ясна для вашего личного короля теней?

Мэтью медлил. Удар сердца… затем еще и еще… Наконец, он решил рискнуть и бесстрашным голосом спросил:

— К чему эти угрозы? Вы ведь в любом случае убьете нас, разве нет?

— Конечно же нет! По крайней мере, не вас и не Грейтхауза. После того, как зеркало будет найдено, вы будете свободны и сможете делать все, что вам заблагорассудится. У нас есть дальнейшие планы только в отношении Профессора.

— Не убьете нас? — Брови Мэтью поползли вверх, губы исказила насмешливая полуулыбка. — Вам надо бы сообщить об этом Блэку. Я думаю, он не в курсе.

— Блэка можно контролировать.

— Блэк, — протянул Мэтью, — безумец. Позвольте мне порассуждать о том, какую на самом деле я вижу картину. До недавней встречи я верил, что этот монстр мертв, но, как водится, зло трудно убить. Итак, каким-то образом он узнал о нашей с Профессором поездке и обратился к вам, чтобы вовлечь вас и «Немезиду» в свои безумные поиски. А вы, по какой-то столь же безумной причине, решили дать ему согласие. Очевидно ведь, что вы человек большого ума. Так почему же вы сотрудничаете с ним? Разумеется, вы не верите — просто не можете верить — во все эти россказни с зачарованным зеркалом. Это противоречит здравому смыслу!

— Согласен, — сказал ДеКей, слегка кивнув. — Но что такое здравый смысл, Мэтью? Это то, что мы видим и насчет чего уверены в правдивости. Так? Хорошо. Несколько лет назад шторм окрасил небо в красный цвет и обрушил кровавые куски мяса на деревню на севере. Это была довольно сенсационная история как в «Газетт», так и в «Дейли Курант». Никакой разумной причины для этого не было. Еще чуть раньше охотничья собака в валлийском лесу нашла оторванную руку существа с кожей ящерицы, которая по прикидкам местных егерей, должна быть размером с человека. Ходили рассказы о странных огненных шарах, проносящихся по небу. Или, например, однажды все население небольшой деревушки исчезло за одну ночь. Я испытываю любопытство, когда слышу о подобных событиях. Поэтому рассказ Блэка привлек меня, хотя я и не стал говорить ему, чем именно. — Лицо в маске немного наклонилось, в золотом глазу блеснул свет. — Я мог бы рассказать вам гораздо больше. Например, как женщина внезапно воспламенилась и сгорела дотла без видимого источника огня рядом, или как призрачный отпечаток руки убитого мужчины появлялся на оконном стекле, и его невозможно было вытереть. Я не говорю уже о сказках про ведьм и вампиров…

— Ведьмы и вампиры? Но это же просто смешно! — перебил Мэтью, и его спина тут же покрылась мурашками.

— А также, — невозмутимо продолжил ДеКей, — ходит много рассказов о демонах, общающихся с мужчинами и женщинами и приказывающих им совершать определенные действия ради… давайте назовем это наградой.

Мэтью хотел, чтобы сейчас его бокал был полон до краев, однако тот был пуст.

— Здравый смысл? — спросил ДеКей своим вкрадчивым голосом. — Эти истории исчисляются тысячами. Неужто все это лишь воображение глупых людей? Что ж, если б вы посетили мой дом в Лондоне, я мог бы показать вам небольшую коробочку, где содержится то, что осталось от зубов Элеоноры Кларк. — Его поврежденная рука поднялась, чтобы осторожно коснуться маски. — Как видите, я стал своего рода уродом. Поэтому я нахожу некоторое утешение в том, что мир странного и непознанного действительно очень велик, и его размеры намного превосходят здравый смысл.

— Ваше мнение далеко от моего, — сказал Мэтью после недолгого раздумья.

— И все же, молодой человек, в вас должна быть хотя бы малая толика веры. Отрицайте это, если вам угодно, но вы бы не стали так рьяно скрывать информацию, которую я хочу от вас получить, если бы все это было неправдой.

— Безумие, — пробормотал Мэтью. — Вся эта идея абсолютно безумная. — Его голос зазвучал чуть громче: — Что Блэку нужно от зеркала?

— Я не знаю.

— А чего от него хотите вы?

— Прежде чем я отвечу, вопрос к вам: чего Фэлл от него хочет?

Мэтью пожал плечами. Он знал, что должен дать ДеКею хоть что-то. Почему бы не поведать хотя бы часть интересов Профессора, если правда все равно выплывет наружу?

— Это касается его сына. Его мертвого сына.

— О, позвольте предположить! Наверное, он хочет вернуть его к жизни? Получить второй шанс и обрести своего послушного сынишку вновь? Это даже забавно, Мэтью. Я думал, Профессор мыслит шире. Впрочем, он может просто не говорить вам всей правды.

— Хорошо. А как насчет правды от вас? Чего вы хотите?

Полулицо-полумаска бесстрастно смотрело на Мэтью какое-то время. Последний уже решил, что не получит ответа, но ДеКей заговорил:

— Проявляя интерес к несовершенствам, я все же ценю совершенное. Ценю красоту во всех ее проявлениях. Это все, что я могу вам сказать.

Ответ был скудным, но Мэтью понял, что на большее рассчитывать бессмысленно.

ДеКей и Блэк составляли интересную парочку: один из них был покрыт ужасными шрамами под маской, но, несмотря на свои темные делишки, обладал весьма поэтичной душой, другой — безумный урод, жаждущий убийства и намеревающийся вызвать демона, чтобы… сделать что? Мэтью боялся даже предположить.

Но это, разумеется, была всего лишь мечта сумасшедшего. Зеркало не было проходом между мирами. Такого просто не могло быть.

Почему же тогда Мэтью так хотелось зашить себе рот металлической нитью, чтобы ДеКей не получил ни крупицы правды?

— Мы оба знаем, — сказал хозяин «Немезиды», — что вы не позволите, чтобы завтра утром вашего друга разорвали на куски. Я не стану давить на вас дальше — мои условия вам известны. Если вам нужно время, чтобы собраться с мыслями, оно у вас есть… по крайней мере, до рассвета. На самом деле, я бы предпочел, чтобы вы записали все, что вам известно, и все, что вы подозреваете, от начала истории и до настоящего момента. Я распоряжусь, чтобы в течение часа в вашу каюту доставили перо, чернильницу и бумагу. — ДеКей отодвинул свой стул и встал. Мэтью сделал то же самое, понимая, что ужин подошел к концу. — Приятно было познакомиться с вами, Мэтью. Я заметил, что вы принесли на борт целую коллекцию книг. Когда-нибудь вы сможете пройтись по моей библиотеке и, если найдете что-нибудь, что вам понравится, пожалуйста, возьмите это с собой. Брэнд говорит, что нам предстоит провести в море еще целый месяц.

— Спасибо, — сказал Мэтью. ДеКей указал ему на дверь, и Мэтью подошел к ней. У самого выхода он остановился и обернулся. — Я благодарен за еду и за беседу.

Он вспомнил, что рассказывала ему Элизабет Маллой о своем раннем опыте общения с хищными мужчинами и подумал, что Маккавей ДеКей был одной из причин, по которой родилась Дикарка Лиззи и отправилась в свой крестовый поход. Знал ли об этом ДеКей? Конечно же, нет. Однажды утраченная собственность не представляла для него более ни ценности, ни интереса.

Прежде чем уйти, Мэтью решил удовлетворить свое любопытство.

— Позвольте спросить еще кое-что. Ваш личный флаг на вершине грот-мачты. Почему лошадь?

Обе стороны лица ДеКея не выражали ничего. Мэтью даже подумал, что он смолчит, но ДеКей все же сказал:

— Это память.

В последовавшей за этим скудным ответом тишине Мэтью отодвинул дверь в сторону и покинул комнату.

Глава восьмая

С первыми лучами солнца Хадсон стоял на палубе на корме, наблюдая, как двое матросов закрепляют канаты на транце, и гадал, что происходит. Пользы от его догадок пока не было.

На борту «Тритона» он привык вставать со своего гамака если не с первыми петухами, то, по крайней мере, с первыми чаячьими криками. Сегодня он также проснулся рано и вскоре уже мерил шагами палубу. По его прикидкам, он преодолел уже милю. Эти прогулки стали бодрить его, и на четвертый день своего странного пленения на борту «Немезиды» он не стал отказывать себе в этом удовольствии.

Над пурпурным морем поднималось красное солнце. Дул сильный ветер, море было достаточно бурным, на волнах вздымались пенные барашки. Хадсон повернулся к югу и представил себе, что чувствует запах сухих песков и острых благовоний Африки, которая, как он знал из рассказов погибшего капитана По, находилась примерно в двухстах милях отсюда.

День обещал быть теплым здесь, на борту обитой бархатом тюрьмы. По крайней мере, еда здесь была хорошей. Вдобавок Хадсону выделили отдельную каюту размером со шкаф, что его вполне устроило. Ему больше не приходилось спать в окружении храпящих и сопящих членов экипажа. Будучи пленником, Хадсон чувствовал себя не так уж плохо. Когда они с Мэтью и Профессором доберутся до суши в этой странной компании, начнется совсем другая история, но пока до этого было слишком далеко.

— Пора.

Хадсон почувствовал толчок в спину. Он обернулся и увидел Фалькенберга.

— Пора, gudden, — сказал Фалькенберг с кривой улыбкой. Он поднял рапиру, которую сжимал в левой руке. Вторую рапиру он держал в правой. — Выбирай.

Хадсон нахмурился.

— В чем дело?

— В том, что прошлой ночью ты сказал мне, что тебе недостает тренировок. Так что я решил прийти тебе на помощь.

— А, так ты хочешь получить урок? Я бы хотел напомнить тебе — на случай, если ты забыл, — что ты всего на два года младше меня.

Фалькенберг отвесил короткий поклон в знак уважения к правде.

— Да, — сказал он. — Но и я хотел бы напомнить тебе, что я был трехкратным чемпионом по рапире на национальных соревнованиях в Стокгольме. И тебе никогда не удавалось победить меня в тренировочном бою, насколько ты помнишь.

— Я помню, как кое-кто смухлевал, ударив меня коленом по яйцам, когда был близок к проигрышу, — ответил Хадсон, также кивнув из уважения к правде.

— Может, и так, но ведь главное — победа, не так ли? — Фалькенберг протянул рапиру, которую держал в левой руке. — Я думаю, эта тебе подойдет. Она немного легче — для руки постарше.

— Что ж, вот тебе мое немощное спасибо. — Хадсон взял рапиру и придирчиво осмотрел ее. В длину она составляла почти три с половиной фута. — Фехтование заточенными клинками? — спросил он. — Тебе так хочется увидеть собственную кровь этим утром?

— Что такое жизнь без небольшого риска? — развел руками Фалькенберг. — Кстати, если хочешь, я подстригу тебе бороду.

— Правда, Бром… схватка на корабле, с этой качкой и на таких волнах? Кстати, а что эти люди там делают? — Хадсон указал на двух матросов, которые разделись до пояса, закрепили под мышками веревки, а на шею повесили какие-то кожаные футляры, свисавшие им на грудь. Сейчас они как раз выслушивали приказ капитана Брэнда.

— Шторм, в который мы попали, все-таки нанес нам некоторый ущерб, — сказал Фалькенберг. — Руль постоянно заклинивает то в одну сторону, то в другую. Это будет третий раз, когда они спустятся вниз, чтобы освободить эту штуку. Итак, ты готов к уроку?

Хадсон наблюдал за тем, как люди спускались с кормы, а Брэнд и боцман инспектировали их работу.

Фалькенберг взмахнул рапирой перед носом Хадсона.

— Ну же, gudden, прояви немного мужества!

— Чему быть, того не миновать, — покорно сказал Хадсон и начал поднимать свою рапиру в защитное положение, когда Фалькенберг отбил ее в сторону. Сила удара едва не вырвала оружие из рук Хадсона.

— Никаких поблажек! — заявил Фалькенберг. Его бледно-голубые глаза блестели весельем и озорством. — Давай сделаем это по-солдатски!

По-солдатски, — повторил про себя Хадсон. Это означало сражаться так, как будто ты вернулся на поле боя, где правила и джентльменский этикет были лишь дополнительной возможностью для врага насадить твою дыню на пику. Но орудовать заточенными клинками на корабле, раскачивающемся на сильных волнах? Хадсон думал о том, что Ангел Смерти — старое прозвище Фалькенберга среди наемников — не просто так связал свою судьбу с хладнокровными убийцами: его привлекала опасность, его тянуло в ситуации, где тебе могли пустить кровь или сделать что похуже.

— Я думаю, — сказал Хадсон, — что просто продолжу свою…

Прогулку, — хотел сказать он, когда клинок Фалькенберга взметнулся вверх и нацелился прямо на его голову. Повинуясь импульсу, рука взлетела, рапиры со звоном ударились друг о друга, и оружие Фалькенберга отклонилось вправо. Когда Хадсон отступил, чтобы снова выразить протест против этого неразумного состязания на шаткой палубе, Фалькенберг бросился вперед с безумной ухмылкой. Его рапира была нацелена Хадсону в грудь.

Итак, борьба началась.

***

Голландская война. С 1672 по 1678 годы шла война между Голландской Республикой и Францией из-за торговых интересов и территориальных претензий, а также амбиций королевских домов и военных командиров. Обе стороны сформировали настоящий кипящий котел из союзников: на стороне Франции воевали Англия, Швеция, Мюнстер и Кёльн, на стороне голландцев были Священная Римская империя, Испания, Лотарингия, Дания и Бранденбург. Верность испытывалась и иногда разрывалась на части бедствиями на кровавом поле битвы, на котором всегда присутствовали такие наемники, как Хадсон Грейтхауз и Бром Фалькенберг. Оба они в те времена были молодыми людьми с горячими головами, жаждали приключений и представляли себе войну как нечто мрачное, но торжественное и грандиозное.

После первой ночи на борту «Немезиды» Хадсон ответил на стук в дверь своей каюты и обнаружил своего боевого товарища, стоявшего в проходе с кувшином, завернутым в ткань.

— Принес тебе приветственный напиток, — сказал Фалькенберг с лукавой улыбкой. — Лучший ром на этой посудине. Видишь, я не так плох, как ты думаешь.

— Это пока, — ответил Хадсон, лицо его было твердым, как гранит… но взгляд упал на кувшин, и он подумал, что глоток-другой рома поможет оставить эпизод с убийством капитана По и оставлением команды «Тритона» в прошлом…

Ладно, тут могла понадобиться половина кувшина.

— Заходи, — сказал он после нескольких мгновений бессмысленного раздумья. Хадсон сел в свой гамак, а Фалькенберг занял единственный стул. При свете фонаря Фалькенберг откупорил кувшин и сделал большой глоток, прежде чем передать его. Хадсон тоже сделал глоток, затем другой. Хороший крепкий ром обжег ему горло так, что на глазах чуть не выступили слезы, но, кажется, Фалькенберг не врал — ром был поистине хорош. Он вернул кувшин в протянутую руку своего боевого товарища.

— Итак, — начал Фалькенберг после того, как сделал еще один глоток, — ты же понимаешь, что я действовал от имени своего работодателя и исполнял его приказы?

— Что тут скажешь? Однажды став наемником, ты остаешься им до конца дней.

— Верно. Я знал, что ты увидишь все в правильном свете.

— Мои слова, — нахмурился Хадсон, — не предполагают, что я вижу какой-либо свет в убийстве безоружных людей.

Он снова потянулся за кувшином и получил его. Следующий глоток был самым долгим, потому что он осмыслил то, что сказал секунду назад, и что-то в его сознании сжалось и забилось в темный угол, как дрожащий загнанный зверь.

— Даже так, — протянул Фалькенберг, но развивать свою мысль не стал.

Хадсон служил во французской армии вместе с Фалькенбергом в 1676 году, и, хотя существовало братство солдат — особенно тех, кому хорошо платили и давали самые сложные и опасные задания, — он знал об этом человеке не так уж много. Ему была известна лишь часть его истории: остался сиротой в возрасте десяти лет, когда его деревня оказалась в эпицентре сражения между русскими и шведами. Пушечный огонь поджег лес, пламя распространилось при сильном ветре и дотла сожгло дом Фалькенберга, его мать, отца и младшего брата. Хадсон знал, что под рубашкой спина его боевого товарища покрыта шрамами от ожогов, которые нанесли падающие угли, пока ребенок в панике бежал по пылающему лесу вместе с другими перепуганными и обгоревшими жителями деревни. Все тогда обратилось в хаос, полный ужаса. Тех, кого не застигло пламя, нашли сабли кровожадных русских воинов.

Осиротевшего мальчика усыновил шведский сержант, жена которого не могла иметь детей. Суровый был надсмотрщик, — признался как-то Фалькенберг за кувшином рома, очень похожего на тот, что они с Хадсоном пили теперь. — И жуткий пропойца, свирепый в гневе. Полагаю, в этом отношении я действительно его сын.

***

Ангел Смерти сделал выпад, Хадсон парировал, звон стали разнесся по палубе и волнам. Затем Фалькенберг отступил на пару шагов, приглашая Хадсона последовать за ним и, вероятно, нарваться на острие клинка, но Хадсон продолжал держать дистанцию. Двое мужчин кружили друг вокруг друга, их клинки искали слабое место противника.

— Давай, если хочешь поиграть, — сказал Хадсон, и его голос звучал насмешливо, однако каждый мускул его лица был напряжен, а глаза стали темными, как кремень. Каким образом шутливый тренировочный бой умудрился превратиться в настоящую схватку?

Фалькенберг сделал ложный выпад, затем отступил, повторил попытку и внезапно повернулся вправо, резким неуловимым движением нанеся удар в левое бедро Хадсона. Рапира едва успела отразить атакующий клинок, Хадсон почувствовал, как лезвие скользнуло по его штанине. Крови не было, рассекло только ткань, и, тем не менее, короткий укус стали был ощутим.

— Ты стал медлителен, мой друг, — сказал Фалькенберг, снова делая круг. — И твой мозг работает вяло. Я ведь оставляю тебе лазейку, через которую ты мог бы проехать на телеге.

Договорить ему не дал шквал ударов рапирой, которые пришлось отбивать: слева, справа, слева, сверху, снизу, справа, слева, сверху и снова снизу… атака обрушилась на него с молниеносной быстротой девяти брошенных копий. Тем не менее, он отразил все удары с кажущейся легкостью и, зная, что выдержал лучшее, чем располагал Хадсон, он выпрямился, позволил себе перевести дух, а затем двинулся вперед. Его клинок описывал небольшие круги в нагретом воздухе, и солнце бросало красноватые блики на острое лезвие.

***

Еще глоток рома для Хадсона, еще один для Фалькенберга.

— Чем ты занимался все эти годы? — последовал вопрос, когда Фалькенберг отнял кувшин ото рта.

— Подозреваю, тем же, чем и ты. Пытался найти свое место. Вписаться, если можно так выразиться.

— Неудачно? — Брови Фалькенберга поползли вверх.

— Напротив, я нашел место не хуже любого другого.

— О, ja, агентство «Герральд». — Фалькенберг коротко ухмыльнулся. — Могучая рука закона. Никогда бы не подумал: разбойник с большой дороги, солдат удачи, предводитель шайки головорезов — и вдруг блюдет закон.

Хадсон пожал плечами.

— Я не бездельничаю, если ты об этом. И в агентстве мне не раз приходилось применять все те навыки, что я приобрел там, в другой жизни.

— Ну разумеется. Опасность следует за тобой по пятам, Хадсон, куда бы ты ни пошел. Так было всегда. Вижу, у тебя новая отметина. — Фалькенберг коснулся своей левой брови, указывая на рваный шрам, пересекавший бровь Хадсона. — И чем же был вооружен твой потенциальный убийца?

— Она швырнула в меня чайной чашкой, — сказал Хадсон, принимая кувшин. — Моя третья жена. Взбалмошная особа… особенно, когда она узнала о моем увлечении — цыганской танцовщице и дочери местного барона.

На теле Хадсона под одеждой было множество других отметин: удар кинжалом, мушкетная пуля, поцелуй рапиры, но эта рана, пожалуй, была самой болезненной, потому что он по-своему любил Эванджелину. К сожалению, он демонстрировал это недостаточно хорошо.

— Тебя одолевают воспоминания, мой друг. Не позволяй им полностью овладеть твоим разумом.

— Ты когда-нибудь был женат? — спросил Хадсон.

— Нет, это не для меня. У тебя есть дети?

— Почти были. — После минутного молчания Хадсон решил пояснить. Пока он говорил, его взгляд не отрывался от горящей масляной лампы. — Моя первая жена… потеряла ребенка. А я вскоре после этого потерял ее. Я думаю, что она скончалась от пережитых страданий. И, несмотря на всю силу, которой я так горжусь, я ничем не сумел помочь ей встать с той кровати. Впрочем, тогда… это уже не было насущной необходимостью для нее.

— Жизненные невзгоды, — вздохнул Фалькенберг и потянулся за кувшином. — Мы всего лишь плывем по течению, Хадсон. Туда, куда понесет ветер. Мы думаем, что сами выбираем направление, да? Но кто знает, где мы окажемся в конечном итоге? — Он сделал большой, очень большой глоток. — Ты в курсе про остальных? — тихо спросил он, опустив глаза в пол. — Баттенкур, Данье, де Марко, Стэнхоуп и капитан Готье. Знаешь, что стало с кем-нибудь из них?

— Я видел Джека Стэнхоупа лет… десять или одиннадцать назад, в Лондоне, — ответил Хадсон, немного расслабившись. — Это была случайная встреча на улице. Я дал ему немного денег.

— А он в них нуждался?

— Да, — сказал Хадсон. Он не хотел уточнять, что лихой и жизнерадостный парень, прежде виртуозно владевший смычком и шпагой, превратился в полуслепого попрошайку, перебирающего скрюченными пальцами по двухпенсовой скрипке.

Ангелу Смерти не потребовалось вызнавать эти подробности: каким-то образом он умел читать ответы по лицам людей. Стоило ему вглядеться в собеседника, как тот становился для него книгой Откровений.

— Мне их не хватает, — сказал он. — Все они были храбрыми и верными товарищами. Мы были там, когда в нас нуждались, Хадсон. Мы делали грязную работу за королей и епископов, в то время как их руки оставались чистыми и держались в тепле. Но в нашей работе мы находили свою красоту, разве не так?

— Красоту? — переспросил Хадсон. — В войне?

— Конечно. И не отрицай этого, gudden. Мы были созданы для этого, война засела в наших душах. Красота солнечных бликов на шлемах кавалеристов, красные вспышки и клубящийся синий дым пушек, крики солдат, когда их со всех сторон поражают снаряды и выкашивают гигантской косой, вид изодранного в клочья вражеского флага, зажатого в руках последнего человека, оставшегося в живых. Да, мы делали грязную работу, но мы, солдаты, видели в ней красоту. Нам было не в тягость исполнять приказы, брать крепости и обращать врага в бегство. Разве это не правда?

— Я думаю, — сказал Хадсон, — что ты слишком долго не был на настоящей войне. Ты позабыл о грязи и крови. И о том ужасе, который там царит.

— Иногда я их слышу, — прошептал Фалькенберг, поднося кувшин к губам. — Трубы и барабаны. А ты нет?

— Иногда я просыпаюсь от храпа и пердежа. Это считается?

Фалькенберг слегка улыбнулся и выпил.

— Я действительно слышу их, Хадсон. Кажется, они никогда не оставляют меня надолго.

— Тогда держись от меня подальше, — нахмурился Хадсон. — Я отсидел свой срок в этом аду. Деньги были заработаны и потрачены. Я двинулся дальше. Если и есть что-то прекрасное в том, что ты помнишь, так это то, что мы с тобой оба выбрались оттуда целыми. Я видел многих, чье представление о красоте заканчивалось тем, чтобы пустить себе пулю в лоб и положить конец страданиям.

— Что Шекспир писал о красоте? — спросил Фалькенберг и сам же ответил: — Красота оценивается глазами.

— А я помню другое, — парировал Хадсон. — За эту брань ты дорого заплатишь! Всю ночь — попомни это — будут духи тебя колоть и судорогой корчить. Это из «Бури». По мне, это единственная пьеса, которая хоть чего-то стоила.

На губах Фалькенберга, влажных от рома, все еще играла легкая улыбка.

— Touché, — сказал он.

***

Если противник так хотел, чтобы «игра» велась по-солдатски, так тому и быть. Чтобы подчеркнуть эту отчаянную идею, Хадсон осмелился достаточно долго не защищаться, чтобы отступить, поднять ведро и швырнуть его прямо в голову Ангела Смерти.

Когда Бром легко увернулся от импровизированного снаряда, он широко улыбнулся, отчего на его передних зубах заиграли солнечные блики.

— Вот он, Хадсон, которого я когда-то знал! Теперь давай к делу! — И снова последовал шквал ударов слева и справа, финт по центру, обход и еще один быстрый поддразнивающий финт по ногам Хадсона, который заставил его отскочить, словно ошпаренного пса. В разгар напряженной борьбы Хадсон почувствовал, как на его лице выступает пот, а силы покидают его. Рапира казалась ему тяжелой, как бочка с камнями, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Бром Фалькенберг при этом не оставлял намерения задать ему хорошенькую трепку, а Хадсон чувствовал себя тенью человека, которым когда-то был.

Уязвленная гордость распалила его. Щеки раскраснелись, разум заработал лихорадочно. Хадсон двинулся на Брома, намереваясь нанести хотя бы один удар по его оборчатой блузке, но обнаружил, что его клинок заблокирован. Пришлось снова отступить, когда Бром пошел в наступление.

Лязг! Лязг! Лязг! — так звучала музыка рапир. Никогда прежде Хадсон не был так расстроен, зная, что эта симфония близится к концу. Но в этот раз он в отчаянии понимал, что не может пробить защиту Брома, как бы ни пытался к нему подступиться. Каждое его наступление встречало легкое парирование, каждую ошибку, которую совершала его усталая рука, противник использовал себе на пользу так, что Хадсон едва успевал уклоняться. Он снова отступил, чтобы дать себе пространство для маневра, но Бром так же быстро оказался рядом с ним. Ангел Смерти оттолкнулся ногой, на которую перенес вес, взмыв на мгновение в воздух и обратившись летящей стрелой. Острие рапиры оказалось прижато к подбородку Хадсона.

— Какую сторону мне побрить первой? — последовал вопрос.

Хадсон выронил клинок. Он стоял, тяжело дыша. Бром сделал два нежных режущих движения направо и налево, не задев ни дюйма плоти, а лишь продемонстрировав свое превосходство.

Кто-то начал аплодировать.

Мэтью, который поднялся на палубу во время собственной прогулки, услышал звон мечей еще до того, как увидел состязание. Теперь, став зрителем, он вздрогнул от чужих аплодисментов и обернулся, чтобы увидеть, кто из команды, включая капитана Брэнда, Страуда и Тэллоу проявляет такое уважение к искусству.

— Великолепное развлечение, — сказал Маккавей ДеКей. — Спасибо вам за него.

Сегодня в дополнение к белому костюму на нем красовалась белая треуголка с золотой лентой. Мэтью рассудил, что восковая маска, какой бы прочной она ни была, должна пребывать в тени и беречься даже от мягких лучей утреннего солнца.

Страуд и Тэллоу подхватили аплодисменты, как и другие члены экипажа. Бром Фалькенберг убрал рапиру от подбородка Хадсона, отсалютовал зрителям и отвесил небольшой чопорный поклон.

Когда Мэтью снова посмотрел на Хадсона, он заметил, что рот Великого раскрыт от изумления: он впервые увидел хозяина «Немезиды» и не сумел сдержать свою реакцию.

— Не переживай, gudden, — сказал Бром с легкой улыбкой, забирая рапиру из рук Хадсона. — Когда-нибудь ты научишься обращаться с клинком.

— В следующий раз я не позволю, чтобы солнце светило мне в глаза. — Хадсон обращался к Брому, но не сводил взгляда с ДеКея, рассматривая его, как Мэтью показалось, со смесью восхищения и откровенного любопытства, как одно из тех уродливых созданий, которых демонстрируют в бродячих цирках.

— Мистер Грейтхауз. — ДеКей вышел вперед, и люди перед ним почтительно расступились в стороны. Он подошел достаточно близко, чтобы Хадсон мог рассмотреть полулицо-полумаску, и Мэтью предположил, что ДеКей сделал это специально. По счастью, Хадсон сохранил невозмутимость, как если бы к нему подошел какой-нибудь грубиян в таверне. — Я так понимаю, вы с Бромом прежде были боевыми товарищами. — Речь ДеКея была немного искажена из-за израненного рта под маской, однако Грейтхауз разобрал слова.

— Когда-то очень давно, — ответил он. — Вообразите мое удивление.

— Вы достойный соперник. Хорошо сопротивляетесь. Не припомню, чтобы Брому приходилось так упорствовать, чтобы пробить чью-то защиту.

Просто я сегодня не в форме. — Мэтью подумал, что Хадсон ответит что-то в этом роде, потому что это было бы честно. Он не был уверен, что Великий вообще держал в руках рапиру с тех пор, как преподавал ему мучительные уроки в самом начале службы в агентстве «Герральд». Однако Хадсон сказал:

— Он, без сомнения, отличный фехтовальщик. Но зато я могу перепить его дважды за вечер. А по субботам даже трижды.

— О, так вот, почему Бром выпросил ключ от моего шкафа с ромом. Понятно. — Золотой глаз с красным зрачком повернулся к Мэтью, когда капитан Брэнд и другие члены экипажа начали расходиться, чтобы заняться своими обязанностями. — Доброе утро, мистер Корбетт. Хорошо спалось?

— Под шипение морских змей, — ответил Мэтью. — Мне пришлось кое-что написать перед сном.

— Этот молодой человек очень умен, — сказал ДеКей. — Он далеко пойдет. Бром, не мог бы ты сделать мне одолжение и заглянуть к Адаму и Профессору? Надеюсь, они не захотят пропустить завтрак этим утром. И сообщи Профессору, что, если он продолжит отказываться от еды, у нас на борту есть воронка для глотания.

— Да, сэр. — Бром снова победно отсалютовал Хадсону, на что тот ответил таким взглядом, будто только что укусил кислый маринованный огурец.

Бром развернулся на каблуках и направился исполнять приказ своего хозяина.

— Солдат, — сказал ДеКей, снова глядя на Хадсона обоими глазами — настоящим и фальшивым. — Вы выглядите, как бывалый солдат. Бром рассказал мне, что вы с ним участвовали в Голландской войне.

— Так и было.

— Я принадлежу к более молодому поколению, чем ваше. У нас с вами разница лет в десять или около того. Но я не помню многих подробностей этого конфликта. У нас с отцом были другие заботы.

— С отцом? — Хадсон приподнял брови. Его губы едва заметно покривились, прежде чем он заговорил снова: — Уверен, он… гордится вами.

После минутного колебания ДеКей сказал:

— Мой отец скончался. Я верю, что он находится в лучшем мире. — Он подался вперед так, что кончик его треуголки коснулся лба Хадсона. Тот не отступил и продолжил стоять, как ни в чем не бывало. — Вы должны понимать, — сказал ДеКей, — что отрезать язык не сложнее, чем бороду.

Угроза повисла в воздухе. Все замерли, двигались только медленно мигающие веки Хадсона. Мэтью побоялся, что его друг действительно станет приманкой для акул этим солнечным утром. Однако ДеКей сказал, ткнув Грейтхауза в грудь:

— Но вы мне нравитесь, Хадсон. Ваша сила духа достойна восхищения. А Мэтью показывает, как силен его здравый смысл. Так давайте же все вести себя, как цивилизованные джентльмены и в последний месяц этого морского путешествия станем достойными компаньонами.

— Я за, — выпалил Мэтью.

— Сэр! — К ним подошел капитан Брэнд. Позади него, ближе к корме, стояло два насквозь вымокших члена экипажа, которых вытащили из воды за веревки. — Можно вас на пару слов, пожалуйста? — Он жестом пригласил ДеКея следовать за ним. Тот извинился перед Мэтью и Хадсоном и зашагал прочь.

— Будь с ним поосторожнее, — предупредил Мэтью, когда ДеКей оказался достаточно далеко. — И… что это только что было?

— Бром сказал, на корабле какие-то проблемы с рулем. — Хадсон приложил руку к ноющему правому плечу. Пот еще не обсох на его лице, а рубашка была влажной на спине и в подмышках. — Хорошенькое мы тут развлечение устроили, не так ли? — Прежде чем Мэтью успел что-либо сказать, Хадсон поднял руку и выставил ее прямо перед лицом своего друга. — Нет. Я не оправдываюсь и не хочу слышать никаких оправданий от тебя. Чертов ублюдок владеет клинком в десять раз лучше, чем я в свои лучшие годы. Ангел Смерти, чтоб его!

— Ангел Смерти?

— У него было такое прозвище среди наемников. Обычно он пел перед тем, как идти в бой, а голосом он владеет так же хорошо, как мечом. Черт, я теперь весь день не отмоюсь от позора.

Мэтью хотел было напомнить Хадсону о том, что за последние пару лет он почти не пользовался рапирой, а еще он месяцами сидел взаперти, что вряд ли послужило хорошей тренировочной площадкой, но решил не оскорблять своего друга подобными утешениями — к несчастью, они могли лишь распалить его гнев.

— Ладно, — отмахнулся Хадсон, посмотрев на волны с белыми барашками. — Какой у нас план?

— План?

— У тебя всегда есть план, разве нет? Как сказал тот человек, ты очень умен. Так что давай-ка послушаем, что ты там понапридумывал. — Пока Мэтью колебался из-за того, что в этой конкретной ситуации наличие мозгов никак не помогало ему, Хадсон сказал: — Я думаю, что могу поработать над Бромом. Возможно, получится привлечь его на нашу сторону и выяснить, где здесь хранится оружие. Единственные, о ком нам по-настоящему придется беспокоиться, это Страуд и Тэллоу, но мы можем одолеть их, так что…

— Так что ты, — перебил Мэтью, — окажешься порубленным на кусочки, а мне придется придумывать план в одиночку, когда мы прибудем в Венецию. Послушай, Фалькенбергу слишком хорошо заплатили, чтобы он покинул ту сторону, на которой он сейчас находится. Ты это знаешь, поэтому перестань обманывать себя. Прежде вы были товарищами, это так. А теперь он наш тюремщик, дружелюбно настроенный к тебе. Вот и весь план.

— Эм… что?

— Выживание, — ответил Мэтью. — И завтрак может неплохо нам в этом помочь. Ты идешь?

Хадсон тяжело вздохнул. Некоторое время он смотрел на волны, затем кивнул.

— Несомненно. Еда здесь неплохая, но, может, они дадут мне немного порыбачить.

— На самом деле, еда здесь и правда очень вкусная, — сказал Мэтью. — Так что мы будем плыть по течению и извлекать пользу (и возможное удовольствие) из всего, с чем будем сталкиваться, зная, что нас в любой момент могут убить, если мы не… — Он помедлил, погрузившись в свои мысли.

— «Если мы не» — что?

— Просто доверься судьбе, — ответил Мэтью, думая, что этот совет был разумным не только во времена Плутарха, но и во времена Корбетта. — Я надеюсь, что на завтрак снова подадут бисквиты, — сказал он в ответ на непонимающее выражение лица Хадсона. — Они превосходно сочетаются с яблоком и джемом.

И, не дожидаясь, пока Великий решит, действительно ли их план будет именно таким, или он попросту отсутствует, Мэтью отправился к ближайшему люку, чтобы ощутить утренний вкус выживания.

Глава девятая

Мэтью постучал по стене рядом с тем местом, где располагалась дверь в каюту Профессора Фэлла до того, как ее сняли с петель. При свете единственной масляной лампы в этом мрачном помещении он увидел Профессора, сидящего в кресле. На столике рядом с ним лежало несколько книг, а его ничего не выражающий взгляд был прикован к пустой стене напротив.

Мэтью снова постучал.

— Профессор, я принес вам поесть.

Он поднял повыше поднос, который держал в руках, но Фэлл ничего не ответил. Мэтью обратил внимание на Тэллоу, который занял стул рядом с дверным проемом.

— Его будут охранять все время, двадцать четыре часа в сутки в течение следующего месяца?

Тэллоу уставился на него. Под торчащими светло-рыжими волосами его выпученные глаза под низким лбом снова вызвали у Мэтью ассоциацию с жабой, сидящей посреди гнилого болота или выгребной ямы. Фэлла и вправду охраняли: Страуд, Тэллоу и другие члены команды. Караул сменялся каждые несколько часов. Мэтью сомневался, что эту тяжелую обязанность разделял Фалькенберг — судя по всему, он был правой рукой ДеКея, и ему поручали задачи совсем иной важности. Например, отвечать за поведение двух других пленников.

Мэтью было ясно, что зажженный фонарь в каюте нервирует надзирателей: с его помощью Фэлл мог поджечь ткань своего гамака или даже свою одежду. Поэтому фонарь ему зажигали нехотя, а трутницу убирали подальше. Профессору оставили несколько книг и позволили зажечь свет лишь из остатков чувства гуманности, тлеющего в их сердцах. Кроме одной тусклой лампы никаких источников света в каюте не было.

— Я захожу, — сказал Мэтью, но снова не услышал ответа ни от Профессора, ни от его надзирателя. В полумраке каюты оба они напоминали хорошо сделанных восковых кукол в натуральную величину. Мэтью переступил порог и встал перед Профессором. — Ваш ужин, — повторил он. — Рагу с рыбой, бисквиты и стакан воды с соком лайма. Куда мне это поставить?

Ни движения, ни реакции.

— Вам нужно что-нибудь съесть, — упорствовал Мэтью. — Это необходимо, чтобы поддерживать в себе силы.

Напряженная линия рта дрогнула. Совсем чуть-чуть. Затем он спросил:

— Необходимо для кого?

— Прежде всего для вас. Во всяком случае, на борту этого корабля очень способный повар. Вы не будете…

— Унеси отсюда эти помои, — сказал Фэлл.

Мэтью поколебался, а затем твердо ответил:

— Нет. Я собираюсь поставить поднос. Если вы намереваетесь покрасить с помощью этого блюда стены, это будет не самым разумным решением. Я бы порекомендовал вам попить хотя бы воды с соком лайма.

— Дай эту еду мне, если она ему не нужна, — проскрипел Тэллоу.

Рука Фэлла смахнула книги с приставного столика, и они разлетелись по комнате с гулким стуком.

— Пошел на хер! — прошипел старик своему надсмотрщику. Это вызвало лишь приступ булькающего смеха, словно исходившего из самых недр выгребной ямы.

Мэтью поставил поднос на стол. На нем в деревянной миске стояла тушеная рыба, рядом лежало два бисквита, а вода с соком лайма содержалась в деревянной чашке. Для еды предполагалась — опять же — деревянная ложка. Мэтью взял на себя смелость добавить матерчатую салфетку из буфета на камбузе, хотя на салфетках были нанесены золотистые инициалы «МДК», что, как он думал, не порадует Профессора.

— Вот, — сказал он. — Съешьте все, и почувствуете себя лучше.

Он собрался уходить, но остановился, когда Фэлл вдруг издал отрывистый лающий смешок.

— Я почувствую себя лучше? — спросил Профессор голосом, из которого сочился яд. — Ты, что, стал полным идиотом? Как тарелка тушеной рыбы и два бисквита помогут мне почувствовать себя лучше? И я не позволял тебе уходить! Как ты смеешь поворачиваться ко мне спиной!

Мэтью выпрямился и посмотрел сверху вниз на бывшего гения преступного мира, позорно сорвавшегося со своей башни. И действительно, Фэлл очень низко пал. Он будто бы стал еще меньше с тех пор, как Мэтью в последний раз видел его во время перехода с «Тритона» на «Немезиду». Он превратился в пугало, завернутое в винно-красный халат, его тонкие запястья проглядывали из-под манжет, шею покрывали заметные морщины, изможденное лицо приобрело болезненно-желтый оттенок и заросло седой бородой, поскольку здесь не было его доверенных людей, которым бы он позволил побрить себя. Да и бритвы под рукой у него, конечно же, не было. Его волосы, прежде напоминавшие крылья снежной совы, спутались и свисали с головы клоками. Он устремил на Мэтью взгляд своих янтарных глаз, и они влажно заблестели в тусклом свете. Челюсти были плотно сжаты от ярости, руки цеплялись за подлокотники кресла, костяшки пальцев белели…

Он сжимает подлокотники так сильно, что даже его тремор перестал быть заметен, — подумал Мэтью.

— Сядь! — Фэлл кивнул на другой стул в комнате, который стоял в нескольких футах от него.

— Я думаю, лучше я оставлю вас наедине с вашим…

— Я. Сказал. Сядь.

Это было произнесено так убедительно, так требовательно, что могло высосать ветер из любого паруса, который Мэтью поднял, чтобы выйти из каюты. Тэллоу издал еще один сдавленный смешок, пока Мэтью устраивался на стуле.

— Подтяни его ближе, — приказал Профессор, и Мэтью повиновался. Фэлл наклонился. — Найди способ, — прошептал он, — убить их.

— Нечего тут шептаться! — предупредил Тэллоу. — Если собираешься говорить, говори громче!

— Тебя это не касается, — огрызнулся Фэлл, хотя это было легким преуменьшением, учитывая то, что он сказал. — Это касается только меня и этого молодого человека.

— В этой каюте никаких секретов не будет. Не в мою смену.

— Профессор, — спокойно сказал Мэтью, — объяснял мне, что хочет подышать свежим воздухом на палубе. Я уверен, что наш хозяин согласится с этим, но прежде вам лучше пойти и спросить разрешения у… Мака. А мы пойдем прямо за вами.

Тэллоу молчал, и Мэтью ухватился за эту возможность.

— Нет ничего плохого в том, что я возьму его на палубу для прогулки. Вы это знаете и Мак тоже это знает.

— Я не должен покидать свой пост.

— Кто вам это сказал? Ваша вахта касается только тех часов, которые Профессор проводит в своей каюте. Вы же не думаете, что мы с ним собираемся прыгнуть за борт, не так ли? Или подожжем что-нибудь? К чему нас это приведет? К тому, чтобы утонуть. — Прежде, чем Тэллоу успел что-либо ответить, Мэтью повернулся к Профессору. — Вставайте, — сказал он. Фэлл неуверенно поднялся. — Мы с ним поднимемся на палубу, чтобы прогуляться. И я верну его, скажем… через полчаса.

Мэтью взял Профессора за руку, которая была тонкой, как птичья косточка.

— Мне это не нравится, — сказал Тэллоу. — Мистер ДеКей не…

— Мак не стал бы давать ему еду, если б не заботился о том, чтобы Профессор оставался в добром здравии. Прогулка по палубе хорошо этому способствует. Вот. — Мэтью взял бисквиты, а затем вывел Профессора в коридор. — Возьмите и ведите себя тихо, — шепнул он, протягивая человеку-жабе угощение.

Тэллоу нахмурился.

— А с чего ты взял, что можешь называть мистера ДеКея этим именем?

— С разрешения Мака, разумеется. — Когда у Тэллоу отвисла челюсть, Мэтью сунул в нее бисквит, а второй положил на стул. — Не прикасайтесь к остаткам еды Профессора. Хорошо?

Мужчина оторопело уставился на него с наполовину засунутым в рот бисквитом, а затем угрюмо моргнул и начал жевать.

— Пойдемте, — сказал Мэтью и повел Фэлла по коридору к ближайшему открытому люку. Он не мог не задаться вопросом, что сказала бы Кэтрин Герральд, увидев, как он помогает этому немощному старику. Ведь именно этот немощный старик несколько лет назад организовал жестокое убийство ее мужа и сводного брата Хадсона — Ричарда, по совместительству основателя агентства «Герральд». Мэтью был уверен, что она стояла бы, будто пораженная громом, однако сейчас он не мог вести себя иначе.

Наверху на палубе были подняты паруса, а корабельные фонари сияли золотистым светом. Дул сильный бриз, море с шипением набегало на корпус судна. Мэтью увидел на палубе троих членов команды капитана Брэнда, которые были заняты ночной работой. Сам капитан сидел за штурвалом на корме с зажатой в зубах трубкой. Дым клубился вокруг его головы подобно миниатюрному шторму.

Мэтью подвел Профессора к перилам правого борта, где Фэлл замер и вдохнул ночной воздух, как будто до этого его насильно держали в плену в его тесной каюте. Затем он перевел взгляд своих пустых глаз на Мэтью и сказал:

— Ты слышал, что я сказал. Найди способ убить их.

— Трудная, если не сказать невыполнимая задача. Как бы то ни было, я не убийца.

— В самом деле? А Джулиан Девейн — прежде чем показать себя подлым предателем — сказал мне, что ты поднабрался опыта в убийствах, чтобы спасти свою даму сердца.

— Убийство было одним из его талантов, а не моим. И я был благодарен ему за то, что он оказался таким талантливым. Что до меня, то я…

— Ты не знаешь, не так ли? — перебил его Фэлл.

— В мире существует довольно много вещей, которых я не знаю.

— Разумеется, — осклабился Профессор. — Например, ты понятия не имеешь, почему меня до сих пор не казнили, да?

Мэтью сглотнул.

— Вы могли бы сказать мне.

— Это касается зеркала и книги демонов.

— Как будто сейчас есть что-то, что этого не касается.

— Дело в том, — продолжил Фэлл, — что для успешного вызова многих сущностей из этого зеркала требуется человеческое жертвоприношение. — Он позволил своим словам повисеть в воздухе некоторое время и снова повернулся лицом к морю. — Я бы предположил, что стану первой жертвой. Затем Грейтхауз. А потом уже ты. Ты же не думал, что это будет бескровное дельце, верно?

Мэтью подумал о том, что большинство дел, с которыми он сталкивался за последние годы, были далеко не бескровными, однако предпочел промолчать.

— Человеческое жертвоприношение, — повторил Фэлл. — Все мы станем им, если позволим кому-то другому заполучить это чертово зеркало.

— Тогда вопрос, — отважился Мэтью, — если бы мы с Грейтхаузом привели к зеркалу вас, кто стал бы вашим агнцем на заклание?

— Я привез с собой четверых. Ты видел, как троих из них застрелили на «Тритоне».

Суровый надсмотрщик, — подумал Мэтью. Он зациклился на недугах Профессора и позволил себе забыть о самом главном: какими бы ни были мотивы Фэлла вызволить тварь из зеркала и как бы он сам ни был болен, он оставался воплощением истинного зла, рожденного из насилия, ненависти и желания превратить чуть ли не половину населения земли в призраков.

— Я не стану никого убивать, — сказал Мэтью. — И вы тоже не станете пытаться, потому что все, что вы можете сделать, лишь усугубит ситуацию.

— А у тебя в рукаве припасен какой-то чудодейственный способ сделать ее лучше? — поддразнил Фэлл, его глаза нехорошо блеснули.

— У нас есть время все обдумать. Если у Джулиана был талант к убийству, то моя сильная сторона — это разум. Мы должны сохранять хладнокровие и поддерживать свои силы. А еда — лучший способ это сделать. Вам не придется беспокоиться о том, что вас принесут в жертву Вельзевулу или другой рогатой твари, которая выпрыгнет из этого зеркала, если вы умрете задолго до Венеции.

— Резонно, — процедил Фэлл, и из его искаженного гримасой рта это прозвучало как гнусное ругательство. Некоторое время он молча смотрел на Мэтью, а затем вдруг склонил голову набок и сказал: — Мак. Почему ты называешь так ДеКея?

— Как я и сказал, он сам представился мне так.

— Расскажи мне все, — горьким саркастическим тоном попросил Фэлл.

— Вчера вечером он пригласил меня на ужин в свою комнату. Я принял приглашение.

— И, естественно, он захотел знать все, что ты знаешь или хотя бы подозреваешь о зеркале. Боже мой! Это самая большая ложка дегтя! Что ты ему сказал? Надеюсь, соврал! Потому что иначе ты будешь не полезнее наживки для рыбы!

— Эм… — На мгновение тирада Фэлла поставила Мэтью в тупик. Что на это ответить? Мэтью вздохнул и в ответ на страдальческое выражение лица Профессора сказал: — Я ничего ему не говорил.

Написал — да, но не говорил, — подумал он, решив, что здесь важно отделять одно от другого.

— Убедись, что и дальше не скажешь, — скомандовал Фэлл. Мэтью отвлекся от беседы и обратил внимание на то, насколько красиво сейчас ночное небо.

Однако в следующий момент он обнаружил, что что-то не так. Он уже несколько раз успел прочесть книгу «Наблюдения за ночным небом» авторства ученого, сведущего в таких вопросах. И знания, почерпнутые оттуда, сообщали ему, что созвездия Большой Медведицы, Чаши и Льва находятся… не на своих местах.

— Интересно, — пробормотал он.

— Что? Что на море есть волны, а ночь темна? — попытался поддеть его Фэлл.

— Нет, это… — Что это могло быть? Он догадался: — То, что корабль изменил курс. Мы больше не плывем строго на запад. Если я не ошибаюсь, мы взяли курс на северо-восток.

Мэтью не понаслышке знал, что незначительные изменения курса были необходимы, чтобы поймать попутные ветра в паруса, но это… это слишком серьезное отступление.

— Простите, — сказал он. Его любопытство горело ярче Сириуса, поэтому он оставил Профессора и решительным шагом направился к капитану Брэнду.

— Добрый вечер, — сказал Мэтью. Его приветствие не вызвало ничего, кроме клубов трубочного дыма, вихрем пронесшихся мимо его лица. — У меня вопрос. Вы изменили курс… очень резко. Почему это могло произойти?

Брэнд несколько секунд молчал, затем вынул трубку изо рта и сказал, глядя мимо Мэтью в ночное небо.

— Ты умеешь ориентироваться по звездам.

Это не было вопросом.

— Мне далеко до ваших знаний, но на уровне любителя да.

— У нас новое место назначения.

— В самом деле? На северо-западе?

— Дело в руле поворота, — сказал Брэнд, все еще глядя прямо перед собой, как будто его глаза на самом деле располагались где-то в носовой части корабля. — У нас с ним проблемы после шторма. Мистер ДеКей и я не хотим рисковать. Нам нужна якорная стоянка и спокойное море, чтобы наши люди могли все починить, воспользовавшись дыхательными трубками.

— И где же будет эта стоянка? Полагаю, вы уже нашли место на карте.

— Маленький остров в десяти часах пути отсюда, если ветер не стихнет. Еще вопросы?

— Как называется остров?

— На карте нет названия. — Трубка вернулась в рот Брэнда, зубы сжались, и с первой затяжкой его лицо озарилось пугающим адским сиянием. — Мы также добудем там пресную воду. Не волнуйтесь, мы не тонем. И мы не задержимся там так долго, как в Венеции.

Мэтью кивнул. Судя по всему, проблема с рулем поворота не повлияла на плавучесть судна, но могла помешать добраться до места назначения. Пока экипаж не спустится под воду с дыхательными трубками, нельзя будет нормально добраться до Венеции.

— Спасибо. И… доброй ночи, — сказал Мэтью капитану. Тот не ответил, предпочтя поберечь дыхание для трубки.

Мэтью вернулся к Профессору с полученной информацией, и в глазах мулата вспыхнула прежняя тигриная свирепость.

— Корабль встанет на якорь? На острове? — Фэлл кивнул, обдумывая какую-то мысль, и Мэтью буквально увидел, как в изъеденном болезнью мозгу заработали злые шестеренки. — Тогда, — сквозь зубы процедил Фэлл, — именно там ты можешь найти возможность убить их.

— Единственная возможность, которую я сейчас буду искать — это возможность как следует отдохнуть ночью, — сказал Мэтью. — Я провожу вас в вашу каюту.

— Ты хотел сказать, в мою тюремную камеру? — Тем не менее, Фэлл позволил Мэтью взять себя под руку и провести по палубе. Вскоре Профессор вернулся в освещенное лампой помещение, где его поднос с едой стоял нетронутым, а Тэллоу сидел все на том же месте. В его бороде виднелись крошки бисквита.

Мэтью оставался с Профессором до тех пор, пока несколько ложек еды не оказалось у него в глотке. Фэлл саркастически закатил глаза, сказав, что это была пища богов. Убедившись, что он в порядке, Мэтью ушел.

Он направлялся вдоль по коридору к своей каюте, когда в свете лампы перед ним возникла темная фигура, шагающая навстречу. Мэтью замер. Человек тоже.

— Хм, — протянул Мэтью, уставившись на доски пола под ногами, — этот корабль нужно немедленно очистить от пауков. Кажется, один из них ползет в десяти футах от моего лица. Очень уродливый паук, называет себя кардиналом.

Блэк издал булькающий смешок, напоминавший последний хрип жертвы удушения. Высокая, одетая в черное фигура с непропорционально длинными конечностями и вытянутым лицом приближалась к нему медленно, как дрейфующие миазмы трупного смрада.

— Мэтью! — Его голос прозвучал опьяненным от испытываемого веселья. — Вот так встреча!

— Ясно, пауки действительно бродят по ночам.

— Ваше хорошее настроение похвально, учитывая ваше положение.

— У меня было относительно хорошее настроение еще полминуты назад, — сказал Мэтью. — А теперь я опасаюсь, что увижу свой ужин второй раз за вечер.

Блэк подошел к нему на расстояние вытянутой руки и остановился. Мэтью подумал, что улыбки на этом уродливом заросшем лице было бы достаточно, чтобы заставить чей-нибудь труп встать из могилы и броситься прочь.

— Мэтью, дорогой Мэтью! Как радостно будет… — Рука поднялась, указательный палец с длинным крючковатым ногтем был готов коснуться лба Мэтью. И было совершенно ясно, что за символ он порывается нарисовать.

Мэтью не сдвинулся с места, хотя его сердце забилось быстрее, а к лицу прилила кровь.

— Если сломанная рука не доставит вам неудобств, — угрожающе проговорил он, — то делайте, что задумали.

Рука Кардинала Блэка замерла в воздухе. Улыбка все еще блестела на его губах, однако уголки рта потянулись вниз. Блэк убрал вытянутый палец и после недолгих раздумий все же опустил руку. Та скользнула в складки его покрытого морской плесенью плаща и извлекла кинжал с изогнутым лезвием, на котором был высечен ряд странных символов. Он начал чистить ногти острием кинжала.

— Вашему хозяину это может не понравиться, — буркнул Мэтью. — Зачем же пятнать грязью священный кинжал?

— О, этот кинжал лишь один из многих, — последовал ответ, после чего Блэк доверительно прошептал: — И могу вас заверить, он не возражает.

— Я бы предпочел этого не знать ни сейчас, ни потом.

— Я сделал свой выбор. Из книги, — вкрадчиво произнес Блэк. — Хотите знать, на кого он пал?

— Ни капельки. Я ожидаю, что ваш выбор и выбор ДеКея могут начать сражаться и уничтожить мир несколькими огненными шарами размером с луну. У демонов, должно быть, очень вспыльчивый характер. Хотя я позволяю себе забегать вперед, ведь все это лишь прелюдия к долгой жизни в Бедламе.

— Да, — протянул Блэк. Улыбку наконец сдуло с его уродливого лица. — Продолжайте смеяться, пока можете. Мой хозяин сказал мне, что ваша кровь будет самой вкусной из всех, что он когда-либо пил.

— Кровь, — повторил Мэтью. А затем, несмотря на все прилагаемые усилия, он все же потерял над собой контроль. Внутри него поднималась ярость, внутренности скручивало узлом, а лицо искажалось от гнева. Он поднял перед Блэком руку, на которой виднелась татуировка, означавшая его принадлежность к уличной банде под названием «Черноглазое Семейство», обитавшей когда-то в Уайтчепеле. — Я должен вернуть долг, — сдавленно произнес Мэтью. — Ради них всех. Ради всех, кого вы убили!

Кардинал Блэк и его люди перебили всех членов «Семейства», кроме их лидера Рори Кина и забрали весь их запас джина с добавлением наркотиков под названием «Белый бархат», который они продавали для Профессора, повинуясь Матушке Диар. Рори позже был убит по приказу Матушки Диар, таким образом Мэтью остался единственным выжившим членом «Семейства».

— О, да, — сказал Блэк, делая вид, что внимательно изучает татуировку. — Я действительно приказал умертвить всех этих тварей, как бродячих псов, которыми они и являлись.

Глаза членов «Семейства» были выколоты и собраны в пустую бутылку из-под «Белого бархата». Мэтью вспомнил это, как если бы все случилось только вчера. Да и можно ли было это забыть? «Семейство» в свое время проявило к нему доброту, приняло его в свой круг, и Мэтью даже по-своему начал считать их семьей. Он боролся с желанием ухватить Блэка за горло своей татуированной рукой. Тот, видимо, почувствовал это — или ему шепнул на ушко его хозяин — потому что острие кинжала Блэка вмиг уткнулось в кожу Мэтью под самым подбородком.

— Вы могли бы сделать это так просто, — прошипел он. В голосе слышалось желание убивать. — Напасть на меня в коридоре. Что, если я скажу, что прикончил вас из самозащиты?

Мэтью не двинулся с места, на его лице показалась коварная улыбка.

— А я безоружен. Вам не удастся отмыться от этого: ДеКей хочет, чтобы я был жив.

Следующая мысль поразила его громом. А так ли он был нужен ДеКею — дорогому мистеру Маку — после всего, что он написал ему прошлой ночью? Поделился ли он этой информацией с Блэком… если нет…

Мэтью чуть пошевелился, чувствуя, что кончик кинжала начинает царапать ему кожу.

— Продолжайте, — сказал он. — Я единственный, кто может найти зеркало. Но давайте, освободите меня от мучений, чтобы я больше не чувствовал ваш смрад.

Молчание все тянулось… и тянулось.

Наконец кинжал опустился.

— Вам предстоит еще много мучений. — Кинжал вновь скрылся под плащом. — Как только вы ускользнете в ад, вас будут мучить непрестанно.

— Что ж, а до тех пор держитесь от меня подальше.

— С удовольствием, сэр. И вы от меня. — С легким поклоном притворного уважения Кардинал Блэк проскользнул мимо Мэтью и зашагал прочь.

Мэтью прислонился спиной к стене, чтобы успокоиться и отдышаться. Ситуация была напряженной и смертельно опасной, в этом не было никаких сомнений. Найди способ убить их, — сказал Фэлл. Это было невозможно. К тому же Мэтью не собирался идти путем Джулиана Девейна и становиться хладнокровным убийцей, независимо от того, сколько смертей проложило ему путь к спасению Берри. Но… что, если между Маком и Блэком проходили едва заметные трещины в доверии, которые можно было бы расширить? Особенно если найти подходящий инструмент…

Это еще предстояло выяснить. А завтра… Завтра — остров. А сегодняшней ночью — сон. Спокойный или нет, Мэтью не знал, но надеялся лишь на то, что ему удастся на несколько часов выскользнуть из плена реальности.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОСТРОВ

Глава десятая

Послышался крик моряка — тот самый, что запечатлелся в памяти людей, путешествующих по морю, издревле. И этот крик гласил:

— Земля!

Все, кроме одного, поднялись на палубу с первыми лучами солнца — либо чтобы выполнить свои обязанности, либо чтобы понаблюдать за постепенным приближением к берегу. Кардинала Блэка среди зрителей не было. Мэтью не удивился, потому что был уверен: большинство пауков предпочитают не только темноту, но и безопасность своей паутины. Сам он стоял рядом с Хадсоном на носу у правого борта вместе с несколькими членами экипажа. Маккавей ДеКей в кремовом костюме и треуголке в тон, защищавшей его маску от раннего солнца, стоял на корме рядом с капитаном Брэндом, а Профессор Фэлл занял место у перил правого борта в середине корабля. Он походил на мрачную тень самого себя в темно-синем шелковом халате и шапочке с кисточками того же цвета. «Немезида» все плыла. Землю пока видел только наблюдатель в «вороньем гнезде». Вокруг судна висел красноватый утренний туман, чем-то напоминающий лондонский. Он цеплялся за окружающую воду и закрывал обзор. В какой-то момент туман окутал все судно и превратился в сгусток малиновой дымки. Он держался до тех пор, пока освежающий бриз не сдул его с левого и правого бортов. Вскоре Мэтью уловил странный горелый аромат, больше всего похожий на сжигаемые по осени листья.

— Скверно, — заметил Хадсон. Он говорил тихо, чтобы его слышал только Мэтью. — Надеюсь, карты капитана показывают все рифы в этих чертовых водах. Не хочу, чтобы меня пытались утопить дважды.

Капитан Брэнд словно услышал озабоченность Хадсона, потому что приказал разместить по обе стороны борта людей с «цепями» — утяжеленными веревками для измерения глубины. Пока «Немезида» шла сквозь полумрак, члены экипажа сообщали от своих результатах:

— Глубина семнадцать саженей!

— Глубина пятнадцать саженей!

— Глубина тринадцать саженей!

Мэтью знал, что, когда измеряют глубину в саженях, каждая сажень составляет шесть футов. Вскоре последует крик о критической глубине. Дно приближалось.

Внезапно «Немезида» прорвалась сквозь туман, и в чистом воздухе перед кораблем возник остров.

Мэтью обратился к капитану Брэнду с просьбой посмотреть карту, и с разрешения ДеКея ему позволили это сделать. На пергаменте остров имел форму растопыренной собачьей лапы, примерно тридцать миль с запада на восток и одиннадцать миль с юга на север. Чего карта не показывала, так это того, что они находятся в пределах вулкана — возможно, действующего. За скалистыми утесами на береговой линии с зелеными лесистыми холмами возвышался усеченный конус высотой около тысячи футов, мерцающий в облаке красноватого тумана.

— Глубина двенадцать саженей!

— Глубина десять саженей!

— Закрепить паруса! — крикнул Брэнд матросам, ожидавшим его приказа наверху, на снастях. Мгновение спустя, когда судно вошло в небольшую бухту, защищавшую полосу каменистого пляжа, капитан набрал в легкие воздуха и крикнул во всю мощь своего громкого голоса: — Бросить якорь!

Цепь была отпущена, и якорь с плеском упал в чистую зеленую воду. Цепь была видна на глубине пятнадцати футов под спокойной поверхностью.

— Промер! — потребовал Брэнд. Отчет на этот раз вернулся в футах, а не в саженях:

— Сорок восемь футов, сэр!

— Очень хорошо. Оуэнс? Что видно? — крикнул Брэнд наблюдателю на мачте, который в этот момент глядел в подзорную трубу.

— Жителей не видно, сэр, но есть тропинка, ведущая к воде, примерно в миле к востоку!

Брэнд воспользовался собственной подзорной трубой.

— Здесь должна быть пресная вода, раз есть лес, — размышлял он. — Освобождай «воронье гнездо» и снимай цепи! Мистер Гэллоуэй! — Последнее обращение было к боцману. — Организуйте береговой отряд и подготовьте лодку! Давайте возьмем пару бочек и найдем немного воды. И я хочу, чтобы руль поворота починили как можно скорее.

Когда приказы были отданы, Хадсон облокотился на перила и почесал бороду.

— Что ж, вот мы и прибыли… где бы это ни было, — сказал он Мэтью.

— Мы здесь ненадолго. — ДеКей подошел и встал позади Хадсона. Его маска пряталась в тени. — Вскоре мы снимемся с якоря и уйдем отсюда.

— Поскорее бы. Мне не хотелось бы находиться здесь, когда эта штука взорвется. — Он кивнул в сторону вулкана.

— Вы могли бы заметить, — покачал головой ДеКей, — что бока этой «штуки», как вы выразились, покрыты лесом. Я уверен, что он не извергался уже довольно давно. Мэтью, — обратился он с приветственной улыбкой, — я рад, что ты убедил Профессора начать есть. Не хотелось применять воронку, чтобы заталкивать еду ему в глотку.

Мэтью кивнул, но ничего не ответил. Он вспомнил слова Фэлла: для успешного вызова многих сущностей из этого зеркала требуется человеческое жертвоприношение. Я бы предположил, что стану первой жертвой. Затем Грейтхауз. А потом уже ты.

— Солнце сегодня будет палящим, — сказал ДеКей, глядя на безоблачное небо, которое обещало стать ярко-синим в течение часа. — Прошу прощения, но я позавтракаю в своей каюте. — Он кивнул и отступил в более густую тень.

— Как насчет еще одной тренировки сегодня утром? — спросил Бром, как только ДеКей ушел. — Упражняться полезно, знаешь ли.

— Нет, спасибо. Это упражнение слишком пахнет возможной смертью.

— Я знал этого человека в другой жизни. — Эти слова Фалькенберг обратил уже к Мэтью. — Ему было плевать на опасность, у него горели глаза. Что агентство «Герральд» сделало с ним? По-моему, оно превратило его в молокососа…

— Вижу двух всадников, — перебил Хадсон. Он пристально смотрел в сторону острова, глаза сузились от ярких бликов солнца на воде. — Вершина утеса, примерно пятнадцать градусов по правому борту. Видите?

Мэтью увидел, о чем говорит Хадсон.

— Да. Две фигуры… с такого расстояния сложно сказать, мужские или женские. Сидят на лошадях на краю утеса и смотрят вниз на корабль.

— Капитан Брэнд! — позвал Бром. — У нас тут наблюдатели!

Брэнд подошел со своей подзорной трубой и посмотрел в нее.

— Двое мужчин, — доложил он. — Похоже, просто наблюдают. О… теперь идут. Повернули коней и поскакали на восток… сейчас их не видно. — Он сложил трубу. — Неизвестно, как нас примут, когда мы сойдем на берег. Нужно будет достать несколько пистолетов… на всякий случай.

— Я поведу береговой отряд, — сказал Бром, явно не желая сидеть без дела.

— Я тоже буду рад пойти, — вызвался Хадсон. — И мне понадобится два пистолета. А лучше три.

Капитан и Бром несколько мгновений, не мигая, смотрели на него, а затем Брэнд расхохотался и сильно хлопнул Хадсона по спине. Мэтью подумал, что если бы кто-то — даже шутя — нанес ему такой удар, это выбило бы из него позвоночник. Так или иначе, это означало, что корабль он не покинет. Двое мужчин уже были снаряжены для берегового отряда.

— Мы могли бы уплыть отсюда, — шепнул Хадсон, как только поблизости не оказалось лишних ушей, кроме Мэтью. — Перелезай через борт, доберись до берега и скройся там прежде, чем за тобой отправят лодку. Я сделаю то же. Что скажешь?

— Я скажу… давай, если тебе угодно, но я должен остаться здесь.

— Что?! Господи помилуй, да что тебя здесь держит?

Мэтью тяжело вздохнул. Он не знал, как заставить Хадсона понять его, ведь трудно было объяснить это здравомыслящему человеку. Впрочем, Хадсон и здравый смысл периодически казались жителями совсем разных островов, поэтому Мэтью попытался. Он указал на Профессора Фэлла, стоявшего в некотором отдалении и будто обдумывающего возможность собственного прыжка за борт.

— Я заключил сделку и должен довести дело до конца, — сказал Мэтью и удивился, почему все мухи на острове (если они вообще тут обитали) не устремились в раскрытый рот Великого.

— Ты, верно, шутишь! — наконец произнес Хадсон. — Даже если у тебя будет шанс сбежать, ты этого не сделаешь? Так, что ли?

— Да. Именно так.

— Солнце не такое жаркое, но, похоже, оно напекло тебе голову.

— Ты можешь поступать так, как тебе заблагорассудится, — качнул головой Мэтью. — Но старик выполнил свою часть сделки, и я намерен…

— Старик? Говоришь так, будто он добрый хозяин таверны, который раздает детям леденцы. Только послушай себя! Ты забыл все, через что он заставил тебя пройти? Он чуть не убил Берри. Что касается меня, то сначала он убил Ричарда, а потом черт знает что творил со мной в той проклятой деревне. Он тебе не друг, Мэтью. И ты за него не отвечаешь. Слышишь меня?

— Ни дружбы, ни ответственности тут нет. Но я полагаю, что он… — Мэтью помедлил и спокойно продолжил, — клиент. А я никогда не отворачивался от клиентов. Не хочу начинать сейчас.

— Боже мой… — Хадсон даже отступил на шаг, как будто Мэтью своими словами нанес ему удар. — Боже, — выдохнул он, — я вижу, что у тебя на уме. И это так же безумно, как и вся эта затея! Ты думаешь, что с тех пор, как убили людей Фэлла, за него некому заступиться перед Блэком и ДеКеем. Ты думаешь, что сможешь отговорить их от убийства, когда придет время, не так ли? Ты хочешь защитить его, если сможешь? — Хадсон насмешливо фыркнул. — Что до меня, то я бы надел ему на шею якорную цепь и перебросил его через борт.

— У тебя получается очень экзегетическая картина.

— Пусть так, что бы это ни значило. Мэтью, я тебе так скажу: нравится тебе это или нет, но он не отплатит тебе за добро той же монетой. Что бы ты для него ни сделал, этот старый ублюдок не сделал бы того же для тебя, помяни мое слово.

— Конечно, не сделал бы, — согласился Мэтью. — Но, опять же, я не он. И не ты. Я должен действовать так, как считаю правильным.

— Тогда, может быть, я сумею починить твою лодку. — С этими словами Хадсон направился к Профессору Фэллу. Мэтью поспешил за ним. Как только они приблизились к Профессору, тот смерил их обоих недовольным злобным взглядом.

— Вот ваш шанс, — сказал ему Хадсон. — Пока все отвлеклись, прыгайте. Вы вполне можете добраться до этого пляжа, там не больше ста ярдов. А я буду следовать за вами. Как насчет...

Профессор воззрился на него с мрачной улыбкой.

— Мой дорогой сэр, я однозначно не стану этого делать. Хотя в прошлой жизни я был знатоком морских обитателей и изучал тайны глубин, я, к сожалению, так и не научился плавать. И, если вы посмотрите на пляж и те скалы за ним, то поймете, что попытка взобраться наверх — просто хорошая возможность переломать себе все кости. Так что вы можете прыгать, а я понаблюдаю за вашим прогрессом.

Хадсон окинул взглядом пляж и скалистые утесы, после чего прошипел:

— Черт!

Мэтью решил, что на этом его план с драматическим побегом по морю отменился. Лодку тем временем спустили на воду с двумя привязанными к ней бочонками и с тачкой на борту. Фалькенберг и еще трое членов команды — вооруженные пистолетами, — начали грести к колее для телег, которая проходила через лес у береговой линии примерно в миле к востоку. В то же время двое мужчин с кожаными футлярами для инструментов, привязанными к шее, спустились за борт, чтобы исправить нанесенный штормом урон. Их дыхательные трубки были больше обычных гибких бамбуковых тростников, что позволяло им чуть дольше проработать под водой.

Солнце поднялось выше, средиземноморская жара усилилась. День продолжался.

Примерно через час после того, как лодка достигла берега, а люди отправились на поиски пресной воды, Мэтью был на палубе, когда впередсмотрящий окликнул капитана Брэнда:

— Сэр! Маленькая лодка огибает мыс с востока!

И правда, это было похоже на рыбацкое судно около двадцати пяти футов в длину с одной мачтой. Брэнд наблюдал за его приближением через подзорную трубу. Мэтью тоже проявил к нему живой интерес.

Хадсон нашел место, чтобы устроиться на досках в тени, однако при тревоге он вскочил, как гончая, почуявшая лису, и встал рядом с Мэтью у кормы по правому борту. Мэтью отметил, что от Великого не укрылся пистолет Брэнда, однако он не предпринял отчаянных попыток выхватить его.

Рыбацкая лодка подошла, ее парус наполнял бриз, а сеть висела на сушилке на корме. Когда судно приблизилось, можно было увидеть четырех человек. Все они были одеты по погоде, а один — рулевой — был без рубахи. Все они сосредоточились на «Немезиде», не разговаривая друг с другом. Казалось, столь крупный корабль удивил их. И тем крупнее он казался, чем ближе они подбирались. Оружия не было видно, однако Брэнд достал пистолет и положил его на коробку с компасом рядом со своей правой рукой.

— Мистер Страуд! — позвал он человека ДеКея, который стоял у перил, наблюдая за приближением лодки. — Подойдите сюда и, пожалуйста, держите пистолет наготове.

Лодка была почти рядом. Ее парус опустился, чтобы судно могло дрейфовать недалеко от «Немезиды». Мэтью и другие увидели, что вся команда на борту была темнокожей, но они отличались от африканцев. Казалось, средиземноморское солнце годами опаливало их кожу, чтобы сделать ее цвета красного дерева.

Когда рулевой без рубахи повернул лодку так, что ее корпус мягко поцеловал «Немезиду», один из мужчин, стоявших на носу — темноволосый темнобородый и жилистый — очевидно, из-за физического труда, — обратился к наблюдавшим за ними, и Мэтью показалось, что незнакомец говорит на смеси языков. Никто на борту «Немезиды» не знал этого наречия, поэтому после затянувшегося молчания мужчина задал другой вопрос.

Мэтью не был экспертом в лингвистике, но ему показалось, что он слышит мешанину из итальянского, французского и греческого языков с добавлением щелканья губами на определенных слогах и почти музыкальных спадов и подъемов интонации и темпа. Он никогда не слышал ничего подобного, как и остальные. Из-за тишины складывалось впечатление, что «Немезида» полна призраков.

Наконец Брэнд прочистил горло и громко спросил:

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски?

Люди на лодке переглянулись. У них был такой же отсутствующий вид, что и у экипажа «Немезиды» несколько секунд назад.

— Очевидно, — тихо сказал Хадсон, наклоняясь к Мэтью, — у нас некоторая проблема в общении.

— Английский! — повторил Брэнд. — Кто-нибудь говорит?

Молчание продолжилось.

— Я думать… я немного знать этот язык, — сказал рулевой без рубашки. Он произнес эту фразу с таким трудом, будто его рот был наполнен иглами терновника, а челюсти были сделаны из ржавого железа.

Это был пожилой джентльмен, хотя по потемневшей и высохшей коже с множеством морщин трудно было представить, сколько именно ему лет. Мэтью подумал, что, возможно, за семьдесят. У него была длинная белая борода и копна вьющихся белых волос. Он был худым и невысоким — на два или три дюйма выше пяти футов.

Когда рулевой произнес эти слова на странном для местных диалекте, остальные уставились на него с полным непониманием, а затем начали говорить с ним на смеси языков. Рулевой отошел со своего места и подошел чуть ближе, обратившись к капитану Брэнду:

— Мы… — он сделал паузу, чтобы подобрать слово, — приветствовать вас!

— Что это за остров?

И снова местному жителю потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить вопрос и выдать ответ:

— Голгофа.

— Капитан Эван Брэнд корабля «Немезида». — Он коснулся своей груди, чтобы подчеркнуть свои слова, будто разговаривал с существом из другого мира или с ребенком-идиотом.

Седобородый рулевой заморгал от яркого солнца. Он обвел взглядом очертания корабля, а затем уставился на остальных наблюдателей, разглядывавших его, включая Хадсона и Мэтью. Затем он снова обратил внимание на Брэнда, поднял левую руку и положил ее на свою покрытую белыми волосами грудь.

— Мой имя… Фрателло[23] корабля «Амика».

— Итак, мы, кажется, достигли взаимопонимания, — быстро заметил Брэнд, обращаясь к Страуду. Затем вновь заговорил с Фрателло: — У нас проблемы с рулем. Сейчас этим уже занимаются мои люди. Мы ожидаем, что все будет в порядке уже через несколько часов. Кроме того… — Он остановился, явно видя, что старик путается в словах и спросил: — Вы понимаете меня?

— Проблемы с рулем, — последовал ответ и кивок. — Где… вы уплывать?

— Из Лондона.

— Где?

— Лондон, Англия. Держим путь в Венецию.

— Венеция?

Капитан нахмурился.

— Венеция, Италия. Вы разве не знаете, где это?

Фрателло заговорил с остальными на свое языке. После коротких переговоров он ответил на вопрос Брэнда:

— Мы здесь… иметь собственный мир.

— Ясно. Что ж… я подумал, что мы могли бы пополнить здесь свои запасы воды, пока стоим на якоре. А это, повторюсь, не продлится долго. Я послал вперед береговой отряд, чтобы заполнить пару бочонков. Вы не против? Я имею в виду… вы все.

— Вода, — кивнул Фрателло. — Да. Иметь много колодец. Но… я прошен…— Он сделал паузу, и Мэтью увидел, как его губы шевелятся, будто бы переводя с языка острова на английский. — Мы прошены… — исправился Фрателло, — приглашать вас… всех вас… пир. Сегодня ночью.

— Пир? Не понимаю, — покачал головой капитан.

— Мы видеть вас сегодня утром… Слово… «прибыть» в городе говорить. Так что… чтобы… — Он снова поколебался, подбирая слова. — Посетители. Пировать в дворец!

— Во дворце?

— С король Фавор.

— У этого острова есть король, — сказал Хадсон с кривой ухмылкой, которую Мэтью проигнорировал. — Если мы правильно разыграем наши карты, — шепнул Хадсон, — то можем всю эту шайку бросить в подземелье.

— Пир, — пробормотал Брэнд. По его ровному тону Мэтью понял, что приглашение пока не укладывается у капитана в голове.

— Много еды, — продолжал Фрателло. — И вино. Много вино с наши… виноградники.

— Что ж, я… должен спросить об этом своего господина. Я хочу сказать, мы всего лишь…

— Спросить своего господина о чем, капитан? — ДеКей возник посреди разговора тихо, как тень. На нем была широкополая белая шляпа, отбрасывающая достаточную тень на его маску, и это было необходимо, поскольку местное солнце вряд ли собиралось щадить воск. Позади ДеКея стоял высокий уродливый Кардинал в своей черной рясе. В свете дня он выглядел хуже обычного, потому что его кожа была почти такого же цвета, как шляпа ДеКея.

Брэнд потратил около минуты на то, чтобы разъяснить хозяину «Немезиды» положение дел. ДеКей слушал, опустив лицо, но островитяне, разумеется, разглядели его маску. И где, спрашивается, взять непроницаемую стену, когда она так нужна?

— Голгофа, — наконец сказал ДеКей, поднимая голову и обращаясь к Фрателло. — С какой страной аффилирован ваш остров?

— Язык, сэр, — пришел на помощь Брэнд, когда Фрателло промолчал. — Они не очень хорошо говорят по-английски. И я бы посоветовал вам говорить медленнее, чтобы они могли вас понять.

— С какой страной вы торгуете? — спросил ДеКей.

— Торгуете? Торговать? — Фрателло нахмурился, пытаясь понять, что означает это слово, а затем закивал: — Не иметь никакой торговать. Все здесь… у нас есть.

— Такой маленький остров — и независимая страна? — удивился ДеКей, его слова были обращены к капитану. Затем он заговорил с Фрателло, произнося каждое слово четко и медленно: — Почему ваш король хочет, чтобы мы пировали с ним?

— Мало посетитель! Король Фавор говорит… отмечать этот день!

— Я полагаю, — вкрадчиво произнес ДеКей, — было бы невежливо отказаться.

— Я бы не рекомендовал соглашаться, — возразил Блэк. — Эти люди могут быть дикарями и попытаться убить нас, как только мы сойдем с корабля.

Мэтью не сумел прикусить язык и сказал:

— И это говорит самый страшный зверь и убийца на этом корабле.

Ответа он не получил. Никто толком не среагировал на его замечание, разве что спина Блэка слегка напряглась.

— Независимая страна, — повторил ДеКей и поднял палец, коснувшись своей маски на подбородке. — Теперь меня это интересует. Адам, разве ты не хочешь встретиться с королем?

— Единственный король, встречу с которым я предвкушаю, это мой хозяин.

— Хм. — Глаза ДеКея — оба, фальшивый и настоящий — окинули красные скалы и зеленые лесистые холмы за ними. Вдалеке безмолвно возвышался окутанный туманом конус вулкана. — Мы принимаем приглашение, — сказал он Фрателло. — Каковы условия? — Когда Фрателло остался нем, ДеКей перефразировал свой вопрос: — Как мы будем добираться до дворца?

— Большая лодка. Приходить на закате. Приветствуем вас!

— Сообщите своему королю, что мы рады присутствовать на этом празднике. — И снова в ответ на неуверенное молчание Фрателло ему пришлось сказать проще: — Мы благодарны. И будем готовы.

Фрателло кивнул, дав знак, что понимает. Он вернулся к штурвалу, парус был поднят, и «Амика» отплыла от «Немезиды», чтобы снова обогнуть мыс.

— Это ошибка, — сказал кардинал. — Мы должны оставаться здесь, пока работы не закончатся, а потом…

— Осади, Блэк, — прервал его ДеКей, демонстрируя своим видом полное превосходство. — Ты можешь оставаться здесь, если тебе угодно. Для охраны корабля хватит трех человек. Брэнд, я ожидаю, что на этом событии у нас также будет вооруженная охрана. Ты понял?

— Да, сэр.

— Пир и король. — ДеКей повернулся к молодому решателю проблем. — Что скажете на это, Мэтью?

— Да здравствует король Фавор, — ответил Мэтью. — Кем бы он ни был.

— И мы это выясним, не так ли? — В его здоровом глазу мелькнул коварный огонек. Затем он обратился к Брэнду: — Как продвигаются работы?

— Они в процессе, сэр. Но еще многое предстоит сделать.

— Очень хорошо. Я хочу, чтобы с первыми лучами солнца этот корабль поднял паруса. Доброго дня, джентльмены. — Приподняв шляпу, ДеКей вернулся вниз. Блэк несколько раз прошелся взад-вперед от кормы к носу, а затем, испытывая явное отвращение к дневному свету, вернулся в свое удобное святилище.

— У нас шесть часов до захода солнца, — сказал Хадсон, когда они с Мэтью снова остались одни у перил. — Я скажу тебе вот что: ты можешь чувствовать ошибочную потребность защитить этого старого сукина сына, но я — нет. Когда мы уберемся с этой посудины, я возьму в руки пистолет и больше не вернусь. Я просто хочу убедиться, что ты не станешь мне мешать.

— Разумно ли давать себя убить, прежде чем ты сможешь насладиться королевским пиром?

— После пира. И ты ошибаешься: я не собираюсь давать себя убить — ни сегодня, ни завтра, ни в следующем месяце в Венеции.

— Я думал, твоя цель, когда ты ввязывался в эту авантюру, состояла в том, чтобы защитить меня.

— Так и было, — сказал Хадсон, — пока я не понял, что ты стал большим мальчиком. Ты уже не так беспомощен, как был, когда мы познакомились. Ты можешь вести свой бой лучше, чем я это делаю кулаками, и в этом вся загвоздка. — Он на мгновение уставился на море, простиравшееся к горизонту. — Ты умнее меня, Мэтью, — тихо сказал он. — Более осторожный, если это имеет смысл. Я думаю… ситуация, в которой мы оказались, требует мозгов, а не мускулов… я здесь просто не в своей стихии. Да и необходимость существовать в качестве заключенного… я хочу сказать, еще один месяц… Нет. Я бы предпочел рискнуть на острове. Я мог бы поговорить с этим королем без зрителей. Или украсть лодку… не знаю. Если бы я мог сесть на корабль, идущий в Венецию… позвать там кого-нибудь на помощь — законников или кого-нибудь еще… и положить конец этой безумной выходке, прежде чем… — Он осекся и пожал плечами. — Но здесь я не могу ничего сделать, не могу ничего решать. Это невыносимо, понимаешь? Я говорю тебе, что собираюсь сделать, чтобы быть уверенным, что, когда момент настанет, ты не помешаешь моей руке схватиться за пистолет. Потому что в роковые секунды колебания могут быть для человека губительны. Тебе ясно?

Хадсон посмотрел на Мэтью, и в его измученных глазах горела потребность в свободе. Эта жажда во сто крат превосходила ту цель, что избрал для себя Мэтью. Мэтью двигался курсом мудрости и стабильности. Великому это не подходило.

Хорошо это или плохо, но Мэтью не собирался становиться еще одним надзирателем для Хадсона.

Он кивнул.

— Ясно.

Глава одиннадцатая

Лодка, прибывшая на закате, была немногим больше первой — всего на три фута шире, а в длину составляла восемь футов. Путешествие, учитывая количество пассажиров, обещало быть трудным. У руля снова был Фрателло, но на этот раз он был одет по случаю — в темно-коричневый костюм в комплекте с панталонами и плащом, а также фуражкой. Он постоянно ерзал и пытался поправить одежду, как если бы изнутри она была усеяна репейником. Это говорило о том, что указ короля Фавора быть одетым по форме пересиливал собственное стремление Фрателло к комфорту.

На такелаже было еще два островитянина. Остальные места были отданы команде «Немезиды»: пятерым членам экипажа, Страуду, Тэллоу, Фалькенбергу, капитану Брэнду, ДеКею в элегантном белом костюме, Хадсону, Мэтью и Профессору Фэллу. Последний, узнав, что Блэк остается на «Немезиде» вместе с тремя членами экипажа, рассудил, что пир с незнакомым королем предпочтительнее голодной ночи со знакомым кардиналом.

Солнце еще не зашло. Красные лучи играли на поверхности моря с запада, приятный бриз обдувал разгоряченные тела. Лодка плыла вперед, огибая мыс, который она миновала по прибытии, и наконец приблизилась к каменистому пляжу, за которым раскинулся густой лес. Примерно в миле за другим изгибом стояла на якоре бригантина, ее голые мачты были усеяны чайками. На этом судне не было видно огней. Когда рыбацкая лодка проплывала мимо, Тэллоу встал со своего места на корме и издал крик, который заставил чаек разом взлететь с мачт. Пространство окутала какофония звуков: крики птиц, шелест их крыльев, скип деревянных досок. Белый вихрь чаек кружился в воздухе, некоторые проносились прямо над лодкой, а затем начали садиться обратно. Очевидно, судно для них стало уже привычным местом, поскольку оно было почти полностью покрыто белыми росчерками птичьего помета. Пока лодка проплывала мимо, Мэтью разглядел название корабля: «Империаль».

Еще через полчаса путешествия в поле зрения показался второй потемневший корпус корабля, прижатый к скалам, которые выступали из моря, как рот, полный сломанных зубов. По-видимому, судно было разрушено штормом, поскольку держалось на воде низко и криво, грот-мачта сломалась и повалилась, став дополнительным убежищем для морских птиц. Корабль выглядел заброшенным.

Последние лучи света угасали, но Мэтью снова удалось разглядеть потускневшее название, когда-то принадлежавшее гордому французскому торговому — или пиратскому? — судну «Rover de la Mer[24]».

Лодка обогнула еще один изгиб пляжа и леса, и перед пассажирами предстало поразительное зрелище: бухта с причалом и полудюжиной рыбацких судов разных размеров, а за ней вилась дорожка к каменным строениям, вырезанным прямо в красных скалах, поднимавшихся на несколько сотен футов. Вдоль причала и среди строений горели факелы, и, когда лодка приблизилась к причалу, Мэтью и остальные смогли разглядеть группу фигур, ожидающих их прибытия.

— Где же духовой оркестр? — хмыкнул Хадсон. — Или, по крайней мере, парочка скрипачей?

Мэтью неопределенно кивнул, но отвечать не стал. Он почувствовал, как ДеКей, Брэнд, Страуд, Тэллоу и Фалькенберг напряглись, когда лодка причалила. Все, кроме ДеКея, носили под плащами и жакетами пистолеты и были готовы при необходимости пустить их в ход. Никто не знал, что их на самом деле ждет на Голгофе: мирное пиршество или спланированная засада с жертвоприношениями? После этих брошенных кораблей вопрос встал по-настоящему остро.

Парус на лодке был спущен, к причалу бросили канаты и привязали трап. Фрателло пересек его первым и отправился расталкивать толпу примерно в тридцать человек, многие из которых держали факелы, чтобы лучше рассмотреть прибывших иностранцев.

Следующими на сушу отправились островитяне с Голгофы, а за ними, слегка пошатываясь, сошли на берег Фалькенберг, Страуд, Тэллоу, Брэнд и Хадсон. Последний бросил на Мэтью взгляд через плечо, и в его глазах застыли сомнения в успешности сегодняшней экспедиции.

— Профессор Фэлл, вы следующий, — сказал ДеКей. — Мэтью, потом вы.

Фэлл несколько секунд злобно таращился на ДеКея, а потом все же прошел по трапу, стараясь, как мог, сохранять равновесие. Мэтью перешел вслед за ним, надеясь не повторять подвиг Роуди Реджи и не свалиться в воду. ДеКей сошел на берег последним.

На пристани стояли две пустые телеги для сена, каждая была запряжена лошадьми, на козлах сидели местные кучера. Фалькенберг, Хадсон, Брэнд, Профессор, Мэтью и ДеКей забрались во вторую телегу, остальные сели в первую. Фрателло встал рядом с кучером первой телеги, и они тронулись.

За их продвижением пристально следили островитяне с факелами. У Мэтью возникло тревожное чувство, что гости были не просто приглашены на пир, но и сами должны были стать его основным блюдом. Фалькенберг и Брэнд, очевидно, чувствовали то же беспокойство, поскольку их руки то и дело касались оружия. Хадсон с особым интересом наблюдал за ними.

Когда они добрались до деревни — или города-утеса… или островного поселения (Мэтью размышлял, как правильно назвать это место) — в поле зрения попало множество улочек, вымощенных камнем и лучами расходящихся от центральной дороги. Дома выглядели древними, потому что окна и двери в них покосились и были покрыты не одним слоем высохшей побелки. Крыши были плоскими, на некоторых из них были разбиты сады. Деревья и кустарники клонились к земле, виноградные лозы аккуратно свисали с камней.

Еще через несколько мгновений стало ясно, что две телеги направлялись к более крупному сооружению. Это было квадратное здание из красного камня, как и остальные, но в высоту превосходило их примерно вдвое. Впереди раскинулся внутренний двор, освещенный факелами по периметру. В прямоугольных окнах горел свет масляных ламп. Стекол не было, однако окна были защищены от ветра ставнями — ныне распахнутыми — и навесами.

Телеги свернули в этот роскошный по местным меркам двор, в то время как дорога продолжала змеиться выше по склону. Лошади остановились, кучера спешились, и пассажиры снова сошли на землю с помощью небольших пандусов. Во время спуска Профессор Фэлл потерял равновесие и мог бы упасть, если б Мэтью не поддержал его. Подумать только! Полгода назад он и представить себе не мог, что будет оказывать этому человеку подобного рода помощь. Хадсон в ответ на это бросил на него взгляд полный мрачного неодобрения, но Мэтью лишь пожал плечами, и они продолжили путь.

— Сюда, пожалуйста! — сказал Фрателло, и его английский показался увереннее, чем был утром. Он указал группе на пару открытых дверей, за которыми сиял свет фонарей. В дверях стояли двое островитян, также одетых в наряды, чем-то напоминавшие смесь итальянских и греческих, со свободными плащами и остроконечными шляпами. Прежде чем они вошли в дом, по-видимому, считавшийся здесь королевским дворцом, Мэтью заметил, что ДеКей остановился у повозки и протянул руку, чтобы погладить ближайшую лошадь.

Тэллоу бесцеремонно толкнул Мэтью вперед, и группа прошла в дом, чтобы тут же получить почтительный поклон от островитян, дежуривших у дверей.

Как только они вошли, зазвучала музыка флейт и колокольчиков от приветственной группы музыкантов: четырех мужчин и двух женщин. Музыканты были одеты в туземные наряды, приличествующие официальному празднеству. Над головой с открытых стропил свисали фонари на цепях, расписанные узорами синего, красного и золотого цветов.

— Идите, идите! — подталкивал Фрателло, проводя посетителей мимо музыкантов, которые последовали за ними, держась на небольшом расстоянии и продолжая играть. Взорам чужестранцев открылась широкая лестница с полированными перилами, ведущая на второй этаж. На площадке между этажами было закреплено полотно, судя по всему, являвшееся флагом Голгофы: узор тех же цветов, что изобиловали на стенах, полу и площадке, поразительно похожий на крест Святого Георгия. Однако этот крест был синим на красном поле, а не красным на белом.

Посетителей провели мимо парадной лестницы через арку направо, а затем в большой банкетный зал с высоким потолком, где двенадцать человек сидели на стульях за длинным праздничным столом. Последним порог зала переступил ДеКей. Шествие замыкали музыканты. Как ни странно, никто из островитян не выказал явных признаков любопытства при виде вычурной маски ДеКея.

При появлении гостей изысканно одетые горожане — разных возрастов: от двадцати до шестидесяти — встали и начали приветствовать гостей звоном маленьких колокольчиков, что напомнило Мэтью бой курантов. Мелодия музыкантов и звон слились в необычную какофонию, заставившую Брэнда и Фалькенберга снова потянуться руками к оружию.

Из островитян за столом присутствовали восемь бородатых мужчин и четыре женщины с цветами в волосах. В дальнем конце стола стоял такой же стул, как и все остальные. Он не был ни специальным образом украшен, ни увеличен в размерах, но Мэтью предположил, что именно он зарезервирован для короля, который еще не прибыл. Фрателло, который, очевидно, был правой рукой короля, обратился к островитянам на их родном языке. После этого звон колокольчиков стих, и голгофяне заняли свои места.

— Садитесь! Садитесь! — уговаривал гостей Фрателло. Он сновал от одного пустого стула к другому, рассаживая посетителей в произвольном порядке. Мэтью посадили ближе к королевскому месту, чем ДеКея, Хадсона и Профессора Фэлла. Последний с хмурым видом сидел в дальнем конце стола напротив Фалькенберга.

Островитяне переговаривались между собой, бросая быстрые взгляды на посетителей. Наверняка они старались держаться уважительно, но Мэтью казалось, что их осматривают, как диковинных тварей в зверинце. Фрателло и двое других мужчин были заняты тем, что разливали красное вино в деревянные кубки из глиняных кувшинов. На столе пока не было никаких праздничных яств, однако деревянная посуда была подготовлена.

Пока музыканты продолжали играть на флейтах и колокольчиках, прогуливаясь вокруг стола, у Мэтью появилась возможность детальнее изучить обстановку. Он отметил, что беглые взгляды стали чуть дольше, за счет чего Фалькенберг и Брэнд чаще поглаживали свою одежду, под которой было спрятано оружие. Островитяне продолжали переговариваться, но, очевидно, никто, кроме Фрателло, не владел английским языком. Местное наречие все так же напоминало смесь итальянского, французского и греческого языков с отрывистыми фразами и щелкающими звуками.

Мэтью заметил еще одну интересную особенность: при ближайшем рассмотрении костюмы местного населения не казались такими уж изысканными — плащи и рубашки с оборками казались поношенными, на некоторые из них были поставлены многочисленные мелкие заплаты. По-видимому, на острове был более-менее компетентный портной, который поддерживал поношенную одежду в сносном состоянии, но здесь точно был дефицит одежды из магазинов Афин или Милана. Это подтверждало утренние слова Фрателло о том, что здесь у островитян «свой собственный мир», и торгов с другими странами они не ведут. И вопрос «почему не ведут?» занимал Мэтью едва ли не больше всего. Островное государство находилось достаточно близко к большой земле, чтобы до него можно было добраться вплавь в течение нескольких дней.

Мэтью встревожился, вспомнив те брошенные суда, мимо которых они проплывали на закате. Там был один французский и один итальянский корабль, оба напоминали торговые суда и были в два раза больше «Немезиды». Экипаж должен был составлять… человек десять-двенадцать. Так почему же они бросили здесь свои корабли? И еще более тревожный вопрос: что с ними стало?

— Вот, юный сэр, — сказал Фрателло, чей английский теперь звучал вполне свободно. — Вам это понравится. — Сказав это, он начал наливать вино в кубок Мэтью из кувшина, который держал в руках. Как только его рука оказалась перед лицом Мэтью, юный решатель проблем заметил остатки татуировки, почти стертой возрастом и солнцем, на тыльной стороне ладони. Знак напоминал якорь, а под ним значилось имя «Руби».

— С наших собственных виноградников, — хвастливо сказал Фрателло, собираясь перейти к следующему кубку. — У нас большой запас, так что пейте, не стесняйтесь.

— Подождите минутку, — сказал Мэтью. — Ваш английский заметно улучшился с нашей последней встречи. Утром вы ведь едва могли на нем говорить.

— Предположим, — последовал ответ.

— Ваш быстро растущий навык похвален. Но… кто вас обучил?

— Обучил?

— Да, — кивнул Мэтью, не желая пить вино, пока не услышит конкретный ответ. — Кто-то должен был научить вас языку. И я предполагаю, вы совершенствовали навык весь день до сегодняшнего заката. Так кто это был?

— Никто, юный сэр. Я просто вспомнил его.

— Но… кто изначально вас учил?

На смуглом лице Фрателло проступила ухмылка. Темно-карие глаза в пещерах морщин искрились неподдельным весельем.

— Юный сэр, вы говорите загадками! — После чего он ушел, чтобы наполнить кубок островитянина, сидевшего справа от Мэтью. Он что-то сказал ему на местном наречии, что вызвало смех и кивок головы.

Странно, — подумал Мэтью. Он огляделся и увидел, что почти все пьют вино, за исключением Хадсона и Профессора Фэлла. Первый был озадачен мрачными мыслями, явно продумывая свой план побега, а последний смотрел на кубок так, будто из него вот-вот могла выползти ядовитая змея.

В следующий миг Мэтью заметил пожилую женщину с длинными седыми волосами, украшенными венком из голубых цветов, наблюдавшую за ним с дальнего конца стола. Когда он посмотрел на нее, она отвела взгляд, однако вскоре снова принялась разглядывать его, уже не страшась быть в этом уличенной. Она подняла бокал, видимо, чтобы произнести какой-то тост. Мэтью тоже поднял бокал, но пить не собирался: он знал, что в напитке может быть какой-то яд, которым островитяне собирались отравить своих гостей. Мэтью, конечно, видел, что ему наливали вино из того же кувшина, что и многим островитянам, но все же осторожность была не лишней.

Он как раз размышлял об осторожности, когда дверь в левой части банкетного зала открылась. Среди собравшихся тут же воцарилась тишина. Все, как один, поднялись со своих мест и принялись звонить в колокольчики. В комнату вошел человек, который мог быть только королем Фавором и никем другим. В знак уважения ДеКей снял свою треуголку и поднялся со стула, как и другие гости, за исключением Профессора Фэлла, который сидел, скрестив руки на груди, словно под тяжестью Божьей наковальни.

Итак, король Голгофы предстал перед своими гостями.

Это был высокий худой седобородый старик, одетый в то, что можно было назвать плащом из грубой заплатанной и перекрашенной мешковины. Он медленно продвигался вперед, словно испытывая боль от каждого шага, опираясь на длинный сучковатый посох. Фрателло и двое других вышли вперед, чтобы помочь старику, но он махнул им слабой рукой, и они почтительно поклонились, попятившись. На голове Фавора, покрытой редкими пучками седых волос, красовалась медная кривоватая корона, украшенная не королевскими драгоценностями, а множеством мелких ракушек и точеных морских камней. У него был высокий лоб, покрытый грубыми морщинами, и большой крючковатый нос, густые белые брови хмурились над темными глазами, на лице застыла печать усталости. Он прошел к своему стулу во главе стола, и Фрателло задвинул его, когда король сел. Затем Фрателло взял посох и отдал его одному из прислуживающих островитян, чтобы тот поставил его, куда следовало.

Музыка прекратилась, но голгофяне продолжали стоять, пока Фавор не сказал что-то на родном языке. Голос у него оказался надтреснутый и скрипучий. Все сели, Фрателло занял место по правую руку от короля и тихо заговорил с ним, пока Фавор переводил взгляд с одного гостя на другого, начиная с Мэтью, который сидел к нему ближе всех.

Фавор задал Фрателло какой-то вопрос, и тот бегло перевел:

— Король Фавор хотел бы знать ваши имена. Не могли бы вы начать, молодой сэр?

Мэтью представился. Настал черед других участников пиршества: Страуд, Тэллоу, пять членов экипажа, Фалькенберг, Брэнд, Хадсон и ДеКей. Когда очередь дошла до Профессора, он резко поднялся со своего места и хриплым от ярости голосом сказал:

— Скажите ему, что я пленник этих преступников, из-за которых мой корабль затонул, а команду убили. Скажите ему, что я требую, чтобы этих преступников поместили в любую доступную темницу, а мне, мистеру Корбетту и мистеру Грейтхаузу было позволено…

— Прошу прощения, — сказал ДеКей, вставая. Свет лампы отражался от лунных камней, обрамлявших его маску, и придавал фальшивому глазу красноватый блеск. — Мой дядя Дантон просто не в своем уме. Я надеюсь…

— Послушайте меня! — Крик Фэлла эхом отразился от стен. — Я пленник! Спросите Мэтью! Он тоже заключенный! Мэтью, скажи им!

— Позвольте я скажу, сэр? — Настала очередь Фалькенберга встать, прежде чем Мэтью успел сообразить, что сказать. — Пожалуйста, передайте королю Фавору, что долгое путешествие и жаркое солнце повредили рассудок старого дядюшки. А также что молодой мистер Корбетт несет ответственность за здоровье старика, о чем он, несомненно, знает. И это нелегкая задачка, учитывая, что нам предстоит преодолеть очень большое расстояние. Не так ли, Мэтью?

— Не слушайте это дерьмо! — бушевал Фэлл, направляя свой гнев на молчавших Фрателло и короля Фавора. — Они преступники! Слышите меня? Я хочу, чтобы их схватили и посадили за решетку!

— Дядюшка, — внушительно произнес ДеКей, как будто действительно разговаривал с сумасбродным старикашкой, — давай не будем устраивать тут сцену, о которой все потом пожалеют.

Пока Фэлл готовил очередную вспышку гнева, Фрателло начал что-то объяснять королю Фавору, и тот понимающе закивал. Затем он приставил палец к подбородку Фрателло, заставляя того замолчать, посмотрел в разъяренные глаза Профессора и нерешительно произнес:

— Что ж… та еще заварушка, верно?

Глава двенадцатая

Среди гостей на время воцарилось ошеломленное молчание.

Затем Маккавей ДеКей нарушил его:

— Вы из Англии!

Король Фавор заморгал, словно ослепленный светом лампы. Он посмотрел на Фрателло, который заговорил с ним на родном языке, после чего Фавор снова обратил свое внимание на ДеКея.

— Я… с Голгофы. Родился здесь. На этом острове, — сказал он.

— Но вы говорите по-английски! И вы только что произнесли довольно сложное выражение, которое вряд ли использовал бы не коренной житель Англии! Откуда вы знаете это выражение?

Фрателло наклонился вперед, чтобы перевести, но король отмахнулся от него. Прежде чем заговорить снова, он ненадолго задумался.

— Сложное выражение? Не знаю… Я, наверное, слышал его, но… я не помню, где.

— Тогда откуда вы так хорошо знаете английский? Вы говорите на нем без ошибок.

— Правда? — Фавор позволил вопросу повисеть в воздухе, прежде чем ответить. — Должно быть… должно быть, у нас были гости из… той страны. Из вашей страны, как подсказывает мне Фрателло. Да, у нас наверняка были посетители. Ведь были, Фрателло?

— Если и были, сэр, то довольно давно, — был ответ.

— Очень давно, — повторил Фавор, уставившись в никуда.

У Мэтью сложилось впечатление, что король Голгофы был таким же слабоумным, каким люди ДеКея пытались представить Профессора Фэлла.

— Как насчет моей ситуации? — требовательно спросил Фэлл, все еще стоя на ногах и держась за край стола так, будто его ярость грозилась вышвырнуть его прочь из комнаты. — Что делать с этими преступниками?

— Мэтью? — подтолкнул ДеКей. Голос его звучал легко и непринужденно. — Что же мы будем делать?

Мэтью посмотрел на Хадсона, который решил, что настал лучший момент, чтобы осушить до дна свой кубок с вином. Мэтью догадывался, о чем думает Хадсон, потому что и сам об этом думал, видя, как Страуд и Тэллоу слегка наклоняются вперед с видом алчущих стервятников. Скорее всего, их руки лежали прямо на пистолетах, и они были готовы к перестрелке вне зависимости от того, каким будет следующее заявление Мэтью. Хадсон, похоже, тоже решил повременить со своим планом побега: закрытое помещение плохо подходило для сопротивления вооруженным убийцам: ранен мог быть любой из присутствующих, даже король Фавор мог оказаться убитым в течение ближайших пятнадцати секунд.

Следовательно… памятуя о том, что по возвращении на борт «Немезиды» Профессору может грозить нечто посерьезнее, чем суровый надзор у открытой двери — наверняка, эта банда была готова избить старика до полусмерти, — Мэтью посмотрел на короля и сказал:

— Боюсь, дядюшка Дантон сегодня немного перегрелся на солнце.

Фэлл стоял неподвижно, его напряженные сомкнутые в тонкую линию губы подрагивали. Мэтью вот-вот ожидал услышать крик «Предатель!» самым яростным тоном из доступных Профессору, и считал, что положение дел складывается самым непостижимым образом.

Рот Профессора остался закрытым, янтарные глаза потухли. Он наклонился, поднял свой кубок вина и швырнул его в противоположную стену. Вино расплескалось по камням. С этим выражением беспомощного гнева старый беззубый тигр опустился на стул и развалился на нем, как пугало в тонком шелковом халате.

— Прошу простить нас, ваше величество, — сказал ДеКей Фавору, также опускаясь. — Мы не предполагали, что дядюшка так разбушуется. Мы все здесь джентльмены.

— Джентльмены, — повторил Фавор, катая это слово на языке, как виноградинку. — Да. Все здесь джентльмены. И леди. Это мой совет. — Он поднял свои тонкие руки в обнимающем жесте. Губы зашевелились, пока он подыскивал нужные слова: — Важность. Эти люди имеют большое значение.

— Вы хотите сказать, что они высокопоставленные лица? — подсказал ДеКей.

— Да. Ведь так, Фрателло?

Король снова заговорил с Фрателло на голгофянском, а туземцы, стоявшие у дверей, ушли через правый арочный проем. Фрателло вскоре последовал за ними. Король Фавор обратился к членам совета с короткой речью, в конце которой они подняли свои кубки в честь прибытия посетителей. Раздался звон колокольчиков, и все выпили. Заметив, что Мэтью воздержался, Фавор наклонился к нему и заметил:

— Наши виноградники очень хороши, молодой человек. — Он поднял свой кубок. — Я подозреваю, что правильным словом было бы… дайте подумать… отборные.

Мэтью на миг поколебался. Однако он заметил, что все, кроме «старого дядюшки Дантона», пьют, а Хадсон жестом просит островитянина снова наполнить его кубок.

Мэтью осмелился попробовать вино и нашел его теплым и пряным, с нотками сушеной вишни и легкой горчинкой. Вино и вправду было отборным, хотя Мэтью и не мог назвать себя поклонником такого вкуса. Он видел, что кувшины сновали туда-сюда между гостями, поэтому, если вино было отравлено, то все, кроме Фэлла, уже получили дозу. Впрочем, возможно, яд был не в самом вине, а в кубках? Могло ли такое быть? Мэтью подумал, что, возможно, придает этому слишком большое значение. В конце концов, ни от кого из островитян не исходило враждебности. Но он не уставал думать, что они могли быть хорошими лицедеями. Равно как могли быть и просто гостеприимными людьми.

Он обдумывал все это, когда Фрателло и двое других островитян, сопровождавших его, снова появились в комнате, катя перед собой тележки с едой. И с какой едой! На тележках стояли блюда с запеченной рыбой, чем-то похожим на бараньи ножки и куски мяса, обжаренного на открытом огне, большие миски с рагу, блюда с тушеными моллюсками, жареными каракатицами в чесночном соусе, от аромата которого у Мэтью свело голодной судорогой внутренности, блюда из зеленого горошка, фасоли, кукурузы и жареного картофеля, салаты, украшенные грибами и оливками, а также буханки хлеба — белого и черного, — блестящего от масла.

Когда угощение перекочевало на стол, и к нему потянулись нетерпеливые руки с тарелками, Мэтью почувствовал, что был близок к обмороку — не от предполагаемого яда, а от пьянящих ароматов местных блюд. Он понял, что каким бы талантливым ни был корабельный повар «Немезиды», сидящий от него по правую руку, он может с позором окунуться в одну из мисок снеди, потому что главный секрет еды был в ее разнообразии, которое на этом столе было представлено во всей красе.

— Ешьте! — пригласил король Фавор. Это было слово, которое для островитян не нуждалось в переводе. Гостей тоже не пришлось уговаривать.

Фрателло встал рядом с королем со свежим кувшином вина, а два других голгофянина удалились в помещение, которое, должно быть, служило кухней. Флейтисты тихо наигрывали ненавязчивую музыку в другом конце комнаты, и им лишь изредка вторили отбивающие ритм колокольчики. Больше никого не волновала возможная перестрелка: все жадно накинулись на еду и вино.

Пока Мэтью наслаждался второй порцией восхитительного рагу из баранины с грибами, он заметил, что Профессор Фэлл сидит неподвижно и буравит глазами угощения, которые выложили перед ним на тарелке. Прежде чем он потянулся к ней, чтобы отправить ее вслед за кубком в стену, Мэтью окликнул его:

— Дядя! Не надо этого делать.

Фэлл ледяным взглядом уставился на нарушителя его спокойствия.

— Я лишь хотел напомнить дядюшке, — сказал Мэтью, объясняя свой возглас и Профессору, и королю, — что мы гости на этом острове и не хотим, чтобы наши плохие манеры, наша необоснованная злоба или отсутствие здравого смысла помешали насладиться трапезой. Утро вечера мудренее, дядя. Пусть еда останется в целости.

Фэлл не двигался и ничего не говорил, но, если б его глаза были кинжалами, в Мэтью уже появилось бы множество дырок, так что он превратился бы в фонтан вина, которое он — по глупости или нет — позволил себе отведать.

Профессор снова уставился на свою тарелку. Мэтью внимательно наблюдал за ним и краем глаза замечал, что король Фавор, ДеКей, Фалькенберг и Хадсон заняты тем же самым. Наконец Фэлл взял нож и вилку и начал медленно отрезать кусок баранины, лежащей перед ним, распиливая ее так, будто отрезал голову злейшему врагу.

Во время пира островитянка с длинными седыми волосами заговорила, обращаясь к королю Фавору с каким-то вопросом, явно касавшимся — судя по ее кивку — Маккавея ДеКея.

— Нильда хочет знать, — сказал король, — является ли то, что вы носите на лице… — он помедлил, подбирая слова, — вашей национальной одеждой.

Он указал на лицо ДеКея.

— Вовсе нет, — был ответ. — Это необходимая деталь только моего гардероба.

Фрателло на всякий случай перевел королю ответ.

Кто-то из островитян задал еще какой-то вопрос, и Фавор озвучил его:

— Далеко ли ваша земля?

— Путешествие длилось много месяцев, — ответил ДеКей, который преуспел в том, чтобы делать осторожные маленькие глотки из своего кубка. Он предусмотрительно захватил с собой вилку и ложку небольшого размера. Белый костюм он защитил салфеткой. Мэтью не заметил, как он поглощал пищу, но на данный момент еды в его тарелке практически не осталось. — Позвольте и мне задать вопрос, сэр, — обратился он к королю, когда Фрателло перевел его ответ. — Сколько человек живет на этом острове?

— Сколько? — спросил Фавор у Фрателло, как будто бы сам не имел об этом ни малейшего понятия.

— Четыреста восемьдесят восемь, по последним подсчетам.

— Это единственный город? — продолжал ДеКей.

— Единственный, — сказал Фрателло.

— И вы не торгуете с другими странами?

— Нам ничего не нужно, — ответил Фавор. — Мы полностью… — он снова замялся, пытаясь выудить из своей памяти нужные слова языка, который он «вероятно, слышал» — или которому его учили — много лет назад. — Удовлетворены, — наконец сказал он. Затем покачал головой и исправился: — То есть… я хочу сказать, нам всего достаточно… самим по себе. Понимаете?

— Самодостаточны? — подсказал Мэтью, которому не терпелось задать собственные вопросы. — Неужели вам никогда не хотелось поехать в другую страну? Просто, чтобы посмотреть, как там все устроено?

Король Фавор пристально посмотрел на него, и в глубине его темных глаз что-то блеснуло.

— Зачем? — спросил он.

— Из любопытства, — не унимался Мэтью.

— Что обозначает это слово?

— Желание познавать новое и учиться.

— Ах, да. Спрошу еще раз: зачем? Наш мир здесь. Мы им вполне довольны. Наш пир этой ночью… вы видите, у нас есть все, что нам нужно. Чем нам поможет путешествие в другую страну?

— Согласен. Ничем, — заговорил ДеКей, и у Мэтью появилось ощущение, что в голове этого человека зреет какой-то план. — А армия ведь у вас есть, не так ли?

— Армия?

— Солдаты. Оружие. На случай, если вам понадобится защищаться от нападения. Я имею в виду, если другая страна захочет завоевать вашу.

— Солдаты, — повторил Фавор, накалывая кусочек картофеля на вилку и поднося ее ко рту. — У нас нет солдат, они нам не нужны.

— Осторожнее со словами, — посоветовал Профессор. — Эти преступники могут иметь виды на ваши богатства.

— Спасибо, дядя, — кивнул ДеКей. — Ты можешь подремать.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Фавор, отвечая хозяину «Немезиды». — У нас богатая земля. Очень… производящая, как вы можете видеть. Земля дает нам многое. Океан дает нам многое. У нас есть… — У него закончились слова, и он посмотрел на Фрателло, чтобы тот подсказал ему.

— Счастливый дом.

— О, в этом нет никаких сомнений, судя по этому изобилию!

— Фрателло? — рискнул обратиться Мэтью. — Могу я спросить о тех двух кораблях, мимо которых мы проплыли на пути сюда? Кажется, один был французским, а другой итальянским. Почему они там?

Фрателло немного поговорил с королем. Они тихо переговаривались друг с другом некоторое время. Затем Фрателло ответил:

— Первый пришел много лет назад. Он оказался здесь из-за шторма. Второй тоже много лет назад. Покинутый корабль, выброшенный морем.

— Покинутый? На борту никого не было?

— Никого.

Мэтью с трудом верилось в это.

— А французский корабль, который попал в шторм? Что стало с его экипажем?

И снова состоялась небольшая беседа между Фрателло и Фавором, после чего первый ответил:

— Мне нужно было освежить память, молодой сэр. Экипаж этого корабля… заболел. Некоторые были уже мертвы, когда прибыло судно. Других разместили поблизости.

— И кто-нибудь из них еще здесь?

— Нет, — покачал головой Фрателло. — Все погибли.

— Давайте поговорим… о настоящем, — нерешительно предложил король. — Есть более приятные вещи. То, о чем вы спрашиваете, осталось в прошлом. Это… травма для меня. Вы понимаете?

— У юного Мэтью… любопытный разум, — задумчиво произнес ДеКей. — Простите, ваше величество. Такова уж его натура.

Мэтью бросил на него мрачный взгляд, понимая, что его любопытный разум не успокоится, пока не получит внятные ответы вместо небылиц. Все эти истории о брошенном корабле и о неизвестной болезни, унесшей жизни целого экипажа — могло ли это быть правдой? В теории, могло. Такое иногда случалось. И все же в этой арии звучали какие-то фальшивые нотки, явно исходящие не от музыкантов.

— Ах! — воскликнул Фрателло. — Наши сладости прибыли!

Два голгофянина, которые удалились на кухню, появились снова, выкатывая тележки с еще большим изобилием: пирожными, пирогами, сахарным печеньем и сухофруктами. Еще через несколько мгновений все это изобилие было подано к столу. Мэтью взял кусочек ванильного торта, однако его аппетит уступил любопытству и жажде информации. Он выпил еще вина, а высокопоставленные лица продолжали расспрашивать ДеКея о «Немезиде» и о том, в какое экзотическое место она направлялась. ДеКей охотно отвечал, а Фрателло переводил.

Еще через час король Фавор переговорил с Фрателло, ему принесли его посох, и он поднялся, обратившись к посетителям:

— Я… прощаюсь с вами. Счастливого вам пути. — Взгляд короля обратился к Мэтью. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы продолжить и подобрать нужные слова. — Берегите свой разум, — сказал он. — Это ваш собственный… дворец, — неожиданно закончил он.

С этими словами король Фавор отвернулся. Голгофяне встали и зазвенели своими колокольчиками в знак уважения. Один из слуг повел короля в проход в левой части зала, и когда престарелый монарх ушел, Фрателло объявил, что телеги готовы отвезти гостей обратно на пристань для возвращения на их судно.

На этом пир закончился. Островитяне остались стоять и звонить в колокольчики, чтобы почтить гостей, прибывших из чужого для них мира, называемого Англией. Фрателло проводил посетителей к повозкам во внутреннем дворе, члены экипажа так крепко налегли на вино, что теперь пошатывались и напевали неприличные морские частушки, пока неодобрительный взгляд ДеКея не заставил их замолчать.

В мерцающем свете факелов под огромной панорамой звезд повозки были загружены.

— Что бы ни случилось, — шепнул Хадсон Мэтью, прежде чем они поднялись по небольшому пандусу, — просто знай, что я сделаю все возможное, чтобы выбраться. Слышишь?

— Слышу, — ответил Мэтью. Его чувства были напряжены до предела: побег Хадсона был близок, и это было опасно.

Упряжки лошадей тронулись с места, колеса повернулись, и телеги выехали обратно на главную дорогу, ведущую к морю. Час был поздний. Мэтью видел, как несколько островитян прогуливаются с масляными фонарями. В некоторых окнах домов еще горел свет, но в остальном город погрузился в сон.

— Что скажешь, дядя? — поддел ДеКей Фэлла, который завернулся в свой халат, как в саван. — Тебе не идет дуться.

Бывший гений преступного мира не поддался на провокацию.

— Корабли. — ДеКей кивнул в сторону Мэтью. — К чему все это было? Зачем вы о них расспрашивали?

— Такова уж моя природа, — ответил Мэтью. — Неужто вам совсем не интересно, почему эти два судна находятся здесь? И почему голгофяне, не имея ни одного морского судна, не попытались сохранить их в целости?

— Может, они и пытались, — возразил Брэнд. — Мы этого не знаем.

— Они хотят, чтобы их оставили в покое, — пожал плечами ДеКей. — Любопытно другое. По какой-то причине сюда прибыл брошенный корабль, без экипажа на борту. К слову, они могли опасаться подниматься на борт корабля, экипаж которого был заражен опасной болезнью.

— К тому же снять судно со скал не так уж просто, — согласился Брэнд. — Я бы сказал, это не по силам людям, живущим на этом острове.

— А я бы сказал, что мне понравилась их еда, — заметил Фалькенберг. — Но я за то, чтобы убраться отсюда с первыми лучами солнца. Все это… не знаю… не кажется частью реального мира.

— У них нет ни солдат, ни оружия, ни войны, — буркнул Хадсон. — Да уж, они точно не из реального мира.

Некоторое время прошло в молчании. Затем ДеКей заговорил:

— И это интересный момент, сэр. Он заслуживает внимания. Островная страна, очевидно, богатая ресурсами, имеющая свои сельскохозяйственные угодья, виноградники и Бог знает, что еще, составляет свою самодостаточную нацию… но без армии. Или, если уж на то пошло, без любой другой защиты. Как вы думаете, сколько потребуется людей, чтобы… скажем так… управлять такой нацией?

Вот, в чем дело, — подумал Мэтью. ДеКей отправился сюда, чтобы после вернуться со своей армией и вторгнуться на этот маленький остров, захватить все богатства, которые производит это место, или попросту стать его богоподобным королем.

Мэтью покачал головой.

— Я сомневаюсь, что в их казне достаточно денег. Ваша маска стоит больше, чем корона Фавора.

— Но вы не знаете, что скрывает эта корона, — последовал вкрадчивый ответ. — Я полагаю, что здесь кроется нечто большее, чем видно на первый взгляд.

— Взгляд каким глазом? Фальшивым или настоящим? — спросил Фэлл с кислым выражением лица. — В любом случае, оба они одинаково невменяемы.

— Я сделаю вас своим шутом, Профессор. — ДеКей наклонился вперед и криво ухмыльнулся Фэллу. — Колокольчики у этих островитян уже есть, осталось подобрать вам подходящий головной убор и найти обезьянку, чтобы сидела у вас на плече.

Брэнд и Фалькенберг рассмеялись. Хадсон уставился в никуда. Мэтью опустил взгляд вниз, готовясь к тому, что должно было произойти.

Повозки остановились у освещенной факелами пристани, где их ждала лодка. Сердце Мэтью бешено заколотилось, потому что он понял, что момент настал. И он не ошибся, потому что, когда пассажиры спускались по трапу, Хадсон пьяно споткнулся, ударившись о Брэнда. Капитан повернулся, чтобы поддержать его, и в этот момент левая рука Хадсона разорвала его жакет. В воздух поднялся вихрь золотых пуговиц, а правая рука Великого схватила пистолет, спрятанный под ними.

Хадсон встал на причале спиной к городу, готовый направить дуло пистолета на любого, кто осмелится бросить ему вызов.

— Правда, Хадсон, — убаюкивающе произнес Фалькенберг, — это так необходимо?

— Я не собираюсь возвращаться на корабль, — ответил Хадсон, переведя пистолет на ДеКея. Мэтью увидел, как на лбу Великого выступили капельки пота. — Есть вопросы?

— Да, — спокойно ответил ДеКей. — Кто сказал, что мы хотим, чтобы вы вернулись на корабль?

— Что?

— Какие-то проблемы? — спросил Фрателло, обходя первую повозку.

— Этот джентльмен решил остаться с вами, если вы его примете. Я и так собирался предложить ему это сделать, поскольку мы больше не нуждаемся в его услугах. Но, предупреждаю, он вспыльчивый.

— Я не понимаю, — сказал Фрателло, переводя взгляд с пистолета на Хадсона, затем на ДеКея и обратно.

— Мистер Грейтхауз хочет стать четыреста восемьдесят девятым гражданином Голгофы, — ответил ДеКей. — Оружие вам не нужно, мистер Грейтхауз. — Он сделал два шага вперед, его правая рука поднялась и отвела пистолет в сторону. — Сделайте так, чтобы Англия гордилась вами, — сказал он и повернулся к островитянину. — Фрателло, он весь ваш. Остальные, садитесь в лодку. Мэтью, помогите Профессору, пожалуйста.

Но Мэтью заколебался, глядя на пистолет Хадсона.

— Что? — повторил Грейтхауз, не веря в происходящее. Он выглядел потерянным маленьким мальчиком в шкуре крупного мужчины.

ДеКей приблизился к нему и ткнул пальцем в грудь Великого.

— Я рад избавиться от вас. Вы треплете мне нервы.

Хадсон открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег.

— Я оставляю вам в подарок пистолет, — продолжил ДеКей. — За холмами могут быть враждебные туземцы. Однако, если их больше одного, вам следует раздобыть хорошую рогатку и несколько камешков. Кроме того, я уверен, что вы будете прекрасно выглядеть в панталонах.

— Вы... хотите остаться? — спросил Фрателло Хадсона, который сейчас не мог вымолвить ни слова.

— Ты твердо решил это, gudden? — Бром подошел к Хадсону. У него были все шансы вырвать оружие из рук бывшего боевого товарища, но он даже не стал пытаться сделать это. — Мы бы доставили тебя обратно в Лондон.

— Я сомневаюсь, что я бы вернулся.

— Может быть, и нет, — последовал тихий ответ, когда остальные перешли по сходням на ожидающую лодку. Мэтью остановился на краю причала, чтобы послушать разговор Хадсона и Фалькенберга.

— Я остаюсь здесь, — сказал Хадсон, обращаясь к Фрателло. — Ладно?

— Я уверен, что король Фавор будет рад еще одному гражданину. Как и все мы.

Хадсон посмотрел на Мэтью, коротко кивнув ему, и по этому движению Мэтью почти сумел прочитать мысли своего друга. Если будет возможность добраться на одной из этих маленьких лодок до большой земли и нанять мореходное судно, Хадсон сделает это. А также найдет — украдет или заработает — деньги для поездки в Венецию. Ему, конечно, не опередить «Немезиду», но, если он постарается, его опоздание может затянуться не больше, чем на одну неделю. В конце концов, Хадсон работал в агентстве «Герральд» задолго до Мэтью и, пусть решение проблем было не самой сильной его стороной, у него определенно был опыт добиваться желаемого. И выживать, что было немаловажно.

Мэтью прикинул и решил, что побег Хадсона — единственное, на что он сам может делать ставку, если надеется спасти собственную шкуру.

— Удачи тебе, — сказал Мэтью.

— И тебе. Можешь брать из моих вещей все, что захочешь.

— Мэтью? — крикнул ДеКей с лодки. — Вам с Бромом пора на борт.

— Удачи, gudden, — сказал Фалькенберг, протягивая руку. — Даст Бог, свидимся снова.

— Даст Бог, — повторил Хадсон и решил ответить на рукопожатие левой рукой. Движение вышло неловким, но оно было продиктовано осторожностью. Вне зависимости от того, был ли этот человек его товарищем в прошлом или нет, сейчас он был врагом.

Фалькенберг поднялся на борт, а Фрателло обратился к Хадсону:

— Я отвезу вас обратно во дворец. Король захочет знать, что вы остались.

Он дал указания трем членам экипажа лодки, и Мэтью отвернулся.

Обратный путь на «Немезиду» занял около часа и прошел без происшествий, если не считать неоднократных попыток пьяных мужчин спеть несколько пошлых песенок. На этот раз ДеКей позволил им потренировать легкие. Все песни были спеты, и людей начало клонить в сон, когда огни «Немезиды» показались в отдалении. Вскоре все поднялись на борт, а лодка островитян уплыла прочь.

На палубе, когда группа начала расходиться, ДеКей сказал Профессору:

— Дядюшка, я не думаю, что нужно продолжать охранять вашу каюту. Вы согласны?

— Как вам будет угодно, — последовал краткий ответ. — Мэтью, ты проводишь меня в мою чудесную обитель? — С насмешкой глядя в здоровый глаз ДеКея, он добавил: — Если бы вы были моим племянником, я бы отрезал вам голову, а затем покончил бы с собой оттого, что не сумел вас воспитать. Дайте мне трутницу, чтобы я мог поджечь этот корабль после того, как зажгу свою лампу.

— Вы только послушайте его! — восхитился ДеКей, повернувшись к Мэтью. — Тонкая тростинка, охваченная тремором, но огонь в нем все еще горит. Похвально, дядя. Хорошо, вы можете одолжить мою. — Он сунул руку в карман и достал маленький серебряный футляр с монограммой «МДК», в котором хранился набор для разжигания огня.

***

Когда Мэтью и Фэлл добрались до каюты Профессора, дрожащий и вспыльчивый «дядя» приказ молодому человеку зайти внутрь. Мэтью повиновался.

Фэлл обошел стол, зажег лампу и, когда в каюте стало чуть светлее, приказал:

— Сядь.

Мэтью снова повиновался, решив, что Профессор и впрямь намеревается что-то поджечь.

Фэлл поудобнее устроился в гамаке. В его глазах горел хитрый огонек.

— Я знаю Грейтхауза лучше, чем ДеКей. Дай угадаю: он намеревается украсть лодку и последовать за нами, заботясь о твоем благополучии? Если таков его план, он слаб, как моча викария, потому что в той гавани нет ни одного мореходного судна. Так что, выходит, ты видел его в последний раз.

— Я полагаю, — медленно произнес Мэтью, — что он надеется добраться до ближайшего побережья и устроиться рабочим на корабль, направляющийся в Венецию.

— Он солдат, а не моряк. Как он собирается добраться до ближайшего побережья, которое находится Бог знает как далеко?

— У Хадсона свои методы. Я бы не стал так сомневаться в нем.

— А я бы стал. Как бы то ни было… положим, ему повезет. Что он собирается делать, если бросит вызов Судьбе и последует за нами в Венецию? Прийти нам на помощь, как сторожевой пес?

— Что бы вы о нем ни думали, он умеет свирепо лаять и больно кусать, — сказал Мэтью.

Фэлл хохотнул и махнул рукой, словно отгоняя слова Мэтью прочь.

— Что ж, так или иначе, остаемся только мы против всей этой шайки. Каков твой план?

— Как я сказал на пиру, утро вечера мудренее.

— Это значит, что у тебя нет плана.

— Есть. Мой план состоит в том, чтобы сейчас пойти в свою каюту и немного поспать. Я предлагаю вам сделать то же самое.

— Еще один месяц этой пытки! — воскликнул Профессор. — Еще один месяц мне нужно терпеть то, что со мной обращаются как с грязью под сапогами этих животных, которые не годятся для того, чтобы вытирать мне задницу! Сон — это последнее, о чем я думаю!

— В таком случае я надеюсь, — сказал Мэтью, — что поджег — это не первое, о чем вы сейчас думаете. Пожалуйста, пообещайте мне, что не станете делать глупостей.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — произнес Фэлл сквозь зубы.

— Пообещайте, — повторил Мэтью, в его голосе зазвучала сталь.

Несколько секунд бывший гений преступного мира и молодой решатель проблем смотрели друг на друга, и эта немая перепалка закончилась тем, что Фэлл опустил взгляд, сложил руки на груди и сказал:

— Убирайся!

Мэтью был рад услужить. Он пошел в свою каюту, переодевшись, забрался в постель, потушил лампу, которую зажег при входе, и через десять минут уснул. Ему показалось, что не прошло и нескольких минут, как стук в дверь вырвал его из дремоты. Мэтью сел, пошатываясь, ожидая, что следующим приказом будет покинуть корабль, потому что Фэлл все же устроил пожар.

Спотыкаясь спросонья, Мэтью подошел к двери, открыл ее и обнаружил стоящего там ДеКея — на этот раз не столь опрятно одетого. На нем были серые бриджи и простая рубаха кремового цвета. Мэтью думал, что уже привык к его маске, но, когда он увидел это восковое лицо так близко, у него по спине побежал холодок. У ДеКея не было при себе фонаря, но он и не был нужен, так как коридор заливал золотистый свет раннего утра.

— Одевайтесь, — скомандовал ДеКей с напряжением в голосе, которое мгновенно пробудило Мэтью.

— Мы горим? — спросил он. В висках стучало, и он все еще ощущал горьковато-сладкий привкус вина, которое оказалось гораздо крепче, чем думалось.

— Что? Нет. Одевайтесь и побыстрее.

— Зачем? Разве мы не вышли в море?

Едва задав свой вопрос, Мэтью счел его до ужаса глупым, поняв, что корабль не качается на волнах, а доски не скрипят.

— Мы собираемся навестить короля Фавора, — сказал ДеКей, его голос стал еще более напряженным. — Пока мы были на том пиру, кто-то перепилил стойку руля. Мы застряли здесь.

Глава тринадцатая

Надев большую широкополую шляпу, чтобы защититься от палящего утреннего солнца, ДеКей растолковал Мэтью, что произошло.

— На рассвете капитан Брэнд приказал команде приготовиться поднять якорь и спустить паруса, но, попробовав штурвал, он обнаружил большой люфт. Человек, которого послали на корму, доложил, что стойка руля направления[25], которая используется для соединения с рулевым рычагом, была пропилена. Следы пропила принадлежали зубьям пилы: ни одна акула не подпрыгнет так высоко и не прокусит стойку так сильно, — рассказал ДеКей, стоя на палубе и глядя на то, как устанавливают мачту лодки.

— Разве команда ничего не слышала? — поинтересовался Мэтью.

По словам ДеКея, трое мужчин, оставшихся на борту в качестве охранников, на допросе показали, что большую часть времени они провели в носовой части корабля, играя в карты под палубой. Несколько раз они выходили наверх, но никаких подозрительных шумов не слышали. Не слышал их и Блэк, находившийся в своей каюте.

— Судя по всему, — сказал ДеКей, — к кормовой части подобралась маленькая лодка, держащаяся вне света фонарей. Один или два человека спрыгнули за борт, добрались до корабля вплавь и устроили поломку.

— Но зачем кому-то это делать? — непонимающе воскликнул Мэтью.

— Это именно то, что вы поможете мне выяснить. Вы умеете решать проблемы, а это — думаю, вы согласитесь, — очень серьезная проблема.

— Что ж… а разве нельзя просто починить стойку руля?

— Не здесь и не с теми инструментами, которыми мы располагаем. Брэнд говорит, что это работа для сухого дока, потому что весь рулевой механизм необходимо заменить.

— Сурово… — пробормотал Мэтью, шокированный новостями.

— Тэллоу! — позвал ДеКей. Его крик разнесся по палубе. — Ты и капитан Брэнд, идите сюда!

Как только капитан и наемник прибыли, ДеКей повернулся к Тэллоу и приказал:

— Заряди свой пистолет и отдай его Мэтью.

— Сэр?

— Ты слышал, что я сказал. Брэнд, откройте оружейную и раздайте по пистолету всем, кроме Профессора. Я хочу, чтобы люди были начеку и стояли на страже. Любой, кто соберется играть в карты, будет выпорот до кровавых соплей. Вы поняли?

— Да, сэр, — тут же отозвался капитан.

Мэтью наблюдал за тем, как Тэллоу готовит пистолет. Он понятия не имел, что на корабле есть оружейная. Впрочем, это мог быть просто сундук, где хранились оружие и боеприпасы. Скорее всего, оружейной заведовал лично капитан.

Когда пистолет был заряжен, Тэллоу передал его Мэтью с отсутствующим выражением лица. Мэтью предположил, что за этой непроницаемой миной убийца-жаба скрывает свою ярость.

— Полагаю, вы знаете, как с ним обращаться, — сказал ДеКей. — Итак, вы, я, Страуд и Фалькенберг собираемся поговорить с этим королем, и лучше нам всем быть при оружии. Я хочу, чтобы вы держали его на виду. Сейчас нет необходимости в осторожности.

Мэтью кивнул и убрал пистолет за пояс брюк сбоку, тут же с беспокойством подумав о том, сколько человек случайно словило пулю из-за того, что вот так носило пистолет. Иногда оружие стреляло, когда хозяин этого совершенно не предполагал, а иногда, наоборот, давало осечку и оставалось в руке тупым куском угля.

При виде поднимаемой на лодке мачты Мэтью поразила другая мысль. Что, если они вообще не смогут убраться отсюда? Это, разумеется, значило, что они не смогут добраться до Венеции и до зачарованного зеркала, но это мало волновало Мэтью. Гораздо больше его тревожило то, что он не сможет вернуться в Нью-Йорк к Берри. Никто не знал, что он здесь, никто не сможет его отыскать. Вдобавок… это островное государство стоит особняком от остального мира и ни с кем не торгует. Сколько времени пройдет, прежде чем сюда приплывет другой корабль?

Поняв, что вот-вот поддастся панике, Мэтью решил не расшатывать свой собственный руль, сделал несколько глубоких вдохов и сказал себе, что если кто и сможет найти решение этой проблемы, так это он. И, возможно, помощником послужит выставленное напоказ оружие, когда они с группой направятся ко дворцу Фавора.

Они отправились в путь на лодке: Фалькенберг управлял ею, ДеКей находился у руля рядом с ним, Страуд сидел на носу, а Мэтью на корме.

Несколько раз Мэтью улавливал в воздухе запах горящих листьев, а временами ему казалось, что он слышит аромат мяса на углях. Он посмотрел в сторону берега, думая, что увидит дым над холмами, однако никаких признаков пожара не было.

Лодка миновала два брошенных корабля, усеянных чайками, и вскоре в поле зрения появилась городская гавань, залитая горячим солнечным светом безоблачного неба. Скалы сейчас казались ярко-красными от множества разноцветных навесов, затеняющих окна, двери и каменные балконы. Море там, где вокруг пристани начинались отмели и были разбросаны рыбацкие сети, становилось иссиня-зеленым. Обстановка казалась спокойной и умиротворяющей, если отбросить тот факт, что королевский пир был отвлекающим маневром, в то время как кто-то поломал руль «Немезиды».

Основная проблема состояла в том, как починить корабль, не имея рядом ни одного сухого дока. Два заброшенных корабля были намного больше «Немезиды», и их рудерпосты не получилось бы использовать для починки. Мэтью мучился вопросом: зачем островитянам понадобилось посылать людей, чтобы нанести такой ущерб?

Фалькенберг спустил парус, и баркас поплыл к причалу. Когда он был достаточно близко, и ДеКей повернул румпель, Фалькенберг и Страуд ступили на доски и привязали лодку.

— Оставайся здесь, — сказал ДеКей Страуду, когда они с Мэтью сошли на берег. — Держи пистолет наготове, и, если кто-то приблизится к лодке, стреляй.

— Да, сэр.

Прогулка по дороге ко дворцу была долгой. Мэтью видел мужчин и женщин, занимавшихся своими делами, и играющих детей. Туземцы носили одежду ярких оттенков желтого, оранжевого, зеленого, синего и коричневого цветов, которая состояла из свободно сидящих рубашек и панталон, иногда льняного жилета, чулок одного цвета с бриджами, туфель на низком каблуке для мужчин и ослепительно ярких платьев для женщин. Большинство из них вплетали в свои волосы цветы, также украшая ими ткань. Они либо носили соломенные шляпы, многие из которых были украшены перьями или лентами, либо пестрые шарфы. Мэтью также отметил, что у женщин было много украшений: браслетов, ожерелий из ракушек или цветных камней, серьги-кольца и тому подобное.

Также он отметил, что далеко не все жители были такими загорелыми, как Фрателло и те люди, что прибыли вместе с ним на лодке вчера утром. Кожа некоторых островитян была такой светлой, как если бы они родились в Англии. Среди детей тоже встречались белокожие и светловолосые, хотя их было заметно меньше, чем загорелых брюнетов.

Мужчины, женщины и дети, которых они встречали во время подъема по склону, лишь мельком бросали взгляды в их сторону. Их появление уже не вызывало такую шумиху, как вчера вечером. Самой яркой реакцией была реакция группки детей, игравших в какое-то островное подобие боулинга на плоской поверхности: они замерли и несколько секунд таращились на прибывших, прежде чем вернуться к своему состязанию.

Мимо проехала повозка для сена — на этот раз груженая, — и еще одна повозка с несколькими бочками.

По пути встретилось несколько рабочих, латавших трещины в домах. Рядом с ними женщины красили стены в ярко-синий цвет. Еще чуть дальше мужчина в желтом фартуке стоял под зеленым полосатым навесом, нарезая овощи на круглом столе. Жизнь здесь шла своим чередом.

— Вы идете? — спросил ДеКей с ноткой раздражения.

Мэтью перестал изучать окружающий пейзаж и сосредоточился на дороге. Он встал рядом с ДеКеем, когда Фалькенберг постучал в дверь молотом в виде морской раковины. Когда никто не открыл, он выхватил пистолет и ударил прикладом по дереву.

Проделав это пару раз он, вероятно, привлек к себе внимание, потому что послышался звук отодвигаемого засова. Одна из двойных дверей открылась достаточно широко, чтобы показать загорелое лицо одного из членов совета — мужчины с густой каштановой бородой. Мэтью узнал в нем джентльмена, который вчера сидел рядом со Страудом, в винно-красном костюме.

— Мы хотим видеть Фавора, — сказал Фалькенберг, держа пистолет в руке.

Взгляд мужчины переместился на оружие, затем он нахмурился и покачал головой.

— Фавор, — повторил Фалькенберг с нажимом. — Ты знаешь, о ком я говорю. Мы хотим видеть короля.

Мужчина снова покачал головой… а потом вдруг послышался знакомый голос, говоривший на своем родном наречии. Мужчина отодвинулся, и появился маленький сморщенный Фрателло в бледно-желтой рубахе и коричневых панталонах. При виде гостей его белые брови поползли вверх.

— Вы все еще здесь? Я думал…

— Мы хотим поговорить с вашим королем, — прервал его ДеКей. — Это дело исключительной важности.

— Король еще не встал. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Ты можешь разбудить его. Быстро.

— Сэр… пожалуйста… это его обычай…

— Слушай сюда, коротышка, — прервал ДеКей, делая шаг вперед и вытаскивая пистолет. — Ты отведешь нас к нему. Сейчас же. Я понятно выразился?

Фрателло посмотрел на пистолет в руке ДеКея и жестом пригласил их войти.

Они молча последовали за Фрателло к широкой лестнице на второй этаж, затем по проходу в комнату со сводчатым потолком и полом из очень красивой керамической плитки, такой же яркой, как одежда местных жителей. Горящие масляные лампы стояли на деревянных пьедесталах. В дальнем конце этого похожего на пещеру помещения находилась большая дверь из полированного дерева с медным молотком в виде ракушки в центре. Фрателло подошел к двери и без колебаний постучал. Стук эхом отразился от стен.

В следующее мгновение небольшая перегородка в двери отодвинулась, и оттуда показались темно-карие глаза в окружении множества глубоких морщинок. Фрателло заговорил с Фавором на их родном языке.

— По-английски! — требовательно воскликнул ДеКей и тут же обратился к Фавору: — У нас к вам дело. — Произнося это, он поднял пистолет, демонстрируя силу и решимость.

— Я говорил им, что вы еще в постели, — сказал Фрателло. — Прошу прощения за это…

— Хватит причитать! — рявкнул ДеКей. — Фавор, открывайте дверь!

— Какие-то проблемы, джентльмены? — спросил король, и в его голосе не было ни единой нотки страха при виде оружия в руках ДеКея и Фалькенберга. Мэтью держал руку на рукоятке своего пистолета, но доставать его не спешил. В конце концов, здесь не было армии, которая могла дать отпор, только старик с сонными глазами, который теперь обращался к зловеще молчаливому ДеКею: — Дайте мне минуту одеться. — С этими словами он задвинул перегородку.

— Достаньте ваш пистолет, — приказал ДеКей Мэтью. — Я хочу, чтобы он был у вас в руках, когда откроется дверь.

Мэтью решил было повиноваться, но что-то в нем внезапно взбунтовалось против этого приказа. Он прошел через все тяготы своей жизни не для того, чтобы какой-то жалкий преступник командовал им, как уличным мальчишкой. Он посмотрел на здоровую половину лица ДеКея и покачал головой.

— Я не буду.

— Вы слышали меня.

— Я действительно слышал вас, но и вы слышали меня. И позвольте моим словам проникнуть глубже в ваши уши…

Или ухо, — подумал он, но у него хватило ума не произносить этого.

— Вы привели меня сюда по определенной причине, и заключается она в моих способностях решать проблемы. До этого момента я довольно успешно их демонстрировал. Поэтому позвольте мне демонстрировать их и дальше вместо того, чтобы врываться в спальню короля с пистолетом. Вашего оружия вполне достаточно. Хотя даже его может быть чересчур много, ведь я не слышу, чтобы сюда стягивалась местная армия. Я считаю, что демонстрация силы никоим образом не улучшит нашего положения.

— Только послушайте, что он болтает! — фыркнул Фалькенберг, который, судя по всему, был не против причинить кому-нибудь вред и с оружием в руках чувствовал себя гораздо лучше, чем без него.

Мэтью сосредоточил внимание на ДеКее.

— Мы не знаем, имеет ли Фавор какое-то отношение к тому, что произошло с кораблем. Почему бы нам не побеседовать без оружия?

ДеКей не отвечал. Мэтью не мог понять, что происходит за этой маской, но человек, носивший ее, хранил молчание в течение нескольких невыносимо долгих секунд. Затем он тихо произнес:

— Вы правы. Бром, убери свой пистолет.

— Но сэр…

— Убери, — приказал ДеКей, и Фалькенберг повиновался.

Пистолет ДеКея тоже исчез из поля зрения.

— Могу ли я спросить, — отважился Фрателло, — с какой проблемой вы столкнулись? Я и король Фавор… мы думали, что вы отплывете с первыми лучами солнца.

— Но, очевидно, корабль не отплыл, не так ли? — ДеКей уже собирался нанести еще один удар по двери, когда та открылась, и в проеме, опираясь на свой посох, показался король. На нем не было королевского костюма, он был одет в обычную бледно-голубую рубаху, серые панталоны в белую полоску и коричневые башмаки, которые, казалось, не чистили с пятнадцатилетия Мэтью. Его голова была непокрыта, пучки седых волос топорщились в разные стороны, спутанная борода отчаянно нуждалась в расчесывании.

— Войдите, — сказал он и отступил, чтобы дать посетителям пройти.

Они вошли в королевские покои. Фрателло засеменил за ними и прикрыл дверь, предпочтя не запирать ее.

Фавор тяжело оперся на посох и перевел взгляд на лицо-маску.

— Что случилось?

— Он поймет, или нужно будет переводить? — спросил ДеКей у Фрателло. Прежде, чем тот успел ответить, король обратился к нему сам:

— Расскажите мне.

Пока ДеКей рассказывал о поломке, Мэтью изучал взглядом королевские покои… и нашел их совсем не царственными. Помещение было больше похоже на лачугу нищего за исключением того, что здесь было достаточно чисто. Это была круглая комната со стенами из грубого камня и полом из более гладкого камня, а также занавесками до пола, висящими напротив двери на расстоянии примерно двадцать футов. Из мебели Мэтью увидел пару плетеных сильно потрепанных стульев, большой сундук, который словно угодил в шторм, письменный стол и еще один стул за ним, а также подставку с простым белым умывальником и простую койку.

Койка особенно привлекла внимание Мэтью, потому что была весьма далека от понятия «королевское ложе». Она и впрямь больше подходила нищему и была настолько узкой, что даже тощее тело Фавора должно было с трудом на ней помещаться. Матрас хоть и был застелен белой простыней, казался таким же тонким, как надежды выбраться с этого острова. Мэтью подозревал, что матрас набит соломой… как и его чаяния.

Итак, таковы были покои монарха здесь, на втором этаже так называемого дворца. Мэтью сравнил бы это место с камерами высшего класса в Ньюгейтской тюрьме, где заключенные платили определенную цену, чтобы не попасть в компанию сброда, способного растерзать тебя за пару поношенных туфель.

— Что ж, — продолжал ДеКей, — я хочу знать, почему и кем был атакован наш корабль, и мы не покинем эту комнату, пока не получим ответы на свои вопросы. Верно, Мэтью?

Мэтью отвлекся от своих воспоминаний о тюремных днях.

— Верно, — сказал он и снова переключил внимание на койку. Отчего-то она сейчас занимала его больше, чем распиленный рудерпост.

Король Фавор молчал.

— Вы собираетесь отвечать? — подтолкнул ДеКей и тут же обратился к Фрателло: — Итак? Зачем вы это сделали?

— Предположим, — нерешительно начал король, — вы верите, что я имею к этому какое-то отношение…

— Мы лишь знаем, что это случилось, пока мы пировали здесь с вами.

— Несчастный случай. Я могу вас заверить, что любое повреждение вашего судна не было нашим… как это говорится? Желанием?

— Простите меня, сэр, — вмешался Мэтью. Спокойный взгляд Фавора сразу же обратился к нему. — Я думаю, что вы могли бы признать, что праздник — отличный повод увести нас с корабля, чтобы можно было поработать пилой. И кого еще мы можем винить в этом, если не правителя Голгофы? Вопрос, который меня занимает, звучит так: отчего вы так страстно не хотели, чтобы мы снялись с якоря?

— Простите меня, — сказал Фавор через мгновение. — Я понял только часть ваших слов.

— Позвольте мне упростить, сэр: почему вы хотите, чтобы мы остались здесь?

— Я этого не хочу. — Фавор посмотрел на Фрателло. У него был такой вид, словно он окончательно сбит с толку. — Я… этого не хочу, — повторил он, снова глядя на Мэтью. — Но… сказать вам, что я не имею к этому никакого отношения, было бы не совсем правдой. Боюсь, я действительно стал причиной ваших проблем.

— Продолжайте, — холодно сказал ДеКей.

— Вчера вечером… я сказал, что наш город — единственный на Голгофе. Я не упоминал о другом… — он помедлил, подыскивая нужное слово, — поселении. Или… лагере, это слово будет правильным.

— Лагере?

— Аванпосте, если угодно. Как можно назвать этих людей?

— Разбойники? — подсказал Фрателло.

— Двадцать человек или около того. Они оспаривают мой… мою…

— Власть, — снова подсказал Фрателло. — Позвольте я объясню?

Фавор кивнул.

— На другой стороне острова живут разбойники. Беззаконные люди, которые подожгли несколько отдаленных ферм. Одну сожгли совсем недавно. Двое всадников, которые видели ваше судно, были отправлены туда, чтобы оценить ущерб.

— Мне казалось, я чувствовал запах дыма. Недавно, — кивнул Мэтью.

— Я тоже, — сказал Фалькенберг. — Эти разбойники… вы хотите сказать, что это они повредили корабль? Но зачем им это? Какой в этом смысл?

Фавор сказал:

— Я предполагаю, что они увидели ваше оружие в подзорную трубу. Возможно, их целью было — и есть — проникнуть на ваш корабль и захватить его. Или, возможно, им нужен багаж или груз, который вы перевозите, и они хотят ограбить ваш корабль ради своего… — Он посмотрел на Фрателло в поисках помощи.

— Развлечения, — последовал ответ.

— Они хотят, чтобы мы покинули корабль? Думают, что мы бросим там наше оружие и имущество? Этого не произойдет! — Здоровый глаз ДеКея сверкнул огоньком ярости. — Мы выследим их и прикончим.

— Я… думаю, это может быть неразумно, сэр, — предупредил Фрателло. — Они прячутся в лесу и ведут наблюдение. Иногда они нападают на фермы, но город они не трогают. Король Фавор и совет обсуждали это много раз. Возможно, будет лучше просто убрать ваши вещи с судна. — В ответ на каменное молчание ДеКея он добавил: — У них в лесу расставлены ловушки, сэр. Что хорошего в том, что кто-то из ваших людей покалечится? Ведь урон вашему судну уже нанесен.

ДеКей погрузился в раздумья, огонек ярости в здоровом глазу поугас.

— Что касается ущерба, — сказал он, как только отказался от идеи путешествовать по усеянному ловушками лесу ради мести, — мы не можем устранить это повреждение без сухого дока. И я сомневаюсь, что у вас есть что-то похожее на то, что нам нужно.

— У нашей самой большой лодки стойка руля в несколько раз меньше, чем у вашего корабля, — пробормотал Фрателло. — Если вам угодно, то самый лучший и, возможно, единственный действенный способ — это убрать с вашего корабля все предметы, которые вы цените, и позволить королю Фавору найти жилье для вас и вашей команды.

— У меня другое предложение, — покачал головой ДеКей. — Я готов купить три самых больших ваших судна, чтобы мы могли добраться до ближайшего побережья. Будет ли это…

— Купить, сэр? — перебил его Фрателло. — Что это значит?

— За деньги, — сказал ДеКей. — Купить за деньги.

— Деньги? — спросил Фавор, приподняв брови и нахмурив морщинистый лоб. — Что такое деньги?

ДеКей и Фалькенберг застыли в изумлении. Мэтью повернулся к Фавору и спросил его:

— Разве у вас нет денег?

Выражение лица короля осталось пустым, и Мэтью попробовал объяснить Фрателло:

— Валюта. Монеты. Способ обмена.

— Ах, обмен! — Фрателло энергично закивал. — Да, мы обмениваемся. Рыбаки обменивают свой улов на овощи и фрукты. Дровосеки и каменщики обменивают свою работу на еду и все остальное, что им может понадобиться. Сапожники и ткачи обменивают…

— У вас бартерная система, — понял Мэтью. — Верно?

— Наш обмен таков: все работают на благо друг друга и все пожинают плоды.

— Мэтью, — позвал ДеКей, — он хочет сказать, что деньги здесь не в ходу?

Мэтью кивнул. Он понимал, что такая идея была чуждой для такого человека как ДеКей, вся жизнь которого состояла из попыток получить как можно больше прибыли.

— Господи… — выдохнул ДеКей. Он был ошеломлен этим осознанием. — Нет денег?

— Нет денег, — произнес знакомый голос. — Как вам такое?

Все обернулись и увидели Хадсона Грейтхауза, стоявшего рядом с приоткрытой дверью. Он был одет в ярко-красную рубаху и серые панталоны, лицо было чисто выбрито, а волосы и кожа тщательно очищены от корабельной грязи. — Что ты здесь делаешь? — обратился он к Мэтью. — Я думал, что…

— Прошлой ночью на нас напали, — ответил ему Бром. — Наш рудерпост распилили, пока мы были на пиру. Нам говорят, что на другой стороне острова живут разбойники, и именно они виноваты в поломке.

— Хорошо, — сказал Хадсон и тут же исправился: — То есть, не очень хорошо. Можно войти? — Последний вопрос был адресован королю Фавору, который махнул посохом и пригласил Хадсона внутрь. — Незадача. Починить его нельзя? Я видел здесь рабочих, использующих шпатлевку. Вам это не подойдет?

— Я уже говорил об этом Брэнду, — покачал головой ДеКей. — Он говорит, что шпатлевка не выдержит нагрузки на стойку руля и, как только мы выйдем в море, она тут же развалится на части. Горячая смола могла бы сработать, но как обеспечить починку, пока мы стоим на якоре? Это еще одна проблема.

— Вы хорошо искупались? — спросил Фрателло у Хадсона.

— Я принял ванну и побрился, и никаких денег для этого не потребовалось, — улыбнулся Хадсон, обращаясь к Мэтью, ДеКею и Фалькенбергу. — Единственная плата заключалась в том, что я вымыл ванну и подмел пол. Работа ради работы, понимаете? А язык жестов одинаков на любом языке. — Он кивнул в сторону короля Фавора. — Я благодарю вас, сэр, за то помещение, которое вы мне предоставили.

— Мы за вас рады, но вы все равно хотели остаться здесь, — буркнул ДеКей. — А как быть с нами? — Он снова повернулся к королю.

— Как сказал Фрателло, вы можете оставаться на Голгофе в качестве моих гостей столько, сколько пожелаете.

— Без надежды когда-либо выбраться с этого острова?

— Надежда есть, сэр, — возразил Фрателло. — Мы бы не хотели, чтобы вы… были в смятении. Время от времени у нас бывают посетители, которые нуждаются в воде и припасах так же, как и вы. Последним к нам приезжал торговый корабль, который плыл… куда-то еще.

— И когда это было? — спросил ДеКей.

— Дайте припомнить… — Мысленным колесам потребовалось несколько секунд на то, чтобы прийти в движение. — Мне кажется, это было… года два назад.

— Два года?! — выдохнул хозяин искалеченной «Немезиды». — О, Боже!

Новая правда была такой горячей, что запросто могла растопить восковую маску ДеКея, но Мэтью прикусил язык и не стал об этом говорить. Он и сам не был обрадован этой новостью.

— Черт! — воскликнул Хадсон. — Но… ведь какой-нибудь корабль может прийти и раньше?

— Возможно, — ответил Фрателло, но больше ничего не сказал.

— Мы должны найти способ! — отчаянно произнес ДеКей. — Я не могу провести на этом острове и двух недель, не говоря уж о двух проклятых годах!

— Я глубоко сожалею о сложившейся ситуации, — сказал король Фавор. — Но на данный момент ничего сделать нельзя. Дворец открыт для вас и ваших людей. Фрателло поможет вам устроиться здесь, если вы не против.

— Мой вам совет, — добавил Фрателло, — уберите все оружие и ценности с вашего корабля до захода солнца. Я могу приказать лодкам доставить сюда ваши вещи, и, чем скорее мы начнем, тем лучше.

ДеКей уставился в пол. Что еще он мог сказать? Ничего.

— Мы можем оставить несколько человек на борту в качестве охраны, — предложил Фалькенберг. — Если бандиты придут сегодня ночью, их пристрелят.

— Да. — Голос ДеКея стал совсем вялым. Возможно, он впервые столкнулся с ситуацией, которую не мог контролировать, и Мэтью понял, что это нанесло ему сокрушительный удар. — Пятерых человек. Хотя бы пятерых.

Взгляд Мэтью снова переместился на койку нищего и на другие предметы мебели в комнате. Это место определенно не подходило для короля. И было еще кое-что странное… слишком очевидное в своей странности. Мэтью понял, что ищет собственный способ справиться с ужасными новостями, обрушившимися на него этим утром, и загадки были для него выходом.

Мэтью повернулся к Фавору и Фрателло и сказал:

— Я не могу отделаться от мысли, что вы оба прекрасно владеете нашим языком. А вчера вы говорили на нем, запинаясь. Сегодня же вы оба говорите на нем так, будто и сами родились в Англии. Почему так?

На мгновение оба мужчины замолчали, затем Фрателло сказал:

— Меня кто-то научил. Я не могу вспомнить, кто именно. Может быть, посетитель? Но это было давно. А я, в свою очередь, учил короля Фавора. Я должен был это сделать.

— Вы хотите сказать, что вы не знаете?

— В пожилом возрасте память тускнеет, размывая даже недавние события. Я могу сказать, что ни один из нас не разговаривал на вашем языке уже очень много лет. Но разве мы разговариваем неправильно?

— Более чем правильно, — сказал Мэтью. — А на острове есть другие англоговорящие люди?

— Нет, — ответил Фавор. — Только мы.

— И никто из вас никогда не был в Англии?

— Юный сэр, — кивнул король, — и Фрателло, и я родились здесь. Мы прожили здесь всю свою жизнь и никогда не покидали Голгофу. Мы не хотели бы жить больше нигде. Я ответил на ваш вопрос?

Мэтью задумался. Его не оставляла загадка: слишком странно было то, что за одну ночь они оба так свободно заговорили на языке, который не вспоминали уже много лет. И было еще кое-что, что не давало ему покоя.

— Сэр, это единственная ваша спальня?

Король Фавор слегка улыбнулся.

— Вы не одобряете ее?

— Она… простовата для короля.

— Мэтью! — воскликнул ДеКей. — Что вы такое…

— Молодой сэр прав, — перебил его Фавор. — Она, как он и говорит, простовата. Это потому, что я не хочу жить намного лучше своего народа. Мы все здесь равны. Да, у нас есть свои праздники и фестивали, и иногда я наслаждаюсь плодами своего положения, но в остальном я хочу быть… настолько заурядным, насколько это возможно, потому что это для меня великое благо. Моя спальня обычная? Юный сэр, позвольте показать вам мою настоящую спальню.

С этими словами он, опираясь на посох, прошел в другой конец комнаты и раздвинул темно-красные занавески.

Яркий свет проникал в помещение и окрашивал пол, вымощенный замысловатым узором из желтого, зеленого, красного и синего витражного стекла в разноцветные краски. Фавор открыл двери на балкон, за которым виднелась сверкающая лазурь неба.

— Идемте. Я покажу, где я сплю.

Мэтью, ДеКей, Фалькенберг и Хадсон последовали за королем, а Фрателло засеменил вслед за ними.

— Там, — сказал Фавор, указывая своим посохом, — и везде.

С каменной балюстрады балкона открывался такой потрясающий вид, что у Мэтью перехватило дыхание. Холмы на другой стороне острова спускались с вершины, на которой стоял дворец, и на них были аккуратно высажены виноградники, оливковые рощи, огромные огороды, лимонные и апельсиновые деревья, поля кукурузы и бобов и что-то похожее на табак. Среди полей, залитых ярким солнцем, стояли рабочие в соломенных шляпах, яркой одежде и с корзинами в руках. Телеги сновали туда-сюда по белым дорогам, которые, казалось, были сделаны из толченых устричных раковин.

— Я сплю, — тихо сказал Фавор, когда легкий ветерок подул на балкон, — под лимонными деревьями. Я отдыхаю среди кукурузных стеблей. Я вижу сны в оливковых рощах, я просыпаюсь с росой садов на губах. — Он глубоко вздохнул от гордости, а затем повернулся к Мэтью. — Я есть Голгофа, юный сэр. Все, что на ней есть — это все я. Мое тело спит в простой постели, но мой дух и дух моих подданных далек от плотского. Вы видите, что мы здесь создали?

Мэтью ошеломленно закивал. То, что он наблюдал, было настоящим шедевром сельского хозяйства. Он заметил несколько небольших построек среди полей — как он предположил, это были склады и амбары. Далее его внимание привлек загон для лошадей. Все выглядело таким же аккуратным и элегантным, как керамическая плитка на полу перед комнатой Фавора. Движение слева приманило взгляд, и Мэтью увидел большое стадо овец, пасущееся на зеленом склоне холма. В том направлении, мерцая в утреннем зное, возвышался островной вулкан... очевидно, спящий. Тем не менее, вулкан есть вулкан, и Мэтью был уверен, что фермеры, политики и архитекторы Помпей тоже справедливо гордились своими творениями до момента катастрофы.

— Он когда-нибудь извергался? — не сдержавшись, спросил Мэтью, указывая на вулкан.

— Чтобы сформировать остров, конечно, — сказал Фрателло. — Но это было в древние времена.

Мэтью снова окинул взглядом холмы и увидел, что далеко за последним полем земля была скрыта тем же красноватым туманом, который окружал вулкан и остров, когда «Немезида» направлялась сюда.

— Что там снаружи? — спросил Мэтью и указал пальцем.

— Другая сторона Голгофы, — ответил Фрателло. И добавил немного натянуто: — Конечно же.

— Не стоит тратить время, — сказал Фавор и обратился к ДеКею: — Если вы не возражаете, я организую лодки для вас, ваших людей и любых ценностей, которые вы пожелаете забрать со своего корабля.

ДеКей не ответил. Он выглядел несчастным и подавленным. Впервые ни его деньги, ни его влияние ничего не могли сделать. Это угнетало его.

— Да, — наконец сказал побежденный хозяин корабля. — Да... спасибо.

Переправка людей и багажа с «Немезиды» в гавань на нескольких рыбацких лодках заняла большую часть дня. И Профессор Фэлл, и Кардинал Блэк согласились переправиться. Правда сделали это на разных лодках.

Правая рука Блэка с длинными пальцами прижимала книгу к груди, как будто она помогала ему дышать.

Все, кто путешествовал на «Немезиде», сейчас выглядели ошеломленными, их пошатывало от жары, и их единственной надеждой было случайное судно, которое заглянет в эту гавань, чтобы пополнить запасы еды и питьевой воды.

Страшной перспективой маячила вероятность остаться здесь в ловушке — и это было самое правильное слово — на долгие годы. А ведь Берри в Нью-Йорке ждала, когда Мэтью вернется домой. Сколько лет ей придется ждать, прежде чем она сочтет его мертвым? А затем… затем на сцену выйдет некий Эштон МакКеггерс. Мог ли Мэтью винить его? Или Берри за то, что она продолжит жить своей жизнью?

Нет, — остановил он себя. — Нет, я слишком забегаю вперед и позволяю страху управлять моим разумом.

Он знал, что должен сохранять ясную голову. Что там говорил король Фавор прошлой ночью? Берегите свой разум. Это ваш собственный дворец.

Это было правдой, и Мэтью был полон решимости не позволить страху и отчаянию одолеть его крепостные стены. Должен был быть способ либо починить руль, либо покинуть остров.

Его не может не быть!

На одной из последних лодок, нагруженных сундуком Мэтью и его книгами, он сидел под жарким послеполуденным солнцем и, оглядываясь назад на «Немезиду», которую долгое время должны были охранять шесть членов экипажа с пистолетами, увидел то, что показалось ему тревожным зрелищем.

Чайки уже начали устраиваться на мачтах...

Лодка поплыла дальше, а Мэтью повернулся лицом к неопределенному будущему.

Глава четырнадцатая

— Ближайший порт, — сказал капитан Брэнд, нависнув над картами, которые он принес с «Немезиды» в день переправы, — это Альгеро на острове Сардиния. Расстояние почти двести миль.

Среди собравшихся за праздничным столом воцарилась тишина. Карты лежали в центре, сосредотачивая на себе внимание.

В зале присутствовали все, кроме Профессора Фэлла, который отказался ужинать овощным бульоном, кукурузными лепешками и мясными пирогами, которые Фрателло организовал с поваром короля Фавора. Самого короля, как и Фрателло, здесь не было. После того, как было принято решение выделить людям ДеКея помещения во дворце — там действительно пустовало несколько жилых комнат, которые были скудно обставлены по королевскому указу, — Фавор сказал, что ужин подадут в шесть, так как после этого повар возвращается домой к своей семье.

Молчание затягивалось. Масляные лампы, стоявшие в зале, проливали безжалостный свет на карты, не способные хоть как-то утешить группу людей, угодивших в затруднительное положение.

— Почти, — задумчиво повторил ДеКей. Стиснув зубы своего искалеченного рта, он сделал три шага к Брэнду, глядящему в ужасающе правдивые карты. В здоровом глазу вспыхнул опасный огонек. — Я плачу вам за то, чтобы не было никаких «почти». Скажите мне! Я, что, должен доплачивать вам за точность?! — Его голос, несмотря на набранную мощь, дрожал от гнева, который, как подозревал стоящий рядом с Хадсоном Мэтью, был вызван разочарованием и ужасом перед разворачивающимися перспективами. Подобный ужас сейчас испытывал каждый, кто здесь собрался.

— Почему бы мне просто не найти какого-нибудь простака, который скажет мне то же самое, что и вы! Пусть даже на местном наречии! — продолжал свирепствовать ДеКей. — Бога ради, я не хочу никаких «почти»! Как далеко мы находимся от этого порта? Скажите мне точно!

Брэнд выслушал всю эту тираду, ссутулившись и опустив глаза в пол. Но когда ДеКей замолчал, он расправил плечи и с вызовом поднял бородатый подбородок.

— Сто девяносто три мили, — отчеканил он и добавил: — Но, не знаю, известно ли вам, сэр, что остров Сардиния уже много лет контролируется испанцами. Стоит ли напоминать вам о вражде между нашими народами? Нам могут отрубить головы, как только мы попадем в этот порт.

Кто-то из собравшихся издал сдавленный смешок. Этот звук заставил ДеКея снова задрожать от ярости. Затем раздалось два хлопка в ладоши, и в арке, ведущей в зал из внешнего вестибюля, появился Профессор Фэлл в своем малиновом халате и шапочке с кисточками. Он враждебно улыбался.

— О, какое развлечение!

Хрупкий старик сделал шаг вперед, споткнулся, выпрямился и, пошатываясь пошел вперед. Дойдя до стола, он ухватился за его края, чтобы не потерять равновесие. Мэтью решил, что Фэлл, вероятно, поужинал бутылкой местного вина… а то и двумя. Видимо, уговорил местного повара и Фрателло.

— Я как раз подоспел ко второму акту, не так ли? — спросил он ДеКея. Глаза Профессора пьяно блестели, и, судя по всему, ему приходилось отчаянно фокусироваться на всем, что он сейчас видит. — Я думаю, — пробормотал он, — ваша маска наконец соскальзывает.

— У меня нет времени на пьяных шутов, — отмахнулся ДеКей.

— Время? О, сейчас самое время! — Фэлл криво улыбнулся собравшимся за столом, и Мэтью это шокировало, потому что никогда прежде он не видел у Профессора такого безумного выражения лица. — Самое время, — повторил он, — рассказать правду тем, кто не знает, зачем плывет в Венецию. Точнее, плыл.

— Кто-нибудь, вышвырните его отсюда, — сказал Блэк, после чего презрительно взмахнул рукой с длинными ногтями и сатанинскими кольцами.

— Маккавей! — окликнул Фэлл. — Разве вы не рассказали всем присутствующим о зеркале? Разве не сказали Брэнду или Страуду… или Тэллоу… или Фалькенбергу? Или команде вашего корабля? Ведь вызов демонической сущности из зеркала требует человеческой жертвы. А некоторые демоны особенно кровожадны и требуют не одну жертву. Блэк, разве вы не поделились книгой со всеми остальными, чтобы все хорошенько переварили правду?

— Демоническая сущность? Сэр, о чем он говорит? — спросил Страуд у ДеКея. Мэтью отметил, что и Тэллоу выглядел озадаченным, а вот Фалькенберг оставался совершенно спокойным. Похоже, из людей ДеКея правду знал только он.

— О, вы думали, это просто приключенческое путешествие? — Ухмылка Профессора стала шире, а искривленные губы под раскрасневшимися глазами придавали ему самому почти демонический облик. — Маккавей, скажите нам прямо сейчас… сообщите нам, пока мы все здесь и готовы слушать, кого вы выбрали для демона? Кого будут разрывать в клочья существа, которых вы собираетесь вызвать?

— В первую очередь вас! — Блэк почти прокричал это.

— Конечно же, меня в первую очередь, — ничуть не смутился Профессор. — Но я буду лишь первым. Кто следующий? Грейтхауз? А затем Мэтью? А после них кто, Блэк? Кто, Маккавей? Расскажите нам!

ДеКей несколько секунд молча таращился на Профессора. Когда он заговорил, его голос был тихим, из него сочился едва сдерживаемый гнев:

— Возвращайтесь в свою комнату и напейтесь там до бесчувствия. Я хочу сказать, до полной потери сознания… хотя вы и так недалеко от этого. Что за чушь вы тут несете? Зеркало — ключ к римскому сокровищу. Все мои люди знают это.

— Это существо похоже на охотника за сокровищами? — Фэлл указал на Кардинала Блэка, который поднял свой заросший подбородок, бросая вызов правде. — Вы достаточно времени провели рядом с ним. Все вы наверняка слышали о его так называемом хозяине. Скажите нам, Блэк, у вашего призрака есть имя?

После короткой паузы Блэк скривил губы и ответил:

— Доминус.

— Хозяин его фантазий! — провозгласил Фэлл с еще одной радостной и уродливой ухмылкой. Он снова оглядел собравшихся за столом и кивнул с видом развеселого пьянчуги. — Теперь я вижу все, Маккавей! Вижу цельную картину. Вы сделали то же самое, что и я. Взяли с собой расходный материал: немного мяса для зеркала. Да? — Он продолжил, не дожидаясь ответа, который, по мнению Мэтью, все равно вряд ли последовал бы. — Позвольте мне поразмышлять об этом в вашей тесной компании! — воскликнул Фэлл, снова хватаясь за край стола. — Вам нужен капитан Брэнд и команда, чтобы управлять вашим прекрасным кораблем. Вы полагаетесь на советы Фалькенберга. Итак… кто же у нас остался? Ах да, Страуд и Тэллоу. Поздравляю вас, ребята! Вам отведена особая роль. И почему я не догадался просветить вас раньше? Мне стыдно за себя!

Страуд беспокойно заерзал на стуле. Голос Тэллоу, когда он заговорил, показался Мэтью по-настоящему жабьим:

— Что за демонические дела? — Он посмотрел на ДеКея. — Сэр?

— Старик, — спокойным и ровным голосом начал ДеКей, — как бы выразиться повежливее… тронулся умом. Уверен, что дело в голодовке, возрасте и островной жаре. — Он проигнорировал еще один смешок Профессора. — Мы ищем зеркало, на раме которого выгравированы ключи к сокровищу: золотым монетам, запрятанным где-то римским полководцем-отступником. Разве не так, Мэтью?

Мэтью онемел от этого приглашения на танец.

— Скажи им правду! — потребовал Фэлл.

— Да. Правду, — надавил ДеКей, погрозивший пальцем Хадсону, сидящему справа от Мэтью. — Уверен, мистер Грейтхауз очень хотел бы, чтобы ты был честным. Вы ведь такие близкие друзья.

— Меня в это не впутывайте, — буркнул Хадсон, потянувшись за последней кукурузной лепешкой, лежавшей перед ним на тарелке. — Мне плевать, кому оторвут голову. Главное, чтобы это был не я и не Мэтью.

Повисло молчание. Мэтью задумался о том, что сказал ДеКей и понял, что, если он скажет Страуду и Тэллоу, что их ждут сатанинские когти, голова Хадсона не долго удержится на плечах.

На помощь пришел Фалькенберг. Он откашлялся и сказал:

— Мы ищем клад римского полководца Караузия, который тот спрятал перед своим бегством из Италии. Уверяю вас, это чистая правда.

Услышав эту выдумку, произнесенную с убийственной искренностью, Тэллоу расслабился, однако Страуд, будучи менее слабоумным, чем его товарищ, остался напряженным, хоть и принял заявление Фалькенберга с одобрением.

— Как дорого мы ценим жизни других людей, подумать только! — упорствовал Фэлл. — Я знаю, чего вы хотите от зеркала. Вряд ли кого-то это удивит! Вы хотите вернуть свое прежнее лицо, не так ли? О, да, ваш прекрасный лик был однажды испорчен. А вы! — Он указал пальцем на Кардинала Блэка. — Чего хотите вы? Власти? Или стать демоном, которого не узнала бы и родная мать в Бедламе?

Мэтью заметил, что Блэк поморщился, словно от пощечины, но промолчал.

— Страуд! — окликнул ДеКей. — Вы с Тэллоу проводите этого старого бредящего джентльмена в его комнату. Ведите себя тихо, Профессор, как просохший идиот, крикнувший свое последнее «ура!».

— Я пойду, — ответил Фэлл, когда Страуд и Тэллоу встали по обе стороны от него. — Но я приберегу свое последнее «ура» до того момента, когда увижу вас мертвым.

Пошатываясь, он ушел, сопровождаемый двумя приспешниками ДеКея.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом, с которым Хадсон дожевывал последнюю кукурузную лепешку.

— Что ж, — вздохнул ДеКей, — прошу извинить меня, джентльмены. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Он тоже вышел из зала, стук его начищенных ботинок эхом отражался от камней.

— Полагаю, — прокашлявшись, сказал Брэнд, сворачивая карты, — что наш ужин окончен.

Когда Мэтью встал, Хадсон взял его за локоть и сказал приглушенным голосом:

— Пойдем со мной во двор.

Снаружи солнце еще не село, хотя оно уже и тонуло в гряде красных облаков на западном горизонте. Ниже Мэтью и Хадсона город тоже был окрашен в красный цвет, и вдоль улиц начали расти темные тени. Тут и там проезжали повозки, запряженные лошадьми, а несколько рыбацких лодок все еще находились далеко от берега, что указывало на то, что активность здесь не прекращалась до некоторого времени после захода солнца.

— Такой ужин сложновато переварить, — сказал Хадсон. — Надеюсь, так будет не всегда.

— Должен сказать, — ответил Мэтью, — ты воспринимаешь все это на удивление хорошо.

— Ты про то, что нет никакого способа убраться с этого острова? А что мне теперь, упасть на колени и плакать? Что мне это даст? Ничего. Ты знаешь это лучше меня.

— Да, я знаю…

— Поэтому я постараюсь извлечь максимум пользы из этой ситуации и тебе советую сделать то же самое. Я верю, что рано или поздно найдется способ уехать отсюда. Мне бы не хотелось продолжать поездку в Венецию в компании этой шайки, но… в любом случае, это не то, о чем я сейчас беспокоюсь. Сейчас мы все оказались в одинаковом положении. Мы все… в одной лодке.

— Я понял твою мысль, — кивнул Мэтью. — Хотя два года ожидать торгового судна, которое сможет забрать нас отсюда… видится мне трагическим развитием событий.

— Особенно для молодого человека, которого в Нью-Йорке ждет его возлюбленная, так?

— Именно.

— Это черт знает что, я согласен. Но я тебе вот, что скажу… почему бы тебе не пойти со мной завтра в то место, которое я здесь посетил? Ты сможешь принять ванну и побриться. Это сотворило чудеса с моим мировоззрением. А в качестве платы тебе нужно лишь вымыть ванну и подмести пол. Это достаточно просто, хотя там было немного пыльно, и моему носу это не понравилось. Что скажешь?

Мэтью не пришлось долго раздумывать над ответом.

— Меня это устраивает.

— Хорошо. — Хадсон повернулся лицом к кораблям в море. Океан мерцал багровым отблеском заходящего солнца. — И завтра я собираюсь рассмотреть возможность присоединения к одной из этих команд. Хочу провести время с пользой.

— Разумный план, — согласился Мэтью.

Хадсон кивнул, не отрывая взгляда от лодок.

— Хм, — тихо протянул он. — Разумный. Вот это интересное слово.

Мэтью ничего не сказал. По лицу Хадсона он видел, что его что-то беспокоит, но не знал, что именно, поэтому терпеливо ждал, когда Великий снова заговорит.

— Разумно, — повторил Хадсон. — Знаешь, есть кое-что, что мне не совсем понятно.

— Например то, что король Фавор и Фрателло заговорили на нашем языке почти как оксфордские профессора, хотя вчера они едва могли связать два слова?

— Отчасти. Но я сейчас скорее о татуировке на тыльной стороне левой руки Фрателло. Я заметил ее, когда он наливал мне вино прошлой ночью. Полагаю, ты тоже ее видел?

Мэтью вспомнил рисунок: выцветший от времени якорь на старой загорелой коже с именем Руби под ним.

— Видел, — сказал он. — И что же ты насчет нее думаешь?

— Вот мы и встретились с тем, чего не знает юный Мэтью. — Хадсон добродушно улыбнулся. — Очевидно, ты не изучал военно-морскую историю?

— А ты изучал, — кивнул Мэтью. Это не было вопросом.

— Я, конечно, не оксфордский студент, но я знаю вот что: я сражался во второй Голландской войне, но ведь была и первая. В мае 1652 года произошло то, что сейчас называется битвой при Гудвин-Сэндс[26], между нами и Голландской республикой. Двадцать пять английских кораблей против сорока семи голландских. Мы хорошо себя проявили, но интересно не это. А то, что одним из знаменитых кораблей был «Рубин»[27]. О, да, это история способна взволновать юношеское сердце, поэтому я запомнил ее хорошо.

— Ясно. И что с того?

— И я не думаю, что Руби — это имя женщины из прошлого Фрателло… если только не сравнивать женщину с кораблем. — Хадсон пристально посмотрел на Мэтью. — Якорь — это универсальный символ принадлежности к экипажу. Я полагаю, что Фрателло служил на борту «Рубина». Не знаю, участвовал ли он в той битве, но… Мэтью, я думаю, что Фрателло — англичанин.

— Он говорит, что родился здесь и никогда не уезжал.

— Да, он так говорит, — кивнул Хадсон. — Вопрос только в том, почему.

— Потому что это правда? — пожал плечами Мэтью.

— Так ли это? Разве то, что он англичанин, не объясняет того, как внезапно он вспомнил английский язык. И Фавор тоже, если уж на то пошло. Да, они загорелые и похожи для нас на иностранцев. Возможно, они даже утеряли некоторые свойственные нашим землякам интонации, но… «Рубин», Мэтью! Это буквально глас из прошлого, выбитый на его коже!

Мэтью нахмурился.

— «Руби» может быть именем его жены. И... Май 1652 года? Пятьдесят два года назад? Я бы сказал, что ему под шестьдесят. По-твоему, он был в море в детстве?

— Да, — воодушевился Хадсон. — Тут ты попал в точку. Мальчики на военных кораблях служат, чтобы подтаскивать мешки с порохом к пушкам. Этим мальчикам обычно по двенадцать-четырнадцать лет. Я полагаю, что Фрателло был «пороховой обезьянкой» на британском корабле «Рубин». А вот насчет того, что он никогда не покидал Голгофу… тут мы переходим к твоей специализации.

— Моей специализации?

— Любопытство. То самое качество, что не дает тебе спать по ночам.

— Оно бывает губительным, — возразил Мэтью.

— С тебя несколько раз чуть не содрали кожу, но ты цел и невредим.

— По большей части, — сказал Мэтью и коснулся шрама на лбу, оставленного когтем медведя, известного под именем Джек Одноглазый. Он посмотрел вдаль и увидел, как лодки одна за одной начинают подплывать к причалу. Свет продолжал угасать. В окнах домов начали зажигаться фонари, а внизу, на улицах под дворцом, начали загораться факелы.

Фрателло — англичанин? — задумался Мэтью. — И король Фавор, возможно, тоже?

Вчера утром Фрателло не узнал (или сделал вид, что не узнал) морской флаг Великобритании, который реял на мачте «Немезиды». Также он сказал (но, возможно, притворился), что не знает ни что такое Лондон, ни что такое Венеция.

Почему?

— Не понимаю, зачем ему притворяться, — сказал Мэтью после недолгих раздумий. — В чем может быть причина такого обмана? Когда мы увидели его впервые, Фрателло не понимал наш язык. Я хочу сказать… мне не кажется, что он притворялся.

— Как тебе будет угодно, — пожал плечами Хадсон. — Но разве ты не заметил, что Фрателло и Фавор чертовски быстро поняли друг друга?

Мэтью задумался. Это было правдой. И линия предположений, которую развивал Хадсон, приводила к другому вопросу: если Фрателло и Фавор по какой-то причине лгали о своем происхождении, не лгали ли они также о предполагаемой банде разбойников, которые перепилили стойку руля?

— Я вижу, — с легкой полуулыбкой сказал Хадсон, — что распалил огонь.

— Теперь остается либо погасить пламя, либо выяснить, почему была использована трутница, — продолжил метафору Мэтью. — Я расспрошу Фрателло о татуировке, когда увижу его в следующий раз.

— Хорошо. Но я хотел бы присутствовать при этом.

***

Пока два джентльмена из Нью-Йорка беседовали во дворе, Маккавей ДеКей прогуливался по улицам Голгофы. Свет факелов изредка попадал на него, но не достигал лица, скрытого белой треуголкой с золотой лентой. Он был человеком порядка и точности, и сложившаяся ситуация, прервавшая его поездку и заточившая его на этом треклятом острове, разрывала его душу в клочья. Неприятность за обеденным столом обязывала его хорошенько продумать все детали истории для Страуда и Тэллоу, потому что на деле, если верить Блэку, вызов демона и впрямь требовал человеческих жертв. Чтобы сделать цель поездки правдоподобной, была придумана небылица о вороватом римском генерале Мавсее Караузии, который бежал из Италии в Британию в 286 году н.э. и стал самопровозглашенным императором на родине ДеКея, где правил в течение семи лет. Эта история пришлась по вкусу экспедиции. Теперь оставалось лишь, чтобы все в нее верили.

ДеКей дошел до конца одной улицы и свернул на другую. Он прошел мимо нескольких островитян, которые бросили на него быстрые взгляды, но не стали рассматривать его.

Строения из красного камня возвышались вокруг него, словно тюремные стены. Осознание, что он в ловушке, заставляло его нервы заостряться, как бритвы. Что касается бритв: на следующий день ему придется попросить Фалькенберга побрить его, так как он два дня обходился без лезвия, а волосы там, где они росли отдельными участками под маской, вызывали раздражение.

Снимать маску каждый раз было трудно, это действие нарушало душевный порядок ДеКея. Пусть Фалькенберг уже не раз удостаивался этого зрелища, но все же нельзя было не замечать, что он каждый раз слегка вздрагивает, сталкиваясь с ним.

ДеКей обдумывал идею принять ванну в дополнение к бритью, когда завернул за угол и чуть не столкнулся с другой идущей фигурой. Оба остановились, и в свете факела ДеКей рассмотрел лицо молодой женщины. Она, казалось, не была поражена его появлением, но замерла с корзиной чего-то, похожего на сложенную одежду, в руках.

Она прекрасна, — подумал ДеКей. У нее были длинные светло-каштановые волосы, ниспадающие на плечи, глаза на тон или два светлее, высокие скулы, твердый подбородок и плавный изгиб носа. На ней была соломенная шляпка, слегка сдвинутая набок, к полям которой была прикреплена голубая лента, а платье было темно-синего цвета с белой оборкой у горла и спереди.

Затем ДеКей заметил, что рядом с женщиной стоит хорошо одетая маленькая девочка с каштановыми волосами лет десяти и глядит на него снизу вверх. Не задумываясь о языковой разнице, ДеКей сказал ребенку с широко раскрытыми глазами:

— Привет. Как тебя зовут?

Девочка посмотрела на женщину, которая вежливо кивнула ДеКею и пошла дальше, держа ребенка за юбку. Они завернули за угол и скрылись из виду.

ДеКей потратил мгновение, чтобы взять себя в руки. Для него это была очень красивая женщина. Он предположил, что ей около тридцати. Прошли те времена, когда он мог рассчитывать на женское внимание. То, что он вовлекал в проституцию девушек, ненамного старше маленькой незнакомой девочки, что встретилась ему сейчас, навсегда лишило его надежд иметь нормальную семью. Да и надеялся ли он когда-нибудь обзавестись семьей? Если только очень давно.

Он вдохнул воздух, который, как ни странно, слабо отдавал тушеными яблоками. Аромат пробудил еще одно воспоминание, но он отбросил его прочь, потому что в нем было слишком много боли.

Расправив плечи, он направился дальше, из света в тень, сквозь свет и снова в тень.

***

Пока ДеКей шел по улицам, кардинал Блэк в своей освещенной лампами комнате на верхнем этаже дворца сидел на койке и смотрел в угол.

Они не верят в тебя, — сказал он мысленно, потому что слова были не нужны.

В углу он заметил фигуру, закутанную в длинный темно-фиолетовый плащ в пол с большим капюшоном. Лица не было видно — его никогда не было видно, — но руки, сложенные вместе, были бледно-белыми, почти прозрачными, с такими же длинными пальцами и острыми ногтями, как у единственного человека в комнате.

Доминус заговорил голосом, который Блэк слышал в своем сознании. Голосом, иногда похожим на мягкий мужской, иногда на женский, а иногда на оба сразу. Голосом, который ласкал и успокаивал.

Он сказал:

— Они поверят.

Глава пятнадцатая

За завтраком из пшеничного печенья с медом Мэтью узнал от вялого Тэллоу, что ДеКей с первыми лучами солнца отправился в море на лодке вместе с Фалькенбергом, Страудом, Брэндом и Фрателло, чтобы проверить экипаж, который охранял «Немезиду» ночью. Поэтому с намерением Мэтью расспросить о татуировке Фрателло пришлось повременить и неспешно насладиться угощеньем.

Тэллоу также рассказал, что видел, как Хадсон целеустремленно спускается к гавани около шести часов поутру. Похоже, он стремился занять место в рыбацкой лодке и преуспел, так как сейчас на часах было уже полвосьмого, а Великого нигде не было видно. Это означало, что с бритьем и ванной Мэтью также придется повременить, так как без Хадсона он вряд ли найдет нужное заведение.

Разум решателя проблем погрузился в новую загадку: чем заняться на острове с почти тропическим климатом, где некуда спешить и никто не знает английский язык? Прошлой ночью, удалившись в свою довольно уютную комнату, где стояла простая койка с набитым соломой матрасом, Мэтью вернулся к изучению классических шахматных партий по книгам, которые взял с собой. Он надеялся, что чтение поможет ему прочистить голову и погрузиться в сон. Однако книги так сильно увлекли его, что он почти не спал и встретил новый день с полным непониманием, чем же ему заняться. Он знал, что, по сути, может делать все, что ему заблагорассудится, и таких дней — а, возможно, даже недель или месяцев, — будет еще очень много. Мэтью понимал, что должен найти себе какое-то занятие, которое поможет ему справиться с мучительным ожиданием. Только он понятия не имел, какое.

Он рассудил, что поначалу было бы неплохо просто прогуляться по городу и научиться ориентироваться в нем, поэтому, покончив с завтраком, он покинул дворец. Утро было ясным и безоблачным, небо голубело над головой, в синих морских водах играли солнечные блики. Вдалеке под утесами виднелись хаотично разбросанные по воде рыбацкие лодки.

Мэтью пересек двор и зашагал вниз по склону холма, думая свернуть на первую попавшуюся улицу, которая привлечет его внимание.

Город уже проснулся и радовал глаз своим идиллическим видом: яркие навесы и красочные одежды туземцев пестрели тут и там. Островитяне занимались своими делами, никуда не спеша.

Неторопливость, — подумал Мэтью, — это, пожалуй, лучшее слово, чтобы описать местный уклад. И действительно, все, что делали островитяне, было очень размеренно. Даже повозки, запряженные лошадьми, двигались по улицам очень медленно. В Нью-Йорке такой темп назвали бы мечтой лентяя.

Мэтью замечал группки островитян, которые переговаривались друг с другом. Некоторые из них кидали быстрые взгляды в его сторону, но тут же возвращались к своим делам, оставаясь приятной частью пейзажа.

На ближайшем перекрестке Мэтью решил повернуть направо и, пройдя чуть дальше по извилистой дороге, обнаружил открытый рынок, где две женщины с детьми обменивали маленькие корзинки с фруктами и овощами на такие товары, как подковы, гвозди, деревянные колышки, керамические кувшины, свечи, связки хвороста для очага, мешки с зерном и тому подобное. Похоже, местное производство, несмотря на неспешный темп, было довольно разнообразным. Мэтью подумал, что экономика Голгофы с ее бартерной системной и впрямь была полностью самодостаточной, обеспечивая всем жителям примерно одинаковый уровень жизни. Здесь никогда не будет ни слишком богатых, ни нищих людей. Хорошо это или плохо? Мэтью не мог дать однозначного ответа на этот вопрос, он лишь понимал, что экономически это место разительно отличается от Лондона или Нью-Йорка.

Он завороженно наблюдал за тем, как разворачивается островная торговля, когда кто-то вдруг дернул его за правый рукав рубашки. Мэтью оглянулся и увидел молодую девушку лет четырнадцати, улыбавшуюся ему и протягивающую соломенную шляпу. Видимо, она предлагала ему надеть ее, так как большинство островитян носили такие головные уборы, чтобы защититься от солнца. Поскольку Мэтью было нечего предложить взамен, он лишь улыбнулся и покачал головой. Однако девушка все равно вложила шляпу ему в руку и пожала плечами, словно говоря, что он может заплатить позже, когда у него появится что-то ценное. Когда он принял подарок, девушка сделала небольшой реверанс, хихикнула и убежала.

Мэтью подумал, что пока он увлеченно наблюдал за тем, как разворачивается местная торговля, кто-то другой с интересом наблюдал за ним самим и решил сделать доброе дело для новоприбывшего на остров. Он надел шляпу, которая оказалась ему немного велика, однако ее широкие поля, защищавшие от солнечных лучей, он оценил по достоинству. Безусловно, эта деталь должна была стать частью его гардероба на Голгофе.

Еще немного понаблюдав за торговлей, Мэтью, впечатленный не только организацией местного рынка, но и царившей здесь атмосферой взаимопомощи, решил отправиться дальше и продолжить свои исследования.

Достопримечательности помогали изучать это место и познавать его тонкие детали.

Несколько раз Мэтью улавливал аромат горящих листьев и замечал, как мужчины и женщины курят маленькие глиняные трубки, в которых, разумеется, использовался местный табак. Идя дальше по дороге, он наткнулся на мастерскую, где чинили колеса для телег, и на лавку, где торговали специями — вокруг нее воздух наполнялся ароматами лимона, апельсина и другими экзотическими запахами, которые Мэтью не мог определить. По пути ему встречались плетельщики корзин, бондари, изготавливающие бочки, сапожные мастерские и лавки стеклодувов. В какой-то момент Мэтью вышел на небольшую площадь, где пожилая женщина учила четверых детей играть на деревянных флейтах, звук которых запомнился Мэтью с пиршества.

Он пошел дальше, постепенно приближаясь к западной окраине города. Большая часть островных активностей осталась позади. Район, в котором он оказался, был довольно тихим, но не менее интересным, потому что здесь островитяне вырезали свои дома и лавки прямо в скалистых утесах. Над окнами пестрели красочные навесы и талантливо выполненные транспаранты, которые были свидетельством трудолюбия решительных и чрезвычайно способных людей.

Прогуливаясь по городу, Мэтью думал о Берри. Она почти не выходила у него из головы, но сейчас мысли о ней терзали его особенно сильно. Он с щемящей тоской подумал, что она сочла бы Голгофу прекрасным местом, несмотря на сложившиеся обстоятельства. Здесь было море, красивые скалы, солнце в лазурном небе… Горожане здесь выглядели счастливыми, а атмосфера благополучия, не считая банды разбойников, бросающих вызов правлению короля Фавора, витала в воздухе. Если бы этот остров не был коварной ловушкой, Мэтью был бы даже рад пожить в столь прекрасном месте, особенно если бы Берри была рядом с ним.

Он постарался отбросить эти мысли прочь, иначе они грозились изгрызть его тревожное сердце. Мэтью вспомнил слова Хадсона и подумал, что Великий в очередной раз оказался прав. В данный момент он был бессилен что-либо сделать, а значит, нужно было найти для себя что-то, что поможет провести время с пользой для тела и духа. Рано или поздно сюда заглянет торговое судно, чтобы пополнить припасы.

Рано или поздно…

Это должно было когда-нибудь случиться.

Едва подумав о припасах и воде для торгового корабля, Мэтью обнаружил себя у колодца с каменным бортиком, у которого стояли ведро на веревке и ковш. И это было как нельзя кстати. Потратив несколько мгновений, Мэтью набрал воды и утолил жажду. Вода показалась ему прохладной и сладковатой. Вкус был необычным, но освежающим, и Мэтью, набравшись сил, был готов двигаться дальше.

Солнечный блик, мелькнувший на высоте, привлек его внимание. Мэтью остановился и запрокинул голову.

Ближе к вершине стояло сооружение, превосходящее своими размерами другие здания. Оно не было таким высоким и широким, как дворец, однако, судя по всему, это было важное здание. В передней части, примерно в двадцати футах над землей, располагалось маленькое круглое витражное окно с какой-то фигурой в центре. Мэтью не смог оставить это сооружение без внимания, поэтому направился вверх по соседней улице. Через несколько минут он стоял, вглядываясь в прекрасный витраж из синего, зеленого и фиолетового стекла, в центре которого находилось изображение чаши.

Пара дубовых дверей с бронзовыми ручками манила его. Он подошел, открыл одну створку и заглянул в прохладное, похожее на пещеру пространство, освещенное более чем пятьюдесятью свечами. Это явно была церковь, о чем свидетельствовали ряды скамей, как и в любом нью-йоркском молельном доме. Свечи были расставлены по стенам, а пол был выложен белыми каменными плитами. Впереди была приподнятая платформа, и Мэтью пришлось повнимательнее приглядеться к тому, что он видел, поэтому он вошел и закрыл за собой дверь. Здесь царила полная тишина, настолько плотная, что звук шагов казался непростительно громким.

Мэтью прошел вперед по центральному нефу к передней части и присмотрелся к тому, что было прикреплено к стене. В любой нью-йоркской или лондонской церкви это было бы изображение распятого Иисуса Христа. Но здесь был не деревянный крест, а большое колесо с шестью спицами и завернутая в мешковину соломенная фигура в его центре. Руки и ноги фигуры были раскинуты в стороны и удерживались на спицах мотками красных лент. Мэтью понял, что смотрит на изображение корабельного колеса, примерно в десять раз больше обычного, занимающего большую часть задней стены зала. Пустое лицо фигуры было окрашено множеством цветов благодаря витражному окну.

На платформе стояла кафедра, как в любой обычной церкви, а слева, освещенный свечами, находился каменный пьедестал, на котором стояла деревянная чаша. Любопытство Мэтью разгорелось, и он преодолел три ступеньки платформы, чтобы поближе рассмотреть чашу. Та оказалась пустой. Ее основание было установлено в круглом углублении: похоже, каменный пьедестал был возведен специально для нее.

Чаша для причастия, — понял Мэтью.

В чаше не было ничего странного… а вот корабельный штурвал вместо креста Иисуса Христа заставил его задуматься. Островитяне не были «морской нацией», хотя они, безусловно, зависели от рыбной ловли. Какая причина побудила их соорудить такой религиозный символ?

Мэтью еще раз изучил окружающую обстановку, и его взгляд упал на стену справа от кафедры пастора. Она был сложена из нескольких белых кирпичей, на которых были вырезаны какие-то надписи. Приблизившись, Мэтью увидел, что на каждом кирпиче было слово и ряд цифр. К счастью, местный алфавит не отличался от итальянского, французского и английского. Мэтью вчитался и разглядел на белоснежных кирпичах имена и даты.

Первой надписью в левом верхнем углу было: «ОСТИН 10 1663», следующей — «АНТОНИО 4 1667», далее — «ДЖАНЛУКА 11 1669», затем стоял кирпич с надписью «ПОНЦА 3 1672», следом «ОЛИВЕТТА 7 1675» и так далее. На последних трех кирпичах были выбиты имена и даты: «ОУЭЙН 8 1696», «МАРИАННА 3 1698» и «САНДРИНО 9 1701». Мэтью отметил, что в стене осталось достаточно места для дополнительных кирпичей. Он понял, что изучил какую-то витрину… но что на ней было? Даты рождения? Смерти?

Кто-то тихо прочистил горло, и Мэтью обернулся. В помещении неслышно появился высокий стройный мужчина с темными волосами до плеч и козлиной бородкой с проседью. Вероятно, он вышел через винно-красный занавес на другой стороне платформы. Ему было немного за сорок, а одет он был во что-то наподобие черной сутаны, отделанной красным. На носу выделялась заметная горбинка, а брови были темными и густыми. Он тронул себя за голову, внушительно глядя на Мэтью, и это было ясным сигналом к тому, чтобы снять головной убор.

Мэтью послушно снял шляпу и решил попытать счастье:

— Вы говорите по-английски?

Мужчина — судя по всему, священник, — нахмурился. Вероятно, это ответ «нет».

— Корбетт, — сказал Мэтью, коснувшись своей груди.

— Жанвье, — последовал ответ, когда священник повторил его жест.

Мэтью указал на огромный корабельный штурвал и поднял брови в невысказанном вопросе. Священник на странной щелкающей смеси французского и итальянского языков сказал:

— La roue del destino.

Последняя часть явно говорила о судьбе… или роке. А что означала первая? Колесо?

— Колесо Фортуны? — спросил Мэтью, хотя и знал, что на лице Жанвье отразится полное непонимание. Еще мгновение он рассматривал колесо, затем повернулся к священнику, кивнул ему и сказал:

— Merci[28]. — Он слышал это слово, обозначающее благодарность, от французских торговцев, прибывавших в Нью-Йорк.

— Je vous en prie[29], — ответил мужчина, уважительно опустив голову.

Мэтью вышел на жаркий солнечный свет и снова надел шляпу. Ему было любопытно, что находится за краем утеса, поэтому он пошел по улице вверх мимо церкви и остановился примерно в шестидесяти ярдах от вершины. Он был вознагражден интересным зрелищем. Прямо под ним, за низкой стеной из грубых камней, располагались невысокие земляные насыпи, больше всего напоминающие погост. Участки, которых было несколько сотен, тянулись вниз по склону холма и были отгорожены друг от друга двумя камнями — по одному у подножия и изголовья. Среди могил бродили овцы и щипали траву. Многочисленные высокие деревья давали довольно густую прохладную тень. За дальней стеной кладбища тянулись темно-зеленые просторы леса, а за много миль от них возвышался спящий вулкан Голгофы. С этой высоты Мэтью мог видеть, что основание вулкана окружено красноватым туманом, с которым столкнулась «Немезида» по пути сюда.

Мэтью вспомнил, как спросил у Фрателло, что находится там, снаружи, и тот ответил: Другая сторона Голгофы, конечно же.

Мэтью было очевидно, что островитяне избегали той части острова, где находится вулкан. По крайней мере, сельскохозяйственные угодья заканчивались далеко от него. Интересно, можно ли считать землю примерно в шести милях отсюда непригодной для земледелия?

Мэтью не знал ответа. Он посмотрел вперед и отметил, что грунтовая дорога змеится среди могил и спускается вниз, к склону холма, после чего исчезает среди леса. Куда она ведет? Пока это тоже оставалось загадкой.

Солнце припекало даже через соломенную шляпу. Неудивительно, что большинство островитян такие загорелые… хотя при этом ему встречались белокожие светловолосые туземцы. И это было очередной загадкой острова.

Пора было возвращаться во дворец, найти Фрателло, когда тот вернется с ДеКеем, и расспросить о таинственной татуировке.

Стоя и глядя на вулкан, Мэтью размышлял о том, что может означать церковь, центральным символом которой является Колесо Фортуны. Что островом правит Судьба? Что, если Колесо повернется не той стороной, вулкан извергнется? А пока Колесо благоволит островитянам, они могут спокойно спать по ночам? Эти вопросы лучше всего было адресовать Фрателло. Или самому королю Фавору.

Сдвинув шляпу так, чтобы поля давали больше тени, Мэтью развернулся и двинулся назад.

***

Пока Мэтью осматривал церковь Голгофы, ДеКей и остальные как раз отплывали с «Немезиды». Члены команды, охранявшие корабль ночью, сказали, что все было тихо, и никакие разбойники не приходили, чтобы ограбить судно. ДеКей назначил людей на новое ночное дежурство, заверив, что, если все будет так же тихо, завтра он отправит троих из них в город и вернет на корабль другую тройку, таким образом обеспечивая ротацию.

— Как долго это будет продолжаться? — спросил один из мужчин.

— Пока я не скажу, что можно закончить, — буркнул ДеКей.

На обратном пути Фрателло подошел и сел рядом с ним под ярким красно-белым полосатым тентом, который был любезно натянут на корме, чтобы обеспечить тень.

— Если позволите, — начал маленький человек и подождал, пока ДеКей кивнет в знак согласия. — Я полагаю, что за вашим кораблем наблюдают со скал. Они видели, как вы забирали свои вещи. Сомневаюсь, что они теперь станут нападать на судно. Особенно пока оно находится под охраной. Могу я спросить: на вашем корабле осталось что-то, что стоит украсть? — Фрателло сделал паузу, а затем добавил: — Если бы вас не предупредили о бандитах, и вы не забрали бы ваши ценности, разбойники скорее всего напали бы. А сейчас… я не знаю.

— Хотите сказать, что не думаете, что они покажутся?

— У меня есть сомнения. У вас нет?

ДеКей нахмурился.

— Что ж, — сказал он, — я не допущу, чтобы с моего корабля украли даже лишнюю веревку. Я заплатил за «Немезиду» целое состояние и не собираюсь отдавать ее на растерзание каким-то оборванцам. Мой план состоит в том, что, когда прибудет торговое судно, можно будет договориться о том, чтобы нас отбуксировали в ближайший порт, где можно будет произвести ремонт.

— Прекрасный план, — согласился Фрателло. — Будем надеяться, что он удастся.

Рулевой повернул лодку вправо, чтобы поймать переменчивый ветер. ДеКею нужно было обсудить с Фрателло еще кое-что, но он колебался. Прошлой ночью, когда он вернулся в свою комнату с прогулки, ему пришло в голову, что молодая женщина, с которой он столкнулся, кого-то ему напомнила. Бессонные часы медленно плыли по небосводу, а мысли захватывали ДеКея все больше. Она действительно выглядела, как та, другая, из его воспоминаний. Тот же цвет волос и глаз, та же форма лица, тот же рост и фигура... точнее она выглядела так, как могла бы выглядеть та самая, когда ей исполнилось бы тридцать. Но было ли это правдой, или же ДеКея одолел его собственный король теней?

Он боялся рассказать об этом Фрателло и распахнуть ящик Пандоры, это ведь приведет к… к чему? Ни к чему хорошему? Но как, черт побери, держать этот ящик закрытым, когда его не оставляли мысли о поразительном сходстве? Нет, та, другая, наверняка уже мертва. Она должна была проиграть любому из дюжины зол: «Белому Бархату», созданному Фэллом, клинку убийцы, удавке самоубийцы, темным миазмам Лондона и тысяче грязных рук ночи.

Не стоило открывать этот ящик. Безусловно, не стоило.

И все же…

ДеКей не сразу понял, что уже произносит это вслух, обращаясь к Фрателло:

— Прошлой ночью я видел молодую женщину. Она несла корзину с чем-то, похожим на сложенную одежду, и ее сопровождал ребенок... девочка, лет десяти. Вы не знаете, кто эта женщина?

— Конечно, знаю, — сказал Фрателло. — Одна из наших швей. Ее зовут Апаулина.

— Швея... — Здоровый глаз ДеКея уставился вниз, на доски палубы. — Ах. Да, корзина с одеждой.

— Ее работа незаурядного качества, — сказал Фрателло, и замолчал.

Незаурядного качества, — подумал ДеКей. Он прокрутил эту фразу в уме несколько раз. Как получилось, что этот маленький человечек сегодня так хорошо владеет языком, на котором он едва мог говорить два дня назад? Неужто он раньше притворялся? Но зачем? Для ДеКея это не имело никакого смысла. Впрочем, общество, в котором даже деньги не в ходу, было далеко за гранью его понимания. Для него — деньги были всем. Он даже не представлял, кто он без них.

Ящик Пандоры, однажды открытый, тем временем не собирался закрываться.

— Эта Апаулина, — продолжал ДеКей. — У нее есть свой магазин?

— Есть.

— А девочка… это ее ребенок?

— Она на ее попечении.

— То есть, они не кровные родственники.

— Она на ее попечении, — повторил Фрателло, не желая пояснять.

По прибытии обратно в гавань Фрателло угостил группу апельсиновыми дольками, которые ему дала пожилая женщина. ДеКей с интересом отметил, что Фрателло «заплатил» за эти кусочки четырьмя маленькими деревянными пуговицами, которые он выудил из кармана точно так же, как любой лондонский джентльмен извлек бы шиллинг или два. Женщина с радостью приняла пуговицы, добавив их в корзину, в которой находилось несколько предметов, полученных в обмен, включая ожерелье из ракушек, пару лимонов, тонкий медный браслет и несколько деревянных колышков. ДеКею пришло в голову, что несколько пуговиц, скорее всего, сойдут в качестве платы за какую-нибудь работу по починке у швеи Апаулины, которая могла бы найти им хорошее применение.

В своей комнате, когда день подходил к концу, ДеКей позволил Фалькенбергу снять маску и побрить его. Фалькенберг оставался невозмутимым, но ДеКей все равно уловил его реакцию: едва заметное легкое вздрагивание, когда маска оказалась на койке.

Никаких зеркал в комнате не было, и это устраивало ДеКея. Он не горел желанием сталкиваться со зрелищем, которого избегал уже много лет.

— Спасибо, Бром, — сказал он, когда испытание закончилось. — Ты хороший человек.

— Спасибо, сэр. Что-нибудь еще?

— Нет, это все. О... оставь бритву, пожалуйста.

Это была просьба, с которой ДеКей никогда раньше не обращался, и Фалькенберг заколебался.

— Она мне нужна, — сказал ДеКей, снова надевая маску. — Но не волнуйся, крови не будет. Я просто должен кое-что сделать с ее помощью, так что оставь мне ее.

Фалькенберг не стал задавать больше вопросов, только кивнул, положил бритву на маленький столик рядом с койкой ДеКея и ушел. Оставшись в комнате один, ДеКей встал и взял бритву в руки. Он подошел к своему сундуку, открыл его и достал один из своих лучших кремовых пиджаков с отделкой благородного синего цвета. Спереди было шесть золотых пуговиц. Он использовал бритву, чтобы отрезать три.

Вернувшись в свое кресло, он вновь погрузился в задумчивость.

Завтра утром, пока солнце не поднимется слишком высоко и не распространит по округе убийственную жару, нужно будет кое-что починить…

***

Настало время ужина, а Хадсона Грейтхауза все не было. Поедая тушеную баранину вместе с остальными — за исключением, конечно, Профессора Фэлла, который, похоже, решил уморить себя голодом, лишь бы не делить стол с ДеКеем и Кардиналом Блэком, — Мэтью задумывался, где носит его доброго друга. Либо он отправился в дальнее плаванье на рыбацкой лодке, либо его выбросили за борт за нарушение какого-нибудь островного обычая.

Фрателло также не появлялся во дворце в течение дня, и у Мэтью не было возможности поговорить с ним. От Фалькенберга он узнал о предположениях маленького человека: Фрателло считал, что разбойники вряд ли нападут на корабль, зная о том, что все ценные вещи были перевезены в город.

За столом в изобилии лилось вино. Страуд, Тэллоу и другие члены экипажа осушили свои кубки и теперь распевали шумные песни, отбивая ритм на полированном дереве. ДеКей, Фалькенберг и Брэнд наблюдали за ними с интересом, в то время как Блэк, готовящийся опрокинуть в себя кубок с вином, сердито смотрел куда-то вбок и что-то бормотал невидимому собеседнику на другом конце стола.

Наверное, небольшая размолвка с Доминусом, — подумал Мэтью. Что ж, разговор с призрачными демонами, безусловно, был способом скоротать время на этом острове.

По разговорам Мэтью услышал, что в комнате Страуда планируется игра в кости, и вино обещало литься там рекой. Нет ничего опаснее, чем неуправляемая банда пьяных преступников, шатающихся по королевскому дворцу… Мэтью подумал, что Фалькенбергу не мешало бы хранить весь арсенал оружия в своей комнате. Он тут же задумался о том, каков на Голгофе свод законов. Разумеется, он должен был существовать, раз здесь были какие-то разбойники, нарушавшие его. Но есть ли на Голгофе тюрьма? Или суд… или же все споры здесь разрешает король Фавор? Впрочем, Мэтью не был уверен, что здесь вообще начинались споры: судя по тому, что он увидел во время сегодняшней прогулки, порядок здесь был практически нерушим. За все время он не услышал ничьих ссор или скандалов. Здесь было спокойно, как в Нью-Йорке в пять утра… правда, в Нью-Йорке такое положение вещей длилось бы минуту или две. А здесь… Нужна ли здесь вообще тюрьма? Или суд? И, если уж на то пошло, какие-нибудь представители закона?

Мэтью размышлял об этом, неспешно попивая вино, когда Фрателло наконец появился в пиршественном зале, одетый в желтые панталоны и просторный пурпурный плащ, который навевал ассоциации с Ионой[30], проглоченным китом.

— Господа! — обратился Фрателло к присутствующим. — Меня послал король Фавор, чтобы узнать, все ли у вас в порядке. Устраивают ли вас предоставленные вам условия?

— Спасибо, у нас никаких проблем, — ответил ДеКей за всю группу. — Передайте Фавору, что мы благодарны ему за гостеприимство.

— Так и сделаю. Доброго вам вечера. — Фрателло повернулся и зашагал прочь. Мэтью не сразу сообразил остановить его: вероятно, утренняя прогулка и три кубка вина за ужином сделали его медлительнее. Опомнившись, он вскочил со своего места и последовал за ним.

— Фрателло! — окликнул он, когда они вошли в освещенный лампами вестибюль и маленький человек направился к лестнице. — Могу я попросить вас задержаться на пару слов?

Фрателло остановился у подножия лестницы.

— Да?

— Я хотел бы спросить вас кое о чем.

— У вас какие-то проблемы, юный сэр?

— Нет, — покачал головой Мэтью, — но у меня есть… интерес. Могу я взглянуть на вашу татуировку?

— Мою... — Фрателло нахмурился. — Татуировку?

— Я видел ее на празднике. На тыльной стороне вашей левой ладони. Могу я взглянуть на нее сейчас?

Фрателло нахмурился сильнее прежнего. Он посмотрел на тыльную сторону своей левой ладони и потер ее другой, как будто вытирая осевшую пыль. Затем он поднял взгляд на Мэтью и сказал:

— Юный сэр, вы ошибаетесь. У меня нет татуировки.

— Конечно же, есть! Я видел ее.

— Вы… ошибаетесь. У меня нет татуировки, — повторил Фрателло.

Мэтью прошел вперед несколько футов до лестницы. Фрателло поднял левую руку и продемонстрировал ее со всех сторон.

— Никакой татуировки, — сказал он.

В сознании Мэтью на краткий миг замаячило слабое воспоминание о татуировке в виде якоря с именем «Руби» под ним. В следующее мгновение это воспоминание превратилось в бледный призрак.

— Видите? — подтолкнул Фрателло. — Точнее сказать, не видите? У меня нет татуировки.

Мэтью не представлял, что сказать. Его глаза… его разум… неужели они играли с ним злую шутку?

— Я же видел ее, — сумел выдавить он, — на празднике. Когда вы наливали вино. Я точно видел ее.

— У меня старая кожа, — добродушно улыбнулся Фрателло. — Морщинки и пятна рассказывают свою особую историю. Но татуировки у меня нет. А теперь простите меня, но я должен позаботиться о короле.

— Одну минуту. — Мэтью подумал, что, возможно, перепутал руки. Это было маловероятно, но он должен был попросить: — Позвольте мне посмотреть вашу правую руку.

Фрателло показал ему.

— Там тоже нет татуировки. Что вас так беспокоит?

Мэтью потерял дар речи. Все, что он мог сделать, это стоять у подножия лестницы и таращиться, как безмозглый идиот.

— Простите меня, — повторил Фрателло, а затем поднялся по лестнице и исчез из виду.

Глава шестнадцатая

Мэтью не знал, как долго простоял на месте, пытаясь разобраться в том, что произошло. Он был уверен, что видел татуировку на тыльной стороне левой ладони Фрателло. Ну конечно же, видел! И Хадсон тоже. Ведь именно Хадсон рассказал историю о корабле «Рубин» и о битве при Гудвин-Сэндс.

Да. Конечно. И татуировка точно была!

Разве нет?

Почему же тогда сейчас ее там нет?

Черт, — мысленно выругался Мэтью. И, к несчастью, это было самое разумное, что он мог сейчас сказать.

Через некоторое время Мэтью вышел во двор под угасающий солнечный свет, окрашивающий небо на западе багрянцем. Восточный горизонт уже темнел, ветерок становился прохладнее. Мэтью стоял, глядя на город — прекрасный город на странном острове, где можно было застрять в ловушке на несколько лет.

И все же, что случилось с татуировкой? Мэтью точно видел ее, он был абсолютно…

— О, нет! — воскликнул знакомый голос. — Я знаю это выражение! Мысленные шестеренки должны вращаться!

Мэтью обрадовался, увидев Хадсона, шагающего по двору. Его одежда была грязной: на рубахе виднелись пятна крови. Он успел загореть и стать на несколько тонов темнее. Теперь он куда больше напоминал коренного островитянина… хотя, надо признать, Мэтью был уверен, что эта вылазка оставит его на милость моря.

Хадсон радостно улыбнулся, приблизившись к Мэтью. Он упер руки в боки и вдруг заговорил на щелкающей смеси итальянского и французского… на языке Голгофы. Мэтью изумленно уставился на него.

— Это, — с гордостью сказал Хадсон, — означает либо «хороший улов», либо «гляньте на эту напыщенную задницу». Я выбираю первое. Море было милостиво ко мне сегодня. Ну… то есть, ко всей лодке. Не обращай внимания на кровь, это кровь красной рыбы. Хотя… наверное, от меня тот еще душок, да?

— Очевидно, у тебя был трудный день, — пробормотал Мэтью.

— Увлекательный! И я собираюсь утром вернуться в море. — Хадсон широко улыбнулся и тут же нахмурился. — О… я вижу, ты так и не успел побриться.

— Я ждал, что ты покажешь мне нужное заведение.

— Правда? — брови Хадсона поползли вверх. — Почему?

— Потому что ты сказал, что сделаешь это.

— О, я так сказал? Что ж, с этим придется подождать. Мы приготовили наш улов. Свежий, прямо с лодки, Мэтью. Один из членов моей команды приготовил отменный соус с оливками, лимоном и специями. Великолепный соус!

— Твоей команды? — изумился Мэтью.

— Конечно. Скоро я стану капитаном этой лодки!

Это заявление заставило Мэтью почувствовать себя неловко. Неужели Хадсон и впрямь намеревается стать капитаном?

— Это было бы отличным времяпрепровождением, — задумчиво сказал Мэтью. — Но… я надеюсь, что ты не рассматриваешь это как профессию на всю жизнь? Нам нужно подумать, как убраться с этого острова.

— Но мы ведь пока не знаем, как это сделать. В любом случае, в мире есть вещи и похуже, чем быть рыбаком. Это даже не труд, а настоящее удовольствие. Честный рабочий день, вознагражденный хорошим уловом, отличной едой, бутылкой вина и… изучением языка. Я с интересом изучаю местный язык, знаешь ли.

Мэтью потерял дар речи. Ему было нечего сказать: он понимал, что побег с Голгофы — рискованное мероприятие (не менее рискованное, нежели игра в кости, которая сейчас разворачивалась на втором этаже дворца). И наверняка этот побег состоится очень нескоро. Поэтому Хадсон и хочет сосредоточиться на настоящем моменте. И все же…

Думать об этом было невыносимо, и Мэтью решил, что нужно сменить тему. Куда важнее было сейчас разобраться со странным разговором, состоявшимся на лестнице.

— Фрателло, — пробормотал он. — Татуировка. Я попросил показать ее, и, клянусь тебе, ее не было. Мне показалось, что я что-то видел… буквально на секунду, но все было так быстро… и потом пропало. Я не понимаю, что это было.

Хадсон склонил голову набок.

— Какая татуировка? — спросил он.

Мэтью застыл. Когда он вновь обрел дар речи, собственный голос зазвучал для него чуждо и надтреснуто.

— Ты помнишь. Татуировка с изображением якоря и названием корабля «Рубин». Ты рассказывал мне об этом вчера. О битве при… — На мгновение он почувствовал укол паники, потому что не смог вспомнить название битвы. Он стучался в собственный разум, словно в закрытую дверь и наконец смог пробиться. — Битве при Гудвин-Сэндс.

— Хм, — задумался Хадсон. — Это была сказка, которую я слышал в детстве. Что ты об этом знаешь?

— Послушай меня, — напряженно попросил Мэтью. — Послушай. Вчера ты рассказал мне о татуировке на тыльной стороне левой ладони Фрателло. Ты сказал, что она может быть связана с битвой при Гудвин-Сэндс и что Фрателло, возможно, был «пороховой обезьянкой» на британском военном корабле «Рубин». Это же было вчера, Хадсон!

— Не представляю, как такое могло быть, — последовал ответ после нескольких секунд молчания. — Фрателло в этом случае должен быть британцем. А я припоминаю, как он сказал, что родился и вырос здесь. Разве нет?

Мэтью и раньше приходилось испытывать ужас. Он видел его во множестве обличий. Однако сейчас он мог поклясться, что никогда не испытывал большего страха. Грейтхауз будто не помнил всего того, что сказал ему буквально накануне.

— Хадсон… татуировка. Разве ты не помнишь, как указал на нее?

— Какая татуировка? Ты сказал, что у Фрателло ее нет.

Наступила долгая тишина, во время которой Мэтью слушал крики чаек, летающих вокруг лодок, прибывающих с уловом.

Хадсон внезапно шагнул вперед и со всей силы хлопнул Мэтью по плечу.

— Я полагаю, — сказал он с широкой улыбкой, — что ты сегодня либо слишком много загорал, либо перебрал с вином за ужином. Или и то, и другое. Надеюсь, ты оставил мне немного? — С этим шутливым замечанием Хадсон отправился за своей долей ценного винограда, оставив Мэтью в полном одиночестве.

Однако, проходя мимо входа во дворец на пути в пиршественный зал, он замедлил шаги.

Битва при Гудвин-Сэндс, — подумал он. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз думал об этом сражении. Рассказы о нем будоражили и воспламеняли его юношеское сердце. Но было удивительно, что Мэтью знал об этом.

Хадсон остановился в вестибюле. Действительно ли он говорил об этом с Мэтью? А если да, то когда? И по какой причине? Ему казалось, что в его голове проплывают призрачные образы: он сам, стоящий с Мэтью в этом самом дворе… не несколько минут назад, а… он не знал, когда. И что-то особое было в этом имени — Руби. Действительно ли это женское имя? Чье оно?

Это было выше его сил. Он был деятелем, а не мыслителем, и от всех этих загадок у него болела голова. Мэтью нужно было побриться. Возможно, Хадсон мог бы помочь ему с этим. А еще он мог бы выпить, отпраздновать хороший улов и перспективу вернуться в море завтра со своими новыми товарищами. Единственной проблемой оставался… Бром Фалькенберг. Бром часто начинал с ним разговоры о солдатской дружбе и военной славе, и во время этих разговоров что-то внутри Хадсона болезненно ворочалось. Когда Брома не было рядом, все эти воспоминания будто покидали его, а другие воспоминания крепли и становились сильнее.

Инцидент в оранжевой палатке. Тот самый…

Ему нужно было больше вина, чтобы спрятать эти воспоминания в ножны забвения, хотя они, как и меч, всегда были под рукой.

Завтра можно было порыбачить. О, да, серебристый улов, поднимающийся из самой глубокой синевы моря. Это, несомненно, будет чудесный день. Еще один чудесный день на Голгофе.

***

Постояв в оцепенении некоторое время, Мэтью удалился прочь от наступающей ночи и направился в свою комнату, где его ждала узкая, но удобная койка, а рядом — маленький круглый столик, на который можно было поставить масляную лампу и медную трутницу. Также в комнате было одно плетеное кресло.

При свете лампы Мэтью лег на койку и попытался погрузиться в изучение шахматных задач, но быстро обнаружил, что попросту не может сосредоточиться. Почему Хадсон забыл их разговор о татуировке Фрателло? И, что было еще страннее, почему теперь на тыльной стороне левой ладони этого маленького загадочного человека не было татуировки? Все это вместе превосходило самую сложную шахматную задачу и превращалось в суровую игру из другого мира.

Потеря памяти Хадсона… пропавшая татуировка… Колесо Фортуны в церкви Голгофы… все это крутилось в голове Мэтью и закручивалось в большой опасный водоворот. Куда именно этот водоворот тянул его пытливый ум?

Мэтью опустил фитиль лампы, чтобы притушить свет, и закрыл глаза. Сон — вот, что было ему нужно.

Отдохни, прочисти голову, — советовал он себе.

Но мысли не желали отступать так просто. Черт возьми, Хадсон ведь становится настоящим островитянином! И, похоже, совсем скоро он попросту откажется от идеи убраться с этого острова! Станет капитаном собственной лодки…

Боже, что же с ним происходит? А самое ужасное… это происходит слишком быстро, — думал Мэтью.

Мысли перенесли его в Нью-Йорк, к Берри. Как же он скучал по ней! Как ему хотелось быть сейчас рядом с ней, подальше от Фэлла, ДеКея, Блэка и всего этого пагубного безумия, в котором жестокие преступники ищут проход в ад, расположенный в треклятом зеркале. Мэтью вдруг подумал, что не во всех версиях ад был темным, полным страшных демонов. Ад на самом деле мог быть красочным солнечным городом со счастливыми жителями, где разум такого человека, как Хадсон Грейтхауз мог превратиться в кашу, а у Мэтью не было сил что-то с этим сделать.

Берри.

Он думал о ней. Закрывая глаза, он мог видеть ее так же ясно, как если бы она стояла прямо перед ним, протягивая к нему руки для нежных объятий. Она была прекрасна в своем бледно-лавандовом платье, украшенном голубыми лентами. Она жестом подзывала его к себе, ее светлые волосы с вплетенной в них розовой лентой игриво развевались на ветру, и он с радостью…

Погодите… погодите…

Мэтью резко открыл глаза и сел на койке. Волосы Берри были не светлыми, а медно-рыжими. А ее лицо в его памяти превратилось в размытое пятно.

О, Боже! — подумал он, испытав новый приступ ужаса. Неужели он забыл, как выглядит Берри?

— Дорогой Мэтью, — прозвучал рядом мужской голос. — Мой милый, дорогой Мэтью.

Вздрогнув, Мэтью обернулся и понял, что в плетеном кресле кто-то сидит.

Пока он снова подкручивал фитиль, ему пришло в голову, что это невозможно. Он не слышал, чтобы открывалась и закрывалась дверь, и он был уверен, что в комнате не было никого, кроме него самого, до этого момента.

Когда желтый свет осветил фигуру, Мэтью показалось, что сны — в данном случае, кошмары, — начинают разрывать ткань реальности.

Человек, который появился в кресле, выглядел так, как Мэтью запомнил его, когда видел в последний раз в ноябре 1702 года, когда этот джентльмен-монстр въехал на каролинскую табачную плантацию лорда Кента с целью убить гостившего там магистрата Натаниэля Пауэрса. Убийство могло бы увенчаться успехом, если бы Мэтью не помешал ему…

В кресле сидел и криво ухмылялся мерзкий и хитрый убийца Тиранус Слотер… который умер два года назад.

— Ах, — осклабился Слотер. — Теперь ты видишь меня.

Горло Мэтью превратилось в ледяной металл, язык — в бесполезную замерзшую тряпку.

Слотер был хорошо одет. Он выглядел, как в последний день своей жизни. Это был широкоплечий, крепкий мужчина в коричневых бриджах, белых чулках, начищенных черных ботинках, темно-синем жилете и темно-синем пиджаке с узором в пейсли светло-синего цвета. На голове у него был со вкусом подобранный белый парик, не слишком пышно завитый, а поверх него — черная треуголка. Черные перчатки, черный плащ и белый галстук завершали наряд. В больших бледно-голубых глазах призрака на широком и бледном лице горел веселый красный огонек надвигающегося насилия.

Итак, этот человек… этот призрак… это существо — сидело в плетеном кресле в четырех футах от койки Мэтью.

— Не волнуйся, — сказал Слотер своим легким, спокойным и ужасающим голосом. — Я не могу убить тебя, как бы страстно я ни желал этого. Сейчас я бы скорее припомнил, что говорил тебе прежде: ты не сможешь победить меня в одиночку. И ведь я был прав, не так ли? Если бы этот парень не подкрался ко мне и не убил — так жестоко и трусливо — ты никогда не избавился бы от меня.

Мэтью поднял руки и потер глаза. Когда он опустил их, монстр был все еще там.

Слотер рассмеялся.

— Только посмотри на себя! Ты думаешь, почему я сижу здесь и разговариваю с тобой? Кстати, будь так любезен, выколи себе глаза. Сам я не могу, но был бы очень рад на это посмотреть. Вот это был бы номер, верно?

Титаническим усилием Мэтью заставил свои горло и язык работать. Когда он заговорил, голос был хриплым:

— Что это за трюк?

— Ты все так же слеп к фактам. Мог бы хоть из вежливости спросить, почему я здесь.

— На самом деле тебя здесь нет, — сказал Мэтью. — Я схожу с ума.

— И правда. Это куда более вероятно, чем ты думаешь. Итак… почему я с тобой разговариваю? Или правильнее будет спросить, почему ты считаешь, что я тебе нужен?

— Я схожу с ума, — повторил Мэтью и действительно подумал, что вот-вот изойдет белой пеной в припадке.

— Не думай пока об этом, — сказал Слотер. — Ты веришь, что нуждаешься во мне. В самой темной глубине своей души ты знаешь, что это так, потому что ты считаешь, что не можешь больше зависеть от своего большого тупого друга. Можешь ли ты положиться на Профессора? На Блэка? На ДеКея? Боже, нет. Но я… могу подтолкнуть тебя к истине. Точнее, ты сам это можешь. С моей помощью.

— Ты, — упрямо сказал Мэтью, — плод моего воображения. Ничего больше. Оглянись, и ты увидишь, что свет лампы не отбрасывает на стену тень призрака.

Слотер наклонился вперед и оскалился. Красный блеск в его глазах стал еще больше похож на кровь.

— Я и не говорил тебе, что я реален, Мэтью. Я из преисподней. Твоей преисподней. Это место, которое существует в каждом человеке. Оно остается закрытым до тех пор, пока разум не начинает метаться в смертельном ужасе. Но ужас открывает преисподнюю, и из нее тысячами щупалец вырывается чудовище, которое на самом деле призвано спасти своего единственного хранителя. Ты можешь сидеть на своей койке в этом так называемом дворце и притворяться, что не чувствуешь этого ужаса, но я-то знаю, каково тебе на самом деле. Ты ведь догадываешься, что что-то на этом острове… на Голгофе… ведет себя очень неправильно.

Мэтью поколебался, а затем выпалил:

— Да.

— Но что именно? Я не могу сказать тебе, потому что обладаю лишь теми знаниями, которыми обладаешь ты сам. Ты, позволю себе сказать, позвал меня, потому что в глубине своей преисподней ты когда-то восхищался мной. Да, это правда. Именно восхищался. Моим интеллектом и силой воли. Конечно же, ты тогда выполнил свой долг в качестве, — он на мгновение зажал пальцами нос, словно пытался избавиться от неприятного запаха, — решателя проблем. И я в своей тайной преисподней тоже восхищался этим. Ты был грозным противником. А теперь ты извлек меня из своей преисподней. И вот он я, призванный помочь тебе разобраться в том, что происходит.

— Я… — начал было Мэтью, но Слотер перебил его.

— Нет-нет, дорогой Мэтью. Давай лучше посмотрим, что мы здесь имеем. Исчезающая татуировка, шокирующая потеря памяти Грейтхауза и твое собственное слабое воспоминание о твоей возлюбленной. Не говоря уже об удивительных способностях короля Фавора и Фрателло, которые в течение двух дней овладели английским языком. Что же все это может значить?

— Понятия не имею.

— Вот тут я и призван вмешаться. Я должен подтолкнуть тебя, когда ты начнешь трепетать, как парус в ветренный день. Так что подумай, дорогой Мэтью. Сегодня ты увидел нечто такое, что должно было разжечь твое знаменитое любопытство. Однако пламени не появилось. Разве что в церкви…

— Ты имеешь в виду Колесо Фортуны?

— Я имею в виду стену из белого кирпича.

— А что с ней?

— Правильный вопрос. — Слотер сцепил пальцы в черных перчатках и вновь хищно улыбнулся. — Что же с ней? — Когда Мэтью не ответил, призрак подтолкнул его снова: — Ну же, думай! Боже, мой мальчик, ты не помогаешь мне помогать тебе!

— Имена на кирпичах, — пробормотал Мэтью. — Ты про это?

— Не только. Имена и даты. Что они означают? И особое любопытство вызывает одно из них, так как оно имеет очевидное английское происхождение. Остин.

Мэтью кивнул.

— Да. Я помню. Остин и дата была «10 1663». Октябрь.

— О, теперь ты знаешь месяц. Поздравляю! Мое присутствие уже заточило твой меч… или миниатюрный кинжал. В любом случае, используй лезвие, чтобы копнуть глубже, Мэтью. Думаю, ты уже догадываешься, что от этого многое зависит.

— Да, — снова сказал Мэтью. Он был потрясен натиском Слотера. Пусть он был лишь видением или воспоминанием, вел он себя пугающе реально.

— Как я уже говорил, — продолжил своенравный собеседник, — тебе не на кого положиться, кроме меня, если ты хочешь разжечь пламя. Я могу надрать тебе задницу, если потребуется.

— Если только образно, — буркнул Мэтью. — Но я понимаю, к чему ты клонишь. Точнее… к чему клоню я, потому что на самом деле я разговариваю сам с собой.

— Ты можешь называть это, как угодно. Пусть это останется между нами, джентльменами. Знаешь, тебе ведь очень повезло, что я встал у твоего руля, дорогой Мэтью. И я не собираюсь преследовать тебя, как могли бы другие.

— Насколько я помню, ты съел собственного отца. Мне точно повезло?

— Я сделал это из необходимости. К тому же, разве отец не должен кормить своего сына интеллектуально, духовно и…

— Плотски, — закончил Мэтью. — Вот именно с этой частью у меня проблемы.

— Ха! Он был хорошо обработан до того, как я сделал первый укус. Но мы не о том говорим. Копай глубже, Мэтью, слышишь меня?

Мэтью кивнул. Он моргнул, и в следующий миг перед ним было только кресло. След призрака простыл.

Мэтью прислонился спиной к каменной стене.

Этот остров, — подумал он, — место, где фантазии разума действительно обретают жизнь. Хотя бы потому, что здесь у разума слишком много времени на размышления.

Мэтью тревожился за себя. Видеть Слотера — это одно. Но ведь Мэтью некоторое время разговаривал сам с собой и побуждал себя к действию с помощью зверя, чья хитрость однажды чуть не свела его в могилу.

Но кое в чем видение оказалось правым. Как насчет исчезающей татуировки и памяти Хадсона? А насчет церкви Колеса Фортуны и стены из белого кирпича?

Первое имя: Остин. Октябрь 1663 года. Сорок один год назад.

Почему-то ему казалось, что «Слотер» сказал кое-что важное, пытаясь разжечь его любопытство. Используй лезвие, чтобы копнуть глубже, Мэтью. Думаю, ты уже догадываешься, что от этого многое зависит. Мэтью казалось, что это действительно так. А еще в своем разговоре с призраком он видел очень тревожный симптом.

Сможет ли он уснуть сегодня ночью? Возможно, через час или два, когда тяжесть век пересилит пережитый ужас. А пока он сосредоточился на том, чтобы вспомнить каждый дюйм лица Берри, каждую веснушку, цвет ее волос, ее походку, ее речь, ее аромат, все. Затем, наконец, он заснул с уверенностью, что завтра начнет искать ответы на вопросы этого острова.

Однако на остаток этой ночи он оставил свою масляную лампу гореть очень ярко…

***

В одной из комнат дальше по коридору не мог уснуть еще один человек.

При свете лампы Блэк беседовал с высокой худой безликой фигурой своего хозяина, закутанного в пурпурную мантию.

Блэк лежал на своей койке, ему было нехорошо от выпитого вина. Голова была тяжелой, но уснуть он не мог. На лице блестел пот, пока он повторял то, что уже говорил безликой фигуре своего господина.

Мне снова снятся сны, — мысленно говорил он.

Да, — сказал хозяин.

Убийства. Ты знаешь.

Знаю.

Мы должны — должны! — убраться с этого острова. Зеркало. Я должен найти зеркало! — Измученное лицо Блэка повернулось к Доминусу. — Ты сможешь мне помочь?

Так не годится, — сказал Доминус, и его спокойный мужской голос начал превращаться в женский, а затем снова опустился ниже. — Ты спрашивал об этом раньше, и я продолжаю говорить то, что говорил. Я наблюдаю и даю советы, но я не могу повлиять на будущее. Это твоя задача, а не моя.

Блэк приложил руки к влажному лбу.

Зеркало, — подумал он, убирая руки. Он уставился в потолок, как будто смотрел на поверхность из черного стекла. — Когда у меня будет то, что я хочу... то, что мне нужно… все ведь будет хорошо? Правда?

Если ты в это веришь, — сказал хозяин.

Загадки, — мучительно подумал Блэк. — Ты всегда говоришь загадками. Я столько отдал тебе, и все эти годы ты шел за мной. Я пытался заставить тебя гордиться мной. У меня не вышло?

У тебя вышло то, во что ты сам веришь, — сказал хозяин.

У меня жар. Голова ... болит.

Вино не всегда успокаивает. Иногда оно скорее горькое, чем сладкое.

Я боюсь снов, — пожаловался Блэк. — Разве ты не можешь заставить их уйти? Я хочу безмятежного отдыха.

После недолгого молчания фигура поплыла через комнату к койке. Холодная, похожая на паука рука легла на лоб Блэка.

Я мог бы унять твою лихорадку, — сказал призрак. — Спи, мой Адам. Спи и в этом царстве увидь себя таким, каким ты был, и таким, какой ты есть... и знай, что я всегда доволен тобой и горжусь твоими достижениями... сынок.

Да, — ответил Блэк, когда холод плоти его хозяина пробрался в его череп. Глаза закрылись, он сделал вдох... затем еще один... и еще... и, наконец, в безмолвном ужасе ускользнул в надвигающуюся темноту.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕРНЫЙ ВОРОН

Глава семнадцатая

— Продолжай. — Это слово прозвучало, как скрежет камня о камень.

— И раскаялся Господь, что создал человека на земле и восскорбел в сердце своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов, птиц небесных истреблю, ибо[31]…

— Продолжай, — последовал быстрый приказ.

— … ибо Я раскаялся, что создал их. Ной же обрел благодать перед очами Господа. Вот житие Ноя: Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил перед Богом. Ной родил трех сынов: Сима, Хама и…[32]

Паника пронзила мальчика острейшим кинжалом, потому что третье имя ускользнуло от него, и теперь человек, который сидел перед ним с единственной свечой на столе рядом с Библией, глубоко вздохнул и потер лоб над правой бровью.

— Ты знаешь продолжение? — спросил он. — Или не знаешь?

— Сейчас, отец. Я думаю… я действительно знаю.

— Очень хорошо. Тогда назови имя третьего сына.

Страх перехватил горло. Если он ошибется…

— Енох, — позвала женщина, заглянувшая в комнату. Голос у нее дрожал. — Пожалуйста. Мальчик устал.

Мужчина повернулся к ней. Лицо у него было худощавое, остроносое, а рот походил на маленький побелевший шрам.

— Я сам знаю, устал он или нет, — жестко оборвал мужчина. Затем снова повернулся к мальчику: — Назови третье имя или признайся в неудаче.

— Я… устал, отец. Могу ли я получить еще одно прощение?

— Это будет твое третье прощение, — отрезал Енох Блэк. — И ты не получишь его.

— Иаспет! — выпалил мальчик. — Вот то имя.

Енох Блэк слегка наклонился вперед, свет свечи отбросил тень на одну из сторон его лица.

— Это имя, — медленно произнес он, — Иафет. Встань.

— Отец! Я знал! Я просто забыл, как…

— Вставай, — сказал мужчина, после чего тоже поднялся и потянулся к кожаному ремню на спинке своего стула.

Пока он охаживал мальчика по плечам — три удара за ошибки и один дополнительный удар за лень, — Эстер Блэк унесла свою свечу обратно в маленькую кухоньку, где занялась протиранием посуды, которая и так была вытерта дочиста час назад после ужина из фасоли и вареного картофеля.

— Теперь, — возвестил Енох Блэк, закончив, — ты больше не забудешь, правда?

— Нет, сэр, — ответил четырнадцатилетний Адам Блэк, закусив губу почти до крови. Его темные глаза на бледном вытянутом лице блестели от слез, острый подбородок смотрел в пол, потому что иначе отцу померещился бы вызов. Плечи мальчика ссутулились, под залатанной рубашкой краснели следы недавних ударов. — Я не забуду, — сказал он, понимая, что только что вызубрил еще один отрывок Книги Бытия.

— Дай мальчику сахарный пирог, — приказал Енох своей жене. Затем повернулся к сыну: — Съешь его с удовольствием и ложись спать. Я присоединюсь к тебе за молитвой.

Таков был вечерний распорядок, который нельзя было нарушать.

После того, как Адам приготовился ко сну и улегся на узкую кровать в маленькой комнате с каменными стенами, вошел Енох, неся с собой свечу и сел за стол рядом с кроватью.

— Ты знаешь, — сказал Енох, — почему для тебя так важно, чтобы каждый стих Священной Библии был запечатлен в твоей памяти? Это не игра, к этому нельзя относиться легкомысленно. — Его улыбка была настолько нежной, насколько он мог изобразить, но глаза оставались жесткими. Он был одет в свой обычный черный костюм, его лицо в слабом освещении комнаты было таким же бледным, как у его сына, темные волосы с ярко выраженным вдовьим пиком были коротко пострижены. — Это потому, что каждый стих, — продолжал он, — это оружие против зла. Мой отец наставлял меня, как его отец и отец его отца. Ты слушаешь?

Адам кивнул. Эту проповедь он слушал почти каждый вечер. Пусть он знал ее наизусть, было важно — просто жизненно необходимо — хотя бы притвориться, что он внимательно слушает.

— Но земля растлилась пред лицом Божиим, и наполнилась земля злодеяниями, — прочел Енох следующий стих Книги Бытия и продолжил уже собственными стихами, которые читал каждый раз в этой речи: — Господь уничтожил свое творение из-за этого бесчестия. Когда-нибудь он снова уничтожит его. Те, кто переживет Гнев Божий, будут благочестивыми людьми, которые решили вооружиться Святым Словом. И поверь мне, скоро этот ужасный и прекрасный день настанет. Я пытаюсь спасти людей здесь, на земле, но многие не слушают меня. А это значит, что их нельзя спасти. Они уже потеряны. Но тебя и твою мать… я могу спасти. — Он дотронулся до Библии, лежавшей на маленьком круглом столике рядом с его креслом. Столик был потрескавшимся и испещренным царапинами. — Слово Божье — это твой меч. И оно будет им еще долго, когда мы с твоей матерью вознесемся. Слово поможет тебе уничтожить зло, которое пытается развратить всех благочестивых людей, даже сына викария. Поэтому ты должен знать каждый стих наизусть, иначе твоя защита не будет полной, а твоя сила будет не прочнее воды. Ты меня слышишь?

Мальчик снова кивнул, хотя ему казалось, что такое сравнение было неправильным. Вода была сильной и запросто могла затопить целые шахты, в мгновение уничтожая сотни людей.

— Начинай свою молитву, — приказал викарий из Колквита. И сын викария, как всегда, повиновался.

В конце молитвы были даны новые указания: новые стихи, которые нужно было выучить, после чего Енох задул свечу и оставил мальчика одного в темноте.

Это была хорошая ночь, не такая как некоторые другие. Иногда у Еноха случалось то, что его супруга (втайне от него) называла «моментом безумия»: викарий выступал против всего и вся, включая власть англиканской церкви, которая не признавала в нем способность вести к Господу достойных людей вместо того, чтобы бесплотно биться над шахтерами, погрязшими в разврате и пьянстве. Он не понимал, почему не может получить шанс подняться выше в своем сане. Он презирал поцелуи парчовых туфель, которые мягко переступали из сана в сан по мраморным полам… а ведь ему требовалось подлизываться к этим высокопоставленным людям, если скромный деревенский викарий хотел добиться видного положения.

Адам был умен и уже понимал все это. Он и вправду был гораздо умнее, чем предполагал его отец. Викарий из Колквита понятия не имел, что его сын постиг еще один важный факт: иногда, когда «момент безумия» превращался в «безумный час», викарий ругал свою жену за то, что она произвела на свет такого уродливого ребенка. Он считал, что таким образом Господь проклял ее за грехи всей ее семьи. Скромный викарий, глядя на своего сына, понимал: сколь бы упорно он ни трудился, из-за мерзкого отпрыска Эстер ему не обрести высокого сана в церкви.

Все это Адам знал. Знал он и то, что его рождение было настолько травмирующим для его матери, что она не могла родить ему ни сестры, ни брата, поэтому для одного родителя его рождение было печальным событием, а для другого — горьким семенем гнева, которое прорастало с каждым годом, становясь плодом трагедии самого Адама.

Но даже несмотря на все это, Адам много лет стремился запоминать стихи, непоколебимо молиться, когда от него этого требовали, и нести свое бремя, которое с каждым днем все тяжелее давило на плечи.

По субботам в серокаменной англиканской церкви в Колквите — небольшом шахтерском городке — задачей мальчика во время шестичасовых проповедей своего отца было стоять позади прихожан, размахивая шестом, к одному концу которого была прикреплена кожаная перчатка, а к другому куриное перо. Адам должен был сохранять бдительность среди прихожан: перчатка была предназначена, чтобы ударить по щеке любого юношу младше шестнадцати лет, а перо — чтобы пощекотать нос тому, кто постарше.

В воспоминаниях Адама, во всех деревнях и маленьких городках все было одинаково. Его семья переезжала, и Колквит был их четвертым домом. Церковь здесь посещалась редко несмотря на то, что опасная работа шахтеров была плотно сопряжена со смертью. Казалось, они боялись внезапного нашествия крыс в шахты гораздо больше, чем гнева Господнего, который, по пророчеству Черного Ворона, должен был вскоре прийти, чтобы уничтожить нечестивых и пощадить тех немногих, кому это суждено. Адам помнил, что его отец говорил о людях: очень немногим доведется пережить следующую «чистку».

Черный Ворон.

Адам слышал, как люди шептались об этом: «Вот идет сынишка Черного Ворона». Или «Если он продолжит трепыхаться, Черный Ворон полетит к своему создателю раньше нас всех».

Пока Адам бдительно стоял в задней части церкви и болезненно подергивал плечами, которые все еще саднили после вчерашних побоев, он размышлял о том, насколько верным было прозвище викария, которое прилипло к нему в Колквите. В своей черной сутане с высоко поднятыми руками Енох Блэк выглядел так, будто у него были крылья, способные вознести его ввысь, в Царствие Небесное, а его хищное лицо с носом-клювом будто клевало душу каждого грешника.

Он и вправду был Черным Вороном. Только никто не произносил этого прозвища при нем — его всегда бросали в лицо его сыну. Причем не только ученики школы, но и их родители, чье терпение лопнуло при виде этой кладбищенской птицы за кафедрой.

После проповеди длиной почти в целый день, во время которой Адам использовал шест, чтобы бить юношей по щекам и щекотать ноздри старикам, он вышел из дома под бормотание своего отца о недостатке внимания и уважения среди его паствы, и отправился прогуляться по лесу за их домом. Путь привел его к облюбованному им месту — к голым камням с видом на серое озеро. Там он растянулся на валуне и обрел покой в шуме ветра и звуках природы. Ему были приятны эти тихие звуки мирового хаоса, ведь в отличие от голоса Черного Ворона они не были пугающими.

Глаза Адама закрылись, и он быстро погрузился в сон. Однако вскоре он был резко разбужен зазвучавшим рядом голосом.

— Смотрите сюда! Это же сынок Черного Ворона разлегся здесь, как кусок дерьма!

Адам сразу сел и увидел, что рядом с его валуном стоят трое деревенских мальчишек — все с удочками в руках. Адам знал их со школы и молча терпел их частые провокации. Среди них был сын местного мэра Дэви Килер, который был на два года старше Адама, а также Дик Осмонд и Николас Спаффорд.

— Глядите, дерьмо зашевелилось! — бросил Осмонд, и все рассмеялись, будто это была лучшая шутка в мире.

— Мы помешали твоим молитвам? — спросил Килер, прижимая удочку к боку. — Болтаешь с Богом?

— Просто отдыхаю, — сдавленно ответил Адам.

— Это тонкое дерьмо ударило меня сегодня по лицу, — сказал Спаффорд, нахмурившись. — И засунуло перо моей маме в нос!

— Наверное, он хотел засунуть свой член в ее дырочку! — захохотал Осмонд.

— Эй! Заткнись! Ты говоришь о моей маме, Дикки! — Хмурый взгляд Спаффорда стал еще суровее.

— Скорее всего, этот тощий засранец хочет засунуть свой член в дырку твоего папаши! — гаркнул Килер. А затем повернулся к сыну Черного Ворона. — Кого ты больше хочешь: мамашу или папашу?

— Я лучше просто пойду домой, — сказал Адам, но когда он попытался соскользнуть с валуна, то обнаружил, что Килер — самый крупный из троих — преграждает ему путь.

— Никто не говорил, что ты можешь уйти, — сказал он таким же приказным тоном, каким с Адамом разговаривал его отец.

— Да! Никто не говорил! — эхом отозвался Осмонд, но Килер бросил на него взгляд, говоривший: «Заткнись или пожалеешь об этом».

— Мы пришли сюда порыбачить, — сказал Килер Адаму. — Хотим поймать себе что-нибудь на ужин. Но, сдается мне, пока ты тут сидел, ты распугал нам всю рыбу своей вонью!

Адам молчал, его сердце сильно колотилось в груди, потому что он знал, что должно было произойти.

— Единственно верным решением будет, — ухмыльнулся сын мэра, — отправить тебя в озеро, чтобы ты хорошенько вымылся, сказал рыбам, что тебе очень жаль и что Дэви Килер отправил тебя сюда. А теперь выбирай, сосунок: сам прыгнешь, или нам тебя бросить? — Эти слова вызвали приступ смеха у остальных, но лицо Килера с плоским, однажды сломанным носом, оставалось бесстрастным. — Ну! Выбирай!

— Моему отцу это не понравится, — сказал Адам и сразу же понял, что сделал это зря.

В ответ на это неубедительное и бесплодное заявление Килер криво усмехнулся.

— Я полагаю, это означает, что мы тебя бросаем.

Прежде чем Дэви Килер успел дотянуться, Адам Блэк прыгнул.

Он спрыгнул с валуна со всей силой, на которую были способны его ноги и отчаяние, и оказался почти над головой Килера, прежде чем другой мальчик схватил его за лодыжку, зажал бриджи в кулаке и сумел опрокинуть Адама, как мешок с зерном, на твердую, каменистую землю. Но Адам вскочил на ноги со скоростью, на которую его мучители не рассчитывали, и побежал прежде, чем мальчишки успели сообразить, что происходит.

Прошло около двадцати секунд, прежде чем они поймали его.

Осмонд вцепился в его спину, как пиявка, а Килер врезался ему под колени тяжелым плечом. Сын Черного Ворона упал в объятия сорняков и колючек, а затем мальчишки потащили его к озеру, чтобы завершить начатое. Пока Килер и Осмонд тянули Адама за ноги, Спаффорд бегал вокруг них кругами, брызгая слюной от смеха и подбадривая их. Адам ухватился за корень дерева, ударил ногой и попал сыну мэра в ребра. Тот, покраснев от ярости и боли прыгнул на него и начал колотить по плечам, а затем хлопать по ушам, пока его соратники улюлюкали и вопили от радости.

Адам попытался вырваться, но безрезультатно. И вдруг в его правой руке оказался камень. Позже он так и не вспомнит, как он туда попал. Его скребущие пальцы просто искали что-нибудь, чем можно было отбиться, и он, не думая, нанес дугообразный удар, который пришелся по левой стороне лица Килера.

Из груди Килера вырвался резкий выдох, и Адам увидел, как из пореза под глазом недруга потекла кровь. Килер дотронулся до своего лица, словно в дурном сне, а в продолжении этого сна уставился на свои окровавленные пальцы. Учуяв в воздухе запах крови, Адам понял, что теперь его ждет ад и непроглядный мрак. Он будто почувствовал за своей спиной вечную холодную сырость каменных стен и призрачное прикосновение ремня к своим плечам. Он слышал горькие стенания своего отца, которые последуют за тем, что он узнает о своем сыне.

Стиснув зубы и прищурившись, Адам Блэк снова нанес удар, подкрепленный силой слепой ярости, которая крепла внутри него год за годом, ища выход и не находя его.

Внезапно левый глаз Дэви Килера повис на красных нитях, елозя по окровавленной щеке подобно мокрой улитке, а на лице мальчишки образовалась дыра с рваными краями на месте, где раньше был глаз. Сын мэра издал булькающий испуганный крик и начал отползать от сына Черного Ворона. Однако худой и уродливый мальчик схватил его за правую руку и впился в нее железной хваткой, после чего снова ударил его острым камнем, который на этот раз не только рассек щеку до кости, но и разорвал висящее глазное яблоко, как будто его растоптали подкованным сапогом.

Килер издал душераздирающий крик и вырвался из рук Адама, в то время как двое других мальчиков подавились своим смехом и застыли в шоке. В этот момент Адам Блэк поднялся на ноги и уставился на Осмонда и Спаффорда, все еще держа в руке окровавленный камень, его рот презрительно скривился, а ноги были готовы рвануться вперед, если остальные набросятся на него.

Они этого не сделали.

Пока Килер лежал на земле, корчась, вопя и прижимая руку к пустой глазнице, они попятились, глядя на сына Черного Ворона в страхе.

Адам повернулся и зашагал к дому. Его трясло крупной дрожью, он не мог поверить в то, что сделал, но заставлял себя идти уверенно и твердо. Крики Килера эхом разносились по продуваемому всеми ветрами лесу.

Губы Адама дрогнули. Уголки потянулись вверх. Он улыбнулся, хотя глаза его оставались мертвыми. Теперь он больше понимал Бога. Разрушение — это настоящая благодать, самое сильное чувство на земле. И на Небесах, наверняка, тоже, ведь не просто же так Господь уничтожил весь род человеческий. Наверняка в этом поступке было немало удовлетворения. Именно это чувство сейчас затопило его кости, кровь, сердце и мозг.

Еще несколько мгновений он шагал, постепенно ускоряясь, а затем побежал, оставив крики своей жертвы позади. Он продолжал держать камень в руке, потому что никогда не знаешь, когда может понадобиться острый край.

Глава восемнадцатая

Когда мать расплакалась, а отец сорвал голос криком, Адам наконец рассказал родителям, почему его щеки были все в синяках, а рубашка забрызгана кровью. Он не хотел этого делать, потому что это значило рассказать и об удовольствии, которое он испытал, и он знал, что произойдет, когда история будет озвучена. Он говорил, стоя перед камином, и наблюдал, как руки его матери взлетают вверх, чтобы закрыть рот и подавить крик, а отец отшатывается от него, словно его ударили.

В течение следующего часа раздался стук в дверь, которого Адам ожидал. Но когда Черный Ворон открыл дверь, чтобы впустить краснолицего мэра и седобородого шерифа Оксли, Адам был спокоен. Что-то в нем изменилось, чего он пока не мог объяснить, поэтому он остался сидеть в своем кресле перед камином, когда мужчины собрались вокруг него. Мать заняла позицию у него за спиной, положив руки ему на плечи. Она дрожала, а Адам был спокоен и смотрел на собравшихся так, словно ему было плевать на весь мир.

— Этот мальчишка, — свирепствовал мэр Килер, — ослепил моего сына! Ударил его камнем и вырвал ему глаз. Я требую справедливости! Сейчас же!

— Наш сын защищался, — пролепетала Эстер Блэк. — Не больше и не меньше.

На мгновение воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге. Затем мэр обратил злобный взгляд голубых глаз на викария.

— Вы позволяете своей жене говорить до того, как ей разрешат?

Черный Ворон начал было отвечать, но затем опустил взгляд в пол, и Адам понял, что, несмотря на всю неистовую ярость и решительное многословие отца в субботу, сейчас он был поражен и… напуган. В этот момент на глаза Адама навернулись слезы, потому что он увидел ужасную правду, заставившую его пожалеть, что он сам не ослеп.

— Я скажу вам, чего я хочу, — продолжал Килер, теперь уже обратившись к шерифу. — Я хочу, чтобы этого мальчишку посадили в тюрьму сегодня же вечером! Хочу, чтобы он провел в колодках не менее двух дней и ночей, а после этого вернулся за решетку, пока судья Гатри не приедет сюда и не вынесет приговор. Это ясно?

— Вы хотите посадить нашего сына в тюрьму за то, что он защищался? — Щеки Эстер покраснели, а в глазах загорелся огонь.

— То, что вы называете защитой, — возразил мэр, — было почти убийством. Мальчики просто веселились. Они сказали, что собирались бросить его в озеро, только и всего. По-вашему, это достаточная причина, чтобы ослепить моего мальчика? — Килер обратил свой рассвирепевший взгляд на Адама. — А ты сидишь тут, такой самодовольный! Тебе есть, что сказать?

Адам на мгновение задумался, а затем кивнул и ответил.

— Да, сэр. Я не думаю, что ваших идей достаточно. Почему бы вам не пойти дальше и не приказать отрубить мне голову и…

— Замолчи! — рявкнул Енох и потянулся, чтобы схватить сына за подбородок. — Следи за своим языком в присутствии мэра!

Адам злобно улыбнулся отцу в лицо и отвел его руку в сторону.

— Я не буду стоять в стороне и терпеть это, — сказала Эстер. — Я не стану, ясно вам? Посмотрите на синяки на лице моего мальчика!

— Синяки заживают, — ответил Килер. — А то, что сделали с моим мальчиком… — Он внезапно задрожал, как будто реальность оказалась для него слишком тяжелой. — Это не заживет! — воскликнул он, его голос был хриплым. Он отвернулся от Эстер и посмотрел на Еноха. — Теперь слушайте меня, викарий. Неважно, как это случилось, но это случилось, и то чудовище, которое вы называете сыном, заплатит за это. Шериф, поднимите его!

— Енох! — выкрикнула Эстер. — Не дай им этого сделать!

— Подождите… — Голос Черного Ворона был бледной тенью его субботнего выступления. — Пожалуйста… мэр, шериф… разве мы не можем…

— Нет, мы не можем, — перебил Килер. — Мы забираем его. И я скажу вам еще одну правду: я виню вас так же сильно, как этого мальчишку. Может быть, вы и учили его Книге Бытия и всему остальному, но ничто не поможет, если в его душе живет дьявол! Да! Именно дьявол мог причинить такую чудовищную боль моему Дэви! Посмотрите на него, он же сидит и ухмыляется, будто он горд собой! Что, негодяй? Почувствовал себя мужчиной, причинив вред моему мальчику? Жители тоже будут ухмыляться, когда тебя поведут в тюрьму, дрянное ты отродье! Забирайте мальчишку, Оксли!

Прежде чем шериф успел ответить, Эстер крепче сжала плечи Адама. Она умоляюще посмотрела на Оксли, и слезы потекли по ее щекам.

— Пожалуйста, сэр, — взмолилась она, ее голос был мягким и трепещущим. — Я умоляю вас! Пожалуйста…

Оксли уставился в пол.

— Мне очень жаль, миссис Блэк. Мне правда очень жаль. Но… это моя работа.

— Хорошо, — сокрушенно ответила она. — Хорошо, но я попрошу вас об одной вещи. Я умоляю вас обоих позволить мне провести еще одну ночь с моим сыном. Утром… вы можете прийти за ним, и он пойдет с вами. Но… не сейчас, прошу вас. Не так. Подарите мне эту последнюю ночь, прошу вас.

— Чтобы он до рассвета сбежал? — Килер скрестил руки на своей бочкообразной груди и замер. — Я говорю «нет». Оксли?

Шерифу понадобилось некоторое время, чтобы ответить, потому что он, казалось, был куда больше заинтересован в том, чтобы ковырять ботинком пол.

— Ну… — протянул он наконец. — Может быть, в том, что она говорит, есть смысл. Я имею в виду, может, за всю ту хорошую работу, что они проделали, они заслуживают некоторого… послабления, и стоит дать ей то, что она просит?

— Моя жена Люси сейчас сидит с нашим ослепшим сыном, который корчится от боли, и ей плевать на «хорошую работу» этих двоих! Пошли они на хер со своими запросами!

— Следите за языком! — сказал Оксли, вложив в это все свои силы. — Вы находитесь в святом доме!

— Если ты позволишь этому мальчишке остаться здесь, он уйдет. Запомни это!

— Куда ему идти? — спросила Эстер. — Ему же всего четырнадцать лет.

— Когда мне было четырнадцать, я уже два года работал в угольной шахте! — зарычал Килер. Его гневное опухшее лицо повернулось к Еноху. — А что скажете вы?

Язык Черного Ворона высунулся, чтобы облизать губы. Он хотел заговорить, но не произнес ни слова и продолжил стоять — безмолвно, как каменные плиты, усеивающие кладбище шахтеров, от которых отвернулась удача.

— Вот, что я скажу, — объявил Оксли. — Как шериф, я здесь принимаю решения. Эстер, вы с Енохом подготовите мальчика к рассвету?

— Подготовим.

— Для меня этого достаточно. Наше время здесь истекло, мэр.

— Вы пожалеете, Оксли! Вы совершаете большую ошибку и, клянусь Богом, вы за это заплатите!

— Я даю им ночь, — сказал шериф, его тон был бескомпромиссным. — Мне жаль Дэви, и судья Гатри назначит приговор, когда приедет сюда в следующем месяце. Но на сегодня наше время здесь истекло. Идемте. Я не хочу, чтобы вы возвращались сюда без меня сегодня вечером, вы поняли? Я серьезно, Джеррод. Давайте оставим их в покое.

Килер мог бы продолжить свирепствовать, но вместо того, подобно Черному Ворону, превратился в соляной столп. Каким бы могущественным ни был мэр, последнее слово и окончательная власть принадлежали шерифу.

Оксли подошел к двери, открыл ее навстречу ветреному вечеру и придержал ее для Килера, который повернулся к Эстер и сказал:

— С первыми лучами солнца я вернусь. Попомни мои слова, женщина.

Дверь закрылась.

В камине тихо потрескивали дрова. Несколько минут в комнате царила тишина, затем раздался хриплый надтреснутый голос:

— Встань.

— Енох! Оставь его в покое! Разве он не...

— Ты, заткни свой рот! Господи Боже, посмотри, в какую беду мы попали! Встань, я сказал!

Адам неспешно поднялся на ноги. Его первым побуждением было опустить подбородок в знак покорности, потому что его отца настиг «момент безумия», и запах его был страшен, почти как вонь горящего масла, пролитого из разбитой лампы, но вместо того он поднял голову и посмотрел в разъяренные, покрасневшие глаза.

— Ты, — процедил Черный Ворон сквозь зубы, — опозорил нас. Хуже! Ты принес сомнения в этот дом. В мой дом. В мою церковь. Ты хоть представляешь себе, что будут говорить люди о нас — обо мне — с этого дня и до следующей субботы? Неужели ты думаешь, что хоть кто-то продолжит слушать меня, когда узнает, что в сыне Еноха Блэка столько жестокости?! Не смей открывать свой поганый рот! — Он поднял руку и остановил ее у самого лица своей жены, которая и вправду открыла рот, чтобы возразить. Рука задрожала, сжалась в кулак и уперлась обратно в бок. —Ты слышал, что сказал Килер? Дьявол в душе. Ты слышал это, мальчик? На рассвете не он один будет говорить такое. Ты заставил их засомневаться в том, что я смогу вести к Богу свою паству, потому что я не могу привести к нему даже свою семью! Ты хоть представляешь себе, что ты наделал?! Вред, который ты причинил каждому мужчине, женщине и ребенку в этом городе?

— На меня напали, — сказал Адам. — Я должен был защищаться…

— ТЫ НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ НИЧЕГО ДЕЛАТЬ! — взревел Енох, и от ярости у него изо рта полетела слюна, а водянистые глаза вылезли из орбит. — ТЕБЕ НУЖНО БЫЛО ТОЛЬКО УЙТИ!

— Я не мог, — последовал спокойный ответ.

— Ты мог! Господи Боже, лучше бы они действительно бросили тебя в это проклятое озеро! О, Господи… о, Господи, что ты натворил… ты даже не понимаешь… — Енох приложил руку к своему влажному лбу и пошатнулся.

Эстер подалась вперед и сказала:

— Енох... пожалуйста, позволь ему... — Но она резко замолчала, когда рука, только что утиравшая лоб Черного Ворона, внезапно сжала ее горло. Со сдавленным вздохом она отстранилась, запнулась и чуть не упала на пол. Отступив назад, она оказалась в том участке комнаты, что был плотнее всего укрыт тенями.

Енох обратился к своей жене, глядя на сына пустыми и мертвыми глазами:

— Принеси ремень.

Она заколебалась, прижав обе руки к горлу, а затем отступила еще на несколько неуверенных шагов в угол и прижалась спиной к камням.

Черный Ворон прошел мимо нее к настенному крюку, на котором висел трехфутовый кусок кожи. Он снял его и приказал своему сыну:

— Сними рубашку и повернись.

Адам понял, что в его короткой жизни настал тот момент, когда пора отличать истинное от ложного. Странно, что он чувствовал себя настолько спокойным, настолько… контролирующим эту ситуацию, что его сердце почти не билось. Ему предстояло выбирать, что будет дальше. Только ему и никому больше. Он посмотрел на свою мать, съежившуюся в углу, затем на отца. Он увидел в глазах Еноха гнев и отвращение, но ни капли любви. Нет. Черный Ворон мог бы произнести множество слов во время своих шестичасовых субботних тирад, которые должны были вызвать страх перед Богом-разрушителем в его пастве, но этот маленький испуганный человек ни одного слова не сказал мэру и шерифу в защиту своего сына.

Нет, Адам больше не будет подчиняться приказам этого труса.

Когда он произнес это слово, его вытянутое лицо было спокойным, а голос тихим:

— Нет.

— Что ты сказал?

— Я повторю это, если нужно. Я сказал…

— Как ты смеешь!

— Что? — хмыкнул Адам. — Бросать тебе вызов? О, да. Я смею.

Услышав эти слова, Енох Блэк громко ахнул. Он отшатнулся на шаг, как будто его ударили по лицу острым камнем, но он выпрямился, стиснул зубы, обернул ремень вокруг своей руки и закрепил его.

— Так тому и быть, — сказал он.

Первый удар пришелся по левому плечу Адама. Второй по правому. Третий снова по левому плечу, а четвертый ужалил правую руку.

Адам вздрогнул от боли, но усилием воли удержал на лице полуулыбку-полугримасу. Будь он проклят, если прольет хоть одну слезинку. Он сказал:

— Это лучшее, что ты можешь сделать, отец? Я думаю, что Бог разочарован в тебе.

После этого замечания удар пришелся Адаму в грудь, как и следующий. Когда мальчик выпятил грудь в еще большем неповиновении, Черный Ворон зарычал от усилившейся ярости, и его бледные щеки запылали. Он отвел руку назад и ударил сына по лицу.

— Енох! — в ужасе закричала Эстер — Остановись, я тебя умоляю!

Но просьб и причитаний было недостаточно, чтобы остановить праведный гнев Черного Ворона. Мальчишка должен был понести наказание за такое зло… за дьявола в душе, который так запятнал семью Блэков. Теперь Еноху никогда не добиться продвижения в церкви — он так и будет влачить жалкое существование, проповедуя шахтерам и пропойцам… если, конечно, те станут его слушать.

Викарий снова замахнулся. Удар по левой щеке заставил Адама отшатнуться назад, но он ухватился за край стола и не упал. Кожа снова издала свой низкий свист обещанной боли и вновь угодила Адаму в левую щеку. Когда Енох замахнулся для следующего удара, Эстер внезапно выскочила из угла и схватила его за запястье. Несколько секунд они ожесточенно боролись, а Адам наблюдал за ними, чувствуя вкус крови во рту. Затем его отец оттолкнул Эстер и повернулся к сыну, чтобы продолжить наказание, однако обнаружил, что пустой взгляд последнего совершенно лишен раскаяния или страха перед плетью. Рука Еноха задрожала. Он поднял ее для удара, но мальчик склонил свою уродливую вытянутую голову набок и холодно улыбнулся. Его зубы были окрашены кровью.

Черный Ворон попытался нанести удар… он хотел сделать это, но опустил руку и замер, тяжело дыша. Маленькая комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь треском огня в камине и тихими всхлипами Эстер в углу.

— Что сотворил Бог? — спросил он мальчика, его голос звучал хрипло, как у древнего старца.

Адам ответил вопросом на вопрос.

— А что сотворил ты?

Енох чуть не приподнял кожаный ремень еще раз, но его рука бессильно повисла по шву. Вся его ярость ушла, ничего не оставалось, кроме как отступить, повесить ремень обратно на крючок, помолиться с Библией в руках и подумать... Хотя нет, лучше не думать. Лучше просто молиться с Библией в руках и следовать слову Господа Бога туда, куда оно должно его привести.

Он смотрел в огонь и, казалось, видел там скачущие фигуры, которые насмехались не только над его авторитетом, но и над всей его жизнью.

— Дай мальчику… сахарный пирог, — равнодушно сказал он жене. Затем повернулся к Адаму и произнес, как и каждую ночь. — Съешь его с…

Что было дальше? Его разум был настолько искажен этими ужасными событиями, что попросту не позволял ему идти по проторенному пути.

Адам вытер рот тыльной стороной ладони и сплюнул на пол.

— Сам его ешь.

Затем мальчик пошел в свою маленькую комнатку с серыми стенами, задернул холщовую занавеску, отделявшую его мир от их мира, зажег свечу, лег на тюфяк, который был слишком коротким для его роста, и уставился на старые деревянные балки, которые утром должны были смениться потолком городской тюрьмы.

Этой ночью никто не пришел, чтобы присоединиться к нему в молитве. И за это он благодарил Бога.

Глава девятнадцатая

Послышался тихий звук полотна, скользящего по карнизу. Он был очень тих, но Адам мгновенно проснулся от него, выскользнув из неглубокой ямы сновидения. Прежде, чем он успел сесть или рассмотреть фигуру, приближающуюся к нему со свечой в подсвечнике, чья-то рука прижалась к его рту.

— Тшшшш, — прошипела его мать. — Не шуми. Твой отец совсем недавно заснул.

Она убрала руку. В скудном свете свечи Адам увидел, что на ней то же самое залатанное платье, в котором она была вечером. На плечи она набросила шерстяную шаль.

Сколько он спал? Наверное, время только перебралось за полночь: Адам думал, что ему удалось проспать совсем недолго — сначала его мучили мысли о предстоящей тюрьме, а затем он не мог заснуть из-за саднящей боли после побоев.

— Я хотела сама уложить тебя, — мягко пробормотала Эстер. — Но он и слышать об этом не хотел, поэтому я пришла не сразу. Не хотела гневить его еще сильнее.

— Который час? — спросил Адам.

— До восхода еще два часа. Клянусь, для меня это была самая долгая ночь. — Она нахмурилась и зашептала тише: — А теперь послушай меня внимательно: я принесу тебе сумку. В ней немного еды и денег. Я хочу, чтобы ты встал и собрал какую-нибудь теплую одежду. Только веди себя очень тихо, ладно?

— Собираться? Но зачем?

— Потому что ты едешь к своей тетушке Саре, — сказала она. — Пока ты будешь собираться, я схожу в амбар, чтобы запрячь Мэвис в повозку. Ты помнишь дорогу к тетушке Саре, верно?

Он неуверенно кивнул. Они бывали в гостях у тетушки Сары, хотя в последний раз выбирались к ней больше года назад.

— Но это почти сорок миль.

— Неважно. Главное, чтобы ты добрался туда. Очень важно, чтобы ты ушел. — Она осторожно дотронулась до одной из ран на его правой щеке. — Я не допущу, чтобы мой сын вынес еще большее наказание, чем то, что ему уже пришлось вытерпеть. Так что никакой тюрьмы и никаких колодок. И никакого судьи. А теперь вставай. Я принесу сумку.

— А как насчет отца?

— А что насчет него? — На этом вопросе голос Эстер сделался бесстрастным.

— Он разозлится еще больше.

— Я справлюсь с этим. А теперь вставай и собирайся.

Вскоре она внесла в комнату сумку и фонарь. Адам зажег собственную свечу и начал складывать одежду: теплые бриджи, две рубахи, чулки, пару перчаток… Так как он спал все в той же одежде, в которой подрался возле озера, он решил переодеть рубаху на ту, что не была испачкана кровью Дэви Килера. Он надел шерстяную шапку и коричневую куртку — октябрьское утро обещало быть прохладным. Выйдя из комнаты, он услышал, как его отец беспокойно заворочался во сне в пятнадцати футах от него и выкрикнул что-то вроде «Господи, помоги мне!». Голос Еноха напоминал хрип утопленника. Адам застыл на месте. Он знал, что Черный Ворон часто кричит во сне, сражаясь со своими собственными демонами, но лучше было подождать и не будить его. Адам подождал, пока Черный Ворон пробормочет еще несколько невнятных фраз. Затем он затих, и в глубине души Адама тоже что-то умолкло.

Он вышел в холодную темноту и последовал за светом свечи своей матери в маленький амбар викария.

— Помоги-ка мне, — попросила Эстер, у которой не получалось надеть сбрую старой кобыле Мэвис. Пока они работали, она давала сыну новые напутствия: — Не езжай через деревню. Лучше выбери маршрут, ведущий мимо фермы Фрейзера. Так будет дольше на две мили, но это более безопасный путь.

— Я не хочу оставлять тебя, — шмыгнул носом Адам. — Что будет, когда он узнает?

— Он узнает все скорее, чем ты думаешь, если ты сейчас же не отправишься в путь. Мне известно, какой хулиган этот Килер. Он научился этому у своего отца, да и Люси тоже, знаешь ли, не призовой павлин. Нет, я не позволю им упечь тебя в тюрьму и заключить в колодки, как преступника. Что бы ни случилось сегодня утром… я все вытерплю. Ну что, ты закончил?

— Да, мэм, — буркнул Адам.

— Хорошо. Тогда поднимайся и уходи скорее. Не дави на Мэвис слишком сильно, но и не давай ей спуску, пусть поддерживает не слишком быстрый, но все же хороший темп. Договорились?

Прежде, чем он забрался в повозку, Адам понял, что должен задать матери вопрос. Он не мог уехать, не услышав на него ответа.

— Скажи, а отец… он разве не любит меня?

Эстер опустила голову и некоторое время смотрела на разбросанное под ногами сено.

— Он не всегда был таким, — уклончиво ответила она. Голос ее звучал тихо и печально. — Много лет назад он был… совсем другим.

— Ты хочешь сказать, до моего рождения?

— Нет, я имею в виду, до того, как он начал истово верить в то, что Господь ненавидит собственное творение. До того, как он начал верить, что все люди, кроме него, будут уничтожены Божьим гневом. — Эстер подняла голову, ее губы покривились. — Если своими словами сейчас я обрекаю себя на вечные муки в аду, так тому и быть. Что до твоего вопроса… я не могу на него ответить. Поверь, я неоднократно задавалась им сама, и мне было нечего сказать себе. А теперь обними меня. Знай: я всегда буду любить тебя и, пока я живу и дышу, я не позволю, чтобы тебе причинили вред.

Она обняла сына, и слезы обожгли Адаму глаза. Однако он не пролил ни одной слезинки — с этим необходимо было подождать, потому что время было слишком дорого. Он поцеловал мать в щеку, забрался в повозку, взял вожжи и вывел Мэвис из амбара. Повозка заскрипела, колеса повернулись и, бросив последний взгляд на свою мать, державшую свечу, чтобы осветить ему путь, он сосредоточился на том, чтобы повернуть Мэвис налево и добраться до проселочной дороги, которая проходила мимо фермы Генри Фрейзера.

Весь день кобыла тянула Адама Блэка вперед по почтовой дороге в сторону города Лидс, где жили его тетушка Сара и ее муж Невилл. Адам несколько раз останавливался, чтобы дать Мэвис отдохнуть, а все остальное время старался поддерживать ровный темп. Дорога должна была занять не один день, не два и даже не три. Адам не знал, где будет ночевать сегодня, но решил разобраться с этим вопросом, когда совсем стемнеет, а он найдет для лошади достаточно воды и травы.

Под темным, затянутым тучами небом почтовая дорога была почти пустынна. Перед заходом бледного солнца мимо Адама проехало три повозки, двигающиеся в противоположном направлении. Больше он никого не встречал.

Вскоре после того, как свет померк, пошел дождь. В течение нескольких минут он превратился в ливень, обрушившийся на Адама и Мэвис, и оба быстро промокли. Адам искал место, куда можно было съехать с дороги и найти какое-нибудь укрытие. Дождь был таким сильным, что он едва видел на несколько ярдов вперед. Мэвис было не легче. В какой-то момент она протестующе заржала, повозка накренилась влево и съехала в канаву. Адам услышал тошнотворный хруст ломающегося заднего колеса. Повозка остановилась, и мальчик оказался пойман в ловушку непрекращающегося ливня.

Адам сидел, держа в руках поводья, вода лилась ему в лицо и капала с кончика подбородка. Он сиротливо ежился, понимая, что находится за много миль от дома, и совершенно не представлял, что ему делать. Выход у него был всего один: двигаться вперед.

Он спустился в грязь и проверил расколотое колесо. Это была настоящая катастрофа, починить его самостоятельно не было никакой возможности. Несколько минут Адам потратил на то, чтобы успокоить норовистую лошадь. Ноги Мэвис были в порядке, но из-за дождя она совершенно вымокла и замерзла. Адам натянул куртку на мокрую шею и сам задрожал от холода. Им с Мэвис обоим нужно было где-то переждать дождь.

Адам поплелся по дороге на юг, вглядываясь в темноту в поисках любого проблеска фонаря. Так он прошел милю или две, но никого не встретил. Ботинки увязали в грязи, ветер хлестал по избитому лицу. Адам подумал, что передвигается слишком медленно. С таким же успехом он мог бы идти по морскому дну. Вскоре он убедился, что впереди на много миль вокруг нет ни одной повозки, как нет и ни одной фермы, где можно было бы попросить помощи или хотя бы убежища от дождя.

Адам не знал, сколько времени еще шел и какое успел преодолеть расстояние, но вскоре справа от себя он заметил маленький огонек. Огонек двигался, поэтому Адам изменил направление и зашагал по болотистой равнине, где был риск увязнуть в трясине и не вылезти. Он вымок до нитки, ночной холод пробирал его до костей.

Внезапно свет погас. Но из мрака появились какие-то очертания, и вскоре Адам увидел ярко раскрашенные повозки, подобные тем, в которых передвигались цыгане, когда шли через Колквит.

Отблеск света снова привлек его внимание. Адам последовал за ним и вышел на большую палатку. Тот, кто держал фонарь, вошел внутрь. Адам приготовился ко всему, что могло произойти дальше, отвел в сторону полог палатки и вошел. Внутри шумно двигались темные фигуры: несколько лошадей, привязанных к столбам, с тюками сена и ведрами воды в пределах их досягаемости. Шторм действовал им на нервы, поэтому, когда ветер колыхал ткань палатки, животные фыркали, ржали и дергали за веревки.

— Успокойся, Куколка! Лоретта, следи за своими манерами и не заставляй своих друзей так нервничать! Эй, ты, Скряга! Что на тебя нашло?

В палатке звучал мужской голос, но он казался странно высоким, даже детским, и доносился прямо из-за группы нервничающих лошадей. Одновременно с тем вновь показался свет фонаря.

— Это всего лишь небольшой дождь, Фредерика! Давай же, устраивайся…

— Сэр? — позвал Адам. — Простите, сэр!

Фонарь мгновенно повернулся в его сторону.

— Кто здесь?

— Простите, сэр. Я пришел из…

— Не двигайся. Лошади пугливые. Стой, где стоишь, мы сами придем к тебе.

Мы? — мысленно переспросил Адам. Другого голоса он не слышал.

За светом фонаря появилась устрашающая фигура, двигающаяся прямо на него: это был огромный широкоплечий мужчина, примерно на два дюйма ниже шести футов. В желтом свете можно было разглядеть широкое лицо с толстым кривым носом, лысый череп над нахмуренным лбом, толстогубый рот и темные глаза, которые, казалось, таили в себе тот самый огонь проклятия, которое так искусно описывал Черный Ворон.

Большой человек резко остановился.

— Так-так, и кто тут у нас?

Снова раздался высокий детский голосок, но губы мужчины не шевелились. Ноги Адама затряслись от страха, но тут он увидел еще одну голову, выглядывающую из-за первой. Придя в себя, Адам увидел пару крошечных ручек, вцепившихся в мощные плечи. Губы на маленьком личике зашевелились и произнесли:

— У тебя ведь есть имя, не так ли?

Мальчику понадобилось несколько секунд на то, чтобы окончательно успокоиться. Он только сейчас понял, что на плечах большого мужчины висит шести- или семилетний малыш, и зрелище перестало быть таким пугающим.

— Эм… меня зовут Адам.

— Совсем юноша, — произнесла странная маленькая фигурка, обращаясь к мужчине. Затем малыш вновь посмотрел на Адама. — И что же ты делаешь на улице в такую погоду? И что, кстати, ты забыл в этой палатке?

— У моей повозки… сломалось колесо. Там, на дороге… наверное, милях в четырех отсюда. Мне нужна помощь.

— И правда нужна. Отпусти меня, Уинстон. — Команда была отдана негромко, но властно. Огромный Уинстон одной рукой снял маленького джентльмена со своей спины и поставил его на землю перед Адамом, который не понимал, кого опасается больше, великана или… как можно было назвать такую детскую фигурку? Он никогда не видел ничего подобного и понятия не имел, как называется такое существо.

— Мое имя Эмброуз Солсбери, — произнес маленький человек. При ближайшем рассмотрении Адам увидел, что его лицо изборождено морщинами, а кожа будто свободно свисала с костей. Миниатюрный джентльмен был одет в коричневый костюм, который, несомненно, был сшит для ребенка, но его рубашка с оборками была явно выбрана взрослым, чье чувство стиля выходило далеко за пределы детского восприятия. На голове у него была коричневая кожаная треуголка, мокрая от дождя. Пучки рыжевато-каштановых волос выглядывали из-за ушей. Подбородок пришлось сильно приподнять, чтобы серые глаза могли сфокусироваться на лице новоприбывшего.

— Боже, ну и дылда же ты! И лицо у тебя… длинное. — присвистнул Солсбери. — Так ты говоришь, твоя повозка сломалась? А куда ты направляешься? И откуда едешь?

— Еду в Лидс. Из деревни Колквит.

— В Лидс, — протянул Солсбери. — Путь неблизкий. — Он повернул голову, чтобы обратиться к Уинстону. — Надо же, из всех мест на земле он выбрал Колквит!

— Вы знаете эту деревню?

— В прошлом сезоне нас оттуда выгнали. Едва началось представление, как викарий набросился на нас, как бушующая лихорадка. Пришлось вернуть все до последнего шиллинга. Я с прискорбием полагаю, он до сих пор там, у него была кличка Черный Ворон.

— Представление? — переспросил Адам, решив не развивать тему своего отца. — Что за представление?

— Мы демонстрируем… людей, — последовал ответ. — Это мой передвижной сад диковинок. Собственно, он так и называется «Сад Наслаждений и Удовольствий Солсбери». У нас мужчины и женщины могут посмотреть на причуды природы… да хоть бы и на меня самого! И подивиться тому, какие чудеса населяют нашу землю.

— А в чем удовольствие?

— Как же! Насладиться собственной нормальностью, конечно. Когда мы приезжаем, люди бывают сначала встревожены, затем удивлены, а затем довольны. В свои дома они возвращаются с чувством, что у них все в порядке. Ах! А вот и наш друг Карло. Наслаждаешься непогодой, не так ли?

Адам заметил, что полог палатки открылся, и внутрь кто-то вошел, однако, обернувшись, он никого не увидел. Затем что-то размером с человека шевельнулось у самых ног Адама, и мальчик не смог сдержать тревожного вскрика и прыжка, чтобы скрыться от странного ползучего существа, спина которого была покрыта темной чешуей, а руки ноги были толщиной с деревянные колья.

Голова существа поворачивалась мучительно медленно. Адам был рад, что не мог ясно разглядеть его лицо, ему хватило блеска глубоко посаженных глаз на чешуйчатой коже.

— Прошу прошения, — произнес резкий хриплый голос, в котором отчетливо проступала боль. — Я не знал, что у нас новичок.

— Карло, повозка этого молодого человека сломалась на дороге, — объяснил Солсбери. — Его зовут Адам... как, ты сказал, твоя фамилия?

— Я... не говорил.

— Ну так можешь сказать сейчас.

— Адам…

Думай! — приказал он себе. Сердце бешено забилось.

— …Годли[33]. — Это было единственным, что он смог придумать.

— Рад познакомиться, — прохрипел Карло, лежа в грязи.

— Как и я, — склонил голову Солсбери. Раздался громовой раскат. — Хм, похоже, эта буря не стихнет какое-то время. Сегодня мы не будем заниматься починкой сломанных телег. — Он снова взглянул на благочестивого Адама. — Ты длинный и очень высокий. Сколько тебе лет? Семнадцать?

— Четырнадцать, — последовал ответ, прежде чем Адам успел подумать, стоило ли его давать.

— Черт! Четырнадцать? У тебя же еще вся жизнь впереди! — Маленькие глазки подозрительно прищурились. — Подумать только! И кто с тобой путешествует? Или твои родители отправили тебя одного в такую даль?

— Нет, сэр, я сам по себе.

Повисло молчание, нарушаемое недовольным фырканьем лошадей и барабанной дробью дождя по тенту. Затем Солсбери снова заговорил:

— И как же так получилось, что четырнадцатилетний мальчик едет в Лидс в такой ливень, да еще и один? Ты же ходячая наживка для разбойников.

Адам лихорадочно придумывал историю. Он все еще не хотел, чтобы о его связи с Черным Вороном узнали, потому что в этом случае на него могли затаить не причитающуюся ему обиду. Существо у его ног вяло пошевелилось, будто принимая более удобную позу, но Адам подумал, что такая поза вряд ли существовала для того, кто вынужден был пресмыкаться.

— Мой отец, — неуверенно начал Адам, не сводя глаз с чешуйчатого чудовища, — работал на шахте в Колквите. Там случился обвал, и он погиб. А моя мать… скончалась некоторое время назад. Теперь я направляюсь к своей тетке Саре.

— Понятно. Все-таки ужасная работа у этих шахтеров, но без них мы бы все замерзли до смерти зимой. Этот обвал давно случился?

— Недавно, сэр. Это было в прошлом месяце.

— Как ужасно. Соболезную твоей утрате. И ты точно не должен путешествовать в такую непогоду. Ты ужинал?

— Съел немного кукурузного хлеба и сосиску сегодня днем.

— Мы же можем придумать что-нибудь получше, не так ли, Карло?

— Намного лучше, — пробурчало чудовище.

— Тогда пошли! — распорядился Солсбери. — Найдем тебе одеяло и снимем с тебя эту мокрую одежду. Да, кстати, забыл представить. Мускулистого джентльмена, который, к сожалению, не может говорить, зовут Уинстон Идз, наш Прометей, а Карло Караник — наш Человек-Крокодил. Итак, идем?

— О, я… думаю, мне лучше вернуться в свою повозку, — пролепетал Адам, бросив еще один взгляд вниз.

— Чепуха! Пойдем, поужинаешь с нами, обсохнешь, познакомишься с остальными. Уверен, они тоже хотят с тобой познакомиться. — Когда Адам попытался возразить снова, крошечный человек поднял вверх руку, словно отрезая ему путь к отказу. — Я настаиваю, — сказал он. Тон его голоса не предполагал никаких возражений. Адам подумал, что Солсбери, возможно, и ростом с маленького ребенка, но в нем много силы и энергии… а также доброты. Адам к такому не привык. Возможно, именно поэтому — и, возможно, из любопытного желания узнать, какие странные цветы растут в саду Эмброуза Солсбери, — он кивнул в знак согласия.

— Вот и прекрасно! — Солсбери повернулся к Прометею и поднял руки вверх. — Уинстон! Подними меня!

Глава двадцатая

— Еще тушеного мяса?

— О… нет-нет, спасибо! — Адам доел вторую миску очень вкусного блюда из курицы, вареного картофеля, лука и перца и потянулся за кружкой, стоявшей перед ним. Он с удовольствием допил остатки горячего чая, который ему подали, и почувствовал долгожданное расслабление. Он сидел за длинным столом в одном из крытых фургонов, который служил обеденным залом для обитателей сада Эмброуза Солсбери. У женщины, которая принесла еду из кухни, была копна черных волос с седым завитком спереди. Ростом она была примерно пять футов четыре дюйма, а весила, по прикидкам Адама, фунтов триста, и ее тело по консистенции больше напоминало желе.

— Это миссис Лидия Перигольд, — представил ее Солсбери, сидевший на своем маленьком детском стульчике. — Наша балерина.

Муж миссис Перигольд Майрон был поваром труппы. Когда он вышел, чтобы поздороваться, Адам оторопел, потому что увидел перед собой шестифутовый ходячий скелет, с таким острым подбородком, что им можно было колоть дрова. Его почти лысый череп был покрыт светло-коричневыми волосками-опилками.

Рядом с Солсбери на высоком стуле сидела его жена Сесилия, которая в своем желтом платье с оборками казалась еще более миниатюрной, чем ее муж — даже с высоким белым кучерявым париком, украшавшим ее голову наподобие кособокой короны. Ее лицо напоминало сушеное яблоко, но на губах играла обворожительная улыбка.

За столом также сидел Прометей, который молча заглотил три миски тушеного мяса. Он ел так быстро, будто у него горел язык, а местная еда была единственным средством от ожогов.

К ужину присоединился еще один человек — пожилой мужчина среднего роста с длинными седыми волосами и белой бородой. Его представили как Бенджамина Форда, более известного в этом Саду как Клоун Джолли.

— Это не все наши артисты, но некоторые немного стесняются показываться перед новым человеком, — с улыбкой сказал Солсбери. — Я уверен, ты все понимаешь и не считаешь их грубиянами.

— Ни в коем случае, сэр. — Адам на самом деле был рад, что Человек-Крокодил, выйдя из палатки для лошадей, сказал, что хочет еще немного насладиться ливнем и грязевыми лужами, после чего убежал на своих похожих на колышки руках и ногах. Адам подумал, что так быстро мог бы двигаться разве что настоящий крокодил… хотя он мало смыслил в крокодилах: он видел их только на рисунках в школьных учебниках и вовсе не горел желанием встретить настоящего.

На Адаме все еще была промокшая одежда, однако в фургоне ему выдали одеяло в коричневую полоску, чтобы он не замерз во время ужина. Поедая свою порцию, он заметил, что Солсбери пристально наблюдает за ним, как это прежде делал Черный Ворон во время заучивания стихов Священного Писания. Мальчик не заострял на этом особого внимания, потому что на деле оказался куда голоднее, чем предполагал, а еда была очень вкусной.

Через некоторое время Солсбери сказал:

— Лидия, спасибо тебе за еще один замечательный праздник. Уинстон, ты не отведешь Сесилию обратно в наш фургон? И, пока будешь там, захвати, пожалуйста, мантию, которую носил Неро. Ты ее помнишь, она в багаже. А я пока хотел бы побеседовать с нашим гостем наедине.

Последнее замечание было адресовано Перигольдам и Бенджамину Форду. Они понимающе кивнули и вышли вместе с Прометеем, державшим на руках Сесилию, как маленького ребенка. Выходя, они впустили с улицы немного моросящего осеннего дождя и эхо громовых раскатов.

Пока Адам ждал, когда маленький человечек заговорит, Солсбери достал из кармана маленькую серебряную табакерку и втянул по щепотке табака в каждую ноздрю. Без треуголки его вьющиеся рыжевато-каштановые волосы стояли торчком. Адам заметил на голове Солсбери множество проплешин, через которые без труда можно было разглядеть его скальп.

Маленький человек предложил табакерку Адаму, но тот отрицательно покачал головой.

— Я начал нюхать табак в гораздо более раннем возрасте, чем ты, — усмехнулся Солсбери и добавил с озорной улыбкой: — Мне никогда не приходилось беспокоиться о том, что это повлияет на мой рост. — Он убрал табакерку. — Мне жаль твоего отца. Такая трагедия, но, к сожалению, с шахтерами такое случается. Когда, ты говоришь, произошел этот инцидент?

— Месяц назад.

— До пятнадцатого или после?

— До пятнадцатого, — решил сказать Адам.

Солсбери кивнул.

— Ужасная трагедия для столь молодого юноши — мальчика — остаться одному в такое суровое время. Мне сложно понять, что ты чувствуешь, ведь я своих отца и мать никогда не знал. Нас с Сесилией в лучшем случае всю жизнь называли гномами. К слову, если говорить о ней… расскажу тебе историю. Она родилась в Манчестере в богатой семье, занимавшейся пергаментным бизнесом. Два старших брата и младшая сестра — все были нормального роста. И, разумеется, Сесилия была проблемой, учитывая статус ее семьи. Поэтому ей дали немного денег и отправили в школу-интернат. Можешь вообразить, каково это было? Ей повезло, что она обладала исключительным талантом игры на скрипке — маленькой, специально сконструированной и чрезвычайно дорогой за счет своих размеров, но это стало частью нашего шоу. Она играет на скрипке, а я на почтовом рожке[34]… опять же, маленьком, чтобы мундштук мог поместиться мне в рот. Но у нас есть цель в жизни. Понимаешь?

— Да, сэр, — ответил Адам, хотя он не вполне понимал, о чем его спрашивают.

— Двадцать второго числа прошлого месяца, — продолжил Солсбери, — мы дали два концерта в Галлауэе. Это в четырех милях к востоку от Колквита. Там хорошо разработанная угольная шахта… ты, наверное, в курсе. А еще, если ты знаешь шахтеров, то знаешь и то, что о любом инциденте в пределах города или за его пределами обязательно будут судачить месяцами. Мы играли в шахтерских городках, где об обвалах могли говорить даже год спустя. Шахтеры любили поговорить об этом с нами после окончания представления. Им это нужно, потому что пока они молчат, на них лежит груз страха, что стены их собственной шахты могут рухнуть им на головы. И если рядом с ними оказывается гном с чутким ухом, они не брезгуют рассказывать мне об этом. Им проще говорить об этом мне, чем тем, с кем они работают днем и ночью, потому что они не хотят приумножать свой страх. И это ты еще не слышал, какие истории рассказывают женщины Сесилии и Лидии. Итак, что я хочу сказать тебе, Адам: я знаю, что ты лжешь мне о том, почему оказался застигнут непогодой сегодня. Потому что до пятнадцатого числа прошлого месяца никакого обвала в Колквите не было. Ставлю на это свое крошечное сердечко. Я прав?

Адам молчал.

— Входи, если хочешь, — сказал Солсбери, повернувшись к двери.

В тот же миг раздался легкий хлопок, и Адам понял, что кто-то тихонько заглядывал внутрь. Теперь, кто бы это ни был, он сбежал.

— На чем мы остановились? Ах да! Никакого обвала в Колквите не было.

Адам беспокойно заерзал на стуле. Чтобы потянуть время, он спросил:

— А кто здесь еще есть? Из… тех, которые стесняются.

— Попперс, Урсалина, Леди Индиго, Мистер Дабл и Человек-Статуя. Хотя Леди Индиго не столько застенчива, сколько занята самой собой. Но хватит тянуть время. Расскажи свою настоящую историю, пожалуйста.

Адам уставился в пол. Он мог бы просто встать и уйти, но куда ему податься? К повозке со сломанным колесом? Ему нужна была помощь, чтобы вытащить Мэвис из канавы и починить колесо.

Глубоко вздохнув, он заговорил:

— Я Адам Блэк, сын Еноха. Того самого, которого называют Черным Вороном.

Пока Адам рассказывал о событиях, которые привели его сюда, дверь открылась, и вошел Прометей, неся с собой пурпурную мантию с капюшоном. Солсбери велел здоровяку повесить ее на стул и жестом пригласил его сесть, затем сосредоточился на рассказе сына Черного Ворона.

Когда история была закончена, Солсбери снова потянулся к табакерке и взял еще две щепотки нюхательного табака, чихнул, вытер нос белым платком и склонил голову набок, глядя на Адама со слабой улыбкой.

— Видишь, было не так уж и страшно, верно? — спросил он. — Я имею в виду говорить правду. Скверная история вышла с сыном мэра. Но такое иногда происходит. Сейчас главный вопрос в следующем: куда ты собираешься податься?

— В Лидс, в дом моей тетушки Сары. И если вы поможете мне с повозкой, утром я отправлюсь в путь.

— Ты не слишком честолюбив, да, парень? — со значением ухмыльнулся Солсбери. — Спрошу по-другому: что ты хочешь делать со своей жизнью?

Адам был поражен странностью этого момента. Вот он сидит перед (как бы Солсбери сам назвал себя) гномом, уродцем, существом, которое, если верить Черному Ворону, поражено чудовищным грехом, и это существо спрашивает сына Еноха Блэка о том, что он собирается делать со своей жизнью. Задавал ли ему прежде кто-нибудь этот вопрос? Нет. Точно не отец. А мать? Тоже нет, потому что она боялась гнева своего мужа, который впал бы в неистовство, поняв, что не полностью контролирует каждый вздох своих домочадцев.

Адам потерял дар речи, осознавая все это.

— Позволь мне подтолкнуть твои размышления, — сказал маленький человечек, сидящий в высоком кресле. — Ты, наверное, думаешь, что, когда доберешься до дома своей тетки в Лидсе, все будет хорошо, не так ли? Если так думала твоя мать, то она, к сожалению, заблуждалась. О нет, не в действиях, а в убеждениях. То, что ты будешь находиться в сорока милях от Колквита, не отменит содеянного и не принесет удовлетворения родителям покалеченного мальчика. Да, твоя мать может некоторое время держать твое местонахождение в секрете. Но я смею предположить, что, как только о нем узнает твой отец, он тут же расскажет мэру и шерифу. А ты… ты все равно больше никогда не сможешь вернуться домой.

Солсбери позволил своей речи некоторое время повисеть в воздухе. Прометей издал рокочущий звук глубоко в горле, будто соглашаясь с тем, что только что сказал его хозяин-садовник.

— Еще вопрос, — продолжил Солсбери. — Ты действительно хочешь втянуть свою тетку и ее мужа в эту историю? Они ведь станут твоими сообщниками. Разве твоя мать думала об этом, когда отправляла тебя туда? Я полагаю, нет, она просто была в панике. Опять же, ее решение говорит о ее любви к тебе, но… я полагаю, ты несколько застрял меж двух огней.

— Меж двух огней? — переспросил Адам.

— Между прошлым и будущим. Между «здесь» и «там». Между сегодня и завтра. Для тебя что-нибудь из этого имеет смысл?

— Я… просто хочу найти себе место.

— И вправду, это важно. А какое место? Место, где можно спрятаться? Уйти от мира? И как долго ты собираешься скрываться? Ты мог бы, конечно, при желании затеряться в Лондоне, но я содрогаюсь от мысли о том, что там может с тобой случиться. Поэтому, полагаю, тебе нужно найти такое место, где ты мог бы спрятаться на виду у всех.

Речь Солсбери поразила Адама.

— Сэр? — непонимающе спросил он.

Солсбери некоторое время молчал, пока его маленькие темно-карие глаза изучающе глядели на мальчика. Затем он сказал:

— Не мог бы ты оказать мне небольшую услугу и надеть эту мантию?

Адам встал и выполнил просьбу. Пурпурная ткань мантии блестела. Она не была слишком тяжелой, рукава были достаточно длинными, а сама мантия доставала почти до пола. Правда пахла она, примерно как мистер Кимбро, явившийся пьяным в дом Еноха после смерти своей жены, но это не сильно тревожило Адама.

— Надень, пожалуйста, капюшон, — попросил Солсбери. — И отойди, пожалуйста, к стене, где свет не такой яркий.

Адам повиновался.

— Хм, — протянул Солсбери, постукивая себя по подбородку. Он посмотрел на Прометея. — Немного макияжа, чтобы подчеркнуть вытянутость лица и впадины на щеках, правильное освещение… Что думаешь? Мог бы он сыграть эту роль?

Прометей не торопился с ответом, оглядывая Адама с ног до головы. Наконец он издал что-то похожее на утвердительное ворчание и одновременно с этим стукнул кулаком по столу так сильно, что звук напомнил пушечный выстрел.

— Одну минутку! — Адам сбросил мантию, внезапно почувствовав себя в ней слишком тесно. — Какую еще роль?

— Наши пути с дорогим Неро разошлись после выступления в Кларкстоне. Пьянство в конце концов взяло над ним верх, а я не потерплю, чтобы кто-то плевал на мои непреложные правила.

— Какие правила?

— Шоу, — с едва заметной улыбкой возвестил Солсбери, — должно продолжаться.

— А я — должен идти дальше, в Лидс, — буркнул Адам.

— Молодой человек, у тебя, что, уши не прочищены? Полагаю, в них залилась дождевая вода. Законники найдут тебя в Лидсе, и твоя тетка со своим мужем также будут привлечены к ответственности. Я пытаюсь сказать тебе, что самое безопасное место для тебя сейчас — мой Сад с его талантливыми цветами.

— Я не…

Урод, — чуть было не выпалил Адам, но быстро прикусил язык.

— … не балаганщик, — закончил он.

— Послушай меня. Наш Неро — в миру Том Хэрриот — работал здесь в качестве… я полагаю, ты мог бы назвать его ведущим. Наш церемониймейстер, если угодно. Его работа заключалась в том, чтобы подготовить правильную почву. Чтобы представлять персонажей и, скажем так, намазывать немного джема на хлеб.

— Сэр?

— Он должен был информировать и интриговать, — продолжал Солсбери. — Наполнять воздух ароматом неизвестности. Разумеется, речь была заучена, потому что писал ее я сам. У меня был сценарий. Однажды запомнив текст, можно было добавлять к нему все, что заблагорассудится для эффекта нашего представления. Том взял на себя роль Неро. Он был довольно надменным персонажем, царственно передвигавшимся по сцене. Иногда он брал с собой потрепанную старую скрипку, на которой никогда не играл, а только пощипывал струны. Эта мантия была его костюмом, и она тебе идеально подходит. Ты так не думаешь? — Последний вопрос был адресован Прометею, который снова издал хриплый горловой звук одобрения.

— Нет, я… я не могу, — покачал головой Адам. — Мне нужно к тетушке…

— Нет, ты был бы не Неро. Нужен какой-то другой персонаж. Можно поработать над этим. Дело в том, что нам очень нужен церемониймейстер. Я рассматривал Бенджамина на эту роль, но у него слишком важная роль Клоуна Джолли. И, между нами, у него не настолько хорошая память. А вот ты… у тебя и вид, и способности подходящие.

— Что это значит?

— Не обижайся, просто ты… интересный. Другой. Ты мог бы быть очень полезен нам. А еще… ты бы зарабатывал деньги, и тебе не пришлось бы беспокоиться о еде или жилье. Более того, тебе не пришлось бы беспокоиться о неприятном будущем, зависящем от милости судьи.

— Я пришел сюда только за помощью с моей телегой, — сказал Адам. — А не для того, чтобы быть частью вашего представления.

— Я понимаю, но такова жизнь, верно? На жизненном пути встречаются развилки, на которых можно свернуть туда или сюда. Они иногда приводят нас в неожиданные места. Теперь позволь мне пояснить свою мысль: мы поможем тебе отремонтировать телегу утром, если она вообще поддается ремонту. Взамен я попрошу тебя об услуге. Вероятно, мы пробудем здесь весь завтрашний день, а возможно, и весь следующий из-за погоды и грязных дорог. За это время я могу помочь тебе выучить сценарий. И позволь я представлю тебя в качестве нашего церемониймейстера на следующем представлении. Одно или два шоу, максимум три — в зависимости от того, как тебя примет аудитория. Мы посовещались и решили, что мне не очень хорошо быть ведущим. — Взгляд Солсбери оторвался от лица Адама и снова устремился к двери фургона. — Ну что же вы, войдите и познакомьтесь с ним. Он не кусается!

Он не успел договорить — дверь снова захлопнулась.

— Ты знаешь, кто это был, — обратился Солсбери к Прометею, который издал хрипловатый смешок и улыбнулся.

— Ну, что скажешь? — Этот вопрос был задан Адаму.

— Я не знаю.

— Можешь спать прямо здесь. У меня в фургоне есть дополнительная койка. Пожалуйста, примерь мантию еще раз.

Адам повиновался и встал у стены, где свет был не таким ярким.

Солсбери критически изучил его.

— Нет, это точно не персонаж Неро, — сказал он, и его маленькие глазки изучающе сузились. — Но это удивительный персонаж. Кто-то, кто может подготовить аудиторию к тому, что они увидят. Он сможет разжечь любопытство и воображение. Кто-то… с темной стороны мира. Мира, в который побоялись бы войти всевозможные викарии и святые. И да, я знаю, как его назвать, — кивнул он, соглашаясь с собой. — Твое имя будет Доминус. Как тебе такое?

Адам только пожал плечами.

Глава двадцать первая

Под свинцовым небом и моросящим холодным дождем Адаму помогали молчаливый Прометей и угрюмый человек, игравший роль Клоуна Джолли. Они вытащили фыркающую и крайне возмущенную Мэвис из канавы, но колесо, которое они с собой принесли, не подходило для сломанной повозки Адама. Они привязали Мэвис к «фургону-буксиру», забрали сумку с одеждой и пожитками Адама и направились обратно в лагерь. По дороге Джолли сделал неправдоподобное заявление, что в следующем городке, где им предстояло выступать — в Халлсуорте, в шести милях к югу, — они найдут подходящее колесо и вернутся для ремонта. В конце концов, повозка Адама не должна была никуда деться в ближайшее время.

Когда Солсбери читал вслух сценарий при свете лампы, Адам использовал свои навыки запоминания, которым научился, когда отец заставлял его читать наизусть отрывки из Священного Писания. Солсбери и Сесилия выступали в качестве аудитории.

Адам познакомился с остальными за завтраком.

Пухлый рыжеволосый Попперс воздержался от демонстрации своего таланта — он умел вываливать свои выпуклые глаза из орбит одним только внутренним давлением. Упоминание об этом умении воскресило в памяти Адама страшную драку с Дэви Килером.

Человеком-Статуей оказался утонченный и образованный пожилой джентльмен, который жил в Саду Эмброуза Солсбери из-за своей сухой, потрескавшейся и покрытой грубой коркой кожи. В представлении он принимал различные позы и замирал, как статуя, пока Сесилия играла на скрипке.

Леди Индиго — высокая импозантная дама лет пятидесяти — держалась, как королевская особа и почти не разговаривала с другими. В представлении она читала стихи и пела песни, и это бы никого толком не привлекло, если б ее кожа не была бледно-голубого цвета, а причудливо уложенные волосы не были серебристо-белыми с голубоватым отливом. Ее яростные синие глаза при взгляде на зрителей были гипнотическими, и никто не сомневался, что она умеет метать ими молнии, хотя такого таланта она была лишена.

Мистер Дабл был знаменит тем, что из его правого бока росла дополнительная рука, а из левого бедра — маленькая тонкая нога со ступней, которую он показывал через разрез в брюках. Этой маленькой ногой он запросто мог ударить по мячу, что и продемонстрировал Адаму при знакомстве, и это напрочь отбило мальчику аппетит.

Прометей, из рассказа Солсбери, был не только главным силачом в представлении, но и глотателем огня и происходил из целого рода глотателей огня. Он мог плеваться огненными шарами изо рта так же легко, как ребенок слюной. Еще одним его номером было поднять любого человека из зала у себя над головой.

Человек-Крокодил держался особняком. Адам видел, как он счастливо ползал по лужам в черной грязи и в какой-то момент устроился в одной из них, и только его чешуйчатая спина и морда показывались над трясиной. Маленький распорядитель шоу рассказал, что Карло родом из Речи Посполитой. Из-за болезненных чешуек он не мог носить обычную одежду, поэтому испытывал отвращение к зимнему сезону. Лидия, швея труппы, сшила для него специальные бриджи, подбитые заячьим мехом. Обедневшие родители Карло подпилили ему зубы еще в детстве и сами вывели его на улицу на потеху зрителям. У него было две сестры — обе совершенно нормальные. Адам слегка побаивался Человека-Крокодила, но Солсбери заверил, что Карло довольно кроткий парень, особенно когда ему время от времени дают жареного цыпленка. А еще он был превосходным пловцом.

Местная прима-балерина Лидия, несмотря на свое тучное тело, была довольно подвижной, а ходячий скелет Майрон мог втягивать живот так сильно, что очертания его органов брюшной полости становились видны. Он также был талантливым акробатом.

— В нашей труппе есть еще одна артистка, но, похоже, она избегает тебя, — сообщил Солсбери. — Ее зовут Урсалина.

Он вдохнул еще две щепотки нюхательного табака и лукаво улыбнулся.

— «Она родилась при загадочных обстоятельствах в диком лесу, откуда никогда не возвращаются люди. Рожденная дикой, дикой она и осталась. Зверь в ней иногда отдыхает, но никогда не засыпает по-настоящему. Смотрите с восхищением на то, кем она стала за свою недолгую жизнь. Но остерегайтесь ее свирепости, ибо в ней скрыта сила дикой природы, недоступная пониманию обычных людей. Трепещите перед ней!» — Его улыбка угасла. — Так написано в сценарии. А на самом деле она родилась в Портсмуте, в семье сапожника.

— Она… уродлива? — спросил Адам, вспомнив наставление «трепещите».

— Вовсе нет. К тому же красота и уродство — только в глазах смотрящего, не так ли? — Солсбери опустил свою миниатюрную ручку на рукопись в желтом переплете. — Это — всего лишь рамка, в которой ты будешь рисовать картины для зрителей. Я ожидаю, что ты правильно подготовишь публику. Это означает, — продолжил он, заметив недоумение на лице Адама, — создать атмосферу предвкушения, наполнить воздух духом странности, таинственности и фантастики. Запомни сценарий, но не позволяй ему управлять тобой. И вот еще что: ты можешь представлять моих людей, как пожелаешь, добавляя к сценарию все, что тебе заблагорассудится, но никогда — слышишь? — никогда не унижай их. Они — мы — заслуживаем уважения. Ты это понимаешь?

— Да, но я не думаю, что смогу это сделать.

— А я думаю, сможешь. Покажи себя один раз. — Солсбери сделал паузу, изучая нерешительность на лице Адама. — Позволь себе раскрыться, — убеждал он.

Четыре ночи спустя ровно в семь часов Эмброуз Солсбери вышел на маленькую передвижную сцену, установленную на поле фермера Халлсуорта, и при свете масляных ламп поприветствовал пятьдесят шесть зрителей, каждый из которых заплатил по два шиллинга за посещение выступления. Зрители сидели на жестких деревянных скамьях и в течение двух часов созерцали Сад Солсбери.

Сначала он и Сесилия сыграли дуэт на скрипке и почтовом рожке, затем каждый сыграл сольный номер, и когда последние ноты скрипки Сесилии затихли над головами шахтеров с ввалившимися глазами, их жен и детей, карлик в своем темно-синем костюмчике вышел в свет, чтобы представить церемониймейстера этого вечера.

— Отцы, матери и дети! Приготовьтесь, — произнес Солсбери своим детским голоском. — Если кто-то из вас слаб духом, хотя я в этом сомневаюсь, сейчас самое время уйти и вернуть ваши деньги. — Он подождал всего пару секунд. — Нет? Тогда мы с вами движемся дальше, и я попрошу вас набраться мужества, ибо сейчас из своей пещеры к вам выберется существо не от мира сего. На него страшно смотреть, но он станет вашим проводником и покажет вам нечто еще более завораживающее. Мои друзья, вы соль этой земли. Я представляю вам нашего призрака в плаще, хранителя ключей между нашим миром и царством теней… Доминуса!

В этот момент сильные руки Прометея вытолкнули на сцену застывшего от страха Адама в длинной пурпурной мантии с капюшоном. Его лицо было вымазано бледным гримом, из-за которого оно походило на маску мертвеца.

Адам оказался прямо перед зрителями в свете ламп. Он опустил глаза. Его била дрожь? Совсем немного. Так много глаз было устремлено на него. Они наблюдали… ожидали от него чего-то.

— Продолжайте, господин! — торжественно выкрикнул Солсбери. — Просветите их!

Немного запинаясь, Адам начал рассказывать о Прометее, рожденном от нечестивого союза женщины и мандрагоры в диком валлийском лесу. Он был проклят и лишен голоса, потому что тайны мира драконов должны быть сокрыты от людей.

— Но Прометей был отмечен даром… или же снова проклят. Из его рта извергаются огненные шары, которые…

На этом моменте Адам решился поднять взгляд, и все изменилось.

Люди смотрели на него так, словно он держал их жизни в своих длиннопалых руках. Он видел, как несколько женщин откинулись назад, лишившись чувств, другие прикрывали глаза детям, а большинство мужественных шахтеров, ежедневно сталкивающихся со смертельной опасностью, глядели на него, как на истинное создание из другого мира. Будто Адам выполз из самой темной пещеры их воображения. Их лица были напряжены, челюсти сжаты, а глаза блестели в свете ламп.

В это мгновение Адам все понял.

И ведь Черный Ворон тоже знал это, только не стал объяснять это своему сыну. Страх управлял миром. Через страх можно было контролировать кого угодно. В чем состояло его церковное послание? Бойся Бога. Бойся смерти. Бойся трагедий любой природы. Бойся предательства. Бойся болезней. Бойся травм. Бойся острых когтей возраста. Бойтесь самой жизни со всем ее разнообразием бед и ненастий. Черный Ворон проповедовал безудержный и неприкрытый страх. И вот теперь его сын оказался в центре внимания и делал то же самое.

Он понял… и ему это понравилось.

Адам поднял голову и оглядел аудиторию. Сила чужого страха питала его. Он поднял руки, чтобы визуально казаться еще больше. Позади него, на раскрашенной задней панели росла его тень, похожая на огромного паука. Некоторые зрители отклонились подальше. Адам отбросил собственный страх в сторону и вспомнил все уловки, которые использовал Черный Ворон, находясь за кафедрой: указующий перст, подъемы и спады голоса, холодный взгляд и звериный оскал — все, чтобы как можно лучше объяснить своей пастве, что без пастыря им никогда не спастись.

Итак, Адам Блэк стал сыном своего отца.

Он отдал должное сценарию: в нем действительно можно было изменять и приукрашивать детали, используя воображение. А у Адама благодаря ремню и Библии было хорошее воображение.

Вышел Прометей, чтобы выпустить огненные шары. Вышел Ходячий Скелет, чтобы снять рубашку с оборками и показать людям свои кости и внутренности сквозь тонкую вуаль плоти. Вышла синекожая Леди Индиго, прохаживающаяся по сцене со стихами так, будто она была королевой мира, а остальные — ее слугами. Выполз Человек-Крокодил, от вида которого несколько женщин упало в обморок, а другие выбежали со своими детьми из палатки. Следом на сцену выпрыгнул Клоун Джолли, чтобы поднять людям настроение, а за ним появилась Принцесса балета Лидия, которая заставила нескольких женщин лишиться чувств от ужаса. Сцена дрожала от ее пируэтов, а следом вышла та, кого Адам еще не видел, потому что она — как и говорил Солсбери — ужасно стеснялась новичков.

Адам начал со сценария.

— Она родилась при загадочных обстоятельствах в диком лесу, откуда никогда не возвращаются люди. Рожденная дикой, дикой она и осталась. Зверь в ней иногда отдыхает, но никогда не засыпает по-настоящему. — Но дальше он изменил текст: — Взгляните на нее, если осмелитесь сойти с пути Божьего и заблудиться в пустыне сатаны. Я представляю вам... Урсалину!

Он не знал, в чем заключается талант Урсалины, но он нашел, чем зацепить публику, чтобы та не сорвалась у него с крючка.

Прошло несколько секунд, в течение которых на сцене ничего не происходило, а затем справа появилась фигура.

Она была худощавой, небольшого роста, в коричневом пальто с простым капюшоном из мешковины. Ничего не говоря, она протянула руки в белых перчатках, чтобы снять капюшон, и оказалась на свету и под пристальными взглядами.

Урсалина была молодой девушкой, Адам решил, что ей шестнадцать или семнадцать лет. У нее была густая грива светлых волос, зачесанная назад, резкие тонкие черты лица… если можно было сбросить со счетов светлые волосы, которые покрывали ее лицо от подбородка до лба. Урсалина продолжала смотреть на публику и молча сняла перчатки, чтобы показать светлые волосы на тыльной стороне ладоней, а затем сняла пальто. Под ним было розовое платье, украшенное бледно-желтыми лентами, с дерзким и возмутительно низким вырезом, открывающим белокурый лес на ее груди. Волосы покрывали все ее тело от лодыжек до ушей.

Она заговорила спокойным голосом:

— Я Урсалина, рожденная от женщины и животного. Не бойтесь, — сказала она женщинам, которые вцепились в своих мужчин, как будто злые ветры могли выдуть их из палатки. — Я горжусь тем, что живу между мирами. Горжусь тем, что вижу в отражении не только человека, но и зверя, потому что я вижу в два раза больше. — Она положила свои светловолосые руки на бедра и оглядела зрителей. Адам, как зачарованный, наблюдал за тем, как мастерски она овладела вниманием зрителей. — Вы можете считать меня отвратительной, — сказала она. — Вы можете считать меня проклятой Богом, но вот что я скажу вам: поскольку Бог ведет нас таинственными путями, Он создал меня своей волей, как вас или ваших детей. Должны ли мы подвергнуть сомнению эту волю, увидев кого-то из людей, которые выступали перед вами сегодня?

Она сделала паузу, чтобы ее слова хорошенько усвоились. Адам знал, что это, должно быть, речь из сценария Солсбери, но девушка произносила ее так, будто она действительно шла от сердца.

— Я Урсалина, — повторила она. Ее подбородок был приподнят, темные глаза сияли в свете лампы. — Не проклята, — гордо возвестила она, — но благословенна волей Божьей.

С этими словами она снова запахнула пальто и ушла со сцены в тот момент, когда Джолли снова оказался в свете ламп, чтобы устроить глупое безумное веселье.

Шоу продолжалось.

Когда последние зрители разошлись, и лампы были приглушены, Солсбери посмотрел на Адама сверху вниз со своего места на плечах Прометея.

— Ты хорошо поработал, — сказал маленький мастер-садовник. — Вначале немного грубовато, но все необработанные камни должны быть отполированы, прежде чем засияют. Послушай меня, молодой человек: ты хорошо подходишь на эту роль. Так думают все артисты. Как ты себя чувствуешь?

Могущественным, — хотел сказать Адам, но вместо этого неопределенно пожал плечами.

— Наверное… хорошо…

— Тогда ты окажешь мне услугу, выступив в роли Доминуса на еще одном шоу?

Сын Черного Ворона посмотрел в маленькие и умные глаза Солсбери. Никаких слов не требовалось.

Вскоре повозка Адама была отремонтирована, Мэвис была готова к путешествию, и отправилась в него в составе бродячего карнавала.

Октябрьский дождь постепенно перерастал в ноябрьский мороз, а затем и в декабрьский снег. Адаму исполнилось пятнадцать лет на шоу в портовом городке Флитвуд. Какое-то время он продолжал убеждать себя, что лишь временно задержался на пути к дому тетушки Сары, но вскоре перестал обманываться. «Сад Наслаждений и Удовольствий Солсбери» перемещался из города в город, где труд был тяжелым и опасным, зарплата низкой, а развлечения редкими. Люди стекались на представление, чтобы потратить свои два шиллинга на зрелища, одновременно причудливые и в то же время утешительные, потому что они могли вернуться домой и — как Солсбери и говорил — вздохнуть с облегчением при виде собственного отражения в зеркале.

Не все города приветствовали это странное явление. Хотя горожане могли жаждать чего-то подобного, иногда навстречу карнавалу выходил местный шериф или викарий и взывал к честной морали, призывая положить конец представлению еще до того, как Доминус начинал свой рассказ. Но, как и говорил Солсбери, шоу должно продолжаться, поэтому труппа не отчаивалась. Было много городов, где викарий мог бы отправить всех на раннюю встречу с Господом за это представление, но местный шериф желал получить удовольствие и, выпив пинту-другую эля, приходил в первые ряды.

Время шло.

Адам Блэк нашел место, где он был нужен и важен. И по-настоящему силен.

Человек-Крокодил все еще вызывал у него дрожь, хотя он рассказывал множество историй о колдовстве, приведениях и прочих загадках своей родной страны. Адам замечал, что здесь Карло любят и ценят… правда не всегда понимают, что он говорит.

Выступления Адама в роли Доминуса со временем становились более интересными и зловещими, а сам он перестал так нервничать перед представлениями и чувствовал себя счастливым. Он давал зрителям то, чего они хотели и за что заплатили: леденящий ужас, будоражащий воображение. Он становился Доминусом так же легко, как Джолли жонглировал тремя подковами.

И все же был в этой панораме один элемент, который начал беспокоить сына Черного Ворона. Он начал испытывать влечение к очень хорошенькой семнадцатилетней Сьюзен Ярроу, которую на сцене называли Урсалина.

Глава двадцать вторая

Когда это началось?

Адам подозревал, что это началось с самого начала, когда Сьюзен вышла на сцену в день рождения Доминуса и продемонстрировала свое тело публике. С тех самых пор она не выходила у него из головы. Ему казалось, что и она может думать о нем так же часто, и в этой мысли его укрепляло то, что при его появлении девушка всегда убегала, словно дикая лань, и скрывалась в фургоне, который она делила с Леди Индиго.

Вся эта ситуация встревожила сына Черного Ворона. Он ничего толком не знал о девушках. В школе девушки смеялись над ним и избегали его. То, что он был сыном викария, выделяло его из толпы, но привлекало к нему далеко не то внимание, какое он хотел получать. Поэтому сейчас Адам был встревожен. Он будто подобрался к перекрестку, на котором не было указателя, и ему приходилось выбирать дорогу вслепую. Так как же ее выбрать?..

Эта ситуация волновала Адама еще по одной причине. Как бы Солсбери ни описывал свой Сад, этот конкретный цветок — Сьюзен Ярроу — был и прекрасен, и уродлив. Да, про себя Адам произносил это слово. Уродка. Он понимал, что, выступая на этих представлениях, он и сам становится частью Сада Солсбери, однако уродство Сьюзен было другим. Адам и сам не понимал, почему мысли об этой причудливой девушке воспламеняют его по ночам. Ворочаясь в попытках уснуть, он не мог игнорировать свое возбуждение и старался быть аккуратным с простыней, лежавшей на его кровати в маленьком фургоне садовника.

Все могло бы остаться без изменений, если б не инцидент на представлении в медедобывающем городке Норт-Молтон. На этом представлении холодной зимней ночью, как только Урсалина вышла на сцену, в палатку ворвалась группа женщин, дующих в почтовые рожки, а возглавлял их разгневанный викарий, размахивающий Библией, словно мечом Страшного Суда. Следом показались несколько мужчин — очевидно, викарий провел с ними беседу в своей церкви. Разъяренные люди выкрикивали библейские стихи и били в барабаны. В ответ на них набросились грубые шахтеры, которым не понравилось, что кто-то смеет прерывать их развлечение. В одно мгновение все обратилось в хаос из летящих кулаков и толкающихся тел. Сьюзен растерянно застыла посреди суматохи, и Адам вместе с Солсбери бросились к ней, чтобы защитить ее от возможных травм. Вслед за ними на помощь девушке пришли Джолли и Прометей.

Из всех возможных живых щитов Сьюзен выбрала сына Черного Ворона: она стала за ним и прижалась к его спине, выглядывая через его левое плечо. Суматоха постепенно переросла в настоящую драку, а в ход в качестве оружия пошли зрительские скамьи.

— Прочь! Прочь! — закричал Солсбери. Ни Доминуса, ни Урсалину не пришлось уговаривать. Они ушли, пропустив окончание драки: всех разогнал выбравшийся на сцену Человек-Крокодил, и при виде его люди в страхе бросились вон из палатки.

— Ты в порядке? — спросил Адам девушку.

— Да, — ответила она, широко распахнув большие карие глаза на светловолосом лице. — А ты?

Скорее всего, с этого момента все началось по-настоящему.

Сьюзен больше не избегала его. Наоборот, она старалась как можно чаще находиться там же, где и он. Она говорила с ним, желала ему доброго утра и доброго вечера своим настоящим голосом, отличающимся от голоса Урсалины. Он тоже отвечал ей в своей настоящей манере, контрастирующей с манерой выступлений Доминуса. Он слушал ее смех, когда она наблюдала за пьяными репетициями Джолли; наблюдал за ней, когда она шла по краю заснеженного леса, и задавался вопросом, сбежит ли она, как дикое животное, или останется.

Однажды он наткнулся на нее, когда Лидия Перигольд расчесывала волосы, покрывающие ее спину. Он постарался вести себя, как джентльмен, и не подглядывать, однако Урсалина возбуждала его, и ему хотелось остаться и посмотреть.

У нее был свой неповторимый аромат, будоражащий Адама. Так сложно было избавиться от его призрака! Адам помнил, как почувствовал его от пальто Урсалины в тот самый вечер, в Норт-Молотоне. Это был одновременно сладкий женский аромат и мускусный запах животного. Адам чувствовал его каждый раз, когда она невзначай оказывалась рядом, и с трудом боролся со своим возбуждением.

Апрель постепенно перешел в май. Адам все плотнее срастался с ролью Доминуса на сцене. В какой-то момент он начал замечать, что и сам старается как можно чаще оказываться в поле зрения Сьюзен. Карнавал частенько двигался лугами и лесами, избегая деревень, и Адам старался останавливаться так, чтобы быть ближе к девушке. Они общались: разговаривали о своих прошлых жизнях, делились своим опытом общения с миром, которого у них обоих было немного. В какой-то момент ее покрытая шерстью рука нашла его руку и переплела свои пальцы с его. Адам не стал отстраняться.

Думал ли он за это время о своих матери и отце или о своей несостоявшейся поездке в Лидс? О матери — да, думал. Он беспокоился о том, что произошло с ней после того, как выяснилось, что именно она помогла Адаму бежать и скрыться от так называемого правосудия. Об отце он почти не думал: мысли возвращались к нему только в те моменты, когда он размышлял, насколько он прогневался на Эстер после того, как узнал правду. О Лидсе он и вовсе забыл.

Одним солнечным днем в середине мая, когда караван остановился на окраине деревни Уитби на вересковых пустошах Норт-Йорка, Адам и Сьюзен, прогуливаясь по покрытым пурпурными цветами холмам, увидели в полумиле от себя покосившуюся крышу давно заброшенного амбара. Они поняли друг друга без слов.

Голуби зашевелились в стропилах. Остатки фермерского сена трещали под ногами.

— Меня никогда раньше не целовали, — сказала Сьюзен. — Ты бы хотел поцеловать меня?

Он хотел и сделал это.

Это был подходящий момент: оба чувствовали это во взглядах друг друга, в долгих прогулках и жарких прикосновениях рук. Возможно, под бдительным присмотром Эмброуза Солсбери этого бы никогда не произошло, но карлика здесь не было, и Сьюзен раскрыла свои объятия, чтобы привлечь Адама.

Руки действовали неловко и неуверенно, пока он пытался расстегнуть ее платье. Но вскоре его бледное тело коснулось ее теплой шерсти. Стесненная и сконфуженная, Сьюзен не сразу решилась обнажить свою грудь — два меховых холмика с застенчиво выглядывающими сосками. Оба были возбуждены до предела и сошлись в жарких объятьях, забыв о неловкости и волнении. Это был их первый опыт, поэтому длился он совсем недолго. Когда Адам повернулся и лег спиной на сено, Сьюзен обвилась вокруг него, и они замерли, тяжело дыша. Сердце Адама бешено заколотилось, а затуманенный взгляд остановился на воркующих в стропилах голубях.

Они не говорили об этом, но оба прекрасно понимали, что такие встречи должны оставаться тайной для всех остальных. В противном случае строгий Солсбери позаботится о том, чтобы они больше никогда не оставались наедине.

Время шло. Май постепенно перетек в июнь, затем в июль. Несколько раз Адам и Сьюзен улучали момент и выбирались на долгие прогулки, в конечном итоге приводившие их к заброшенному дому или уединенной поляне. Если Солсбери или кто-то из труппы что-то подозревал, то никто не выносил это на всеобщее обсуждение.

Однажды после вечернего представления в середине августа в деревне Чешем в двадцати милях к северо-западу от Лондона Адам вышел из шатра, одетый в свой костюм Доминуа, и столкнулся с фигурой, выскользнувшей перед ним из глубокой темноты.

— Простите меня, — произнес мужчина. У него был такой изысканный акцент, какого Адам никогда прежде не слышал. — Можно вас на пару слов?

Изо рта мужчины выглядывала черная глиняная трубка размером с кулак. В свете висящего рядом фонаря Адам смог разглядеть точеное лицо с волевым подбородком под коричневой треуголкой. Одежда мужчины была того же цвета. Пышные оборки его белой рубашки были оторочены бледно-голубым. По прикидкам Адама, ему было около пятидесяти лет.

— Занимательное было представление, — сказал мужчина, прежде чем Адам успел ответить. — У вас есть другое имя? Кроме Доминуса.

— Я собирался на ужин, — нехотя ответил Адам. — Я рад, что вы насладились представлением, но если вы извините меня, я бы…

— Меня зовут Гэвин Флей. Я из Лондона. — В воздух поднялось ароматное облачко дыма. — Я проезжал мимо по делам и случайно увидел ваше представление. Оно стоило своих денег.

— Спасибо, сэр. Я ценю ваш комплимент, но теперь, если вы не…

— Вы когда-нибудь бывали в Лондоне, молодой человек?

— Что? Нет. Сэр, представление окончено.

— Не думаю. — Мужчина издал легкий смешок, и благодаря акценту даже он звучал утонченно. — Я полагаю, что для вас… представление только начинается. Сколько вам лет?

Почему он спрашивает? — нервно подумал Адам, но вслух сказал:

— Пятнадцать.

— Ах! Вы очень высокий для своего возраста. Я предположил бы, что вам не меньше восемнадцати. Но пятнадцать… на самом деле это даже лучше.

— Лучше для чего?

— Для моих интересов. — Флей потянул за трубку и выпустил еще одно маленькое облачко, проплывшее мимо лица Адама. — Я хорошо плачу, а мой опыт бесценен. Вы относитесь к тому типу людей, которому я очень импонирую.

— Что же это за тип людей, сэр?

Флей слегка наклонился вперед. В его серьезных глазах заплясали отблески фонаря.

— Другой, — загадочно произнес он. — Заметный, если говорить о ваших, скажем так, физических характеристиках. Да, пятнадцать лет — это даже лучше. Могу я спросить, ваши родители здесь, поблизости?

— Я сам по себе, сэр, и я не понимаю, к чему вы клоните. Позвольте мне пройти, потому что мне пора на ужин.

— О, конечно. Но, пожалуйста, возьмите это. — Мужчина достал из кармана маленькую карточку и сунул ее в руку Адама. — Здесь мой лондонский адрес. Когда это шоу вам надоест — а это со временем обязательно произойдет, — вспомните эту встречу. А до той поры сохраните мою визитку и подумайте о том, чтобы как-нибудь наведаться в Лондон. Я могу обещать вам очень интересную экс…

— Кто этот джентльмен, Адам? — прозвучал голос рядом, и в нем отчетливо слышался холодок. Леди Индиго неслышно подошла к Адаму сзади и положила свою синюю руку ему на плечо. — И что за дела здесь ведутся?

— Никаких, мадам, — сказал Флей, почтительно склонив голову. — Мы просто познакомились. — Он приложил палец к полям своей треуголки. — Желаю вам доброй ночи… Адам. А вашему увлекательному шоу — удачи.

С этими словами он развернулся и направился к экипажу, который, вероятнее всего, арендовал в деревне.

— Что это было? — спросила Леди Индиго, когда Флей достаточно отдалился.

— Ничего, насколько я могу судить.

— Хм. Что ж, лучше остерегайся людей, которые подходят к тебе, когда шоу заканчивается. Это случается не очень часто, но все же следует держать ухо востро.

— Но… зачем он приходил?

— А разве не очевидно? Знаешь ли, существуют люди, которые готовы заплатить нам за нечто большее, чем просто шоу. Но… мое воспитание не позволяет мне говорить об этом в подробностях. Пойдем. Ужин стынет.

Адам кивнул и последовал за Леди Индиго к поварскому фургону, однако его пальцы быстро убрали визитку Флея в карман штанов под мантией Доминуса. Он не собирался воспользоваться приглашением этого человека, но его грызло любопытство, и он хотел поподробнее изучить адрес под хорошим освещением. Затем он намеревался выбросить карточку, так как для него она не имела никакого значения.

Но он этого не сделал.

На визитке было написано:

«Дом сто тридцать три по Хайтауэр Лейн.

Гэвин Арчибальд Флей

Изысканные изделия из кожи»

Я полагаю, что для вас… представление только начинается, — сказал он при встрече. Что это могло значить?

Размышления ни к чему не привели, и он отложил визитку в сторону, чтобы продолжить представление, к которому привык, и насладиться зловещим выступлением Доминуса.

Наступило утро в конце августа, когда караван выехал на поле на окраине города Чоптом, где добывали олово. Когда дела были улажены, Сьюзен взяла Адама за руку, и они пошли на прогулку. Солнце пригревало, но не жгло, у ног на траве то тут, то там, вспархивали желтые бабочки. На дереве каркала ворона, ей вторила другая. Утро было наполнено умиротворением.

Внезапно Сьюзен взяла Адама за руку и спросила:

— Ты любишь меня?

Вопрос едва не заставил его пошатнуться, но он продолжил идти легким шагом, а на лице осталась полуулыбка, которую он носил так же искусно, как мантию Доминуса.

— Да, — ответил он, хотя в сердце у него было пусто. Знал ли он вообще, что такое любовь? Он не представлял себе, как она должна ощущаться. — Да, — повторил он, как будто боясь, что с первого раза она не расслышала. На самом деле он боялся, что первый ответ прозвучал слишком сдавленно и неуверенно.

Еще некоторое время они шли, ее меховое тело прижималось к Адаму. Сьюзен смотрела под ноги, как будто с каждым шагом возрастала опасность провалиться в трясину.

— Я ношу твоего ребенка, — наконец сказала она.

Адам глубоко вздохнул, и она восприняла это как такое же восторженное волнение, какое испытывала сама. Она продолжила:

— Это будет чудесно, Адам! Нам не нужно оставаться в шоу. У меня есть накопления. О, Адам, мой Адам! Теперь для нас начнется новая жизнь! Какое же это чудо!

Он остановился и посмотрел на нее. На тысячи тонких волосков, покрывавших ее щеки, лоб, подбородок, окружность рта. Теперь она иногда позволяла ему подстригать их. Она посмотрела на него широко распахнутыми глазами, полными любви и надежды, а сын Черного Ворона в этот момент чувствовал внутри себя холод неподвижного камня.

— Ты уверена? — выдавил он.

— Да! Конечно! О, Адам, подумай об этом! Наши жизни навсегда переплелись, потому что теперь с нами будет наш ребенок. — Она сжала его руки почти до боли. Ее глаза светились радостью, и она принимала его молчание за ошеломление. Он и вправду был ошеломлен, однако наряду с этим в нем бушевали куда менее возвышенные чувства. — Я всегда мечтала… — начала она, но резко замолчала, ее глаза наполнились слезами. — О нормальной жизни. О любви. О семье. О своем доме — для нас и нашего ребенка. У меня есть деньги… их достаточно, чтобы начать.

— Начать? — переспросил он. У него тоже были сбережения: несколько фунтов в маленьком коричневом мешочке, но он сомневался, что этих денег хватит, чтобы что-то начать.

— Да. Новую жизнь. — Она посмотрела на голубое небо, как будто видела в нем отеческий лик Бога. — Мы могли бы выбрать, где хотим жить. Маленький домик… где-то в деревне. Мне не нужно много, Адам. На самом деле… мне хватит того, чтобы мы просто были вместе. И больше никаких шоу! Больше никаких демонстраций себя, как… ну, ты знаешь.

— Уродов, — услышал он собственный голос.

— Да, — согласилась она, и теперь ее блестящие радостные глаза обратились к предмету ее любви и к их совместному будущему.

— Мы молоды, да. Но моя мать — упокой Господь ее душу — была моложе меня и даже тебя, когда вышла замуж. Это просто означает, что у нас впереди целая жизнь. Мы можем это сделать, Адам. Мы действительно можем…

— Сделать что? — спросил Адам, будто одурманенный воздухом, которым дышал.

— Сбежать, — ответила она. — И обрести счастье. Наконец-то совершить это чудо. Я так долго мечтала об этом! И вот, это наконец сбывается!

— Да, — пробормотал он, — наконец сбывается.

— Я знаю, что ты чувствуешь то же самое! Единственное, о чем я хочу спросить… но, если ты не захочешь, я пойму… Я хочу спросить… мы же можем поставить у нашего дома маленький беленький заборчик?

Мир будто отвернулся от Адама. Его словно подвесили в одиночестве на мгновение, которое растянулось на пугающую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд, прежде чем он обрел самообладание, натянул привычную улыбку и сказал:

— Конечно.

Его рука покоилась в ее руке, ее тело прижималось к нему, а голова лежала у него на плече, как будто они были соединены в еще одной жестокой игре Бога. Адам Блэк смотрел в свое будущее и находил его… неприятным. В конце концов, она была уродкой. От этого никуда нельзя было деться. Сьюзен Ярроу навсегда останется Урсалиной, и этого не изменить. О, она могла хотеть спрятаться от мира за стенами уютного домика, окруженного белым заборчиком, но это была только фантазия. Даже смешно, что она хотела втянуть его в такую жизнь. Одно дело играть роль Доминуса и все время слоняться вместе с этими людьми, а другое — согласиться провести остаток жизни с уродом. Мерзость природы — вот, кем она была на самом деле.

— Я люблю тебя, — сказала она. — О, Адам, я действительно очень сильно тебя люблю!

Он услышал отдаленный громовой раскат. Надвигалась гроза — далеко, на западном горизонте темное пятно облаков вторгалось в солнечную синеву.

Возможно, он слишком часто играл роль Доминуса. Возможно, холодность этого персонажа засела в его сердце и укреплялась в нем представление за представлением, ночь за ночью, и он скрывал это срастание с ролью не только ото всех, но и от себя самого. Однако сейчас единственной мыслью в его пятнадцатилетнем мозгу было: бежать.

Да. Бежать, пока он еще может.

И еще одна мысль вторглась в его сознание, хотя он думал, что давно отогнал ее прочь. Он вспомнил, что о нем говорил мэр Килер: у него дьявол в душе. Только человек с дьяволом в душе мог такое сотворить.

Что? — спросил себя Адам. Дьявол в душе был нужен ему, чтобы выжить. Чтобы жить нормальной жизнью. Чтобы противостоять превратностям судьбы, которые стремились уничтожить его. Разве такой дьявол в душе — это неправильно?

Вновь послышался приглушенный громовой рокот. Приближалась буря.

Когда они возвращались к лагерю, Сьюзен продолжала озвучивать свои смехотворные фантазии о счастливой семейной жизни. В этот момент сын Черного Ворона принял решение.

— Знаешь, — легко сказал он, — раз уж мы собираемся быть вместе, нам стоит и деньги наши держать вместе. Ты так не думаешь?

— Наши деньги?

— Да, я хотел бы верить, что мне, как главе дома, будут доверены все финансовые вопросы. Для меня было бы важно, чтобы ты позволила добавить твои деньги к моим. Это позволило бы мне понять, что мы с тобой едины во всем.

— Едины во всем, — повторила она и улыбнулась. — Мне нравится эта идея!

— Я на это надеялся.

Во время ливня, который обрушился на землю в ту же ночь после окончания представления, а после превратил все вокруг в месиво из грязи, Адам Блэк встал со своей маленькой койки, представленной ему Солсбери. Он сложил в сумку кое-какую одежду вместе с распухшим мешком денег и обнаружил, что его рука тянется к мантии Доминуса.

Забрать ее с собой?

Зачем? О чем она напоминала ему? Ах, да… о силе… и побеге.

Ко всему прочему, мантия была из хорошей ткани. Он мог бы продать ее, если б захотел. Было жаль оставлять ее следующему дураку, которого возьмут на его место.

Адам убрал одежду в сумку, застегнул все пуговицы и вышел под проливной дождь.

Он ушел ночью, так же, как и пришел, шаг за шагом пробираясь сквозь грязь, с его треуголки струился водопад, а сила природы опускалась на его плечи, словно тяжелый Божий ремень.

Глава двадцать третья

Раздался стук в дверь, и вскоре последовал ответ.

— Простите, молодой человек, но семья Портресс переехала. Нет, я понятия не имею, куда, но мы с женой въехали первого июля. Дом пустовал, кажется, с конца мая.

Вот и все.

Сын Черного Ворона вернулся к старой ломовой лошади, которую смог купить в деревне в нескольких милях к югу от Чоптома. Впереди маячила лишь полная неизвестностей пыльная дорога, и Адаму необходимо было остановиться и все обдумать. Погрузившись в мрачные размышления, он замер в тени вяза, куда привязал лошадь. Итак, Невилл и Сара Портресс, а также их двое сыновей и дочь исчезли в неизвестном направлении. Лидс теперь был для сына Черного Ворона лишь дырявым карманом в поношенном пальто. Пришло время принимать другое решение, и Адам нашел его, нашарив маленькую визитную карточку, пожелтевшую и испещренную пятнами после дождя.

Он взобрался на лошадь и ударил ей по бокам. Устало фыркнув, животное тронулось с места.

По прошествии четырех дней, в течение которых он останавливался на ночь в трактирах и на постоялых дворах, лошадь на последнем издыхании привезла его на окраину Лондона, где остановилась и позволила ему соскользнуть с седла, прежде чем последний раз пошатнуться и свалиться на обочину со свистом, похожим на предсмертную ноту сломанного церковного органа. Никакая сила натяжения уздечки уже не могла поднять животное, поэтому Адам взял сумку, оставил лошадь в покое и направился к домам, скрытым в тяжелой темной пелене угольного смога.

Последние три мили он смог проехать на груженой дровами повозке. По пути он наблюдал, как Лондон растет и растягивается вокруг него. Отдаленные дома окраины постепенно превращались в массивные каменные здания, грунтовая дорога перешла в разбитую брусчатку. Затем город будто вздулся вокруг него, изрыгая клубы оранжевого, желтого, красного и черного дыма из труб кирпичных домов. Окна и крыши становились все выше. Город напомнил Адаму огромный муравейник, опрокинутый чьим-то ботинком со стальным мыском. Для него это было в равной степени завораживающее и пугающее зрелище. Чем глубже повозка погружала его в эту безумную картину городской цивилизации, тем больше он понимал, что находится на чужбине. Он ничего не знал о крупных городах. Куда бы он ни посмотрел, везде видел сумасшедший лабиринт, по которому разъезжали телеги, повозки и экипажи. Улицы заполняли сотни людей, снующих туда-сюда так быстро, словно они выполняли какое-то смертельно важное задание.

У Адама не было ни карты, ни истинного представления о размерах Лондона.

— Вы можете указать мне дорогу на Хайтауэр Лейн? — спросил он кучера. Ему пришлось почти кричать, чтобы его было слышно за шумом города.

— Никогда не слышал, где это, — последовал ответ от кривозубого возницы. — Я направляюсь на лесопилку в Тумбс-Кроссинг. Сомневаюсь, что вам туда. Я бы посоветовал вам сойти здесь.

— Хорошо, — согласился Адам и попросил: — Не могли бы вы остановить повозку?

Кучер посмотрел на него и ухмыльнулся, отчего левый глаз немного дернулся.

— Прыгайте, — хохотнул он.

Прыжок оказался несложным, так как повозка с дровами двигалась с небольшой скоростью из-за затора, который тянулся очень далеко вперед. Трудно было различить, где столпотворение кончается, из-за желтых волн горько пахнущего дыма, стелящегося по дороге. Адам схватил свою сумку, положил руку на треуголку, чтобы не потерять ее, и прыгнул.

Он приземлился в кучу конского навоза, поглотившую его сапоги до самых щиколоток.

Итак, он прибыл.

Ему потребовался целый день, чтобы найти Хайтауэр Лейн, 133. Пришлось расспрашивать кучу прохожих и лавочников. Наконец, он смог сузить зону поисков до северо-восточного района, но даже вечером, когда на службу вышли фонарщики и начали прикасаться пламенем к масляным фитилям, Адам так и не нашел нужного дома. Радовало хотя бы то, что в северо-восточном районе было чуть меньше хаоса. Здесь улицы были тихими, если не считать мягкого цоканья лошадиных копыт по дорогам. Адам встретил всего несколько запряженных экипажей, выкрашенных блестящим черным лаком с красными и золотыми вставками. Фонарей тут было меньше, чем в центре, и их сияние будто задавало приезжему вопрос: ты уверен, что твое место здесь?

После долгих скитаний Адам наконец нашел нужный номер дома, в самом конце переулка. Немного поколебавшись, он поднялся по трехступенчатой лесенке и воспользовался позолоченным дверным молотком, объявляя о себе.

Через мгновение дверь открыла женщина средних лет с вьющимися седыми волосами и строгим выражением лица. На ней было что-то вроде черной униформы с пышным передником. При виде незваного гостя ее подведенные черным карандашом брови недоуменно поползли вверх.

— Да? — спросила она.

— Я ищу… — Он показал ей карточку, прежде чем продолжить.

Она взяла карточку и задержала на ней взгляд на несколько секунд, затем окинула придирчивым взглядом Адама и его сумку и спросила:

— Имя?

— Адам… — сказал он и запнулся. Покачав головой, он исправился: — Меня зовут Доминус.

— Ждите здесь, — сказала женщина и закрыла перед ним дверь.

Он остался ждать.

За то время, что он стоял на крыльце, мимо проехало два экипажа. Наконец дверь снова открылась, и, в последний раз критически осмотрев мальчика сверху донизу, женщина отступила назад, чтобы позволить ему войти. Когда он переступил порог, она слегка склонила голову и сказала:

— Идите за мной.

Он повиновался и направился вслед за женщиной по полированному дереву и великолепным коврам. Стены были украшены роскошными картинами в рамках, а комнаты, в которые он заглядывал по пути, были обставлены богатой безупречной мебелью. Сыну Черного Ворона никогда не доводилось видеть ничего подобного. В конце концов, женщина открыла створки широких дубовых дверей перед Адамом и пропустила его в столовую, освещенную множеством свечей, горящих в огромной хрустальной люстре.

— А вот и мальчик! — воскликнул мужчина.

За длинным сверкающим столом, на котором стояли опустошенные тарелки с остатками ужина (наверняка, великолепного), сидели трое. От ростбифа в центре стола мало что осталось, кроме нескольких кровавых кусочков. В паре серебряных канделябров свечи догорели почти наполовину.

— Сэр, — почтительно сказала женщина, остановившись в дверях. Адам остановился вместе с ней.

Двое мужчин в темных костюмах и женщина в лавандовом платье, усыпанном драгоценными камнями, сидели за столом. Женщина выглядела моложаво, на ней был высокий белый парик, а лицо было так сильно нарумянено, что точно определить ее возраст было почти невозможно. Один мужчина сидел прямо напротив нее, второй — Гэвин Флей — занимал место во главе стола и держал в руках стакан с бледно-коричневой жидкостью. Допив напиток, он встал.

— Доминус! — воскликнул он, улыбнувшись, и морщинки по обеим сторонам его полногубого рта углубились. — Вот так сюрприз! Проходите, проходите. — Он жестом позвал его внутрь. Кивнув сопровождавшей его женщине, он отрывисто произнес: — Оставь нас, Лилиан.

Женщина удалилась, бесшумно притворив за собой дверь.

— Вы голодны? — поинтересовался Флей.

— Ну… да, я бы не отказался поесть.

— Тогда садитесь. Вон там, рядом с Эмбер. Напротив нее сидит мой друг Маркам. Друзья, пожалуйста, познакомьтесь… Напомните, как ваше настоящее имя?

— Меня зо…

— А, впрочем, неважно. Доминус вам подходит. Друзья, познакомьтесь с Доминусом. А вы присаживайтесь. — Флей взял маленький колокольчик, стоявший рядом с его тарелкой, и позвонил в направлении открытой двери позади него.

К моменту, как Адам отложил свою сумку и сел в роскошное мягкое кресло рядом с разрисованной женщиной, от которой пахло чем-то горелым, в дверях появился худощавый мужчина в кремово-желтой униформе. Его лысина поблескивала в свете свечей.

Флей дал слуге указания сервировать еще одно место, принести еще один стакан и еще одну бутылку бренди.

Когда Адам устроился, а Флей снова занял свое место, женщина по имени Эмбер посмотрела на новоприбывшего с откровенным интересом, ее темно-карие глаза из-под припудренных бровей изучали в нем каждый дюйм. Когда она заговорила, ее голос прозвучал мягко и утонченно, словно исходил из горла ангела:

— И это мальчик, Гэвин?

— Ему пятнадцать лет, насколько я помню. Я ведь прав?

— Да, сэр, — кивнул Адам.

— Высокий для своего возраста, — сказал Маркам, долговязый томного вида джентльмен. Его черные волосы были намазаны каким-то маслом и схвачены в низкий хвост с помощью черной ленты. Он задумчиво поднес щепотку нюхательного табака к раздувшимся ноздрям. — Очень высокий. Я бы даже сказал, длинный.

— Лицо и голова, — подхватила Эмбер, — и вправду длинные. А руки! Вы только посмотрите на эти пальцы!

Адам беспокойно заерзал на стуле, его щеки заполыхали. Флей заметил это и сказал:

— Ну же, давайте не будем так варварски разглядывать нашего нового гостя. Где ваши манеры? О, вот и ваша тарелка, Доминус. Я полагаю, вы знакомы с ножом и вилкой?

Вопрос задел Адама. Этот человек, очевидно, был богат и хорошо воспитан, но Адам проделал такой путь не для того, чтобы выслушивать оскорбления.

— Сэр, — сухо обратился он, и его лицо превратилось в бледную каменную маску. — Я не идиот и не диковинка за вашим столом. Если мое присутствие не нравится вам или вашим друзьям, я уверен, что могу уйти и найти другое место, где поужинать.

Воцарилось молчание.

А затем Флей расхохотался, и его смех подхватили остальные — Маркам буквально ревел, а голос Эмбер переливался нежными колокольчиками. Хозяин дома захлопал в ладоши и сказал, прерываясь хихиканьем:

— Сильно. Я и надеялся, что вы обладаете таким характером! Позвольте мне спросить… вы ведь не наложите на нас проклятье, правда?

Все трое уставились на него в ожидании.

Адам неожиданно понял, чего от него хотят и чего ожидают. Они ждали, как выразился бы Эмброуз Солсбери, фантастического персонажа. Кого-то, кто разжигает любопытство и властвует над воображением. Возможно, кого-то с темной стороны мира, куда викарии и святые боятся входить. Этим троим обитателям шикарной гостиной требовалась еще одна приправа к сочному ростбифу.

Очень плавно сын Черного Ворона выскользнул из своего тела, и его место занял Доминус.

— Проклятье? — спросил он тихим вкрадчивым голосом. — Сэр… это смысл моей жизни. — Он холодно улыбнулся, совсем как на сцене, хотя освещение здесь было неподходящим. — Моя цель, — продолжил он, наклонившись к хозяину дома, — это наложить проклятье на каждого, кто попадется мне на пути — неважно, повинен он в чем-то или нет. Конечно, вы должны были знать это, когда приглашали меня сюда.

Гэвин Флей серьезно посмотрел на него, но тут же улыбнулся и поднял золотистый стакан с только что налитым бренди.

— Виноват, — сказал он.

Три секунды спустя Эмбер и Маркам зааплодировали так, будто только что увидели лучшее представление в мире.

Флей встал, принес бутылку Адаму и налил ему полный стакан, положив одну руку на худое плечо мальчика. В его хватке чувствовалась сила.

— Хорошо сказано, молодой человек. Ешьте досыта, и бутылка будет в вашем распоряжении. Я должен спросить: вы здесь один, или со своими… гм… партнерами?

— Один, сэр. Я решил, что мое время в представлении закончилось.

— О, вы хотите сказать, что ваше время в том представлении закончилось?

— Сэр?

Хватка усилилась.

— Ничего, у нас еще будет время поговорить. Полагаю, вам нужно место, где остановиться? В задней части дома есть квартира. Я попрошу Лилиан подготовить ее для вас, если хотите. — Он продолжил, прежде чем Адам успел ответить: — Уверен, вы найдете ее очень удобной. У меня бывает много гостей. Хорошо?

Адам кивнул. Последний раз он спал двадцать часов назад, а ноги подсказывали ему, что сегодня больше никуда не пойдут.

— Вот и прекрасно. Прошу прощения, мне нужно поговорить с Лилиан.

В последний раз сжав его плечо, Флей вышел из комнаты. Через несколько мгновений после того, как Флей вышел, а Адам принялся за остатки говядины и выпивку, Эмбер снова посмотрела на него.

— Я не могу поверить, что тебе всего пятнадцать лет, — сказала она. — Какой же ты высокий!

Адам не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами и продолжил есть.

Эмбер наклонилась ближе и прошептала ему на ухо:

— Я чувствую запах навоза.

Он понял, что ходьба не полностью очистила его ботинки.

— О, не смущайся. Я не возражаю против этого, — сказала она. — Совсем не возражаю. — Под столом ее рука хлопнула его по бедру.

***

Голова кружилась, Адама шатало из-за выпитого стакана огненного бренди.

Он неуверенно переставлял ноги, пока Лилиан вела его в спальню — комнату, которая еще больше поразила его воображение своей роскошью и искусно изготовленной мебелью. Лилиан молча сняла с Адама ботинки прежде, чем он рухнул на кровать с гусиной периной и быстро погрузился в глубины сна.

Он очнулся весь в поту и почувствовал острый приступ дурноты. Выбравшись из постели при свете масляной лампы, оставленной гореть рядом с ним, он вывернул содержимое желудка в ночной горшок, прежде чем рвота успела испачкать полированные половицы. Его еще дважды вырвало, затем он снова лег, прижавшись щекой к изголовью кровати. Комната медленно вращалась вокруг него.

Внезапно он услышал крик.

Кричит женщина, — подумал он, но сил встать у него не было, поэтому он лежал и слушал. Крик раздался снова, на этот раз более пронзительный и отрывистый. Затем снова повисла тишина.

Еще через мгновение раздался третий крик, и на этот раз Адам сел. Ему показалось, что внизу — возможно, в подвале дома — кого-то либо насиловали, либо пытали. Пошатываясь, он поднялся на ноги, оперся о комод, расписанный пасторальной сценой, и, когда резкий женский крик донесся снова, подошел к двери, открыл ее и вышел в темный коридор.

До него донесся чей-то шепот, привлекший его к другой двери дальше по коридору. Он услышал пятый крик — снова приглушенный из-за толстых стен, но явно исходящий не от призрака и не из его собственного затуманенного алкоголем мозга.

Открывать дверь или нет? Адам размышлял об этом, когда услышал откуда-то издалека женский смех: высокий, почти безумный. Он смолк так же внезапно, как и начался. Следом снова зазвучал шепот, и Адаму показалось, что шепчет мужчина. Он попятился от двери. Что бы ни происходило внизу, он счел разумным не вмешиваться и, отступив еще дальше, наткнулся на кого-то. От страха у него перехватило дыхание, и он сам чуть не вскрикнул, повернувшись.

Перед ним оказалась Лилиан с лампой в руках. На ней была все та же черная униформа. Пристально посмотрев на мальчика, она сказала:

— Я провожу вас в вашу комнату.

— Я слышал крики. Кричала женщина. Там, за той дверью.

— Я провожу вас, — повторила Лилиан, ее лицо ничего не выражало, — в вашу комнату.

Глава двадцать четвертая

Ясным утром следующего дня сын Черного Ворона обнаружил свои начищенные до блеска ботинки на полу возле двери. Ночной горшок тоже сверкал чистотой.

Адам умылся в тазу с водой и мылом, пахнущим лаймом, оправил одежду и изучил свое изможденное вытянутое лицо в овальном зеркале. Вид у него был потрепанный, но с этим он ничего поделать не мог. Убедившись, что комната больше не кружится перед глазами, он собрался с силами и решил выйти и разобраться что к чему. Он понимал: что бы здесь ни происходило прошлой ночью, больше ему все равно некуда податься. Он вспомнил, что ему сказали в Лидсе: простите, молодой человек, но семья Портресс переехала. Нет, я понятия не имею, куда, но мы с женой въехали первого июля. Дом пустовал, кажется, с конца мая.

Адам обнаружил Гэвина Флея, одетого в красный шелковый халат, за завтраком из яиц с беконом. Он сидел за маленьким круглым столиком в комнате со стеклянной стеной, из которой открывался прекрасный вид на ухоженный сад. На деревьях и кустарниках сидели певчие птицы, в центре сада был небольшой прудик с кувшинками, а вся территория была окружена аккуратной стеной из коричневых и белых камней.

— А, вот и вы, молодой человек! — Флей отложил салфетку и встал, сердечно улыбнувшись Адаму, как новообретенному брату. — Давайте позавтракаем! Кеннет! — крикнул он в сторону другого открытого дверного проема. Вошел лысый слуга, которого Адам видел вчера ночью. — Еще одну тарелку! Что вы будете, сэр?

— Эм… не думаю, что я голоден.

— Вздор! С утра нужно что-нибудь съесть. Хорошо… давайте начнем с томатного сока с некоторыми… добавками. Вас это устроит?

— С добавками, сэр?

— Не волнуйтесь, никакого бренди. Полагаю, вчера вы нашли его слишком крепким? — Он усмехнулся. — Это мой особый рецепт для облегчения… как бы лучше выразиться? Недомогания на следующее утро. Все мои друзья советуют мне его продавать. Коричневый сахар, горчичный и чесночный порошок, немного черного перца. Поверьте, у этого снадобья поистине чудодейственный эффект, а Кеннет большой специалист в его приготовлении. Проходите же, юный сэр, присаживайтесь.

Адам сел напротив Флея, а Кеннет послушно удалился, чтобы приготовить напиток.

— Меня зовут Адам Блэк, — решил наконец представиться сын Черного Ворона.

— Мне больше нравится Доминус. — Флей снова сел и принялся за еду, похрустывая беконом. — Видите ли, я любитель драмы. А ваше выступление в этом шоу было достаточно драматичным, чтобы привлечь мой интерес. Именно поэтому мы с вами сейчас разговариваем. — Он отпил немного белого вина из бокала, стоявшего справа от него. Взгляд обратился к саду. — Это будет чудесный день, — возвестил он. — Чуть позже я должен показать вам окрестности и дать вам насладиться местными достопримечательностями.

Он больше ничего не говорил, пока Кеннет не принес стакан сока на серебряном подносе. Адам сделал глоток и нашел напиток острым, но довольно вкусным и осушил стакан наполовину.

— Я так понимаю, — снова заговорил Флей, не сочтя нужным оторвать взгляд от сада, — прошлой ночью вы вышли прогуляться. Точнее, сегодня утром, потому что время было далеко за полночь.

— Я… слышал… кажется, я слышал, как женщина кричала от боли.

— От боли? Правда? — Серые глаза Флея наконец обратились к нему. Он улыбнулся, но одними губами, глаза оставались серьезными. — Хм, — задумчиво протянул он, но продолжать свою мысль не стал. В тишине он доел последний кусочек бекона, а Адам допил свой сок и поставил стакан на стол.

Тишина продлилась еще несколько секунд.

— Прекрасный день, — наконец сказал Флей, откинувшись на фиолетовую подушку своего кресла. — Итак, я хочу знать о вас все. Вообще все! Всю вашу жизнь до того момента, как вы присоединились к этому шоу… как вы там оказались, почему решили принять мое приглашение? Всё. Для меня очень важно, чтобы вы были искренны со мной и ничего не упускали. Поверьте мне, я хорошо разбираюсь в правде и лжи. С другой стороны, с чего бы вам хотеть что-то скрывать от меня? Вы ведь в полной безопасности в стенах этого дома. И в этом городе. Так что давайте-ка послушаем историю Адама Блэка, который так искусно носит маску Доминуса.

Флей замер в ожидании.

Адам не знал, почему, но он сомневался, что этот человек станет передавать его в руки закона за совершенное в Колквите преступление. Напротив, Адам думал, что этот рассказ даже позабавит его, поэтому он откашлялся, сориентировался по компасу своей жизни, который привел его к этому самому моменту, и рассказал все, не упустив ни йоты правды.

Когда рассказ был закончен, Флей сложил руки домиком и кивнул. На протяжении всей истории его лицо оставалось бесстрастным.

— Сын викария, — тихо пробормотал он. — Как интересно.

— Я надеюсь когда-нибудь снова увидеть свою мать, — сказал Адам. — Скоро… однажды.

— Я уверен, вы с ней встретитесь. Полагаю, вы обеспокоены — и это совершенно справедливо — реакцией вашего отца на предательство вашей матери?

— Да, сэр. Я этим обеспокоен.

— Но вы ничего не можете с этим сделать, не так ли? Это было достаточно давно. Несомненно, месть уже свершилась.

— Месть, сэр?

— Разумеется. Такой человек, как ваш отец, — Черный Ворон, как вы метко выразились, — наверняка стал бы мстить. А его женщина предала его. — Тонкая улыбка скользнула по губам Флея и тут же исчезла. — Хотя виновником предательства был он сам. Но наверняка, он счел это сущей несправедливостью и отомстил, как отомстил бы его Бог. Впрочем… в этом нет ничего удивительного.

— Сэр?

— Никто, — со знанием протянул Флей, — не питает ненависть так сильно, как христианин. О, смотрите! Видите красную птицу там, на дереве? — Он некоторое время наблюдал за птицей с малиновым окрасом, пока она не улетела. — Конечно, — продолжил он, его томный взгляд вернулся к Адаму, — вы поняли это и без меня. Ведь вы молодой человек выдающегося ума. Вы умнее и чувствительнее, чем многие ваши ровесники, не так ли?

Адам колебался, но чувствовал, что должен задать еще один вопрос. Когда он произносил эти слова, они обожгли его, как вчерашний бренди:

— А разве вы… не христианин?

— Я не ненавижу, как христианин, — был ответ. — Я не применяю законы репрессий и мести к другим людям. Не пытаюсь втоптать в землю тех, кто не согласен с моими позициями и мнением. Я верю, что, если проследить исторический путь христианства, можно увидеть одну кровавую бойню за другой. А все ради чего? Ради устранения путаницы в убеждениях. Ваш отец твердо придерживался своего убеждения, оно управляло им и разрушало его жизнь, учитывая то, что вы мне рассказали. Разве его Бог не являлся священным мстителем, разгневанным на свое собственное творение? Или же Он был любящим отцом, который послал Своего единородного Сына умирать за наши грехи? Мы можем пойти в нашей путанице дальше и спросить, почему это был единственный сын? Если бы Господь был таким всемогущим, он мог бы породить целую армию… целый континент… целый мир сыновей. Давайте не будем идти по этой опасной дорожке. — Флей поднял бокал, поднес его ко рту и выпил. — Итак, — откашлявшись, сказал он, отставив бокал в сторону, — я ответил на ваш вопрос?

Адам никогда прежде не слышал подобного признания, и для него это прозвучало шокирующе. Но… не в том смысле, в котором это шокировало бы Черного Ворона. Нет, Адам посчитал это признание очень интересным, потому что оно открывало ему некоторые причины гнева его отца на мир, семью и самого себя. Его отец, проще говоря, был пленником собственного замешательства, вечно разбивающегося о железные прутья обстоятельств. Возможно, еще одной причиной гнева была стена, которую выстраивала церковь, не желая разделять его убеждения.

Адам оторопел от собственных мыслей. Ведь за такие размышления в былые времена могли забить камнями до смерти.

— Значит, — сглотнув, продолжил расспрашивать он, — вы не верите в Бога?

Флей провел указательным пальцем по ободку бокала.

— Вы неправильно меня поняли, — спокойно сказал он. — Я религиозный человек. Возможно, один из самых истово верующих в мире.

— Но, сэр… я думал…

Флей прижал указательный палец к губам и заставил мальчика замолчать.

— Вам не кажется, что такое прекрасное утро не подходит для столь серьезного разговора? И кстати, утро скоро закончится, потому что часы показывают одиннадцать пятьдесят восемь. А у меня есть планы на день. Я распоряжусь, чтобы мне подали экипаж и кучера, и мы отправимся в мастерскую моего портного, где вы выберете себе по крайней мере два костюма по своему вкусу. А также новую пару сапог, потому что ваши ботинки сильно изношены. Я бы посоветовал вам что-нибудь экзотическое из кожи. Я продаю кожу своему сапожнику, поэтому, будьте уверены, у него замечательный ассортимент. Как, по-вашему, это будет хороший день?

— Да, сэр, и я очень ценю это. Но скажите мне… почему вы столько делаете для меня и почему вообще пригласили меня сюда?

— Ах! — Флей еще мгновение изучал происходящее в своем саду, прежде чем ответить. — Я устраиваю званый вечер в пятницу. Я бы сказал, здесь будет человек двадцать или больше. Все они довольно богаты, влиятельны и модны. Вращаются на своих собственных орбитах. Я хочу, чтобы вы с ними познакомились. Понимаете?

— Полагаю, что да. Вы хотите, чтобы я надел новый костюм и произвел какое-то впечатление на ваших гостей?

Зачем? — Это был следующий вопрос Адама, но он не спешил задавать его, решив, что поймет замысел Флея по ходу разговора. К тому же все это звучало захватывающе.

— Я хочу, чтобы вы, — сказал Флей, слегка наклонившись вперед, чтобы придать своим словам дополнительный вес, — надели пурпурную мантию, которая, по словам Лилиан, лежит в вашей сумке. Мне нужно, чтобы вы познакомились с моими гостями как Доминус.

— Как… Доминус? Но почему…

— В этом и состоит ваша ценность для меня. Но хватит вопросов. Извините меня, мне нужно одеться, а потом мы с вами выйдем и прогуляемся. — Флей встал. Он был довольно высок, и все же не превосходил ростом мальчика, сидевшего напротив него. — Наслаждайтесь видом, — сказал он и откланялся.

Адам понял, что не получит объяснений по поводу ночных криков. Возможно, лучше было и вовсе не поднимать этот вопрос? Нужно было также принимать во внимание странное поведение леди Эмбер. Быть может, это она кричала там, внизу?

Не стоило зацикливаться на этом. Адам понимал, что останется здесь в обозримом будущем, поскольку в его сумке с деньгами осталось всего несколько шиллингов.

Итогом дня стали три костюма отличного качества, заказанные у портного Томаса Эрлза, новая пара ботинок из страусиной кожи от сапожника Исайи Курца и две новые треуголки — одна черная, другая темно-бордовая с золотой лентой.

Во время прогулки Адам шел на два шага позади Флея, который двигался с поразительной скоростью, выпуская дым из своей трубки, которая была не только размером с кулак, но и выполненной в форме сжатого кулака с крючковатыми ногтями.

Флей приказал своему кучеру — неуклюжему джентльмену по имени Хаммерс — повозить их по разным районам Лондона, чтобы показать мальчику как можно больше. Они попытались вместить максимальное количество районов в оставшуюся часть угасающего дня. Однако им удалось лишь немного охватить этого закопченного каменного колосса, прежде чем солнце начало садиться и на работу вышли фонарщики. Наблюдая за ними, Адам поразился: то, как освещался город ночью, было неслыханным для любой деревни. Жизнь в городе не ограничивалась световым днем. Маленькие городки засыпали с наступлением темноты, когда закрывалась последняя таверна. Иногда дополнительные приказы по отходу ко сну отдавал местный викарий. Здесь же… ничто не могло остановить жизнь и замедлить пульс Лондона.

Эти размышления снова вернули его к ночным крикам в подвале. Он не мог перестать думать о том, какие действия могли привести к таким крикам. Какие… мучения?

— О чем ты думаешь? — спросил Флей, когда экипаж тронулся с места. От пламени трубки и клубящегося дыма его лицо покраснело.

— О… ну… сэр, я просто думал о… о городе. И о ночных огнях. — Он поискал подходящую характеристику. — Это очаровательно.

Флей курил свою трубку и пристально смотрел на мальчика, будто пытался прочитать по его лицу, правду он говорит или лжет. Наконец он сказал:

— Я всегда наслаждался ночью. В твоем возрасте я вылезал из постели в доме моего отца и отправлялся на прогулку в темноте. Ночь не пугала меня. Что-то в ней успокаивало меня... интриговало... удовлетворяло меня. Ночные огни казались мне излишками, потому что они нарушали равновесие.

— Равновесие, сэр?

— Между светом и тьмой. Я предпочитаю контрасты. Но… пока что ночной свет — дело далекого будущего. Я уверен, что вскоре все эти чудесные темные улицы будут освещены по ночам. Трудно представить, каким тогда будет Лондон.

— Освещенным? — рискнул спросить Адам.

Флэй слабо улыбнулся.

— Тогда мне жаль луну и звезды.

***

Следующие два дня прошли без происшествий. Флэй сказал, что когда-нибудь покажет Адаму свой склад кожгалантереи на реке, но пока занимался своей работой в кабинете наверху, в то время как Адам был предоставлен самому себе. Если ему было что-то нужно, рядом почти всегда оказывалась Лилиан.

В какой-то момент он прошел мимо таинственной двери, из-за которой доносился шум и, поскольку Лилиан нигде не было видно, он осмелился подергать ручку. Дверь оказалась заперта.

Ближе к вечеру пятницы, когда солнце на западе село, оставив темно-оранжевые блики на облаках угольного дыма, в дверь Адама раздался стук, и вошел хозяин дома, неся с собой маленькую деревянную шкатулку, которую он поставил на комод.

— Мои гости, — сказал он, — начнут прибывать в восемь вечера. У нас будет собрание в кабинете с напитками и едой. Оно продлится час. Кеннет принесет вам еду в семь часов. Прошу вас с этого момента не покидать комнату, пока Лилиан не позовет вас. Это будет примерно в четверть десятого. Часы на каминной полке показывают точное время. Когда Лилиан придет за вами, вы должны быть одеты как Доминус и готовы показать своего персонажа.

— Моего персонажа, сэр? Я должен разыграть представление?

— У вас не будет сценария, кроме вашего собственного воображения. Но да, вам придется развлекать гостей.

Это было еще одной загадкой для Адама, но он кивнул и сказал:

— Хорошо, сэр. Я думаю, я смогу.

— Очень хорошо. — Он положил руку на шкатулку. — Здесь вы найдете баночки с белилами, черной пудрой и соответствующие кисти. Я хочу, чтобы вы сделали ваше лицо таким, каким я видел его на сцене.

— Мне нужно загримироваться, сэр?

— Я хочу, чтобы появился Доминус. Зеркало вам в помощь. Позвольте мне внести ясность: вы здесь, потому что мой долг и мое удовольствие заключается в том, чтобы привлекать внимание моих гостей к интересным личностям.

— Интересным? В каком смысле?

— Другим, — сказал Флей. — Мои гости… наслаждаются отличиями. — В ответ на молчание Адама Флей лишь кивнул и повторил: — Четверть десятого.

Затем он ушел.

С приближением вечера в комнате стало темно. Ровно в семь часов Кеннет принес поднос, на котором стоял пирог с мясом и почками, вареным картофелем и маленьким чайником чая. В восемь Адам услышал голоса прибывающих гостей, открыл коробку с пудрой и начал вырисовывать на лице образ Доминуса перед зеркалом. Время от времени в кабинете раздавались взрывы смеха — как женского, так и мужского, — но в основном до Адама доносилось лишь тихое бормотание.

Когда часы пробили девять, Адам услышал шаги множества людей во внешнем коридоре. Голоса на время стали громче, а затем снова затихли… словно люди куда-то спустились.

Еще через пятнадцать минут Лилиан пришла за ним, и к тому времени он был одет в пурпурную мантию с капюшоном, его лицо было одновременно бледным от белой пудры и затененным черным порошком. Он понятия не имел, что будет говорить этой толпе, но решил довериться своему опыту: он слишком часто бывал Доминусом — зловещим привратником неизвестного. И его выступления всегда были успешными.

— Следуйте за мной, — сказала немногословная Лилиан, затем подвела его к таинственной двери, открыла ее и сказала: — Спускайтесь.

Адам спускался по устланной красным ковром лестнице, держась за серокаменные стены, к которым были прикреплены подсвечники в форме железных птичьих гнезд. У подножия лестницы стоял Гэвин Флей в свободной белой рубашке и черных кожаных брюках.

— Идемте, Доминус, — сказал он, поднимая хрустальный стакан бренди. — Присоединяйтесь к собранию.

Достигнув нижней ступеньки лестницы, Адам понял, что перед ним раскинулся лабиринт из комнат, соединенных короткими коридорами с каменным полом. Путь освещали свечи и масляные лампы.

— Пойдем, познакомитесь со всеми, — сказал Флей, взяв мальчика за локоть. Он повел его в зал, где вокруг стола действительно собралось двадцать или более человек. Стол был заставлен винными бутылками и бокалами. Адам отметил, что все леди и джентльмены носили маски поверх припудренных лиц. Их глаза смотрели на сына Черного Ворона со смесью интереса, презрения и веселья.

Среди гостей были мужчины и женщины разных возрастов и самого разного телосложения. Он был поражен, увидев, как одна полная дама — вероятно, ровесница его матери — внезапно спустила свой розовый лиф, обнажив большие висячие груди. После этого несколько мужчин и три дамы — одной из которых была леди Эмбер, которую было легко узнать по лавандовому платью, усыпанному драгоценными камнями — подошли, чтобы сжать их, словно подвешенные фрукты, только что купленные на рынке. Толпа взорвалась смехом, когда один из изысканно одетых джентльменов полил груди дамы вином и начал слизывать с них текущие ручейки.

— Ну же, ну же! — крикнул Флей толпе, пока Адам стоял, ошеломленный этой непристойной сценой. — Покажем наше лучшее поведение! Среди нас сейчас находится молодой Доминус, и он собирается познакомить нас с темной стороной жизни! Давайте, все идем в Большой зал!

С шумом и смехом гости прошли по коридору в зал, где перед малиновым занавесом была установлена платформа, освещенная масляными лампами, прикрепленными к стенам.

— Поднимайтесь, — проинструктировал Флей, и Адам по трем ступеням поднялся на платформу.

Он повернулся лицом к аудитории, которая притихла и больше не смеялась, ограничиваясь лишь короткими перешептываниями. Страха Адам не чувствовал, потому что проделывал подобное десятки раз, однако голова у него кружилась, и он чувствовал блеск пота на лице.

— Заинтригуйте нас! — воскликнул Флэй, обнимая одновременно мужчину и женщину.

Адам оглядел нарумяненные и напудренные лица. Неужто его зрение затуманилось? Он попробовал чай, но тот не был горьким, когда он пил его. Может, все дело в чае?..

Публика ждала с явным нетерпением. Сын Черного Ворона чувствовал себя неважно, но, шоу, как говаривал Эмброуз Солсбери, должно было продолжаться.

— Приготовьтесь, — произнес он нараспев могучим голосом Доминуса, — к тому, что должно произойти, ибо вы — все вы — вот-вот вступите в царство, доселе неизвестное человеку!

Он говорил давно заученный, хорошо отрепетированный текст. Аудитория слушала, все глаза были устремлены на него, и он решил вычеркнуть из сценария ненужные части.

— Осмелитесь ли вы вступить в игру с темными тайнами? — Здесь он остановился, потому что одна из женщин вдруг упала на колени и начала расстегивать брюки мужчины, носившего маску в форме полумесяца.

— Продолжайте, Доминус! — настаивал Флей, как будто между его гостями ничего не происходило. Тем временем женщина обхватила губами свирель мужчины и принялась наигрывать на ней неслышную мелодию. — Вы говорили о темных тайнах!

— Темные тайны, — выдавил Адам. — Двери, которым лучше оставаться закрытыми. Осмелитесь ли вы открыть эти двери и посмотреть, что…

— О, мы осмелимся! — крикнул один из мужчин, спровоцировав новый взрыв смеха.

— … что скрывается за ними, — продолжал говорить Адам. — И узнать то, что знают только самые причудливые мистики этого мира. За одними потайными дверями находятся другие потайные двери. И так далее, пока…

Он остановился, потому что смех перерос из отдельных смешков в хохот. Среди аудитории царило настоящее веселье, и некоторые из его неблагодарных и нелюбезных зрителей показывали на Адама пальцами так, будто его мантия была костюмом придворного шута.

Адам обливался потом, сердце бешено колотилось, а стены будто начинали сдвигаться вокруг него. Он почувствовал горячую вспышку гнева и боль унижения и прокричал следующее послание, хотя голос звучал невнятно и глупо.

— … до скончания времен!

Вспышка гнева вызвала только еще больше смеха, и сын Черного Ворона почувствовал, как его равновесие пошатнулось. Он в ярости крикнул насмешникам:

— Я Доминус!

И снова смех. Бесконечный смех, эхом отскакивающий от каменных стен. Люди показывали на Адама пальцами и хохотали над им одним известной комедией. Внезапно Адам уловил слева от себя какое-то движение и обернулся, едва не упав от увиденного: мужчина в маске осла отодвинул малиновый занавес. В этот момент сын Черного Ворона понял, что за особые тайны тут крылись.

В нише в стене стояла статуя в человеческий рост, ее поверхность из черного дерева была отполирована и сияла в свете ближайших ламп. Это была крылатая фигура, одетая в бронированный нагрудник и сидящая на богато украшенном троне, ее ноги покоились на мировом шаре, а раздвоенные копыта были прижаты друг к другу. В правой лапе был зажат скипетр, в левой — перевернутое распятие. У статуи была козлиная голова с узловатыми рогами, которые загибались примерно в двух футах от черепа, и когда Адам посмотрел на это существо, ему показалось, оно улыбнулось ему.

Смех превратился в визг множества людей, слившийся в единую какофонию.

Адам видел, как гости падали ниц перед этим идолом, в котором он узнал сатану — главного врага своего отца, всегда оказывавшегося на шаг впереди. Медленно, сквозь мутный туман, окутывающий его разум, Адам начал понимать, что это — и есть бог Гэвина Флея, и эти люди прославляли его, хотя и не молились ему напрямую. А его — Доминуса — позвали сюда для развлечения, и он был смехотворно бледным на фоне сидящего на троне существа.

Гости распростерлись по полу и бились в экстазе. Когда Адам попытался сделать шаг прочь с платформы, он обнаружил, что его ноги онемели и больше не держат его вес. Поэтому он упал на каменный пол среди тел. Лица качались перед ним, крики пронзали уши. А затем, словно в полусне, Адам услышал клич, сопровождаемый почти истерическим смехом:

— Я хочу, чтобы он сделал это!

Адам почувствовал, как его поднимают и тащат. Кто-то не дал ему снова упасть. Неизвестный гость вложил что-то ему в руку, и пальцы нащупали кожаную рукоятку.

Рядом прозвучал голос Флея:

— Выпорите его!

Адама привели в другую комнату, где на стене висели плети и цепи, а прямо перед ним, растянутый на средневековой дыбе, на животе лежал человек, связанный по рукам и ногам кожаными веревками.

— Выпорите его! — Теперь в голосе Флея звучала ярость, которая заставила Адама подумать, что он оказался заперт в клетке с дикими зверями.

Его окружили, заставили взмахнуть плетью, и та с оглушительным щелчком скользнула по спине мужчины. Затем снова и снова. Человек забился в экстазе и застонал. Когда истязаемый повернул голову, Адам узнал в нем Маркама, друга Флея. В следующее мгновение ему померещилось на дыбе тело самого Черного Ворона.

Он нанес удар. Затем еще один. И еще.

И тогда он понял, что его руку больше никто не направляет.

— Великолепно! Великолепно! — кричал Флей.

Хлыст продолжал свою свистящую песнь, и человек с лицом Еноха Блэка плакал слезами извращенного удовольствия. Адам почувствовал прилив сил, возрождение, пробуждение, и он продолжал наносить удары с пьяной силой, потому что теперь в его смятенном сознании он был хозяином хлыста, а его несчастный отец был слугой.

Он знал, что в этой камере проводятся и другие пытки… если только эти поклонники темной стороны считали их именно пытками, а не особым видом развлечения. Здесь же одну обнаженную женщину начала хлестать другая обнаженная женщина, рядом мужчину поднимали вверх ногами на цепях. Вокруг роились и танцевали фигуры, лиц которых Адам уже не различал.

В дальнем конце зала закричала женщина — так громко, будто она увидела привидение. За криком последовал головокружительный смех.

Адам продолжал наносить удары хлыстом, зачарованный красными рубцами, которые странным приятным узором проступили на спине и ягодицах мужчины. Его рука, казалось, обладала собственной волей, и, хотя какая-то часть его желала, чтобы это прекратилось, пьянящая грубая сила привлекала его больше. Он чувствовал себя во сто крат могущественнее, чем на любом представлении, где он играл Доминуса.

Сын Черного Ворона остановился только тогда, когда Флэй — или кто-то другой, поскольку зрение Адама сузилось до темного туннеля, — схватил его за запястье и вырвал хлыст из его руки. Адам стоял, продолжая делать взмахивающие движения, пока чей-то влажный рот не прижался к его уху, и женский голос не сказал:

— Я хочу длинного мальчика.

Его затащили в комнату, бросили на матрас и сняли с него одежду. Его мышцы были слишком слабы, чтобы возражать.

Кто-то с напудренным белым лицом — леди Эмбер? — набросился на него с яростью шторма. Во время этой бури он осознал, что у женщины, которая так страстно держала его, было три груди.

Ночь продолжалась, и Адам чувствовал себя тряпичной куклой. Вокруг двигались люди, слышались крики, смех и щелчки кнута. Крики превращались в стоны боли и удовольствия, а резкий смех отскакивал от стен, размножался и затихал.

Он не знал, сколько тел навалилось на него этой ночью. Он чувствовал запах пота — то мужского, то женского. В какой-то момент он ускользнул в темноту, уткнувшись лицом в то, что он принял за влажные подушки — хотя на самом деле это была пара чьих-то ягодиц.

Глава двадцать пятая

— Вы голодны?

От мальчика, который, пошатываясь, выбрался из постели и с трудом добрался до комнаты, в которой элегантно одетый Гэвин Флей сидел за обеденным столом перед стеклянной стеной, ответа не последовало. В саду порхали птицы, сквозь высокие ветви на зеленую траву струился солнечный свет. Глядя на все это великолепие, сын Черного Ворона внезапно почувствовал, как к горлу подкатывает горячая тошнота, и наклонился, чтобы выпустить ее.

— Если хоть одна капля упадет на мой мол, — спокойно сказал Флей, поднося ко рту кусочек кукурузного пирога, — вам придется слизать все до последнего кусочка.

Адам прижал руки ко рту и с трудом подавил приступ тошноты, заставив содержимое желудка опуститься обратно.

Флей съел пирог и запил его глотком какой-то темной жидкости. Перед ним на столе стояла тарелка с костями съеденной птицы.

— Вы достаточно отдохнули? — спросил он, приподняв бровь. — Я полагаю, стоит винить в этом Лилиан. Зелье, которое она вам подмешала, подействовало на вас сильнее, чем требовалось. Подойдите. Сядьте.

Адам, тело которого пульсировало, как больной зуб, остался стоять на месте.

— Не нужно раздражаться, — миролюбиво сказал хозяин. — Или что вы сейчас чувствуете? Гнев? Негодование? Поверьте, все это лишнее. Нельзя повернуть вспять то, что было сделано.

Адам заставил свои губы шевелиться. Челюсти запротестовали, словно их разомкнули суровым инструментом дантиста.

— Законники, — выдавил он, — должны знать о том, что тут происходит.

— О, в самом деле? Что ж, один из моих гостей занимает довольно высокий пост в судебной системе Лондона. Так что, боюсь, ваш благородный корабль потонул, не успев выйти из порта. А теперь садитесь, сэр. В ногах правды нет. — Флей дотронулся до кресла рядом с собой. — Смелее. Это место специально для вас.

Адам поколебался. Он не был уверен, что доберется до стола на своих чугунных ногах. С трудом дойдя до стула, он схватился за него, чтобы не упасть, и, дрожа, опустился на сиденье.

— Теперь сможем поговорить, как цивилизованные люди, — сказал Флей, откидываясь на спинку своего стула, чтобы оценить состояние мальчика. — Предлагаю вам попробовать мою специальную смесь от той слабости и того тумана в голове, которые сейчас вас мучают.

— Больше никаких смесей, — выдавил Адам.

— Ха! Как скажете, мой юный друг, как скажете! Тогда внимательно следите за своим желудком. Между тем хочу сказать, что гости нашли вас просто очаровательным. Они были особенно взволнованы, когда я сообщил им, что вы сын викария.

— Это было до или после… всего?

— О, намного раньше. Им это показалось таким удивительно забавным.

Адам сосредоточился на том, чтобы сделать вдох без хрипов.

— Забавным? То, что сын викария стал жертвой…

— О, «жертва» — неподходящее слово, мой юный друг. А вот «потенциальный член» — вполне подходит.

Некоторое время Адам не мог произнести ни слова. Затем, когда вновь накатившая дурнота улеглась, он хрипло произнес:

— Потенциальный член… чего? Этого… этого…

— Вы сегодня очень косноязычны, Доминус. Но я помогу вам. Вы стали потенциальным членом нашего собрания. Не обольщайтесь, потому что вступление — долгий процесс. Я бы мог добавить «от начала до конца», но, по правде говоря, у него нет конца. Сам процесс до того, как вы станете полноправным членом с правом голоса, может занять несколько лет. — В ответ на многозначительное молчание Адама Флей сделал еще один глоток своего напитка и продолжил: — Я полагаю, что, пока вы росли, вас серьезно ограничивали в ваших действиях и мыслях. Вы выросли в тюрьме, как и я. Это была клетка из золотых прутьев христианства. Однако, если тронуть это золото, легко выяснить, что оно — лишь позолота, а внутри — самое низкосортное олово, созданное самыми эгоистичными и ушлыми лжецами в мире. Думаю, вы, как и я, успели это понять. И самая худшая ложь из всех заключается в том, что какая-то сущность в небесах заботится о нас. Нет. Это не так. Все мы сами по себе в этой жизни. Более того, когда наше время приходит, мы гаснем, как свеча, и нам более не суждено родиться вновь. Но никто из нас не стал бы противиться этому, потому что после смерти мы ни о чем более не будем беспокоиться. Вся эта чушь, которой вас кормил в нашей христианской тюрьме человек, которого я не могу назвать иначе как трусом, такая же омерзительная, как муть, бродящая сейчас в вашем животе. Как замечательно, как мощно будет наконец исторгнуть ее из себя!

— Сущность… существо… которое вы так высоко цените, — прохрипел Адам, — не заботится о вас?

— Оно заботится только о том, что мы можем принести на его алтарь, и о том, насколько сильно мы приклоняем колени, когда молимся ему и просим его коснуться нашей жизни и судьбы. Я вас совсем запутал?

Адам уставился на залитый солнцем сад. То, что он сейчас услышал, могло запросто обагрить топор палача. Гэвина Флея можно было оттащить в тюрьму и за несколько часов разорвать на части орудиями праведности. Начать, несомненно, следовало с языка.

— Наше собрание выбирает наслаждаться жизнью. Здесь и сейчас, — тихо сказал Флей. — Мы не обманываем себя, полагая, что наши богатства и радости будут вновь обретены нами в будущей жизни. Мы наслаждаемся тем, что у нас есть прямо сейчас. Мы не умерщвляем плоть, а довольствуемся ею. Сполна получаем то, чего маленькие люди, сидящие в своих позолоченных христианских клетках, никогда не получат. Ведь эти маленькие люди даже не задумываются о том, чтобы сбежать. А мы — сбрасываем с себя ярмо лжи, которое сдерживает и ограничивает их. Мы следуем высочайшему повелению нашего хозяина: делай то, что хочешь. И у меня есть некоторое предчувствие насчет вас, Доминус. Я думаю, что и вы — где-то в самом потаенном уголке своей души — тоже хотели бы ему следовать.

— Это неправильно, — последовал сконфуженный ответ.

— Неправильно для кого? И почему это неправильно? О, я видел ваше лицо во время порки прошлой ночью, мой юный друг. К тому моменту, как вы добрались до своей третьей жертвы, у вас изо рта шла пена, а глаза сияли, как маленькие фонарики.

— Третьей? — ошеломленно воскликнул Адам.

— Вы вчера избили многих. Очистили многих, я хочу сказать. Потому что это и в самом деле так. Очищение плоти и духа через радость боли. А теперь скажите мне вот что: если бы вы сейчас вышли на улицу и провозгласили все то, что я говорю вам, что бы произошло?

— Меня бы поразила Божья молния, либо разорвали бы на куски люди.

— Вот и вся свобода воли, которую обещает ваш маленький божок в своей книге заблуждений, — сказал Флей. — И этой книге продолжают следовать только напуганные люди. Но вы видели вчера… мы в нашем собрании действительно следуем свободной воле, которую дает наш хозяин. И мы делаем это с радостью, от всего сердца.

Адам молчал. Все это было безумием. Или нет?

— Вы можете уйти, если хотите, — развел руками Флей. — Да, вы слышали меня. Если хотите уехать, я попрошу Хаммерса отвезти вас в любую точку города, куда вы пожелаете. Если же вы предпочтете остаться и позволить мне исправить ваше положение, я буду настаивать на том, чтобы вы появлялись на следующем собрании через месяц. Я был бы рад, если б вы остались. Тогда я бы смог подыскать для вас подходящее место.

— Место?

— У меня есть связи с одним ювелиром. Он как раз ищет себе помощника. Его специальность — кольца изысканного дизайна и высокой стоимости.

Адам снова замолчал. Он наблюдал за тем, как Флей берет с тарелки кость и откусывает от нее последний кусочек мяса. Когда молчание слишком затянулось, Адам все же решил нарушить его:

— Вы сказали мне, что я здесь, потому что ваш долг и ваше удовольствие — привлекать внимание ваших гостей к интересным личностям. Кто был здесь до меня?

— Леди Эмбер. Я подобрал ее из сточной канавы. Теперь она владеет модным цветочным магазином недалеко отсюда, и дела у нее идут очень хорошо.

— И она была интересна вам, потому что у нее три груди?

— О, вы все же что-то помните! Да. Вы правы.

— Тогда кто был здесь до леди Эмбер?

Флей некоторое время наблюдал за птицами, прежде чем ответить.

— Молодой человек, у которого было темное родимое пятно во все лицо. Он… не пробыл здесь долго.

Адам задумался. Ему пришло в голову, что кучер Хаммерс — человек с кустистыми бровями и лицом, похожим на серый надгробный камень — может быть весьма искусен в том, чтобы доставлять «отбросы Флея» в ту часть Лондона, где даже в полдень требуются фонарщики, таким образом сохраняя тайны собрания в абсолютной безопасности.

Пока Адам обдумывал свой ответ и смотрел на сад, внезапно прилетела птица, ударилась о стекло и тут же улетела, оставив после себя мокрое пятно с маленьким коричневым центром.

— Они иногда так делают, — сказал Флей, делая последний глоток своего напитка, — когда сбиваются с пути.

***

Время шло.

Один месяц сменял другой. Адам пошел работать подмастерьем в мастерскую ювелира и вскоре по-настоящему увлекся тем, чтобы создавать сказочные (а иногда и довольно причудливые) кольца. Когда его настойчиво пригласили посетить собрание в следующем месяце — на этот раз без использования вещества, изменяющего сознание, но снова в мантии Доминуса — он отметил, что на некоторых участниках были кольца, которые он помогал создавать. Когда ему вложили в руку хлыст, а обнаженное тело распростерлось перед ним, он обнаружил что получает не только удовольствие от этого действа, но и почет и уважение окружающих.

Он отказывался избивать женщин, хотя некоторые из них умоляли его об этом, однако находил определенное удовольствие в том, чтобы хлестать по оголенному телу извивающихся и стонущих мужчин или помогать заковывать в цепи какого-нибудь ублюдка в маске и — когда его об этом просили — мочиться прямо на задыхающееся лицо.

Так продолжалось дальше.

Когда вода попадает на камень капля за каплей, камень имеет свойство трансформироваться. Когда кто-то открывает потайную дверь души человека и бродит по ее тайным комнатам, душа постепенно преображается. Кнуты… цепи… оргии… осознание того, что маленький божок, о котором говорил Гэвин Флей, не собирается убивать мальчика… злое возбуждение от безнаказанности… растущее притяжение и интерес к существу, стоящему в центре всего этого… сила, волнение и провозглашение принципа «делай, что хочешь» — все это изменило Адама.

Вода капала. Капля за каплей, капля за каплей.

Он стал кем-то важным. Настоящим Доминусом. Господином.

Он не был уверен, что верит в сатану, равно как не был уверен и в том, что верит в мстительного бога, о котором столько говорил его отец. Но те, кто входил в собрание, верили. И Флей верил. Адам решил, что истовая вера здесь не обязательна. Так или иначе, он наслаждался теми благами, которые приобрел: удобная комната, деньги, которые можно потратить, роскошные обеды, стильная одежда и обувь, а также посещение в компании Флея эксклюзивных клубов, где в свете множества свечей сверкали изумительные люстры, полы были отполированы до блеска, и толпа гостей улыбалась ему, даже не зная его имени.

И все же на этом гладком дереве была одна зазубрина, которая не переставала беспокоить Адама со временем.

Спустя десять месяцев с момента, как он впервые приехал в Лондон, настал день, когда шестнадцатилетний юноша (который теперь был выше большинства взрослых мужчин в городе) зашел в кабинет Флея наверху.

— Мне нужно отлучиться, — решился сказать он. — Я хочу увидеть свою мать.

— О? — воскликнул Флей. В последние месяцы он начал носить очки во время изучения своих счетов и заказов. Сейчас он снял их, чтобы лучше рассмотреть Адама. — И почему же?

— Мне снились сны о ней. Прошлой и позапрошлой ночью. Я хочу вернуться в Колквит и повидаться с ней.

— Сны ничего не значат.

— Сны могут быть не просто снами, — покачал головой Адам. — Я видел свою мать в доме и слышал, как она зовет меня по имени. Разве это не может быть посланием от нашего благодетеля?

Он не был готов сказать «хозяина», как это делали другие: гордость не позволяла ему добровольно назваться чьим-то рабом, даже если это существо было реальным.

— Что? По-вашему, он хочет, чтобы вы приползли обратно к своим родителям в эту грязную мелкую деревеньку? Я сомневаюсь, что они даже узнают вас.

— Я поеду, — сказал Адам. — Я не спрашиваю вашего разрешения, я просто сообщаю вам это.

Повисло молчание. Через несколько секунд Флей заговорил:

— Хм, — протянул он с мрачной улыбкой. — И что же у нас здесь?

— Отчасти — ваше творение, — был ответ.

— Не уверен, что оно мне нравится.

— Нравится или нет, но я отправляюсь в Колквит. У меня есть деньги, так что…

— А если я запрещу?

Сын Черного Ворона уставился своими темными глазами на человека за столом и сказал:

— Я буду делать то, что захочу.

Уголок рта Флея слегка дернулся.

— Возможно, я должен гордиться этим заявлением. Да… вы отчасти стали моим творением, но вам предстоит пройти еще очень… очень долгий путь. Я собирался предложить вам должность на кожевенном заводе. Вы могли бы заработать там много денег. Это не изменит ваших намерений?

— Я сказал, что еду в Колквит, чтобы повидаться со своей матерью. Я не говорил, что не вернусь.

— Это будет долгое путешествие. Остальные будут скучать по Доминусу. Вы стали любимчиком публики.

— Они смогут подождать меня. Только не отдавайте мою комнату мальчикам с родимыми пятнами на лицах или девочкам с тремя сосками.

Компромисс был достигнут в течение следующих нескольких минут. Хаммерс должен был отвезти Адама в Колквит в экипаже, а затем вернуть обратно. Таков был уговор.

Две недели спустя после серии остановок на различных постоялых дворах Адам Блэк стоял под легким летним дождем на пороге знакомого дома. Позади него Хаммерс сидел на мягком облучке дорогого экипажа, который нанял Флей. Адам сжал кулак и постучал в дверь, сердце сильно билось в груди, пульс стучал в висках. Он приготовился отвечать на вопросы своего отца, пытаясь продумать, что он скажет и сделает …

Дверь открылась.

Дородная молодая женщина с каштановыми волосами под чепцом объяснила, что да, это дом викария, а я его жена… О, нет, фамилия преподобного не Блэк, а Эдмондс. Если вы хотели поговорить с ним, то он сейчас в церкви… Преподобный Блэк? Они с женой уехали больше года назад… Я не знаю, куда, но Джон может знать. У вас были дела с преподобным Блэком?

— Да, своего рода, — уклончиво ответил Адам. — Спасибо. Доброго вам дня.

— Церковь недалеко. Просто идите по…

— Я знаю, спасибо.

В знакомой церкви молодой и свежий Джон Эдмондс вспомнил, что Еноха Блэка отправили в деревню Донафорд, в шестнадцати милях к северо-западу.

Эдмондс сказал, что в семье Блэков произошла какая-то трагедия, но он не был уверен в деталях.

— Донафорд, — сказал Адам Хаммерсу, и экипаж покатил дальше: в Донафорд, затем в Ленчворт, следуя по пути опального викария, который не мог удерживать свою паству под контролем дольше двух месяцев. Он либо оскорблял кого-то из чиновников в суровых мрачных шахтерских городках, либо попросту не справлялся с людьми. Итак, Адам гонялся за ним от одного городка до другого и через пять дней обнаружил себя на грязных улицах Грира в тридцати милях к северу от Бирмингема, где сухопарый старый викарий, опирающийся на сучковатую трость, сказал сыну Черного Ворона, что Енох Блэк уехал в марте, но его жена все еще здесь.

— Где? — спросил Адам, стоя под темнеющим небом.

— Бедная душа, — сказал старик. — Бедная, бедная разбитая душа. Она находится в больнице на вершине Брайерли-Хилл.

— В больнице?

— Да, сэр. Ну… она больше известна как бедлам.

— Хотите сказать, это… сумасшедший дом?

— Да, сэр, — последовал ответ. — Именно это я и имею в виду.

***

В экипаже, поднимавшемся по извилистой дороге, окаймленной высокими деревьями, Адам дрожал. Под бордовой треуголкой на лбу выступил холодный пот. Слова «сумасшедший дом» эхом отзывались в его мозгу и звучали, как сдавленный крик. Он закрыл руками лицо, попытавшись сбежать от страшной правды, пока экипаж раскачивался взад-вперед, а лошади тянули его все выше и выше. Опустив руки, Адам вздрогнул, потому что на мгновение — всего на мгновение — ему показалось, что на сиденье напротив он видит фигуру в пурпурной мантии, чье лицо было скрыто капюшоном… если у нее вообще было лицо.

— Тпру! Тпру! — услышал он крик Хаммерса. Экипаж остановился, подъехав в черным железным воротам. Сторож вышел из своего караульного помещения, чтобы спросить, что нужно нежданным посетителям. Как только прозвучало имя Эстер Блэк, ключ был вставлен в замок и ворота распахнулись. Экипаж продолжил свой путь к прямоугольному зданию с высокой башней с остроконечной крышей. Адаму показалось, что он начал слышать крики задолго до того, как они достигли арки, но, возможно, это было лишь игрой его воображения.

— Ах, да, сэр, верно, сэр, — сказал худощавый мужчина в черном костюме, который представился Джейкобом Скрэггсом, когда Адам стоял у него в кабинете. — Женщина по фамилии Блэк, я хорошо ее знаю. Так вы пришли навестить ее?

— Да, был бы признателен за такую возможность.

— Тогда следуйте за мной, сюда, в женскую секцию. Здесь много дверей, сэр, но они все надежно заперты. Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь из них разгуливал на свободе? Следите за ступеньками, сэр. Упадете — костей не соберете. Итак, мои ключи прямо здесь… минутку. Давайте-ка найдем тот, который подходит. Могу я поинтересоваться, кем вы ей приходитесь, сэр?

— Спасителем, — глухо проговорил Адам.

— О, да, сэр. Я почему-то сразу принял вас за проповедника! О, а вот и ключ. Отойдите, пожалуйста, сэр. Иногда они немного шумят, когда открывается эта дверь.

Дверь открылась, скрипнув ржавыми петлями. За ней простирался ад, и он хлынул на Адама из помещения, стены которого были покрыты темными пятнами. Из освещения здесь были лишь две жалкие лампы, висевшие на цепях высоко над грязной толпой. Запах болезни, нечистот и гнили ударил сыну Черного Ворона в нос, словно дубина. Когда твари в лохмотьях с растрепанными волосами и вытаращенными влажными глазами бросились к двери, Скрэггс извлек из кармана куртки кожаную дубинку и отбил прерывистую мелодию по изуродованному дереву. Женщины отступили, натыкаясь друг на друга. В хаосе две из них сцепились и принялись царапаться и верещать, как две разозленные гарпии. Остальные начали бесноваться и кричать еще громче, подпитываясь насилием.

— А-НУ ЗАТКНУЛИСЬ БЫСТРО! — заорал Скрэггс голосом, который внезапно обрел мощь пушки. — И СМОТРИТЕ, КАК БЫ Я ЧЬЮ-НИБУДЬ БАШКУ НЕ ПРОЛОМИЛ!

Драка прекратилась, и грязная волна тел отступила. Под лампами блестели десятки пар запавших глаз, на некоторых лицах Адам разглядел оскал сломанных зубов и гримасу ужаса.

— ЭСТЕР БЛЭК! — заорал Скрэггс. — ШАГ ВПЕРЕД!

Ответа не последовало. Скрэггс скомандовал снова, но вновь не получил результата.

— О, она там и с ней все в порядке, сэр, — сказал он. — Должен вам сказать, с ней обошлись довольно грубо. Но я не могу следить за ними денно и нощно, сэр. Их слишком много. Нам присылают больных из Бирмингема, Манчестера… и вообще отовсюду. Но она здесь, я могу поклясться в этом. Вот, сэр. — Он протянул ему дубинку. — Лучше воспользоваться этим, если они подойдут слишком близко. Я закрою дверь, но буду прямо за ней. Постучите три раза, и я открою.

Адам уставился на Скрэггса, а затем на дубинку. В комнате женщины двигались так, словно их колыхали резкие порывы ветра.

Адам взял оружие.

Он переступил порог и дверь захлопнулась. Должен ли он позвать свою мать?

Он крикнул:

— Эстер Блэк!

Одна из тощих оборванных фигур вторила ему:

— Эстер Блэк!

И они начали хихикать и визжать, повторяя: «Эстер Блэк! Эстер Блэк! Эстер Блэк! Эстер Блэк»! Хохот и визг были такими сильными, что погасили висячие лампы.

Адам двинулся вперед. Большинство женщин отступило назад. Несколько подкрались к нему, вытянув когти вперед, словно собираясь разорвать его на части, но взмах дубинки заставил их разбежаться, как перепуганных крыс. Шаг за шагом Адам продвигался по скользкому грязному полу.

— Эстер Блэк! — крикнул он еще раз, и снова ему вторили насмешки толпы. А затем древнее на вид существо с костлявыми руками и беззубым ртом указало ему в угол.

— Она моя хозяйка! — прошипело существо, а затем пустилось в ошеломляющий безумный танец, который был подхвачен тремя грязными скелетами, закружившимися в бешеной ярости. Они прыгали, врезались друг в друга и хохотали, пока не срывали голос.

Еще четыре шага, и он оказался над скорчившимся телом. Он уже собирался сказать «мама», когда голова, покрытая струпьями и язвами повернулась, и он увидел лицо, которое когда-то знал. Казалось, это было вечность назад. Ее правый глаз был проколот чьим-то злым пальцем и стал тусклым, как дохлая рыба.

— Боже, — прошептала она. Голос был таким хриплым, что он едва смог его узнать. Из запавшего левого глаза потекла слеза. — Спаси меня! — отчаянно крикнула она. Он вздрогнул. Он не мог говорить, его горло будто что-то сдавило. — Иисус пришел спасти меня! — прошептала она, и теперь ее голос был похож на всхлип. Она обхватила руками ноги Адама и зарыдала в голос.

— Я твой… — начал говорить он, но не смог закончить.

Он понял, что кто-то стоит рядом с ним. Он видел это лишь смутно, краем глаза: стройная фигура, такая же высокая, как он сам, одетая в пурпурную мантию с капюшоном, на месте лица зияла пустота.

Ты не можешь, — сказала фигура голосом, одновременно похожим и на мужской, и на женский.

Сын Черного Ворона почувствовал, как по его подбородку течет слюна.

Забрать ее. Ты не можешь.

— Я могу, — ответил он вслух. Собственный голос показался ему таким далеким, будто звучал за сотни миль отсюда.

Куда? В Лондон?

— Да. В Лондон.

Это лишь мечта. В Лондон? В дом Гэвина Флея? — Голос стал ниже на две октавы и замедлился, слова стали неразборчивыми. — Нет.

Адам посмотрел в сторону фигуры, но ничего не увидел, кроме кучки женщин, сбившихся в единое мерзкое целое. Одна подобралась к нему и сжала ему грудь, другая начала изрыгать проклятья. Адам посмотрел вниз и уставился на дрожащую женщину, которая цеплялась за его ноги.

Забрать ее отсюда? В дом Флея? Если Флей не избавится от нее сразу, и она увидит, во что превратился ее сын… если она будет хотя бы способна распознать правду… что тогда?

— Мама, — только и сумел выдавить он.

Тогда, подняв свое измученное лицо и посмотрев на него снизу вверх, она отчаянно прошептала:

— Кто ты?

— Эстер Блэк! Эстер Блэк! — взвизгнула одна из женщин. — Эй, Нонни! Нонни! Сломай ей хребет!

Крик был подхвачен и размножен на множество голосов. Комната ужасов зазвенела от раскатистого визга, который едва не разорвал Адаму голову. Женщины скакали и бесновались, как разозленные фурии.

— Помоги мне, — умоляла его мать.

Помоги ей, — раздался одновременно мягкий и настойчивый голос, но Адам не мог понять, откуда он звучал.

Он высвободился из ее хватки, оттолкнул остальных женщин и прильнул спиной к покрытой плесенью каменной стене. Он знал, что нужно было сделать. Подойдя к Эстер, он схватился за дубинку обеими руками с двух концов, уперся коленом матери в затылок, приставил дубинку к ее горлу и изо всех сил дернул назад.

Она взмахнула руками, сопротивляясь. Остальные женщины разом ахнули — некоторые с ужасом, а некоторые с радостью, потому что все они в этот момент осознали, что Эстер Блэк навсегда покидает бедлам.

Адам продолжал свое мучительное действо, бывшее для него трудом любви, который не только раздавил ей горло, но и превратил в золу тлеющий уголек ее души. Наконец, он почувствовал и одновременно услышал тошнотворный хруст. Когда Эстер содрогнулась и обмякла, крики остальных усилились до такой степени, что сын Черного Ворона едва сам не рухнул в пучину безумия.

Все закончилось. Адам отошел от распростертого тела. На его лице было что-то мокрое. Не слезы, нет. Он понял, что у него изо рта успела пойти пена.

Чья-то хрупкая фигура двинулась в его сторону, ее лицо было изъедено язвами… или же чьими-то зубами. Она протянула к нему руки то ли в попытке обнять, то ли желая выколоть ему глаза. Адам взмахнул дубинкой и поймал своим ударом только воздух, но женщина отскочила от него и упала навзничь, скуля, как побитая собака.

Он добрался до двери почти в беспамятстве. Ему казалось, что всю дорогу за ним следовала фигура в пурпурной мантии, но он не оборачивался, чтобы посмотреть на нее. Адам трижды постучал в дверь, она открылась и тут же закрылась, послужив Эстер Блэк саваном. Остальные снова устремились к выходу, но сразу же скрылись из виду.

Скрэггс повернул ключ в замке и забрал свою дубинку.

— Вы нашли ее, сэр?

Адам кивнул, но не сумел заговорить, пока они не поднялись по ступенькам.

— Скажите мне… — прохрипел он. Ему пришлось откашляться и начать снова: — Скажите мне, кто привел ее сюда.

— Насколько я помню, это был ее муж. Викарий. Викарий той церкви в Грире. Я его не знал, сам я живу в Монфри. Я был бы признателен за небольшую любезность за то, что я показал вам дорогу, сэр.

Дрожащей рукой Адам дал ему несколько монет.

— А вы не помните… была ли эта женщина больна, когда только прибыла сюда?

— Ха! Вот это вопрос! Они все говорят, что не больны. Вы бы видели, как некоторые из них заходятся — дорого бы отдали за такое шоу. Как считает директор Биттс, они не оказались бы здесь без повода.

— Мне нужно уйти отсюда, — пробормотал Адам, обращаясь, по большей части, к самому себе.

— О, конечно, сэр. Все правильно, вам не престало быть в таком жутком месте, как это, даже если вы проповедник. Но… позвольте спросить вас, сэр, ваш визит к ней… вас попросил лорд Карлтон?

Адам тупо уставился на него в желтом свете масляной лампы, висящей на стене. — Лорд Карлтон из Бирмингема, — продолжал Скрэггс. — Именно он отправлял последние деньги на содержание этой женщины и… сэр, вы же видите, что этого не хватает. Даже на половину ее нужд. Так что мне стало интересно… не привезли ли вы деньги от лорда Карлтона?

Адам почувствовал, как у него похолодела кровь. Его лицо стало бледным, как известка.

— Я хотел бы, — процедил он, — спросить у лорда Карлтона, почему деньги за эту несчастную душу не были выплачены в полном объеме. У вас есть адрес, по которому я могу его найти?

— Адрес? О, нет, сэр. Но деньги обычно поступают от курьерской службы Бирмингема. Это все, что я знаю. Последний взнос был примерно месяц назад. — Скрэггс нахмурился, что не украсило его длинноносое лицо. — Забавно, не правда ли? Привез ее викарий, а лорд оплачивает ее содержание. Точнее… я, наверное, должен сказать, оплачивал? Забавно, вы не находите?

— Чертовски весело! — бросил Адам. — А теперь прочь с моей дороги!

Глава двадцать шестая

— Вы нашли ее? — спросил Хаммерс, когда Адам открыл дверь экипажа.

— Да. Нашел.

— Тогда дело сделано.

— Не совсем. Утром у меня дела в Бирмингеме.

— Нет у вас там дел, — возразил Хаммерс. — Мне было велено привезти вас обратно в дом мистера Флея, как только вы закончите здесь.

Адам остановился у открытой двери.

— Но мы ведь и так должны проехать через Бирмингем, разве нет?

— Не через. Мы его огибаем. Еще два часа пути, и мы остановимся в гостинице. Затем, с первыми лучами солнца отправимся в Лондон.

— Я приказываю вам остановиться в Бирмингеме и дать мне…

Хаммерс перебил его, презрительно фыркнув.

— Я подчиняюсь только приказам господина Флея. Не вам. А теперь садитесь и поехали. У меня от этого места мороз по коже.

Когда экипаж спустился с Брайерли-Хилл, Адама захлестнула волна отчаяния, обрушившаяся на него беспощадным атлантическим штормом. Он закрыл лицо руками, задрожал и…

Не плачь, — сказал голос, одновременно звучавший как мужской и как женский.

Адам поднял глаза. Сквозь обжигающие их слезы он увидел перед собой фигуру в пурпурной мантии с капюшоном. Она сидела так близко, что до нее вполне можно было дотронуться. Фигура была полупрозрачной, и при напряжении зрения через нее можно было разглядеть швы в сиденьях, однако… она все же была здесь.

Это пустая трата энергии и воли, — сказала она.

Адаму показалось, что салон экипажа, освещенный единственной лампой, начал раздуваться и шириться, а затем сжиматься. Пространство потеряло для него всякий смысл. Возможно, он уже не сидит в экипаже, а находится на бескрайней черной пустоши?

Послушай, — сказала безликая фигура, — ты же понимаешь, что Хаммерс не дурак выпить эля. И ты уже не раз помогал ему добраться до постели. Так? Сегодня вечером в таверне тебе стоит убедиться, что эль льется рекой.

— Кто ты такой? — прошептал Адам. — Или что ты такое?

Я тот, кем ты хочешь меня видеть. Ответ на вопрос «что я» — будет таким же. Знай, что дорога, которую ты ищешь, будет открыта для тебя после того, как Хаммерс переберет с элем.

Адам не знал, что ответить. Он просто сидел, тупо уставившись на фигуру, которая, казалось, колыхалась в такт движению лампы на подвесе, как будто и сама была подвижным пламенем.

Скажи мне, что ты понял.

Да, — ответил Адам, хотя и не понял, сказал ли он это вслух.

В тот же момент таинственный собеседник исчез.

Адам был весь в поту. Его трясло. Сотрясаясь от дрожи, он не сразу понял, что слышит собственный стон. Однако слезы, недавно обжигавшие ему глаза, исчезли. Теперь не было ни слезинки. Пустая трата энергии и воли. А ведь сейчас он нуждался и в том, и в другом — больше, чем когда-либо. Сейчас нужно было сосредоточиться на ожидании, терпении и планировании.

Когда несколько часов спустя Хаммерс начал заплетаться в собственных ногах от количества выпитого, Адам любезно помог ему лечь в постель в гостинице «Рай Путешественника» и взял у него мешочек с деньгами, чтобы добавить их к своим собственным. Затем он отправился в путь до Бирмингема тихой и спокойной июльской ночью. На рассвете он купил лошадь и упряжь у фермера, который сказал ему, что Бирмингем находится всего в двенадцати милях к востоку. Адам решил поспешить, потому что не хотел, чтобы Хаммерс, который к этому моменту уже мог прийти в себя, отправился за ним в погоню.

Первая курьерская служба, которую он обнаружил в городе, ничего не знала о лорде Карлтоне. Но вторая…

Позвольте мне проверить наши записи, сэр. Кажется, я действительно знаю это имя. Сейчас… Поймите правильно: открывать наши записи постороннему человеку… я бы назвал это бухгалтерской процедурой. Я ведь ясно выразился?

Согласованная сумма была передана через прилавок.

О, да, сэр. Вот имя и адрес, на который была отправлена квитанция о доставке. Лорд Енох Карлтон, дом номер четыре, Камберленд. Очень достойный район, я бы сказал. Могу еще чем-нибудь помочь?

— Спасибо, — сказал Адам. — Вы могли бы подсказать мне дорогу.

Место находилось далеко, к югу от города в районе лугов и холмов. Домов здесь было немного, но все они представляли собой особняки из белого или серого камня с высокими крышами, множеством окон и большим количеством дымоходов.

Наконец, в угасающем послеполуденном свете Адам добрался до указателя, на котором виднелась цифра «4» из выветрившейся бронзы, и вгляделся в тенистую дорогу, которая отходила от главного тракта. Особняка все еще не было видно. Адам погнал лошадь вперед, чувствуя внутри абсолютное хладнокровие.

Прошло еще десять минут, и появился дом — элегантное двухэтажное строение из бледно-серого камня с несколькими дымоходами и садом с кустарниками причудливой формы вокруг. Адам спешился, привязал лошадь к кольцу коновязи, нервной походкой поднялся на четыре ступеньки к входной двери и постучал.

Дверь открыл худощавый пожилой мужчина в темно-синем костюме.

— Да?

— Это поместье лорда Карлтона?

— Поместье лорда и леди Карлтон, — последовал чопорный ответ.

Внутри Адама пронесся поток холодной ярости, однако он сохранил невозмутимое выражение лица и спокойный голос.

— У меня дело к лорду Карлтону.

— У вас есть карточка?

— Сообщите лорду Карлтону, что у меня есть дело, касающееся заведения на вершине Брайерли-Хилл.

Слуга несколько секунд поколебался, прежде чем сказать: «Так и сделаю» и закрыть дверь прямо перед носом Адама. Тот замер и не двигался с места, пока дверь не открыли снова.

— Войдите, — сказал слуга, и сын Черного Ворона переступил порог.

Его провели через устланный синим ковром вестибюль, где висели портреты мужчин и женщин в париках и драгоценностях. Адам подумал, что это, должно быть предки Карлтонов. Затем перед ним открыли еще одну дверь с позолоченной ручкой, и Адам вошел в гостиную, обставленную роскошной кожаной мебелью, резным столом красного дерева и подставкой с открытой Библией под отполированным до блеска распятием на стене.

Джентльмен, поднявшийся с тахты с рисунком пейсли, был одет в шелковый халат, перехваченный красным поясом, а на шее красовался бледно-голубой галстук.

— И с кем же я имею удовольствие… — Енох Блэк замер, как вкопанный, его рука протянулась вперед для приветствия и остановилась. Наверняка он ждал очередного курьера из Брайерли-Хилл. Адам увидел, как кровь отхлынула от лица отца, а глаза сделались огромными от шока.

— Сэр? — окликнул слуга, заметив, что что-то не так. — С вами все в порядке?

Блэк отступил на шаг и оперся рукой о стол, чтобы не упасть.

— Принести нюхательную соль? — спросил слуга. — Или мне позвать леди…

— Нет, — выдавил Блэк. — Не беспокой Делию. Этот… джентльмен… у меня есть некоторые дела, которые мы с ним должны решить. Выйди и закрой дверь.

— Сэр. — Слуга почтительно поклонился, вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь.

Отец и сын стояли, молча глядя друг на друга, а часы на каминной полке из голубого сланца отсчитывали секунды.

— Боже, — с натянутой кривой улыбкой произнес Блэк. — Как ты вырос!

Адам молчал, понимая, что сейчас он стал на голову (а то и больше) выше монстра, который его породил.

— Я могу предложить тебе бокал вина. — Блэк направился к маленькому круглому столику, на котором стояли бутылки и бокалы.

— Я не пробуду здесь достаточно долго, чтобы выпить с тобой, — сказал Адам, и его отец снова превратился в соляной столп.

— Боже… Ты теперь и говоришь, как мужчина.

— Ты постоянно взываешь к своему богу, но я сомневаюсь, что ты теперь проповедуешь, отец. Не так ли? — Адам указал на Библию и крест на стене. — А это? Оставил артефакты из прошлой жизни?

— Я все еще соблюдаю правила дня Субботнего, если ты об этом… — Он осекся и застыл с полуоткрытым ртом. — Я не ослышался? Ты сказал «к своему Богу?»

— Так и есть. Я не стану называть эту глупую маленькую басню своей.

— Богохульство! — выкрикнул Блэк, и кровь прилила к его лицу, делая его похожим на раздувшуюся жабу. — Я буду молиться о Божьей милости к тебе!

— Прибереги свой сахарный пирог. — Адам говорил легко и спокойно, хотя его сердце заколотилось, и он почувствовал, как на висках и голове под треуголкой выступают капельки пота. — Я ничего не буду есть.

— Что с тобой произошло?

— Я должен спросить тебя о том же. Знает ли леди Карлтон, что твоя жена… была отправлена в бедлам своим любящим мужем?

— О, так вот, в чем дело! Ты проделал этот путь, чтобы найти меня и шантажировать!

Адам издал короткий едкий смешок в ответ на это замечание. Затем по его лицу пробежала тень, а глаза стали похожи на два дула пистолета, нацеленных на жертву.

— Ты грязный негодяй, — тихо процедил он. — Бросил мою мать в эту адскую дыру, а сам стоишь здесь в шелковом халате, предлагая мне вино и молитвы. Неужели ты совсем не беспокоишься о своей собственной душе?

— Моя душа не запятнана. Я сделал то, что должен был сделать. Твоя мать начала терять рассудок после того, как ты сбежал.

— А я уверен, что ей помогли потерять рассудок, если все это не выдумка.

— Она лишилась рассудка, потому что ты не желал платить свой долг перед правосудием. А теперь посмотри на себя! Обрядился в костюм, который, я уверен, ты не покупал! Во что ты ввязался? Что бы это ни было, еще не поздно приклонить колени и молить о прощении! — Блэк указал на распятие на стене, не подозревая, что в дальнем углу комнаты появилась фигура в пурпурной мантии и капюшоне.

— Я плевал на этот крест! — гордо сказал Адам. — Он не имеет ни силы, ни смысла. Особенно в твоем присутствии.

— Тебя следовало бы повесить за такие слова, ты, жалкий глупец! Да, теперь я ясно вижу, что рассмотрел в тебе тогда и что пытался искоренить. Именно то, о чем сказал Килер: дьявол в душе. И теперь он занимает ее всю…

Дверь открылась.

— Боже правый, что здесь за ссора?

Женщина, вошедшая в комнату, была одета в объемное розовое платье, подходящее для королевского бала. Она шла, тяжело опираясь на трость, пока украшенные драгоценными камнями броши сверкали около ее декольте. В ее седых волосах красовалась усыпанная бриллиантами диадема. Адам в шоке понял, что ей, должно быть, по меньшей мере, семьдесят лет. Ее скуластое лицо выглядело ужасающе из-за обилия белой пудры и румян.

— Делия! — воскликнул Блэк. — Прошу тебя… этот человек и я, мы…

Адам заметил, что фигура в капюшоне переместилась на другую сторону комнаты и теперь стояла за спиной у дряхлой леди Карлтон. Ему показалось, или невидимая голова кивнула?

Возможно.

Адам уставился на ослабевшее ископаемое, затем обвел взглядом комнату богача и самого надменного лорда Карлтона. В памяти воскресли крики обитательниц Брайерли-Хилл и изуродованное лицо матери. Адам будто снова почувствовал хруст ее шеи, ломающейся в его руках.

Да.

Фигура действительно кивнула.

— Дьявол в душе, — сказал Адам, подходя к предмету, который видел у камина. Его сердце перестало сильно биться. Возможно, он немного вспотел под рубашкой, но в остальном он был совершенно спокоен.

Он вытащил железную кочергу.

— Ты даже не представляешь… — прошептал он Черному Ворону.

Прежде, чем Енох Блэк успел поднять руки для защиты, длинные ноги его сына уже были у цели. Адам взмахнул кочергой, и ее крюк врезался Блэку в правый висок, с глухим стуком войдя внутрь. Брызги крови веером разлетелись по столу. Когда Блэк отскочил назад, Адам выдернул оружие, и оно прочертило кровавую борозду на голове его отца, обнажив скулу. Затем кочерга освободилась, и Адам замахнулся снова. В этот момент леди Карлтон обрела голос и заверещала. Второй удар смял череп Блэка, из ноздрей густо хлынула кровь, и он рухнул на колени. Поскольку женщина продолжала кричать, Адам повернулся к ней и нанес удар по голове, который заставил ее замолчать навсегда. Диадема слетела с ее головы, и старуха упала на пьедестал, на котором стояла Библия. Потянувшись за опорой, она схватилась за распятие, то соскочило с верхнего колышка и повисло вверх ногами на стене. Еще один удар по затылку сломал ей шею с отвратительным треском, и мертвое тело осело на пол.

В этот момент в комнату ворвался слуга, и у него было время, чтобы побледнеть от ужаса, прежде чем Адам ткнул заостренным концом кочерги ему под челюсть. Рыдая и пуская кровавые слюни, слуга, пошатываясь, вернулся в коридор. Адам последовал за ним, и, когда мужчина завалился на спину на синий ковер, встал над ним, вытащил кочергу и превратил лицо в кровавое месиво.

Он услышал тихий вздох.

Повернувшись направо, Адам увидел молодую темноволосую девушку в платье с передником. Ее руки были белыми от муки. На вид ей было не больше семнадцати, и она действительно была бы хорошенькой, если б ее лицо не перекосило от ужаса. Она пятилась назад, пока не уперлась в стену, а затем опустилась на колени, подняв белые ладони.

— Пожалуйста, сэр, — захныкала она. — Пожалуйста, сэр!

Не оставляй живых, — произнесла фигура в капюшоне, стоявшая рядом с Адамом.

И это было необходимое требование, которое не получилось бы проигнорировать.

Только так и никак иначе.

Он двинулся на девушку.

— Пожалуйста, сэр! — взмолилась она и заплакала.

Он забил ее до смерти, нанеся четыре удара по черепу, и остановился, прислушиваясь к звукам в доме и пытаясь понять, остался ли здесь кто-нибудь еще. Он ничего не услышал, лишь почувствовал, как у него ноет плечо. Сегодня вечером потребуется какая-нибудь мазь…

Вернувшись в гостиную, Адам обнаружил, что Черный Ворон пытается ползти по полу. Он встал над ним, думая, что никогда прежде не видел такого крупного слизняка. Адам ткнул отца сапогом в бок. Ошеломленные вытаращенные глаза попытались найти своего мучителя, но не смогли.

— Есть три имени, которые запечатлелись в моей памяти, — сказал Адам. — Позволь мне назвать их тебе. Сим. — Он нанес очередной удар по лицу отца. — Хам. — Второй удар раскрошил и без того переломанные кости. — И… о, да… Иафет.

Третий удар не понадобился: беззубые развалины тела отца издали хрипящий удушливый звук, служивший предсмертным хрипом. Однако Адам не стал отказываться от плана и все же нанес удар, после которого тело задрожало на полу и затихло. Остались только часы на каминной полке.

Фигура в капюшоне снова испарилась.

Адам отбросил кочергу в сторону. Ему пришло в голову, что, прежде чем уйти из этого дома, следует найти какую-нибудь сумку и наполнить ее как можно большим количеством денег — нужно забрать все драгоценности, какие он сможет унести и, в частности, бриллиантовую диадему.

Еще несколько мгновений он рассматривал свою работу. Он никогда прежде не чувствовал себя настолько совершенным и настолько свободным. Ему стало любопытно, что готовила кухарка на кухне. Придя туда, он обнаружил, что она раскатывала тесто для сахарных пирожных. Он нашел горшочек кукурузы в сливках с кусочками ветчины, потратил несколько минут на поиски ложки — разумеется, из чистого серебра, — и немного подкрепился, потому что ничего не ел со вчерашнего вечера.

Он взял миску с собой в разгромленную гостиную и, доедая, вдруг уставился на перевернутый крест. Ему показалось правильным осуществить то, что пришло ему в голову — проявить уважение ко всем заинтересованным сторонам.

Он использовал ложку, чтобы нарисовать перевернутый крест на всех трупах, хотя при обилии крови и увечий сатанинский символ едва ли был заметен. Тем не менее, перевернутое распятие довольно красиво алело на застывшем лице леди Карлтон.

Потребовалось еще около получаса, чтобы завершить всю свою работу. Выйдя из дома с сумкой, полной сокровищ и веревкой, чтобы привязать сумку к седлу, Адам вдруг обнаружил, что его друг в капюшоне ждет его рядом с лошадью.

Дело сделано.

Он сказал это или подумал? Адам решил, что это неважно, потому что его слова были услышаны.

Да. Дело сделано, — был ответ.

Ты поможешь мне добраться до Лондона?

Ты и сам знаешь дорогу, — ответила фигура.

Адам завязал мешок и забрался в седло. Фигура в капюшоне просто стояла на месте, как безликий страж. Теперь она казалась совершенно плотной, и сквозь нее ничего нельзя было разглядеть.

— Как мне тебя называть? — спросил Адам вслух.

Ты уже знаешь.

Адам не стал отвечать вслух, но подумал:

Да, я знаю.

Что касается тебя, — кивнула фигура, ее голос звучал то по-мужски, то по-женски. — Если эта тварь называла себя викарием, то ты должен быть…

Кардиналом, — подумал Адам.

Он повернул лошадь прочь от особняка лорда и леди Карлтон. Когда он оглянулся мгновение спустя, Доминуса уже не было. Однако на самом деле он был повсюду.

***

В последующие годы Гэвин Флей обнаружил у себя изнуряющую болезнь, которая отнимала у него не только зрение, но и жизнь. Во время болезненных бредовых припадков он лепетал своему подопечному, что раскаивается во всем, хочет отказаться от своих связей и исповедаться духовнику в надежде, что это спасет его душу.

К несчастью, однажды холодным декабрьским утром Гэвин Флей неудачно упал со ступенек своего офиса на верхнем этаже и сломал шею. Вскоре после этого Адам Блэк узнал, что унаследовал дом, значительное состояние Флея, его кожевенный бизнес, опеку над собранием и почти рабское поклонение его участников.

В конце концов, — напомнил ему как-то Доминус, — шоу должно продолжаться.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ГОЛГОФА

Глава двадцать седьмая

Сон Мэтью больше напоминал катание из стороны в сторону на подушечке для иголок. Он проснулся совершенно разбитым и первым, на что он обратил внимание, было плетеное кресло, в котором накануне сидел давно погибший Тиранус Слотер. Поначалу его даже захлестнуло пугающее чувство, что кресло ненастоящее, и все вокруг него — лишь иллюзия, из которой нет выхода. Мэтью казалось, что он теряет почву под ногами.

С трудом взяв себя в руки, он сел на койке и потянулся вперед, дотронувшись рукой до темно-красной матерчатой подушки на кресле — слава Богу, достаточно реальной. Мэтью еще не плясал под дудку собственного сумасшествия, хотя и чувствовал, что недалеко ушел от остального оркестра. Вся эта история с исчезающими татуировками, церковью с корабельным колесом и тревожная потеря памяти Хадсона заводила его в тупик… а теперь еще и визит страшного монстра из прошлого!

Это однозначно было его собственное чудовище, рожденное из… чего?

Мэтью снова лег на койку и уставился в потолок, вспоминая события прошлой ночи. Он был убежден, что разум, лишенный любопытства, увядает. Именно поэтому он не переставал интересоваться деталями, даже если расспросы встречались враждебно. Мэтью подумал, что ночное видение было следствием любопытства, присущего его разуму, который пытался осмыслить то, чего не мог понять. Слотер был одним из самых хитрых и опасных злодеев, с которыми он когда-либо сталкивался. И именно в его образе агрессия разума Мэтью пробудилась и попыталась сделать его более обучаемым… опять же, чему?

Его мучили загадки. Например, стена из белого кирпича в церкви: имена и даты на кирпичах были важны, именно об этом говорил Слотер. И самым любопытным из этих имен было первое, которое имело английское происхождение: Остин. Октябрь 1663 года. Мэтью припомнил другие имена: Понца, Оливетта, Сандрино… они куда больше подходили жителям средиземноморского острова.

Остин? Это имя казалось неуместным.

Мэтью вдруг понял, что потирает пальцы правой руки. На его среднем и указательном пальцах что-то было… какой-то песок — слишком мелкий, чтобы его рассмотреть, но он раздражал. К чему он только что прикоснулся? К подушке с плетеного кресла. Может быть, на ней осталась призрачная пыль?

Мэтью снова сел прямо, решив, что нужно сначала позавтракать, прежде чем… что? Что он хотел сделать этим утром?

Ах, да! Он вспомнил. Расспросить Фрателло и короля Фавора о Колесе Фортуны в церкви. Предпочтительно даже задать вопросы именно королю, потому что теперь, после истории с исчезнувшей татуировкой, в присутствии Фрателло Мэтью чувствовал себя неловко. О каком там корабле говорил Хадсон? Он говорил, что это слово может что-то означать. Что же там было…

Руди. Кажется, это. Больше похоже на имя.

Хотя нет, подождите. Руби! Рубин.

Боже мой, — с тревогой подумал Мэтью. Его мозг — его самое большое достояние — ощущался теперь так, будто Колесо Фортуны сбросило его в грязь. Он встал с кровати и начал одеваться, чтобы выглядеть презентабельно за столом, хотя вряд ли это было необходимо. По правде говоря, его борода постоянно чесалась, и он чувствовал себя таким грязным, как никогда в жизни. Хадсон принял здесь ванну и побрился. Это ведь действительно было? Или это снова игра воображения Мэтью? Все это утро казалось затуманенным, и даже самый незначительный вопрос превращался в неразрешимую тайну.

Он должен был выбраться из этой комнаты. Стены будто надвигались на него.

Одевшись и выйдя в коридор к лестнице, Мэтью внезапно натолкнулся на открывшуюся дверь слева от себя. Одетый в черное Кардинал Блэк вышел из своей комнаты и едва не врезался в него.

— Осторожнее, — буркнул Мэтью с холодным презрением, однако остановился и подождал, пока Блэк пройдет вперед. Ему было некомфортно идти так близко к этому существу, особенно когда оно держалось позади. Мало ли, что могло взбрести ему в голову. А у Мэтью не было планов случайно падать с лестницы и ломать себе хребет.

— Что у вас на уме? — спросил Блэк. — Я имею в виду, что конкретно?

— Идите вперед. Я пойду сзади.

— Что? И по дороге вы столкнете меня со ступенек? Не думаете же вы, что я это допущу?

— Я просто не собираюсь идти впереди вас.

— Я полагаю, — пожал плечами Блэк, — что мы будем стоять здесь, пока мой хозяин не положит конец этому миру в огне и мучениях. Я очень надеюсь, что он начнет с вас.

— Надеюсь, это случится не раньше завтрака. И где сегодня Доминус? Все еще спит в своей адской дыре?

— На самом деле Доминус стоит прямо за вами.

— На самом деле, — с ничего не выражающим лицом сказал Мэтью, — ваше место в вашей собственной адской дыре в бедламе.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Блэк заговорил снова. Его лицо оставалось пустым, но рот на один короткий миг скривился.

— Корбетт, я с большим удовольствием поставлю на вас церемониальную печать, которая вызовет моего благодетеля. У него особый аппетит к разрыванию молодых говнюков на части.

— Звучит грязно, — сказал Мэтью. — Но все, что вы получите, — это навоз на лице, когда обнаружите, что зеркало — бесполезный кусок стекла, если оно вообще существует. Если мы вообще сможем покинуть этот остров. Итак… вы пойдете впереди меня или нет?

— Нет. Идите первым. Я уверен, что там уже почти не осталось поджаренного хлеба, ведь моряки уже разорили стол.

— О, я настаиваю. Только после вас.

Казалось, что этот тупиковый разговор будет продолжаться тысячу лет, однако вскоре со стороны лестницы донесся звук шагов. Сейчас Мэтью был даже рад увидеть Маккавея ДеКея в восковой маске.

— Мэтью! — произнес искаженный голос. Здоровая половина лица зашевелилась. — Я как раз хотел найти вас. Мне нужно переговорить с вами.

— У меня есть, что сказать этому пугалу с черным сердцем, — ответил Мэтью, переводя взгляд на Кардинала. — Убирайтесь!

— С удовольствием. — Блэк отвесил почтительный поклон ДеКею, за которым последовал презрительный испепеляющий взгляд на Мэтью, после чего он двинулся дальше по коридору и вскоре скрылся из вида за поворотом.

— Вам двоим, — настоятельно произнес ДеКей, — нужно наладить взаимоотношения. Вы все усложняете.

Мэтью сдержал смех, потому что не был уверен, что ДеКей шутит. Вид у него был вполне серьезный.

— Хорошо. Я уверен, что мы станем лучшими друзьями. Это будет намного удобнее, когда он решит разорвать меня на части и скормить какому-нибудь демону. Так чего вы хотели?

— Мне нужно ваше мнение. — ДеКей окинул коридор придирчивым взглядом, оценивая, благоразумно ли будет говорить прямо здесь. Сегодня на нем был коричневый костюм и широкополая соломенная шляпа. Мэтью рассудил, что он только что вернулся с улицы, и, судя по блеску восковой маски, день обещал быть жарким. Подтверждая мысли Мэтью, ДеКей сказал: — Я только вернулся с «Немезиды». Никаких новостей от экипажа пока нет.

— Но ведь это… хорошо. Не так ли?

— Ну… это немного странно. Я приказал экипажу как можно строже следить за происходящим. В «вороньем гнезде» день и ночь дежурит наблюдатель с подзорной трубой. Никто не видел никакого движения… на утесах не было видно никого, кто наблюдал бы за кораблем. И дело не в том, что экипаж был невнимателен: никаких разбойников попросту не было. Если б они были, мои люди увидели бы их.

— Возможно, — пробормотал Мэтью. — А возможно, и нет. Если у них есть опыт в…

— Ни один сторож из «вороньего гнезда», — перебил ДеКей, — не видел ни отблеска огня, ни струйки дыма. Вы не находите это странным? Если разбойники живут в лесу, им нужно разводить костер, чтобы готовить. Ведь так?

— Тут я с вами согласен, но можно предположить, что лес слишком густой.

— Конечно. Но дым поднимается над деревьями. Почему мои люди не видели никаких признаков костра? И, если быть до конца откровенным, вообще никаких признаков активности.

— Итак, — сказал Мэтью после минутного раздумья, — вы считаете, что история о разбойниках может быть ложью? Но зачем о таком лгать? Если стойку руля перепилил кто-то из города, то должна быть хотя бы одна причина задержать нас здесь. Я ее не вижу.

ДеКей кивнул. Золотой глаз с малиновым центром поблескивал в свете лампы, стоящей на старинном пьедестале.

— Это настоящая проблема, — хмыкнул он, — для того, кто решает проблемы, не так ли?

— Простите?

— Вы слышали меня. Я прошу вас выяснить, действительно ли в этих лесах живут разбойники, или Фавор лжет нам. Я понятия не имею, зачем ему это. Но мне нужно это выяснить, и еще мне нужно, чтобы этим вопросом занялись вы.

— Звучит как предложение поработать, — сказал Мэтью. — Но у меня есть собственные вопросы, которые я должен задать Фавору, так что я могу попытаться выяснить все, что мне удастся.

— Хорошо. Могу я узнать, что у вас за вопросы?

— Они касаются местной церкви, которую я обнаружил. Ничего более существенного, чем проблема несуществующих разбойников.

— И вот еще что, — продолжил ДеКей. — Предлагаю сохранить это между нами. Сомневаюсь, что Грейтхауз захочет помочь вам: я видел, как весело он сегодня уплывал на лодке вместе с местными рыбаками и хлопал капитана по спине так, будто он его закадычный друг.

— Да, он становится… скажем так, он теперь меньше вмешивается в наши дела и больше занят островной работой. — Мэтью нахмурился. — Мне лишь непонятно, почему эта перемена произошла с ним так быстро.

— Быстро, — повторил ДеКей, его левая половина лица нахмурилась. — Вы хотите сказать, что это очень странно?

— Вы будто пытаетесь на что-то намекнуть…

ДеКей снова осмотрел коридор, прежде чем заговорить.

— Сегодня утром на корабле мне сказали, что один из членов экипажа — может, вы его помните, его звали Пейли, — вел себя странно. Он, конечно, никогда не казался мне самым надежным человеком на земле, и все же, меня насторожил рассказ команды. Прошлой ночью Пейли разделся и заявил, что хочет поплавать с русалками, после чего прыгнул за борт. В последний раз, когда его видели, он плавал кругами… а затем исчез.

— Он сошел с ума? — спросил Мэтью.

— Очевидно, да. Но вчера утром… другой член экипажа сказал, что Пейли рассказывал о том, как мать читала ему и сестре в детстве сказки о русалках. Услышав это, я решил, что парень сошел с ума от безделья или чего-то еще. Но меня настораживает то же, что и вас: это произошло слишком быстро.

Мэтью хмыкнул, и на долю секунды ему показалось, что он снова видит хищно ухмыляющегося Тирануса Слотера позади ДеКея.

— Я был бы признателен, если б вы как можно скорее выяснили все, что сможете, — сказал ДеКей. — Не знаю, как вам, а мне эта ситуация уже изрядно действует на нервы. Я не могу избавиться от ощущения, что здесь происходит нечто большее, чем нам пытаются показать. — Он постучал указательным пальцем по своему золотому глазу.

Мэтью стоял, почесывая бороду, пока ДеКей проходил мимо него и исчезал за поворотом. Стало быть, он тоже это чувствовал. Смутное беспокойство. И оно было вызвано не только тем, что все они застряли здесь — дело было в чем-то другом. Мэтью чувствовал не только то, что стал заложником в другой стране, но и ощущал, как растет невидимая стена между ним и Хадсоном, который, очевидно, решил стать настоящим голгофянином.

Но все же… так ли это ужасно, учитывая, что могут пройти годы, прежде чем появится возможность покинуть остров?

Мечта жениться на Берри… проиграла Голгофе? Планы на будущее, планы по работе в агентстве «Герральд», вся оставшаяся жизнь и стабильность ума — все это потеряно?

Мэтью огляделся и убедился, что находится в коридоре один.

И где этот ублюдок Слотер, когда так нужен?

Мэтью продолжил свой путь, надеясь, что ему достанется хоть что-нибудь. После он намеревался просить аудиенции у короля Фавора.

***

Пройдя по коридору, ДеКей вошел в свою комнату и на мгновение задумался. Он принял решение, открыл маленькую коробочку, затем коробочку поменьше и достал блестящую серебряную щетку для волос. Держа ее в руке, он перекинул через руку свой кремовый пиджак, который повредил прошлой ночью, оторвав бритвой, оставленной Фалькенбергом, три из шести золотых пуговиц. Пришло время найти швею и заняться починкой.

Он сунул расческу и три пуговицы во внутренний карман жакета, который был уже влажным от пота после утреннего путешествия. ДеКей хотел найти лавку Апаулины до наступления тяжелого полуденного зноя, который мог плачевно повлиять на его маску.

Не найдя внизу Фрателло, он попытался назвать имя Апаулина одному из других слуг, но в ответ услышал лишь невнятную щелкающую болтовню, поэтому решил спуститься в город, назвать имя кому-нибудь из прохожих и понадеяться, что ему покажут дорогу.

Дело казалось плевым. Проходя через рыночную площадь с красными, фиолетовыми и зелеными навесами, ДеКей подошел к старику, плетущему корзины в тени, и сказал:

— Апау…

Он резко остановился, потому что заметил на скамейке рядом с этим пожилым джентльменом Тэллоу. Тот сидел и наблюдал за его работой так внимательно, будто от этого зависела его жизнь. ДеКей не видел Тэллоу со вчерашней попойки за ужином, но сейчас он сидел здесь в щегольской соломенной шляпе с зеленым пером, а его подбородок с клочковатой рыжей бородой сильно выдавался вперед от любопытства.

— Тэллоу! — окликнул ДеКей.

Тэллоу очень медленно приподнял голову, и его выпуклые глаза уставились на хозяина «Немезиды». Он будто не узнал его.

— Тэллоу, что ты здесь делаешь? — спросил ДеКей.

Последовала еще одна пауза, во время которой ДеКей решил, что Тэллоу с трудом подбирает слова на родном языке. Наконец он вежливо улыбнулся и сказал:

— Доброе утро, сэр.

— Я спросил, что ты здесь делаешь.

— О… ну… сэр, я просто… — Снова последовала заминка, потому что все внимание Тэллоу сосредоточилось на плетении корзин.

— Ты заболел?

— Сэр?

— Я спрашиваю, ты, что, болен?

— О, нет, сэр. — Вежливая улыбка не покидала его лица, но ДеКею показалось, что глаза Тэллоу помертвели. — Я просто учусь плести корзины. — Отъявленный убийца и головорез произнес эти слова с детским восторгом и увлеченностью.

— Возвращайся во дворец, — приказал ДеКей.

Тэллоу уставился на него с вялой улыбкой на лице.

— Ты меня слышал? Я сказал, немедленно возвращайся во дворец.

— Учусь плести корзины, — повторил Тэллоу, — у моего дедушки Джо.

— Что?

— Да, сэр. Мой дедушка Джо учит меня ремеслу, — медленно и вяло ответил Тэллоу.

Морозец ужаса пробежал по спине Маккавея ДеКея. Он перевел взгляд с лица Тэллоу на работающего старика и обратно. Тэллоу, улучив момент, снова погрузился в созерцание процесса плетения корзин.

ДеКей попятился. Тэллоу сошел с ума, как и Пейли, отправившийся плавать с русалками…

На мгновение ДеКей замер посреди суеты красочного рынка. Люди в ярких костюмах и шляпах двигались вокруг него, как если б он был невидимкой. Вернув самообладание, он решил, что здесь ничего нельзя поделать. Стоило сосредоточиться на собственном деле. Он продолжил свой путь, думая о том, что, возможно, сейчас его собственный разум трескается и поддается невероятным ужасающим обстоятельствам.

На улице он подошел к женщине, торговавшей маленькими керамическими вазами под ярко-зеленым навесом.

— Апаулина, — сказал он и пошевелил рукой, на которой висел испорченный пиджак. Женщина несколько секунд рассматривала его маску, а затем окликнула мальчика, работавшего неподалеку над полировкой ваз. Она говорила с ним на местном языке, но ДеКей различил имя Апаулина, после чего мальчик жестом пригласил его следовать за ним.

Они переходили улицу за улицей, пока в более тихой части города мальчик не указал на бледно-голубую дверь в одном из домов на красной скале и снова назвал нужное имя, прежде чем вернуться на рынок.

ДеКей стоял перед дверью, положив руку на медную ручку. Он чувствовал себя непривычно: как неуверенный юнец. Сердце его бешено колотилось, во рту пересохло. Боялся ли он? Нет. Скорее это было предвкушение и мысль о том, как он откроет дверь и переступит черту, после которой не будет возврата, потому что Апаулина слишком напоминала ему ту, другую — ту, которую он никогда не сможет выкинуть из своих мыслей.

Не было смысла колебаться. Однако вместо того, чтобы напористо открыть дверь и войти, он сжал кулак и постучал, решив, что так правильнее.

Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла не швея, а маленькая девочка с каштановыми волосами лет десяти. Она посмотрела на ДеКея со спокойным выражением лица. Если маска и удивила ее, она никак этого не показала.

ДеКей поднял поврежденный пиджак.

— Апаулина, — сказал он, и ребенок жестом пригласил его войти.

Магазин был таким же, как и любое заведение швей в Лондоне. Он был небольшим, стены были выкрашены в спокойный лавандовый оттенок, и помещение выглядело безупречно чистым. На полках лежали мотки из различных материалов разных цветов, а по всей комнате были расставлены растения в таких же вазах, которые он только что видел на рынке. На полу лежал конопляный ковер, комната была хорошо освещена двумя окнами и дополнительной парой масляных ламп.

Чуть дальше от двери за столом сидела женщина, к которой он пришел, и теперь ее внимание было приковано к нему, а не к блестящему красному пальто, которое она шила изогнутой иглой с ниткой. ДеКей подошел к ней и лишний раз подивился тому, как она напоминает ему ту, другую, если бы та дожила до тридцати: ее длинные светло-каштановые волосы, теперь перехваченные фиолетовой лентой, глаза на тон или два светлее карих, высокие скулы, волевой подбородок и плавный изгиб носа. На ней было довольно простое платье примерно того же оттенка, что и лента. Ни колец, ни других украшений она не носила.

Женщина смотрела, как ДеКей приближается, и ее брови вопросительно поползли вверх.

На мгновение Декей потерял дар речи. Он почти всерьез начал думать, что она была той, другой — но переродившейся. О, да, сходство было настолько сильным.

Он был шокирован собственными мыслями. Неужели он увидел в местной швее ту хорошенькую девушку, которую привел к гибели много лет назад?

— Мой пиджак, — сказал он, указывая на три недостающие пуговицы. Конечно, она не понимала его языка, но испорченная вещь говорила сама за себя. Апаулина встала и подошла к нему, а ДеКей, к собственному изумлению, отметил, что делает шаг назад. Женщина тоже остановилась, слабо улыбнувшись: похоже, ее несколько позабавило его поведение. Действительно ли ее глаза бегло осмотрели маску? Кажется, да, но без осуждения.

Апаулина взяла пиджак. ДеКей вытащил из кармана три пуговицы и серебряную расческу для волос, протянув все ей. Она снова улыбнулась — на этот раз шире — и кивнула. В ее глазах появился блеск, когда она взяла расческу, и этот блеск снова напомнил ему ту, другую. Затем Апаулина бегло осмотрела пиджак и сказала что-то, но слишком тихо, чтобы это можно было разобрать. ДеКей распознал смесь французского и итальянского языков. Он кивнул, предполагая, что она поняла его замысел: починка пиджака в обмен на расческу.

С досадой ДеКей понял, что ему нет смысла более оставаться здесь: судя по переполненной корзине с вещами рядом с рабочим столом, у Апаулины было много работы. Не было никакой возможности спросить у нее, сколько займет ремонт… да и какая ему польза от этого пиджака на таком жарком острове?

ДеКей слегка поклонился ей, повернулся, чтобы выйти и снова увидел рядом с собой девочку. Повинуясь внезапному порыву, он протянул руку, чтобы коснуться ее головы, проходя мимо, и вдруг услышал:

— Ее…

ДеКей замер, как вкопанный и обернулся к женщине. Она все еще стояла на прежнем месте с кремовым пиджаком, перекинутым через руку, и серебряной расческой в руке. Она хмурилась, ее губы шевелились, будто ей с большим трудом удавалось правильно произнести нечто на непривычном языке.

— Зовут… — И снова усилие и очевидная концентрация. Слово прозвучало как «звуууттт».

Английский! — ДеКей вздрогнул. Эта женщина знает…

— Таури, — было следующее слово, после чего повисла тишина.

ДеКей и сам заговорил не без труда:

— Вы… можете говорить на моем языке?

Она покачала головой, показывая, что не понимает.

— Английский, — снова попытался ДеКей. — Вы говорите по-английски?

— О! — протянула Апаулина с понимающей улыбкой. — Ангалицки!

— Боже! — выпалил ДеКей. — Как это возможно?

Она снова нахмурилась и покачала головой.

ДеКей указал на свой рот.

— Английский. — Затем он сделал движение рукой открытой ладонью вверх, как бы задавая вопрос.

Апаулине потребовалось мгновение, чтобы понять, и она снова заговорила с заметным усилием:

— Да, — выдавила она. — Говорить на это. Немного.

— Немного — это уже достаточно хорошо! — Он увидел непонимание на ее лице и понял, что должен говорить как можно медленнее. — Немного, — повторил он, и она кивнула. — Кто вас научил? — спросил он, а затем снова попытался упростить в ответ на ее пустой взгляд. — Английский. Кто на нем говорит?

Блеск в глазах Апаулины сообщил ему, что он добился успеха. По крайней мере, в этой маленькой фразе.

— Старый отец, — ответила она.

— Где он?

— Эээээ, — протянула она, очевидно, формулируя более-менее разумный ответ. — Здесь нет. Я говорить… исчез. — И тут же исправилась: — Умереть.

— Он обучил вас?

— Обучить? Ой… учить меня, да. Немного.

Это откровение озадачило ДеКея. Старый отец. Может, дедушка? Кем бы он ни был, он достаточно хорошо знал английский, чтобы обучить свою внучку. Но откуда этот человек знал язык? И снова все вернулось к вопросу о том, как король Фавор и Фрателло так быстро и свободно овладели английским.

— Ваш старый отец родился здесь или где-то еще?

Она покачала головой, не в силах понять.

— Вы родились здесь? — снова попробовал ДеКей. — На Голгофе?

— Голгофа, — ответила Апаулина. — Здесь.

Он не знал, полностью ли она поняла, о чем он пытается спросить, но, глядя на нее в солнечном свете, льющемся из окон за его спиной, он снова был поражен тем, как она напоминает ему ту, другую… как она могла бы выглядеть, если б действительно пережила это испытание. Выжила ли она? Он понятия не имел и не позволял этим мыслям вторгаться в свою память много лет. Теперь эти воспоминания казались такими свежими, что напомнили ему незаживающую рану. А здесь, рядом с этой женщиной рана становилась все глубже и болезненнее с каждым ударом сердца.

Пришло время отступить, ибо то, что однажды было утрачено, не вернуть снова. Эта Апаулина — не Дженни. Безусловно, сейчас ДеКей был в другом мире, где Дженни больше нет. Пора было уходить.

— Не говорить англицки, — сказала Апаулина, — долго. Сильно долго.

Она коснулась игриво приподнятого уголка своих губ — таких же, как у Дженни, — как бы, извиняясь за недоразумение.

ДеКей кивнул. Он взглянул на Таури, которая пристально наблюдала за ним, а затем снова на женщину.

— Я приду за своим пиджаком через несколько дней, — сказал он, зная, что она не поймет. Но ему жизненно необходимо было закончить эту встречу.

Он повернулся, чтобы уйти, но…

— S'il vous plait, attendez![35]

Он остановился, чтобы посмотреть на нее. Апаулина подняла руку и коснулась своей правой щеки.

— Это… — сказала она, мучительно подыскивая слова. ДеКей смотрел на нее, чувствуя, как его сердце сжимается от боли. Наконец, она нашла слово. — Красивый.

Она о маске, — понял ДеКей.

Как можно скорее он развернулся и побежал прочь.

Глава двадцать восьмая

Рыбак, вернувшийся домой с моря!

Идя вверх по холму со своими уловом из трески, макрели и небольшого осьминога, перекинутым на веревке через плечо, Хадсон Грейтхауз наслаждался жизнью. Во рту все еще ощущался вкус апельсина, выменянного в гавани, потемневшая кожа за прошедший день с жадностью впитала солнечный свет, прохладный ветер и средиземноморскую соль. Все его чувства буквально пели о благодати жизни.

Это был хороший день, хотя и долгий. Лодка плыла в порт в сумерках, когда вдруг наткнулась на серебристый косяк рыбы примерно в четырех милях о берега. Раздались радостные крики: «Shurrah! Shurrah!» — и удочки были заброшены в море. Пусть сети и были полны улова, капитан Атаназку позволил рыбакам повеселиться в награду за то, что они сделали так много заготовок для poco salati[36] и обеспечили buone catture, compagni miei[37]!

Воистину, прекрасный день.

Факелы и лампы освещали город, потому что безмятежная темнота уже подступила к его границам. Над головой сияли звезды, воздух был теплым и приятным. Поднимаясь на холм ко дворцу, Хадсон чувствовал себя членом королевской семьи. Вдруг он услышал тихую музыку, которую, похоже, исполняли на лютне где-то в отдалении. Кто-то музицировал, глядя на море, сверкающее в свете полной луны.

Несмотря на блаженство, маленькая заноза вдруг вторглась в счастливый разум Хадсона: выберутся ли они когда-нибудь с этого острова? Он перестал думать об этом, потому что не видел ничего полезного в пустопорожних страданиях. По его мнению, это место сильно отличалось от любой тюрьмы. Погода была великолепной, а рыбалка прекрасной. Он был волен делать все, что ему заблагорассудится, а еще здесь не нужны были деньги! Пока он привозил морепродукты и обменивал их на то, что ему нужно, он был богаче, чем когда-либо в Нью-Йорке. А капитану Атаназку, очевидно, нравилось, что в его команду поступила пара сильных рук, которые помогали вытаскивать сети. Так что же здесь плохого? Ей-богу, это место не было похоже на тюрьму.

А если он больше никогда не увидит Нью-Йорк? Не прогуляется по Бродвею с Эбби Донован? Не напьется и не наестся до отвала в одной из городских таверн и не пойдет шататься по опасным районам, где люди могут впиться друг другу в глотки? Не наступит в конский навоз и не будет вынужден отскакивать в сторону на улице, чтобы не попасть под колеса проезжающей мимо повозки?

Хм… разве этот остров — тюрьма? Нет, он так не думал. С каждым днем ему все больше казалось, что он попал в рай.

Продолжая свою прогулку, Хадсон вдруг заметил какое-то движение слева от себя. Кто-то двигался в тени быстро и незаметно, и это мгновенно пробудило все спящие до этого момента инстинкты Хадсона. Он сосредоточился на дороге, однако краем глаза продолжал наблюдать за тем, что происходило слева. Вскоре он снова уловил движение: кто-то шел за ним по пятам, и в какой-то момент его выхватил свет ближайшего факела. Хадсон задумался, зачем кому-то преследовать его. Возможно, кто-то решил украсть у него рыбу?

Когда движение повторилось в третий раз, Хадсон остановился перед ближайшим фонарем и повернулся к своему преследователю.

— Выходи, — сказал он, понимая, что по-английски здесь могут не понять, но он решил, что его тон говорит сам за себя. — Давай! Покажись.

Несколько секунд никакого движения не было. А затем кусочек темноты выступил из тени, и в мерцающий свет вышла человеческая фигура.

— Hej, gudden, — сказал Бром Фалькенберг.

— Бром! Какого черта ты идешь за мной хвостом? Да еще и прячешься!

— Прячусь? Вовсе нет. Я видел, как ты начал подниматься на холм, и подумал, что могу перекинуться с тобой парой слов.

— В таком случае надо было просто подойти ко мне вместо того, чтобы… — Хадсон замолчал, потому что увидел бисеринки пота на побледневшем лице Брома, а его голубые глаза казались запавшими, под ними пролегали заметные темные круги. Улыбка на его лице сейчас выглядела поистине жутко. — Ты болен? — спросил Хадсон.

— Болен? То есть я не только скрываюсь в тени, но еще и больной? — Улыбка превратилась почти в гримасу. Хадсон думал, что его бывший сослуживец вот-вот заскрежещет зубами. — Старина, ты меня оскорбляешь.

— Я не хотел тебя оскорбить. Мне просто интересно… ладно, забудь. Так чего ты хотел?

— Просто поговорить минутку, вот и все. Просто поговорить.

Хадсон заметил, что Бром беспокойно озирается по сторонам, как будто кто-то крался за ним в темноте.

— Хорошо, — кивнул Хадсон в ответ на затягивающееся молчание. — Говори.

— Мы прошли долгий путь, не так ли?

— Верно.

— И мы через многое прошли вместе, да?

— Да, и многое из этого лучше оставить в прошлом.

— О, нет. — Бром поднял палец перед лицом Хадсона. — Вот тут ты ошибаешься, gudden. Den som glömmer det förflutna är en förrädare för sig själv. Ты знаешь, что это значит?

— Мой шведский совсем заржавел.

— Тот, кто забывает прошлое, предает самого себя. Ты согласен с этим?

— Если ты говоришь о войне, — покачал головой Хадсон, — то я бы предпочел предать самого себя. И остался бы с собой в согласии.

— Глупо, — фыркнул Бром. — Это ведь были наши лучшие деньки, Хадсон! Та война… наши сражения и то, как мы выжили, когда столько наших товарищей погибло… это было величайшим достижением нашей жизни. Тогда мы хоть что-то значили. Мы мыли сильны, молоды, перед нами был весь мир. Мне это снится, Хадсон… каждую ночь. И все это кажется таким реальным. Я слышу выстрелы, чувствую запах дыма. Я вижу тысячи людей, марширующих в бой, доблестных офицеров на своих великолепных лошадях… блеск мечей, рассекающих воздух… слышу грохот боя… звуки горнов и барабанов, призывы к победе. Мне снится все это таким, каким оно было. С каждой ночью все больше и больше…

— Ты, что, пьян?

— И ты снова меня оскорбляешь. — На лице Фалькенберга опять отразилась гримаса, и в свете факела она показалась более свирепой. — Моя голова совершенно ясна. Но я хочу сказать тебе вот что, Хадсон: мы не можем и не должны пытаться убежать от наших воспоминаний. Нет, они ведут нас вперед. Разве ты не согласен с этим?

— Я категорически против того, чтобы ворошить воспоминания о войне. Это никому не поможет.

— Они повсюду вокруг нас, — сказал Бром.

— Кто?

— Враги.

Хадсон молчал, но на его виске начала пульсировать жилка.

— Ты не можешь их видеть. Ты их не увидишь. Но для таких старых солдат, как мы — для таких старых воинов — правда очевидна, не так ли?

— Какая правда?

— Что война никогда не закончится. Что всегда есть враг, с которым можно вступить в бой. Ведь если его нет, то какая польза от нас в этом мире?

— Ты говоришь…

Ерунду, — чуть не сказал Хадсон, но передумал, глядя на напряженное лицо собеседника. Неужели Бром достиг какой-то критической точки? Судя по всему, да, потому что здесь он не находил для себя подходящего занятия, и его разум постоянно возвращался ко дням былой славы. Хотя что это была за слава? Разве можно наслаждаться кровопролитием, выпотрошенными кишками на поле боя и попытками защитить собственные внутренности?

— Мне нужно принести улов для ужина, — сказал Хадсон. — У нас еще много свободного времени. Пойдем со мной во дворец.

— Я поднимусь позже. Сейчас… я просто хочу пройтись и подумать.

— Нехорошо слишком много думать на пустой желудок.

— Ты меня забавляешь, — сказал Бром. — Но ты знаешь, что мы делали. Что мы должны были делать. И не отрицай, что тебе это нравилось так же сильно, как мне. Не отрицай, что, если б ты мог, ты бы пережил все это снова.

— Я просто рад, что выбрался живым. Отпусти прошлое. Эти воспоминания лишь затуманивают настоящее. Послушай… давай ты просто поднимешься со мной, и мы немного выпьем…

Фалькенберг резко развернулся и начал спускаться с холма. Хадсон хотел окликнуть своего друга, но в то же время предпочитал держаться от него подальше. Было тревожно видеть Брома таким: его мечты разбивались о бренную реальность. Но что с ним произошло? Что так быстро отправило его в пропасть? Потому что не было никаких сомнений в том, что сейчас Бром стоял на самом краю. Он терял… что? Здравомыслие? Он, должно быть, много пьет, в этом все дело! Старый солдат с бутылкой и свободным временем — плохая смесь.

Хадсон продолжил свой подъем и сделал не более трех шагов, когда услышал оклик Брома:

— Ты увидишь, Хадсон! Они покажут себя такими, какие они есть! Ты увидишь!

Хадсон почувствовал, как по спине у него пробежал холодок, но не остановился и не повернулся, чтобы ответить Фалькенбергу. Дойдя почти до самого дворца, он оглянулся, но больше не увидел своего бывшего товарища. Ветер взметнул пламя факелов, и множество оранжевых искорок взвилось в воздух.

В следующую секунду он уже стоял, окруженный рыжими стенами, где масляные лампы освещали бледные лица людей, лежащих на койках. Хадсон посмотрел сверху вниз на мальчика лет шестнадцати с перебинтованными руками, в глазах которого блестел ужас.

Мальчик заговорил, и его голос прозвучал глухо, слова выливались наружу медленно, словно для него не существовало пространства и времени.

— Wees zo goed! — сказал он.

Это означало «будь хорошим».

В своем воспоминании Хадсон вонзил окровавленный меч в горло мальчика.

Вдох — и Хадсон снова стоял, глядя на Голгофу, мирно освещенную факелами.

Он вздрогнул. Оранжевая палатка… сколько времени прошло с тех пор? Как он позволил этому жуткому воспоминанию подкрасться к нему?

Он вспомнил, как Бром кричал: «Убей их всех!»

Он так и сделал. После того, как увидел разорванные тела своих боевых товарищей, после того как пробрался через грязное болото с адскими псами войны за спиной. И раненые голландские солдаты были убиты… в той рыжей палатке.

Убей их всех!

Он так и сделал…

Рыбак, вернувшийся домой с моря. Он должен был приготовить или засолить рыбу. Сейчас это казалось самой важной задачей в мире. Почему он вспотел? Он не знал. Он действительно только что говорил с Бромом, или это было лишь игрой его воображения? Нет-нет, Бром, должно быть, во дворце. Возможно, он выходил к своему старому другу, чтобы предложить ему разделить трапезу и выпить вина. Да. Много вина.

Хадсон продолжил подниматься на холм.

Воистину, это был прекрасный день. Этот остров — тюрьма? Нет, совсем нет. Скорее это место было похоже на рай.

***

Пока Хадсон приближался ко дворцу, Мэтью уже был наверху, пересекая пол, выложенный замысловатой керамической плиткой, направляясь к большой двери из полированного дерева в конце зала. Аудиенция у короля, назначенная Фрателло в тот же день, должна была вот-вот состояться.

Во время своей сегодняшней прогулки Мэтью наткнулся на Фрателло внизу. Взглянув на левую руку старика, он на мгновение подумал, что заметил исчезающую татуировку… но старая кожа давно потемнела от солнца и была покрыта множеством морщин, так что Мэтью не мог сказать наверняка, что он видел. Но он помнил, что видел ее во время пира в первую ночь… ведь правда? Или он становится таким же слабоумным, как и Хадсон? В любом случае, эти мысли мешали ему, поэтому он постарался больше не смотреть на руку старика. Он задал вопрос Фрателло: почему в церкви в качестве идола поклонения используется корабельное колесо?.. Если это место действительно церковь.

— На вашем языке это бы значило Центр Всего Сущего, — сказал Фрателло. — И да, это место мы считаем своей церковью.

— Хорошо, — ответил Мэтью. — А как насчет корабельного штурвала вместо распятия Христа? Я ведь правильно полагаю, что население острова — христиане?

— Вы задаете… — Он помедлил, подбирая правильные слова. — … очень интригующие вопросы.

— Я бы хотел получить ответ хотя бы на тот, который я задаю в данный момент.

Фрателло слегка улыбнулся.

— Могу я поинтересоваться, почему это так важно для вас?

— Мое любопытство не дает мне покоя.

— Тогда лучше, чтобы король Фавор удовлетворил ваше любопытство, — ответил Фрателло, и его улыбка сделалась холодной. — Лучше него никто не ответит на ваши вопросы.

После этого, согласно пожеланиям Мэтью, Фрателло организовал короткую аудиенцию у короля Фавора, которая должна была состояться после ужина. Фрателло объяснил, что раньше не получится, так как монарх весь день пробудет на фермах с членами фермерского совета. Но Фавор наверняка согласится уделить своему гостю несколько минут, прежде чем приготовиться ко сну.

Подходя к королевским дверям, Мэтью был удивлен, что не встретил Фрателло. Ему казалось, что маленький человек был не только верным советником короля, но и в некотором роде его защитником. Мэтью подумал, что Фрателло, скорее всего, встретит его прямо в королевских покоях, чтобы убедиться, что аудиенция будет короткой. Мэтью решил, что ему не стоит медлить с вопросами, как только он увидит Фавора.

Он подошел к двери и постучал по ней молотком в форме морской раковины. В следующий миг дверь открылась — на этот раз без использования прямоугольного смотрового окна — и перед Мэтью предстал Фавор.

— Благодарю вас за то, что приняли меня, — сказал Мэтью, ожидая, когда его пригласят войти. У короля было озадаченное выражение лица: либо он забыл о назначенной аудиенции, либо снова испытывал трудности с пониманием английского языка, который он не использовал в течение всего дня.

Наконец старик пришел в себя, кивнул и отступил, пропуская Мэтью внутрь.

Мэтью прошел в комнату и с удивлением отметил, что остался с Фавором наедине — Фрателло нигде не было. Король Голгофы опирался на свой сучковатый деревянный посох, его одежда представляла собой простую темно-бордовую мантию, а башмаки были изношенными, как у любого островного рыбака или простого рабочего. Пучки седых волос беспорядочно торчали в разные стороны, борода была растрепана, а при свете масляных ламп его морщинистое лицо выглядело встревоженным, будто короля только что разбудили посреди кошмара.

Фавор жестом указал на одно из плетеных кресел, и Мэтью сел. Король предпочел остаться стоять, опираясь на свой посох.

— У меня есть некоторые вопросы, — начал Мэтью. Король молчал. — Вопросы, — повторил Мэтью, — в первую очередь касаются вашей церкви.

Фавор наконец очнулся от своей задумчивости.

— Я… так понимаю… вы путешествовали. — Он нахмурился и взмахнул левой рукой, словно отмахиваясь от неудачного слова. — Исследовали остров.

Мэтью кивнул. Отчего-то все его чувства были обострены до предела.

Теперь у Фавора были очевидные трудности с языком? С чего бы?

— Ваша церковь, — сказал Мэтью, — по словам Фрателло, называется Центром Всего Сущего?

Фавор произнес то, что для слуха Мэтью было лишь несуразной мешаниной из разных языков.

— Так это звучит на нашем языке, — пояснил он.

— Это очень красивое место. Мне стало интересно, отчего там вывешен корабельный штурвал, а не Христос на кресте.

— Корабельный штурвал, — повторил Фавор и снова замолчал. Тишина длилась так долго, что Мэтью начал подозревать короля в слабоумии. Наконец Фавор зашевелился и занял второе плетеное кресло. — Это сделано потому, что мы очень многим обязаны морю, — сказал он. — Да, наши фермы дают нам многое, но море… никогда не подводит. Мы всегда можем на него положиться. Думаю, ваш брат уже убедился в этом. — Он снова нахмурился и исправился: — Я хочу сказать, ваш друг.

— Хадсон наслаждается жизнью, это правда.

— Когда-нибудь я попрошу Фрателло отвести вас на пляж на самой северной оконечности острова. Вы увидите бухту необычайной красоты, где на отмель выброшены тысячи ракушек всех цветов радуги. Вы сможете стоять на вершине утеса и смотреть вниз на Божью благодать, данную Голгофе. Мы здесь удостоены особой чести, молодой человек. Такой чести, о которой даже не мечтают те, кто находит свой пусть на этот остров. Но об этом, я думаю, вы узнаете сами. Рано или поздно.

— Я понимаю, что вы очень цените море, — кивнул Мэтью. — Но это не объясняет корабельный штурвал в церкви. Очевидно, у него есть еще одно значение.

Фавор уставился на него с отсутствующим выражением лица.

— Я не понимаю, — сказал он.

У Мэтью было подозрение, что он не получит никаких ответов насчет Колеса Фортуны, поэтому решил задать более насущный вопрос.

— Стена из белого кирпича, — кивнул он. — Зачем она нужна?

— Имена, — повторил Фавор.

— Да, имена. Я увидел, что рядом с ними выбиты даты. Что это значит?

— Имена, — снова сказал Фавор, и его губы внезапно показались вялыми и непослушными. — Так и есть… они были… нашими героями.

— Героями? В каком смысле?

— Это те, кто действовал героически… я ведь правильно говорю?

— Вы имеете в виду, что они совершили какие-то подвиги? Но для кого?

— Для Голгофы, — ответил король. В его ответе послышалось некоторое презрение к заданному вопросу, — конечно же.

Мэтью снова показалось, что он натолкнулся на кирпичную стену. Пришло время изменить курс и следовать по тому направлению, которое указал ДеКей.

— Мне стало известно, — начал он, — что дозорные с корабля ДеКея не заметили никаких разбойников.

— Пока не заметили, — был ответ.

— На самом деле пока нет никаких доказательств их существования.

— Они… как бы это сказать… скрывальщики.

— Незаметные, — подсказал Мэтью. — Да, я уверен, что так и есть. Кажется, вы говорили, что их двадцать человек или около того.

— Я так сказал?

— Да. И мне стало любопытно: у такого количества людей должен быть лидер, который удерживает их вместе. Я хочу сказать, руководит их действиями. Вы ведь согласны с этим?

— Я не знаю.

— Но… должен же быть кто-то главный. Это логично. Кто-то должен отдавать приказы. Вы знаете имя человека, который мог бы оказаться в таком положении среди разбойников?

— Какое это имеет значение? — спросил Фавор. Его голос снова стал тусклым. — Разбойники есть разбойники.

Мэтью наклонился вперед в своем кресле. Мельком он увидел Тирануса Слотера, стоявшего рядом с королем Фавором. Казалось, призрак коротко кивнул, прежде чем рассеяться, как зловонный дым.

— Можете назвать мне имя хотя бы одного разбойника? — задал Мэтью свой следующий вопрос, который, словно копье, был нацелен прямо между глаз короля.

Фавор поерзал на кресле, но его спокойное выражение лица не изменилось.

— Я попрошу Фрателло сообщить вам имя завтра утром.

— Но должны же вы знать имя хотя бы одного из них! В конце концов, разве они раньше не были вашими подданными?

— У меня такое чувство, — ответил король, — что вы сомневаетесь в моих словах.

— Я не сомневаюсь, что Фрателло сможет сообщить мне имя завтра утром. — И вдруг Мэтью сам решил выровнять штурвал и плыть полным ходом, потому что в этой комнате витал рыбный душок обмана. — Но у меня есть сомнения, что разбойники вообще существуют, — продолжил он, пристально глядя Фавору в глаза, а затем сделал заявление, которое готовил все то время, которое они сидели здесь: — В любом случае, мы должны знать правду завтра, потому что ДеКей собирает группу людей, и утром они отправятся на охоту за ними.

— Глупость. Их никогда не найдут в этих лесах.

— Вы хотите сказать, их никогда не найдут на этом острове?

— Вы смеетесь надо мной, молодой человек.

— Я не хотел проявлять неуважение, — покачал головой Мэтью. — Но я бы попросил уважения в ответ. Так в чем правда?

Король Фавор открыл рот, чтобы ответить, а затем медленно закрыл его, и Мэтью увидел правду на его лице прежде, чем правитель Голгофы произнес еще одно слово.

— Правда, — тихо сказал Фавор. Он оглядел комнату, словно ища поддержки у собственного невидимого призрака, но, если таковой и присутствовал здесь, он никак не поддерживал старика. — Правда, — повторил он таким голосом, словно у него во рту была какая-то мерзкая горечь. Он глубоко вздохнул и поднялся на ноги при помощи своего посоха.

— Здесь нет никаких разбойников, не так ли? — подтолкнул Мэтью.

И наконец прозвучал ответ:

— Нет.

— Так значит, стойку руля перепилили ваши люди?

— Мои люди, — сказал Фавор, голос опустился почти до шепота. — Молодой человек, вы ничего не понимаете.

— В таком случае я открыт для объяснений.

Фавор мгновение смотрел на Мэтью полуприкрытыми глазами, а затем вздернул подбородок.

— Это проблема, с которой мы здесь сталкиваемся. То, что нам нужно, это… как бы сказать на вашем языке? Новая кровь?

Мэтью ничего не сказал, потому что был слишком потрясен этим откровением.

Фавор продолжал:

— Наше население увеличивается, и нам нужно больше трудоспособных и молодых мужчин для жизни на Голгофе. Вы понимаете?

Решатель проблем заставил свой язык работать:

— Вы верите, что мы никогда не покинем этот остров. И вы сделали все, чтобы так оно и было. — Его осенила ужасная мысль: — Два брошенных корабля. Вы сделали с ними то же самое?

— Полагаю, что сделали.

— Вы полагаете? Вы либо сделали, либо нет.

— Это было очень давно, — сказал король. — Память слабеет, воспоминания исчезают.

Мэтью встал и замер лицом к лицу с Фавором. Он почувствовал, как закипает кровь. Ради этого острова ему было суждено остаться здесь вечным изнеженным пленником и отказаться от будущего с женщиной, которую он любил? Он должен был остаться здесь и стать рыбаком или фермером… или тем, кто продает безделушки на рынке?

Он огромным усилием воли сдержал себя. Набрасываться с кулаками на этого старика было бесполезно. Тем временем в его голове рождалось все больше вопросов. Неужели экипажи этих брошенных кораблей просто смирились со своей судьбой? Разве они не устроили здесь драку, когда поняли, что истории про разбойников — всего лишь детская сказка? Мэтью рассудил, что они могли постепенно интегрироваться в культуру и обычаи этого острова. Но сколько времени это заняло? Это наводило на другие мысли: о Грейтхаузе. Ему казалось, что с каждым днем Хадсон все больше становится похож на голгофянина и теряет самого себя час за часом. Здесь, на этом острове, на людей что-то действовало. Мэтью понятия не имел, что именно, но это приводило его в ужас.

— Я понимаю, вы, должно быть… — Фавор поколебался, снова подбирая слова, — огорчены. Но со временем, я уверен, Голгофа станет для вас раем на земле. Вы полюбите ее.

У Мэтью закружилась голова, он едва не пошатнулся под тяжестью этого заявления. Мысли бросились врассыпную. Чтобы успокоиться, он протянул руку вперед и задал вопрос, который накануне задавал Слотер.

— Имена на кирпичах, — напряженно произнес он. — Я хочу знать, кто…

Такой Остин, — собирался сказать он, но он не закончил фразу, потому что король перебил его громким «Silenzio!»[38]. Мэтью показалось, что лицо старика внезапно натянулось так сильно, что сквозь кожу начал проглядывать череп. Фавор взглянул в сторону занавеса, отделявшего комнату от балкона. Наступила тишина, в которой Мэтью слышал лишь стук собственного сердца. А потом раздался еще один звук, приглушенный занавесом и расстоянием. Это звучало как шепот. Фавор быстро ринулся в сторону занавеса. Мэтью даже не думал, что его старые ноги могут двигаться с такой скоростью.

Через несколько мгновений Фавор отдернул занавес, открыл витражные двери и замер, уставившись в темноту. Мэтью подошел к нему.

— В чем дело?

— Ascolta, ascolta e basta![39] — ответил Фавор. Его голос дрогнул. Мэтью ничего не слышал. Прошло около четверти минуты, а затем из ночи донесся жуткий нарастающий рев, постепенно переходящий в визг.

— Что это такое? — спросил Мэтью. Фавор не ответил. Рев раздался снова — сначала низкий, затем громче и выше. Он снова постепенно перешел в визг, после чего стих. Осталось только эхо. Мэтью прикинул, что звук доносился с расстояния в несколько миль. Судя по всему, его издавал кто-то на другой стороне острова, где-то на северо-востоке. Рев раздался еще раз, все повышаясь и повышаясь, а после исчезая вдали.

Король Фавор в явном страхе проковылял мимо Мэтью и бросился к шнурку звонка в углу балкона. Он принялся тянуть за него, и где-то наверху зазвонил большой колокол. Стоя и прислушиваясь к четвертому звериному вою, Мэтью услышал также отзвуки колоколов, отвечающих на сигнал Фавора. Множество колоколов звонило по всему городу, и у Мэтью сложилось четкое ощущение, что это были звуки тревоги, а не праздника.

— Что издает этот рев? — спросил Мэтью.

Фавор еще несколько раз дернул за шнур, прежде чем отступил назад, задыхаясь от усилий. Он приложил руку ко лбу, пошатываясь, подошел к балюстраде балкона и выглянул в ночь. Внизу в окнах нескольких фермерских домов начали зажигаться огни.

— Этот шум, — повторил Мэтью, — что это было?

Король посмотрел на него, его глаза были широко распахнуты, на лбу блестели капельки пота. Он начал бормотать что-то на языке острова, но Мэтью перебил его:

— Пожалуйста, скажите по-английски!

— Голгоф, — сказал Фавор тихим и напряженным голосом. — Голгоф… пробудился.

— Голгоф? Кто это такой?

— Это… это чудовище, — сказал Фавор, — которое обитает на другой стороне. Оно пробудилось… и теперь уничтожит этот остров, если его не накормить.

— Чудовище? — Мэтью все еще слышал звук колоколов, сливающихся в единую какофонию ужаса. — О чем вы говорите?

— Голгоф, которого я создал… он уже делал так раньше… много раз. И вот теперь… он пробудился снова.

— Вы его создали? Но как?

— Своим разумом, — сказал король Фавор. — Я создал его… своим разумом.

Глава двадцать девятая

— Мой мальчик, ты ведь уже понял, что находишься на острове сумасшедших?

Мэтью остановился у лестницы. В тени коридора справа от него стоял призрак Тирануса Слотера. Часть его тела дрейфовала в воздухе, словно ядовитый туман.

— Говорить с самим собой — это одно дело, — сказал Мэтью, — но называть меня «мой мальчик» — совсем другое. Это недопустимое оскорбление.

— Хорошо-хорошо. Как тебе будет угодно. Так или иначе, ты на острове сумасшедших. Этот немощный король сказал, что создал какого-то монстра с помощью своего разума. Ха, я бы хотел иметь такую способность! Конечно, это сущее безумие… но ты ведь и сам слышал тот чудовищный рев, не так ли?

— Я что-то слышал, но я не верю в чудовищ… за исключением того, в чьей компании нахожусь прямо сейчас.

— Хорошо сказано! А главное, верно. И все же… твой интеллект, возможно, и угасает, но уши-то пока работают. Что могло издавать такой звук, кроме огромного живого зверя?

— Понятия не имею, — ответил Мэтью. — Но я намереваюсь сделать все возможное, чтобы найти…

— Мэтью? С кем ты разговариваешь?

Голос прозвучал прямо у него из-за спины. Он обернулся и увидел перед собой Профессора Фэлла, одетого в малиновый халат с золотым орнаментом спереди, белым галстуком на шее и малиновой шапочкой на голове. На нем были круглые очки в проволочной оправе, и он смотрел на Мэтью, как на какую-нибудь интересную рыбу, которая внезапно заговорила на королевском английском.

— С кем я разговариваю? — Мэтью запнулся, поскольку его мозг одновременно был в поисках точки опоры и разумного ответа.

— Да, именно это я и спросил. — Фэлл посмотрел направо, где только что стоял ныне исчезнувший демон Мэтью. — Ты, что, разговаривал со стеной?

— Не со стеной, а с самим собой.

— Я застал довольно оживленный разговор, хоть и… односторонний. — Фэлл нахмурился. — Ты теряешь ориентацию?

— Мой компас в последнее время и вправду сбивается с пути.

— Что ж, побудь в здравом уме еще немного. Видит бог, мы все можем сойти с ума на этом острове. Я хочу убить каждого, на кого смотрю. И что это был за чертов перезвон, который вырвал меня из сна? Он был громким, как пушечный выстрел.

— Случился… некоторый переполох, — ответил Мэтью. Он был не против рассказать все старику, но с чего начать?

После того, как король Фавор сказал, что создал монстра силой своего разума, он бросился обратно к шнуру звонка и продолжал дергать его в приступе панического безумия. Еще через несколько мгновений прибыл Фрателло в компании двух других слуг и успокаивающе заговорил на голгофском языке. Затем Фрателло обратился к Мэтью — тоже на своем родном языке — пока Фавора вели к двери двое слуг.

— Что происходит? — требовательно спросил Мэтью. — В чем дело?

Фрателло осознал, что Мэтью его не понимает, поэтому произнес по-английски простую команду: «Идите в свою комнату».

— Нет! Я хочу знать…

— Идите в свою комнату! — повторил Фрателло, и на этот раз его приказной тон был непоколебим. — Сейчас же!

Короля вывели в коридор, оставив Мэтью одного в королевских покоях. Он и вправду подумывал о том, чтобы вернуться в свою комнату, но боялся оставаться один. Он боялся ослабнуть разумом и духом, если позволит кому-то помыкать собой, поэтому отправился вслед за Фавором и остальными. В тот самый момент дурной ветер имени Тирануса Слотера подул ему в лицо.

— Переполох? — переспросил Фэлл. — Что за переполох?

— Я как раз собирался спуститься вниз, чтобы это выяснить.

— Меня же не без причины подняли с постели! Как думаешь, может, был замечен корабль?

— К сожалению, я в этом сомневаюсь.

— Тогда пошли! — Фэлл направился к лестнице. — Я не усну, пока не узнаю, спасены ли мы.

Разговор о монстрах пришлось на время отложить. Мэтью последовал за Профессором к лестнице, где Фэлл внезапно остановился и протянул руку.

— Помоги старику спуститься по ступенькам, — сказал он.

На мгновение Мэтью испытал отвращение, вспомнив, как этот старик угрожал ему смертью, прислав карточку с кровавым отпечатком пальца, не говоря о том зле, что он причинил Кэтрин Герральд, Хадсону, Берри и огромному количеству невинных людей, которые случайно перешли ему дорогу. И все же Мэтью взял его за руку, потому что сейчас было неподходящее время для мстительных мыслей. По правде говоря, он начал верить, что Профессор Фэлл был наименьшей опасностью, что грозила ему на этом острове.

Они спустились по лестнице и направились в сторону гула голосов — мимо банкетного зала в большую комнату с каменными стенами. В освещенном лампами помещении король Фавор восседал на троне из полированного дерева, украшенном десятками разноцветных ракушек. Вокруг него толпилась группа из трех мужчин и двух женщин в ярких одеждах. Фавор обращался к ним, а Фрателло стоял рядом с королем. Пока Мэтью и Профессор наблюдали за происходящим, прибыли еще два голгофянина и присоединились к группе. Фрателло заметил иностранцев и направился к ним с яростью обезумевшего быка, что выглядело внушительно, несмотря на его небольшой рост.

— Вон! — скомандовал он. — Вам здесь нечего делать!

— Мы не уйдем, — отрезал Мэтью. — Что происходит?

— Если вы не подчинитесь, я прикажу… — Фрателло помедлил, подбирая слова, — заковать вас в кандалы!

— Думаю, вам следует приберечь их для разбойников, — сказал Мэтью. — Которых, как мне сказал король Фавор, не существует.

— Что?! — Фрателло начал брызгать слюной от ярости.

Фавор обратился к нему на родном языке, и тот что-то ответил. Затем Фавор махнул рукой в сторону Мэтью и Фэлла и продолжил разговаривать со своими советниками.

— Я хочу знать, что происходит, — сказал Мэтью маленькому человеку. — И я не сдвинусь с места, пока не узнаю это.

— У короля сейчас заседание. Неужели вы не видите?

— То, что я услышал, беспокоит меня. Чей-то рев за фермами. Только избавьте меня от глупостей, что это некое чудовище, возникшее из разума Фавора.

— Неужели я все еще сплю, и мне снится это безумие? — спросил Фэлл, ни к кому конкретно не обращаясь.

Фрателло начал отвечать Мэтью, а затем вдруг остановился и, казалось, съежился, став еще меньше, чем был. Приглушенным голосом он сказал:

— Если вы выйдете в коридор, я все объясню.

— После вас, — сказал Мэтью.

Еще три голгофянина вошли в тронный зал, когда Мэтью и Профессор вышли вслед за Фрателло. На некотором расстоянии от арочного входа в покои короля Фэлл решил метнуть свой первый кинжал:

— Что значит «разбойников нет»? Кто же тогда перепилил стойку руля?

— Мне самому ответить? — спросил Мэтью у Фрателло и продолжил прежде, чем маленький человек собрался с мыслями: — Фавор сказал мне, что это было сделано, чтобы удержать нас здесь в качестве «новой крови» для острова. Похоже, здесь есть некоторая проблема с населением. Это правда?

— Правда.

— Я так понимаю, с экипажами других кораблей было сделано то же самое. Но скажите мне вот что: разве они не злились после того, как вы сообщили им эту отвратительную новость?

— Не припомню, — ответил Фрателло.

— Я нахожу очень странным то, что воспоминания у местных жителей дырявые, как «Эссекский Тритон», — сказал Мэтью Профессору, после чего обратился к Фрателло: — Хорошо, пока оставим этот вопрос. Но я могу гарантировать, что вымышленные разбойники будут казаться вам святыми ангелами, когда ДеКей и остальные узнают об этом. Теперь поговорим о так называемом монстре и колокольным звоне, который, очевидно, созвал сюда советников Фавора. Я с нетерпением жду объяснений.

— У вас они уже есть, молодой человек. Голгоф был создан разумом короля Фавора. Или, если быть точнее, он был извлечен из его кошмаров.

— Боюсь, я угодил в свой собственный кошмар, — сказал Профессор Фэлл, нарушая молчание, наступившее после категоричного заявление Фрателло.

— Вы, должно быть, сошли с ума, — выдавил Мэтью в ответ на пустой взгляд Фрателло. — Или умом тронулся Фавор. Или я сам, потому что я действительно слышал какой-то звериный рев снаружи. Но… монстр, созданный человеческим разумом? Этого просто не может быть!

Фрателло вздохнул.

— Вы не в состоянии понять силу нашего короля.

— Так просветите меня. Нас, — быстро исправился Мэтью.

— Король Фавор… вы могли бы назвать его… волшебником. Так это слово звучит на вашем языке? Он обладает силами, выходящими далеко за грань понимания обычных людей, потому что он сам далеко не обычный человек. — Фрателло сделал паузу, так как мимо прошли еще двое голгофян, направлявшихся в тронный зал. Оба попыхивали двумя изогнутыми трубками. — Волшебник, — повторил он, когда звук шагов по каменным плитам стих. — Благодаря величию его магии мы на протяжении многих лет сохраняли Голгофу в ее нынешнем состоянии: она была щедрым домом для наших граждан. Король Фавор общается с духами воздуха, земли и моря. Именно он отвечает за благополучие нас всех и за защиту Голгофы.

Мэтью и Профессор переглянулись, но никто из них не мог вымолвить ни слова.

— Конечно, вы сомневаетесь в этом, — продолжал Фрателло. — Почему бы и нет, вы ведь из далекой страны. Но послушайте меня: король Фавор не похож ни на одного человека, который когда-либо жил на земле. Я бы последовал за ним хоть на край света, как и все мы. Он не раз спасал Голгофу от разрушения. И, похоже, теперь он должен выполнить свой долг еще раз.

— Вы же несете сущую околесицу! — воскликнул Фэлл. — И что это, черт возьми, за голгоф?

— Вы узнаете об опасности достаточно скоро. Позвольте мне просто сказать, что голгоф был порожден злой силой, которая заставляла короля Фавора много ночей страдать от кошмаров. Это существо там и родилось, в его кошмарах.

— Какая злая сила? — спросил Мэтью.

— Та, которую король Фавор изгнал с острова. Но голгоф остался в своем логове на другой стороне.

— И никто никогда не видел это создание?

— Я видел, — сказал Фрателло. — И могу сказать, что никогда не хотел бы видеть его снова. Голгоф в два раза больше человека и обладает огромной силой. Его челюсти полны острых зубов, а тело покрыто густой шерстью. На него страшно смотреть. О, да, я его видел.

— Где?

— В моих собственных кошмарах, — последовал ответ. — Потому что я был поражен тем же злом, что и король Фавор.

О, ради Бога! — собирался воскликнуть Мэтью, но его внимание привлекла фигура, проходящая мимо них, чтобы присутствовать на совете. Это был священник Жанвье, одетый в черную рясу, отороченную красным, а на голове у него была черная шляпа с широкими круглыми полями.

— Что здесь делает священник? — спросил Мэтью.

— Кто?

Возможно, это слово не было знакомо маленькому человеку, поэтому Мэтью пояснил:

— Жанвье. Из церкви.

— Наш guida spirituale[40] здесь, чтобы исполнить un sacramento pour le rituel. На вашем языке это… таинство для ритуала.

— Какого ритуала?

— Того, который помешает голгофу уничтожить остров. А теперь вы должны отложить свои вопросы на потом, потому что я тоже должен участвовать в таинстве.

Когда Фрателло начал отходить, Мэтью схватил его за левое запястье. Он поднес тыльную сторону его ладони к лицу Профессора Фэлла и спросил:

— Вы видите там татуировку?

Прежде чем Профессор успел заговорить, Фрателло вырвал свою руку из хватки Мэтью.

— Я уже говорил вам! — воскликнул он, почти выплевывая эти слова. — У меня нет никакой татуировки!

— Здесь… не очень хороший свет, — пробормотал Профессор, — но… я думаю, я разобрал якорь. И имя.

— Невозможно! — Фрателло зажал левую руку в правой и крепко прижал ее к груди. — Я же говорил вам! Там ничего нет… ничего!

— Имя, — продолжил Профессор, — кажется, Руби.

— Нет! — взревел Фрателло и попятился. Лицо исказилось от страха, который пробрал Мэтью до костей. — Там ничего нет! Rien[41]! Понятно вам?!

— Что вы скрываете? — спросил Мэтью, с трудом заставив свой голос подчиняться.

— Оставьте меня в покое! Будьте вы прокляты! Будьте прокляты до гробовой доски! — Исторгнув из себя проклятия, эхом разнесшиеся по коридору, Фрателло повернулся и, пошатываясь, пошел прочь, словно во хмелю. Мэтью показалось, что он услышал, как маленький человек издает душераздирающий всхлип, прежде чем пропасть из пределов видимости.

— Имя Руби, — сказал Профессор Фэлл, — под якорем. Я видел его. — Он посмотрел на Мэтью, его глаза под стеклами очков округлились. Он медленно моргнул. — Что это значит?

И Мэтью пришлось ответить честно, хотя ответ пугал его:

— Я не знаю.

Глава тридцатая

— Я ее не вижу, — сказал Мэтью. — Но Профессор смог. Однако сам Фрателло тоже не видит ее или не хочет, и сила его отрицания, как бы фантастически это ни звучало, помогает ему оставаться слепым к собственной татуировке. Теперь вернемся к тому, что короля Фавора здесь представляют как волшебника. Есть некое существо — голгоф — созданное из его кошмаров, и нужно провести некий ритуал, чтобы не дать ему уничтожить остров. Что вы об этом думаете?

Маккавей ДеКей сделал еще один глоток вина из бокала, который наполнил из графина, стоявшего на столе рядом с его плетеным стулом. Глоток пришлось делать через маленькую стеклянную трубочку, которую он достал из своего багажа. Он пил очень осторожно, чтобы не пролить вино на прекрасную белую шелковую ночную сорочку. Золотой глаз с алым центром на маске ДеКея сверкнул в свете лампы.

— У меня к вам вопрос, — сказал он, опуская бокал. — Почему вы пришли с этим ко мне, а не к Грейтхаузу? В конце концов, разве он не является вашим партнером по решению проблем?

— Вы правы, является. Но… в последнее время Хадсон уже не тот, что раньше.

— Какое «раньше» вы имеете в виду? Какой срок?

— На самом деле, последние несколько дней. Я беспокоюсь о его рассудке. Вы видели, как он выходил на рыбалку. Похоже, он очень охотно ухватился за идею обустроить свою жизнь на этом острове. Это очень странно. — Мэтью пришел к ДеКею после того, как оставил Фэлла в его комнате, и теперь стоял перед ним, словно держа отчет. — Должен признать: сейчас я полагаюсь на ваш интеллект куда больше, чем на интеллект Хадсона.

ДеКей хмыкнул, недоверчиво покачав головой.

— Никогда бы не подумал, что буду давать советы члену агентства «Герральд». Ведь вы этого от меня хотите? Совета о дальнейших действиях?

— Сейчас я просто интересуюсь вашим мнением.

— О чем конкретно? Тайна татуировки, которую вы не видите, но видит Фэлл? По-вашему, я должен предложить вам притащить сюда Фрателло и проверить, могу ли я увидеть его татуировку?

— Я бы попросил вас взглянуть на его левую руку, когда у вас появится такая возможность. И добавить к этой загадке вашу гипотезу: почему, по-вашему, я не могу видеть татуировку, а Профессор может? Что касается всего остального — так называемого голгофа и ритуала, который готовят островитяне, — то мне придется подождать и самому посмотреть, как будут развиваться события.

— Вы взвинчены, — заметил ДеКей, снова делая глоток через стеклянную трубочку.

— Это неудивительно. Разве вы не испытываете те же чувства?

— Я доволен тем, что позволяю времени позаботиться о себе. Мы здесь чужаки и не понимаем местных верований и обычаев. И я не хочу позволять тому, чего я не понимаю, довести меня до состояния смятения.

Мэтью подумал, что странно слышать такое от ДеКея, который не так давно яро выступал против того, чтобы оставаться на этом острове. Позволять времени позаботиться о себе? Наверняка на него действует вино! Мэтью рассудил, что сейчас самое время метнуть большой гарпун:

— К слову, я выяснил то, что вы просили меня разузнать.

Голова ДеКея слегка наклонилась набок.

— Вы можете мобилизовать ваших людей прямо сейчас.

Наклон стал чуть больше.

— Каких людей?

Мэтью ошеломленно замер. Его сердце пустилось вскачь.

— Я слушаю, — подтолкнул его ДеКей.

— Людей на борту «Немезиды», — ответил Мэтью. Собственный голос показался ему глухим и чужим. — Тех, кого вы выставили охранять корабль. Король Фавор признался мне, что разбойников не существует. Стойка руля была распилена по его приказу.

— Стойка руля… — повторил ДеКей без малейшего намека на гнев или тревогу.

— Никаких разбойников нет, — повторил Мэтью. — Это была ложь. — Он ожидал какой угодно реакции, но ее не последовало. — Вы, что, не понимаете, о чем я говорю?

— Разбойников нет, — произнес ДеКей все тем же безжизненным тоном, а затем будто вынырнул из того места, где плавали его мысли и наклонился вперед: — Что же послужило причиной для лжи?

— Фавор говорит, что острову нужно больше населения, поэтому, как я понимаю, они хватают любого трудоспособного мужчину, который здесь появляется, и не отпускают его. Их цель — приобщить нас к местной культуре и сделать нас постоянными гражданами Голгофы.

ДеКей снова откинулся назад.

— Что ж, — протянул он, — полагаю, я могу понять эту ситуацию.

— Минуту, — покачал головой Мэтью, шокированный такой реакцией. — Фавор приказал обездвижить ваш корабль, чтобы мы застряли здесь с минимальными шансами выбраться. Вас это нисколько не беспокоит? На вашем месте я бы пришел в ярость.

После недолгого раздумья ДеКей сказал:

— Вы правы в том, что мы можем никуда отсюда не уехать. С другой стороны, завтра к нам на помощь может прийти корабль и…

— Обнаружить себя обездвиженным, как и наш! — перебил Мэтью.

ДеКей отмахнулся от этого заявления.

— Реальность, Мэтью, такова, что нам, возможно, придется считать Голгофу своим новым домом, как бы долго это ни продолжалось. Возможно, это займет долгие годы. И мне просто интересно… Фавор явно стар и немощен. Кто мог бы стать следующим королем?

— Прошу вас, не продолжайте думать об этом…

— А почему бы и нет? — Голова снова наклонилась, на здоровой половине лица мелькнула тень улыбки. — Время — вот, чем мы обладаем. Почему бы не развлечься мыслями о будущем? О, я имею в виду следующий год и дальше. Может, не сразу, но… возможно, следующий король прибудет сюда из далекой страны?

Мэтью попросту не мог поверить собственным ушам. Он понятия не имел, как на это реагировать.

— Им можете быть, например, вы, — продолжил ДеКей. — У вас здесь довольно видное положение. Используйте воображение! После того, как мы выучим язык и обычаи, мы сможем считать это место раем на земле. А еще есть Дженни, о которой мне нужно подумать.

— Кто?

ДеКей выглядел, как человек, идущий по краю пропасти и чуть не сделавший роковой шаг. Здоровый глаз моргнул.

— Что я только что сказал?

— Какую-то чушь о том, чтобы стать королем этого острова. А еще вы говорили о ком-то по имени Дженни.

ДеКей долго молчал. Мэтью наблюдал за тем, как он сделал еще несколько глотков через трубочку и осушил бокал.

— Мой разум, — тихо произнес он, — плывет по течению. Дженни… была той, кого я когда-то знал. Очень давно. И это неважно. Я действительно имел в виду то, что сказал о нашем будущем здесь. Если нам суждено пробыть на этом острове долгие годы — а кто может сказать, как долго это продлится? — мы должны начать принимать правила игры. Разве вы этого не видите?

— Нет, — с жаром сказал Мэтью. — И я опасаюсь за наше состояние. Что бы ни было причиной этого, наша сила воли истончается. Я вижу, как Хадсон все больше верит, что жизнь рыбака на этом острове — предел его мечтаний. А теперь вы вместо того, чтобы жаждать заполучить то проклятое зеркало, думаете о том, как бы стать королем острова! Боже мой, неужели вы не видите, что происходит?

— Нет, не вижу. Расскажите мне.

— Остров, — вздохнул Мэтью, — меняет нас. Превращая нас в… я даже не знаю, в кого… в безмозглых овец! И я готов поспорить, что с экипажами двух других брошенных кораблей случилось то же самое.

— Безмозглых овец? — переспросил ДеКей. — Молодой человек, разве вы не узнаёте свое счастье в лицо?

Для Мэтью этот вопрос был сродни пушечному ядру в живот. Он едва не согнулся.

— Я уверен, что моряк, который плавал с русалками, тоже был счастлив, пока не утонул.

— Это был несчастный случай. А у моряка и так был поврежден разум. Я не принимаю это во внимание.

— Меня пугает количество людей, с которыми это происходит. Это место влияет на нас.

— Вам следует пойти поспать, — сказал ДеКей и указал на дверь. — Либо так, либо идите, возьмите себе бутылку вина и утолите вашу душевную боль.

— Нет, спасибо. Я хочу быть трезв, когда пойму, что величайшая цель в моей жизни — это выменивать ракушки на рынке.

Мэтью был категорически против вина еще с первой ночи на острове, потому как от выпитого у него начиналась пульсирующая головная боль. Он понял, что ему больше нечего сказать, а тусклое отношение ДеКея к их общему затруднительному положению было еще одной проблемой в целом терновнике проблем. Мэтью повернулся и вышел, услышав напоследок «Спокойной ночи» от ДеКея.

Он направился к своей комнате. Приблизившись к двери, он вдруг почувствовал, что вот-вот войдет в свою тюремную камеру. Как знать, вдруг, проснувшись, он действительно захочет отправиться на охоту за ракушками в ту бухту, о которой говорил король Фавор? Нет, ему нужен был воздух — как можно больше воздуха.

Выйдя из дворца, Мэтью остановился и посмотрел вниз на город. Кое-где горели лампы, хотя час был поздний. Если королевское заседание еще продолжалось, то оно явно затихло, потому что голосов не было слышно.

Мэтью начал спускаться вниз по лестнице. Ему нужно было узнать больше об этом голгофе и о ритуале, который островитяне планировали провести. Хадсон не поможет ему, как и остальные. Возможно, единственным человеком, сохранившим здравый смысл, оставался Профессор Фэлл. Почему? Почему только Профессор смог рассмотреть татуировку Фрателло, и почему маленький человек так бурно на это отреагировал? Вероятно, Фрателло искренне не желал видеть это изображение, и по какой-то причине сила его нежелания влияла не только на его собственное восприятие, но и на восприятие Мэтью.

Но как такое могло случиться?

Мэтью втянул воздух полной грудью. Ему снова почудился запах горящих осенних листьев.

Внезапно он заметил фигуру, вышедшую из дворца и направившуюся вниз по дороге. Сначала он подумал, что это мог быть один из советников, однако тут же заметил какой-то мешок, перекинутый через плечо человека. Как только фигура приблизилась, Мэтью узнал в ней капитана Брэнда.

— Добрый вечер.

— О, Мэтью! Я тебя не заметил.

— Решил прогуляться перед сном, — сказал Мэтью, посмотрев на небо, полное звезд. — Прекрасная ночь, не правда ли?

— О, да. Некоторое время назад я слышал колокола.

Мэтью кивнул. Он был слишком истощен, чтобы вдаваться в подробности.

— Мне нужно было подышать свежим воздухом, — сказал он. — Вам тоже?

— Воздух? Ну… нет, я просто подумал, что могу пройтись перед тем, как вернуться домой.

Мэтью почувствовал укол в затылке.

— Прошу прощения?

— Домой, — повторил Брэнд. — Моя Луиза ждет меня. Она, должно быть, уже вся извелась из-за моей задержки, так что мне пора отправляться в путь.

Мэтью тщательно обдумал свои следующие слова:

— А где… ваш дом?

— Прямо за озером, — сказал капитан. — Недалеко.

— Понятно. — Мэтью указал на гавань внизу, чувствуя, что его рука дрожит. — За тем озером?

— Да, там мы и живем. Мне пора идти. Двое наших мальчишек сведут ее с ума.

— Но… у вас хотя бы есть лодка?

— Конечно! Я как раз осматривал ее, когда услышал звон колоколов. Этот звук… так напомнил мне церковь в деревне. Конечно, у меня есть лодка! — Брэнд криво усмехнулся, что лишь усилило ужас Мэтью. — Как, черт возьми, я бы переплыл озеро без лодки?

Мэтью ничего не сказал.

— Я всю жизнь ходил под парусом, — сказал Брэнд. — Меня учил еще мой покойный отец, храни Господь его душу. Что ж, мне пора! Тебе тоже пора возвращаться домой, не так ли?

— Да, — ответил Мэтью, — вы правы.

— Ты славный парень, — сказал капитан. — Удачи тебе.

— И вам тоже, — сказал славный парень, который стоял и наблюдал, как капитан Брэнд продолжает свой путь к гавани, где его ждала лодка, на которой он собирался пересечь «озеро» и вернуться к мальчишкам, которым не хватало твердой руки.

Мэтью не помнил, как оказался сидящим на земле. Казалось, весь мир закружился вокруг него. На глаза навернулись слезы безысходности: ему еще никогда не было так страшно, как сейчас. Что бы ни происходило, оно настигнет и его самого… и он должен был выяснить, что это, прежде чем потеряет разум.

Над ним склонился призрак.

— Вспомни, что сказал Фавор. Берегите свой разум. Это ваш собственный дворец. В глубине души он знает, что ты должен выяснить, что происходит. И я… то есть ты — веришь, что он дал тебе своего рода предупреждение. Даже если сам этого не осознавал. А теперь поднимай свою задницу и приступай к работе над своим дворцом, который ты так высоко ценишь.

Сразу после этой тирады призрак Тирануса Слотера исчез.

Заставив себя встать, Мэтью услышал отдаленный рев зверя, который звучал несколько секунд, а затем растворился в ночном небе. Пошатываясь, Мэтью вышел из темноты в область, освещенную лампами.

***

Когда темнота отступила перед очередным солнечным днем, а Мэтью снова погрузился в беспокойный сон, Маккавей ДеКей облачился в бледно-голубой костюм с желтым кантом и поправил маску. У него тоже была беспокойная ночь, но вовсе не из-за несчастий, предсказанных Мэтью. Нет, эти прогнозы имели для него все меньше и меньше смысла. Он видел лицо Апаулины, нависшее над ним, и узнавал в нем лицо Дженни Бакнер. Как они были похожи! С каждым разом сходство становилось только сильнее.

Потребность увидеть ее снова была острее голода или жажды. Никакое количество еды и питья с королевского стола не могло удовлетворить это особое желание. С одной стороны, он знал, что Апаулина — это не Дженни, но с другой… она была так похожа на потерянную девушку, что теперь у него создавалось ощущение близости с ней. Воистину, ДеКей никогда уже не будет ближе к Дженни, чем сейчас. Поэтому он поддался тоске, напоминавшей требовательный крик в его душе. Он надел защитную соломенную шляпу и был готов к выходу.

Он остановился, чтобы перекусить ветчиной и бисквитами на завтраке и обнаружил, что обычное количество человек, собиравшихся здесь, сократилось до трех. Капитан Брэнд, который всегда вставал рано, сейчас отсутствовал, как Страуд и Тэллоу. Трудно было сказать, где они сейчас находятся. Бром Фалькенберг тоже проспал, и ДеКей припомнил, что видел его в последний раз вчера вечером… впрочем, ход времени здесь ощущался совсем иначе — время летело и одновременно медленно текло. Должно быть, все дело в жаре.

— Сэр? Мы сегодня отправляемся на «Немезиду»? — спросил рыжеволосый матрос по имени Блейкли. Голос у него звучал глухо, а глаза казались расфокусированными. Конечно же, из-за вина, как же иначе? Все его движения были заторможенными и неохотными.

— «Немезида»? — Это имя стало для ДеКея тяжелым ударом. — Сгорел, — покачал головой он. — Отец сказал мне… — Он вдруг поймал себя на том, что речь, должно быть, о корабле «Немезида», а не о коне. О чем он только думает? — Нет, — сказал он. — У меня сегодня другие дела.

— Да, сэр, — сказал Блейкли и так же медленно вернулся к еде.

ДеКей отправился на свою «неотложную миссию», хотя он даже толком не знал, в чем заключается его цель. Ему просто было важно снова увидеть Апаулину и сказать… он понятия не имел, что, поэтому покинул дворец и под жарким ярким солнцем отправился по улицам, которые сегодня утром показались ему куда более путанными, нежели вчера. По пути он услышал отдаленный рев, который заставил горожан вокруг него приостановить свои работы и посмотреть на север. ДеКей тоже остановился и прислушался к странному звуку, но тот не повторился. Кажется, кто-то рассказывал ему о каком-то звере, который живет на другой стороне острова… разве нет? Кто же это был? Он не мог вспомнить. Он шел вперед, ощущая густой запах гари и дыма.

Он подошел к синей двери магазина швеи и постучал. Дверь открылась через несколько секунд, на этот раз на пороге стояла не Таури, а сама Апаулина, одетая в простое светло-зеленое платье. Она посмотрела ему в лицо, и это заставило его отступить на шаг, потому что в ней — в блеске ее волос, в яркости ее глаз, в здоровом румянце ее кожи — воскресла Дженни Бакнер.

ДеКей с трудом взял себя в руки.

— Привет, — сказал он. Она кивнула. — Я подумал… — Он не знал, что говорить, поэтому решил просто плыть по течению. Его кривая полуулыбка не позволяла ему двигаться вперед, поэтому он просто стоял и смотрел на нее, как дурак.

— Ах! — вздохнула Апаулина. Она отступила и жестом пригласила его войти, а, когда он переступил порог, заговорила на странной смеси французского и итальянского, которую он не мог понять. Как только он закрыл дверь, она внезапно осознала свою ошибку и спросила: — Анагалиски? Oui?[42]

— Да. По-английски, пожалуйста.

Она нахмурилась и сильно сосредоточилась.

— Я… нет… не очень хорошо.

ДеКей пожал плечами.

— Ничего. На вашем языке я все равно ничего не понимаю.

Его слова вызвали покачивание головой и улыбку, которая говорила сама за себя. Апаулина подошла к деревянной вешалке позади своего рабочего стола, где на колышках висело множество предметов одежды, и сняла с нее белый пиджак. Она повернула его, чтобы показать, что золотые пуговицы были пришиты. ДеКей снова замер, поглощенный воспоминаниями. Пока он молчал, Апаулина вновь нахмурилась, вспоминая слова, но покачала головой и сказала:

— Finito[43]. — Затем, просияв, добавила: — Готово. Finito.

Она принесла пиджак ДеКею, тот взял его и сказал:

— Спасибо. — Оглядевшись, он понял, чего здесь не хватает. — А где Таури?

— Таури? Там. — Она сделала паузу, вспоминая слова, и пояснила: — Играет.

— Она ваша дочь? Ваша? — Он приложил руку к сердцу, изображая привязанность.

— Дочь? А, fille[44]? Non[45]… она… родиться от mon cher ami[46] Марианна.

На ее попечении, — вспомнил ДеКей, как кто-то сказал ему это, когда он спросил о ребенке Апаулины.

— А где Марианна?

— Марианна… умерла. Coraggiosa Marianna[47], al golgoth.

Голгоф? Он вспомнил это слово. Кажется, он слышал его от Мэтью Корбетта. Мэтью ведь сказал что-то про голгофа? Разве нет?

— Что такое голгоф? — спросил он.

Вопрос, судя по всему, был понятен Апаулине. Ее лицо омрачилось.

— Ах, голгоф… — Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить слова. — Голгоф… descructeur[48]. Всего здесь. Destructeur.

Он понял значение этого слова.

— Разрушитель? Но… каким образом?

Она собиралась ответить, но покачала головой.

— Не думать об этом. Голгоф проснуться, но не думать об этом. Только этот день… suivant et suivant[49].

Облака разошлись, и снова выглянуло солнце.

Апаулина потянулась к лицу ДеКея, и он инстинктивно отпрянул, думая, что она хочет прикоснуться к маске.

— Non, non, — сказала она, поняв, почему он отступает и медленным движением сняла соломенную шляпу с его головы. — J'ai quelque chose de mieux pour toi[50], — сказала она. — Лучше для тебя.

Она отошла в другой конец комнаты с соломенной шляпой в руке, открыла маленький шкаф в задней части и вернулась с ярко-желтой остроконечной шляпой, украшенной синим пером, которая, как он понял, почти идеально подходила к его костюму и его канту.

— Un meilleur chapeau[51], — сказала она, и он позволил ей надеть шляпу себе на голову и дерзко наклонить. — Вот так.

— Мне нечего обменять, — сказал ДеКей, пожав плечами и подняв одну руку.

Он не знал, поняла она его или нет, но она шагнула вперед, и теперь ее пальцы действительно дотянулись до восковой маски.

Ему хотелось стоять неподвижно, но, вопреки своему желанию, он дрожал, потому что никто, кроме него самого, никогда не прикасался к белой усыпанной камнями поверхности более десяти лет. Он не позволял делать это даже Брому Фалькенбергу. А теперь здесь стояла девушка, до боли напоминавшая Дженни Бакнер, ее пальцы скользили по фальшивым контурам лица, а взгляд путешествовал по линиям, впадинам и возвышенностям, как будто это была карта знакомой ей страны.

Он больше не смог этого выносить и отступил. Однако не ушел. Он пытался спросить себя, почему остался, но не находил ответа.

— Много беспокойства, — сказала Апаулина с озабоченным выражением лица. — Ты.

— Нет, — ответил он. Он хотел сказать, что совсем немного нервничает, но это была бы едва ли не самая наглая ложь, когда-либо слетавшая с его уст. А он много лгал и говорил много ужасных вещей.

— Essere a proprio agio[52], — сказала она и добавила: — Быть спокойно.

— Я… — Все слова вылетели у него из головы. Спокойно? Как можно чувствовать себя спокойно с той кожей, которая ему теперь досталась, и с мятежным духом внутри?

— Что там… — Ей потребовалось немало усилий, чтобы подобрать английское слово. — Под… ней?

Он понимал, что она пытается спросить, что под маской. Ответ вылетел раньше, чем он успел его продумать:

— Уродство.

Она покачала головой, то ли не понимая, то ли не принимая такой ответ.

— Я думаю… добрый, — сказала она.

Он? После всего, что он натворил? После всех монет, которые он заработал, отправляя детей возраста Таури торговать своим телом? После всех денег, выжатых из политиков и общественных деятелей, о чьих пороках ему стало известно? После всех заказных убийств и всего остального, что варилось в его котелке горечи? Он — добрый?

Возможно, Мак ДеКей и был таким много лет назад, в молодости. Но не нынешний Маккавей в своем извращенном преклонном возрасте. Этот Маккавей питался страхом тех, кого контролировал и кем командовал, властью над чужими кошельками, насилием…

Добрый? Эта была мысль, которая могла задушить его болью.

А потом Апаулина приложила руку к левой стороне лица и сказала то, что ДеКей никогда не мечтал услышать ни от одного человека на земле.

Она сказала:

— Сними. — И подняла руку вверх, будто сбрасывая с себя тяжелое бремя греха.

Он застыл, словно пойманный в ловушку.

Она подходила к нему все ближе и ближе с намерением снять маску и, возможно, увидеть под ней доброе лицо. Для него это было насмешкой судьбы: то, что единственной женщиной, которая захотела рассмотреть его уродливое лицо под маской, была та, что, как близняшка, похожа на девушку, которую он бросил в ад.

Он бежал, как маленький мальчик, прочь от надвигающейся бури. Выходя за дверь, он пошатнулся и чуть не упал головой на камни, но, даже оступившись, удержал в руке починенный пиджак, а на голове — новую желтую шляпу с ярко-синим пером.

Сколько времени ему потребовалось, чтобы пробраться по улицам обратно во дворец? Его разум был затуманен, а время здесь пускалось в безумную пляску. Он даже не знал, не оказался ли снова на той улице, где стоял магазин Апаулины. Все вокруг него превратилось в глубокую тайну, у которой, кажется, не было дна.

Когда ДеКей наконец понял, что уже находится внутри дворца, и начал подниматься по лестнице, его остановил оклик Фрателло. Ему было сложно сосредоточиться на том, что говорит ему этот маленький человек, потому что часть его до сих пор стояла и наблюдала за тем, как рука Апаулины тянется к его маске. В своем воображении он ловил ее руку, чувствовал тепло ее кожи, но не мог найти в себе мужество взяться за край маски и открыть реальность, что скрывалась под ней.

— … увидеть вас, — сказал Фрателло.

— Что? — переспросил ДеКей, придя в себя.

— Король Фавор желает видеть вас в тронном зале. Это очень важно. Я должен сказать вам, что сегодня утром перед восходом солнца произошла ужасная трагедия.

— Трагедия? Что случилось?

— Пойдем, — сказал Фрателло и поманил его вниз по лестнице.

Пятнадцать минут спустя ДеКей снова стоял у подножия лестницы с опущенной головой.

Что же делать? Это нельзя было оставить просто так, но что же делать?

Он начал подниматься по лестнице с решительным намерением спланировать охоту на убийцу — Брома Фалькенберга.

Глава тридцать первая

Нью-Йорк.

Нью-Йорк.

Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йорк. Мэтью отложил в сторону сборник шахматных задач, который перечитывал уже в третий раз. Название этого города казалось ему бессмысленным, и чем чаще оно повторялось в его мозгу, тем более чуждым казалось. Ною-Йорк? Это место осталось таким далеким в его памяти, что он уже не мог с уверенностью продвигаться по его улицам.

Мэтью проснулся в предрассветный час, пытаясь найти в своих предательских воспоминаниях лицо Берри, потому что ему приснился кошмар, в котором его обвенчали с женщиной, которую он даже не знал и никогда раньше не видел, а на месте ее лица было лишь размытое пятно… ничто.

Он лежал на своей койке, рядом с ним на столе горела лампа. Ему казалось жизненно важным поддерживать свой разум — свой дворец — в рабочем состоянии, поэтому он читал и перечитывал книги, которые принес с собой, сосредотачиваясь на шахматных задачах, астронавигации, теориях Плутарха относительно Дельфийского оракула[53], эволюции карет и экипажей и даже на скромном романе об английской деревне, где доминируют женщины. Последний, описывающий печально известное племя амазонок, он считал не столько скандальным, сколько невероятным. Наверное, Хадсону пришлась бы по духу эта книга… если он еще помнит, как читать.

Мэтью угодил в собственный внутренний шторм. Он понятия не имел, почему видит вокруг себя столько свидетельств ухудшения памяти — причем, не только у других, но и у себя. Он боялся, что со временем, — а самое страшное заключалось в том, что времени потребуется не так много, — он захочет принять гражданство Голгофы, найти себе ремесло и забыть все то, что было в его прошлой жизни.

Это была ужасающая мысль, но он не мог никуда от нее деться. А теперь еще откуда ни возьмись появился монстр на другой стороне острова, и требовался какой-то ритуал, который должен был помешать ему разрушить этот адский рай. Мэтью жаждал появления своего путеводного духа, но в комнате был только он сам — наедине со своими книгами и осознанием того, что скоро весь его разум будет значить не больше, чем капля в океане.

Дневной свет застал Мэтью гуляющим по улицам. Даже в ранние часы солнце здесь было невыносимо жарким. Сегодня город со всеми его красками, сверкающими под палящими солнечными лучами, был тише, чем обычно, а за рыночными прилавками было меньше людей. Спускаясь к гавани, Мэтью снова услышал рев голгофа и обнаружил, что вздрагивает от этого звука и расправляет плечи, словно готовясь защищаться от удара.

В гавани он увидел рыбацкую лодку, плывущую по лазурной воде, и сел на край пирса, наблюдая за ее прибытием. Он видел, как бросают канаты и привязывают ее к причалу. А затем из нее вышли двое мужчин, держащих одну огромную корзину, доверху набитую ракушками самых разных цветов. Мэтью предположил, что это раковины из бухты, о которой упоминал король Фавор. В рассеянности он наблюдал за тем, как корзину водрузили на телегу и начали катить ее вверх по склону.

Мгновение спустя он резко встал, потому что ему не нужен был призрак Тирануса Слотера, чтобы сказать, что корзина с яркими ракушками куда-то отправляется. Пока телегу толкали вперед, он заметил священника Жанвье и еще двоих островитян, спускающихся, чтобы поговорить с теми, кто толкал телегу. Вместе они двинулись вверх по склону своеобразной процессией.

Часть души Мэтью манила его вернуться на свое место на краю пирса и наслаждаться соленым бризом и видом на бескрайнее море… и эту часть Мэтью Корбетт — решатель проблем из нью-йоркского агентства «Герральд» — должен был отвергнуть, потому что это была песнь сирен этого острова, убаюкивающая разум, пока тот не умрет. Мэтью отправился в путь, следуя за мужчинами, телегой и корзиной с ракушками. Пока они шли, он заметил, что островитяне, к которым они приближались, замирали, как вкопанные, мужчины отвешивали поклон либо телеге, либо корзине, а женщины делали в воздухе какое-то движение руками, которое Мэтью сначала не мог расшифровать, а затем с содроганием понял, что они очерчивают корабельное колесо и есть шесть спиц. Это движение делалось с молчаливой торжественностью, пока телега проезжала мимо.

Через некоторое время, следуя за процессией в направлении церкви, Мэтью обратил внимание на еще одну особенность: на дверях были мелом написаны цифры — на большинстве дверей их было по две или три: 41… 136… 389… 201… 18 и так далее, без какой-либо закономерности. На одной двери был номер 6, на следующих двух — 204 и 703. Дальше Мэтью наткнулся на двух голгофян, которые делали эту работу: один рисовал мелом, а другой сверялся с книгой в кожаном переплете с пожелтевшими страницами. Книга выглядела такой же старой, как король Фавор. Мэтью начал двигаться в их сторону, чтобы спросить, что они делают, но быстро осадил себя: разговор не выйдет продуктивным, если только эти двое внезапно не заговорят по-английски так же хорошо, как Фрателло или король Фавор. Поэтому он продолжил свой путь вперед и вверх. Наконец в поле зрения появилось высокое строение церкви, а на витражном стекле было изображение чаши, сияющей фиолетовым, синим и зеленым на солнце.

Мэтью остановился в тени под навесом, чтобы посмотреть, как мужчины поднимают корзину и несут ее в церковь под руководством Жанвье. Ракушки в святилище? В корзине их, должно быть, сотни. Почему здешние граждане относятся к корзине так, будто она имеет какое-то религиозное значение? Очевидно, что такой трепет вызывала либо сама корзина, либо ракушки, поскольку телега была лишь способом доставить корзину из гавани. Но ведь и корзина, и ракушки — вещи вполне обыденные, разве нет?

Мэтью задумался и обнаружил, что стоит и почесывает свою зудящую бороду. Он еще никогда не чувствовал себя таким грязным. Его кожа чесалась почти так же сильно, как борода. Идея просто прыгнуть в море и принять соляную ванну его не привлекала. Нужно было найти то место, где побывал Хадсон, и побриться. Он с радостью вычистил бы его после этого в качестве бартера.

Но на данный момент его слишком занимала загадка ракушек в церкви… как там ее назвал Фрателло? О, да… Центр Всего Сущего. Что ж, он решил, что докопается до центра этого конкретного дела и, если, войдя в церковь без приглашения, он нарушит какую-то религиозную церемонию, ему придется держать за это ответ. Но он должен был знать правду.

Он вошел в похожее на пещеру, прохладное и освещенное свечами помещение. Впереди, где висела соломенная фигура на Колесе Фортуны, мужчины доставали ракушки из корзины и горстями складывали их в большую белую урну в человеческий рост. Отверстие в ней находилось примерно на середине поверхности. Жанвье держался слева, наблюдая за процедурой, рядом с каменным пьедесталом, на котором стояла деревянная чаша. Когда Мэтью подошел ближе, он привлек внимание священника, и тот сразу же жестом велел ему выйти, как будто Мэтью действительно прерывал какую-то голгофскую церемонию.

Оставаться было бессмысленно: все равно пообщаться с людьми было невозможно. Мэтью повернулся и вышел, и, когда на него снова попал горячий солнечный свет, его потряс оглушительный треск — как будто молния ударила в опасной близости от него, а гром раздался на секунду позже. Шум заставил его посмотреть вверх, на небо. Он увидел красноватый шлейф, уходящий в синеву над городом. Он поспешил к воротам за церковью, сердце сильно колотилось у него в груди. Над сельскохозяйственными угодьями и лесом он увидел то, о чем и так догадывался, но чего больше всего боялся: вулкан острова проснулся, и из его конуса поднимались и извивались клубящиеся миазмы дыма. Пока он стоял и наблюдал за этим смертоносным зрелищем, он вновь услышал рев зверя с окутанной красный дымкой стороны острова. Рев перешел в яростный вопль, а затем…

Мэтью увидел, как оно приближается.

Это была красная волна, накатывающая с другой стороны острова, несущаяся через деревья, виноградники, фруктовые сады, луга, где мирно паслись овцы и коровы, кукурузные поля, ряды табачных плантаций, конюшни и крыши фермерских домов. Сначала она приближалась бесшумно, но вскоре Мэтью услышал тихое шипение, которое доносилось словно из полного мешка потревоженных змей. А затем облако поглотило его, и он замер в тумане с красными прожилками, пахнущем умирающей осенней листвой. Мэтью не мог ничего видеть даже на расстоянии вытянутой руки, в глаза будто набился песок, и по щекам обильно потекли слезы. Он опустил голову, чтобы защитить лицо, и снова услышал рев голгофа, приближающийся в тумане, через который пробиралась «Немезида», пока плыла сюда.

Туман опускался по склону холма и проходил мимо церкви. Все окрасилось в красный цвет и погрузилось во мрак. Мимо Мэтью двигались какие-то фигуры, но он не мог различить ни одну. Ему пришлось прислониться к стене, силы покидали тело: с каждым вдохом его легкие горели все сильнее. Переведя дух, он, пошатываясь, побрел дальше — как ему казалось, в направлении дворца, — в то время как вокруг него и над его головой город превратился в призрачную туманную абстракцию, потерявшую все краски. Туман, стелящийся по улицам, цеплялся за каждый камень и выпивал из него цвет.

Мэтью продолжил путь, его разум был потрясен этим ужасающим событием.

Внезапно в темноте прямо перед ним возникла чья-то фигура. Она не пошевелилась, когда он приблизился, и не отступила в сторону, когда он замер рядом с ней.

— Теперь у тебя есть идея, не так ли? — раздался голос Слотера, зазвучавший прямо у Мэтью в ушах.

— Что? — К своему ужасу, Мэтью едва заставил свой рот работать.

— Думай, мальчик! Боже, мог ли я догадываться, что однажды стану служить твоим мозгом! Думай! Теперь у тебя есть идея, но она только закипает в тебе. В твоих книгах. Что-то, что ты прочитал. Она там, не так ли?

— В моих… книгах?

— Ты почти стал безнадежным, да? Я не могу сказать тебе, какая книга, если ты сам этого не знаешь, но следи за своими мыслями — вот, что я могу тебе сказать.

Мэтью показалось, или бестелесный призрак криво усмехнулся сквозь завесу красного дыма, разделявшего их? А затем ухмылка исчезла, как исчез и сам Слотер, но все же…

… оставалась одна идея.

Мэтью ухватился за эту мысль, следуя (как он надеялся) обратно во дворец. Его кожа горела, словно ее атаковало палящее солнце, сводящий с ума зуд заставлял чесать измученную бороду. На кончиках пальцев он почувствовал ту же зернистую пыль, которую снял с подушки в своей комнате.

Вместе с этим ему пришла еще одна мысль, которая будто звучала со дна колодца: Хадсон, разговаривающий с Мэтью после того, как он принял ванну и побрился.

А в качестве платы тебе нужно лишь вымыть ванну и подмести пол. Это достаточно просто, хотя там было немного пыльно, и моему носу это не понравилось.

Добравшись до дворца, который в густом тумане казался далеким, как Венеция, Мэтью сразу поднялся по лестнице в свою комнату, прикоснулся к фитилю лампы трутницей, посмотрел на свой запас книг и сразу понял, какую выбрать.

Он взял книгу, содержащую теории Плутарха о Дельфийском оракуле, и сел в плетеное кресло, чтобы снова перечитать то, что уже читал — сейчас это было жизненно важно.

Философ и эссеист Плутарх Херонейский, родившийся в 46 году н.э. и умерший между 119 и 122 годами н.э., много лет был жрецом в храме Аполлона на горе Парнас в Дельфах в Греции. Там он обслуживал молодых девушек-жриц, каждая из которых могла стать пифией — это были девственницы, посвятившие свою жизнь тому, чтобы оглашать пророчества от имени бога Аполлона. Согласно Плутарху, сотни людей из всех слоев общества — от фермеров до генералов — приходили в храм, чтобы задать вопросы Дельфийскому оракулу и получить ответы, которые частенько были даны в стихах. Насколько точными были эти ответы? Очевидно, достаточно точными, чтобы создать легенды вокруг Оракула, но Мэтью больше всего интересовало не это.

Насколько позволял его разум, он сосредоточился на той части описания, которая касалась фактического момента оглашения пророчества Оракула. Похоже, жрица всегда сидела в углублении ниже уровня пола храма, в священном месте, называемом адитон[54]. Тем, кто задавал вопросы Оракулу, не разрешалось входить в это место — они должны были стоять за его пределами.

Согласно Плутарху (а он, конечно же, знал это наверняка, ведь он всю жизнь работал жрецом в храме Аполлона), Оракул сидел над пневмой[55] — областью поднимающихся паров в адитоне. Плутарх отмечал, что жрица вдыхала пары, прежде чем ответить на вопрос, и Мэтью казалось, что это был опьяняющий природный газ, поднимавшийся к земле из ее недр. Он вызывал состояние повышенной одержимости.

Или, — размышлял Мэтью, — вызывал галлюцинации. Испарения, — подумал он. — Химический газ, поднимающийся из трещин в земле и дающий Дельфийскому оракулу то, что в древние времена считалось гласом Аполлона.

Он задавался вопросом: что еще такие химические газы могут сделать с мозгом. Искажать память, например? Или даже стирать ее? Создавать галлюцинации, которые кажутся настолько реальными, что становятся частью жизни?

Такой газ — какая-то его разновидность — наверняка был здесь. Он поднимался из вулкана или из какой-нибудь пневмы на другой стороне острова. Мэтью вместе со всем городом только что пережили эту волну, но, очевидно, это случалось здесь не один раз, потому что зернистая пыль была повсюду, она витала в дымке на море. Пыль оседала в каждой трещине, в каждой щели на Голгофе. И именно она забралась в нос к Хадсону, когда он подметал ванную. А первое воздействие вещества, стирающего память, началось с того момента, как «Немезида» прорвалась сквозь красный туман, окружающий этот коварный рай.

Мэтью отложил книгу в сторону. Он не мог быть до конца уверенным в своих догадках — в конце концов, он ведь не был химиком. Кто-то, у кого есть соответствующее оборудование, должен был проверить воздух… но пока можно было предположить, что весь этот остров был своеобразным адитоном, расположенным над обширной пневмой.

У Мэтью было и другое соображение: это вещество, искажающее сознание, загрязняло не только воздух. Оно, скорее всего, проникало во все, что росло на острове: фрукты, овощи, кукурузу, листья табака… Это вещество было в каждой съеденной птице, в каждом глотке вина, в каждой трубке, выкуренной на острове. Со временем оно могло просочиться в океан и заразить всю рыбу в окрестностях острова… а ведь лодки ежедневно привозят улов. По сути, это вещество было здесь повсюду, и от него было некуда деться. Сила подобных испарений заставляла молодых женщин Дневней Греции верить, что они слышат голос Аполлона… разве не могли такие же испарения заставить двух англичан, по какой-то причине оказавшихся на этом острове, считать себя королем и его верным советником?

Оставалась загадка исчезающей татуировки. Почему Профессор Фэлл смог увидеть ее там, где Мэтью не видел. Мэтью подумал, что Фэлл в своем непреклонном самоистязании ел и пил меньше, чем остальные, поэтому его разум оставался ясным. Возможно, здесь также работал эффект внушения: когда Фрателло сказал, что татуировки нет (а он сам хотел в это верить, ведь в противном случае у него пробуждались воспоминания о прошлой жизни), пневма заставила Мэтью поверить в то, что рисунка и впрямь нет. Другими словами, пневма заставила Мэтью верить в то, что ему говорили, как люди, стоявшие на расстоянии от адитона верили в ответы Дельфийского оракула. Но Фэлл, который был наиболее здравомыслящим из всех присутствующих, увидел татуировку, и на него внушение Фрателло не подействовало.

Мэтью рассмотрел еще один возможный фактор распространения этого скрытого химического вещества: если бы сто человек подверглись его воздействию одновременно, у скольких из них симптомы начали бы проявляться спустя двадцать четыре часа? А у скольких через сорок восемь? Мэтью был уверен, что проявление симптомов случайное, и частично зависит от психического состояния и, возможно, от силы воли. То есть, вещество наверняка повлияло на него, но он думал — или, по крайней мере, надеялся, — что не так сильно, как на других. ДеКей, который видел себя в роли коронованного правителя острова… Капитан Брэнд, который отправился домой через озеро и, наверное, больше никогда не ступит на сушу… Но, если Брэнд продержится какое-то время и выйдет из-под влияния острова, восстановится ли его разум?

Мэтью положил руку на книгу, будто пытался извлечь из нее дополнительные знания.

Даже если предположить, что теория верна, и какое-то мощное вещество поднимается из трещин с другой стороны острова… что делать с убеждениями остальных? Рассказать кому-нибудь? Кому? Выложить свою теорию, подкрепленную трудами давно умершего греческого философа, Хадсону, ДеКею, королю Фавору и кому бы то ни было еще? Сказать им, что их разум подвергся воздействию галлюциногенных паров? Мэтью не думал, что сможет слишком далеко продвинуться на этом пути.

Он вдруг понял, что кое о чем забыл. Голгоф. В два раза больше человека и обладает огромной силой, по словам Фрателло. У него рот, полный острых зубов, и на него страшно смотреть, его тело покрыто густой шерстью…

Кошмарное создание, рожденное из кошмаров, — подумал Мэтью. Он много раз слышал звериный рев. Что было там, на другой стороне острова? А теперь еще и этот ритуал, чтобы помешать голгофу уничтожить остров… что-то связанное с урной, полной ракушек в Центре Всего Сущего и номерами, написанными мелом на каждой двери. Мэтью устало потер руками лицо: вот он, сидит здесь, неспособный что-либо выведать и преследуемый призрачной тенью Тирануса Слотера. — Может, Профессор выслушает меня? Возможно, но… что хорошего это даст? Фэлл слаб и болен и, скорее всего, умрет прежде, чем мы сумеем найти выход.

На самом деле, они все могли умереть… но перед смертью стать рабами своего личного Короля теней.

Что делать?

Что же делать?

Неужели Мэтью совсем сошел с ума, раз его мысли свернули в эту сторону? Это влияние паров, или страх, что он неспособен более вспомнить улицы Нью-Йорка и цвет глаз Берри?

Один в своей комнате, отчаянно вцепившийся в собственный затылок, Мэтью сидел и понимал, что сможет получить поддержку от единственного человека в этой стране ужасов.

От Кардинала Блэка.

Глава тридцать вторая

Когда вечер начал окрашивать небо на востоке пурпурными красками, лодка «Fortunato»[56] вернулась в гавань с уловом — не таким большим, как накануне, но достаточно увесистым, чтобы обеспечить едой и возможностью для обмена капитана Атаназку, Монбазеле и Грейтхауза. Все они шли по пирсу, закатные солнечные лучи еще грели их кожу, а глаза еще щурились от воспоминаний о солнце… и об облаке красного тумана, которое недавно окутывало все вокруг и даже на время поглотило лодку.

— Что это такое? — спросил Хадсон, когда находился посреди тумана. Ему казалось, он уже видел нечто подобное прежде, но не мог вспомнить, где именно. Он был настолько ошеломлен этим событием, что даже не сразу вспомнил о языковом барьере, мешавшем остальным членам экипажа понять его вопрос. В ответ остальные лишь пожали плечами и вернулись к своей работе. Однако Хадсона по-прежнему беспокоил этот инцидент, и его настроение нельзя было назвать приподнятым. В красноватом сумраке ему снова почудился приторно-сладкий запах войны, и он заметил тени солдат, сражавшихся на призрачном поле боя.

Этим утром, направляясь к гавани, он услышал звук, похожий на рев какого-то зверя, доносившийся, как он полагал, издалека, с северо-востока. Хадсон подошел к другому рыбаку, чтобы спросить, что это могло быть, но его снова осенило, что он не может ни задать вопрос, ни получить на него ответ. При этом он заметил, как несколько других мужчин, также держащих путь к лодкам, остановились и прислушались, а, когда звук затих, принялись переговариваться между собой. На пирсе в это время поднялась какая-то суматоха, голоса звучали непривычно гневливо. Хадсон был в растерянности, с трудом улавливая суть происходящего, но он сумел разобрать, что накануне одна из лодок пропала — от нее остались только веревки, свисавшие в воду.

Экипаж «Fortunato» тоже вел себя не так, как вчера: Монбазеле — улыбчивый мужчина с большими зубами — сегодня был мрачнее тучи, а болтун Ханса был молчаливой тенью самого себя.

Затем, прежде чем приблизилась красная волна, раздался громкий, отдающийся отовсюду эхом треск на другой стороне острова, и рыбалка остановилась. Хадсон и команда молча наблюдали, как над Голгофой поднимается столб дыма из далекого вулканического конуса. После этого обзор затуманило красное облако, и грубый голос Атаназку вывел всех из ступора приказом вернуться к работе — не понадобился переводчик, чтобы понять эту команду.

Весь день работа велась вяло. Хадсон стоял на корме, наблюдая за поднимающимися парами из вулкана, в панике думая, что над островом нависла угроза уничтожения, и этот рай — его новый дом — скоро будет утерян навсегда. Атаназку сильно хлопнул его по плечу и пробормотал что-то утешающим тоном.

Что ж, может, вулкан пробуждается время от времени? В конце концов, он ведь создал Голгофу, разве нет? Возможно, он просто ослабил внутреннее давление и скоро снова погрузится в сон.

Остальные члены команды, казалось, были не сильно обеспокоены. Даже Флореску завел одну из своих песенок, хотя сейчас к нему никто не присоединился. Хадсон пожал плечами и вместе с остальными вернулся к вытаскиванию сетей.

На берегу Атаназку заплатил двумя рыбами за апельсины для своей команды. Хадсон как раз чистил фрукт, когда какой-то мужчина знакомым хриплым голосом сказал ему:

— Мне нужно с вами поговорить.

Хадсон обернулся и увидел наполовину скрытое маской лицо Маккавея ДеКея, одетого в бледно-голубой костюм и остроконечную шляпу с синим пером. Шляпа восхитила Хадсона: для него было очевидно, что ДеКей начал понемногу перенимать моду островитян.

— Немедленно, — сказал ДеКей и жестом отозвал Хадсона в сторону. Команда бросила на ДеКея несколько любопытных взглядов, но он быстро перестал их интересовать, и они двинулись дальше с апельсинами в руках и уловом за плечами.

— Я ждал, когда вы вернетесь, — сказал ДеКей. — Произошла одна досадная ситуация.

Хадсон продолжил чистить апельсин.

— Что за ситуация?

— Это касается Брома.

— Брома?

Он имеет в виду Фалькенберга? Брома Фалькенберга. Когда Хадсон в последний раз видел своего старого боевого товарища? Кажется, это было довольно давно. Несколько дней назад?

— Сегодня утром перед рассветом, — продолжил ДеКей, — Бром ворвался на ферму и убил двух человек.

Хадсон собирался откусить кусок апельсина, но освободил рот, оставив фрукт лишь слегка надкушенным.

— Он зарезал мужчину и его пятнадцатилетнего сына. Жена и дочь были свидетелями этого. Затем Бром взял немного еды и украл лошадь. Он поскакал на северо-запад. Хадсон, он сошел с ума.

— Бром… убил двух человек?

— Своим мечом, — кивнул ДеКей. — Фрателло рассказал мне об этом после того, как другой фермер привез женщину и девочку в город. Описание убийцы не оставляет никаких сомнений.

— О, Боже! И что теперь будет?

— Фавор направил меня через Фрателло. Он попросил взять нескольких человек и вернуть убийцу обратно. Я подозреваю, что его выслушают, осудят и повесят.

Хадсон опустил взгляд на апельсин и вспомнил оранжевую палатку. Внезапно он повернулся и вышвырнул фрукт прямо в море и резким нервозным движением вытер руку о штанину.

— Я знаю Брома. Если он зашел так далеко, он не позволит привести себя обратно. Даже если вы сумеете отыскать его, он, скорее всего, перебьет весь поисковой отряд. Он хороший… был хорошим солдатом. Нет… он так просто не сдастся.

— Согласен. Я не знаю, что случилось с моими людьми, но единственные двое, которых я сумел найти, не справятся с этой задачей. Фавор говорит, что это моя ответственность, и он — как и я — боится, что Бром может убить снова. У вас есть какие-нибудь идеи, что могло стать причиной его помешательства?

Хадсон напрягся и задумался. Его разум был затуманен, но, словно в дурном сне, к нему приходили воспоминания о том, как Бром стоял перед ним в темноте и говорил: для таких старых солдат, как мы — для таких старых воинов — правда очевидна, не так ли?

Какая правда? — услышал он собственный вопрос.

Что война никогда не закончится. Что всегда есть враг, с которым можно вступить в бой. Ведь если его нет, то какая польза от нас в этом мире?

— Он забылся и утратил свой разум, — покачал головой Хадсон. — Это все, что я могу сказать.

ДеКей кивнул. Некоторое время он смотрел на темнеющее море и молчал, а затем продолжил:

— Кто-то должен привлечь его к ответственности. Ситуация вышла из-под контроля, но контроль нужно вернуть. Вы согласны?

— К чему вы клоните?

— Вы знаете, к чему. Из всех нас вы понимаете его лучше всех. Вы такой же, как он. Я бы попросил вас взять с собой Мэтью, найти Брома и хотя бы попытаться вернуть его.

— Он живым не дастся.

— Может быть, нет. А может быть, и да. Вы могли бы попробовать… как-нибудь достучаться до него. Послушайте меня, — сказал ДеКей с непривычным чувственным жаром в голосе, — я совершал ужасные вещи. Я запятнал свою честь и честь своей семьи. Здесь… в этом месте… я не хочу запятнать себя еще больше. Не хочу быть ответственным за новые смерти. Я боюсь, что Бром может убить снова. Что бы ни владело его разумом — воспоминания о войне или нечто, скрытое еще глубже, — я чувствую, что должен помочь остановить его. Я не знаю, что им овладело. Но я знаю, что буду совершенно бесполезен, если попытаюсь просто убедить его вернуться и предстать перед правосудием. Но вы… и Мэтью… у вас могло бы получиться.

— Я теперь рыбак, — сказал Хадсон. — Не солдат.

— Согласен, но ведь вы были солдатом. Если б я попросил Мэтью пойти в одиночку, он сделал бы это, чтобы спасти еще одну невинную жизнь?

— Бром разрубил бы Мэтью на куски до того, как мальчик даже успел бы увидеть приближающийся меч.

— Это не ответ на мой вопрос. Он бы пошел, если б его попросили?

— Оставьте Мэтью в покое, — угрожающе произнес Хадсон.

— Кто-то должен пойти. Я? Это равносильно тому, чтобы идти прямо в лапы смерти. Один Мэтью? То же самое. Но если пойдете вы с Мэтью… Вы старый солдат и знаете, что у Брома на уме. Я полагаю… что готов умолять вас сделать это для меня.

— Вам бы вряд ли хотелось так пачкать костюм.

— На моих руках уже давно достаточно грязи, — сказал ДеКей. — Я не хочу больше смертей на моей… — он помедлил, подбирая слово, — совести. Не могли бы вы попробовать убедить Брома вернуться? Прошу вас.

Хадсон глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он посмотрел на запад на последние лучи уходящего солнца, прежде чем море поглотило их.

— Я сомневаюсь, что смогу найти его, — сказал он наконец. — Он наверняка хорошо спрячется.

— Если кто-то и может его найти, то только вы. Вы же знаете, что это так.

Хадсон кивнул. Он снова почувствовал запах гари, сильно напомнивший ему смесь пороха, обожженной плоти, горячей крови и самой сути жестокой войны.

— Оставьте Мэтью в покое. Ничего ему не говорите. Вам понятно?

— Как скажете, — согласился ДеКей.

***

Все приготовления были сделаны. С первыми лучами солнца Хадсону подадут лошадь, и у него будет проводник на ферму, где произошел инцидент. Была надежда, что оттуда он сможет выйти на след убийцы.

В комнате Фалькенберга, где хранилось оружие, перевезенное с «Немезиды», ДеКей предложил Хадсону пистолет, мешочек с порохом и предметы первой необходимости для стрельбы.

Хадсон посмотрел на протянутое оружие.

Hej, gudden! — Ему показалось, что он слышит насмешливый голос Брома где-то неподалеку. Только трус попытался бы пристрелить своего старого боевого товарища, как бешеного пса.

Хадсон прошел мимо ДеКея к ряду мечей, прислоненных к углу, и выбрал рапиру с красиво изогнутым итальянским цевьем и филигранной рукоятью.

Если кому-то суждено умереть, — подумал он, — лучше уйти с шиком.

В любом случае, с пистолетом попыток будет меньше.

— Он не вернется живым, — сказал Хадсон, и у него сложилось впечатление, что он говорит про самого себя.

С первыми лучами солнца Хадсон вскочил на пегую лошадь, которую привели для него и поставили перед дворцом. Рапира была вложена в ножны и приторочена к седлу сбоку. В небо поднималась струйка серого дыма от вулкана. Поодаль от Хадсона ждал седобородый мужчина на другой лошади — его проводник к месту убийства.

ДеКей вышел проводить его, и, когда Хадсон взял поводья, человек в полумаске погладил животное по боку и сказал:

— Сильная лошадь. Хороший костяк у этой породы.

— Разбираетесь в лошадях? — спросил Хадсон.

— Немного, — ответил ДеКей и поднял взгляд на Хадсона. В золотом глазу блеснуло солнце. — Спасибо вам, что делаете это.

— Я сделаю все, что будет необходимо, — ответил Хадсон. Он не мог больше ничего сказать. Жестом он велел своему проводнику трогаться в путь и последовал за ним.

Тропинка повлекла их вверх, мимо дворца и вывела на грунтовую дорогу на вершине утеса, а затем повела вниз, в зеленую плодородную долину. Они шли ровным шагом, минуя фермерские дома, посевные поля и луга. Через некоторое время проводник натянул поводья и указал на выкрашенный в белый цвет дом, стоявший рядом с сараем, загоном для скота и фруктовым садом. В отдалении дорога разделялась на две тропы: одна изгибалась на восток, а другая — на северо-запад. Проводник отсалютовал и повернул своего коня обратно к городу.

Хадсон последовал дальше на северо-запад. Вскоре дорога повела его через лес. Над головой в хитросплетении ветвей солнечные лучи осколками света прорезали листву. Птицы пели звонко и радостно, но Хадсон не разделял их настроения. Его путешествие было смертельно опасным. Возможно, последней музыкой, что он услышит сегодня, будет песнь Ангела Смерти. Но если этому и впрямь суждено случиться, он заберет Брома с собой, потому что их время истекло.

Лес становился все гуще. Красный туман висел на деревьях на высоте тридцати футов, колыхаясь от ветра, как живое существо.

Хадсон понял, что он сейчас здесь, потому что ему не позволяют всецело насладиться жизнью островного рыбака. Он надеялся, что в этом новом доме он сумеет обрести покой, и из памяти исчезнет воспоминание о городе, где какая-то женщина звала его по имени… как же ее звали?.. А этот город… как его там? Хадсон больше не хотел всего этого. Он мечтал о солнце, ветре и море, а также об обществе людей, которые желали проводить время так же хорошо, как и он. Пусть их разделял барьер языка, они казались ему роднее, чем кто-либо. Но нет, он не был предназначен для этого. Пусть он мало что мог сейчас вспомнить из своего прошлого, где-то в глубине души он знал, что там, на другом берегу счел бы свои нынешние желания и мечты глупыми. Жизнь того, прежнего Хадсона была бесконечной войной — день за днем. Войной за жизнь, за свое место под солнцем, за победу над тяготами и трудностями, с которыми здесь, на другом берегу, он попросту боялся столкнуться снова.

Кем он на самом деле был? Он больше не был уверен, что знает Хадсона Грейтхауза. Он ехал на лошади навстречу своей смерти, потому что ему никогда не удавалось победить Брома Фалькенберга в фехтовании… он знал, что не удастся и сейчас. Он был слишком медлителен и слишком стар, и вся великая сила и слава его юности испарилась. Но он должен был идти вперед, чтобы освободить своего друга от страданий и безумия, а затем сказать свое прощальное слово, потому что меч Брома сделает свое дело.

Когда лошадь понесла его вперед, Хадсон вдруг расплакался. По щекам скатилось всего несколько слезинок, но внутри он готов был рыдать в голос, потому что птицы пели вокруг, а он не чувствовал радости.

Тропа стала грязной, обнажив следы копыт лошади, недавно прошедшей этим путем. Хадсон посмотрел вперед: его ждали зеленые заросли низменного болота. Среди лабиринта переплетенных ветвей и свисающих лиан висели красные клочья тумана, напоминавшие боевые знамена. Хадсон опустил пегую лошадь в солоноватую воду. Лошадь занервничала, Хадсон натянул поводья и спешился. Сапоги тут же скрылись под водой, которая доходила ему почти до колен. Поморщившись, он снял с седла рапиру в ножнах. Он рассудил, что Бром, скорее всего, не ушел далеко. Его лошадь, вероятно, была поблизости… хотя в этой густой растительности животное могло быть привязано совсем близко и оставаться незамеченным.

Хадсон привязал поводья пегой лошади к низко свисающей ветке и с рапирой в руке начал продвигаться вперед — медленно, стараясь производить как можно меньше шума и беспокойно вертя головой.

Он вдруг задумался, было ли это болото настоящим? Или оно было извлечено из костей и трупов прошлого? Ведь оно было до жути похоже на то болото, через которое он, Бром и остальные десять оставшихся людей пробирались после битвы при Наардене на голландской низменности. Это была долгая осада: город был окружен голландцами и испанцами, а внутри оказались несколько сотен французских солдат, а также английских и шведских наемников. Одной из задач наемников было выбраться из Наардена глубокой ночью, попытаться уничтожить орудийные команды и завладеть самими орудиями. Но задание не было выполнено удачно и привело к гибели многих хороших солдат. Хадсон не участвовал в этой миссии, но в двадцать один год он знал, что война была славной только для политиков, которые сидели в капитолиях, попивая вино и слушая, полуприкрыв глаза, стратегию генералов, которые также командовали не из горячей точки.

Джентльменская война? Возможно, она была возможна для офицеров, которых захватывали в плен и обращались с ними почти как с гостями, чтобы их позже выкупили. Для захваченного же пехотинца лучшее, на что можно было надеяться, это перерезанное горло, а худшее — это смерть от тысячи порезов или яйца, затолканные в рот.

И это слава? Расскажите это могилам.

Хадсон двинулся дальше через болото. Птицы здесь больше не пели, а пронзительно кричали с деревьев. Он знал, что, если Бром находится в пределах слышимости, он уже знает о незваном госте.

Тринадцатого сентября 1673 года юный Хадсон Грейтхауз и Бром Фалькенберг, который был на два года младше, бежали из горящего города, когда голландцы и испанцы прорвались. Они отправились пешком в единственном доступном направлении — подальше от безопасных дружественных линий, потому что никаких дружественных линий не существовало. Земля была затоплена, когда голландцы открыли свои дамбы, чтобы затруднить передвижение вражеских войск, так что все вокруг превратилось в болото... точно такое же, как это. Они встречались с другими отставшими, пока не насчитали десять несчастных, усталых, голодных и — да — кровожадных молодых людей, ищущих не только убежища, но и плоти врага, в которую можно вонзить свои мечи.

В ночь на шестнадцатое сентября, под холодным моросящим дождем, они наткнулись на склад боеприпасов на возвышенности. Конечно, его охраняли, но войска там были третьесортными, и многие бежали, увидев, как разъяренные нападавшие убивают их братьев, не зная, что на них напало чуть больше десяти человек.

И там, в центре заброшенного склада, за вагонами и складом, в котором хранились бочки с порохом, стояла оранжевая палатка…

Хадсон остановился. Следует ли ему позвать Брома? Будет ли от этого какая-то польза? Вода доходила ему до колен, сапоги увязли в грязи. Это место было слишком подходящим, чтобы умереть здесь.

Хадсон пошел дальше — снова медленно и осторожно — пробираясь сквозь свисающую растительность. У него было ощущение, что Бром очень близко, и скоро все закончится.

Своего отца Хадсон почти не помнил: он был мимолетной тенью в его воспоминаниях. Отец был солдатом. Напрягаясь, Хадсон вспоминал: морщинистое, покрытое шрамами устрашающее лицо за кружкой эля… руку, ударившую его по затылку… руку, ударившую по лицу женщину, которая родила Хадсона. Когда отец ушел и больше не вернулся, челюсти нищеты широко распахнулись, чтобы поглотить мальчика и его мать. В двенадцать лет Хадсон пошел на работу в лондонские доки, где его руки и спина быстро окрепли. Затем, после того как мать умерла от приступов кровавого кашля в сырой темной дыре, служившей им надежным убежищем, Хадсон встретил старого солдата, который, — насколько мог с одной ногой, — работал: шил мешки, в которых таскали груз. Он-то и сказал Хадсону про армию. О, да, армия всегда ищет сильных молодых людей. Если армия не заберет тебя сама, есть много способов вступить в ее ряды.

Я знаю нескольких парней, которые платят хорошие деньги, чтобы наполнить лодку такими же джимбо, как ты… Моя нога? Проиграл мушкетной пуле, но позволь мне сказать тебе... такова была жизнь. Реальная жизнь. Жизнь, в которой ты вдыхаешь насыщенный аромат воздуха, а каждая прожитая тобой минута — это благословение. Жизнь, в которой ты различаешь все цвета восходов и закатов и знаешь, что это в любой момент могут у тебя отнять. Настоящая жизнь, она там. А здесь… все лишь игра. Просто прозябай здесь дни напролет и жди, пока тебе швырнут в лицо очередную порцию грязи. Жизнь солдата… за нее не жалко отдать ни руку, ни ногу. Я не жалею, что она была у меня. Да, сэр, какой толк с этой ноги без настоящей жизни?

Хадсон сделал еще один шаг.

Слева от него взорвалась вода.

Бром выскочил откуда ни возьмись, его лицо и одежда потемнели от грязи, зубы были оскалены в жестокой гримасе. В тот же миг меч понесся в сторону Хадсона, как клык гадюки. Хадсон уклонился в сторону, избегая удара в сердце, но меч вошел в кость на его левом плече. Он закричал и взмахнул рапирой, не вынимая ее из ножен — полуслепой от боли и грязи, застившей лицо. Когда он нанес удар, Брома уже не было на прежнем месте. Он с неимоверной скоростью успел вырвать меч из плеча Хадсона и снова обрушить его на своего противника. Хадсон успел увернуться и даже вытащил рапиру. Ножны он не выбрасывал, решив, что они пригодятся ему в бою. Он попятился от Брома, кровь струилась из раны на плече.

— Бром! — прорычал он. — Прекрати это!

Мелькнула ли тень узнавания на этом перепачканном грязью лице? Нет.

Бром сделал шаг вперед, и меч метнулся снова, нанося удар в лицо Хадсону, но он смог отбить его. Отклонил он и удар по горлу, который мог оказаться смертельным. Хадсон отступил, чтобы дать себе пространство, и едва не упал в грязь.

— Бром? Это Хадсон! — закричал он. — Ты меня не узна…

Его слова были прерваны острием меча, пересекшим его грудь, разорвав рубашку и снова пустив кровь. Даже измученный и больной, Бром был быстрым и опасным противником.

Когда Бром пошел в атаку снова, Хадсон ударил его ножнами по лицу и отразил следующий удар. Звон клинков вызвал вибрацию в руке и шее Хадсона. Бром отступил на два шага и замер, опустив голову. Его тело напряглось, как у зверя, готовящегося к прыжку.

— Послушай меня! — снова закричал Хадсон. — Не делай этого!

Не было никаких признаков того, что Бром узнавал своего друга в нынешнем противнике. Хадсон подумал, что убийство двух островитян разожгло жажду крови старого солдата, так что теперь в его понимании врагами были все.

— Прошу тебя! — простонал Хадсон. В ответ ему пришлось уклониться в сторону, потому что меч Брома так близко прошел от его лица, что рассек ему подбородок.

Время слов и мольбы прошло.

Похоже, в своем обезумевшем состоянии Бром тоже понимал это, потому что стал двигаться так быстро, что превратился в размытое пятно. Меч взметнулся ввысь… обманный маневр… бросился вниз… повернул в сторону… снова обманный маневр… перенос веса на другую ногу… клинки врезались друг в друга с такой силой, что Хадсону обожгло костяшки пальцев. Меч Брома взметнулся высоко, едва не задев горло Хадсона. Отклонившись в сторону, Хадсон почувствовал головокружение и осознал, что силы покидают его из-за ранения в плече. Каким бы талантливым фехтовальщиком он ни был, он ничто в сравнении с Ангелом Смерти — мастером клинка.

Левую руку Хадсона начало сводить судорогой: он больше не мог держать ножны, но, если бы он уронил их в воду, Бром наверняка поднял бы их и извлек из них дополнительное преимущество. Хадсон отбросил ножны в сторону, в заросли, чтобы Бром до них не добрался. В этот момент кончик лезвия во вспышке отраженного солнечного света нацелился Хадсону в живот. Он с трудом парировал атаку и избежал смерти.

Когда Бром ринулся вперед, стремясь нанести удар сверху, его равновесие пошатнулось — вероятно, из-за того, что он поскользнулся в грязи или наступил на камень, — и Хадсон увидел шанс броситься вперед. Он смог слегка порезать лоб Брома над левым глазом. Бром отшатнулся, покрасневшие глаза моргнули, и у Хадсона появилась секунда надежды, что боль вернула его другу часть чувств.

— Бром! — позвал он, держа меч наготове для отражения новой атаки. — Посмотри на меня! Это Хадсон! Hej, gudden, помнишь?

Бром отступил еще на два шага. Он стоял, глядя вниз на воду, которая все еще пенилась выше его колен. Затем он поднял взгляд к ветвям деревьев и горячему голубому небу над ними и застыл в этой позе, как поврежденная статуя.

— Я не враг! — сказал Хадсон.

Бром запрокинул голову. Когда кровь потекла из пореза на его лбу, он посмотрел на Хадсона с выражением мучительного изумления, которое тот сразу вспомнил. Он видел его тридцать один год назад. В рыжей палатке.

Хадсон вспомнил это так ярко, словно его мозг прошила молния. Он помнил, что кричал Бром в своей безумной жажде крови тогда.

Убей их всех!

Он смотрел на него так же, как смотрел сейчас. Он собирался почти что совершить преступление, если об этом можно говорить в военное время. Он хотел убить этих молодых призывников-школяров и сломленных боями стариков, пока те лежали беспомощными и забинтованными на своих койках. Отряд Брома и Хадсона перерезал горло и двум врачам, которые доблестно пытались спасти своих пациентов. Кровь лилась по доскам пола, ею пахло в воздухе, ею были забрызганы все стены госпитальной голландской палатки. Группа измученных наемников нашла колбаски, хлеб и свежую воду — все это предназначалось для раненых. Удовлетворив свой звериный аппетит, они подожгли фитиль на пороховом складе и двинулись дальше, прежде чем все это место было разнесено на куски.

Убей их всех!

Приказ, который Хадсон запер в самом глубоком темном уголке своего сознания, потому что даже в военное время этот поступок делал его обычным грязным убийцей.

— Бром, — сказал Хадсон и опустил свой меч. — Пожалуйста. Позволь мне отвести тебя обратно в...

Меч Брома сверкнул так быстро, что у Хадсона было всего мгновение, чтобы оценить его траекторию и попытаться перевести свое оружие в защитное положение... но было слишком поздно.

Меч пронзил левый бок Хадсона. Он почувствовал, как лезвие скользнуло по его ребрам, от холодной боли перехватило дыхание. Затем острие меча прорвало его плоть и вышло над бедром. Не медля, Бром вырвал оружие для следующего удара.

Ослепленный агонией, Хадсон понял, что его рапира бессильна против этого человека. У него был всего один шанс, и, хотя он точно знал, что Бром Фалькенберг быстрее него, он сам — даже истекая кровью — был сильнее.

Когда меч вышел из его тела, он выронил свою рапиру и врезался в Брома всем своим весом и оставшейся силой.

Они с грохотом упали в воду. Бром ударил Хадсона по ребрам гардой меча, но не смог использовать ее в качестве режущего оружия, на что и рассчитывал Хадсон. Они катались по грязи, Бром пытался встать на ноги, а Хадсон останавливал его одной здоровой рукой — другая была почти мертва. Он перенес свой вес, качнулся вправо, в то время как Бром ожидал, что он перекатится влево, и умудрился вскарабкаться Брому на спину. Сжав здоровой рукой шею своего бывшего боевого товарища, Хадсон повалил его лицом в воду и оставался на нем сверху, пока Бром отчаянно боролся за жизнь, пытаясь поднять голову над водой. Дважды ему это удалось, но Хадсон изо всех сил прижимал его ко дну.

Сколько времени это займет? Сколько времени пройдет, прежде чем тело задрожит в смертельных судорогах, а последние пузырьки воздуха выйдут наружу?

Хадсон не знал, как скоро сумел ослабить давление на горло Брома. Он упал в воду, сам измученный болью. Он знал, что рана была смертельной. Казалось, прошло целое столетие.

Но все было кончено.

Хадсон смотрел на воду. В ней лопнуло еще несколько пузырьков, но мертвец не поднялся.

Хадсон посмотрел сквозь заросли на небо над головой. Он должен был решить, что теперь делать, но его мозг казался таким же мутным, как это Богом забытое болото. Оставить Брома здесь и попытаться выбраться, пока смерть не настигла его самого? А ведь она была близка и с каждым ударом сердца становилась все ближе.

Нет.

Он должен был вытащить Брома отсюда. Вытащить его и привести в порядок. Похоронить его, как подобает настоящему солдату.

Хадсон сунул руку под воду. Он бы не удивился, обнаружив, что предполагаемый труп уполз, чтобы восстановить силы и сразиться вновь, но... тело было на месте.

Хадсон взял Брома под локти и начал тянуть. Одна его рука омертвела от раны, другую начало сводить судорогой. Силы покидали его, и вскоре Хадсон понял, что задача ему не по силам. От оттащил Брома примерно на тридцать ярдов от места, где тот утонул, и там он поднял голову умершего товарища из воды и вытер грязь с его лица своей окровавленной рубашкой.

— Прости меня, — сказал он. Возможно, это был единственный раз, когда он произнес эти слова. Он не помнил, произносил ли их, убивая людей в оранжевой палатке.

Затем он отпустил тело.

Лицо, застывшее в смерти, не выражало ничего: ни ужаса, ни ярости, ни жажды крови. Ничего, кроме безмятежного покоя. Его снова поглотило болото. Хадсон отвернулся от тела, прижал руку к кровоточащему боку и, пошатываясь, побрел вперед.

Он не рассчитывал уйти далеко, прежде чем у него подкосятся ноги, но увидел впереди привязанную пегую лошадь. Он подумал, что неправильно оставлять ее привязанной здесь и обрекать на смерть, поэтому он дохромал до дерева и отвязал лошадь. Потянув за поводья, он развернул ее и направил обратно, к твердой земле.

От боли ему казалось, что внутренности выходят наружу через рану, но, осмелившись посмотреть, он увидел только темно-красную кровь и уродливый порез.

Спустя некоторое время он и лошадь ступили на твердую почву, и зрение Хадсона поплыло, все накрыло мутной кроваво-красной пеленой, однако он решил приложить последнее усилие, чтобы сесть в седло.

У него не вышло ни с первой попытки, ни со второй, ни с третьей. Он знал, что четвертая попытка станет для него последний, поэтому отчаянно боролся с гравитацией, словно альпинист, взбирающийся на особо опасную вершину. Он наполовину сидел в седле, наполовину свешивался с него в течение нескольких мучительно долгих секунд, но использовал каждую унцию силы и, наконец, сел верхом, хотя его ноги не могли найти стремена.

Он дернул поводья с силой школьника, прихлопнувшего муху. Лошадь тронулась в путь, надеясь вернуться домой. Они ушли не очень далеко, когда Хадсон услышал звериный рев, поднявшийся над деревьями — такой громкий и такой близкий, что лошадь вздрогнула и подпрыгнула. Что бы это ни было, Хадсон предположил, что оно приближалось с северо-запада и находилось примерно в двух милях от него.

Но сейчас его это не волновало. Он наклонился вперед к шее лошади и выпустил поводья из ослабевших рук. Его глаза закрылись.

Лошадь продолжала идти.

Хадсон то выходил из бреда, то снова впадал в него. Приходя в себя, он чувствовал, как солнечный жар обжигает ему спину. Мысли переключились с ран на реальность его угасающей жизни. Хотел ли он по-настоящему стать рыбаком и до конца своих дней жить счастливо на этом острове? Как он мог когда-либо помышлять об этом? Он не был предназначен для такой жизни. Он должен был уйти именно так, на острие меча. Он был солдатом и должен был сражаться в честном бою — он понимал это всей душой.

Рыбак? Нет, он никогда не надеялся на это по-настоящему. Ведь так?

Ему казалось очень важным найти Брома, потому что он хотел сказать своему другу, что им нужно убираться с этого острова. Что-то в этом месте было смертельно опасным. Оно меняло людей, делая их не теми, кем они когда-то были. Как важно было сказать об этом...

— Бром! — позвал он, но мертвый товарищ не ответил. Хадсон попытался снова, закричав так громко, как только мог: — Бром!

И с этим едва слышным шепотом Хадсон Грейтхауз соскользнул с лошади и замер на земле. Над ним в ярко-синем небе кричали чайки, выписывая безумные круги.

Глава тридцать третья

В полдень, под палящим солнцем, Маккавей ДеКей снова стоял перед дверью Апаулины. Он дотронулся до своей маски. Даже под тенью шляпы воск начал размягчаться.

Бродя по улицам, ДеКей заметил одну странность: на каждой двери были мелом написаны номера. У Апаулины был номер 181.

Ему нужно было кое-что сделать, прежде чем постучать в дверь. Он снял шляпу, переломил перо пополам, а затем вернул на ее на голову, прячась в спасительную тень, которая в этот жаркий день была скудной. Сжав кулак, он постучал в дверь, потому что теперь ему действительно нужна была помощь Апаулины — без нее он бы не достал новое перо.

Два часа назад ДеКей отправился во дворец на поиски Фрателло и нашел его в маленькой освещенной лампой и скрытой золотыми занавесками комнате слева от лестницы. Фрателло сидел за украшенным резьбой столом и что-то писал в большой книге в кожаном переплете с пожелтевшими страницами. Когда ДеКей вошел в комнату, Фрателло мгновенно закрыл книгу и вернул перо на подставку рядом с чернильницей, сделанной из морской раковины размером с кулак.

— Он уже в пути, — сказал ДеКей. — Я не очень верю, что Грейтхауз сможет вернуть Брома, но он хотя бы попытается.

— Король Фавор благодарен вам. И я тоже, — сказал Фрателло.

— Я сожалею о случившемся.

— Я понимаю. — Фрателло снова взял перо, но не спешил открывать книгу. ДеКей колебался и не уходил, поэтому маленький человечек выжидающе приподнял свои косматые белые брови. — У вас что-то еще?

— Вулкан. Он… вел себя так в последнее время?

— Такое бывает, — последовал короткий ответ. — Но это не ваша забота. Меры уже были приняты.

— Меры? Какие?

— Это не ваша забота, — повторил Фрателло. — Я просто скажу, что мы приняли меры по поводу этой ситуации.

— Мне трудно понять, какие меры можно принять, когда речь идет о действующем вулкане. Вы ведь понимаете, что извержение может уничтожить весь остров?

— Конечно, мы это понимаем. А теперь я вынужден просить вас уйти. Хорошего дня. У меня есть работа, которую нужно сделать. — Фрателло поднял перо и положил другую руку на книгу.

— Мне кажется, — не унимался ДеКей, — что перспектива извержения вулкана должна вызвать больше… скажем так, напряженности.

— Сэр, — сухо сказал Фрателло. Его изборожденное морщинами лицо ничего не выражало. — Мы живем с этой ситуацией много лет. Вы здесь новичок, и вам не понять, как мы справляемся с перспективой извержения вулкана. А теперь успокойтесь. Я уверен, в это прекрасное утро у вас есть другие дела, кроме как стоять в этой комнате.

— У меня есть кое-что еще, о чем я хотел спросить, — сказал ДеКей. — Мне нужно больше узнать об Апаулине.

— Зачем? — Озорная улыбка скользнула по губам Фрателло. — У вас есть… как звучит это слово? Намерения на ее счет?

— Нет. Я просто… я хотел бы знать больше.

— Она милая женщина и превосходная швея, одна из тех, чей талант этому острову посчастливилось иметь. Что еще вы хотите услышать?

— Она замужем?

— Нет. Дело не в недостатке поклонников, просто у нее независимый характер. По крайней мере, я это слышал, — сказал Фрателло.

— Ребенок. Таури. Ее матерью была Марианна?

— Верно.

— Но Марианны больше нет? Что с ней случилось и как получилось, что ее ребенок оказался у Апаулины? Кажется, вы сказали, что девочка… на ее попечении.

— Да, я так и сказал, вы правы. Пожалуйста, сэр, я очень занят.

— Я хочу знать правду, — сказал ДеКей. — Что случилось с матерью ребенка?

— Ее больше нет, — последовал ответ. — Я полагаю, вы и так узнали это у Апаулины. Поздравляю: вы совершенствуетесь в нашем языке.

— Она смогла объяснить мне только часть. Затем сказала что-то о голгофе, и этого я совсем не понял. Мэтью говорил мне… — Он сделал паузу, потому что воспоминания о разговоре с Мэтью были туманными, словно остались в полузабытом сне. — Он говорил, что это чудовище, — вспомнил он. — Апаулина назвала его разрушителем. «Разрушителем всего здесь». Что это за существо?

— Синьор ДеКей, — вздохнул Фрателло и улыбнулся чуть более коварно, — эти вопросы… они не должны волновать ни вас, ни Корбетта, ни кого-либо из новых граждан. Это простые и понятные дела нашего города и нашего острова. Теперь… если вы хотите разузнать о Марианне, я вам расскажу. Но… простите, у такого старика, как я, воспоминания могут быть путанными, мне бывает трудно вспомнить… как это звучит по-вашему? Наверняка. Итак, Марианна скончалась, и Апаулина, будучи ее близкой подругой, взяла на себя заботу о ее ребенке.

— Скончалась? Как?

— В служении своему королю и всем, кто любит Голгофу.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Ваш вопрос, — сказал Фрателло, и теперь в его голосе слышался надменный холодок, — не имеет отношения к делу. Он касается внутренних вопросов острова, которых вы пока не в состоянии понять. Отец Марианны и отец Апаулины служили на одной лодке. Насколько я помню, они уплыли во время ливня и не вернулись. Король Фавор призвал духов, чтобы найти их, но лодка и команда так и не были найдены.

— Духов? О чем вы говорите?

Фрателло сложил руки на столе перед собой и посмотрел в здоровый глаз ДеКея так, как мог бы смотреть на нашкодившего восьмилетку.

— Как я уже говорил Корбетту, вы не понимаете всей силы и способностей короля Фавора. Давайте оставим все, как есть, если вы не возражаете.

— Хорошо, как скажете. Но у меня есть еще вопросы об Апаулине.

Маленький человек изобразил еще одну легкую улыбку, которая тут же перешла в хитрую ухмылку.

— Вы собираетесь жениться на ней или просто завлечь в постель?

— Это мое личное дело, — сказал ДеКей, — и не ваша забота.

— Я бы поспорил с этим замечанием, но так и быть. Что вы хотите узнать от меня?

— Вы говорите, ее отец скончался. А что с ее матерью?

— Все еще жива и помогает ей с ребенком.

— А что с матерью Марианны?

— Насколько я помню, она скончалась… еще до смерти отца Марианны. — Фрателло нахмурился, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях. — Моя память… не очень надежна в этом вопросе, но, кажется, я помню… Это было много лет назад. На остров пришла болезнь. Кажется, лихорадка.

— Вы разве не знаете это наверняка?

— Стараюсь вспомнить изо всех сил. Лихорадка… да, точно, так оно и было. Она унесла жизни многих наших граждан, наш врач не сумел с ней справиться. Она прошла сама собой. Я полагаю, что мать Марианны была одной из тех, кто не пережил болезнь.

— Ваш врач, — нахмурился ДеКей, — в какой медицинской школе он обучался?

— Дайте мне подумать. Мне кажется… Лучанза точно где-то обучался… но это ускользает от меня.

— Мне трудно это понять. Наверняка у вашего врача должно было быть соответствующее медицинское образование.

Голова Фрателло склонилась набок, губы сжались.

— Я думал, мы обсуждали Апаулину. Я рассказал вам все, что знаю. Найдите Лучанзу сами и спросите его, если это так важно для вас. Я могу сказать, что он уделяет большое внимание нашим потребностям. И у нас есть еще две… как вы это называете? Акушерки, которые отлично справляются со своими обязанностями. А сейчас… пожалуйста, уходите. У меня есть работа, которая требует всего моего внимания.

— У вас, конечно же, должен быть острый слух, — сказал ДеКей, и, когда брови Фрателло недоуменно поползли вверх, он добавил: — Вы и король Фавор так быстро «вспомнили»… или выучили английский язык. Я нахожу это весьма загадочным.

— Размышляйте над загадками где-нибудь в другом месте, — приказал Фрателло, уставившись на ДеКея холодным взглядом. — Вы отнимаете не только мое драгоценное время, но и мое драгоценное ламповое масло.

Итак, ДеКей был вынужден уйти. И вот он стоял и стучал в дверь, на которой был написан номер 181, под палящим полуденным солнцем. Почему он чувствовал, что ему так важно снова увидеть эту женщину? Продумать уловку, чтобы побыть в ее обществе какое-то время? Он путался в собственных чувствах, поскольку она так сильно напоминала ему Дженни. По-хорошему, он должен был уйти прочь от этой двери и никогда больше не позволять своей тени падать на нее.

И все же…

И все же, он чувствовал себя обязанным увидеть Апаулину еще раз, пусть даже это будет последний раз. Возможно, после этого ДеКей сможет обрести какое-то подобие покоя.

На его стук ответили через несколько секунд. Апаулина стояла на пороге с удивленным выражением лица.

— Я… — ДеКей потерял дар речи. Вместо слов он поднял половинку сломанного пера, которое держал в руке.

— Ах!

Если у нее и было какое-то подозрение, что он сделал это нарочно, то она никак этого не показала. Жестом она пригласила его войти.

Прежде чем дверь закрылась, ДеКей указал на цифры, написанные мелом.

— Что это? — спросил он. Она слегка нахмурилась и покачала головой. — Numero, — попытался ДеКей.

Она поняла его вопрос.

— Mia numero[57], — ответила она.

— Твой номер? Но для чего?

Апаулина помедлила. Было очевидно, что, пусть она не до конца понимала его язык, она поняла вопрос.

— Я… есть… mia numero, — сказала она. — Все… каждый… это numero.

Это заявление было выше его понимания. Она снова пригласила его войти, и он переступил порог, оказавшись в прохладе ее магазина.

— Je te trouve un altra piume[58], — сказала она и подошла к одному из шкафов, где сняла крышку с маленькой корзинки. Повернувшись, она подняла повыше белое перо, украшенное чем-то похожим на золотую краску. — Je pense que c’est pour toi, si beau[59], — сказала она. ДеКей понял ее улыбку лучше, чем слова. Она нахмурилась, подбирая слова: — Это… будет хорошо?

— Очень хорошо, — ответил он.

Апаулина подошла к нему, словно видение из сна, воскресшее наяву. Его первой мыслью было отступить, потому что он не любил, когда кто-то подходит слишком близко, однако она оказалась рядом довольно быстро, а он не успел сделать шаг назад. А, возможно, просто не захотел.

Апаулина протянула руку, сняла шляпу с его головы, воткнула острый кончик пера в ткань и вернула шляпу на место, чуть сдвинув ее набок.

— La. Beaucoup beau.[60]

— Спасибо, — хрипло ответил он и вздрогнул, поняв, что не принес ничего, что можно было бы обменять на оказанную услугу. Нет… не совсем так, ведь у него была маска с лунными камнями. Он погрузил пальцы в размягченный воск вокруг одного из камней на подбородке и уже начал вытаскивать его, когда Апаулина коснулась его руки.

— Non, non[61], — сказала она. И, сделав еще одно усилие, чтобы выудить из памяти чуждые слова, добавила: — Слишком красиво.

— Мне нечем тебе заплатить. — ДеКей знал, что его слова не будут поняты до конца, но он надеялся, что она поймет все по тону голоса.

Казалось, все, что он может сейчас видеть — это ее лицо — лицо Дженни из далекого прошлого. Оно заполнило собой весь мир, все его существо. Он не смог сдержать дрожь, когда она приложила руку к щеке его маски.

— Красивый, — сказала она. — Sous?[62] — И с этим вопросом она просунула кончики пальцев под край маски, будто хотела приподнять ее.

ДеКей пришел в себя и отступил на шаг, его сердце бешено заколотилось. Он понял, что она просила в обмен на новое перо: показать, что там, под маской.

— Нет, — выдохнул он. Ему хватило сил лишь на умоляющий шепот.

— Je pense...[63] — Апаулина помедлила и попробовала найти другие слова. — Я думаю, — пробормотала она, — очень… добрый.

— Нет, — повторил он, — ты не должна этого видеть.

Она снова приблизилась к нему, на этот раз коснувшись его здоровой щеки.

— Я… — И снова потребовалось мгновение, чтобы подобрать слова. — Хотела бы…

ДеКей задался вопросом, неужто она предполагала, что скрытая половина лица похожа на здоровую? Она ведь не знала, какое уродство прикрыто этой маской! Когда-то его лицо было красивым, но теперь… его правый глаз был выжжен едкой жидкостью, он остался потухшим и слепым. Вряд ли она сочтет это зрелище красивым.

— Уродство, — хрипло прошептал он.

Поняла ли она это слово? Он не знал, но она покачала головой и произнесла:

— Не может быть.

Тогда он покажет ей. Да. Он внезапно решился. Он покажет ей, и это положит всему конец, развеет воспоминания о давно умершей девушке, пресечет его желание все исправить — что, конечно же, было совершенно невозможно, ведь прекрасное лицо Апаулины не было лицом Дженни, которая стала старше и осталась целой и невредимой. Пришло время покончить с иллюзиями.

— Хорошо, — сказал ДеКей, тут же почувствовав, как по его телу потекли струйки пота.

Он заложил руки за голову и нащупал пряжки кожаных ремешков.

Расстегнулась одна пряжка… затем вторая. Его пальцы дрожали.

Последняя пряжка был расстегнута.

ДеКей поднял маску, прежде чем она упала и медленно, очень медленно убрал ее с лица, приготовившись к крику, который — он знал — обязательно последует.

Всего мгновение на лице Апаулины ничего не отражалось.

А затем она улыбнулась и сказала:

— Красивый.

Он отшатнулся. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Неужели она не видела его обезображенного лица, покрытого рябью шрамов и изрытой воронками плоти?

Он увидел ручное зеркальце, лежащее на рабочем столе Апаулины, и бросился мимо нее, чтобы поднять его перед собой. Изображение, которое он обнаружил там, проплыло перед его глазами: размытое пятно, которое превратилось в лицо. Его лицо... каким оно было до того дня и выплеска кислоты из маленькой коричневой бутылочки. Его лицо… целое и, да, красивое. За исключением того, что он не мог видеть правым глазом, хотя в зеркале он был блестящим и живым. ДеКей знал, что это была иллюзия… мираж… обман разума. Он видел то, что хотела увидеть Апаулина. Видел то, что она сказала ему.

Красивый.

Почему-то смотреть на себя прежнего в зеркале было страшнее, чем видеть свое обезображенное лицо. Ему казалось, что он теряет рассудок. Или же Корбетт был прав насчет этого острова — у него была сила искажать разум, и вот доказательство. Он искажает не только разум ДеКея, но и разум Апаулины. И, вероятно, всех здесь, включая короля Фавора.

Пока эти мысли крутились в его мозгу, отражение начало меняться, правая сторона лица посерела, кратеры и шрамы показали себя, растекаясь, как струйки чернил по потрескавшемуся пергаменту. ДеКей тут же отложил зеркало и отчаянно прижал маску к лицу.

Он направился к выходу, пройдя мимо женщины и собираясь пойти… он понятия не имел, куда.

— Останься! — крикнула она ему, но он вышел за дверь на отвратительно жестокий солнечный свет под злое лазурное небо, пронзенное серпантином вулканического дыма.

Он встал в тени и снова застегнул маску.

Он брел и брел по улицам, но, куда бы ни заносили его ноги, там не было спасения. Был только остров.

Разум ДеКея пребывал в смятении. Все казалось сказочным, туманным, сухой горячий воздух окрашивался красным. ДеКей услышал одиночный звон колокола со стороны дворца. Пока он эхом разносился по округе, город затихал: торговцы, мимо которых он проходил, замирали и прерывали разговоры. Теперь это место походило на ярко раскрашенную картину, написанную то ли гением, то ли сумасшедшим.

Наконец, сбитый с толку и тяжело дышащий, ДеКей оперся на каменистый край колодца. Он вглядывался в воду, рассматривая свое отражение в маске.

Остров, — подумал он. — Что еще там говорил Корбетт? Мы все окажемся под его влиянием… поглощенные… будто в желудке зверя. Нас будут переваривать… косточка за косточкой, пока ничего не останется.

Такой ли была судьба, ожидавшая его впереди?

Внезапно чья-то рука коснулась плеча ДеКея. Он испуганно поднял голову, его здоровый глаз прищурился от резкого солнечного цвета. А рядом с собой он увидел улыбающееся лицо своего отца.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. НЕМЕЗИДА

Глава тридцать четвертая

— Что ты думаешь об этой?

— Хм… ну… маловата в плечах, а зад тяжеловат. Также мне кажется, что предплечья немного коротковаты для общего телосложения. По крайней мере, по нашим стандартам. Мое мнение: пас.

— Мое тоже. — Рубен ДеКей похлопал сына по плечу, прежде чем отпустить его. — Давай, впереди еще много всего.

Кодлкатт, аукционист в белом парике с большим выпирающим животом в своих слишком узких бриджах и кричащем малиновом жакете, занял свою кафедру на вершине стенда в аукционной яме. Лошадь, которую Мак ДеКей только что оценил — кобыла с громким именем Файрболл — недовольно фыркнула. Ее куратор расхаживал взад-вперед, пока около пятидесяти других посетителей, собравшихся на деревянных скамьях, делали свои заметки и высказывали мнения.

Кодлкатт несколько раз стукнул молотком (Мак тут же с коротким смешком вспомнил, как в прошлом году головка молотка отлетела от рукояти и угодила прямо в лоб агенту лорда Рингольда Мейзела, который теперь благоразумно сидел подальше) и начал аукцион.

Сначала, как всегда, шло перечисление характеристик Файрболл: ее возраста, веса и достижений — поскольку за последние пять сезонов скачек в Мидлендсе она заняла первое место дважды, сейчас ее выставляли за самую высокую цену. Среди тех, кто собрался в этом аукционном доме для лошадей, расположенном к югу от Кройдона на окраине Большого города, были некоторые представители клеевого бизнеса, которые пришли не только в поисках хорошего скакуна, но и надеялись совершить парочку-другую выгодных сделок. Пять минут спустя после того, как хриплые кошачьи вопли Кодлкатта перестали вытягивать из постоянных коневодов дополнительные фунты, одному из производителей клея досталась злополучная Файрбол за полкроны.

Следующим лотом был еще один негритянский самец размером чуть меньше идеального по кличке Бобтейл. У него был довольно большой послужной список из двух побед, четырех призовых мест и множества выступлений за два сезона. Он был рожден великим чемпионом Икарусом. И все же, это был не тот жеребец, какого искали ДеКеи. От возможного будущего у ДеКеев Бобтейла избавил стук молотка и выигрышная ставка в шесть фунтов от агента Эрла Клаудуэйта Фитчетта.

Мак искоса взглянул на отца. Старик — в октябре прошлого года ему исполнилось сорок четыре — был в своей стихии. Рубен слегка наклонился вперед, его темно-карие глаза глядели цепко, но на лице было выражение расслабленного удовольствия. Он и его сын — оба мужчины удивительной красоты — ожидали хорошего сезона, не только от выигрышей, которые могли посыпаться на них — им доставляла удовольствие сама работа с лошадьми. Они любили наблюдать, как их правильно тренируют, исправляя ошибки других заводчиков и тренеров. На этом аукционе они намеревались найти животное, веру в которое утратили другие. Они хотели дать ему возможность снова обрести веру, славу и будущее в «ДеКей Энтерпрайз».

Мак втянул воздух. Пахло плодородной землей с грязной площадки аукционной ямы, дымом из трубок, которые усердно курили многие наблюдатели, и чудесными ароматами промасленной кожи и свежевымытой конины. Он и его отец посещали эти аукционы, проводившиеся за два месяца до начала сезона в мае, столько, сколько он себя помнил. Обычно они уходили с одним или двумя многообещающими скакунами. Их радовала не только грядущая слава, но и сама возможность спасти животное, списанное со счетов из-за небрежных или жестоких тренировок, и вернуть к жизни его благородный характер.

Маку только что исполнилось двадцать, и в декабре он с отличием окончил знаменитую и очень дорогую Академию Эмброуза по специальности финансы. Он уже помогал своему отцу в семейном бизнесе по изготовлению свечей и масляных ламп и теперь был готов начать свой собственный жизненный путь. В его жизни было много танцев и вечеринок с подходящими семьями. Он ухаживал за парой девушек, но сам больше был сосредоточен на том, чтобы быть хорошим и услужливым сыном, поэтому жил в поместье ДеКеев, расположенном на холмистой местности между Лондоном и Сент-Олбенсом.

Он обладал величайшей роскошью молодости — временем, и не спешил покидать отчий дом. Он знал, что в один печальный день после смерти своего отца унаследует его бизнес, а пока ему доставляло радость вместе с Рубеном работать с лошадьми, которыми они владели.

Пятнадцатого мая планировался первый день скачек на частной трассе в поместье лорда Пеннингтон-Гривза. Скачки обещали быть знаменательным и радостным событием вне зависимости от того, выиграет ли какая-либо лошадь «ДеКей Энтерпрайз» или нет. Искусство и красота сами по себе заставляли отца и сына встречать утро этого знаменательного дня с трепетом, а также тратить несколько тысяч фунтов на роскошные конюшни, опытных тренеров, жокеев, оборудование, корм и на все остальное, необходимое для успеха.

— Какая красавица, — сказал Рубен, когда в яму ввели лоснящуюся мускулистую лошадь, серую в яблоках и в черных леггинсах. Крикливый Кодлкатт сообщил, что это животное — четырехлетняя кобыла по кличке Мисти Морн, происходящая от великой линии Дамы Долли и Траша, и что Мисти Морн в прошлом сезоне побеждала в Оуксе и Парментере и занимала почетные третье и четвертое место в Браунбрайаре и Хэмптон-Хилл.

— Инспекция! — объявил Рубен, показывая свою зеленую карточку, предоставленную для этой цели. Его призыв к проверке был поддержан несколькими другими наблюдателями, включая Мейзела.

Мак и его отец спустились по ступенькам в яму, получив право первого осмотра, чтобы поближе взглянуть на Мисти Морн, пока конюх держал кобылу за поводья. Инспекция включала в себя осмотр зубов, копыт, глаз, мышечного тонуса и состояния шерсти на наличие каких-либо видимых шрамов или следов травм. Любой аукцион такого рода включал в себя определенный риск, потому что общее состояние и внешний вид животного могли обманчиво говорить о его темпераменте. Обычно покупка и продажа лошадей с большим статусом и достижениями производились по предварительной записи в частных конюшнях. Это могло занять значительное время, так как в процессе было задействовано много профессионалов.

— Мы будем торговаться, — сказал Рубен, когда они с сыном вернулись на свои места, но после того, как посыпался шквал других предложений, Рубен остановился на отметке в десять фунтов, а Мисти Морн ушла за четырнадцать фунтов к Клейтону Роулзу из Сильверстоунских конюшен.

— Их будет еще много, — заявил Рубен, и животных действительно было много.

Возмущенный и приглушенный крик лошади возвестил прибытие с внешнего двора, что заставило всех присутствующих выпрямиться. Двое мужчин втащили в яму за веревки дико брыкающееся и бьющееся животное темно-коричневого цвета с рыжей гривой и хвостом. На коне был намордник, что не помешало ему ткнуться своей широкой головой в дрессировщиков с явным намерением причинить вред. Глаза сверкали багровой яростью, и, хотя животное было костлявым, с сильным недовесом, его сила все же сбила людей с ног, когда он встал на дыбы.

— О, Боже мой! — воскликнул Рубен, ошеломленный так же, как и все остальные. — Это Немезида! Самец, который убил Арчи Куэйла в прошлом году в Парментере. Я думал, что это животное усыпили!

Очевидно, нет, потому что этот зверь был жив и полон сил, и его яростные маневры заставили двух мужчин столкнуться друг с другом и чуть не потерять равновесие, хотя, как заметил Мак, конюхи ни в коем случае не были легковесными тупицами.

— Джентльмены, джентльмены! — закричал Кодлкатт, перекрикивая визг лошади. — Успокойтесь, пожалуйста! — Он видел, как те, кто сидел на нижних скамьях, поднялись выше, чтобы держаться от Немезиды на безопасном расстоянии. — Пожалуйста, позвольте нам... — Его прервал конь, бросившийся вперед, по-видимому, в попытке добраться до аукциониста. Кодлкатт отлетел назад так быстро, что чуть не споткнулся о собственные ноги, его парик съехал набок. С выражением абсолютного ужаса на выпуклом лице он поднял молоток в качестве слабой защиты, явно жалея, что это не кувалда и не топор.

Конюхам потребовалось целых две минуты, чтобы утихомирить зверя, и даже неподвижный, конь вызывал дрожь: он фыркал под намордником, голова моталась взад и вперед, как будто высматривая следующего человека, которого можно убить.

Мак вспомнил упомянутый инцидент. Это животное лидировало в гонке на четыре длины в Парментере в июле прошлого года, когда внезапно прыгнуло и изогнулось так сильно, что жокей Куэйл был выброшен из седла, и его сбили две лошади, шедшие сзади. Смерть наступила мгновенно. И вот перед ними был зверь, страшный даже будучи скованным. Люди смотрели на него так, будто в любую секунду он мог вырваться на свободу и напасть на галерею.

— К порядку, пожалуйста! К порядку! — крикнул Кодлкатт, теперь схватившись за обе стороны кафедры, как за спартанский щит. — Давайте продолжим наше дело! Перед нами пятилетний самец Немезида, принадлежащий Бертраму Роби из «Роби Эстейтс». А теперь, прежде чем я пойду дальше, позвольте мне... — Он подпрыгнул, потому что конь снова фыркнул и рванулся, волоча сапоги конюхов по грязи. — Позвольте мне сказать, — осмелился продолжить Кодлкатт, — что у этого животного была безупречная карьера до несчастного случая в Парментере в прошлом сезоне. — Он прочитал из лежащей перед ним книги: — Три победы — и один рекорд, установленный в Хэмптон-Хилл два сезона назад, как вы, должно быть, помните. Четыре призовых места и еще четыре показа, тоже два сезона назад.

— В прошлом сезоне он стал убийцей! — высказался Рэндольф Гаффи, который обычно не вынимал изо рта трубку, чтобы сказать хоть слово.

— Согласен, согласен! — сказал аукционист, осторожно взмахнув рукой, чтобы Немезида не воспринял это как вызов. — Но давайте посмотрим на потенциал этого животного!

— Зачем? Чтобы он снова убил? — прорычал пожилой мужчина из-за спины Мака и Рубена.

— Попрошу воздержаться от громких замечаний, господа. Давайте будем более открытыми к переменам. — Он принялся снова читать из своего гроссбуха, в котором содержалась информация обо всех лошадях, включенных в сегодняшний аукцион: — Шестнадцать ладоней в высоту, но, как вы можете видеть, у него есть недовес: он весит двести фунтов вместо трехсот. Энергичный зверь, да, и нуждается в не менее энергичном хозяине. Красивый конь, сильный духом.

— Я сам не хочу становиться духом! — произнес Фицджеймс Норвуд в нижней части зала, что вызвало несколько натянутых и нервных смешков.

— Эта лошадь больна! — сказал Кенворт Додж со своего места повыше. — Любому дураку ясно, что от животного остались одни кожа да кости! Да он скоро зачахнет от болезни!

— В поместье Роби меня заверили, — ответил Кодлкатт, выставив вперед свой двойной подбородок, — что эта лошадь не больна и никогда не болела физически.

— С таким недовесом я бы чувствовал себя смертельно больным! — фыркнул Додж.

Кодлкатт испустил тяжелый вздох смирения.

— Хорошо, господа, к делу: будут ли предложения?

Тишина. Кто-то издал еще один резкий смешок, и Немезида загрохотал, как колеса железной телеги по булыжникам. На этом молчание продолжилось.

— Одна ставка, джентльмены! Любая сумма!

Мак наклонился вперед. Он наблюдал за движением вялых и истощенных мышц под плотью животного, пока оно слегка покачивалось из стороны в сторону. Готовится к прыжку? Чтобы напасть на людей, пытающихся удержать его на земле? Энергия этого зверя горела, как факел, брошенный в небо.

Интересно, подумал он.

— Что ты видишь? — тихо спросил Рубен.

— Одна ставка, господа! Конечно, вы не боитесь этого великого животного, не так ли?

— Я не знаю, что я вижу, — ответил Мак. — Я не знаю, вижу ли вообще что-нибудь, но все же… не будет ли ужасной ошибкой отдавать эту лошадь кому-нибудь из производителей клея?

— Одна ставка! Все, что вам заблагорассудится, чтобы мы могли двигаться дальше!

— Наши нынешние лошади могут оказаться в опасности, — сказал Рубен. — У этого животного есть инстинкт убийцы.

— Или инстинкт бегуна, — сказал Мак. — Куэйл умер, потому что попал под копыта других лошадей. Любого жокея могут рано или поздно сбросить.

— Но не на последнем этапе забега, когда лошадь далеко впереди поля. В любом случае, бедное животное, похоже, истерзано.

— Я согласен, но... — Он посмотрел в глаза своему отцу. — Просто эта лошадь меня интересует. Мне нравится, что он может развивать такую скорость, когда ему заблагорассудится. А еще… я думаю, могло что-то случиться между предыдущими двумя сезонами. Что-то, что повлияло на его… — Он подыскал подходящее словно, но не нашел его и сказал: — инстинкт.

Рубен кивнул, задумавшись. Затем он мягко улыбнулся и сказал:

— Тебе решать.

— Что ж, хорошо. — Кодлкатт поднял свой молоток. — Я объявляю…

— Один шиллинг, — сказал Мак ДеКей.

Молоток завис в воздухе.

— Прошу прощения?

— Один шиллинг. Это предложение от «ДеКей Энтерпрайз».

— О, молодой господин ДеКей… в самом деле? Один шиллинг? Я… удивлен таким… ничтожным, с позволения сказать, предложением.

Мак встал.

— Это моя ставка. Вы спрашивали, и я ответил.

— Но... сэр... я никогда в жизни не продавал с аукциона лошадь за один шиллинг! Молодой человек, гвоздь стоит в двадцать раз больше! — Кодлкатт снова подпрыгнул, потому что Немезида громко фыркнул и сильно дернул поводья, что заставило двух мужчин на дюйм зарыться пятками в отпечатанную копытами грязь.

— Вы сказали, одна ставка, — последовал спокойный ответ. — Я ставлю один шиллинг за эту лошадь.

— Что ж… я хочу сказать… — Что бы он ни хотел сказать, он промолчал, посмотрев в другую часть зала. — Могу я услышать предложение от клеевых компаний?

Прежде чем последовал ответ, Немезида снова пришел в движение, визжа и прыгая, как будто понимая значение вопроса аукциониста. Он брыкался так сильно и отчаянно, что Кодлкатту пришлось позвать двух других джентльменов со двора, чтобы оказать помощь предыдущей команде.

— Не от меня! — крикнул один из производителей клея, перекрикивая шум. — Другие лошади спокойно относятся к молотку и не пытаются поубивать всех вокруг!

— Кто-нибудь еще? — В голосе Кодлкатта звучало отчаяние. — Ну же, джентльмены, загляните внутрь себя!

— Хорошо сказано! — ответил Норвуд. — Я заглянул и хочу, чтобы мои внутренности остались внутри.

— Один шиллинг! — повторил Мак. — Продолжайте продажу, пожалуйста!

— Придется обратиться к агенту господина Роби! — Кодлкатт устремил свой водянистый взгляд на седовласого мужчину в темном костюме, попыхивающего трубкой, сидевшего справа от ДеКеев. — Мистер Синклер, ваше мнение?

Синклер молча курил свою трубку, пока четверка борющихся мужчин снова не взяла Немезиду под контроль, затем помахал трубкой и сказал:

— Мне приказано продать животное по любой цене.

— Но… черт возьми! Мои услуги в таком случае составят всего десять процентов от одного шиллинга?

— Один шиллинг за лошадь, — объявил Мак, — и один шиллинг в пользу дома. Вот, что у нас выходит, можете не беспокоиться о своей судьбе.

— О, тогда очень хорошо! У меня есть один шиллинг! Я слышу два? — Кодлкатт покачал головой в парике и стукнул молотком, от звука которого Немезида завертелся и начал брыкаться во все стороны. — Продано «ДеКей Энтерпрайз» за огромную сумму в один шиллинг. — Раздался раздраженный рев. — Итак, юный сэр! Я бы хотел посмотреть, как вы доставите этого зверя домой, не повредив свою повозку.

— Я думаю о том же, — буркнул Рубен себе по нос, но он легонько ткнул своего сына локтем под ребра, когда Немезиду вывели из ямы. — Еще до конца недели о тебе станут писать в газетах, так что приготовься к тому, что на тебя польются чернила.

Они просидели еще два показа, а затем Мак извинился перед отцом и сел на скамейку рядом с Синклером.

— Простите за вторжение, — сказал он, — но что вы можете рассказать мне о лошади?

— Опасный жеребец, — последовал ответ, сопровождаемый клубом дыма. — Кусачий и очень быстрый, так что защищайте свое лицо. Его удар на прошлой неделе сломал плечо конюху в трех местах. Это стало последней каплей, если хотите.

— Он ужасно худой, — сказал Мак. — Он действительно не болен?

— Физически нет. Как мы сообщили в аукционный дом, причина его худобы — исключительно его нервный характер.

— Хорошо, я понял. Скажите, кому принадлежало это животное до господина Роби?

— Я помню, что это был какой-то валлиец, но господин Роби купил жеребца годовалым, так что вам придется узнавать подробности лично у него.

— Спасибо, так и сделаю.

Когда Мак встал, чтобы уйти, Синклер одарил его легкой самоуверенной улыбкой:

— Я думаю, вам следует знать, что лошадь более чем темпераментна. Животное сошло с ума. Что вы собираетесь с ним делать?

— Просто… поверьте в ценность одного шиллинга, — сказал Мак. — Хорошего вам дня.

Пришло время доставить это чудовище домой. О, это был настоящий вызов. ДеКеев ждало почти трехчасовое путешествие. Они привезли с собой обычное средство передвижения для торговцев лошадьми, которое представляло собой широкую повозку, разделенную на три стойла и запряженную двумя крепкими ломовыми лошадьми, сзади был опущен пандус, чтобы обеспечить доступ к стойлам.

Это стало первой проблемой, поскольку Немезида сражался, как четвероногий демон, с мужчинами, которые изо всех сил пытались вести его вверх по пандусу. И Мак, и его отец боялись, что повозка разобьется вдребезги под стуком копыт, но, наконец, Немезиду поместили в центральное стойло, дверь закрыли и заперли на засов, а потные измученные конюхи получили плату за свой труд.

ДеКеи отправились домой, им пришлось пересечь мост через реку и пройти через город. Когда Немезида снова начал кричать и брыкаться, Рубен сказал:

— Теперь, когда мы владеем этим дьяволом, что дальше?

— Мы заставим его насытиться и успокоиться в течение сезона. Затем — если он сможет, и под этим я подразумеваю, что он все еще будет жив — начнем тренировать его, скажем, в сентябре. И будем надеяться на лучшее в следующем году.

— Успокоить его? Легче сказать, чем сделать.

— Согласен, — сказал Мак. — Но давай дадим ему время. А я попытаюсь выяснить у Бертрама Роби, что именно случилось с конем между сезонами, что сделало его таким... злым.

— Ты хочешь сказать, безумным?

— Да, — вынужден был признать Мак. — Безумным.

В двух милях к северу от Лондона Немезида вышиб дверь и отправил ее вращаться, как громоздкого воздушного змея. После вынужденной остановки повозка покатила дальше, унося отца и сына в будущее.

Глава тридцать пятая

Следующие несколько дней в обычно спокойных и безупречно чистых конюшнях поместья ДеКей площадью тридцать шесть акров царил настоящий хаос. Немезиду с трудом разместили в дальнем конце амбара, оставив между ним и другим конем — Безупречным Парнем — пустое стойло. С самого момента своего прибытия Немезида начал кричать и пинать стены и дверь. Управляющий конюшней Лэнгстон сразу предложил упрочнить дверь дополнительным слоем дерева и парой прочных засовов. Работа была закончена, и команда плотников доложила Рубену, что им чуть не искусали лица: голова Немезиды просунулась в открытую часть двери, и конь щелкнул зубами с такой силой, что волосы плотников развеяло горячим ветром.

Дикость Немезиды даже на расстоянии действовала на других лошадей. Тренер Микельс сообщил, что Безупречный Парень, Гринграсс Денсер, Суэрти и Виксен были настолько взволнованы, что отказались от корма, а на пастбище они были слишком нервными, чтобы резвиться, как обычно, бегать или играть с козами, с которыми они всегда дружили.

— Он не станет есть, — утверждал Микельс, занимавший свою должность последние двенадцать лет. — Он не притронулся к сену, а овса у него нет. Я попробовал накормить его ведром кукурузы, но он набросился на меня и чуть не откусил мне скальп. Потом он просто повернулся ко мне задом и все. — Микельс нахмурился, переводя взгляд с Рубена на Мака и обратно. Они стояли на улице холодным мартовским утром. Микельс держал под уздцы призового голубого чалого Смелого Бегуна. — Эта лошадь нежилец, если хотите мое мнение. Не представляю, что нам делать с таким зверем.

— Я бы дал ему шанс, — сказал Мак, подойдя к ведру с яблоками, стоявшему на земле рядом с главным входом в амбар. Он нашел большое наливное яблоко и направился внутрь.

— Не хочешь защитить собственный скальп? — крикнул Рубен, его губы приподнялись в ободряющей ухмылке. — Можешь воспользоваться шлемом с доспеха в гостиной.

— Спасибо, но я как-нибудь обойдусь без стали.

— В самом деле, сынок… будь осторожен с этим животным.

— Буду. — Мак вошел в амбар и зашагал по галерее с земляным полом, по обе стороны которой располагались стойла. Большинство лошадей сейчас были либо на пастбище, либо работали на тренировочной трасе, но двое — Храбрый Воин и Песнь Ветра — высовывали головы из-за своих дверей, с любопытством наблюдая за Маком.

— Доброе утро, джентльмен и леди, — сказал Мак, улыбнувшись. Его, как и его отца, всегда занимало то, насколько разными могут быть характеры у лошадей. Большинство скаковых лошадей были довольно нервными, однако некоторые из них были дружелюбно настроены к людям и искренне наслаждались их компанией, в то время как другие демонстрировали свое презрение взмахами хвоста, надменным поворотом головы, а иногда щелчком или пинком. Некоторые лошади были холодными, некоторые теплыми, некоторые покладистыми, некоторые упрямыми, а некоторые были переменчивы, как лондонская погода. Было важно нанимать дрессировщиков и тренеров с большим опытом, которые видели личность и особенности каждого скакуна и понимали, как извлечь максимум пользы из каждого типа. Та же тактика подбора применялась и к жокеям.

Примерно в середине галереи Мак бросил взгляд направо, на пустое стойло. Оно было чистым, над дверью висела медная табличка с надписью «Янгер», а прямо над ней красовалась перевернутая подкова, означавшая удачу.

Янгер. Великолепная лошадь соболиного окраса. Любимчик матери Мака и конь с определенным чувством юмора. Частенько, когда Янгер бывал на пастбище, а десятилетний Мак резвился там, Янгер держался прямо позади него, шел по его стопам. Сначала это пугало мальчика до смерти, но потом он понял, что лошадь тоже резвится. Однажды холодным ноябрьским днем Янгер схватил зубами отороченный овечьей шерстью воротник теплого жакета Мака и медленно, очень медленно опускал голову, пока мальчик не оказался на коленях. Затем, выпустив воротник, конь с заливистым ржанием ускакал прочь, как самый большой проказник в мире. К шуткам Янгера добавлялось то, что он выигрывал скачки в Хересфорде и Кенингтоне в одном сезоне, а в следующем — когда ему стукнуло уже тринадцать лет — выиграл четыре из восьми гонок и занял второе место еще в двух. Но после того, как Эстель ДеКей скончалась от отравления крови, когда Маку было двенадцать (доктора сделали все возможное, привлекался даже специалист, чье использование пиявок для выведения ядов показывало удивительные результаты на других пациентах), Янгер растерял все свое чувство юмора, как и желание соревноваться. Со временем его оставили в покое, выводя только на пастбище, и в возрасте двадцати лет лошадь тихо скончалась прямо на улице.

Рубен, который был убит горем после смерти своей жены, приложил все силы, чтобы остаться хорошим отцом для мальчика. В память о жене и шестнадцати годах брака он оставил стойло Янгера в конюшне пустым.

Мак добрался до стойла Немезиды и, заглянув внутрь, обнаружил, что лошадь стоит задом к двери, а головой к углу.

— Доброго тебе утра, — сказал Мак.

Уши лошади встали торчком, а кожа вдоль позвоночника задрожала, однако Немезида больше никак не отреагировал.

— Я принес тебе кое-что. — Мак постучал яблоком по верхней части двери, которая была ему чуть выше носа.

И снова реакции не последовало.

— Знаешь, тебе нужно поесть. Я заплатил шиллинг не для того, чтобы смотреть, как ты превращаешься в ходячий…

Скелет, — хотел сказать он, но Немезида резко развернулся к нему. Голова животного с оскаленными зубами приблизилась к его лицу так быстро, что он едва успел отскочить назад. Отшатываясь, он потерял равновесие. Звук сомкнувшихся зубов Немезиды напоминал треск ломающейся метлы. Мак упал на спину, дыхание со свистом вырвалось из его легких. Животное тем временем так же быстро убрало голову из-за двери и отступило, но Мак успел мельком увидеть глаз, в котором блеснул красный огонек чистой ненависти.

Он встал и отряхнулся. Осмотрев галерею, он заметил, что Храбрый Воин и Песнь Ветра наблюдают за происходящим с большим интересом. Мак подобрал яблоко, которое уронил, расправил плечи и решил сделать еще одну попытку. Он снова приблизился к стойлу, на этот раз с большей осторожностью. Немезида оставался неподвижным, как резная статуя, и смотрел в угол.

— В чем твоя проблема? — спросил Мак, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. Он еще раз постучал яблоком по двери, чтобы привлечь внимание лошади, но лошадь не отреагировала. С таким же успехом Мак мог постукивать яблоком по стойлу Янгера. — Посмотри на меня, — сказал он с чуть большей силой. Это также ни к чему не привело. — Так, — протянул он после минуты бесплодного ожидания, — значит ты решил упрямиться, да? Что ж, скоро ты увидишь, что я так легко не сдаюсь. Я клянусь, что здесь с тобой будут хорошо обращаться, но тебе нужно будет проявить хотя бы небольшую готовность…

Сотрудничать, — хотел закончить он, когда Немезида подошел ближе к углу и прижался к нему мордой.

На этом первый разговор закончился. Мак откусил яблоко и бросил его в сено рядом с Немезидой, который не проявил никакого интереса к тому, что другие лошади сочли бы удивительным лакомством.

Вечером за ужином Мак объявил отцу о своем намерении взять гнедую кобылу Мелоди — одну из рабочих лошадей, а не скаковую, — и отправиться на следующее утро в поместье Бертрама Роби, расположенное к северо-востоку от Лондона. Это была однодневная поездка длиной в сорок две мили.

— Я хочу узнать побольше об этой лошади, — объяснил он. — Если мы не сможем заставить его есть, он скоро издохнет.

В тот же вечер он собрал вещи, парировав добродушный выпад Рубена в адрес желания сына не потерять ни единого шиллинга, вложенного в дело, и с первыми лучами солнца отправился в путь.

Роби был известным и очень уважаемым заводчиком, владельцем нескольких скаковых лошадей. Его поместье, расположенное за городом Челмсфорд предстало перед Маком в лучах послеполуденного солнца. Поместье было аккуратным изумрудным раем, поросшим молодой весенней травой, с холмистым пастбищем, на котором играли несколько лошадей. Белый особняк с зеленой отделкой, возвышался на холме, окруженный декоративным кустарником и деревьями.

Мак спросил у дворецкого, может ли переговорить с хозяином дома, и его препроводили в роскошный кабинет Роби, уставленный книгами в кожаных переплетах, блестящими кубками и наградами, которые его лошади завоевывали на протяжении многих лет. Сам Роби — подтянутый джентльмен среднего роста, пятидесяти с небольшим лет, с седыми волосами, собранными в низкий хвост, и седой козлиной бородкой, оканчивающейся острым навощенным кончиком, — встал из-за стола и жестом пригласил молодого человека войти.

— Визит от Маккавея ДеКея! — воскликнул Роби, пожимая Маку руку. — Это большая честь для меня. О, вы, кажется, хотите вернуть шиллинг с вашей недавней покупки?

— Нет, сэр, ничего подобного. Я всего лишь надеялся получить некоторую информацию.

Роби предложил Маку сесть в одно из двух кресел из воловьей кожи перед его столом и попросил слугу принести бутылку бренди и пару бокалов.

— Приношу извинения за то, что не отправил посыльного заранее, чтобы договориться о встрече, — сказал Мак, когда Роби снова устроился в своем кресле. — Но, как вы уже, наверное, догадываетесь, дело срочное.

— Конечно. Вы ведь купили лошадь, настроенную на самоубийство.

— Сэр?

— Он убивает себя постепенно. О, у него бывают периоды, когда он ест, как и любая нормальная лошадь, но потом снова начинает упрямиться. Это продолжалось с ним весь год. Мне не хотелось выставлять его на аукцион, но у меня действительно не было выбора. Он нанес несколько травм людям и плохо действовал на других животных. Этого я не мог стерпеть, несмотря на все его заслуги. Я также должен сказать, что на моей территории ни одна лошадь никогда не умирала, и я намереваюсь поддерживать этот стандарт. Поэтому аукцион… один шиллинг… и вот вы здесь. Ах! А вот и наш бренди! Бенсон, пожалуйста, налейте нам по бокалу и оставьте бутылку на столе. А теперь скажите мне, Мак, как поживает Рубен и каким представляется будущий сезон для «ДеКей Энтерпрайз»?

Они провели некоторое время, обсуждая предстоящий сезон и скачки в целом. Не зря они были известны как «спорт королей», потому что, пусть люди, чьи лошади участвовали в скачках, и не были королями, суммы они в них вкладывали поистине королевские. Соревнования проводились на частных трассах, принадлежащий богатым спонсорам, которые получали процент от выигрышей. Скачки использовались не только как вид самого богатого развлечения, но и как средство подтверждения своего статуса — элиты из элиты, лучших из лучших.

Мак и Роби говорили об отличных лошадях, которых они видели в действии. Взгляды Роби были намного шире за счет его преклонных лет, но он, как и Мак, легонько посмеивался над тем, как Данстон Дули перепрыгнул через ограждение в Парментере, сбросил своего жокея и устроил всем веселую погоню по окрестным лесам; или над тем, как Сладкий Апрель в поместье лорда Ринггольда решил пожать хвост и броситься в противоположном направлении от других лошадей, в результате чего Ринггольд вырвал на себе остатки волос.

Мак попробовал очень хороший бренди и сказал:

— Я согласен с вашим мнением, что Немезида, возможно, пытается покончить с собой. Но если его намерение действительно таково, то я хотел бы спросить, почему.

Роби сцепил пальцы и нахмурился, продумывая ответ.

— Как я полагаю, Синклер сказал вам, что я купил Немезиду годовалым. До меня дошли слухи, что некий валлиец уходит из спорта, поскольку это стало для него слишком дорого. Что ж, я обнаружил шокирующую сцену, когда посетил ферму этого человека. Он очень мало знал о содержании и благополучии лошадей, особенно о резвых породах, к которым мы привыкли относиться с большим уважением. Откровенно говоря, с Немезидой плохо обращались, почти ежедневно пороли его, в результате чего животное стало злым и нервным. И, скорее всего, обучилось жгучему недоверию к людям.

— Конечно, — сказал Мак. — Это вполне понятно.

— Именно. Как бы то ни было, вопреки совету Синклера, я купил несколько лошадей, включая Немезиду, потому что увидел в них нечто стоящее и подумал, что смогу исправить ошибки в обучении. Из пяти животных, купленных мною в тот день, какое бы то ни было рвение к соревнованиям сохранил только Немезида, остальные вскоре были проданы как рабочие лошади. Вы, наверняка, можете понять, о чем я говорю, когда называю даже годовалого Немезиду «сложным случаем». Он показал себя сильным и быстрым, но в то же время оставался непредсказуемым и, честно говоря, довольно опасным. Но я настаивал на его обучении и, когда я нанял Эндрю Гленнона, все изменилось.

— О? — Брови Мака приподнялись. — И как же?

— Гленнон — вы, вероятно, видели его на гонках или встречались с ним, — стал тренером Немезиды, а после и его жокеем. У него была репутация человека, работающего с трудными лошадьми. — Роби помедлил, чтобы сделать глоток бренди. — Со временем он завоевал доверие Немезиды, хотя пришлось пройти через сложный период. Я думаю, Немезида… Я полагаю, что стоит подобрать слово… «связан» с Эндрю. И эту связь не могут понять те, кто не работает с лошадьми. Именно Эндрю приводил Немезиду к победе в каждом забеге, в котором этот конь выигрывал. Я не скажу, что Эндрю приручил животное, но Немезида уважал его и работал на него.

Роби вздохнул.

Мак почувствовал, что причина, которую он искал, вот-вот прозвучит.

— Но однажды Эндрю выпивал с друзьями в таверне «Красная дверь» в Челмсфорде, как вдруг схватился за грудь, упал со стула и скончался на месте. Это было в конце победного сезона Немезиды. После этой катастрофы лошадь стала поистине неуправляемой. О, мы пытались… видит Бог, мы пытались, но… вы же знаете, что стало с Арчи Куэйлом. После этого на меня оказывали давление и убеждали усыпить лошадь. Я почти это сделал. Но… — Роби поднял глаза, которые были полны боли. — Я понадеялся, что осталась еще хоть какая-то возможность вернуть этой лошади былое величие. Возможно, я был неправ, и вы впустую потратили шиллинг, но, когда я услышал, что лошадь попала к вам и вашему отцу, я подумал… что в конце концов животное окажется закатано в горшок с клеем, потому что «ДеКей Энтерпрайз» не захочет подвергать опасности других своих лошадей и свой персонал так же, как и я. Но вот вы приходите сюда и расспрашиваете о Немезиде. Я вижу, что вы хотите спасти его, я ведь прав?

— В настоящее время я могу сказать, что вижу лишь трудную лошадь, которая не принимает даже протянутое яблоко, — ответил Мак. — Лошадь умрет, если мы не накормим ее. И вы, разумеется, знаете старую поговорку о том, как вести лошадь к воде.

— Как я уже сказал… он планирует самоубийство. — Роби посмотрел на бренди в своем бокале и покрутил его в руках. — Я верю, что лошадь может любить. И верю, что Немезида по-своему любил Эндрю. Полагаю, что, когда Эндрю не вернулся, что-то в лошади умерло. И теперь Немезида хочет завершить этот процесс, потому что все это время он медленно умирал от горя. — Роби допил свой напиток одним глотком. — Надеюсь, вы останетесь на ужин со мной и Мириам? Наша повариха готовит замечательную похлебку из ветчины и кукурузы, а ее яблочное печенье получило местную кулинарную премию. И, если вы не против, у нас есть дополнительная спальня теперь, когда Каллен уехал попытать удачу в Портсмуте.

— Для меня было бы честью погостить у вас, — сказал Мак. — Но позвольте спросить: будет ли какая-либо польза для меня и Немезиды, если я продолжу изучать этот вопрос?

— Что вы имеете в виду?

— У Эндрю Гленнона была семья?

— Да. Жена и две дочери. Они живут в городе.

— Не могли бы вы указать мне дорогу к дому, чтобы утром я смог навестить их?

— Конечно, — сказал Роби. — Хотя я не понимаю, что именно вы надеетесь найти. Я думаю, что секрет успеха Эндрю умер вместе с ним.

— Возможно, и так, — ответил Мак и тут же исправился: — Наверняка так. Но визит и несколько заданных вопросов могли бы облегчить мое беспокойство по поводу того заблудшего шиллинга, который я выбросил на ветер. — Подняв бокал, он тоже допил бренди.

Утром следующего солнечного дня Мак последовал по данным ему указаниям и остановил Мелоди перед домом из коричневого камня на Истон-Лейн в городе Челмсфорд. Он спешился, поправил воротник своей белой куртки с золотистой отделкой, подошел к двери и постучал. Дверь тут же открыла девушка лет шестнадцати с каштановыми кудрями и глазами на несколько тонов светлее. Мак принял ее за одну из дочерей.

— Добрый день, — сказал Мак. — Это дом Джейн Гленнон?

— Да, сэр.

— Мое имя Маккавей ДеКей. Ваша матушка дома? — Он подучил кивок и продолжил. — Могу я ее увидеть? Я друг Бертрама Роби.

— Одну минуту, сэр, — сказала девушка, отступив и закрыв дверь.

Ожидание было долгим. Наконец, дверь снова открыла стройная темноволосая женщина лет сорока.

— Мистер ДеКей, не так ли? Могу я вам чем-то помочь?

— Надеюсь, что так. Сегодня утром я приехал к вам из поместья Роби. Могу я перекинуться с вами парой слов?

Его пригласили в уютно обставленный дом и показали гостиную. Когда он сел на стул по просьбе Джейн Гленнон, он заметил, как на него уставились две девушки — шестнадцати и четырнадцати лет. Они выглядывали из-за двери в холл. Поймав его взгляд, они отпрянули быстро, как молния. Послышалось озорное хихиканье.

— Девочки! — с упреком сказала дама. — Извините, сэр. Такой уж у них возраст. Могу я предложить вам чашечку чая?

— Нет, благодарю. Я не думаю, что задержусь надолго.

Она села на стул напротив него.

— Вы приехали из поместья Роби? О, это прекрасный человек! Он так помог нам. Мы многим обязаны ему.

— Да, он прекрасный человек. И я здесь, потому что купил у него лошадь, с которой вы, возможно знакомы. Вам о чем-нибудь говорит кличка Немезида?

— О, да, сэр, я помню эту лошадь. Он был любимчиком Энди.

— Я выяснил у мистера Роби, что лошадь была трудной, но ваш муж сотворил с ней чудеса.

— Это был трудный путь, — сказала женщина. — Я помню, как Энди говорил об этом, и, думаю, его терпение и доброта сыграли свою роль.

— Мама! — позвала одна из девочек из коридора. — Не хочет ли наш гость послушать, как я играю на гитаре? Ты же знаешь, у меня это хорошо получается!

— Нет! — запротестовал другой девичий голос. — Мама, могу я показать нашему гостью свою коллекцию прессованных роз?

— О, Боже мой! — Хозяйка дома закатила глаза и прикрикнула в направлении бестелесных голосов: — Мы говорим на серьезные темы! Просто продолжайте заниматься своими делами!

— Я очень хорошо играю на гитаре!

— Неправда!

— Правда!

— Это не так!

— Мама, Дженис показывает мне язык!

— Нет!

— Да!

— Мама, Андреа только что попыталась ударить меня!

— Если мне придется вставать отсюда, я принесу два ремня! — последовало предупреждение, после которого в коридоре воцарилась тишина. — Девочки, перестаньте паясничать перед гостем и идите… не знаю… идите в сад!

— Я уже там была, — последовал ответ. — А Андреа заслуживает порки, она такая маленькая вредина!

— Позвольте, я попробую? — тихо спросил Мак у вдовы Гленнон. Она беспомощно кивнула.

— Леди? — окликнул он, и два девичьих лица с широко раскрытыми глазами снова появились в дверном проеме. — Если вы дадите нам с вашей мамой несколько минут поговорить, я буду рад послушать игру на гитаре и посмотреть прессованные розы перед тем, как уйду. Вас это удовлетворит?

— Я уверена, что Андреа не знает даже значения этого слова! — сказала старшая девочка.

— Да знаю я все!

— Вот и нет!

— Время идет, — сказал Мак, и снова наступила тишина, после которой раздался звук шагов, поднимающихся по лестнице.

— Ох, девочки, — вздохнула вдова, покачав головой. — Простите их, пожалуйста.

— Не нужно извиняться. Прошло много времени с тех пор, как я слышал хорошую музыку и рассматривал коллекцию прессованных роз.

— Вы очень добры. Иногда они выводят меня из себя. Но вы должны понять… они очень скучают по своему отцу… как и я. Когда это случилось… все было так неожиданно.

— Мистер Роби рассказал мне. Это случилось в таверне «Красная дверь», не так ли?

— Да. Так неожиданно. Он часто останавливался там, чтобы встретиться со своими друзьями — другими тренерами и жокеями. У них было что-то вроде клубного собрания. — Она сложила руки вместе и опустила голову. Ее пальцы нервно двигались. — Иногда кажется, что все произошло только вчера. И девочки… они восприняли это так тяжело. Вот, почему я, на самом деле, радуюсь сейчас, слыша, как они ссорятся, потому что долгое время они были погружены только в печальную тишину. Как я уже сказала, мы все очень скучаем по нему. Его улыбка… то, как он окликал всех нас, когда приходил домой… как он ходил… эта его легкая походка… его запах… его привычка постукивать себя по носу, когда не хотел, чтобы мы… О, простите, я погрузилась в воспоминания. Я уже поставила себя в достаточно неловкое положение.

— Все в порядке, — сказал Мак. — Я, конечно, могу понять, как… — Он осекся на полуслове, потому что только что сказанные слова вдовы заставили его задуматься. — Простите меня за неловкий вопрос. Но вы, кажется, сказали, его запах?

— Я хотела сказать, его аромат. Духи с запахом лайма, которыми он всегда пользовался.

— Запах лайма, — повторил Мак. — Что за аромат?

— Ну… это был аромат из флакона, которым он пользовался после бритья. Мне нравился этот запах, и, я думаю, что какое-то время он носил его в основном для меня, но после того, как он выиграл с ним несколько гонок, он стал думать, что лосьон приносит ему удачу и пользовался им перед гонкой. Вы знаете, у большинства жокеев есть какой-то талисман.

— Да, мне это известно. Но этот аромат лайма… он носил его, когда тренировал Немезиду?

— Уверена, что да, — сказала она. — Вы думаете, это имеет какое-то значение?

— Возможно. Позвольте спросить, вы помните, где именно был куплен этот аромат?

— Я уверена, что у меня есть флакончик… там должно было остаться немного. — Она встала. — Дайте мне взглянуть.

Пока ее не было, Мак услышал первые аккорды гитары, доносившиеся сверху. Звук заставил его улыбнуться.

Этот аромат лайма… интересно, если Эндрю Гленнон носил этот аромат, можно ли использовать его, чтобы позволить Немезиде вспомнить его счастливые времена? Что ж, попробовать стоило.

Через несколько минут вдова Гленнон вернулась с зеленым флакончиком, в котором плескалось около двух дюймов жидкости. Мак взял его и прочитал бумажную этикетку: «Морган и Палмер, Сент-Джеймс-Стрит, 721, Лондон». Он вынул пробку и вдохнул действительно приятный острый аромат лайма.

— Я бы предложила вам забрать бутылку, — пробормотала женщина, — но… вы же понимаете, почему я не могу этого сделать?

— Конечно, понимаю. — Он вернул пробку во флакончик и передал его ей. — То, что вы рассказали, может быть очень важным. Благодарю вас за уделенное время и предоставленную информацию. А теперь, — кивнул он, — я полагаю, мне было бы приятно послушать музыку и посмотреть на прессованные розы.

Когда он полчаса спустя покинул дом, вдова Гленнон тихо сообщила Маку у двери, что две девочки, которые убежали наверх сразу после того, как прошептали матери на ушко свой секрет, сказали ей, что он самый красивый «мальчик» из всех, что они когда-либо видели, и они очень надеются, что вскоре он навестит их снова.

— Буду иметь в виду ваше приглашение, — улыбнулся он и почтительно поклонился. — Еще раз спасибо и всего вам доброго.

С этими словами он вскочил на Мелоди, помахал двум девушкам, которые открыли ставни верхнего окна и высунулись, чтобы посмотреть на его отъезд, и повернул лошадь в сторону Лондона.

Глава тридцать шестая

— Восемь флаконов? — недоверчиво спросил Рубен, когда флаконы были выложены перед ним на столе в гостиной. — Ты, что, собирается в этом искупаться?

— Да, — ответил Мак.

На следующее утро, едва солнце успело взойти, и ночной сторож, заступивший на смену в четыре часа, накормил лошадей, Мак вошел в галерею конюшни свежевыбритый, вымытый и пахнущий карибскими тропиками. В руке он держал яблоко. — Доброе утро, леди и джентльмены, — поздоровался он с лошадьми, проходя мимо их стойл. Большинство лошадей заинтересованно провожали его взглядом. Он добрался до последнего стойла, где Немезида стоял в своей привычной позе, глядя в угол.

Мак подошел к двери и прислонился к ней грудью.

— Доброго тебе утра, — тихо сказал он и увидел, как уши коня становятся торчком, хотя голова не сдвинулась ни на дюйм. — Хочешь яблоко? — Он громко вгрызся в него, но Немезида по-прежнему не реагировал.

От Микельса Мак узнал, что за последние несколько дней лошадь мало ела — по его оценке таким количеством насытить можно было разве что тень воробья, — при этом яблоко, которое было брошено на сено рядом с Немезидой, так и осталось нетронутым.

— Ты, должно быть, ужасно проголодался, — продолжал Мак. — Зверски, я бы сказал. — Лошадь приподняла голову на несколько дюймов, но затем снова опустила ее. — Давай, возьми это! — Он протянул яблоко в стойло.

Когда конь вдруг резко развернулся и нанес обеими передними ногами удар по двери стойла, Маку показалось, что и дверь, и его грудная клетка разлетелись на куски. Он отшатнулся, хватая ртом воздух и держась за ушибленную грудь, в то время как Немезида бесновался и кружился, пыхтя от ярости. В галерее зафыркали и беспокойно заржали другие лошади, чувствуя, что в их утреннем распорядке что-то пошло не так.

Прибежал Тедфорд — молодой человек, один из конюхов.

— С вами все в порядке, сэр?

Маку потребовалось несколько мгновений, чтобы наладить дыхание и привести в порядок кружащуюся голову.

— Довольно сильный удар, но, кажется, кости у меня еще целы, — прохрипел он.

Немезида тем временем немного успокоился и снова отвернулся мордой к углу.

— Это опасно, — сказал Тедфорд. — Вчера утром он мне чуть голову не откусил. Вы уверены, что с вами все в порядке? — Он наморщил нос. — А что это за запах?

— Неприятный?

— Нет, сэр, просто сильный. Пахнет, как… мыло моей матушки.

— Спасибо, Тедфорд. Ты иди, я здесь сам справлюсь. — Мак подождал, пока конюх отойдет и займется чем-нибудь другим, а затем набрался храбрости, потер ушибленную грудь и снова подошел к двери стойла. — Эй! — мягко окликнул он лошадь. — Ты так просто меня не отпугнешь. Я заплатил за тебя шиллинг и намерен извлечь из него пользу.

На спине коня задрожала кожа, одно копыто дернулось, но недостаточно, чтобы попасть в дверь.

— Иди, возьми это яблоко. — Мак снова протянул фрукт, но на этот раз держался настороже. — Да ладно, не упрямься…

Немезида повернулся к нему, глаза были красными и яростными, а зубы оскалены. Лошадь двигалась так быстро, что у Мака не было шанса отступить. Когда голова тараном пошла на него, он приготовился к удару... а потом зубы щелкнули рядом с его левой щекой со звуком выстрела, мимо его лица пронесся горячий ветер... но больше ничего не произошло.

И лошадь, и человек попятились. В этот момент Мак увидел, как раздуваются ноздри Немезиды.

Лошадь с визгом встала на дыбы и громко опустилась на землю. Затем еще и еще раз, что привело к бегству Тедфорда и Микельса. Мак наблюдал, как Немезида опустил голову, издавая глубокое горловое урчание, и продолжал пятиться, пока его задние конечности не оказались прижатыми к дальней стене.

— Лучше отложить это, сэр, — сказал Микельс. — Эта лошадь одержима дьяволом.

— Он не укусил меня, — ответил Мак дрожащим голосом. Запах лайма, слегка приправленный запахом пота, который выступил на висках Мака и на его рубашке, тяжело висел в воздухе. — Он мог. Запросто мог, потому что я стоял, как вкопанный. Но он этого не сделал.

— Верно, сэр. И вам стоит благодарить своих ангелов за это.

Мак откусил кусок и бросил яблоко в сено рядом с Немезидой, который неподвижно стоял, опустив голову. Мак снова подошел к двери стойла, и Микельс окликнул его:

— Сэр! Пожалуйста! Разве вам не достаточно?

Мак проигнорировал его. Он подумал, что Немезида вспомнил знакомый аромат Эндрю Гленнона, но понял, что у двери стойла однозначно стоит не он, поэтому нападал в нерешительности. Был ли хоть какой-то шанс преодолеть этот гнев и утешить его горе?

Если б Мак хотел, чтобы лошадь внезапно стала послушной и приняла яблоко в качестве миротворческого дара, он был бы разочарован. Но он знал, что у животного с такой жгучей волей, как у этого, — а, возможно, и с таким упрямством или глупостью, — останется желание по-прежнему жить взаперти. Каким-то образом нужно было преодолеть это желание и вернуть коню волю к соревнованиям. Но пока что этот момент был очень далеким и, возможно, цель никогда не будет достигнута.

Мак отступил от стойла. Немезида снова повернулся лицом в угол.

На этом их утренний диалог оборвался.

Следующие два дня Мак обдумывал ситуацию, снова и снова прокручивая ее в уме. Он пришел к определенному решению и озвучил его своему отцу за ужином из ростбифа, зелени и кукурузных лепешек.

— Ты доверяешь мне сделать с Немезидой то, что я считаю нужным?

Рубен замер, держа вилку у рта.

— А что ты считаешь нужным?

— Утром я хочу, чтобы всех лошадей убрали с пастбища, а Немезиду отвели туда и позволили гулять на свободе.

— Как пожелаешь, — пожал плечами Рубен. — Единственная проблема, которую я вижу — это как доставить лошадь туда и обратно, чтобы никто не получил серьезных травм.

— Есть кое-что еще, — сказал Мак, сделав глоток кларета. — Я хочу пойти на пастбище с ним.

— Ты решил подшутить над своим старым папочкой?

— Нет. Я говорю серьезно.

— В таком случае пушку какого размера ты собираешься взять с собой?

— Я пойду туда один, без всяких пушек. И я не хочу, чтобы из-за этого поднималось много шума.

Рубен сделал глоток и разом почти осушил свой хрустальный бокал.

— Сынок, ты сошел с ума? Попытка оседлать эту лошадь сейчас равносильна самоубийству… или, по крайней мере, перелому позвоночника.

— Я не планирую ездить на нем верхом.

— А что тогда планируешь? Гулять с этим зверем пешком?

— Да, именно так. — Прежде чем его отец успел что-либо ответить, Мак добавил: — Как я уже говорил тебе, когда я посещал стойло в прошлый раз, я думаю, он узнал этот запах. Я не говорю, что он его успокоил, потому что конь достаточно умен, чтобы понимать: я — не Эндрю Гленнон. Но разница в поведении была. Он мог убить меня, если бы захотел, но не сделал этого.

— Потому что промахнулся на несколько дюймов и не изуродовал тебе лицо?

— Потому что запах действительно всколыхнул его воспоминания. Я в этом уверен. И я бы хотел поэкспериментировать еще.

— Это будут эксперименты с собственной жизнью, — покачал головой Рубен. — Это не то, для чего я воспитал своего мудрого сына.

— Знаменитые отцовские речи, — улыбнулся Мак. — Отец, пойми, это важно для меня. Мы так далеко зашли с этой лошадью…

— Ты не прошел и половины пути, — нахмурился Рубен, быстро допив остатки кларета.

— Согласен. И все же… я хотел бы провести еще несколько экспериментов. Хорошо?

Рубен потер подбородок, его взгляд сделался угрюмым и задумчивым.

— Черт, — буркнул он. — Ты собираешься гулять с лошадью, которая легко может зашибить тебя копытом, а твоя единственная защита — какой-то невнятный пузырек с запахом лайма.

— Полагаю, ты верно подытожил.

Прошло некоторое время, прежде чем пожилой мужчина заговорил снова.

— Ты помнишь, как мы ходили на оленя в ноябре прошлого года? Помнишь, насколько точно Джон Паккард стрелял из своего мушкета?

— Да.

Паккард был их соседом, жил в поместье неподалеку и присоединился к ним на охоте, добившись значительных успехов благодаря своей удивительной меткости.

— Если ты так непреклонен в своем решении, я хочу, чтобы к Джону послали гонца. Пусть займет позицию у забора. Если Немезида нападет на тебя, я хочу, чтобы Джон был готов выстрелить. Я ненавижу причинять вред животным, но если встанет выбор между Немезидой и тобой... — Он покачал головой. — Если принимаешь мои условия, можешь считать, что победил. И да, само собой, я хочу, чтобы на лошадь надели намордник. Согласен?

Мак задумался. Слова отца имели смысл. Было бы трагично увидеть смерть Немезиды, но ведь без дальнейшего прогресса это все равно скоро случится.

— Ни намордника, ни уздечки, ни удил, — решил он. — Я хочу, чтобы ничто не ограничивало его действия. В остальном я согласен.

— Меня беспокоит твое здравомыслие: кажется, ты его растратил… но я позабочусь о том, чтобы у Джона было под рукой два мушкета.

Так, серым туманным утром в семь часов после полученного согласия Паккарда накануне вечером, Немезиду — бьющегося и брыкающегося, — выпустили на пастбище, и калитка защелкнулась, пока Мак, Рубен, Джон Паккард и несколько слуг стояли у перил и наблюдали за происходящим.

— Готов? — спросил Рубен у Паккарда, в распоряжении которого действительно было два заряженных мушкета. А затем обратился к своему сыну: — Я никогда не думал, что мне придется задавать подобный вопрос, но как ты думаешь, достаточно ли на тебе этого зелья?

— Если бы я нанес еще немного, птицы начали бы падать с деревьев.

— Господи, я, наверное, последний дурень, — пробормотал Рубен, — но иди и сделай это, сынок. Джон, будь наготове.

Он отпер калитку и снова закрыл ее, когда Мак прошел на пастбище.

Немезида уже ускакал далеко. Мак даже думал, что на таком расстоянии меткий выстрел Паккарда не спасет его, однако набрался уверенности и продолжал неторопливо идти к лошади. Его легкая походка не сочеталась с тем, как бешено колотилось его сердце и как страх завязывал узлом его внутренности. Конечно, лошадь могла учуять запах — его чувствовали все, — но это не отменяло опасности данного мероприятия. Оставалось только верить, что аромат лайма способен творить чудеса.

Или нет. Потому что, как только Мак приблизился к лошади на расстояние в тридцать ярдов, Немезида снова отскочил к другому забору, где и остановился, подергивая своим огненно-рыжим хвостом, и его тело напряглось в ожидании действия... Мак не знал, чего конь от него ждет, но продолжил так же уверенно идти вперед. Результат оказался тем же.

После часового бега взад-вперед по пастбищу, в течение которого Немезида ускакивал прочь с внушительной скоростью каждый раз, когда Мак подходил слишком близко, истощенная лошадь наконец остановилась с опущенной головой. Мак приблизился на расстояние в тридцать ярдов, затем остановился и сел на траву.

— Сынок! Что ты делаешь? — позвал Рубен, но Мак отмахнулся, и его отец замолчал.

Краем глаза Мак заметил, как Джон Паккард целится в Немезиду и крикнул:

— Джон! Полегче на спусковом крючке!

Немезида поднял голову и уставился на Мака, но не пошевелился. Мак растянулся на земле и уставился в небо, где облака начали расходиться, открывая бледно-голубые просветы.

Разумеется, ему было страшно, но он считал, что поступает правильно. Лошади были одними из самых любопытных существ на земле, и, разумеется, то, что Немезида сам приблизится к нему, было лишь вопросом времени.

Мак закрыл глаза и стал ждать, чувствуя под спиной мягкую землю.

Наконец — минут через двадцать или более — он почувствовал тяжесть копыт Немезиды, стучащих по земле. Он услышал хруст травы, а затем наступила тишина. Он открыл глаза. Справа от себя краем глаза он мог разглядеть темную фигуру, стоявшую примерно в пятнадцати футах от него. Он сел так медленно, как только мог, но даже это движение заставило лошадь подпрыгнуть и предупреждающе зарычать, затем Мак подтянул колени к груди и наклонил голову к животному.

— Мы уже друзья? — спросил он.

Немезида попятился, и Мак снова увидел, как раздуваются ноздри. Лошадь остановилась, увеличив расстояние между ними еще примерно на десять футов.

— Это не такой уж плохой мир, — сказал Мак. — Почему ты так сильно хочешь покинуть его? О, да... из-за Эндрю. Что ж, есть и другие Эндрю. Некоторые из них здесь. На твоем месте я бы познакомился с ними поближе. Ты мог бы наслаждаться хорошей жизнью, если бы захотел. Что скажешь?

Тишина и никакого движения, если не считать легкого подергивания ушей.

Затем, совершенно неожиданно, Немезида отвернулся и снова помчался к дальнему забору, где некоторое время стоял, глядя на полосу леса, отделявшую поместье ДеКеев от поместья Джона Паккарда.

Мак встал. Он упер руки в боки и посмотрел на животное, задаваясь вопросом, существует ли хоть малейшая возможность вернуть его к жизни.

Пока Мак наблюдал, Немезида наклонил голову и начал принюхиваться к траве.

— Продолжай, — приглушенно прошептал Мак. — Сделай это.

Немезида откусил кусочек… снова поднял голову… опустил… поднял… опустил…

… и начал пастись.

Глава тридцать седьмая

«ДеКей Энтерпрайз» удалось нанять знаменитого тренера и жокея Оуэна Килкерри из компании Эрла Клаудуэйта. Этот жокей, как и Эндрю Гленнон, имел репутацию человека, работающего с трудными лошадьми. Килкерри не очень нравилась идея пользоваться лосьоном с ароматом лайма в присутствии Немезиды, однако он видел в этом определенную логику и верил, что такая предосторожность не помешает. Кроме того, он признался, что запах лосьона понравился его жене.

Конь успокоился, но все еще, по мнению конюхов, оставался норовистым. Под присмотром Килкерри Немезида ел столько же, сколько другие лошади и послушно (хоть иногда и темпераментно) выполнял свои тренировочные упражнения.

Наступил следующий сезон со всей своей пышностью, развевающимися флагами различных конюшен, высокими напудренными париками и костюмами всех цветов радуги.

В своей первой гонке на частной трассе лорда Ринггольда Немезида занял пятое место из восьми. Во второй гонке в Балтон-Хайтс он занял четвертое место и ту же позицию в роскошном поместье лорда Монти. Но в четвертой гонке сезона, на знаменитой трассе Кеннингтон, Немезида выиграл поле на две дистанции. Вскоре пришло поздравительное послание от Бертрама Роби. Следующие две гонки были ничем не примечательны, но седьмая ознаменовалась финишированием на втором месте, а финальная гонка сезона стала настоящим откровением, поскольку Немезида был побежден только величественным серым Паудеркегом, известным и заслуженным чемпионом.

Все это время Немезида упорно отказывался брать яблоко из рук Маккавея ДеКея, позволяя ему лишь бросить лакомство в сено рядом с собой, но Мак не отчаивался.

Одним дождливым октябрьским днем в поместье появился гость: высокий стройный молодой человек с черными волосами, стянутыми сзади красной лентой, резкими чертами лица и умными глазами. Он был одет в темно-синий костюм, белые чулки и начищенные ботинки отменного качества. Этот джентльмен представился Эдвардом Фоем, адвокатом, и принял бокал портвейна, сидя в освещенной лампами гостиной с Рубеном и Маком.

— Я большой поклонник конного спорта, — сказал Фой. — Там выступают лишь лучшие из лучших, не так ли? И, разумеется, я и человек, которого я представляю, с некоторым интересом отметили продвижение вашего коня по кличке Немезида. Его встреча с Паудергеком была настоящим событием.

— Вы были на тех скачках? — спросил Рубен.

— Мне самому не довелось присутствовать, но был другой представитель моего клиента, а я, конечно же, читал о гонке в «Глоуб». Боюсь, что при такой огласке королевский дом вскоре начнет взимать налоги со всего процесса. — Фой пожал плечами. — Но такова природа мира, верно?

— К сожалению, верно, — согласился Рубен. — Но скажите мне, сэр, чем мы обязаны вашему визиту?

— Ах, да. Что ж, мой клиент уполномочил меня предложить солидную сумму за вышеупомянутого коня, Немезиду, поскольку мой клиент видит в этом животном особую ценность и хочет войти в конный спорт, скажем так, с опорой.

— Солидная сумма? — спросил Мак. — Сколько?

— Триста фунтов, молодой сэр. Сумма будет доставлена вам уже на следующей неделе с подписанием соответствующих документов.

— И впрямь, довольно приличная сумма, — сказал Рубен. — Позвольте полюбопытствовать, кто ваш клиент?

— Этого я не имею права говорить.

— Но эту информацию можно предоставить. К чему такая секретность?

— А могу ли я попросить еще бокал этого превосходного портвейна? — спросил Фой. Он держал свой бокал высоко, пока Мак не встал и не наполнил его из графина. — Мой клиент, — сказал адвокат, — человек с большими средствами, у которого, к сожалению, очень много завистливых соперников. Такова природа нашего мира, как мы с вами прекрасно знаем. Я верю, что, если б я открыл вам это имя, оно бы осталось в безопасности, как сокровище в хранилище, но ни мой клиент, ни я, не осмелимся взять на себя такой… как бы сказать? Риск. Он не хочет, чтобы что-то мешало его будущему прогрессу, а у его соперников действительно есть такие намерения. Поэтому, по его приказу, я вынужден настаивать на сохранении тайны.

— Мы поняли вашу точку зрения, хотя это и весьма необычно, — сказал Рубен, бросив быстрый взгляд на своего сына, чтобы оценить, как Мак воспринял все это. — Триста фунтов… что думаешь, Мак?

— О… мы, конечно, ценим ваше предложение, но Немезида в настоящий момент не продается. — Мак наклонился вперед в своем кресле и встретился взглядом с адвокатом. — Как говорите вы и ваш клиент, в этой лошади есть особая ценность. Мы работали с ним целый год и один сезон. Я полагаю, что его будущее будет стоит много дороже трех сотен фунтов.

— Тогда какова будет ваша цена? Могу ли я вернуть ваше встречное предложение моему клиенту?

— Я повторяю, — сказал Мак. — Немезида не продается. Нам предстоит пройти долгий путь с этим конем, и мы не собираемся отказываться от него в самом начале его карьеры. Верно, отец?

— Верно, — последовал быстрый и твердый ответ.

— Я понимаю, — сказал адвокат, но что-то в выражении его лица говорило об обратном. — Будет ли для вас иметь значение, если я скажу, что мой клиент недавно совершил три покупки? Я назову их: Гордый Тимоти, Родственная Душа и… о, да, Паудеркег.

Рубен нахмурился, морщины на его лбу стали глубже.

— Что? Все они первоклассный животные! И чтобы Реймонд Пэлл продал Паудеркега?! Извините, молодой человек, я просто не могу в это поверить.

— В это можно поверить, учитывая сумму в три тысячи фунтов, — сказал Фой с мимолетной улыбкой. — Теперь я должен сказать вам, что все лошади, о которых я упомянул, были приобретены посредниками, поэтому имя моего клиента не фигурирует в официальных документах. Но я могу еще раз сказать, что он богатый человек с хорошими связями, у которого есть хобби быть гоночным импресарио. Со временем он откроет себя общественности, когда его конюшни будут достроены, а все животные будут стоять, скажем так, в ряд.

Ни Рубен, ни Мак не знали, как реагировать на эту новость, но фразу «хобби быть гоночным импресарио» им обоим было трудно проглотить, поскольку все, кто любил конный спорт, считали его своим призванием, а не «хобби». Здесь определенно витали мошеннические нотки: какой-то богатый преступник выстраивал себе лестницу к роскошным вечеринкам и богатым кошелькам гостей…

— Мой сын изложил нашу позицию. — Рубен встал, как и Мак, но адвокат немного поколебался, прежде чем подняться. Рубен указал на дождь, барабанящий по окнам. — Отвратительная погода на улице. Если вы хотите остаться на ночь, мы бы…

— Спасибо, но нет, — перебил Фой с холодком в голосе. — У меня дела в Лондоне рано утром, а мой кучер весьма осторожен на дороге. Я передам ваше решение моему клиенту.

Когда он ушел, отец и сын сели в кресла напротив друг друга, лицом к красноватому пламени, потрескивающему в камине из светло-серых камней. Рубен в молчаливом раздумье раскурил свою трубку и, наконец, сказал:

— Утром я пошлю гонца в поместье Пэлла. Я хочу побольше узнать о продаже Паудеркега.

— Ты сомневаешься, что это правда?

— Это легко выяснить, но я не знаю, зачем этому человеку лгать нам. — Рубен затянулся трубкой и выпустил кольцо дыма в направлении камина. — И все же… если Пэлл расстался с Паудеркегом… когда лошадь находится в прекрасном состоянии и форме… О, разумеется, три тысячи фунтов — очень солидная сумма, даже огромная, но Реймонду это не нужно. Нет, мы точно отправим гонца, чтобы узнать больше. — Рубен снова погрузился в молчание, но, наблюдая за тем, как он пожевывает мундштук трубки, Мак понял, что он перемалывает в голове еще какую-то мысль.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я? — спросил он.

— До меня долетали шепотки в прошлом году.

— Тебя не затруднит превратить шепотки в нормальный голос?

— Что ж… как я уже сказал, это были только слухи. Ничего определенного, сплошная вода. Я не думал, что нужно рассказывать об этом.

— Я настаиваю, — сказал Мак, — чтобы ты рассказал мне сейчас. Я думаю, что эти «шепотки» каким-то образом связаны с Немезидой.

— Не напрямую. По крайней мере, я не вижу прямой связи. Но я слышал, что некий криминальный элемент начинает проявлять интерес к нашему «маленькому хобби». — Рубен нахмурился. — Каково, а? По мне, так это чистое оскорбление.

— Продолжай, — не унимался Мак. — Мы остановились на некоем криминальном элементе. Но в нашем деле их и без того хватает. Весь бизнес кормов в руках криминальных элементов.

— Возможно. Это не доказано. Так или иначе они могут иногда вызывать колебания цен на корма, но потом затихают. Я слышал, что есть люди, которые хотят войти в элиту общества, чтобы продвигать свои планы. И, да, они рассматривают владение лошадьми и конюшнями как своеобразную лестницу. — Рубен снова затянулся. — То, что мы услышали от мистера Фоя, звучит именно так. И еще меня не оставляет тайна личности его клиента. У меня чувство, что если б он назвал нам имя, я бы мог кое-что знать о его клиенте. Что ж… посмотрим.

Через несколько дней от Реймонда Пэлла пришел ответ, который Рубен зачитал своему сыну, когда они стояли в галерее конюшни.

«Дорогой Рубен!

Это правда, что я передал право собственности на Паудеркега, а также трех других лошадей, которые, как я думаю, имеют большой потенциал для скачек. Это было трудное решение, к которому нельзя было относиться легкомысленно. Правда в том, что в семьдесят лет я понял, что не выношу тягот спорта, который мы оба так любили. Ни Кевин, ни Беатрис не хотят нести нашу эмблему дальше, поскольку их больше интересует собственная жизнь и жизнь их детей, и я не могу давить на них: на них и так лежит большая ответственность. Таким образом я рассудил, что мы с Энн будем купаться в золотом свете наших лет, наслаждаться плодами трудов и, возможно, путешествовать, так как у нас есть возможность оставить спорт в руках молодого поколения, ярким примером которого вы, безусловно, являетесь. Вы с Маком, пожалуйста, приезжайте в гости, и мы покатаемся на лодке по реке, как это было во время вашего последнего визита. С нетерпением жду встречи с вами обоими!

Всегда твой друг,

Реймонд».

— Вот и все, я полагаю, — сказал Мак.

— Хм, — протянул Рубен. Он сложил послание и убрал его в карман. Они стояли и смотрели, как лошадей выводят с тренировочного ипподрома. Затем Рубен сказал: — Это ужасно неожиданно, не правда ли?

Мак пожал плечами.

— Я не могу сказать, что не понимаю позицию Пэлла. В конце концов, он, должно быть, получил приличную сумму за всех животных вместе взятых.

— Да, но кому он их продал? Я уверен, что он не знает. Я бы подумал, что адвокат очень мягко уговорил его на эту сделку, вероятно, воспользовавшись его возрастом. — Рубен ковырнул грязь носом ботинка, прежде чем заговорить снова. — Недавно я увидел интересное объявление в «Глоуб». Молодой человек по имени Ричард Герральд открывает в Лондоне некое «агентство по решению проблем». В объявлении он предлагает работу от имени клиента в обмен на вознаграждение, подлежащее обсуждению. — Рубен посмотрел на своего сына. — Я собираюсь связаться с ним и спросить, сможет ли он выяснить, кто стоит за этими посредниками, о которых говорил Фой. Что ты об этом думаешь?

Мак пожал плечами.

— Это твои деньги, — сказал он.

— Надеюсь, эта ситуация не станет нашей заботой. Пойдем. Помоги мне написать письмо.

Расследование — как назвал его Ричард Герральд в ответном письме, — заняло почти два месяца. Пятнадцатого декабря, когда легкий снежок припорошил пастбище снаружи, Рубен стоял перед камином в гостиной и сломал восковую печать на втором письме, пришедшем из агентства «Герральд». Он молча прочитал его. Затем повернулся к Маку, который только что подбросил еще одно полено в огонь:

— Вот и он.

— Кто «он»?

— Ответ. Позволь я зачитаю его тебе. Уважаемый господин ДеКей, я пишу вам с большим личным интересом, чтобы сообщить об успехе в поставленном вопросе. Согласно моим источникам, истинным покупателем скаковой лошади по кличке Паудеркег, а также других животных, которых вы перечисляли, является человек, известный как «Дженльмен» Джайлс Бакнер, который в июле купил довольно большое поместье и конюшню к югу от Лондона. Бакнер — вы скоро поймете, почему я не обращаюсь к нему так, как он сам величает себя, — в последнее время активно работает в районе Саутгемптона, где он имеет влияние на доки и судоходство. Под словом «влияние» я понимаю подавление других судоходных компаний с помощью грубой силы, включая (это не подтверждено, но весьма вероятно) поджог склада морских товаров «Симмс и Уотни» в апреле прошлого года. Он также (и это уже мой личный интерес) связан с синдикатом, известным как «Три угла», с которым я столкнулся в прошлом году и получал угрозы расправы над собой и моей невестой. Я так понимаю, что Бакнер является одним из этих «углов», а кто два других, мне пока неизвестно. Достаточно будет сказать, что «Три угла» — это преступная организация, специализирующаяся на вымогательстве, шантаже и, к моему глубочайшему сожалению, убийствах по найму. Это все, что я могу сказать на данный момент, хотя мне кажется, что Бакнер вместе со своей третьей женой и их дочерью поселился в этом поместье с намерением напасть на лондонский социальный бастион, что ему до сих пор не удавалось сделать. Похоже, он хочет, чтобы другие считали его таким же «джентльменом», как он себя называет, хотя его история настолько запутана, что вы даже не можете себе этого представить. Это все, что я могу сообщить, за исключением того факта, что свадьба Бакнера несет в себе особую опасность для его новоиспеченной супруги, поскольку обе его предыдущие жены погибли при загадочных обстоятельствах. Я благодарю вас за веру в мои способности и за ваш щедрый вклад в процветание агентства «Герральд». Если я узнаю больше, я сообщу вам дополнительно. Ваш покорный слуга, Ричард Герральд.

Мак не знал, что на это сказать, а только громко сглотнул.

— Вот и у меня теряется дар речи. А между тем ему принадлежит одна из самых больших и быстрых лошадей во всей Англии! Зная это, мы должны понимать, что рано или поздно нам придется столкнуться с ним лицом к лицу.

— Стоит ли нам сказать Пэллу?

— Боже упаси! — Рубен покачал головой. Он положил письмо обратно в конверт и намеревался убрать его куда-нибудь на хранение. — Не стоит беспокоить Реймонда, он уже не в том возрасте. «Три угла»… «джентльмен» Джайлс Бакнер… Нет, Боже, нет, нам нужно держать эту информацию при себе и надеяться, что на какой-нибудь вечеринке нам не придется иметь дело с этим типом. Никогда.

Наступил следующий сезон, и в гоночное общество просочилась новость о том, что Оуэн Килкерри, который по какой-то причине получил прозвище «Лайми», решил, что Немезида готов забрать каждый кубок и трофей, которые в настоящее время стоят на полированной дубовой полке. Также распространилась новость о том, что компания «Титан Партнершип» приобрела великого Паудеркега — а также нескольких других известных скакунов — и основала поместье и конюшни между Лондоном и Саттоном на юго-западе, хотя личность «титанов», о которых идет речь, еще не была известна. В ответ на многочисленные догадки, ходившие в высшем обществе на этот счет, Рубен и Мак держали рты на замке.

Торжественное открытие сезона состоялось в фамильном замке лорда Ринггольда, на котором присутствовало более двухсот гостей, включая Рубена, Мака и интересующую Мака на данный момент очаровательную и жизнерадостную Мелиссу Шеффилд. Ни один «титан» не появился, что, по мнению Мака, могло быть связано с тем, что Паудеркег не участвовал в гонках на следующий день или что Джайлс Бакнер еще не был готов войти в новые социальные круги.

Первую гонку сезона в общем зачете выиграла лучшая лошадь Ринггольда, а Немезида заняла второе место. Все отметили, что обе лошади установили новые рекорды скорости в дистанции на милю и четверть мили.

Немезида занял третье место, показав отличный результат на грязном поле Кеннингтона. После проливного дождя Килкерри снял лошадь с третьей гонки сезона для более интенсивных тренировок на специальной трассе. На этой гонке Паудеркег легко выиграл награду Балтон-Хайтс. В четвертом забеге в Парментере в соревнованиях были зарегистрированы следующие лошади: Немезида, Дженерал Виктори, Его Честь, Не-Бездельник, Эвер Мор, Бен Браун и Апхолдер. Позднее появление Паудеркега вызвало переполох за столами ставок.

Когда все приготовления были завершены, Немезида победил на поле, Паудеркег отстал на некоторое время, а Дженерал Виктори заняла третье место. За эту гонку ДеКеи заработали около пятисот фунтов.

Паудеркег отсутствовал на следующей гонке в Монгольфе, но толпа была потрясена, когда Немезида и Гордый Тимоти понеслись вперед под сверкающим синим июльским небом. Один вырывается вперед… теперь он отступает, а другой вздымается под хлыстом… снова шея к шее на дальнем повороте… размытые копыта бьют по земле… элегантные мускулы завораживающе движутся… жокеи в ярких костюмах и кожаных шапочках выгибаются, как тетива лука… теперь кажется, что один гонщик опускает голову и совершает могучий прыжок… толпа кричит, когда видит темно-коричневую лошадь с рыжей гривой и хвостом летящей к финишной черте…

Эта гонка принесла шестьсот фунтов в казну ДеКеев.

***

— Яблочко? — спросил Мак, когда они привезли Немезиду домой и завели его — вытертого и расслабленного — в стойло. Он протянул яблоко.

Лошадь несколько секунд молча смотрела на него, затем фыркнула, отвернулась и принялась за свой любимый овес.

— Дело во мне? — поинтересовался Мак. — Ты довольно охотно принимаешь яблоки от Оуэна и от моего отца, если уж на то пошло! Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он, прислонившись к двери, — я ни разу не пожалел о том шиллинге, что заплатил за тебя. Посмотри, каким выпендрежником ты стал! Чувствуешь себя звездой, не так ли?

Взмах рыжего хвоста был единственным ответом.

— Может, ты этого и не понимаешь, но ты и правда звезда, — сказал Мак. — Молодец.

Он откусил от яблока и хотел, как обычно бросить его в сено, но решил, что нечего переводить фрукт попусту, поэтому съел его сам, выходя из галереи.

***

Два дня спустя на извилистую грунтовую тропу, которая вела от главной дороги к особняку ДеКеев, свернула карета. Она остановилась недалеко от пастбища, где играли некоторые лошади, и тренировочной трасы, где работали тренеры.

***

Мак стоял у ограждения тренировочной трасы, отсчитывая время по серебряным карманным часам, специально изготовленным для этой цели в Лондоне, когда вдруг услышал:

— Сэр? Господин Мак?

Он обернулся и увидел приближающегося слугу Харди.

— Да, Харди, в чем дело?

— Меня попросили позвать вас в дом, сэр, по просьбе вашего отца. Прибыл посетитель по имени Бакнер.

Мак снова переключился на замеры времени для одного из новых приобретений семейства ДеКей — кобылы Баунтифул, которая тренировала забег на четверть мили.

Только честная, достойная работа, — подумал он.

И все же он не мог сосредоточиться: его челюсти сжались, а желудок скрутило.

Итак, «титан» наконец пришел на эту священную землю, — пронеслось у него в голове. — Возможно, он хочет подмять нас под себя.

Мак захлопнул часы, мрачно сказав:

— Хорошо. — И последовал за Харди в дом.

Глава тридцать восьмая

Когда Мак вошел в комнату, которую его отец использовал в качестве кабинета, его первой мыслью было, что троих посетителей с очень большой натяжкой можно было назвать джентльменами хотя бы потому, что ни один из них не встал со своего места при его появлении, как это сделал Рубен. Мака учили, что настоящий джентльмен всегда встает — неважно, кто входит в комнату, мужчина или женщина. Что ж, очевидно, у этих троих были плохие манеры.

— Мистер Джайлс Бакнер, — сказал Рубен, указывая на глыбу, занимавшую место перед его столом. — Мой сын Маккавей, мистер Бакнер.

— Рад знакомству, — ответил мужчина. Его голос звучал так, будто он полоскал горло острыми лезвиями. Он кивнул, но все так же крепко цеплялся за черную кожу кресла и руки не протянул. — И правильнее говорить «джентльмен Джайлс Бакнер».

— Сэр. — Мак кивнул в ответ, но выражение его лица осталось бесстрастным. Он увидел, что двое других мужчин отодвинули свои стулья в углы комнаты, откуда им было удобно наблюдать за происходящим. Кто они? Остальные двое из синдиката «Три Угла»? Нет, решил Мак. Эти люди были крепкими профессиональными телохранителями. У одного были сонные глаза на лунообразном лице, что не сочеталось с его внимательностью. Второй — с крючковатым носом и бритой головой — оглядел Мака с головы до ног, а затем вернулся к своему занятию — чистке ногтей маленьким ножом.

— Красавчик ваш сынишка, — сказал так называемый джентльмен, вставив мятную палочку в уголок своего широкого рта. — Держу пари, у него нет проблем с тем, чтобы залезть под юбку легковерным дамочкам.

Он произносил все это небрежно, не удостаивая Мака взглядом, и говорил только с Рубеном.

— Присаживайся, сынок, — предложил Рубен. Когда Мак занял оставшееся место в правой части комнаты, его отец вернулся на свое место за столом. — Мистер Бакнер пришел к нам с предложением, которое ты должен услышать.

— Что же это за предложение?

Бакнер повернул свою массивную шею и примерно две секунды удерживал взгляд на молодом человеке, прежде чем снова переключить все свое внимание на ДеКея старшего.

— Это очень щедрое предложение, — сказал он натянутым тоном, продолжая держать во рту мятную палочку, — за вашу лошадь.

— У нас много лошадей, — сказал Мак.

Это не заставило «джентльмена» отвести свой пристальный взгляд под тяжелыми веками от Рубена.

— Я хочу Немезиду. Предлагаю за него две тысячи фунтов.

Рубен собрался ответить, но Мак заговорил первым.

— Немезида — более сильная лошадь, чем Паудеркег, а за последнего вы заплатили три тысячи фунтов, ведь так?

Наступила тишина, нарушаемая лишь громким посасыванием мятной палочки.

— Как вы узнали, что я купил Паудеркега? — Он продолжал смотреть на Рубена. — Эта информация еще не была обнародована. Ну?

— Я предполагаю, — исправился Мак, понимая, что переступил черту. — В прошлом году адвокат по имени Фой обратился к нам насчет покупки Немезиды от имени своего влиятельного клиента. Он упомянул, что…

Будь осторожнее на этом пути, — напомнил сам себе Мак.

— … предложение поступило от того самого человека, который купил у Рэндольфа Пэлла Паудеркега и еще нескольких животных. Разве вы — не один из партнеров «Титан Партнершип»?

Квадратное краснощекое лицо с небольшим шрамом от лезвия, пересекавшим угол верхней губы, уродливо улыбнулось.

— Я сам и есть «Титан Партнершип». И Фой больше на меня не работает. У него был слишком длинный язык.

У Мака создалось впечатление, что по комнате только что пронеслась грозовая туча. Он понял, что в фигуре этого человека ему видится нечто очень странное. Бакнер — на самом деле невысокий мужчина, но коренастый, как бульдог, — был одет в бледно-серый костюм и жилет, темно-фиолетовую блузу и ярко-красный галстук, его серая треуголка с малиновой лентой лежала на столе Рубена. Волосы мужчины были светло-каштановыми, коротко постриженными, с седыми прядями на висках. Мак прикинул, что ему около пятидесяти.

Что же такого было в его фигуре?

Затем он уловил это: потертый правый ботинок Бакнера имел увеличенную подошву и каблук не меньше трех дюймов, а его правая рука была заметно короче левой. На самом деле, правая сторона тела Бакнера выглядела… сжатой, как будто рука Бога — или сатаны — сильно толкнула ее внутрь, что сломало кости и сморщило сухожилия. Левое плечо было значительно шире правого, что говорило о том, что у него хороший портной, ведь ему удалось скроить для него отличный костюм по всем меркам. Мак задался вопросом, что это состояние сотворило с Бакнером, и как он превратился в негодяя (которым он, безусловно, был).

— Паудеркег — более сильная лошадь, — сказал негодяй, снова обращаясь к Рубену. — Я имею в виду, в долгосрочной перспективе. — Затем он издал хриплый смешок и подначил: — Да? — Он обратился то ли к Рубену, то ли к двум телохранителям, которые послушно рассмеялись и почти сразу резко замолчали, как по команде.

— Это ваше мнение, сэр, — сказал Рубен. — Но я говорю от имени себя и своего сына: мы не продадим Немезиду за две тысячи фунтов. На самом деле, лошадь не продается.

— О, да ладно вам! Все в этом мире продается! Вопрос только в цене, не так ли? — Бакнер вынул мятную палочку и посмотрел на ее конец, который стал похож на заостренное копье, прежде чем засунуть ее обратно. — Мы люди бизнеса! — сказал он, и его темные глаза вспыхнули, как угли в пламени. — Не оскорбляйте меня, говоря, что то, что я хочу, не продается. Мы все знаем, что это не так! Ладно, три тысячи фунтов. Столько же, сколько я заплатил за Паудеркега!

— Выскажусь за нас обоих, — сказал Мак. — Немезида не продается ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе, ни в следующем…

— Гладко стелет, да? — Бакнер бросил это замечание двум телохранителям, которые не знали, что ответить и остались безмолвными, как сфинксы. — Только послушайте, что говорит этот парень! — Голова снова повернулась, и плоский бесстрастный взгляд скользнул по Маку. В этом взгляде было столько тяжести, что Маку показалось, что у него вот-вот появится дырка между глаз. — О-о-о-о, ты гордишься собой, не так ли?

— Сэр?

— Гордишься собой! Ты же, считай, украл эту лошадь за один шиллинг! Старик мне все рассказал!

— Под «стариком» вы подразумеваете многоуважаемого мистера Реймонда Пэлла?

— Да, его. Итак, мы сидим здесь, обсуждаем деловой вопрос, а вы об выглядите… — Бакнер помедлил и начал снова: — Вы оба выглядите, — сказал он, указывая пальцем на Мака и Рубена, давая понять, что красноречие не является его сильной стороной, — людьми с чертовски высокой прибылью. И вы говорите «не продается»? Вы, что, с ума сошли?

— Три тысячи фунтов на данном этапе — сущие гроши, — ответил Мак. — Вы знаете это не хуже нас. В этом сезоне, если Немезида продолжит побеждать так же часто, как сейчас, у нас будет чистая прибыль в…

— Вы позволяете этому мальцу говорить за вас? — Бакнер перегнулся через стол. — Я думал, что буду вести переговоры с деловым человеком, а не с его тявкающим щенком!

Все ваши уловки, как на ладони, — хотел сказать Мак, но вовремя прикусил язык.

— Послушайте. — Бакнер наклонился к тому, кого считал хозяином дома. — Я разумный человек с чертовски глубоким карманом. Я хочу Немезиду, и я намерен заполучить его. Да, Паудеркег — хорошая лошадь, и в моих руках не только он, но мне этого недостаточно. — Он откинулся на спинку стула, несколько раз моргнул, пососал мятную палочку и продолжил: — Недостаточно, слышите? Мой замысел… моя идея состоит в том, чтобы построить лучшее гоночное предприятие в этой стране. Вы не знаете меня, но, если мне втемяшивается в голову что-то сделать, я всегда рассчитываю воплотить самую грандиозную идею! Я не успокоюсь, пока этого не произойдет. В ближайшее время я, разумеется, найду лошадей, равных Паудеркегу, Немезиде, Черноногому Бобби, Юпитеру и многим другим, кого вы, возможно, захотите назвать. Но Немезиду я хочу сейчас. Такова моя натура, а мужскую натуру нельзя отрицать. — Его лицо смягчилось, насколько это было возможно. Мак чувствовал, что этот человек пытается обуздать свою агрессию. — Вы богатеи. Вы уже добились всего, чего хотели. Только посмотрите на богатство, которое у вас есть! Это поместье, как и многие другие, что я здесь видел — просто верх шика, правда? Ваши сыновья и дочери могут ходить в прекрасные школы и получать все, что дает им этот мир. Что ж, джентльмены, я прошел путь куда труднее. Мое образование заключалось в том, что, если залезть в карман слишком опасного парня, он отрубит тебе пальцы. Моя мать была уличным отбросом, и отец овладел ей, когда она лежала пьяная. Но я достал сам себя из грязи. У меня был выбор: оставаться никем или дотянуться до звезд, и я выбрал второе. Теперь я пытаюсь… стараюсь сделать все возможное для своей семьи, вы же понимаете, что это значит? Что еще может сделать человек, кроме как работать для своих близких?

Мак на мгновение задумался, а затем сказал:

— Мы с отцом понимаем вашу позицию, но я не уверен, что ваша дочь хочет иметь все то же, что имеют «богатеи» вроде нас.

Он мгновенно пожалел о сказанном: как только он произнес эту фразу, у него перехватило дыхание, потому что этого не надо было говорить. Застывшее выражение лица Рубена было дополнительным свидетельством его страхов.

Бакнер продолжал сосать мятную палочку и долго молчал. Наконец, пристально глядя на Рубена, он спокойно спросил:

— Как вы узнали, что у меня есть дочь?

Прежде, чем Мак успел сформулировать ответ, Бакнер резко развернул свое кресло к молодому человеку и откинулся на спинку. Ботинок с высоким каблуком выбил на ковре небольшую татуировку. Лицо Бакнера было непроницаемо-металлическим.

— Вы, — медленно произнес «джентльмен», — расспрашивали обо мне. Кого?

Мысли Мака путались, лицо горело. Он решил ухватиться за любую возможность.

— Я съездил в Саттон несколько дней назад, — солгал он. — Решил взглянуть на поместье и конюшни «Титан Парнтершип». На территории я видел молодую девушку.

Продолжай, — приказал он себе, пока голос и рот не подвели его.

— Я предположил, что она ваша дочь.

— В самом деле? — Снова наступила эта ужасающая пауза. — Откуда вам знать, что она не служанка?

— Она была хорошо одета, — сказал Мак, которому с большим трудом удавалось сохранить невозмутимость. — Я ошибся? — спросил он и продолжил: — Я видел ее только на расстоянии.

Изуродованная шрамом губа приподнялась.

— Тебе надо было постучать в двери. Надо было зайти и выпить… — губа еще больше приподнялась, — чашечку чая.

— Я хотел только посмотреть. Я не собирался беспокоить вас визитом.

Мак приготовился к следующим компрометирующим вопросам. Как ты находишь цвет, в который я покрасил конюшни? Как бы ты назвал этот оттенок? Что думаешь о моем новом саде с этими скульптурами и живой изгородью? Хотя могло не быть ни особого оттенка конюшен, ни скульптур, ни живой изгороди.

Вместо того Бакнер, казалось, немного расслабился и сказал:

— В следующий раз заходи. Я бы хотел, чтобы ты познакомился с нашей Дженнифер, но, если у тебя возникнет хоть малейшее желание залезть к ней под юбку, я отрежу тебе голову и скормлю твои мозги свиньям. — Он издал резкий смешок, от которого едва не задрожали стены, и добавил: — Понятно тебе?

Мак ничего не ответил.

— Ладно, — бросил Бакнер, когда его ужасный смех затих. Теперь он сидел в кресле лицом к Маку. — Вот, что я тебе скажу. Это мое последнее предложение: шесть тысяч фунтов за Немезиду и пять процентов дохода от его выигрыша и гонораров за коневодство до конца жизни этой лошади. Никто не сделает вам лучшего предложения.

Мак взглянул на отца, тот пожал плечами. Мак глубоко вздохнул, потому что сформулировал встречное предложение:

— Через две недели будут соревнования в Хэмптон-Хилл. Немезида зарегистрирован в забеге. А Паудеркег?

— Ясное дело.

Мак кивнул.

— Я предлагаю вам вот что: если Паудеркег победит Немезиду — в любой позиции, — то Немезида ваш без каких-либо условий. Если наша лошадь победит вашу в любой позиции, мы становимся владельцами Паудеркега, это приемлемо?

Бакнер не изменился в лице. Затем спросил:

— То есть, вы отказываетесь продавать мне его?

— Я сказал лишь то, что сказал. Примите наши условия или забудьте о Немезиде.

Губа чуть приподнялась.

— У тебя кишка тонка, — сказал Бакнер.

— Это не ответ. — Несмотря на опаску, Мак сделал шаг вперед. — Паудеркег уже однажды проигрывал Немезиде. Держу пари, он может проиграть снова и тем самым пополнить ряды наших лошадей. Что скажете?

Комната погрузилась в тишину, маленький скрюченный титан хранил молчание.

Затем Бакнер встал. Он не дрогнул и не пошатнулся: должно быть, он давно привык к тому, как его тело находит свою точку равновесия. Его лицо оставалось хмурым.

— Сделка должна быть оформлена, чтобы иметь законные основания. Я пришлю сюда адвоката… скажем… во вторник. Или в четверг днем. Вас это устроит?

Рубен встал.

— Устроит, — ответил Мак.

— Мы здесь закончили, — сказал Бакнер двум телохранителям. Они все вышли, не сказав больше ни слова и не пожав рук хозяевам поместья.

Стоя у входной двери, Мак и Рубен смотрели, как отъезжает карета. Рубен не произнес ни слова, пока карета не повернула в сторону Лондона и не скрылась из виду.

— Насчет дочери. Как ты думаешь, он поверил?

— Нет.

***

Наступил и прошел знаменательный четверг, не принесший на порог дома ДеКеев никаких гостей.

В пятницу утром ДеКеи кратко обсудили возможность отправки посыльного в конюшни «Титана», чтобы узнать, состоится ли соглашение, но дебаты были односторонними, так что они решили посвятить день своим делам.

Килкерри вывел мускулистого норовистого Немезиду на тренировочный трек для занятий; за другими лошадьми присматривали, обрабатывали и выпускали поиграть с козами на пастбище. Во второй половине дня Рубен и Мак встретились с Килкерри для оценки, но в этом не было необходимости, потому что Мак засекал время животного и обнаружил, что его лучшая скорость на миле с четвертью составила две минуты двадцать шесть и семь десятых секунды, что было образцовым показателем.

Наступил вечер. Рубен удалился в свой кабинет, чтобы просмотреть кое-какие бумаги, касающиеся фирмы «Свечи и лампы», в то время как Мак сел на лошадь и проехал три мили до ближайшей таверны, чтобы, как обычно, поужинать в пятницу вечером и пообщаться со своими друзьями. В задней комнате «Верного компаса» был накрыт стол для игры в азартную игру «Корона и якорь», за которой Мак любил проводить вечера.

После двух часов, приведших к потере одного фунта и шести пенсов, а также к удовольствию от отличного яблочного эля и пирога с ростбифом в таверне, Мак отправился домой. Ночью было тепло и тихо, четверть луны стояла над фермерскими полями и холмистыми лугами.

Они с отцом немного поговорили, и Мак отправился в свою спальню к десяти часам. Он быстро заснул, чему, скорее всего, способствовал эль и полный желудок после таверны.

***

Глаза открылись.

За окнами и застекленной дверью, которая вела на балкон, царила ночь. В спальне Мака было не совсем темно, потому что обычно он оставлял лампу гореть низким пламенем. Он понятия не имел, что его разбудило, потому что, войдя в страну сна, он задержался там... но теперь лежал в кровати, напрягшись, уставившись в потолок и прислушиваясь.

Вдруг Мак услышал пронзительный лошадиный крик.

Сев на кровати, он услышал второй... затем еще, и еще... Крик звучал отдаленно, но был полон паники и ужаса и доносится из конюшни.

Да. Из конюшни.

В одной ночной сорочке Мак вскочил, рывком открыл балконную дверь и вышел наружу. В небе он увидел красное зарево, клубящийся дым и уродливые языки пламени. С ужасом, сдавившим его горло и сердце, он понял, что конюшня в сотне ярдов от главного дома горела, и в то же мгновение раздался отчаянный стук в его дверь. Она распахнулась, и Рубен — тоже в ночной сорочке, — с лицом, искаженным тем же ужасом, что и у его сына, закричал:

— Лошади! Надо спасти лошадей!

К тому времени, как отец и сын добежали до конюшни, там уже был весь персонал, живший на территории. Из хранилища были извлечены ведра, и была сформирована ковшовая бригада от скважинного насоса до горящего сооружения, но драгоценное время было упущено.

— Выведите их оттуда! — закричал Рубен срывающимся безумным голосом. В ярком оранжевом свете и он, и Мак увидели, что двери в обоих концах галереи конюшни были закрыты. Пламя извивалось и прыгало между чернеющими досками, а лошади внутри визжали в агонии. Рубен и Мак разглядели, что вокруг всего строения были обмотаны и закреплены цепи, увешенные тяжелыми висячими замками через равные промежутки, так что двери невозможно было открыть.

— Кто-нибудь, несите топор! — скомандовал Мак, когда жар опалил его лицо, а с крыши полетели горящие угли.

Огонь прогрызал стены по всему строению. Сквозь шум человеческих криков было слышно ржание лошадей и их отчаянные попытки брыкаться, в надежде пробиться через адское пламя. Выветренное дерево... множество тюков сена... веревки и другие приспособления... — все это с жадной самоотверженностью подпитывало пламя, и Мак стоял в полном шоке, глядя на раскаленные докрасна цепи и понимая, что кто-то специально установил их. Этот кто-то хотел, чтобы каждая лошадь в пылающей галерее сгорела заживо.

Сквозь ужасную накатывающую жару и клубящийся дым Рубен бросился к цепям. Он потянулся к железу и повредил бы себе руки, если бы Мак вовремя не поймал его, буквально оторвав его от двери и уведя от опасности. Рубен упирался так, словно сражался с демонами из ада, но Мак стиснул зубы и оттащил его подальше от огня. Ему помог домоправитель Харди.

Один из конюхов, живших на территории поместья, — Тедфорд, — прибежал с топором и сразу же принялся прорубать часть стены, выходящей на запад, но первый удар вызвал лишь сильную вспышку пламени. Тедфорд отшатнулся, его лицо обожгло, брови превратились в крошки. Другой мужчина — Лестер, один из слуг — схватил упавший топор и атаковал ближайший висячий замок, но железо не поддавалось, и он тоже отшатнулся, пораженный жаром и задыхающийся.

Ведра быстро двигались вдоль линии, и вода лилась в огонь. Но, держа по ведру в каждой руке, передавая одно вперед, а другое назад, Мак понял, что этот труд бесполезен. Попытки потушить пожар вызывали только пар, а языки пламени тем временем перекатывались по всей остроконечной крыше от одного конца до другого. Необходимое количество воды нельзя было извлечь из скважины достаточно быстро. Тем не менее, битва продолжалась. Пока бригада тщетно пыталась хоть как-то справиться с этой катастрофой, другие люди пытались разрубить стены топорами и любыми другими доступными инструментами, но их отбрасывало назад жаром и волнами едкого дыма.

Внезапно часть стены обрушилась, превратившись в массу летящих углей, которые полетели в рабочих, обжигая открытую кожу и поджигая часть их одежды. Бригада с ведрами на мгновение прервала свою деятельность: люди закрыли лица руками и нырнули в укрытие. Когда Мак поднялся с корточек, он увидел ужасное зрелище: объятая пламенем лошадь пыталась выбраться через стену, но была поймана хитроумно расставленными цепями. Еще через несколько секунд разрушенная стена рухнула вместе с частью крыши, этого было достаточно, чтобы ослабить натяжение цепей, и когда они опустились вниз. Горящий конь прыгнул вперед, зацепился коленями за железо и рухнул на землю, где закричал и начал кататься из стороны в сторону в муках.

— Боже мой… — выдохнул Мак. В легкие заполз дым, на глаза наворачивались слезы, а огонь успел опалить его волосы и ночную сорочку. — Боже, — снова сказал он, потому что перед его глазами разворачивалась сцена из самых глубоких недр ада, и он догадывался, что ни одна лошадь в стойлах не переживет эту ночь.

Они продолжали бороться, но безрезультатно. Пламя поднималось все выше и выше, его сила оторвала часть крыши и обрушила ее огненными осколками на пастбище. Наконец стены обрушились настолько, что цепи упали на землю, и тогда начался настоящий ужас.

Из бурлящих руин появились три фигуры, которые когда-то были гордыми и умелыми скаковыми лошадьми, а теперь стали обрюзгшими, дымящимися существами, которые, шатаясь, пронеслись мимо шеренги людей, в шоке отшатнувшихся. Одно животное рухнуло, его плоть зашипела, как мясо на сковороде. Два других столкнулись, врезавшись друг в друга. Один пинал воздух, как будто сама ночь была смертельным врагом, в то время как другой галопом мчался к тренировочной трассе, как будто его ждала утренняя пробежка. Затем он резко остановился и встал с опущенной головой, дрожа, а с обожженной плоти капали капли.

Мак услышал жалобный крик, который он унесет с собой в могилу, и, посмотрев в сторону, увидел, как его отец упал на колени.

Рубен закрыл лицо руками. Мак всегда знал его как сильного человека, не показывающего свои эмоции, но теперь он стоял и смотрел, как тело его отца сотрясается от рыданий.

Он опустился на колени рядом с Рубеном. Тлеющие угли и пепел кружились в воздухе вокруг них. Люди, тушившие пожар, отступили, так как огонь полностью охватил конюшни. Больше ничего не оставалось — только наблюдать, как строение сгорает дотла.

— Отец... отец, — позвал Мак и обнял Рубена за плечи. Пожилой мужчина прислонился к нему, и они заплакали вместе.

Прижав голову к груди сына, Рубен прошептал:

— Остался… хоть кто-нибудь… живой?

— Четверо, — ответил Мак.

Лошадь, которая была поймана цепями, лежала на боку, но все еще дышала, а та, что упала, издавала сдавленные стоны в грязи. Из двух других один ковылял примерно в двадцати ярдах от Мака и Рубена, а другое обожженное существо галопом проскакало к воротам тренировочного трека, прежде чем остановиться и опустить голову к земле. Из их десяти лошадей выбрались только эти четверо, но и они были обречены.

— Они не должны страдать. О, Боже! Я не могу позволить им страдать! Один из выживших… это Немезида?

— Я не знаю.

— Отличный конь... таких больше не будет. Я не могу позволить им страдать. Слышишь меня?

— Слышу, отец.

— Тогда... — Рубен задыхался. В этот момент Мак испугался за жизнь своего отца, но Рубен перевел дух и снова смог говорить: — Позови Харди… сюда. Позови его.

Маку пришлось трижды прокричать, перекрикивая шум и неразбериху, чтобы привлечь внимание слуги. Когда Харди прибыл, его лицо распухло от жара и было испачкано пеплом.

Рубен снова заговорил со своим сыном:

— Скажи Харди... принести кожаную шкатулку из сундука за моим столом. В моем кабинете. Кожаную шкатулку…

Мак знал, что содержалось в этой шкатулке.

Харди поспешил выполнить поручение. Рубен схватил сына за ворот ночной сорочки и посмотрел в лицо Мака запавшими, налитыми кровью глазами.

— Подними меня. Я сделаю это. Поддержи меня.

Другие люди начали приходить в себя, хотя все еще двигались как лунатики.

Помогая отцу встать, Мак уловил в клубах серого дыма тошнотворный запах горелой конины и легкий запах чего-то еще — резкий и маслянистый, похожий на запах самого дешевого ликера, продаваемого в «Верном Компасе». Мак наклонился, чтобы его вырвало, и пока желудок скручивало рвотными спазмами, он понял, что стены, крыша и все остальное в галерее было обмазано каким-то горючим веществом.

Разум почти покинул Мака, глаза потеряли фокус. Фигуры вокруг него и его отца казались пустыми конструкциями, соломенными человечками, шатающимися туда-сюда по ландшафту, который внезапно стал таким же враждебным, как поле битвы, обстрелянное пушками. Это и в самом деле была война. У него не было никаких сомнений в том, кто был вдохновителем этой бесчеловечной жестокости.

Это было в письме Ричарда Герральда, касающемся преступной деятельности «Джентльмена» Джайлза Бакнера: поджог склада морских товаров «Симмс и Уотни» в апреле прошлого года.

То есть, вы отказываетесь продавать мне его? — так звучал высокомерный вопрос Бакнера.

И вот, как он отреагировал на этот отказ.

Харди прибыл с коробкой, в то время как Мак изо всех сил пытался удержать Рубена на подгибающихся ногах.

— Открой ее, — выдохнул Рубен, и крышка была поднята. Внутри на красном бархате лежали два белых пистолета с позолотой и рукоятками из слоновой кости. Также в коробке были патроны, небольшой пакетик пороха, кремень и серебряная трутница. Рубен дрожащей рукой потянулся к одному из пистолетов, но Мак знал, что его отец уже на пределе.

— Нет, — сказал он и взял отца за внезапно ослабевшую руку. — Я сам сделаю это.

Рубен уставился на него ничего не понимающим взглядом, как если бы он разом забыл английский язык. Он будто не узнавал собственного сына. Харди, стоящий перед ним, взял его за локоть.

— Садитесь, сэр. Позвольте помочь вам.

Хозяин пепелища под названием «ДеКей Энтерпрайз» позволил опустить себя на землю, после чего подтянул колени к подбородку и начал раскачиваться взад-вперед.

— Оставайся с ним, — приказал Мак. Он вглядывался в фигуры, которые казались ему обитателями другого мира. — Лэнгстон! — позвал он управляющего конюшней, который жил со своей женой и маленьким сыном в доме примерно в четверти мили отсюда и которого он видел пытающимся взломать цепи киркой.

Подошел полный мужчина, большая часть его каштановой бороды сгорела, а лицо покраснело от жара.

— Кто мог сделать такое, сэр? Боже мой! Надо заковать их в наручники и отвезти в суд! Должно быть, это дело рук дюжины человек... ночных воров… никто не слышал ни…

— Прекрати болтать! — рявкнул Мак. — Держи эту коробку и следуй за мной.

Лэнгстон увидел пистолеты, и его раскрасневшееся лицо напряглось... но он понимал, что это нужно было сделать, и сделать немедленно.

Мак подошел к первой лошади, которая лежала на земле, ее бока вздымались, а оплавленная плоть стекала на землю. Он зарядил один из пистолетов.

— Я думаю... это Виксен, — сказал Лэнгстон. — Да, сэр... это она…

Выстрел заглушил его голос. Виксен — если это действительно была она, поскольку Мак не мог сказать наверняка — лягнула один раз, прежде чем замереть навсегда.

Мак положил пистолет на место и достал другой, когда они подошли к тому месту, где лежало второе животное, издавая звуки агонии, которые были похожи на рыдания маленького ребенка. Мак зарядил пистолет и вытянул руку.

— Я думаю, что это…

Выстрел из пистолета помешал Маку услышать имя, если Лэнгстон действительно мог узнать, что это было за обгоревшее существо. Затем они направились к третьей лошади, которая стояла, дрожа. Она почернела от огня, если не считать больших ран с красными краями, опаленных до самых мышечных связок.

— Звезда на лбу, сэр... это же...

Голос Лэнгстона внезапно сорвался. Мак закончил заряжать первый пистолет. Белая звезда на лбу, освещенная злым танцующим светом, не сгорела. Он выстрелил Безупречному Парню в голову, лошадь сразу рухнула на землю.

На свинцовых ногах и с тяжелым сердцем Мак, спотыкаясь, направился к последней лошади. Лэнгстон последовал за ним, держа коробку с пистолетом на расстоянии вытянутой руки, как будто это был предмет, внушающий ему страх. Когда они добрались до животного у ворот тренировочного трека, они услышали шипение его мяса, а обожженная шкура все еще дымилась.

Лошадь подняла голову, заржала при их приближении и, пошатываясь, завалилась на бок и сразу же попыталась встать. Это была отчаянная борьба. Когда Мак перезарядил второй пистолет, животное дернулось, поджало под себя передние лапы и встало на ноги.

— Немезида, — сказал Лэнгстон. — Это…

— Замолчи.

Голос Мака был тихим и напряженным, потому что он тоже видел остатки рыжей гривы и то, что осталось от хвоста того же цвета. Морда лошади превратилась в багровую яму ужаса, плоть с обеих сторон была обведена черным, а оба уха отсутствовали.

Когда Мак с заряженным пистолетом он шагнул вперед, взвел курок, чтобы выпустить смертоносную пулю, Немезида попятился и снова упал с грохотом, от которого задрожала земля у них под ногами. Почти сразу конь начал карабкаться, чтобы встать, когда на землю хлынула струя крови, похожая на ужасный восклицательный знак.

— Он хочет жить! — выдохнул Лэнгстон.

Внутри Маккавея ДеКея что-то надломилось. Ярость, какой он никогда прежде не знал, охватила все его существо, заставив его трястись подобно тряпичной кукле в руках обезумевшего маньяка. Тело покрылось липким потом, губы скривились, обнажив сжатые зубы. Он повернулся и направил пистолет прямо в голову Лэнгстона. Его рука дрожала, палец лежал на спусковом крючке и пол-унции давления отделяло его от цели.

Управляющий конюшней стоял неподвижно, но его глаза расширились.

— Сэр? — выдавил он. — Сэр? Пожалуйста. Вы не в своем уме…

— Поставь коробку на землю, — ледяным голосом скомандовал Мак. — Немедленно.

Требование мгновенно было исполнено.

— Отойди от меня.

Лэнгстона не пришлось уговаривать. Когда он отошел достаточно далеко, Мак снова повернулся к Немезиде и увидел, что животное опять поднялось на колени и все еще пыталось встать, его голова моталась назад и вперед с усилием.

Он хочет жить.

Мак взвел курок пистолета, поместил его ствол на расстоянии трех дюймов от желаемого места попадания и израсходовал оставшиеся пол-унции.

Бах!

И все закончилось.

Мак некоторое время стоял в оружейном дыму — он и сам не знал, как долго — глядя вниз на мертвую лошадь. Его лицо было неподвижным, как маска, но внутри он рыдал.

Он поднял коробку, положил второй пистолет в углубленное отделение и закрыл крышку.

Бредя обратно туда, где все еще рычал и извивался огонь, уничтожая конюшню, Мак размышлял о том, как мог быть совершен этот зловещий поджог. За конюшней, возможно, следили… или же Бакнер на примере работы собственной конюшни знал, что ночной сторож заканчивает свой последний обход около часа ночи, а утренняя кормежка начинается в четыре. Лэнгстон был прав: для выполнения этой задачи требовалось несколько человек, которые работали согласованно. Наверняка Бакнер пообещал мучительную смерть любому, кто мог нарушить его план.

Мак стоял на некотором расстоянии от своего отца, сидящего на земле. Они оба смотрели, как огонь продолжает пожирать все вокруг, а во всех стороны разлетаются красные угольки. Мак боялся утра, когда он не увидит ничего, кроме пепла и костей, и ему придется пойти туда… не для того, чтобы осмотреть повреждения (это было бессмысленно), но для того, чтобы найти среди обломков медную табличку, на которой было выгравировано имя Янгер.

Мак шагнул к своему отцу, который попытался встать, но не смог. Лишь с помощью Харди ему удалось подняться на ноги после нескольких неудачных попыток. В тусклом свете Мак увидел, как запали глаза его отца. На бледном искаженным страданиями лице блестел пот.

— Все кончено, — сказал Мак.

Отец снова уставился на него, как на незнакомца. Его рот открылся и закрылся, открылся еще раз и выпустил струйку слюны на нижнюю губу.

— Немезида… — призрачным шепотом сказал он.

Мак увидел, как глаза его отца закатились, левая сторона лица от виска до подбородка будто запульсировала, а потом Рубен ДеКей рухнул на землю, и это было последнее слово, которое он произнес в своей жизни.

Глава тридцать девятая

Через пять дней после пожара, когда на поместье ДеКеев обрушился короткий летний ливень, доктор Джейкобсон откинулся на спинку стула рядом с кроватью Рубена и сказал:

— Он преставился.

Мак кивнул. Он оторвал взгляд от тела, приобретшего грифельно-серый оттенок. Лицо Рубена было спокойным, как будто он просто спал, и в каком-то смысле это казалось Маку милосердием.

Доктора Джейкобсона вызывали из Лондона в субботу утром, и он находился подле больного все последние дни, ставшие для всего поместья тяжким испытанием. Доктор и Мак проводили часы у постели больного, наблюдая за медленным приближением его смерти. Ничего нельзя было сделать. ДеКей старший так и не очнулся от своего обморока, охватившего его после пожара. Он не мог ни есть, ни пить, а попытки доктора Джейкобсона влить воду через воронку ему в горло приводили только к конвульсиям и вытеканию воды наружу.

В понедельник вечером, когда они сидели в комнате больного и прислушивались к его неглубокому дыханию, доктор открыл свой чемоданчик и достал маленькую бутылочку, наполненную мутной белой жидкостью.

— Если вам угодно, — начал Джейкобсон, — я несколько раз был свидетелем подобного состояния. Без пищи и воды — особенно без воды — он очень скоро покинет нас. Сейчас, говоря это… я просто хочу дать вам понять, что я видел пациентов, которые проходили через это испытание мучительно, и для их домочадцев это было настоящим адом без надежды на улучшение. Вы ведь понимаете, что он не поправится?

Надежда, которая теплилась в душе Мака, сморщилась и посерела. Он понял, что никакой помощи ждать не приходится.

— Понимаю, — бесцветно произнес он.

— Я предлагаю вам подумать. — Джейкобсон поднес бутылочку к свету лампы. — Вот эликсир, приготовленный из растительных компонентов, который я — с разрешения скорбящих семей — использовал, чтобы облегчить страдания и больного, и его близких. Немного этого снадобья должно попасть на язык, чтобы в течение часа Небесный сон принял своего путешественника.

— Это яд, — вяло сказал Мак.

— Скорее бегство от всех бед. В моем опыте работы с такими случаями я видел, как тело начинало выгибаться и корчиться… и, полагаю, это не та картина, которую хочется запечатлеть о своем близком человеке в памяти. Честно говоря, я не знаю, как долго протянет Рубен, прежде чем… — Он замолчал и не стал доводить мысль до конца. — В любом случае, я оставляю выбор за вами.

— Выбор за мной, — повторил Мак. Он протянул руку и положил ее на лоб Рубена. Его тело уже казалось легким и холодным, от него веяло открытой могилой. — Нет, — решил он после минутного размышления. — Не сейчас. Я… не хочу в будущем мучиться совестью за то, что принял такое решение.

— Конечно. Как пожелаете. — Джейкобсон убрал бутылочку. — Это всего лишь один из вариантов, и я счел своим долгом рассказать вам о нем.

После еще двух мучительных дней Рубен ДеКей испустил дух: посеревшее тело задрожало и издало звук, похожий на бессильный вздох. Тогда все и закончилось.

Он был похоронен рядом с могилой Эстель, прямо в центре тренировочной трассы, где они провели множество счастливых часов, наблюдая за лошадьми. Мак отправил гонца к Ричарду Герральду с просьбой найти любые доказательства, которые помогут назвать имя монстра, совершившего это злодеяние. Хотя имя было ему прекрасно известно, ему все еще требовались доказательства, которые он сможет предоставить суду.

Мак ждал.

Текли дни, и его мир менялся. Гоночный сезон продолжался, и Паудеркег стал обладателем большинства трофеев и наград, разыгранных по итогам сезона в сентябре.

Мак отклонял приглашения на вечеринки, танцы и ужины. Он оставался в доме, рассеянно занимался делами и не желал никого видеть. Он ел в одиночестве, а Харди часто заставал его смотрящим в камин, будто в состоянии транса.

Внутренне Мак тоже менялся. Радость его жизни попросту исчезла, и как ни пытался он вернуться в страну живых, у него это не получалась, потому что большая часть его души умерла, и он впал в такое же отчаяние и гнев после смерти лошадей и своего отца, в каком пребывал Немезида после смерти своего любимого наездника и тренера Эндрю Гленнона.

Но Немезида попросту не мог понять, что случилось с Эндрю, а Мак в отличие от него прекрасно знал, кто сжег конюшню, убил Рубена и разрушил все. День за днем, неделя за неделей, час за часом он пребывал в кошмаре, снова и снова проживая ужас той ночи. Единственное, что могло его удовлетворить, это такая же мучительная смерть «джентльмена» Джайлза Бакнера от руки последнего оставшегося в живых ДеКея.

Как можно было позволить такому черному злу разгуливать по земле? А вдруг в следующем сезоне Бакнер задумает сжечь кого-нибудь еще? Видя, какого успеха добился этот монстр, не выползут ли другие такие же чудища из своего укрытия, жаждая осквернить мир еще больше?

Он мог бы повторить свое злодеяние, — думал Мак. — Да. Определенно, мог бы. И я мог бы кое-что сделать во имя всех оставшихся в целости конюшен… во имя всех лошадей, которых Бакнер еще не посмел уничтожить. Но… нет. Пока нет. Нужно дать Ричарду Герральду поработать.

Наступил март. Мак стал настоящим отшельником, уволив Харди и других работников. Конюшни ДеКеев все еще лежали в руинах, тренировочная трасса заросла, а в поместье не осталось даже коз. Одним из унылых мартовских дней Мак получил послание от агентства «Герральд».

В нем Ричард писал, что он, наконец, нашел кое-кого, кто мог бы дать показания о причастности Бакнера к поджогу. Некто по имени Силки Соул. Этот человек был обычным преступником, имевшим дело с «Тремя Углами». За определенную плату он был готов выболтать то, что слышал, но он требовал, чтобы его вывезли из Лондона, как только информация будет записана с его слов. Увы… за день до того, как Соул и Герральд должны были встретиться, осведомитель был убит выстрелом в голову средь бела дня, когда пил эль в таверне «Кривой сучок» в Уайтчепеле, а все свидетели убийства внезапно «оглохли», «ослепли» и «чересчур захмелели».

В результате, как писал Герральд в своем сообщении, будет очень трудно (если не невозможно) связать Бакнера с поджогом конюшни ДеКеев, поскольку «Три Угла» пронюхали о расследовании, и теперь каждый, кто посмеет открыть рот, быстро обнаружит себя в гробу, если ему вообще посчастливится иметь гроб.

Мак в ответном сообщении поблагодарил Герральда за работу и пообещал выплатить ему причитающийся гонорар.

В ту же ночь, сидя перед камином, пока злой ветер бушевал по дому и раздувал угли мрачных воспоминаний, Маккавей ДеКей решил, что возьмет правосудие в свои руки и убьет «джентльмена» Джайлза Бакнера.

Пришло время продать бизнес, так как у ДеКея больше не было к нему страсти.

Март расцвел, за ним пришел апрель, который неспешно перешел в май. Адвокат по недвижимости завершил сделку, и компания по производству свечей и ламп стала семейной историей. Однажды в середине мая, когда протрубили трубы и флаги развились над полем скаковых лошадей где-то в другой части страны, хозяин поместья ДеКей после долгой прогулки и часа, проведенного в компании бутылки портвейна, принял решение, что поместье также нужно продать. Требовалось купить участок земли на лондонском кладбище и перенести туда останки своих матери и отца вместе с их мемориальными камнями. Что касается ямы, где были зарыты остальные кости… она давно заросла и покрылась сорняками. Если кто-то, кто купит это поместье, однажды увидит здесь призрачных лошадей, скачущих по тренировочной трассе, он, наверняка, подумает, что лошадям здесь были рады больше, чем людям.

Так тому и быть.

В первых числах июня Мак приобрел небольшой дом на юге Лондона, примерно в часе езды от поместья «Титан Партнершип». Через три дня после того, как он поселился в Лондоне, он отнес отцовскую коробку с пистолетами оружейнику и спросил, что можно сделать, чтобы они стали более смертоносными.

— Более смертоносными, сэр? Я… не понимаю, — сказал оружейник.

— Одного выстрела из каждого пистолета недостаточно. Если оснастить их вторыми стволами, можно ли заставить их стрелять двумя пулями сразу?

— Ох… что ж… нет, сэр, эти пистолеты — нет. Они просто прекрасны. Дайте подумать… у меня есть несколько пистолетов, которые будут работать, как вы сказали.

— Я хочу воспользоваться этими, — отрезал Мак. — И только этими. Что вы можете мне предложить?

Оружейник, не торопясь, осматривал пистолеты. Наконец он сказал:

— Подпружиненные штыки.

— Прошу прощения?

— Я могу закрепить подпружиненные штыки под стволами. Они будут утоплены в металлические оболочки. Уверен, я смогу поработать с этими спусковыми крючками. Половинное натяжение — и пружина будет отпущена, штык выдвинется примерно на четыре дюйма и станет острым, как кинжал. Следующее нажатие запустит пулю. Я сделал такие же пистолеты в прошлом году для члена парламента, который почувствовал, что в свете повышения налогов ему грозит опасность.

— Сделайте это, — сказал Мак с непроницаемым лицом и напряженными губами. — Чем быстрее, тем лучше.

В карете, возвращаясь в свой новый дом, которому, судя по всему, была уготована судьба стать таким же мрачным, как и предыдущий, Мак смотрел в окно на городскую жизнь. Он задумался, как она мелка и глупа: все эти люди, которых он видел в окно, понятия не имели о коварной трясине, лежащей у самых их ног. В своих ничтожных хлопотах они не понимали, что могут запросто угодить в нее. Торговец цветами, предлагающий свои товары прохожим… ребенок, идущий за руку с матерью и отцом… все эти люди живут в иллюзии безопасности. А тем временем реальный мир был подобен рою прожорливых жуков, с безжалостностью пережевывающих структуры общества, которое легко может быть низвергнуто в яму отчаяния.

Мак подумал о том, какими глупыми были вечера и балы, что устраивались в поместьях хозяев призовых лошадей, и удивился тому, какое значение он сам прежде придавал этим событиям. Скучные улыбающиеся лица… бессмысленные светские беседы… фальшивый смех, поднимавшийся из болота зависти… Мак хотел, чтобы все эти самозванцы чувствовали себя такими же раздавленными, как и он, но при этом, подобно ему, не могли пролить ни слезинки из высохших глаз.

Единственное, что имело для него сейчас значение — разум крутился вокруг этой мысли денно и нощно, утопая в серой меланхолии утра — это смерть монстра, который уничтожил его отца. Эта мысль отнимала у него аппетит и сон: с июня Маккавей ДеКей сильно похудел, лицо осунулось, глаза запали. Движения были резкими от сдерживаемой ярости, которая сидела в нем, как пружина в пистолете, готовая выпустить смертоносные штыковые клинки.

Через две недели — после того, как прибыли улучшенные пистолеты — он переоделся, сделавшись похожим на обычного рабочего, надел широкополую шляпу, купленную у торговца, продающего одежду мертвецов, и отправился в поместье «Титан Партнершип» на арендованной лошади. Пистолеты покоились в его седельной сумке.

Он добрался до поместья после десяти часов утра и нашел позицию на лесистом склоне, где смог спрятать лошадь и скрыться сам, чтобы осмотреть местность через подзорную трубу на расстоянии около полумили.

Скульптурных изгородей здесь не было, но рядом с особняком был разбит большой сад. Конюшни сразу за домом были выкрашены в коричневый цвет. Дальше на тренировочной трассе работали лошади, а справа еще несколько паслись на холмистом пастбище. Мак лежал на животе среди листвы и медленно водил туда-сюда подзорной трубой. Особняк стоял на небольшом склоне в конце извилистой дорожки длиной около четверти мили. Стекла в окнах поблескивали в лучах утреннего солнца. Мак наблюдал за несколькими мужчинами — работниками конюшни, — которые были заняты своими делами. Не было никаких признаков Джайлза Бакнера, возможно, его даже не было дома.

Мак отложил подзорную трубу и обдумал ситуацию. Он приготовился к убийству без плана, а реальность вновь всколыхнула его кипящую ярость. Только теперь он злился в основном на самого себя. Что ему делать? Постучать в дверь, воткнуть штык-нож в горло домоправителя, который наверняка откроет дверь, и бесчинствовать по дому в поисках монстра, которого, возможно, даже там нет? А даже если бы Бакнер и был там, при нем наверняка были телохранители — без сомнения, вооруженные. Двух пуль, скорее всего, будет недостаточно. Если Мака поймают живым, его наверняка будут пытать, прежде чем убьют. Сложно вообразить, что с ним могут сделать в этом логове зла.

Что же делать?

Должен быть какой-то иной способ поставить Бакнера на колени, не пустив пулю в голову этого монстра.

Мак вернулся к подзорной трубе. Он наблюдал за лошадьми, которых обрабатывали на тренировочной трассе. Один из них — большой, сильный конь, летящий, как ветер, — должно быть, Паудеркег. Мак размышлял о том, что мог бы убить лошадь, но… Нет, нет, он терпеть не мог причинять вред животным, об этом не могло быть и речи.

Что же тогда?

Вдруг какое-то движение привлекло его внимание.

Он повернул трубу в сторону сада.

Там среди красных, фиолетовых, желтых и розовых цветов прогуливались две фигуры. Одна принадлежала пожилой женщине в светло-голубом платье, а вторая — молодой девушке в сиреневом. На обеих были солнцезащитные шляпки, соответствующие цветам нарядов. Первая, возможно, жена? Или гувернантка? Мак решил, что девушке, должно быть, около четырнадцати, судя по ее росту и хрупкому сложению, хотя отсюда ее черты было не разглядеть. Мак наблюдал за тем, как они прогуливались по саду, разговаривая друг с другом и время от времени останавливались, чтобы полюбоваться летними красками. Затем они прошли в зону, затененную бело-зеленым навесом, где устроились на деревянных скамьях. Пожилая женщина, похоже, занялась вышиванием, которое извлекла из маленькой коричневой сумочки, а девочка открыла книгу и погрузилась в чтение.

Так…

Это, должно быть, дочь. Наша Дженнифер, как назвал ее Бакнер. Неторопливо прогуливается по саду и читает книгу?

Так…

Мысль поразила его так внезапно, что у него перехватило дыхание.

Что, если он сможет заполучить эту девушку? Что, если он сможет увезти ее из дома… подальше от Бакнера… и где-то удерживать ее? Что, если ценой за ее возвращение станет подпись Бакнера на признании о поджоге и убийстве и передача бумаг Ричарду Герральду?

Можно ли это сделать?

Ему нужно было подумать об этом. Бакнеру, скорее всего, будет плевать, если похитить его жену. Он, вероятно, и так уже спланировал ее гибель… но дочь? То, как он встрепенулся, как петух, когда Мак упомянул девушку в разговоре, говорило само за себя. Вероятно, она была его слабостью. И если б он решил, что с Дженнифер может что-то случиться, он подписал бы любое признание, лишь бы ее не начали возвращать домой по частям.

Если б Мак смог каким-то образом сделать это и передать Герральду признание Бакнера, закон мог бы вмешаться и заставить Бакнера заплатить за его злодеяния. Но это означало бы объявление войны двум другим членам синдиката «Три Угла», не так ли? Потому что они наверняка захотят отомстить и Маку, и Герральду. Даже если все пройдет гладко… Особенно, если все пройдет гладко.

Еще некоторое время Мак лежал на животе, продолжая наблюдать в подзорную трубу.

Да. Ему нужно было обдумать все и сформулировать план. Как проникнуть во вражескую крепость, как подобраться достаточно близко к девушке… все детали, о которых нужно было позаботиться, прежде чем приступить к реализации плана.

Он сложил трубу, чтобы на нее не попал неосторожный солнечный отблеск и не выдал присутствие шпиона. Сев на лошадь, Мак проехал милю, прежде чем свернуть на дорогу, ведущую в Лондон.

Ночью ему приснился сон о том, как он приближается к Немезиде в его стойле, предлагает коню яблоко, тот принимает его и хрустит им с аппетитом. Когда Мак во сне обернулся, перед ним стоял Рубен, говорил что-то неразборчивое и указывал куда-то наверх. Посмотрев в указанном направлении Мак увидел, как все чернеет от огня, и на этом призрачная экскурсия была завершена.

В ту ночь он сильно напился. Собственная идея отмщения показалась ему невозможной.

Придя в себя, Мак принял решение составить детальный план, потому что он знал: его отец и погибший Немезида хотели бы этого. И лишь руками Маккавея ДеКея это могло осуществиться.

Мак начал регулярно выезжать на свой наблюдательный пункт в лесу, откуда открывался вид на особняк Бакнера. Частенько он проводил ночь на спальнике и усердно наблюдал, делая множество важных наблюдений. Три раза в неделю на дилижансе приезжал мужчина с сумкой, а иногда со стопкой книг, и тогда Дженнифер выходила ему навстречу, а позже провожала до дилижанса после нескольких часов визита. Мак догадался, что это был учитель — ведь Бакнер не позволял девочке посещать частную школу (возможно, опасаясь возмездия со стороны своих врагов).

Более важным было другое наблюдение, сделанное спустя два месяца: каждую вторую субботу утром около восьми часов Дженнифер и ее мать садились в карету, которую привозили из каретного амбара слева от особняка. К ним присоединялся мужчина, в котором Мак узнал одного из телохранителей, посетивших особняк ДеКеев. Карета трогалась с места, за ней на расстоянии примерно тридцати ярдов следовал еще один телохранитель верхом на лошади.

Мак отрастил бороду и усы, которые изменили его лицо до неузнаваемости, и однажды в субботу последовал за процессией, вскоре обнаружив, что целью был поход по магазинам в Лондоне. Бакнер явно согласился на это после давления со стороны жены. В любом случае, кроме прогулок в саду и редких выходов на пастбище верхом на одной из рабочих лошадей, Дженнифер — дорогая милая Дженни — почти не появлялась на людях.

Но походы по магазинам... На этом стоило остановиться, не так ли?

Мак мало ел и почти не спал, все его мысли занимали детали плана. Какая-то часть его души умоляла прекратить все это, свернуть с грешного пути, но это был лишь слабый шепот, заглушаемый голосом ярости. Мак знал свою цель: отомстить за злодеяния Джайлса Бакнера и с удовлетворением наблюдать, как этого дьявола повесят. Только так Мак мог обрести покой в этом мире.

Его борода стала густой и неопрятной, а волосы он стриг только на макушке. Его лицо было изборождено морщинами голода, глаза ввалились, бледность делала его похожим на полуночного бродягу. И он действительно бродил, переходя от одной непристойной мрачно-темной таверны в доках к другой, предлагая бармену монету и спрашивая:

— Ты знаешь двух мужчин, которые сделают для меня одну работу?

После того, как его подстерегла пара воришек на Тамблдаун-Стрит, и он пострадал от ограбления и удара по ребрам, из-за которого несколько дней кашлял кровью, Мак стал носить один из своих пистолетов в матерчатой сумке на плече. Дважды ему пришлось использовать его, чтобы спасти свою шкуру.

Но он не уставал вызнавать то, что ему было нужно, и в конце октября на его запрос о двух мужчинах, нужных для одной работенки откликнулись в таверне «Звонарь». Трактирщик ответил приглушенным заинтересованным голосом:

— А зачем они тебе нужны?

— Тебе и впрямь нужно это знать?

Трактирщик хмыкнул и почесал плешивую макушку. Он указал на дверь в задней части таверны.

— Сегодня вечером у нас будут гонки. Спроси Траутов и скажи, что любишь грязь в своем супе.

— Грязь в моем супе?

— Просто скажи им. Они все поймут.

Когда Мак появился в дверях, никто не удостоил его вниманием, так как в прокуренной шумной комнате дюжина мужчин была вовлечена в то, чтобы перекричать друг друга, наблюдая за продвижением шести жирных крыс по деревянным корытам к награде из куска заплесневелого сыра.

Оказалось, что некоторые из этих сомнительных импресарио привезли с собой своих собственных чемпионов в проволочных клетках. Грызуны метались, словно сумасшедшие, будто их доводил до исступления запах сыра или немытой человеческой плоти.

Когда очередной забег был завершен — вызвав у одних возгласы «Ура!», а у других выкрики проклятий, — Мак вышел вперед и громко сказал:

— Я ищу Траутов.

Никто не обратил на его выкрик внимания, поскольку руки в кожаных перчатках направили следующую стаю крыс к победе.

— Я люблю грязь в своем супе, — сказал Мак, и сразу же две морды с длинными клювами, обрамленные грязными прядями волос, повернулись к нему.

— Погодь минутку, — сказал один из них с монетами в руке и оскаленными зубами — Мы должны закончить тут одно дельце.

Говоривший с ним Траут скорчил гримасу и изрыгнул множество проклятий в конце забега. Второй же оставался молчаливым, как могила. Когда забег был завершен, Трауты отошли в сторону и первый махнул ему на один из столиков.

— Ну давай побалакаем, — начал первый, как только они сели. — Че за работенка?

Мак оценил этих двоих, прежде чем начать. Оба были пьяны от горького ликера, лица были рябыми, глаза крапчатыми. Но у того, который вел беседу, в глазах горела искорка интеллекта, в то время как у второго было пустое выражение лица с оттопыренной нижней губой, с которой свисала нить слюны.

Могли ли эти двое справиться с «работенкой»? Это казалось невероятным, но Маку было больше не на что надеяться.

— Я Ник, — сказал говоривший, вероятно, решив, что Мак медлит из-за отсутствия джентльменского приветствия. — Это Донни. А тебя как звать?

— Неме… — Имя почти сорвалось с губ Мака, но он вовремя остановил себя и исправился: — Неммингс.

— Все путем, Неммингс. Давай послушаем, че там у тебя.

— Есть одна девушка, которую я хочу…

— Мы не убиваем ни за какие коврижки. Сколько ты предлагаешь?

— Выслушайте меня, — сказал Мак. — Есть молодая девушка, которую я хочу… — Какое слово будет понятнее этим двоим? — Похитить, — продолжил он. — Забрать из отчего дома и держать в безопасном месте, пока не потребуется ее освободить.

— Зачем?

Мак достал из кармана мешочек с монетами, который захватил с собой. Он развязал кожаный шнурок и высыпал деньги на стол. Глаза Ника заблестели, а выражение лица Донни так и осталось мертвым, хотя он и обратил внимание на рассыпанное перед ним сокровище.

— У меня есть план, — сказал Мак. — Вам интересна работа?

— Что за деваха? Она тебе кто?

— Это имеет значение?

Ник посмотрел на Донни, который беззастенчиво продолжал пялиться на деньги.

— Да, в общем-то, без разницы. Это все, что ты предлагаешь?

— Получите в два раза больше, когда работа будет выполнена.

Ник кивнул, облизнув нижнюю губу.

— Тогда нам интересно, — сказал он.

На том и порешили.

Глава сороковая

Маккавей ДеКей сложил подзорную трубу. Он спустился через лес с возвышенности, на которой стоял, и на краю дороги объявил Нику Трауту:

— Они приближаются.

Это была холодная и ветреная ноябрьская суббота, небо затягивали грифельно-серые тучи. Самое подходящее время, чтобы совершить задуманное. Карета с женой и дочерью Джайлза Бакнера находилась примерно в четверти мили от них, и, когда она свернет за поворот, который Мак выбрал для нападения, телега с сеном и две лошади, преградят дорогу. Конечно, внутри должен быть один телохранитель, а другой будет следовать за экипажем верхом. Возможно, и кучер был не простым возницей, а крутым парнем на службе Бакнера. И все же Мак собирался рискнуть: кости были брошены, ставки сделаны.

Ник свистнул Донни, который прятался в зарослях на другой стороне дороги, но не получил свистка в ответ.

— Он готов? — спросил Мак, чувствуя, как нарастает нервозность.

— Не дрейфь, — скупо отозвался Ник.

У Мака в руке был пистолет, братья Траут также были вооружены.

— Не стреляй ни в кого без надобности, — приказал Мак. — Тебе ясно?

— Если кто-то начнет палить в меня, я выстрелю в ответ, — ответил Ник. — Мы не убиваем просто так, но если это самооборона… — Он коварно улыбнулся. — Деньги не стоят того, чтобы валяться в ебучей могиле.

— Нажимай на спусковой крючок, только если понадобится. Если все пройдет гладко, никто и не вытащит пистолет.

В ответ на это Ник дерзко рассмеялся.

— А ты не дурак помечтать, да? — сказал он. — Разве ты не знаешь, что ничто никогда не проходит гладко?

Учтя замечание Ника, Мак поднял воротник своего темно-коричневого пальто и приподнял черную бандану, которая закрывала нижнюю половину его лица. Шерстяная шапочка прикрывала бритую голову. Ник тоже приподнял бандану — красную, как рана. Мак был в ужасе, когда впервые увидел ее цвет при встрече с Ником и Донни, когда он арендовал телегу с сеном.

Они стали ждать.

Мак дрожал от напряжения, но был полон решимости отомстить. Ник внешне был спокоен, хотя его палец то и дело касался ствола пистолета. Донни оставался безмолвным и находился где-то поодаль.

Когда они услышали, как кучер экипажа кричит «Тпру!» своим лошадям, Мак и Ник вышли из своего укрытия… и все сразу пошло наперекосяк.

— Разбойники! — закричал кучер, тут же выхватив из-под сиденья пистолет. Прежде чем он успел выстрелить, пуля Донни пробила ему в грудь: молчаливый Траут в зеленой бандане вышел на дорогу прямо рядом с экипажем. Кучер растянулся на земле с криком, зажимая рану обеими руками.

Телохранитель верхом на лошади помчался вперед, выхватив пистолет и подняв его вверх. Ник выстрелил, и пуля, должно быть, попала в лошадь, судя по тому, что животное издало пронзительный крик боли, встало на дыбы и сбросило всадника, который приземлился, и его шея отвратительно хрустнула. Серая треуголка телохранителя закружилась в воздухе, словно заблудившийся лист на ветру.

Пока Трауты перезаряжали свои пистолеты, Мак застыл. В одном из окон кареты показалось мужское лицо, а рядом с ним замаячил пистолет. Пуля просвистела мимо правого уха Мака, затем Ник выстрелил в карету, выбив осколок дерева из края окна, откуда только что показался телохранитель.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — раздался внезапный мужской крик из кареты.

— Брат Донни усмирил этого ублюдка, — самодовольно сказал Ник. — Пойдем, Неммингс, посмотрим на наш приз.

Последовав за Ником, Мак убедился, что молчаливый Траут взял ситуацию под контроль. Он распахнул дверь с задней стороны кареты и стоял, направив пистолет на мужчину, которого Мак вспомнил: он приходил вместе с Бакнером во время визита в поместье ДеКеев. Напротив него, прижавшись друг к другу, сидели пожилая женщина и молодая девушка, за которыми Мак часто наблюдал за последние месяцы. Но теперь, когда он видел их так близко и такими напуганными, он почувствовал, как ярость, подталкивавшая его к похищению, начала съеживаться.

Эта девочка… она была так молода. Ей было не больше четырнадцати. Даже с перекошенным от шока лицом она была очень хорошенькой: светло-каштановые волосы ниспадали на плечи, глаза были на тон или два светлее, высокие скулы выглядели аристократично, нос имел плавный изгиб, а правильный ротик напоминал идеальный лук купидона. Очевидно, внешне она взяла много от матери, а не от отвратительного негодяя, мнящего себя титаном. Девочка куталась в бирюзовое пальто с норковым воротником, на голове сидела норковая шапочка, украшенная голубой лентой. Мать и дочь цеплялись друг за друга, пока так называемый телохранитель ежился на противоположном сиденье, а его разряженный пистолет валялся на земле рядом с Донни.

— Здравствуй, Дженнифер, — услышал Мак свой собственный голос. Он звучал резко и казался чужим.

Девочка — боже, еще совсем ребенок! — вздрогнула. Ее огромные перепуганные глаза уставились на пистолет в руке Мака. Он опустил его.

— Забираем ее, — рявкнул Ник. — Сейчас или никогда.

Дженнифер пролепетала:

— Пожалуйста, сэр… пожалуйста, сэр…

— У нас есть деньги. — Мать отпустила дочь, чтобы положить руку на кожаный ридикюль, висевший у нее на боку. — Забирайте все.

— Пожалуйста, сэр, — снова пробормотала Дженнифер, обращаясь к Маку.

Донни потянулся и забрал ридикюль.

— Теперь деваху, — оскалился Ник. Он помахал пистолетом из стороны в сторону. — Поднимай-ка попку, деточка.

Мать внезапно поняла, в чем дело. Она снова вцепилась в свою дочь, ее глаза вспыхнули яростью, и она вздернула свой изящный подбородок.

— Вы с ума сошли?! Забирайте деньги и оставьте нас в покое!

— Не делайте нам больно… — пролепетала Дженнифер и заплакала. — Мама, они сделают нам больно?

— Нет. Они собираются забрать деньги и оставить нас в покое!

— Что скажешь, друг? — подтолкнул Ник. — Мы должны убраться с этой гребаной дороги!

В одно ужасное мгновение Мак понял, что это неправильно. Какую бы ненависть он ни питал к Джайлзу Бакнеру, похищение этого невинного ребенка не было способом смягчить ее. Стоило подумать об этом, как ненависть скрутила узлом его внутренности и впилась в них, словно ядовитая змея.

— Трусы! — выплюнула мать. — Отбросы общества! Не сомневайтесь, мой муж заставит вас поплатиться за это!

Ее рука взметнулась вверх, схватила бандану, скрывающую лицо Мака, и сорвала ее.

В панике Мак потянулся, чтобы ухватиться за ткань, но поднял руку с пистолетом. Легкое давление на спусковой крючок активировало клинок, который выстрелил из своего углубления и проткнул женщине горло. Она откинула голову назад, захлебываясь, и Мак не смог отрегулировать давление на спусковой крючок, что привело к выстрелу. Пуля пробила затылок женщины, ее мозги разлетелись по стене кареты. Из окон повалил дым.

Мак вскрикнул от ужаса. Дженнифер уставилась на него с отсутствующим выражением лица. По щекам ее матери текла кровь. Словно в замедленном течении времени девочка повернулась, уставилась на обломки черепа матери… издала тихий всхлип… стон… хныканье… всхлип. Ее рука потянулась, чтобы коснуться мокрых волос мертвой женщины.

— О, боже, только глянь на это, — сказал Ник, наблюдая за этим лепестком, дрейфующим на ветру. В следующее мгновение он переключил свое внимание на съежившегося на сиденье телохранителя.

— Я не люблю, когда в меня стреляют, — буркнул он и ударил стволом пистолета по переносице мужчины. Кровь хлынула из разбитого лица, и мужчина — без признака прежней суровости — сполз с сиденья, рыдая, как сломленный мальчишка.

— Готово, — объявил Ник.

Донни выволок Дженнифер из кареты, как мешок с грязным бельем. Когда она пошатнулась и упала, он поволок ее за руку к повозке с сеном.

— Что ж, — сказал Ник, покачав головой. — Пора кончать здесь.

«Пора кончать» означало использовать топор, который они принесли, чтобы разнести колеса кареты в щепки. Когда дело было сделано, Ник схватил «мистера Неммингса» за воротник пальто и потащил его к телеге, потому что Мак внезапно застыл и обмочил свои штаны.

Донни тем временем связал Дженнифер запястья и лодыжки, затолкав ей в рот кляп и накрыв ее сеном, прежде чем влезть в повозку. Каким-то образом Мак оказался вместе с Ником на месте кучера. Команда «вперед!» была произнесена, упряжка тронулась рысью под ударом кнута, и разбойники покинули место происшествия, отправившись в путь к Лондону. Если лошади смогут поддерживать темп, дорога не займет и часа.

— План прежний? — спросил Ник, когда повозка покатила дальше. От «мистера Неммингса» ответа не последовало, и Ник ткнул его в ребра. — Ау! План прежний? Засунем эту шлюшку в безопасное место и приставим к ней охрану, а через три ночи встретимся в «Звонаре»? — И снова ответа не последовало, хотя на этот раз Ник воспринял молчание как согласие. — Пойдет. Оставляем такой план.

Мак перегнулся через борт повозки, и его вырвало. Резким движением он вышвырнул пистолет так далеко в поле, как только позволяли его ослабевшие мышцы непослушных рук.

— Я думал, у тебя кишка тонка, Неммингс, — подначил Ник.

— Что? — выдохнул Мак. — О чем ты?

— Об убийстве, — ответил Ник. — А теперь я верю, что ты прирожденный убийца.

Он рассмеялся так, как будто эта беседа была для него лучшим развлечением на свете.

***

Темно. Снова темно. Опять темно.

Именно так Мак отмерял ход времени. Заснуть было невозможно. Стоило закрыть глаза, как в ушах начинал звучать голос девушки, который умолял: Пожалуйста, сэр… пожалуйста, сэр… А дальше перед ним воскресала ужасающая сцена насилия.

В три, четыре и пять часов утра он расхаживал взад-вперед по комнате со слабым огнем в очаге, мысли метались и путались, и он никак не мог найти выход из этого кошмара.

Выхода не было.

Он был убийцей. Что толку теперь от первоначального плана? Признание Бакнера теперь было бесполезно. Все было бесполезно. Разрушено. Опустошено. Потеряно. Мак вдруг обнаружил, что безудержно рыдает, а в следующий миг швыряет мебель, проклинает Бога и размышляет о самоубийстве.

Однако… в короткий промежуток времени, когда уснуть все же удалось, ему приснился сон, в котором Немезида принял у него яблоко. Это должно было что-то значить. Возможно, часть отгадки крылась в том, что для выполнения этого плана Мак взял имя «Неммингс»? Возможно, он разделял ярость, которую Немезида проявлял после смерти Эндрю Гленнона? И, возможно, несмотря на свершенное злодеяние, он сможет начать все с чистого листа? Ибо он увидел в своем сне Немезиду — этого благородного коня, впервые стреноженного обстоятельствами, не зависящими от него. То, что он принял яблоко, можно было смело назвать… надеждой.

Мак принял решение. Он вернет Дженни Бакнер отцу и сбежит в колонии. Если во время путешествия его охватит горе, и он выбросится за борт, так тому и быть, но на данный момент это стало его новым планом.

На третью ночь он закутался в свой серый плащ, надел шапку коричневого цвета и под холодным дождем направился к «Звонарю», где ожидал встретиться с Ником Траутом. Он заплатит братьям причитающуюся сумму, добавит каждому дополнительно по пять фунтов, чтобы они помогли ему вернуть Дженни домой, и на этом все закончится.

Но в ту ночь Трауты не показались в таверне.

Ни на следующую… ни через одну… ни через две.

— Мне нужно узнать, где живут братья Траут, — с отчаяньем в голосе сказал Мак трактирщику, который недавно указал ему на зал с крысиными бегами.

— Братья Траут? Понятия не имею, где они прячутся. Вы могли бы поспрашивать здешний народ, но эти парни вряд ли настроены на светские визиты.

— Вы видели их в последние дни? Они объявлялись?

— Ни шкуры, ни волоска с них не видел, — ответил трактирщик. — Слушайте… что бы между вами ни произошло, я не хочу иметь к этому никакого отношения. Сейчас… купите себе выпивку и пирог с почками, отдохните перед камином или займитесь своими делами где-нибудь в другом месте. Слышите меня?

Мак услышал, но все равно продолжать бродить по таверне и окрестностям ночью, а иногда и днем. Ему пришла в голову идея нанять Ричарда Герральда, чтобы найти эту парочку, но он отбросил ее, потому что в своем расследовании решатель проблем может обнаружить связь между ними и инцидентом на дороге, о котором обязан будет сообщить в полицию. Мак знал, что ни одна лондонская газета пока не упоминала о похищении и убийстве, а это означало, что либо Бакнер собирается совершить собственное жестокое правосудие, либо он ждет письма с требованием выкупа.

Много дней, прогуливаясь вдоль Темзы, Мак размышлял о том, чтобы утопиться. Проходя мимо аптеки, вспоминал о пузырьке, который предлагал ему доктор Джейкобсон, чтобы избавить Рубена от страданий. Мог ли Мак раздобыть такую бутылку? Это же был простой и безболезненный выход, не так ли?

Нет… еще нет… Немезида и яблоко… надежда.

Когда после инцидента прошел почти месяц, а Мак превратился в изможденную фигуру, от которой в ужасе отшатывались прохожие на улицах, однажды вечером он зашел в таверну «Звонарь» и увидел Ника Траута, сидящего за столиком в задней части помещения, играющего в кости с тремя другими мужчинами.

— Траут! — выдохнул Мак, добравшись до стола. — Боже мой! Нам нужно поговорить!

— Здоров, мистер Неммингс! Как сам? — непринужденно сказал Ник. — Да, нам бы не помешало перекинуться парой словечек… эй! Минутку! Сейчас мой ход!

Он бросил кости на равнину из потертого зеленого войлока, они отскочили от деревянной подставки и приземлились на меловой квадрат, отмеченный цифрой «7». На костях выпало шесть в сумме, значение нельзя было разделить на выпавшую клетку, так что Ник нахмурился.

— А ты хреновый талисман удачи, да? — хмыкнул он.

— Нам нужно поговорить!

— Хорошо, пошли побалакаем. Джентльмены, стерегите мой стул! Я скоро. — Ник взял свою кружку с элем и указал Маку на другой столик в дальнем углу, находящемся в тени лампы.

— Девушка… что с девушкой? Пожалуйста… скажите, что с ней, — лепетал Мак.

Ник сделал глоток.

— Угомонись, тебе нужно выпить. А может, и не только. Ты когда жрал-то последний раз? Остерегайся ворон, они падкие на скелеты.

— Девушка, — повторил Мак, вложив в свой голос остатки сил. — Что с ней?

— Интересный вопросик, не правда ли? — проскрипел Ник. — Видишь ли, мы с Донни начали думать. После того, как мы все провернули, мы начали спрашивать себя, че это баба со своей мелкой шлюшкой ехала в карете с такой охраной? На дороге, конечно, встречаются разбойники, но тут тебе и верзилы с пистолетами, и вооруженный кучер. Они не из того теста, что и мы, а то бы они так быстро яйца-то не втянули. В общем, мы с Донни поняли, что это не простая кража. Нет-нет… один охранник был бы обычным делом, но трое… Смекаешь, к чему клоню?

— Девушка, — сквозь зубы процедил Мак.

— Да-да. Девчонка. После того, как мы сделали свои выводы, мы с Донни решили, что больше не хотим в этом участвовать. Не хотим задницы подпалить, сечешь? После того, как ты еще и ту бабу грохнул, мы пришли к тому, к чему пришли.

— К чему, черт тебя подери?!

— К тому, что мы с Донни продали ее через пару дней после того, как забрали.

Мир будто внезапно перестал вращаться, а лампы в зале показались Маку кроваво-красными. Сердце его дрогнуло и осыпалось черной золой.

— Продали ее? — Мак не узнал собственный голос. Он звучал… призрачно… даже дьявольски.

— И по хорошей цене, — кивнул Ник. Он сделал еще один глоток, и Мак едва удержался от того, чтобы затолкать кружку ему в горло. — Ну, больше в ее состоянии нам бы за нее никто не предложил, — исправился Траут, что только усилило ужас и ярость Мака. — Донни первым делом оседлал эту молодую кобылку. А потом… ну, скажем так, он любит слегка потрепать своих шлюх. Это приводит его в восторг. Только в эти моменты он и разговаривает. Выкрикивает какой-нибудь стих из Библии или типа того.

— Безумие, — прохрипел Мак. — Вы оба… боже, вы сумасшедшие!

— Как бы не так, — усмехнулся Ник. — Мы просто любим поиграть.

Мак обеими руками вцепился в стол. Он знал, что, если освободить хотя бы одну руку, прирожденный убийца убьет снова, и на этот раз ему это понравится.

— Короче, мы сбагрили эту девку хозяйке лучшего заведения в городе. «Кошачий домик» называется. Им заведует мамочка Дарра Мажестик, это в конце Лаймволк-Стрит. Там богатый выбор девочек, если ты не в курсе.

Мак был в курсе. Лаймволк-Стрит находилась в четырех кварталах к северу от его дома.

— Ты хочешь сказать… ты продал ребенка… для проституции?

— О, это была хорошая сделка. Мизз Мажестик смыслит в торговле молодыми кобылками и жеребцами. Она посмотрела на нашу девчушку и сказала, что она не только потрепанная, но и старовата уже для профессии. Ее клиенты любят девочек помоложе. Ей осталось отработать пару-тройку годков, до того, как ее отправят на свалку. — Ник ухмыльнулся и постучал себя по виску. — Но я был умнее мисс Мажестик, о, да. Заставил Донни спустить штаны и показать даме, что ворвалось в эту девку. Это спасло положение.

Мак не шевелился и не издавал ни звука. Он лишь с презрением смотрел на лицо злодея, которого видел перед собой, а тот продолжал ухмыляться, как демон.

— Теперь что касается прибыли, — продолжал Ник. — Мы с Донни решили, что больше никогда тебя не увидим, да мы и не особо этого хотели. Так что оставь себе остаток суммы, что ты нам должен, а мы оставим себе те деньги, которые получили от леди. Все по-честному. Путём.

Это заявление означало конец разговора.

У Мака оставался последний вопрос.

— Какой адрес?

— 21-22. Дом с зелеными ставнями и дверью. В конце улицы, как я уже сказал. О, ты хочешь удостовериться, как там хорошо? — Ник потянулся, чтобы допить свой эль.

Мак схватил его кружку со стола. Он пристально посмотрел в глаза Нику, пока тот пускал слюни на подбородок, затем он отпустил кружку, бросил напоследок: «Пей, пока не подавишься», и вышел из таверны.

Глава сорок первая

После настойчивого стука в дверь молотком в форме ананаса — распространенного символа гостеприимства на Лаймволк-Стрит — открылась небольшая смотровая щель.

— Да?

Были видны холодные голубые глаза мужчины. Голос был низким и еще более холодным.

В этот пасмурный день шел снег. Завернувшись в теплое пальто и поежившись от холода, Мак сказал:

— Я хочу войти.

— Вы ошиблись домом, сэр. Это частная…

— Я хочу видеть мисс Мажестик.

Мужчина по ту сторону двери немного поколебался, затем снова сказал:

— Сэр, вам дали неправильный…

— Дарра Мажестик, — перебил он. — Мне нужно поговорить с ней. Пожалуйста, позвольте мне войти.

Голубые глаза оставались бесстрастными. Затем смотровая щель тихо закрылась. Мак услышал, как отодвигается задвижка. Дверь открылась. Тепло разлилось вокруг высокого худощавого седовласого мужчины, одетого в темно-синюю униформу с золотыми пуговицами спереди.

— Прошу прощения за мои манеры, сэр, — сказал он вежливым тоном, хотя лицо у него было такое, будто он унюхал кусок протухшего сыра. Он отступил в сторону и жестом пригласил изможденного мужчину с грязной бородой внутрь. В то же время другой джентльмен — заметно моложе, с волосами песочного оттенка и здоровый, как бык, — занял позицию по другую сторону от Мака, когда тот переступил порог.

— Этот джентльмен, — сказал седовласый, наблюдая за гостем, как за больным крабом, — желает видеть хозяйку дома.

— Зачем? — спросил тот, что помоложе.

— У меня есть к ней дело.

— Какого рода?

Мак слабо улыбнулся.

— Личного характера, и я не собираюсь обсуждать это с ее подчиненными. Я думаю, она была бы очень разочарована, если б вы не устроили мне аудиенцию. А еще эта дверь должна быть закрыта. Вы выпускаете тепло на улицу.

Время замерло.

Молодой верзила, чье лицо казалось высеченным из куска камня, кивнул, дверь закрылась, и прозвучала команда:

— Следуйте за мной.

Они прошли вестибюль, отделанный безупречными деревянными панелями, миновали гостиную, где в камине из белого мрамора пылал огонь, белые стены были украшены позолотой, а черная кожаная мебель была явно дорогой и ухоженной. Масляные лампы различных оттенков мерцали тут и там. На стенах висели со вкусом подобранные произведения искусства в позолоченных рамах, а на полке стояло множество книг.

Пока что Мак не видел ничего, что отличало бы этот дом от других богатых особняков, стоявших вдоль этой улицы. Короткий коридор вел мимо изгибавшейся вверх лестницы к задней части помещений и белой двери с золотой ручкой. Крупный провожатый Мака постучал в дверь костяшками пальцев. Мак поднял глаза и увидел надпись, выжженую на деревянном треугольнике: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

— Войдите, — раздался женский голос.

Мужчина приоткрыл дверь на несколько дюймов.

— Кое-кто пришел и желает видеть вас. Говорит, что у него к вам дело.

— Если он ничего не покупает, проводи его.

— Я покупаю! — крикнул Мак бестелесному голосу. — Я хочу купить одну из ваших… леди.

— Конрад, прими во внимание предпочтение этого человека и получи сумму. У меня есть другие дела.

— Я имею в виду выкупить, — настаивал Мак. — Мы можем начать торги с тысячи фунтов.

В комнате воцарилась тишина.

Бледная рука с тонкими длинными пальцами просунулась в щель и толкнула дверь, открывая ее шире. На пороге стояла высокая стройная женщина лет пятидесяти пяти с волевыми чертами лица, одетая в мужской белый костюм с золотым жилетом и галстуком, и светло-синюю блузку. Ее вьющиеся серые волосы были зачесаны назад, открывая острые скулы и внушительную квадратную челюсть. Мака поразили ее глаза под изогнутыми бровями: правый был орехово-карим, в то время как левый был почти темно-желтым.

Волчий глаз, — подумал Мак, но промолчал.

Она оглядела его с ног до головы. Ее лицо, на котором не было и следа обычного женского макияжа, было от природы бледным и в этот момент ничего не выражало, если не считать легкого, едва заметного изгиба нижней губы.

— У вас нет таких денег, — усмехнулась она.

— Позволю себе не согласиться. Меня зовут Маккавей ДеКей. Мой отец Рубен основал и управлял…

— Лампы в гостиной были куплены у этой компании, — перебила она. — А также лампы наверху. — Она слегка склонила голову набок. — Я так понимаю, проводятся какие-то исследования для уменьшения рыбного запаха масла.

— Некоторые проводятся, но, к сожалению, пока нет никакого прогресса. Возможно, вы знаете, что после того, как мой отец скончался два года назад, я продал компанию.

— Да. — Она кивнула, но ее глаза все еще выглядели настороженными. — Она была продана южно-лондонской компании «Олл Брайт», ее представителю Джерому Торину. Он купил ее под моим руководством. — Она позволила себе слабую улыбку, но ее взгляд остался холодным. — Я продолжаю это исследование и могу сказать, что был достигнут небольшой прогресс. Мне всегда нравились красивые лампы, сэр. И, конечно же свет, который можно с их помощью получить. Вы удивлены?

Мак пожал плечами, хотя он и в самом деле был удивлен.

— Компанию же должен был кто-то купить.

— Я сделала лучшее предложение после того, как услышала, что она выставлена на продажу. — Она снова оценила состояние Мака. — И вот ко мне приходите вы. Блудный сын.

— Блудный?

— Вы кажетесь бездомным бродягой, который не мылся пару лет, и чья диета состояла из пары веточек, травы и желудей. Мне нравится качество ваших — моих — ламп. Но какого черта вы здесь делаете?

— Я пришел с той целью, которую озвучил. Я хочу купить одну из ваших леди.

— Не совсем леди. — Теперь глаза бросили ему вызов. — Разве вы не слышали о моей коллекции голубок?

— Слышал.

Дарра Мажестик бросила взгляд на человека-быка.

— Можешь оставить нас, Конрад. Похоже, у нас все-таки есть дела.

Когда дверь закрылась, Дарра Мажестик села за большой белый письменный стол, украшенный спереди картиной с изображением играющих херувимов. Мак занял одно из кресел из воловьей кожи, стоявших перед ним в кабинете, окна которого были завешены тяжелыми шторами винного цвета и освещены цветными лампами, изготовленными его бывшей компанией.

— Итак, рассказывайте.

— Я хочу купить девушку, которую привезли братья Траут. Это было примерно месяц назад.

— Почему ее?

— У меня свои причины.

Неужели желтый глаз слегка сверкнул в свете лампы?

— Этого недостаточно.

— Я предлагаю тысячу фунтов.

— Все еще недостаточно.

— Какова ваша цена?

— А какие у вас причины?

Мак глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Затем он сунул руку в карман пальто, достал отцовский пистолет — единственный оставшийся — и очень осторожно приставил его к своей груди.

— Я намерен забрать эту девушку отсюда так или иначе, — сказал он. — Я заплачу до трех тысяч фунтов, чтобы позаботиться о ней прямо сейчас. Деньги прибудут сюда с посыльным утром. Даю вам слово. Если не выйдет, я приставлю этот пистолет к вашей голове, и мы пойдем по трудному пути.

Лицо женщины оставалось бесстрастным.

И вдруг она рассмеялась... издала короткий смешок, прозвучавший одновременно насмешливо и высокомерно.

— По трудному пути! — воскликнула она. — Дорогой мальчик, ты хоть понимаешь, насколько он трудный? Трудный путь начнется для тебя, если я протяну руку на дюйм от того места, где она лежит сейчас, и позвоню в очень громкий звонок. Этот звук привлечет обратно Конрада из коридора. Он был чемпионом по боксу в былые годы, и, могу тебя заверить, если ты и уйдешь отсюда живым, ты никогда не сможешь без слез смотреть на то, что останется от твоего лица… так что… — Она внезапно замолчала. — Минутку. Подними-ка этот пистолет?

Он сделал, как было велено.

— Он заряжен.

— Ну, ты был бы дураком, если б не зарядил его, не так ли? Я вижу, что под стволом есть очень интересное крепление для подпружиненного клинка?

Мак не ответил. Зазвонил его собственный тревожный звонок.

— О, Боже мой! — воскликнула Дарра Маджестик со смесью благоговения и недоверия. — Девушка! Боже мой! Это... Дочь Бакнера?

Мак не ответил.

Дарра снова рассмеялась, на этот раз по-настоящему.

— Трауты! Эти два идиота! С ума сойти! Значит, это ты вытащил Дженни Бакнер из кареты? И она здесь уже целый месяц? О, нет, это слишком, я сейчас задохнусь! О… о, подожди, так это ты убил Лору? — Она снова рассмеялась и хохотала целую минуту, которая для Мака превратилась в безумную вечность.

Он заставил себя заговорить:

— Что... что такое...

— О, это бесценно, дорогой мальчик! — Она сильно ударила по столу той рукой, которой недавно собиралась вызвать Конрада. — А ты не знаешь? Что ж, наверняка ты не знаешь. Да и откуда? Фермер недавно нашел на своем поле удивительный уникальный пистолет и передал его одному из людей Бакнера, а те расспрашивали всех вокруг. Прямо сейчас они разыскивают оружейника, чтобы выяснить, кто купил этот пистолет или заказал. Когда твое имя всплывет… о, боже, по трудному пути придется идти тебе. — Она радостно улыбнулась, но ее глаза оставались холодными, и веселья в них не было.

Мак уставился на женщину, не в силах вымолвить ни слова. Дело, с которым он пришел, на глазах стало пахнуть, как прокисший суп.

— Тебе не следует идти домой, если он у тебя есть, — сказала Дарра Мажестик, снова сделавшись серьезной. — Тебя найдут. Ты меня удивил. Знаешь, ты не похож на убийцу. Но зачем, Христа ради, тебе понадобилось забирать дочь Джайлса?

Джайлс, — подумал Мак. — Она назвала его Джайлсом. Как хорошего знакомого.

— Он с ума сходит, — продолжала она. — Его почти не заботит смерть Лоры, а вот девочка… она была его единственной радостью, за исключением тех чертовых лошадей, с которыми он связался. О, он в ужасном состоянии. Не может есть, не может спать… мучается из-за того, что ты сделал. Так что же побудило тебя так поступить?

— Я забираю девушку отсюда, — сказал Мак, глядя на нее обезумевшими глазами.

— Тебе нужно выпить? У меня есть отличный ром. Взбодрись. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь в обморок.

— Все в порядке. Я сказал, что я...

— Дорогой мальчик, с тобой определенно не все в порядке. Если люди Джайлса схватят тебя, первое, что они сделают, это отрежут тебе яйца тупым лезвием. Ты разве сам не понимаешь, в каком положении оказался?

— Если мои дела так плохи, — сказал Мак, вновь обретая силу гнева, — то и вы в том же положении. Дженнифер Бакнер работает у вас уже больше месяца. Бьюсь об заклад, она уже всякое попробовала с вашими клиентами! И что Бакнер скажет на этот счет? Он обрушит на вас Преисподнюю со всей безграничной фантазией «Трех Углов».

— Не думаю, — спокойно сказала она.

— Что?

— Я так не думаю. Ты видишь этот костюм, который на мне надет? Я владею портновским бизнесом. Эта блузка? Я владею складом хлопка и компанией по производству красителей индиго. И судоходной компанией, которая доставляет индиго в Англию. И частью компании, которая строит корабли. У меня есть и другие активы, которыми я не буду забивать тебе голову. Здесь же я веду дела чисто для удовольствия. Ты будешь шокирован, но большинство девушек, которыми я владею или которые прошли через этот дом, вспоминают обо мне как о матери, которая кормила их и заботилась об их нуждах, в то время как остальной мир готов был попросту избавиться от них. Именно так. Я не самая добрая женщина в мире, и я могу быть жесткой, как последний гвоздь, если до этого дойдет, но мои девочки хорошо одеты и ухожены. Другие заведения втаптывают своих девочек в грязь, но не мое. Ни за что. Я уважаю их. За то, что они выжили, мистер ДеКей. Ты слышишь меня? Они выжили. Каждая из этих девушек — ребенок в душе. Да, они еще дети, но они прошли трудный путь. Самый трудный, какой ты можешь вообразить в кошмаре. К одной по ночам приставал агрессивный пьяный отец… другую продала мать по цене ниже бутылки джина. И такое происходит каждый, мать его, день! Сироты, брошенные матерями, недокормленные проданные дети. Мир готов сожрать их заживо, вот, что я тебе скажу.

— И, естественно, — перебил Мак, решив не дослушивать эту странную отповедь, — вы посыпаете их сахарком, чтобы подсластить. Вы можете выбирать, кого в этом мире сожрут живьем, а кого нет.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — тихо ответила она. — Я — их последняя остановка. Здесь они учатся жить или продолжают умирать. Это жестокий урок мира: взлет или падение. Итак… — Она помедлила. — Прежде я никогда не встречалась с Дженни Бакнер. Когда Трауты привели эту девушку, ее так избили, что я сомневаюсь, что даже Джайлс смог бы ее узнать. Она была одета в лохмотья и ужасно грязна. Трауты сказали, что она — уличная оборванка. Что они нашли ее блуждающей вдоль реки, и, конечно же, воспользовались ею, потому что мужчины так поступают. И я знала... если я не заберу ее прямо сейчас, к утру она будет мертва.

— Она пробыла здесь достаточно долго. У нее было время сказать вам или кому бы то ни было еще, кто она такая.

Дарра Маджестик кивнула.

— Да, это правда. Думаю, она бы это сделала, если б могла говорить. И если бы избиение Траутов не потрясло бы ее так сильно. Сейчас она пребывает в своем немом мире грез. Она немного может писать, но, похоже, она не помнит собственного имени и откуда она родом.

Это было худшим, что Мак мог услышать. Ему показалось, он слышит смех сатаны в своих ушах. Ему захотелось залезть в собственный череп и выдавить оттуда мозг, чтобы погрузиться в счастливое неведение.

— Они вас достанут, — надтреснуто сказал Мак. — Бакнер. «Три Угла». Они доберутся до вас.

— Дорогой мальчик, — мягко обратилась она, как будто и впрямь говорила с идиотом. — Я же говорила, что вовсе так не думаю. Я была партнером Джайлза Бакнера в течение многих лет. Он давний клиент моего заведения. А что касается «Трех Углов», то я — Третий Угол, а Джайлс — Второй. Наш основатель — высокопоставленный политик в этом городе, который пожинает плоды всех предприятий, включая то, которое ты сейчас посещаешь.

Эта новость сдавила сердце Мака и заставила его вздрогнуть.

Он мрачно усмехнулся.

— Безумие, — сказал он. — Вы злы, как сам грех. И обманываете себя мнимым благородством. Вы же отдаете детей на растерзание монстрам!

— Монстры здесь, монстры там, — пожала плечами она. Желтый глаз сверкнул. — Монстры повсюду. Некоторые похищают молодых девушек с дороги и убивают женщин. Но монстры, которые приходят сюда, чисты и богаты, они приносят подарки, угощения и игрушки. А если кто-нибудь из них осмелится поднять руку или голос на моих девочек, они заплатят за это кровью.

Наконец Маку пришлось задать вопрос, которого он боялся, потому что даже с пистолетом в руке он оказался беспомощным, как котенок.

— Так что вы собираетесь со мной делать? Отдать меня Бакнеру?

— Боже, нет! Но ты поможешь мне.

— Помогу? Как?

Дарра Мажестик слегка наклонилась вперед, ее лицо оказалось между синим и красным светом двух ламп.

— Ты поможешь мне убить его.

Глава сорок вторая

Месть.

— Это блюдо лучше подавать холодным.

Мак не знал, сможет ли переварить это все после того, как Дарра Мажестик озвучила ему план. Впрочем, у него не было выбора. Он должен был проглотить план, поданный ему на серебряной ложке — равно как местные девочки глотают странное снадобье, подмешанное им в молоко сухопарым доктором в белом парике. Ни о чем не догадываясь, они запивают этим молоком печенье, испеченное дородной кухаркой по имени Фанни. Мак отметил, что снадобье заставляет их расслабиться. Их меланхолия испарялась, словно сейчас, в середине декабря, их касалось целительное летнее солнце. Вот, как здесь обращались с детьми…

Во время первой встречи более месяца назад леди с Лаймволк-Стрит посмотрела на Мака поверх своего элегантного белого стола и сказала:

— Ты останешься здесь. На мансарде есть довольно удобная комната. Я иногда использую ее, когда хочу передохнуть от своих обязанностей.

— Остаться здесь? Я не хочу иметь ничего общего с этим местом!

— Дорогой мальчик, это не просьба. Я ведь уже сказала: мне нужна твоя помощь. У меня есть план, но он нуждается в доработке. Поэтому ты остаешься. Кроме того… если ты сейчас отправишься к себе домой, то, вероятно, там тебе устроят… теплый прием. Или же к тебе придут среди ночи. Никто не может знать наверняка, когда тебя найдут, но это лишь вопрос времени.

— Я сейчас же уйду и куплю билет до колоний.

— О, ты мог бы так сделать, — согласилась Дарра, — но достаточно ли у тебя денег в этом потрепанном пальто, чтобы оплатить билет? Разве тебе не придется заглянуть домой? Какими бы сокровищами ты не обладал, они ничего не стоят, если ты превратишься в хладный труп. О, ты мог бы рискнуть! Но прежде, чем ты примешь такое важное — и потенциально самоубийственное — решение, позволь мне сделать предложение: выйди отсюда и скажи Конраду, чтобы он отвел тебя в ванную. Это в задней части дома. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли горячую воду. Вымойся, используй мыло и бритву, чтобы избавиться от этой ужасной бороды. У меня здесь коллекция мужских костюмов, и я найду такой, который не будет смотреться на тебе, как на пугале. Потом наша кухарка Фанни приготовит тебе ужин, который придаст тебе силы прожить еще несколько дней.

— Что? Я должен сидеть за столом с этими детьми? И смотреть им в глаза?

— Они едят в другое время. Тебе не придется сидеть ни с кем из них, если ты этого не хочешь. Или же еду можно принести на мансарду. Вся деятельность здесь проходит на втором этаже. Я живу в люксе на первом. Видишь ли, я люблю порядок. Когда все чисто и аккуратно. — Она по-матерински улыбнулась (если верить, что этой волчице известно, что такое материнство). — Через некоторое время я буду готова послушать твою историю. Зачем ты похитил Дженни Бакнер? Мне кажется, ты решил выступить против Джайлса по какой-то конкретной причине.

— А вы не знаете? Ваша широкая информационная сеть вам ничего не сообщила?

— Меня прежде всего интересуют мои собственные дела. Если Джайлс каким-то образом испортил твои, я хочу знать, каким. Но не раньше, чем ты примешь ванну, побреешься и поешь. У меня внизу есть гостиная с хорошим камином, так что мы никому не помешаем, когда наступит клиентское время. Когда закончишь, можешь выпить со мной бокал бренди. Согласен?

Мак подумал: Оставь надежду, всяк сюда входящий. Эта странная женщина умеет одновременно и дать надежду, и разрушить ее. Мать из Ада и святая среди угнетенных… по крайней мере, в ее собственном восприятии. Сколько времени понадобилось этой женщине, чтобы прийти к этой проклятой деятельности? А еще… она купила нашу семейную компанию, потому что ей нравились красивые лампы и свет, который они дают. Может, так она освещает темную ночь своей души?

Пока он мылся в керамической ванне в комнате с розовыми стенами, вокруг него поднимался пар от горячей воды, и Мак задавался вопросом, содержала ли проповедь Дарры толику ее собственного жизненного пути. Дарра Мажестик — вероятно, она сама придумала это имя — могла быть сиротой, которая подвергалась насилию со стороны отца, брата, дяди… или даже тети. Мир был полон таких историй. Потому что мужчины так поступают, так она сказала. И, к несчастью для всего мужского племени, он не мог этого отрицать.

Через два дня после того, как Мак перебрался на мансарду, ранним утром неподалеку вспыхнул пожар. Пламя охватило три дома, прежде чем его удалось взять под контроль. В результате погибли мужчина, женщина, двое детей и собака. Конрад рассказал, что пожар начался на нижнем этаже одного конкретного дома, за которым он и еще один человек наблюдали из своего укрытия на крыше. Мак понял это еще до того, как ему сказали, кто за это ответственен. Он собрался с духом, снова принял ванну и решил выпить бокал очень хорошего бренди Дарры. Теперь он стал нищим убийцей, у которого нет ни дома, ни гроша в кармане, ни былого доброго имени.

Дарра внимательно выслушала его рассказ о визите Бакнера в поместье, о пожаре в конюшне и последующей смерти Рубена, а также о том, как он связался с агентством «Герральд».

— Решатель проблем! — фыркнула леди. — Что это вообще за бизнес такой?

Мак рассказал, что смерть Силки Соула завела расследование в тупик, и оно не смогло продвинуться дальше.

— Вот, почему Джайлзу пора исчезнуть, — сказала Дарра Маку однажды вечером в конце декабря. — Его влияние превышает его возможности, и рано или поздно его длинный язык создаст проблемы мне и нашему партнеру… особенно ему, потому что его доброе имя может лопнуть, как мыльный пузырь. Со временем Джайлзу станет недостаточно просто выбраться в высшее общество — которое на деле намного выше его головы. И все известные скаковые лошади Англии не удовлетворят его амбиций. Он будет оглядываться и думать, кого он может сжечь точно так же, как сжег твои конюшни. Нет, мы не можем сидеть сложа руки и ждать, пока он оправится от потери Дженнифер и снова обретет свои аппетиты. Сейчас он жалкий отшельник, но через несколько месяцев он прогрызет стены какого-нибудь богатого дома, чтобы впиться в глотки живущей там семьи. Это совершенно неприемлемо. — Лицо с желтым глазом было непроницаемым. Дарра разглядывала Мака очень внимательно, пока он сидел перед камином в ее гостиной. — Что ты можешь делать?

— Прошу прощения?

— Делать. Какую работу ты можешь делать? Я полагаю, у тебя было хорошее образование. В чем?

— В финансах.

— Это хорошо. Мне бы не помешал надежный бухгалтер. И начинай отращивать волосы. Мне отвратительна твоя лысая макушка. Пара девочек постарше сказали, что считают тебя красавчиком. Дай им повод помечтать.

Мак не думал, что ему понравится ответ, но все же решился задать свой вопрос:

— Постарше? Сколько же им лет?

— Обеим по тринадцать.

Он видел девочек в заведении Дарры Мажестик.

Самой младшей из них было восемь, а самой старшей — Дженнифер — четырнадцать. Мак все гадал, какой мужчина хотел бы сексуального внимания от детей? Те, что приходили сюда, не были грязными уличными оборванцами. Нет, они были хорошо одеты, носили дорогие парики и украшенные драгоценными камнями броши в галстуках. Они вели себя так, будто имели право флиртовать со всеми, кто им приглянется, вне зависимости от возраста. Их количество повергло Мака в шок. Сам он никогда не понимал, в чем может состоять сексуальное очарование ребенка, накрашенного белым гримом, с нарумяненными щеками, в белом кудрявом парике со взрослым макияжем. Однако посетители заведения платили за этот вид «развлечения» из своих глубоких карманов, не жалея средств. Мак хорошо знал это, потому что заносил все цифры в бухгалтерские книги.

Он взял за правило держаться подальше от девочек, особенно от Дженни, и, конечно же быстро подниматься по лестнице до своих апартаментов на мансарде. Когда он отрастил волосы и вернул былую красоту, девочки сами стали замечать его. Временами они стучали в его дверь и бросались врассыпную, когда он отвечал на стук. Поэтому он перестал отвечать.

Декабрь перетек в Январь. Январь сменился февралем.

— Когда мы это сделаем? — спросил он Дарру однажды за ужином.

— Со временем, — ответила она. — Имей терпение, дорогой мальчик.

— Почему бы вам просто не послать Конрада и еще пару человек в поместье Бакнера, чтобы они вышибли ему мозги? Разве это не проще?

— У него все еще есть телохранители. И я хочу, чтобы никто из моих людей не пострадал. К тому же у меня есть намерение нанять людей Бакнера после того, как все будет сделано, так что… — Она хитро улыбнулась. — Мы с моим партнером договорились, что Джайлс должен умереть от естественных причин.

Вилка с ростбифом замерла у самого рта Мака.

— То есть, как?

— Ты начал этот процесс. Ты его и закончишь. У Джайлса Бакнера слабое сердце. У него дважды случался приступ, и каждый из них, как опасался доктор, мог оборвать его жизнь. Мы надеемся, что третий так и сделает. Ну что ты замер? Ешь. Кстати, Алиса и Дора хотели бы, чтобы как-нибудь вечером, когда все успокоится, ты почитал им их любимые книги. Им нравятся басни Эзопа.

— Я не могу!

— Конечно, можешь. Подари им немного острых ощущений, дорогой мальчик! Кому это повредит?

Таким образом, Мака в конце концов заставили сидеть в гостиной в окружении нескольких девочек и читать им басни и другие истории, в то время как они смотрели на него, как на греческого бога. Однажды вечером, когда он в седьмой раз читал «Ворона и лисицу»[64], бледная фигура в синем халате детского размера, с недавно вымытыми светло-каштановыми волосами до плеч, проникла в комнату, и горло Мака сражу же сжалось. Он мучительно отвернулся, потому что пологий изгиб носа девочки был жестоко сломан, рот, похожий на лук купидона, пересекал старый шрам, а ангельские глаза были затуманенными и тусклыми. Маккавей ДеКей в тот момент поклялся, что, если только сам Бог не вмешается, чтобы предотвратить это, он отправит братьев Траут в ад без голов собственноручно.

— Продолжай, продолжай читать, — подначила хозяйка дома, которая во время вечерних чтений всегда сидела в кресле-качалке в углу. — Дорогая Джанет, — сказала она новоприбывшей, — подойди и сядь к маме на колени.

***

— Вы сказали Траутам, что Дженни будет полезна вам еще два-три года, — напомнил Мак Дарре однажды днем в ее офисе. — Что с ней будет после этого?

— Такие, как она, двигаются дальше. Они всегда двигаются дальше, оставляя свою мать позади…

Мак подумал, что начинает замечать искорку безумия в Дарре Мажестик. Что-то скрывалось за ее желтым глазом.

— Двигаются дальше? Куда?

— Они освобождают места новым. Такова логика жизни, не так ли?

— Я хочу услышать ответ. Куда они двигаются дальше?

— К другим матерям. Я не настолько эгоистична, чтобы удерживать их всех при себе.

— Вы имеете в виду другие дома? Вы продаете их?

— Я бы очень хотела, чтобы дела обстояли не так, — вздохнула она. — Но это бизнес. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой, потому что видишь цифры.

Оставь надежду, — подумал он. Теперь ему стало все ясно.

— Значит, они никогда не смогут зажить обычной жизнью. Они в этом «бизнесе» навсегда?

— Ничто не вечно. Как я уже говорила тебе во время нашей первой встречи, они учатся жить или продолжают умирать. Я верю, что, когда они покидают этот дом, они научаются жить… вне зависимости от того, кто в этом мире хочет, чтобы они умерли.

— Но Дженни не сможет позаботиться о себе. Она сломлена. Вы хотите вышвырнуть ее в этот мир?

— А ты бы хотел, чтоб ее вышвырнули в реку? — спросила женщина, показав маленькие зубки. — Или на свалку? Или в навозную кучу? Я делаю все возможное, чтобы разместить этих детей там, где они должны быть. О, прибыль, конечно, является основным критерием, но я стараюсь делать все, что в моих силах.

Маку показалось, что он вот-вот подавится криком.

— Ты, — продолжала она, — недооцениваешь себя. Ты умеешь обращаться с ними. Очаровываешь их. Я видела это. Они готовы угождать тебе так же, как и мне.

— Я не хочу, чтобы мне… угождали.

— Я имею в виду, что они работали бы на тебя и стремились бы заслужить твое расположение. Я слышу, что они говорят о тебе, и это очень впечатляет. Ты мог бы даже подумать о том, чтобы стать моим советником.

— Советником? В каком смысле?

— У меня уже несколько лет его не было. Но иногда бывает полезно иметь в городе очаровательного красивого молодого человека с открытыми глазами и кошельком, полным денег.

— Извините меня, — сказал Мак. Его почему-то затошнило. — Но я иду наверх, спать.

— Для начала послушай: у меня есть для тебя работа. Точнее, для тебя и Конрада. Я хочу, чтобы вы пошли в заведение на Кингстон-Роу. Там располагается компания «Фортерсон Новелтайз». Они продают игрушки и другие предметы развлечения. Покупайте на свое усмотрение все, что может понравиться девочкам.

Мак повернулся и вышел из комнаты, но прошло несколько часов, прежде чем он сумел обрести сомнительный покой сна.

***

Февраль был влажным и снежным.

В один из февральских дней Дарра Мажестик сказала Маку:

— Мы готовы. Сегодня я отправлю посыльного. И ты сделаешь все в точности так, как я тебе сказала.

У него не было ответа. Он слышал ее план. Выхода не было, как не было и пистолета, из которого он мог бы пустить пулю себе в голову.

Примерно через неделю в половине одиннадцатого холодной ночью к дому на Лаймволк-Стрит подъехала карета, и из нее вышел пассажир в сопровождении двух телохранителей. Мак наблюдал за тем, как он вошел и быстро скрылся из виду. Не оставалось сомнений в том, что это он, хотя он и изменился до неузнаваемости. Тяжесть потери заставила его ссутулиться, живот нависал над брюками из красного бархата, шаги были медленными и неуверенными, лицо под красной треуголкой так опухло, что глаза почти что терялись в складках плоти. Каждой движение этой бесформенной фигуры сопровождалось болезненным вдохом и выдохом. Его подкованный ботинок тяжело стучал по полу, когда он подошел к Дарре Мажестик со своими охранниками, и она, улыбнувшись, предложила всем бокалы бренди с серебряного подноса, который держал Конрад.

За углом комнаты Мак услышал обмен репликами:

— … сразу подумала о тебе, Джайлс. Эта девушка — нежный фрукт, и ты насладишься тем, чтобы сорвать его. Я действительно верю, что она была рождена для этой интерлюдии, которую ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь.

— Мне не терпится надеть шпоры. Моя лошадь уже встала на дыбы. Ты должна навестить меня. Я покажу тебе, что у тебя там внизу.

— Сделаю это при первой же возможности.

— Девочки уважают меня. Кланяются мне, когда я вхожу в комнату. Отступают и кланяются. Они, блядь, кланяются ме!

— Ты всегда был достоин того, чтобы перед тобой преклоняться. Я бы тоже сделала это, если б была уверена, что ты не ударишь меня в чувствительную область.

То, что поначалу показалось гортанным смехом, быстро перешло в пугающее бульканье и в приступ мокрого кашля.

— Не многовато ли ты выпил?

— Выпивки много не бывает. Давай, веди меня. Говорю же, моя лошадь встала на дыбы.

Мак проскользнул вверх по лестнице и встал в тени на втором этаже, как ему было сказано.

— Они, блядь, кланяются мне! — повторял Бакнер, медленно и мучительно поднимаясь. Дарра держала его под локоть. Охранники, как и говорила Дарра, остались в предыдущей комнате. — …относятся ко мне, как к королевской особе! У меня есть лошадь, которая сделала меня королем!

— И верно, какой король обходится без хорошего коня? Смотри под ноги, Джайлс. Ты давненько нас не удостаивал своим присутствием. Я так рада, что ты… как бы сказать… снова в седле.

Он снова засмеялся, забулькал и закашлялся. И вот они уже замерли у двери в комнату Дженни.

— Она хорошенькая? — спросил он с легкой дрожью в голосе.

— Она великолепна, — последовал ответ. — Как прекрасная лампа, готовая зажечься и распространить свет любви. Заходи, Джайлс. У вас будет столько времени, сколько вы захотите.

Он вздрогнул от возбуждения. Прежде чем войти, он сказал:

— Ты знаешь… я прошел… очень трудный путь.

— Иди туда и забудь обо всем этом, — сказала она и с материнской нежностью коснулась его изувеченного плеча.

Бакнер открыл дверь и, войдя в комнату, закрыл ее за собой.

Дарра спустилась вниз, не взглянув на Мака. Он остался ждать.

Узнает ли Бакнер, кто лежит в этой кровати? Со всей этой пудрой и румянами на лице… с огненно-рыжим париком из тысячи локонов… с затемненными глазами. И сможет ли что-то в сломленной дочери распознать это существо, раздевающееся, чтобы овладеть ею?

Боже, нет.

Маку не пришлось долго ждать. Он услышал, как Бакнер вскрикнул так, словно не испытывал сексуального наслаждения уже сто лет. Примерно через десять минут дверь открылась, и толстобрюхий титан, спотыкаясь, вышел в коридор со своей треуголкой в руке.

Мак позволил ему добраться до верха лестницы и спуститься на две ступеньки. Свободная рука мужчины железными тисками вцепилась в перила. Затем Мак заговорил из своей тени:

— Она тебе понравилась?

Бакнер остановился и посмотрел в сторону Мака. Мог ли он видеть его сквозь свои толстые полуопущенные веки?

— Кто здесь?

— Я спрашиваю: она тебе понравилась?

— Кто со мной говорит?

— Просто ответь на вопрос. Она тебе понравилась? Наша Дженни.

— Хорошая ебля. Даже напрягаться долго не пришлось. Так кто там?

— Я, я и только я. — Мак вышел из тени в зеленый свет лампы. — И я просто хотел убедиться, что тебе понравилась наша Дженнифер.

— Наша… Дженнифер. Кто… кто ты, блядь, такой?!

— Я дьявол, — сказал Мак. — Иначе известный как Маккавей ДеКей. Сын Рубена. Скорбящий по Немезиде похититель нашей дорогой милой Дженнифер.

На несколько секунд мир сделался неподвижным и безмолвным. Затем тело Бакнера затряслось, словно в приступе. Он издал звук, похожий на гудок корабля, затерянного в ночи, его голова запрокидывалась все выше, выше и выше, рот растягивался, глаза напрягались. Треуголка выпала из его руки; другая рука дернулась и заплясала на перилах. Он схватился за сердце, и в этот момент Мак увидел, как кровь отхлынула от лица Джайлза Бакнера. Он с хрипом утопленника упал вперед, кувыркаясь при падении, ударяясь головой о ступени. Его руки и ноги трепетали и плясали в воздухе, тело превратилось в кучу катящегося мусора, остановившегося внизу перед выбежавшими на шум телохранителями. Мак снова отступил в тень, где замер, тяжело дыша.

Напряжение… похоже, оказалось слишком сильным для бедного Джайлса! Было ошибкой приглашать его, но… кто знал, что он настолько слаб? — объяснялась Дарра с телохранителями.

***

— Я хочу, чтобы ты, — сказала Дарра Маку в разгаре марта, — подумал о своем будущем. Я не требую от тебя решения ни сегодня, ни завтра. Мне нужен советник. Ты соответствуешь всем требованиям, и я могу заверить тебя, что тебе будут великолепно платить и всячески тебя вознаграждать. Подумай об этом, хорошо?

Мак не дал немедленного ответа. После смерти «джентльмена» Джайлза Бакнера он понял, что прошел свою собственную точку невозврата. Ненависть, которую он испытывал к Бакнеру, не была очищена — она лишь обратилась внутрь, на самого себя.

— Подумай об этом, — снова попросила хозяйка дома, пристально посмотрев на него своим волчьим глазом и приложив прохладную ладонь к правой стороне его лица. —Дорогой мальчик, — улыбнулась она, — что тебе еще терять?

Однажды вечером Мак сидел с девочками в их комнате ожидания в задней части дома. Теперь он узнавал их получше и больше не сторонился их общества. Там была Нэн, Холли, Сьюзен, Элис, Дора, Анна, Битси, и, конечно, Дженни.

Он достал одну из игрушек, которую купил в тот февральский день, и поставил ее на стол. Это был деревянный ящик, покрытый сверху металлической пластиной, с прорезанными в ней канавками. В этих канавках покоились восемь изящно раскрашенных маленьких металлических скаковых лошадей под седлами ярких жокеев. При повороте рукоятки на боковой стенке звучала приятная мелодия, а хитроумные шестеренки внутри коробки заставляли лошадей бежать по канавкам к маленькому флажку, который появлялся, обозначая победителя. Девочки просто не могли налюбоваться этим зрелищем. Когда Мак повернул ручку и лошади тронулись с места, колокольчик вдруг начал подавать сигнал молодым леди к их клиентам... один звонок для Нэн, два для Холли, три для Сьюзен…

Наконец в комнате не осталось никого, кроме Мака и Дженнифер. Он непонимающе посмотрел на нее и повернул ручку. Она смотрела на него в ответ своими тусклыми глазами и улыбалась своим изуродованным шрамами ртом, похожим на лук купидона.

И они вместе наблюдали, как лошади кружат, кружат и кружат.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ДРУГАЯ СТОРОНА

Глава сорок третья

Мэтью собрал всю свою волю в кулак, чтобы постучать в дверь Кардинала Блэка, когда из-за поворота коридора внезапно появился Маккавей ДеКей.

— Я рад, что нашел вас, — сказал ДеКей. — Вы должны пойти со мной.

Резкие нотки в голосе придавали лицу, наполовину скрытому маской, дополнительного напряжения, которое передалось Мэтью.

— В чем дело?

— Ваш друг. Хадсон. Он умирает.

Он умирает. Мэтью не помнил, когда в последний раз кому-то удавалось выбить у него почву из-под ног двумя словами.

— Но что случилось? Как же…

— Фрателло сказал мне, что Хадсона отнесли к доктору. Он ждет внизу, чтобы отвести нас к нему.

Мэтью не мог разобраться ни в своих мыслях, ни в словах, которые слышал. Проклятый остров затуманивал его разум.

— Хорошо, — пробормотал он и ошеломленно повторил: — Хорошо…

Следуя за Фрателло под ярким солнечным светом и омраченным вулканическими серпантинами небом ДеКей рассказал Мэтью о том, что приключилось с Бромом Фалькенбергом, и о том, что Хадсон попытался убедить его сдаться. Рано утром один из табачных плантаторов обнаружил Хадсона — всего в крови с тяжелой раной от меча — на дороге. Его сразу же отвезли к доктору Лучанзе.

— Он, должно быть, пролежал там всю ночь, — тараторил ДеКей. — Потому что он отправился в путь вчера утром.

— Боже мой! — воскликнул Мэтью, шокированный этой ужасной новостью. — Почему мне никто не сказал?

— Хадсон запретил вам говорить. Я поступил, как он велел.

Пока они шли по задымленным улицам, со стороны дворца раздались два колокольных удара, и горожане, мимо которых они проходили, останавливали свою деятельность, чтобы послушать, как эхо разносится меж зданиями.

Очевидно, король Фавор звонил в колокол из своих личных покоев.

— Для чего этот колокол? — спросил Мэтью маленького человека, обладавшего, ко всеобщему удивлению, походкой великана.

— Это не ваша забота, — ответил Фрателло. — Мы сворачиваем здесь, ваш друг находится через две улицы отсюда, выше по склону.

ДеКей посмотрел на вывески, теперь казавшиеся ему зловещими. Покинув Апаулину вчера — после того случая с маской — он вернулся во дворец и попытался разобраться в происходящем в тишине своей комнаты. Но он не находил никакого смысла в своих мыслях, и это настолько парализовало его страхом, что он отказался от ужина. Он смотрел на свое лицо в зеркале Апаулины и видел его здоровым, без уродливых шрамов. Как такое могло случиться? Возможно, он сходил с ума… Но ведь и Апаулина тоже видела его лицо, она назвала его красивым. ДеКей продолжал думать о том, что сказал Мэтью, прокручивая эту мысль снова и снова. Этот остров меняет нас.

Это было невозможно. Остров… должен быть просто островом. У него не могло быть ни души, ни мотивов… ни злого умысла. Но ДеКею хотелось поговорить об этом, и он задался целью вновь обсудить это с Мэтью, когда представится такая возможность.

— Здесь, — сказал Фрателло.

Они поднялись по каменным ступеням и вошли в дверь дома, выкрашенного в ярко-желтый цвет, с навесом в красную и белую полоску. Когда Мэтью переступил порог вслед за Фрателло и ДеКеем в помещение, которое в Нью-Йорке могло служить одновременно гостиной и аптекой, он испугался самого худшего. Ему ничего не оставалось, кроме как держаться за свои страхи и сосредотачиваться на настоящем моменте. Мысли бросались врассыпную, мешая ему изучить уставленное бутылками с растительными настойками и другими препаратами помещение.

Вчера поздно вечером он спустился в гавань, чтобы изучить лодки. Фонари мерцали тут и там, вздрагивая от прикосновений ветра. Небо на другой стороне острова приобрело красноватый оттенок, и над дымящимся конусом вулкана можно было увидеть несколько вспышек огня. Если он взорвется, вся Голгофа будет обречена.

Мэтью вышел на пирс, чтобы найти самую прочную лодку, привязанную к причалу. У него не было особого выбора: все лодки были около двадцати пяти футов в длину, оснащенные системой простых парусов. Лучшей Мэтью показалась «Амика» — та самая лодка, на которой островитяне впервые приплыли к «Немезиде».

Мэтью посмотрел на звезды, которые в настоящее время были скрыты завитками дыма. Сможет ли он осуществить задуманное, руководствуясь тем, что узнал из книги по астронавигации? Управлять парусами несложно, поскольку он многому научился на корабле капитана Джеррела Фалько, когда уплывал с Острова Маятника Профессора Фэлла. Он рассчитывал, что справится. Побег из этого ужасающего места должен быть совершен завтра ночью.

Пока Мэтью брел обратно на холм ко дворцу, голгоф снова заревел, шум эхом прокатился по городу и добрался до чернеющего моря. Мэтью стиснул зубы в решимости…

— Сюда, — сказал Фрателло, пока они проходили через приемную врача. Они зашли во вторую комнату, где стояло с полдюжины кроватей и располагалось еще больше полок с различными жидкостями. Также здесь было множество плетеных корзинок с сухими листьями и стеблями каких-то растений, которые Мэтью не мог идентифицировать.

Здесь, на третьей кровати, накрытый простыней под бдительным контролем мужчины в очках, одетого в коричневые панталоны и белую рубашку с закатанными рукавами, лежал Хадсон Грейтхауз, чье лицо было пугающе серым на фоне постельного белья. На его подбородок и левое плечо были наложены повязки, часть которых виднелась над краем простыни. Глаза Хадсона были закрыты, растрепанные волосы влажными прядями падали на лоб. Мэтью с ужасом подумал, что его друг уже мертв, но, оттеснив Фрателло и ДеКея и подойдя к кровати, он заметил, что грудь Хадсона слабо вздымается, а лицо блестит от пота.

Доктору на вид было за сорок, венок песочных волос обрамлял лысую загорелую макушку. Он собирался поднести к губам Хадсона какую-то коричневатую жидкость в деревянной ложке, но отвлекся на посетителей: поднял глаза, кивнул вновь прибывшим, а затем заговорил со своим пациентом на языке острова. Он ткнул ложкой Хадсону в рот. Глаза раненого медленно открылись. Они были мутными и залитыми кровью.

— Prendere[65], — сказал доктор. — Rilassati, rilassati e goditi[66].

Понял его Хадсон или нет, неизвестно, но его губы разомкнулись, и он принял лекарство. Затем доктор тихо заговорил с Фрателло.

— Он говорит, что этот мужчина получил ужасную рану на левой стороне живота, — перевел Фрателло. — Лучанза делает все возможное, но ваш друг потерял очень много крови, и Лучанза опасается, что он скоро скончается. Это лишь вопрос времени. Конечно, он промыл рану и наложил швы, но… это сложно. Поэтому наш врач старается сделать так, чтобы ему было как можно комфортнее.

Мэтью стоял у кровати, глядя сверху вниз на серое, блестящее от пота лицо. Голова Хадсона слегка повернулась, он приоткрыл глаза, в попытке рассмотреть размытую фигуру над собой.

Мэтью не знал, что сказать. Он даже не осознал, что с его губ срываются слова:

— Во что ты, черт возьми, вляпался?

Ответа не последовало. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Хадсона. И вдруг на его лице появилась страдальческая улыбка.

— Я слышу… как говорит… мальчик, — просипел он.

— Что с тобой случилось?

— А на что… это похоже? Меня… победили. Бром. Он лучше меня… с этим… проклятым мечом.

— Где он?

— На болоте. Я пытался… — Он сделал паузу, чтобы перевести дух. — Я пытался… вытащить его оттуда. Но… бросил его. — Он издал хриплый смешок, в котором была только печаль и не толики веселья. — Ангел Смерти… ушел из этого мира.

— Но ты не ушел, — с нажимом произнес Мэтью, будто это могло убедить друга не умирать. — Ты только наполовину присоединился к нему, вторая половина все еще здесь!

Хадсон хрипло вздохнул.

— Послушай меня! — воскликнул Мэтью. Хотя Хадсон весь взмок, Мэтью казалось, что он чувствует исходящий от него могильный холод. Веки Хадсона затрепетали, пытаясь закрыться. — Послушай! Не сдавайся! Слышишь меня? Я не позволю тебе сдаться!

— Ха, — тихо усмехнулся Хадсон. — Боюсь… тебе… придется с этим смириться…

Мэтью посмотрел на доктора, а затем на Фрателло.

— Это все, что он может сделать? Просто стоять и смотреть, как он умирает?

Фрателло снова заговорил с Лучанзой, который пожал плечами и покачал головой. В этот момент Мэтью заметил выгоревшую на солнце татуировку на правом предплечье доктора. Это было изображение женщины, а под ним надпись с завитками: «Mia Sophia».

Его вдруг осенило.

— Откуда взялся этот доктор? С того брошенного итальянского корабля?

— Доктор Лучанза родился на этом ост…

— НЕТ, НЕ РОДИЛСЯ! — крикнул Мэтью с такой силой, что и доктор, и Фрателло отпрянули назад. ДеКей положил руку на плечо Мэтью, пытаясь то ли успокоить, то ли удержать его. — Он не родился на этом острове! — продолжал бушевать Мэтью. — Вы тоже не родились здесь! Как и король Фавор! Вы оба англичане, потерявшие свои воспоминания! Боже, неужели вы не понимаете!?

— Полегче, — сказал ДеКей.

Мэтью сбросил его руку и повернулся к нему с пылающим лицом.

— Я пытался сказать вам, но вы не слушали! — рявкнул Мэтью. — Здесь есть сила — миазмы опьяняющего вещества в воздухе — называйте, как хотите! Это вещество затуманивает и искажает память! Я читал об этом у Плутарха! Плутарх знал это! Всё о Дельфийском оракуле и адитоне, об испарениях, поднимающихся из-под земли! Вероятно, вулкан имеет к этому какое-то отношение! Он множество лет пропитывал остров этим веществом, лишая всех жителей их прошлого и их личной истории! Я пытался сказать вам, но вы… — Он резко остановился, потому что ДеКей отступил, и в его здоровом глазу заплясала дикость. Возможно, это был страх. Мэтью уставился на Фрателло и доктора, выражения лиц которых были одинаково ошеломленными. Доктор, возможно и не понял ни слова, однако он чувствовал ярость говорившего. — … не слушали, — сокрушенно закончил Мэтью.

Фрателло прочистил горло, этот резкий звук прорезал тишину, воцарившуюся после последнего слова решателя проблем.

— Молодой человек, — сказал он одновременно твердо и осторожно, — мы все видим, как вы расстроены, и на то есть веские причины. Я уверен, у доктора есть что-нибудь, чтобы успокоить вас.

— Спасибо, я в этом не нуждаюсь, — сказал Мэтью, обращаясь по большей части к ДеКею. — Единственное, в чем я уверен, это в том, что если мы в ближайшее время не уберемся с этого острова, то вскоре мы и сами начнем верить, что родились здесь. Мы забудем наши имена, наши истории и даже наш язык. Забудем обо всем, что находится за пределами Голгофы. Как можно доказать, что сам воздух здесь отравлен и что это место само по себе — самый безжалостный злодей из всех, с кем я когда-либо сталкивался? Как?

— Никак, — покачал головой Фрателло. — Потому что вы ошибаетесь. Голгофа — это рай, и в настоящее время мы должны уберечь его от разрушения. — Он заговорил с доктором, который кивнул и отошел к одной из полок.

Пока Мэтью стоял над потерявшим сознание Хадсоном, Лучанза вернулся к кровати с маленькой бутылочкой мутно-белой жидкости в руке. Когда ДеКей увидел ее, у него возникло смутное воспоминание о докторе, который вытащил такую бутылочку из своего чемодана.

Он выпалил:

— Что это? Яд?

Фрателло уже собирался взять бутылку, но его рука замерла. Выражение его лица было пустым.

— Это эликсир вечного и прекрасного сна, — сказал он. Его брови поползли вверх.

— Откуда вы знаете, что после него наступает прекрасный сон? — упорствовал ДеКей.

— Что вы собираетесь делать? — требовательно спросил Мэтью, прежде чем ДеКей продолжил свой расспрос. — Прикончить Хадсона?

— Это не для вашего друга.

— Для кого же тогда?

— Это внутренняя забота острова, не ваша. — Фрателло положил заткнутую пробкой бутылку во внутренний карман своего плаща.

— Знаете, что? Я устал постоянно это слышать, — сказал ДеКей. Он рассудил, что какие бы травы ни входили в состав жидкости в бутылке, они давали тот же эффект, что и то… другое зелье… в руках другого доктора, имя которого он забыл. — Вы только что взяли бутылку с ядом. Вам он нужен по какой-то причине. По какой?

— Это наша внутренняя…

Мэтью сжал кулак, которым недавно собирался постучать в комнату Кардинала Блэка, и поднес его к носу маленького человечка.

— Я клянусь Богом, — прошипел он, — что если вы сейчас же не ответите на вопрос, вы окажетесь на соседней кровати с Хадсоном.

Фрателло посмотрел на кулак, затем на Мэтью, затем снова на кулак и сказал, презрительно покривившись:

— Это предназначено для церемонии, которая спасет этот остров от голгофа.

— Какая церемония? Отвечайте!

— Она проводится в Центре Всего Сущего. Это ритуал, которого требует голгоф, и когда он свершается, остров освобождается от… вреда. Вы двое, пробыв здесь меньше года, не можете быть вовлечены в ритуал.

Мэтью и ДеКей переглянулись, не понимая, что, во имя Христа, это значит. ДеКей пришел в себя первым.

— Что за ритуал?

— Я собираюсь… как бы так сказать?.. воздержаться от ответа на этот вопрос и попросить вас получить аудиенцию у короля Фавора. Я скажу ему, что вы хотите…

— Не пойдет, — сказал Мэтью, не опуская кулак. — Что за ритуал?

Фрателло метнул в него яростный взгляд. Он задумался, прежде чем ответить.

— Когда голгоф проснется и будет угрожать разрушением всему нашему раю, — он говорил, будто пережевывая горькую траву, — единственное, что может нас спасти — это кормление. Нужно накормить чудовище. Следовательно… наш ритуал включает в себя… выбор гражданина, которого мы… предоставим.

Челюсть Мэтью едва не отвисла. Он мрачно кивнул.

— Стало быть, вы приносите человеческую жертву? Такова цена рая?

— Это цена, которую мы должны заплатить на благо всех, и никакие ваши стенания и угрозы не могут остановить это… если только вы не хотите пойти и убить голгофа, что невозможно.

— Никто никогда не пытался это сделать?

— Это невозможно, — повторил Фрателло. — Итак, я здесь закончил.

Он перекинулся парой фраз с доктором и начал проходить мимо посетителей Хадсона, но Мэтью протянул руку, ухватил его за плащ и дернул назад.

— Вы договоритесь об аудиенции с королем Фавором, как только мы вернемся во дворец. Если вы этого не сделаете, это сделаю я…

— Приберегите свои глупые угрозы. — Фрателло вырвался. Он оказался довольно сильным для человека его возраста и сложения. — Я сделаю, как вы просите, потому что я так хочу. Вы получите аудиенцию. Вы должны знать, как король Фавор не давал этому монстру уничтожить остров снова и снова. Вы должны знать, какое тяжкое бремя лежит на плечах нашего великого монарха! Так что да, у вас будет аудиенция!

С этими словами Фрателло вызывающе махнул плащом перед лицом Мэтью, развернулся и вышел из комнаты.

— Идите, — сказал Мэтью ДеКею после того, как отвратительный маленький кретин ушел. Доктор, вероятно, озадаченный развернувшейся сценой, отошел в другой конец комнаты и с опаской наблюдал за посетителями. — Мне нужно остаться здесь на некоторое время.

— Не думаю, что вы сможете много сделать.

— Я найду стул и… просто присмотрю за ним. Я имею в виду, что если… когда он снова проснется, я хочу быть здесь. Но я хочу быть с вами на этой аудиенции у короля Фавора. — Мэтью нахмурился. — Разве вы ничего не поняли из того, что я говорил об этом острове?

— Честно говоря, все это звучало, как лихорадочный бред.

— Я знаю. Это то, в чем я уверен, но я не могу никого в этом убедить, потому что вещество уже работает. На мне тоже. Как я уже сказал, это место — безжалостный злодей, подобного которому я никогда не встречал.

— Вот это еще больше походит на лихорадочный бред, — сказал ДеКей, но внезапно понял, что разговор глубоко взволновал его, и дотронулся до своей маски. Ему захотелось оставить Мэтью и убраться отсюда как можно скорее. Он наклонился к Хадсону и прошептал: — Спасибо вам за то, что вы сделали.

Не было смысла говорить солдату о том, что он сожалеет об ужасах войны.

ДеКей кивнул и оставил Мэтью с Хадсоном.

Глава сорок четвертая

Сразу после полудня Фрателло послал слугу в комнату ДеКея, чтобы сообщить ему о том, что король Фавор согласен на аудиенцию. Слуга и ДеКей забрали Мэтью из его комнаты, где он увлеченно изучал книгу по астронавигации, и повели его мимо покоев Фавора к двери, что открывала путь на восходящую лестницу. Они поднялись наверх и уткнулись в другую дверь.

День Мэтью был напряженным с тех пор, как, оставив Хадсона спящим под сомнительным присмотром доктора, он впервые заглянул к Профессору Фэллу и обнаружил старика в постели за чтением книги — довольно безвкусного чтива об английском поселении, в котором доминирует племя амазонок. Мэтью сам дал Профессору эту книгу.

Фэлл, превратившийся в еще более сморщенную и исхудавшую копию самого себя, сидел, подложив под спину подушку. Хотя на нем и были очки в проволочной оправе, книгу он держал у самого носа.

— Ты уже придумал, как вытащить нас с этого проклятого острова? — требовательно спросил Фэлл, доказывая, что крадущие рассудок миазмы не до конца проникли в его мозг… или же он был слишком зол, чтобы позволить неизвестному веществу повлиять на него. Бывший гений преступного мира сейчас походил на чьего-то ворчливого дедушку, кутающегося в синий халат. Шапочка с кисточками косо сидела на его голове.

— Я работаю над этим, — ответил Мэтью.

— Тогда убирайся!

Следующая остановка Мэтью была дальше по коридору. Он замер перед дверью Кардинала Блэка и проглотил тяжелый ком, подкативший к горлу. Собравшись с духом, он постучал.

— Кто это? — прозвучал голос проклятого и проклинающего.

— Мэтью Корбетт.

Бывало ли когда-нибудь в могиле так же тихо, как за этой дверью?

— Мне нужно вас увидеть, — сказал Мэтью. — Это важно.

— Ничто, — последовал ответ, — не может быть настолько важным.

— Если у вас есть хоть малейшая надежда когда-нибудь покинуть это место, вы откроете дверь.

Пришло время проверить, был ли Блэк сбит с толку настолько, чтобы забыть цель поездки и начать практиковать свою голгофскую дикцию.

Мэтью ждал. Ожидание затягивалось, и он решил отринуть свои английские манеры: в конце концов, ни на одной из дверей во дворце не было замка. Он сам открыл дверь, вошел и притворил ее за своей спиной.

— Как вы посмели войти сюда без приглашения! — крикнул Блэк. Он был одет в робу цвета черного дерева и стоял перед маленьким комодом, на котором находилось овальное зеркало. Он держал пинцет рядом со своим правым ухом.

— Что вы делаете? — спросил Мэтью. — Выщипываете волосы?

— Убирайтесь отсюда!

— Успокойтесь. Я просто хочу…

— Если вы не выйдете через десять секунд…

— То что? — перебил его Мэтью. — Скажете Доминусу, чтобы надрал мне задницу?

— Доминус не стал бы тратить силы на таких, как вы!

Мэтью снова подождал, после чего непринужденно сказал:

— Я думаю, десять секунд прошло.

Блэк швырнул пинцет на комод. Его лицо было бледным и отталкивающим, как и всегда, но щеки на этот раз пылали от гнева. Глаза прожигали воздух между ним и его нежданным гостем.

— Я собираюсь убедиться, что когда я вызову своего демона, он не только надерет вам задницу, но и оторвет ее, чтобы забить вас до смерти!

— Приятно слышать, — сказал Мэтью. — Значит, у вас остались какие-никакие воспоминания о реальности, не так ли? — Он нахмурился, осознав свою ошибку. — Хотя вы и раньше были далеки от реальности…

— Идите и позвольте этому проклятому солнцу выжечь остатки ваших мозгов! Отстаньте от меня!

Мэтью подумал, что, поскольку Блэк редко покидал свою комнату — отчасти потому, что хотел избежать палящего солнца, а отчасти потому, что не желал иметь никаких дел с другими людьми, — на него тоже не так сильно влиял наружный воздух. Возможно, по той же причине Профессор Фэлл оставался в своем уме. Правда в случае с Фэллом играла роль и его намеренная голодовка. Интересно, Блэк тоже пренебрегал местной едой? Конечно, и Фэлл, и Блэк — как и сам Мэтью — пили местное вино, которое должно было подействовать. Но, возможно, что-то в организмах Фэлла и Блэка — что-то в крови или в органах — имело если и не иммунитет к местным миазмам, то хотя бы хорошую сопротивляемость, что позволяло им дольше сохранять рассудок. Мэтью гадал, что помешало полному затмению в его собственном случае. Что-то в химии его организма? Или же дело в том, что его мозг подвергался постоянным тренировкам? Трудно было сказать наверняка, но, возможно, именно его склонность к постоянной учебе защищала его от того, чтобы начать пищать на голгофском языке, собирая ракушки у моря.

Однако рано или поздно помутнение настигнет всех. Мэтью был уверен в этом.

— Вы стоите здесь и разеваете рот, как идиот! — На вытянутой шее Блэка вздулись вены. — Вы, что, язык проглотили?

— Мне действительно нужна ваша помощь, чтобы сегодня ночью украсть лодку и отплыть в ближайший порт. Кажется, это Альгеро на острове Сардиния, — сказал Мэтью.

У Блэка отвисла челюсть.

— Вы слышали меня. Я могу управлять лодкой, но мне нужна рука на румпеле. И на данный момент, как бы прискорбно это ни было, я могу доверять только вашей руке.

— Будь я проклят, — со вздохом изумления вымолвил Блэк.

— Не торопите события. Прежде чем вы отправитесь в ад, мы должны добраться до Альгеро.

— Вы окончательно сошли с ума? Испанцы мигом казнят нас.

— Если вы когда-нибудь хотите найти это так называемое демоническое зеркало, — сказал Мэтью, — то на этом острове у вас ничего не получится… хотя здесь и хватает дьявольщины, которая пришлась бы вам по духу. Мы должны положиться на милость испанцев и понадеяться на то, что я смогу их уговорить. Нет… мы обязаны уплыть отсюда. Сегодня же вечером.

— И почему же, скажите на милость, это должно непременно случиться именно сегодня вечером?

— Каждый час, проведенный здесь, калечит нас. Я попытался бы объяснить вам, но сомневаюсь, что вы поймете. Вы могли бы просто спросить мнение своего Доминуса. Это существо может видеть то, к чему вы и все остальные здесь оказываетесь слепы.

— Не смейте издеваться ни надо мной, ни над Доминусом, Корбетт! Вы ходите по тонкому льду.

— Я хочу сегодня же вечером отправиться в плавание, которое будет очень опасным, но это наш единственный выход. Послушайте, Блэк… я — ваша единственная надежда добраться до этого проклятого зеркала. Мы должны убраться с острова. Вы ведь можете это понять? Это простое утверждение.

Кардинал Блэк разомкнул губы, чтобы снова парировать реплику Мэтью, но промолчал. За этим уродливым лицом заработали скрипучие шестеренки разума.

— Это двести миль, — сказал Блэк.

— Сто девяносто три, если быть точнее. Я заберу карту из комнаты Брэнда.

— Я не думаю, что Брэнду это понравится.

— Ему не понадобилась карта, чтобы переплыть озеро, — сказал Мэтью.

— Что?

— Неважно. Если вы еще не поняли, Брэнда больше нет. Он взял одну из лодок и уплыл. Теперь он не здесь и явно не там, где я хочу оказаться. Я умею ходить под парусом и управлять кораблем, как я уже говорил. Но я не могу делать это и одновременно управлять румпелем. Если мы сможем поймать ветер, мы с вами могли бы добраться до Альгеро за три или четыре дня. Честно говоря, я не знаю, насколько быстро может двигаться местная лодка.

— И вы также не знаете, способна ли лодка выдержать бурное море.

— Верно. Рыбаки держатся относительно близко к берегу и не подвергают свои лодки высоким нагрузкам. Они остаются на открытом воздухе не более восьми-десяти часов. Существует еще одна проблема, которую нужно решить: еда и запас пресной воды.

— Это очередная кража?

— Это решение, — сказал Мэтью.

Блэк посмотрел в угол комнаты.

— Доминус? — спросил Мэтью.

— Замолчите, — приказал Блэк, продолжая всматриваться в угол. Через несколько мгновений его внимание вернулось к Мэтью. — Мой хозяин говорит, что вы — кусок земного дерьма, которому он бы с радостью выпустил кишки, но вы правы.

Мэтью кивнул.

— Никто не говорил, что у демонов нет разума. И так, вы — и Доминус, конечно же, — согласны со мной?

— Он говорит, я должен согласиться, хотя это будет рискованное путешествие, учитывая, что в качестве штурмана будете вы. Но тогда из Альгеро — если мы выживем — мы сможем отправиться прямиком на поиски зеркала?

— Нет. В Альгеро мы используем ваши деньги, чтобы нанять корабль и вернуться за теми, кто пришел с нами… если мы сможем кого-то из них убедить поехать.

— В таком случае я отказываюсь. Я не потрачу и полшиллинга, чтобы вернуться сюда!

Мэтью пожал плечами.

— Тогда можете забыть о поисках зекала. Я все еще соблюдаю уговор, который заключил с Профессором Фэллом. Вы, конечно же, не обязаны ему следовать. Но если Профессор не уедет с Голгофы, у меня нет причин продолжать это путешествие.

Он предпочел не говорить, что в Альгеро — испанский это порт или нет — явно есть хорошее медицинское обеспечение, а это было настоящим шансом для Хадсона. Вопрос лишь в том, сможет ли Великий продержаться еще восемь-девять дней, пока Мэтью доберется до Альгеро и вернется на быстроходном корабле с лучшим врачом на борту, на которого хватит денег Блэка. Это было сомнительное мероприятие, учитывая, что к их горлу могут быть приставлены испанские мечи. Тем не менее, Мэтью намеревался вернуться к постели Хадсона и сделать все возможное, чтобы укрепить его силу воли. Вдруг, если Хадсон поверит, что у него есть шанс выкарабкаться, у него хватит сил дождаться помощи?

— Вы слышали Доминуса, — сказал Мэтью. — Что такое небольшие деньги, когда перед вами открывается возможность вцепиться своими руками… когтями… в вожделенное зеркало? В этой книге, часом, нет демона, который блюет золотом?

Блэк опустил голову и, казалось, всерьез задумался над этим предложением. Вновь подняв глаза на Мэтью, он тихо спросил?

— Вы думаете, у меня действительно дьявол в душе?

Для Мэтью этот вопрос стал неожиданным.

— А у вас есть душа?

Ему показалось, или тонкогубый рот действительно изобразил намек на улыбку? Если так, то она исчезла быстрее, чем Доминус проплыл мимо церкви.

— Я согласен, — сказал Кардинал.

— Одиннадцать часов. Встретимся в гавани. Принесите свой кувшин с водой. — Мэтью указал на предмет из коричневой глины, стоявший на полу рядом с комодом. — Вы же не справляли в него нужду, правда? Наполните его из колодца, прежде чем спуститься к лодке. И больше никому об этом не рассказывайте.

— Да, хозяин, — ответил Блэк, истекая ядом.

Мэтью пришлось поверить, что Доминус удержит Блэка на правильном пути. Казалось, что у призрака было больше здравого смысла, чем у этого вурдалака.

Мэтью отправился в заброшенную комнату Брэнда и нашел карту в кожаном футляре, оставленном капитаном. Вернувшись в свою комнату, он выплеснул воду из кувшина, обнаружив, что он полон примерно на четверть. По пути вниз он также останавливался у колодца. Дальше нужно было позаботиться о еде. Что-то, с чем можно было бы отправиться в путь: сухое печенье или вяленое мясо — что-то в этом роде. Мэтью понял, что повар в это время дежурит на кухне, но он, разумеется, не говорил по-английски. Возможно, удастся забрать еду с обеденного стола. Мэтью знал, что найдет способ. Он подозревал, что еды может не хватить на все расстояние до Альгеро, и им придется экономить воду, но, как говорится, коготок увяз — всей птичке пропасть. Отступаться было нельзя.

Вскоре после того, как он раздобыл карту, Мэтью открыл дверь на стук и обнаружил ДеКея и слугу, который должен был отвести их к королю Фавору. Мэтью последовал за ними, они прошли мимо покоев Фавора, поднялись по каменной лестнице, прошли через дверь и вышли на плоскую часть крыши, где Фавор сидел под синим балдахином в богато украшенном раковинами кресле, очень похожем на то, что стояло в тронном зале.

Престарелый монарх, одетый в просторную мантию, расшитую разноцветными заплатами, с медной короной на голове, покрытой редкими седыми волосами, смотрел на дымящийся конус вулкана, держа рядом посох. Он никак не отреагировал на посетителей. Слуга поклонился своему королю, но и он не получил ни толики внимания. Распрямившись, слуга удалился.

Мэтью посмотрел на панораму, которую созерцал король Фавор. За полями, фермами и лесом красноватая дымка скрывала другую сторону острова. Мэтью отметил колокольню на крыше слева от него, которая, вероятно, находилась прямо над балконом королевской спальни. В воздухе он почувствовал аромат горящих листьев. Вероятно, это был запах миазмов, поднимающихся от этого огромного адитона.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Фавор заговорил, его взгляд все еще был устремлен вдаль.

— Вы хотели поговорить со мной.

ДеКей ответил раньше Мэтью, они оба стояли в более прохладной тени, которую давал навес.

— Фрателло должен был сказать вам, почему нам нужна аудиенция.

— Лучше скажите это сами.

— Мы узнали о ритуале.

— И почему вас это взволновало? Как граждане, проживающие здесь меньше года, вы не обязаны быть пронумерованы.

— Мы не граждане! — возразил Мэтью.

— Вы имеете в виду, пока не граждане, — парировал король.

— Одну минуту! — воскликнул ДеКей. — Пронумерованы? Цифры, которые я видел на дверях... для чего они нужны?

— Когда голгоф пробуждается и заставляет вулкан угрожать нашему дому разрушением, номера выбираются в случайном порядке и выдаются каждому гражданину старше шестнадцати лет. Для выполнения этой функции у меня есть комитет, главным членом которого является Фрателло. — Фавор слабым жестом махнул в сторону колокольни. — При первом сигнале номера от одного до ста переходят к начальной стадии нашего ритуала. Второй оповещает номера от ста одного до двухсот одного. Вот, где мы сейчас находимся.

ДеКей вздрогнул. Номер на двери Апаулины... 181, не так ли?

— Что вы подразумеваете под «начальной стадией»? — спросил Мэтью.

— Это происходит в Центре Всего Сущего. Вы, вероятно, не поймете, но там стоит большой сосуд, в который насыпают корзины с ракушками. Каждый гражданин берет из… как это говорится по-вашему… отверстия ракушку. В этом священном сосуде есть одна раковина, окрашенная в красный цвет. Гражданин, выбравший ее переходит к следующему этапу.

Мэтью вспомнил свой второй визит в церковь, когда он последовал за мужчинами с корзиной ракушек. Он видел белую урну высотой в человеческий рост с отверстием, в которое можно было просунуть руку. Теперь огромное корабельное колесо и привязанная к нему соломенная фигура приобрели неприятный смысл.

— Фортуна, — сказал он. — Колесо Фортуны. Это и есть акт судьбы — быть тем, кто выберет красную раковину, не так ли?

Фавор слегка кивнул, все еще глядя в другую сторону.

— Что происходит потом?

— Когда выбор сделан, мы проводим церемонию возлияния эликсира вечного и прекрасного сна, который заполняет чашу, стоящую на Пьедестале Доблести. Фрателло выполняет эту функцию. На следующее утро на улицах объявляют избранного, хотя это формальность, так как к этому времени все уже знают, кого выбрали. Вечером избранника омывают и помазывают, сопровождая на вторую церемонию любви и преклонения в Центре Всего Сущего. В заключение он принимает эликсир. — Фавор повернулся к Мэтью. — Таким образом мы удовлетворяем ненавистного и страшного монстра, и наш остров оказывается в безопасности.

— В безопасности?

— Тело переносят на другую сторону острова, где находится голгоф, и он... делает то, что хочет.

Мэтью и ДеКей потеряли дар речи. ДеКей опомнился первым, потому что не мог не думать о номере на двери Апаулины.

— Вы не можете иметь это в виду! Хотите сказать, люди безропотно подчиняются тому, что их приносят в жертву… кому?!

— Чудовищу невообразимой силы. Вы слышали, как он ревет днем и ночью. Его гнев и активность вулкана вынуждают нас делать то, что мы делали раз за разом.

— И кажется, я кое-что понял, — сказал Мэтью. — Эти имена на белых кирпичах. Предполагаю, что это прошлые доблестные воины? Насколько я понял, вулкан проявляет активность каждые несколько лет? Фавор, вы и ваши люди должны понимать, что вы живете здесь на острие ножа! Просто скажите мне, как, по-вашему, голгоф управляет вулканом?

— Голгоф управляет судьбой этого острова. Это все, что я могу сказать.

Мэтью махнул рукой в сторону красной дымки.

— Итак, вы приносите мертвое тело на другую сторону острова, чтобы зверь мог... сделать что? Насиловать? Есть? Что?

— У голгофа есть своя цель. Когда она будет выполнена, угроза исчезнет.

— Это может быть совпадением! Фрателло сказал мне, что голгоф появился из ваших кошмаров, — продолжал Мэтью. — А вы — так называемый волшебник, который может вызывать духов воздуха, земли и моря. Если вы такой могущественный, почему вы не можете уничтожить эту штуку сами, вместо того чтобы убивать своих подданных ядом?

— Уничтожить голгофа — выше моих сил.

Мэтью мрачно сказал:

— Потому что его не существует! Я не знаю, что там ревет, но я не верю, что монстры могут материализоваться из кошмаров человека, независимо от того, считает он себя волшебником или нет!

Ему вспомнилась надпись на одном из кирпичей. Первое имя, то, которое имело английское происхождение.

— Кто такой Остин?

Фавор сидел неподвижно.

— Остин, — повторил Мэтью. — Первое имя на стене. Разве это не было... — Ему пришлось сильно сконцентрироваться, чтобы посчитать. — Сорок один год назад?

Фавор схватил посох и принялся постукивать им по камням перед своим креслом, вглядываясь в непроницаемую дымку. Мэтью и ДеКей заметили, что челюсти Фавора начали двигаться, на лице напрягся каждый мускул.

— Остин, — снова повторил Мэтью. — Он был первым, кого принесли в жертву? Вам тогда было… я полагаю, немного больше тридцати?

Посох начал постукивать быстрее.

В голове Мэтью начал формироваться еще один очень важный вопрос.

— Кто был здесь королем до вас?

Посох перестал постукивать.

— До вас был другой король, не так ли? — подтолкнул Мэтью. — Кто? Ваш отец? Скажите мне, Фавор. Вы не можете этого не знать!

Фавор сидел, словно замороженный. Его рот был вялым, глаза мертвыми.

— Фавор! — ДеКей начал трясти старика за плечо, но отдернул руку, так как подумал, что король мог умереть на месте... Пока что древний монарх еще дышал, пусть медленно и неглубоко. — Что с ним случилось? — спросил ДеКей.

— Он впал в транс, — ответил Мэтью, — потому что не может ответить на вопрос.

Оставаться здесь не было смысла: даже в тени жара начала плавить маску ДеКея. Они отвернулись от молчаливой, неподвижной фигуры, которая все еще сжимала посох до белизны в костяшках пальцев.

Когда они спустились вниз и направились вдоль по коридору — каждый в своих мрачных мыслях — Мэтью решил проверить душевное состояние ДеКея и узнать, насколько на него подействовали пары.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал Мэтью. — Если мы этого не сделаем, мы никогда не найдем зеркало.

— Зеркало? — переспросил ДеКей. — Зеркало... да, Дженни показала мне... То есть... — Он остановился, и Мэтью остановился рядом с ним. — То есть, Апаулина показала мне. — Казалось, он внезапно осознал, что говорит. Здоровый глаз моргнул в замешательстве. — Вы имеете в виду это зеркало?

— Нет. — Мэтью понял, каково душевное состояние ДеКея. Не настолько плачевное, как у многих других, но, определенно, ослабленное. — Я имею в виду зеркало, которое мы отправились искать. В Италии. Зеркало, которое...

— О… да! — тихо сказал ДеКей. — Да, я действительно помню… что-то об этом. — Уголок его губ слегка приподнялся. — Демоны, — сказал он с оттенком насмешки, как будто в глубине души он никогда по-настоящему не верил в силу зеркала.

— Да. Демоны.

— Я помню, — кивнул ДеКей. — Да, я помню, что я собирался приказать… если это все действительно реально. Если бы зеркало было… настоящим.

Мэтью ждал, потому что знал, что ДеКей собирается рассказать ему. И, по правде говоря, ему и впрямь нужно было кому-то рассказать.

— Я хотел… того, чего может хотеть каждый человек, — сказал он тихим, задумчивым и печальным голосом. — Я хотел… начать все сначала с определенного момента, зная все то, что я знаю сейчас. Это так ужасно, Мэтью?

— Нет, — ответил решатель проблем. — Это не ужасно.

ДеКей вздохнул, как будто отпуская что-то, за что он очень долго держался, и двое мужчин продолжили свой путь.

Глава сорок пятая

В десять минут двенадцатого канаты «Амики» были отвязаны от свай, Мэтью поднял паруса, чтобы поймать ветер, Кардинал Блэк сел на место рулевого на корме, положив руку на румпель, и маленькая лодка отправилась в путь.

Впереди ждала кромешная тьма открытого моря. Волны целовали корпус, простые паруса раскрывались от ветра и начинали набирать скорость, уводя «Амику» все дальше от гавани.

Это, несомненно, было рискованное путешествие.

Прямо под рулем располагался импровизированный компас, состоящий из деревянного полукруга с несколькими раскрашенными секторами для обозначения углов. Блэк использовал свою трутницу, чтобы зажечь фитиль масляной лампы, установленной в более-менее прочном деревянном корпусе. Все бы хорошо, но в лампе было мало масла, а никакого дополнительно топлива для нее на борту не было. Мэтью надеялся, что света хватит хотя бы до утра, но в глубине души сомневался в этом. Он сосредоточился на том, чтобы ни главный парус, ни малый кливер[67] не развевались из-за потери ветра. Его главная работа заключалась в перемещении стрелки, чтобы поймать ветер. Кроме того, он рассматривал звезды и отчаянно надеялся, что его пострадавшая память не подведет, потому что море могло жадно проглотить «Амику», и малейшая ошибка могла привести к проигрышу еще до начала основной игры.

— Поверните на два румба[68] влево! — крикнул Мэтью, используя секции компаса в качестве «румбов». Блэк подчинился, и Мэтью снова повернул стрелку, чтобы максимально использовать ночной бриз, который, к сожалению, был слабоват и едва шевелил его волосы и бороду.

Сидя у постели Хадсона, когда день только начал клониться к вечеру, Мэтью был рад увидеть, что глаза Великого открылись, когда Лучанза принес ему еще одну ложку коричневой лекарственной жидкости и глоток воды. Влазарет пришла пожилая женщина с седыми кудрями и добрыми голубыми глазами, и Мэтью предположил, что она будет дежурить ночью, когда доктор уйдет спать. Мэтью вдруг стало любопытно, где живет Лучанза? Неужто прямо над лазаретом?

Хадсон повернул голову к другу, и сразу стало ясно, что сосредоточиться на нем стоит для него огромных усилий.

— Я здесь, — сказал Мэтью.

— Так… я еще не умер?

— Тебе до этого далеко.

— Сдается мне… ты ошибаешься, мальчик…

— Я хочу, чтобы ты сейчас выслушал меня очень внимательно. Не закрывай глаза, слышишь? Есть план, как вытащить нас всех с этого острова. Это может занять несколько дней. Я прошу тебя… нет, я приказываю тебе держаться за жизнь так, как ты никогда прежде не держался даже за кружку эля и красивых женщин. Ты понимаешь меня?

Мутные глаза Хадсона на пепельном лице оставались открытыми, но он ничего не говорил.

— Несколько дней, — повторил Мэтью. — Я знаю, ты сможешь продержаться. Просто вспомни, через что тебе уже доводилось пройти.

— Это меня и убивает, — выдавил Хадсон. — Ты можешь… принести мне… судно? По-моему, я сейчас обделаюсь.

— Я принесу, только пообещай мне, что ты будешь держаться. Пожалуйста, Хадсон! Сделай это для меня.

— Ты сказал… мы уедем с острова. Да?

— Да! Как можно скорее!

Выражение новой боли промелькнуло на лице раненого.

— Но… Мэтью… оставить мою лодку? Моих друзей? Оставить… этот рай? Нет, я лучше умру.

О, Боже, — подумал Мэтью. Хадсон был слишком сильно околдован этим адом. Ни одно зачарованное зеркало не извергало столько тайных демонов, сколько Голгофа!

— Нью-Йорк, — сказал Мэтью, хотя даже ему самому это название показалось слишком странным. — Мы должны вернуться в Нью-Йорк.

— Куда?

Вот, как все началось, — понял Мэтью. Мало-помалу очарование Голгофы вторгалось в разум, представляя этот остров раем для человека, и люди здесь забывали обо всем остальном, что есть на картах. Даже тот доктор, который сейчас стоял и совещался со своей медсестрой… прибывший сюда на итальянском корабле, который либо потерпел здесь крушение, либо точно так же зашел за припасами, верил, что действительно родился здесь. Он стал частью этого острова, потому что, как сказал король Фавор, здесь существовала проблема с численностью населения. Конечно. Великий Король понимал, что для увеличения населения необходима «новая кровь» извне. Вдобавок нужно было больше людей, чтобы можно было вовремя накормить голгофа.

Этот доктор… вероятнее всего, забыл, что когда-либо поднимался на борт корабля. Забыл место своего рождения и собственную историю. Действительно ли его звали Лучанзой, или это имя начертало для него перо Фрателло? К слову, действительно ли самого Фрателло звали так, как он представлялся? Скорее всего, нет.

Мэтью отвлекся от своих мыслей, потому что по щекам Великого внезапно полились слезы.

— Мэтью… — прошептал он. — Мэтью… пожалуйста… если мне суждено умереть… я хочу, чтобы это случилось здесь, рядом с моими друзьями. Моими спутниками по лодке. У меня… я… я никогда не чувствовал себя таким свободным. Пожалуйста, не заставляй меня… уплывать отсюда.

Мэтью крепко зажмурился. Когда он открыл глаза, Хадсон уже смотрел в потолок, а по лицу нисходили дорожки слез. Мэтью испугался, что он умер, но он все еще дышал.

— Хорошо, — ответил Мэтью. — Тебе не обязательно уезжать. На самом деле, твои спутники ждут тебя. Ты должен понимать: они больше не отправятся на рыбалку, пока ты к ним не присоединишься.

Хадсон снова повернул голову.

— Правда?

— Правда. Что мне им сказать?

Хадсон перевел дыхание и даже слегка — совсем слегка — приподнялся на кровати. Вероятно, он сделал это потому, что ему вовремя не подставили судно…

— Скажи им, что я… их не подведу.

— Это именно то, что они хотят услышать. А теперь… мне нужно идти. Но мы скоро увидимся, да?

— Да.

Когда Мэтью встал со стула и направился к доктору, чтобы на импровизированном языке жестов — комичном, если что-то в этой ситуации может быть смешным, — сказать ему, что может понадобиться, Хадсон вдруг выдохнул:

— Бром. Где Бром?

Реальность — это проклятие Голгофы, — подумал Мэтью, и, держа это в голове, сказал:

— Я не знаю этого имени.

— Да? Странно… он снился мне… он мой старый товарищ.

— Пусть тебе приснится рыбалка, — с тяжелым сердцем сказал Мэтью. — До скорой встречи!

На борту «Амики» Мэтью обернулся и взглянул на остров. Огни факелов и фонарей отдалялись, как и красное зарево, окрашивающее небо над городом. Когда взгляд Мэтью задержался на зданиях, вытесанных в скале, он услышал рев голгофа — теперь более тихий, но все же достаточно громкий, чтобы прокатиться по морю и унестись мимо лодки прямиком в темноту.

Мэтью снова сверился с координатами и приказал еще немного повернуть влево. Затем через несколько минут он скомандовал:

— Центрируйте руль!

Блэк повиновался.

Они плыли дальше. Мэтью заметил, что ветер переменился, поэтому поправил паруса и попросил снова изменить курс на два румба вправо, чтобы лавировать на ветру. Он подумал, что здесь могло не обойтись без могущественного дыхания короля Фавора, вызвавшего зловонный ветер, чтобы помешать беглецам. Ему вновь послышался запах палых листьев, и Мэтью понял, что они, должно быть, приближаются к красноватому туману, окутывающему остров и распространяющемуся на несколько миль от него. По мере того, как «Амика» продвигалась вперед, запах становился все сильнее.

Затем, совершенно неожиданно, они оказались застигнуты туманом, и, к ужасу Мэтью, звезды исчезли. Окрашенный в красный цвет щупальца поползли по лодке. Мэтью подумал, что из-за причуд ветра и моря испарения острова повисли на этом расстоянии. Возможно, они перемещались туда-сюда, то истончаясь, то сгущаясь в зависимости от времени суток. Вскоре туман стал таким густым, что Мэтью с трудом мог разглядеть пламя фонаря на корме, а Кардинал Блэк превратился для него в размытое пятно.

— Я ничего не вижу! — пожаловался Блэк.

— Я тоже. Но скоро это кончится… я надеюсь.

В дополнение к ухудшившейся видимости море взволновалось и начало сильно раскачивать «Амику» на волнах. Мэтью решил, что это естественно, учитывая, что они ушли из спокойных вод острова и вышли в открытое море… и все же…

Король Фавор общается с духами воздуха, земли и моря.

Он вспомнил, как Фрателло сказал об этом. Может ли быть такое, что король Фавор и вправду волшебник? Нет же, это чушь собачья! Если кто-то и верил, что Фавор способен творить магию, то всему виной были ядовитые пары. Тогда отчего по телу Мэтью сейчас ползли мурашки?

Запах миазмов ударил в нос, глаза заслезились.

— Держите руль! — крикнул Мэтью, хотя Блэк и так не позволял ему сдвинуться с места.

Паруса затрепетали. Мэтью передвинул стрелку, чтобы поймать ветер, но не смог этого сделать.

— Два румба на правый борт! — приказал он, хотя и не был уверен, что ему улыбнется удача.

Лодку продолжало качать. Что-то твердое ударилось о левый борт.

Волна потяжелее, — подумал Мэтью. — Только вода и ничего больше.

Он был весь в поту. Ему казалось, что он чувствует, как микроскопические частицы пара, лишающего разума, проникают сквозь его плоть и кости. Звезды! Где же звезды? Без звезд лодка точно затеряется в море! Они могут уплывать все дальше и дальше, но ночь и туман не отпустят их, пока паруса и румпель попросту не умрут.

Как далеко они были от берега?

Боже! Боже, мы далеко! Слишком далеко!

Маленькая лодка поднялась и шлепнулась вниз с шумом, похожим на выстрел, и в это мгновение паника сжала сердце Мэтью в железной хватке.

— Мы должны повернуть назад! — услышал Мэтью собственный голос. Неужели это он кричал? Нет, нет, этого не может быть. Но… — Поворачиваем! — снова сорвалось с его губ. Фигура, облаченная в черное, хмуро смотрела на него с кормы.

Он услышал влажный, скользящий звук, доносившийся недалеко от носовой части. Обернувшись, он увидел сквозь кружащийся туман нечто, похожее на тонкую темную массу морских водорослей, ползущую по правому борту лодки, и по мере того, как оно ползло, у него вырастали руки, лопатообразная голова и мускулистая спина, поблескивающая колючей чешуей. В то же время второе существо начало скользить по левому борту, и перед его узкой головой в ночи заскрежетали изогнутые акульи зубы. Третье чудовище появилось на носу, словно выброшенное из бочки с морскими водорослями. Застыв, оно чем-то отдаленно напоминало человеческую фигуру. Чудище замерло буквально на секунду, а затем двинулось на Мэтью, ползя на животе, покачиваясь и перекатываясь. Мэтью обезумел от страха, перестав обращать внимание на стрелку и в животном ужасе отступил назад.

Морские духи, призванные царем Голгофы, собирались уничтожить их.

Он закричал? Да, это был его крик.

— Мэтью! — позвал Блэк со своего места. — Что с вами не так?!

Даже ослепленный ужасом, Мэтью заподозрил неладное. То, что происходило сейчас… этого не могло быть. Должно быть, его разум воссоздал этих чудовищ под действием паров. Эти монстры появились здесь, подпитываемые чистым страхом. И все же они казались такими же реальными, как бешеное сердцебиение Мэтью. Через несколько секунд они набросятся на него и утащат в могилу глубиной в пятьдесят саженей.

Чудовище у румпеля издало звук, похожий на неземной вопль, и внезапный рывок руля чуть не опрокинул лодку на левый борт. Подойдя к правому борту, Мэтью увидел гигантскую фигуру, несущуюся сквозь туман, чтобы разнести «Амику» на куски.

— На правый борт! — крикнул кто-то. — Ради бога, потяните за руль!

Гигантский корпус проскрежетал рядом с «Амикой», разрывая дерево и разбрасывая щепки. Маленькая лодка накренилась, вода хлынула через разбитые бревна, и в тот же миг Мэтью оказался по шею в море. Если там и обитали какие-то духи, то они спустились в царство, далекое от человеческого рода.

— Поднять паруса! — раздался крик в ночи. — Поднять паруса, я сказал!

Мэтью почувствовал, как доски «Амики» прогибаются под его ботинками. Его потянуло вниз, как будто морские духи вернулись, чтобы схватить его за лодыжки и окончательно утопить. Но будь он проклят, если позволит им это сделать. Он брыкался и боролся с морем, и наконец, брызгая слюной и размахивая руками, вынырнул на поверхность и увидел над собой лица людей, освещенных светом лампы и глядящих вниз с палубы корабля.

— Держись там! — крикнули ему, а затем кому-то еще: — Подними лестницу!

Мэтью ждал.

Спустилась веревочная лестница. Он потянулся за ней, но его руки были грубо оттолкнуты в сторону.

— Вы оказались плохим моряком, — сказал кардинал Блэк, выплюнул соленую воду, и первым взобрался наверх.

Глава сорок шестая

— И я так вам скажу, молодой сэр: когда человек сталкивается со смертью в воде, он не просто барахтается на волнах и глотает морскую воду. Нет, человек поднимает задницу и делает все возможное, чтобы выжить. Поэтому мы использовали те куски спасательной шлюпки, которые были разбиты топором, чтобы приступить к работе над поврежденным корпусом. Мы знали, что, если не сделаем что-то вроде лоскутного одеяла, мы попросту пойдем ко дну, воспевая Иисуса, а никто не хотел этого делать. Мы сорвали себе спины, работая насосами, но справились. Вот, почему «Эссекский Тритон» спас ваши задницы от вечных танцев с русалками.

— Это были не совсем русалки, — буркнул Мэтью.

— Сэр?

— Неважно. — Он покачал головой в ответ на недоуменный вопрос члена экипажа по имени Саймон, который принес ему чашку рома, пока Мэтью сидел, завернувшись в одеяло, в капитанской каюте. — А где капитан?

— Он скоро прибудет. Пока размещает второго парня в другой каюте и, наверное, присматривает за ним. Я должен спросить… что стряслось с этим придурком? Я хочу сказать, я помню, как он выглядел, но не думал, что он настолько уродлив.

— Мокрая крыса всегда уродливее сухой, — сказал Мэтью и с последним глотком рома выжег из головы остатки воспоминаний о воображаемых морских духах.

— О, да, сэр! Я понимаю, о чем вы. Что ж… а вот и капитан!

Дверь открылась.

— Сначала мы думали повесить его, — продолжал болтать Саймон. — Но, опять же… вы понимаете… никто из нас не был готов к тому, что они сделали с капитаном По. Мы решили, что это была не его вина.

— И я благодарю вас за это, — сказал Эван Брэнд, чья грязная одежда сильно отличалась от накрахмаленной синей униформы с позолоченными пуговицами, которую он носил на «Немезиде». Его упитанное темнобородое лицо смотрело на Мэтью сверху вниз с искренним беспокойством. — С тобой все в порядке?

— Сейчас да. — Мэтью был рад оказаться на борту любого судна, которое не находилось под водой, даже если обшивка его стонала, как девяностолетняя старуха, которую вынудили вылезти из теплой постели в два часа ночи. — Вы уверены, что мы не тонем?

— Они проделали адскую работу, залатав брешь. Выбор стоял между «сделать все возможное» и «умереть». Я не скажу, что сейчас «Тритон» в добром здравии, но он однозначно на плаву.

— Боже, храни «Тритона». И еще раз спасибо за то, что спасли меня.

Брэнд пододвинул стул к Мэтью и сел.

— Я поговорил с Блэком. Он сказал, что ты хотел доплыть на этой маленькой лодке до Альгеро.

— Это не так уж отличается от поездки на маленькой лодке через озеро домой.

— Прошу прощения?

— Вы не помните?

— Я помню, как поднимался по той же лестнице, что и ты. Когда это было? Кажется, несколько дней назад, я не уверен. Все, как в тумане. Мне кажется, я помню, как команда говорила о том, что хочет меня повесить. Но потом они сделали меня капитаном, и вот я здесь. Какое-то время мне казалось, что я будто грежу наяву, но потом все прояснилось.

— Что последнее вы помните?

— Помню, как был на Голгофе и разговаривал с мистером ДеКеем. По-моему, это было поздно ночью в моих покоях во дворце. Мы говорили о… я не уверен. Опять же, все, как в тумане. Может, об охране «Немезиды»? Или о разбойниках?

— Которых не существует, — буркнул Мэтью. — Насколько я понимаю, наблюдатель в «вороньем гнезде» заметил вашу лодку? Саймон говорил мне об этом.

— Полагаю, что да, раз он так сказал. Мой разум время от времени все еще затуманивается, как будто часть меня исчезает. — Он нахмурился. — Куда я, по-твоему, направлялся?

— К своей смерти. Хотя вы этого не осознавали. Где мы сейчас находимся?

— Стоим на якоре у острова, в пределах видимости города.

— И вне области этого проклятого тумана?

Брэнд кивнул.

— У вас есть еще ром?

— Полбутылки.

— Если вы нальете мне еще чашку — или даже две-три, — я расскажу вам, почему с первыми лучами солнца мы должны войти туда и забрать с острова всех, кого встретим. Силой, если потребуется. И я был бы очень осторожен и не останавливался на якоре достаточно близко, чтобы не позволить другим фальшивым разбойникам напасть на этот корабль.

— Я тебя не понимаю.

— Просто принесите мне ром, сядьте поближе и выслушайте меня. Я не мог заставить никого на Голгофе поверить мне, но, клянусь Богом, до восхода солнца вы поверите, даже если мне придется ударить вас молотом по черепу.

Брэнд моргнул. Он несколько секунд обдумывал последнее громкое заявление, а затем резко встал.

— Я принесу бутылку.

***

Уже почти рассвело, и ром был допит, когда Брэнд откинулся на спинку стула, сделал глубокий вдох и сказал:

— Черт. Я понял. И что же нам делать?

— Как я и сказал, нам нужно забрать с острова всех, кого сможем. В то же время мы не должны позволить никому из людей короля Фавора причинить вред этому кораблю. Я хочу забрать Хадсона из местного лазарета и доставить его в лазарет в Альгеро. И не дай Бог нам взять с острова какую-нибудь еду или воду! Чем скорее мы сможем поднять якорь и убраться отсюда, тем лучше.

— Лодка, на которой я добрался сюда, привязана к корме, — сказал Брэнд. — Мы можем подвести «Тритона» поближе к бухте и использовать эту лодку в качестве спасательного судна.

— «Спасательного» — это правильное слово. Я поведу береговую группу в лазарет, если у вас есть носилки, которые мы можем использовать для Хадсона. И я хочу, чтобы Профессора Фэлла и ДеКея забрали из дворца как можно скорее. Я могу сказать вам, что Профессору придется воздержаться от бегства в гавань.

— «Немезида», — нахмурился Брэнд. — Я помню… разве там не осталась часть экипажа?

— Да, но они, вероятно, уже сошли с ума. Мы сможем это выяснить, когда отплывем.

Согласившись с этим планом действий, Мэтью покинул каюту Брэнда и направился по коридору туда, где, по словам капитана, находился Кардинал Блэк. Он постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа.

— У вас отвратительная привычка вторгаться, — сказал Блэк, лежащий под одеялом на своей койке. Ранний красноватый свет струился через единственный иллюминатор в комнате.

— Мы покинем это место сразу же, как сможем доставить наших компаньонов на борт.

— Фэлл мне не компаньон, — сказал мрачный жнец, чьи глаза превратились в фиолетовые впадины, а из-за ночного происшествия его вытянутое лицо стало еще более уродливым. — Мне повезло, что я решил оставить свой экземпляр «Малого Ключа» под комодом. Я предполагаю, что вы передадите книгу Фэллу, но я думаю, что ДеКей будет страстно против этого возражать, так что мы как-нибудь скорректируем непонимание между компаньонами. Если б я знал, что вы чертов маньяк, я бы никогда не согласился на это злоключение.

Конечно, Блэк не видел морских духов, — подумал Мэтью, — потому что они появились только в моем собственном сознании.

— Называйте это как хотите, но я спас вашу жалкую шкуру. Я полагаю, Доминус тут с нами?

— Он всегда с нами. На самом деле он стоит в углу справа от вас.

— И вы, и Доминус — обратите внимание на это. — Мэтью протянул руку, отмеченную татуировкой «Черноглазого Семейства».

— Я осведомлен о вашей принадлежности к этой банде.

— Знайте, что я ценю вашу помощь прошлой ночью. Но я не освобождаю вас от ответственности за убийство моих друзей. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы ответили за это преступление, прежде чем мы закончим.

Блэк изобразил легкую улыбку.

— Время покажет, как все сложится. Не так ли, Доминус? — Его взгляд метнулся в угол, затем вернулся к Мэтью. — Доминус говорит, что с нетерпением ждет результатов нашего сотрудничества.

Мэтью было больше нечего сказать этому отвратительному негодяю, хотя он и понимал, что не оказался бы на этом корабле без его содействия. И все же он был уверен, что Блэк вонзит ему кинжал в спину при первой же возможности, как только он перестанет быть таким нужным для поисков зачарованного зеркала.

Он вышел из комнаты, оставив Кардинала общаться со своим призраком.

Когда солнце продолжило подниматься, «Тритон» вошел в гавань и бросил якорь примерно в трехстах ярдах. На носу, на корме, по левому и по правому бортам была выставлена охрана. Затем капитан Брэнд, Мэтью и три члена экипажа, которые выглядели достаточно здоровыми, чтобы вынести Хадсона из лазарета на носилках, сели в маленькую спасательную шлюпку. К тому времени на причале собралась кучка голгофян, чтобы поглазеть на новый корабль. Над вулканом продолжал клубиться серо-красный дым.

Брэнд приказал одному из мужчин присматривать за лодкой. Этот джентльмен был вооружен топором и дубинкой и готов был со всей ответственностью выполнять свою работу.

Мэтью повел Брэнда и других людей, несущих свернутые брезентовые носилки, по улицам города к лазарету. По пути он заметил, что группки горожан соскребали написанные мелом номера с дверей. Если не считать ажиотажа в гавани, все здесь, казалось, шло своим чередом: люди выходили на улицу, здоровались и разговаривали, туда-сюда сновали фермерские телеги, несколько человек ехали на лошадях, и даже раскатистый рев голгофа почти не затормаживал деятельность на острове.

— Что это, черт возьми, было? — Брэнд нервно посмотрел на вулкан. — Нам лучше убраться отсюда, пока эта штука не взорвалась.

— Лазарет уже близко, — сказал Мэтью, хотя он и сам чувствовал, что времени мало. Если не сейчас, то в недалеком будущем вулкан и вправду должен был взорваться, обрушив на город дождь из огня и пепла. Он погребет все здесь под потоками лавы. В конце концов, так этот остров был создан — так он и должен был однажды исчезнуть.

— Мы пришли, — сказал Мэтью, указав на лазарет.

Лучанзы не было на месте, но была медсестра. Она отошла в сторону, когда Хадсона принялись будить.

— Положите его на носилки, — распорядился Брэнд. — Полегче, он в тяжелом состоянии.

Хадсон что-то пробормотал и огляделся, явно не понимая, что происходит, и Мэтью был искренне рад этому.

— Что… в чем дело? — спросил перебинтованный и нагой Великий, чье тело оставалось болезненно серым. Мэтью встал рядом с ним.

— Держись, старина. Ты отправляешься в небольшое путешествие.

— В путешествие? Кто... ты?

— Я Мэтью.

— Кто?

Слава Богу, его скоро вытащат, — подумал Мэтью. Если бы Хадсон еще не умер через несколько дней, он наверняка забыл бы все, что было в его прошлой жизни.

— Мэтью Корбетт, — сказал он. — Мальчик, которого ты поклялся защищать.

Хадсон изо всех сил пытался вспомнить, когда его перекладывали на носилки.

— Не знаю... кто ты, — выдавил он, — но... я явно... защищал тебя до смерти.

— Хорошо сказано. Поднимайте его, джентльмены.

Они подняли и вынесли его, но не сумели унести слишком далеко от кровати — вес у Хадсона был немалый. После короткого совещания, они решили, что его лучше везти, чем нести.

Водитель следующей попавшейся телеги оказался жертвой английских хулиганов, которые довольно хорошо орудовали сжатыми кулаками.

Мэтью проехал с ними некоторое расстояние, а затем соскочил с телеги, чтобы дойти пешком до дворца, пока Хадсона грузили на борт спасательной шлюпки. Он направился прямо в комнату Блэка, где нашел «Малый Ключ Соломона», спрятанный на полу под комодом. Ему пришло в голову, что он мог бы оставить книгу там и сказать всем вовлеченным, что она попросту пропала, тем самым положив конец этому злоключению, но он знал, что не сможет осуществить эту идею — он поклялся найти зеркало для Профессора Фэлла, и эта проклятая книга была частью их соглашения. К тому же его отвращала мысль, что эту книгу может найти здесь какой-нибудь голгофянин и сойти с ума еще быстрее… если, конечно, остров не окажется погружен в пламя и Преисподняя не разверзнется прямо здесь. Так или иначе, книга, описывающая могущество многочисленных демонов, была последней вещью, которую Мэтью хотел оставить в наследство Голгофе. Мало ли, что она в сочетании с местными парами может сотворить. Мэтью даже боялся об этом думать.

Он вынес книгу из комнаты и пошел по коридору в комнату Фелла.

— Одевайтесь, — сказал он старику, которого, казалось, только что разбудили ото сна. — Мы выбираемся отсюда. А еще я предполагаю, что вам понадобится это. — Он бросил на койку книгу. — Заберите ее, потому что я не хочу иметь с нею ничего общего. Капитан Брэнд будет здесь через несколько минут, чтобы отвезти вас вниз.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Ты что, с ума сошел? Где Блэк и Декей?

— Вместо разговоров, лучше потратить время на одевание и сбор всего, что вы хотите взять с собой. ДеКея я сейчас оповещу. — Когда Профессор заколебался, по-видимому, не понимая, что происходит, Мэтью резко сказал: — Вставайте, пока я не перевернул эту койку!

И престарелый гений преступного мира подчинился, его тело на тонких, как у птицы, ногах, сотрясала болезненная дрожь.

Мэтью оставил его и пошел в комнату ДеКея. Он постучал в дверь.

Когда ответа не последовало, он вошел сам и обнаружил, что комната пуста. ДеКей мог быть где-то внизу. Была ли необходимость снова поговорить с Фрателло или королем Фавором? Абсолютно нет. Пришло время найти ДеКея, где бы он ни был, добраться до «Тритона», поднять якорь и паруса и…

— И все-таки, дорогой Мэтью, в глубине души ты знаешь, что этого недостаточно.

Голос раздался слева от него и пробрал его до костей. Неужели Тиранус Слотер только что вышел из стены? Так или иначе, сейчас он был здесь, одетый, как и прежде, в свой элегантный костюм, жилет, со вкусом подобранный парик и черную треуголку. Его большие голубые глаза искрились озорством на широком бледном лице.

— Войди и закрой дверь, чтобы мы могли поговорить как джентльмен с джентльменом, — сказал он.

— Ты мне больше не нужен.

— О, ты ошибаешься. Теперь я нужен тебе, как никогда! Закрой дверь, Мэтью. Брэнд приближается, он уже идет по коридору. Ты же не хочешь, чтобы он подумал, что ты сошел с ума, верно?

Мэтью и впрямь услышал шаги капитана, поэтому переступил порог и закрыл дверь.

— Тебя здесь нет, — сказал он. — Ты вот здесь. — Он постучал себя по виску. — Я уверен, что вижу тебя только из-за испарений.

— Конечно. Вне всякого сомнения. Но теперь ты должен задать себе один не менее важный вопрос: можешь ли ты отвернуться от знания?

— Какого знания?

— Знания ответов! Да, проблема решена. Фигура поставила свой последний шах и мат. Последняя запись в бухгалтерской книге сделана. Но можешь ли ты повернуться спиной к самой сути себя?

— А какой сути ты говоришь? — спросил Мэтью, хотя уже знал ответ, потому что разговаривал сам с собой.

Улыбка Слотера стала шире.

— О твоем хваленом любопытстве! Оно — твоя движущая сила, не так ли? Какая-то мерзкая пыль в носу не смогла бы стереть это из твоей личности. Я ведь прав?

Мэтью не пришлось долго раздумывать, прежде чем он сказал:

— Да.

— Тогда ты знаешь, что должен...

— «Знаю, что я должен» что?

— Выяснить, — сказал Слотер, — выяснить, в чем правда. Ты действительно можешь уплыть отсюда, оставив этот вопрос без ответа? Ты знаешь, о каком вопросе я говорю.

— Что такое голгоф? — прошептал Мэтью.

— Именно так. Что это за существо, которое так крепко держит этот остров в тисках ужаса? Любой другой мог бы броситься наутек и убежать в гавань. Ты тоже мог бы, если б не был Мэтью Корбеттом. Но как же тогда быть с твоим любопытством? Неужели просто уплыть и никогда не узнать ответа? О, Мэтью! Пожалуйста, не шути со мной и уж тем более с самим собой!

— Ты хочешь, чтобы я отправился на свидание со смертью?

— О, значит, ты допускаешь, что голгоф может быть настоящим зверем из плоти и крови, а не просто плодом кошмара? Ты должен согласиться, Мэтью, что на другой стороне есть что-то неземное. Что бы это ни было, ты никогда не узнаешь, пока не пойдешь и не увидишь сам.

Мэтью ничего не сказал.

— А теперь не валяй дурака, — продолжил Слотер. — В комнате Фалькенберга хранится оружие. Зайди туда и возьми пистолет, патроны и все необходимое. Лучше пистолет, а не меч. Ты же не хочешь подходить так близко к этой штуке? С другой стороны, если ты выстрелишь и промахнешься, а он бросится на тебя... лучше возьми два пистолета.

— Пистолет и шпага, — сказал Мэтью. — Вот что мне нужно.

— Как тебе будет угодно, ты здесь командуешь. Я бы предположил, что Брэнд уже сопроводил Профессора вниз и вот-вот отвезет его в телеге в гавань. Поэтому тебе нужно будет позаимствовать лошадь какого-нибудь голгофянина. С пистолетом это будет не так сложно, но держи палец подальше от спускового крючка, пока не захочешь выстрелить…

— Выстрелить в ни в чем не повинного гражданина? — закончил за него Мэтью.

— Вот именно. Итак, Брэнд может бояться вулкана, но он не уйдет без тебя. На самом деле, Профессор не позволит ему уйти. «Тритон» может отойти на некоторое расстояние, но... самое большее, два или три часа, Мэтью. Я полагаю, ты понял, что голгоф ревет где-то на северо-востоке. Может, ты заставишь этого зверя замолчать? А то он уж очень меня раздражает. — Слотер усмехнулся. — Туда и обратно, с Божьей помощью. А потом можешь отправляться в Альгеро подставлять свою шею испанцам.

— Я так понимаю, ты будешь со мной на каждом шагу этого пути?

Глаза Слотера расширились.

— Напротив. Я не собираюсь отправляться с тобой. Я никогда не считал храбрость одной из своих добродетелей. Даже будучи призраком твоей памяти, я не собираюсь геройствовать. Но, возможно, кто-то другой мог бы поднять героическое знамя?

— Я уже знаю, что ты используешь свою силу только…

Против беззащитных, — хотел сказать Мэтью, но в следующее мгновение мираж уже исчез из поля зрения.

Проблема решена. Фигура поставила свой последний шах и мат. Последняя запись в бухгалтерской книге сделана, — вспомнил Мэтью.

Он вышел из комнаты, чтобы взять пистолет и шпагу.

Глава сорок седьмая

Пока Мэтью крал лошадь у пожилого голгофского джентльмена в пурпурной шапочке, желтом пиджаке и панталонах того же цвета, (который, возможно, и не знал, что такое пистолет, но хорошо понимал приказной тон молодого человека), Маккавей ДеКей стоял перед дверью Апаулины.

Номер был стерт.

На всех дверях исчезли номера.

ДеКея поразило, что колокол за это утро ни разу не звонил. Его разум был затуманен, но он вспомнил, как король Фавор рассказывал: «При первом сигнале номера от одного до ста переходят к начальной стадии нашего ритуала. Второй оповещает номера от ста одного до двухсот одного. Вот, где мы сейчас находимся».

Но сегодня утром колокол не прозвенел. Означало ли это, что выбор был сделан, и пал на кого-то, чей номер находится между 101 и 201?

У Апаулины был номер 181.

Он потянулся к ручке, чтобы войти, но одернул себя. Что, если именно ее рука выбрала красную ракушку? Он почувствовал, как дрогнуло его сердце.

Дженни.

Но она не Дженни. Она выглядела так, как могла бы выглядеть Дженни, дожив до возраста Апаулины, при условии, что она была бы цела и невредима. Но Апаулина была другим человеком. Другой женщиной, чья жизнь не была разрушена его грязной рукой.

Он до дрожи хотел знать правду, но боялся ее. Что он мог поделать, если Апаулина действительно была избрана той, кому предстоит выпить эликсир и быть принесенной в жертву голгофу? Никакие деньги в мире не могли спасти ее, как и вся власть, которую он годами создавал вокруг себя. Апаулина будет причислена к лику доблестных островных героев, но, как бы Фавор ни описывал этот поэтичный подвиг, в итоге она просто умрет. А что насчет Таури? Она снова будет передана на попечение? На этот раз кому-то другому?

ДеКей ничего не мог поделать. Если Апаулина действительно должна была стать жертвой, он попросту не мог сейчас посмотреть на нее, снова увидеть в ней Дженни и пережить эту боль. Запнувшись о собственные ноги, он понесся назад по улицам, затененным вулканическим дымом. Приблизившись ко дворцу, ДеКей разглядел корабль, который, похоже, стоял на якоре на некотором расстоянии от гавани. Он заметил маленькую лодку, плывущую к нему. В полусне он спустился к причалу, где на судно глазели три-четыре десятка горожан, переговаривающихся на своем языке. Здесь же ДеКей обнаружил Фрателло, рассматривающего корабль в подзорную трубу.

— Что это за судно? — спросил он маленького человечка, поравнявшись с ним.

Фрателло на мгновение опустил трубу, чтобы взглянуть на ДеКея, а затем вновь поднял ее и молча продолжил разглядывать корабль.

— Я задал вам вопрос.

— Мне это неизвестно, — нехотя ответил Фрателло. — Но мне сказали, что оно прибыло на рассвете.

— Они сойдут на берег?

— Я так понимаю, на берегу они уже побывали. На самом деле, кто-то говорил мне, что одним из них был Корбетт.

— Мэтью? Он сейчас на корабле?

Фрателло бросил на ДеКея взгляд, полный нескрываемого раздражения.

— Я знаю ровно столько же, сколько и вы. То есть, практически ничего. Я знаю, что их маленькая лодка называется «Buon Vento[69]». Она принадлежала Сильвио Росси и была построена совсем недавно! Ее украли с причала! Кроме того, сегодня утром пропала и «Амика». Так что лучше вы расскажите мне, что здесь происходит. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

— Есть, — решил сказать ДеКей. — Звона колокола… не было сегодня утром. Это значит, что кто-то уже выбрал красную раковину?

— Да. Вчера поздно вечером.

Он должен был задать следующий вопрос.

— Кто ее выбрал?

Фрателло резким движением закрыл подзорную трубу.

— Тот, кому это уготовала судьба. Наш обычай запрещает мне раскрывать имя до того, как оно будет провозглашено завтра утром. Послушайте меня, сэр… вы не имеете к этому никакого отношения. Вы понимаете меня? Вы еще не являетесь гражданином. И не станете им до тех пор, пока не пройдет год с того момента, как вы ступили на землю Голгофы. Эта дата отмечена в моей книге. Поэтому ни один из наших ритуалов вас не касается.

— Вы не можете хотя бы сказать мне номер?

— Не могу и не буду. А теперь лучше займитесь своими делами… какими бы они ни были.

— Я умоляю вас, — протянул ДеКей. — Пожалуйста! Если я еще не гражданин, то и обычай на меня не распространяется. Кто пострадает от того, что я узнаю имя?

— Пострадает наша история, — возразил Фрателло. Его глаза, вокруг которых собралось множество морщинок, заискрили гневом, губы покривились. — О, я понимаю, почему вы так взволнованы! Почему я раньше этого не понял? Очень хорошо. Я скажу вам только одно: красная ракушка была выбрана одной из наших швей.

Эти слова ударили ДеКея наотмашь.

— Вы лжете, — выдохнул он.

— Я отвечаю на ваш вопрос, сэр.

— Это была Апаулина?

— Больше я ничего не скажу, и вы не приглашены на нашу церемонию.

— Я вам не верю! Это не может быть она!

— Имя назовут завтра. Но если вы осмелитесь присутствовать на нашей церемонии, — с твердостью в голосе произнес маленький человек, — то вас закуют в кандалы, посадят под замок и будут держать так, пока король Фавор не смилуется над вашим высокомерием. — Он одарил ДеКея жестокой и кривой улыбкой. — Признаюсь честно, мне доставило бы удовольствие видеть, как вас, англичан, доставят в подобающее место на острове.

— В каком смысле?

— В том смысле, что вас не мешало бы научить повиноваться нашим обычаям и указам короля Фавора. — Фрателло снова обратил внимание на корабль. Фигуры поднимались по веревочной лестнице и, похоже, поднимали кого-то на носилках. — Любопытно. Что же дальше? — Он резко повернулся к ДеКею. — У вас еще что-нибудь?

ДеКей покачал головой, чувствуя себя сокрушенным. Его вдавливала в землю огромная тяжесть, навалившаяся на плечи. Его шаги вверх по склону были медленными и тяжеловесными. Он вернулся в свою комнату, сел на стул в углу и подумал, что без власти и денег он ничто.

Апаулина. Дженни.

Одна была старше и находилась под угрозой, вторая, вероятнее всего, была давно потеряна: после того, как Дарра Мажестик продала ее в возрасте шестнадцати лет в дом Баттерси, он больше никогда ее не видел. Он пробовал спрашивать о ней, но это ни к чему пре привело, потому что люди и лица в этом бизнесе слишком часто менялись. К тому же у него было слишком много своих дел…

Фрателло лжет, — подумал ДеКей. — Да, он лжет. Он сделал это, чтобы задеть меня, потому что знал, что я питаю к Апаулине интерес. Он точно лжет.

А если нет?

Фрателло сказал, что ракушку выбрала одна из швей. Это могла быть не Апаулина. Скорее всего, это не Апаулина.

И все же…

Лихорадочно дыша, ДеКей уставился на дальнюю стену. Он спрашивал себя, что может сделать, и не находил ответа. Стены будто надвигались на него. Сама комната стала его врагом, ожидающим его скорой смерти. Он хотел встать со стула, но не смог этого сделать: тело отказалось подчиняться командам мозга. Он чувствовал, что тонет, как в трясине, а сам воздух выворачивал его кости. Посреди этой борьбы с силами, пытавшимися задушить его и разорвать на части, он в ужасе звал своего отца, но из-под маски не доносилось ни звука.

Он сидел и смотрел в стену, здоровый глаз не мигал, фальшивый мерцал бесполезным золотом.

***

За городом Мэтью на своей украденной лошади проехал мимо ферм и плодородных полей кукурузы, бобов, помидоров, табака и прочих зараженных испарениями продуктов к перекрестку. Одна тропа повернула на северо-запад, а другая изогнулась на восток, он выбрал восточную, которая спускалась через участок густого леса и снова изгибалась в северо-восточном направлении.

За поясом бриджей у него был спрятан заряженный пистолет, а на левом плече был закреплен кожаный ремень, на котором висел короткий изогнутый меч в ножнах. Мэтью решил, что такое оружие лучше подходит для рубки, а не для колющих ударов. Раз уж оно помогло монгольским ордам Чингисхана завоевать большую часть Азии и Европы, оно могло сослужить хорошую службу и здесь — против одного клыкастого монстра, рожденного из кошмара короля.

Мэтью был смертельно напуган и не знал, чего ждать от этого путешествия.

Тем временем дорога все продолжалась. Небо начало окрашиваться в красный цвет, пронизанное клочьями тумана, которые висели на деревьях, подобно прогнившей ткани. Пройдя еще немного, Мэтью с растущим трепетом заметил, что некоторые деревья совершенно облысели. Похоже, чем ближе он подбирался к другой стороне острова, тем мертвее был лес. Теперь сухие остовы деревьев тянулись по обе стороны от дорожки, стволы чернели, как от огня, либо покрывались пепельно-белыми пятнами — похоже, это была какая-то ботаническая болезнь. В этой картине запустенья не пели и не летали птицы. Здесь царила тишина.

Мэтью подумал, что стоит повернуть назад во имя собственного здоровья, но любопытство подстегнуло его идти дальше, потому что лес начал отступать, уступая место красным камням с острыми краями, нагроможденным так, как будто рука великана бросала их, играя в кости. Вскоре лес полностью исчез, как и тропа. Остались только нагромождения красных и коричневых камней в причудливых образованиях, некоторые торчали из песчаной поверхности, как огромные кинжалы... а впереди красная завеса, которую можно было увидеть из города, колыхалась слева направо в пределах его поля зрения.

Внезапно раздался раздирающий нервы рев голгофа, звук, который был настолько громким и близким, что заставил лошадь в страхе встать на дыбы. Мэтью с трудом удалось остаться в седле. Даже когда чудовищный звук стих, лошадь продолжала метаться. Мэтью не хотел об этом думать, но знал, что, если он упадет из седла на эту каменистую почву, это будет означать для него конец. Поэтому он спешился на мягкую поверхность из коричневого песка и схватил поводья, чтобы вести лошадь вперед, к красной стене.

Войдя в область испарений, он почувствовал, как щиплет глаза. Пары клубились вокруг него, как будто он попал в написанную сумасшедшим картину, изображавшую пропитанный кровью лондонский туман. Он сделал три шага вперед, когда голгоф взревел снова. Панический рывок — и лошадь высвободилась из хватки Мэтью, тут же развернувшись и помчавшись к дому. Вскоре лошадь исчезла за плотной стеной красных миазмов.

Итак, Мэтью остался один.

Точнее, здесь был только он… и голгоф.

Вскоре он осознал, что и это не совсем так, потому что вскоре слева от него проступила фигура.

— Ты собираешься проторчать здесь весь день? — спросила она.

Он узнал этот голос.

Конечно! Если ему нужен был кто-то храбрый, чтобы сопровождать его в битве против клыкастого монстра в два раза больше человека, это должна была быть самая выносливая женщина, которую он когда-либо встречал.

— Ну? — подтолкнула Минкс Каттер. — Мы идем или нет?

Мэтью рассматривал эту суровую красавицу, ее квадратный подбородок, плотно сжатые губы и когда-то сломанный и неправильно сросшийся нос, ее вьющиеся локоны светлых волос, ее стройную фигуру, облаченную в алую блузку, черный кожаный корсет и серые брюки. На ее черных кожаных ботинках с высоким голенищем и перекрестной шнуровкой были стальные мыски, которые он был рад видеть в своем воображении. Острый взгляд ее светло-карих глаз с золотистым блеском пронзил его с точностью ножей, которые она всегда носила с собой. В данный момент они придавали уверенности и ему самому… хоть и были призрачными.

— Идем, — сказал Мэтью.

— Без меня ты туда не двинешь, — сказал огромный мужчина, появившийся справа. — Я имею в виду… без меня ты никуда не пойдешь.

— Учишься быть джентльменом, не так ли? — спросил Мэтью чернобородого и неповоротливого Магнуса Малдуна. Скалообразный мужчина был одет в черные брюки и грязную белую рубашку с оторванными рукавами. Стальные серые глаза сверкали огнем на лице, увенчанном густой гривой диких черных волос, которые, как вспомнил Мэтью, довели до слез зубья расчески на великосветском балу в Чарльз-Тауне. Но это действительно был один из самых храбрых людей, которых знал Мэтью. Он осмелился отправиться с ним вверх по кишащей аллигаторами и населенной индейцами Реке Духов в погоне за убийцей.

— Конечно, — ответил Магнус.

— Я знаю, что ни одного из вас на самом деле здесь нет, — сказал Мэтью, — но я действительно ценю, что…

— Ты собираешься пойти и найти этого крикливого мудака? — прервала его Минкс. — Или продолжишь разглагольствовать?

— Иду, — сказал он и двинулся в путь с крепкими тенями по обе стороны.

— Ты оказался в очередной передряге, так ведь? — спросила Минкс, когда ботинки Мэтью захрустели по песку. Он отметил, что ботинки призраков не издавали шума, а от их фигур не падали тени.

— Он делает то, что считает нужным, — сказал Магнус. — Ты знаешь, он всегда такой. Всегда делает то, что нужно. Даже если это неправильно.

— У меня есть некоторый опыт общения с его натурой, — ответила Минкс. И тут же крикнула: — Смотри под ноги!

Мэтью опустил взгляд: под ногами сновали туда-сюда коричневые крабы… сначала всего несколько, затем все больше и больше. Мэтью уже успел раздавить нескольких, ведь они были повсюду: карабкались по песку и огромным камням, вырывавшимся из-под земли.

Затем один мужчина и двое призраков подошли к костям.

Множество тел было возложено на плоскую серую скалу, словно на алтарь. Сколько их? Мэтью попытался вспомнить количество имен на кирпичах церкви, но не смог. Однозначно было видно: их здесь много. Грудные клетки и черепа, кости пальцев и бедра, позвонки, тазовые кости и все остальные части человеческого тела, и, похоже, некоторые кости были отодвинуты в сторону, чтобы освободить место для новых подношений. Именно сюда пришли доблестные воины, чтобы спасти остров от ярости голгофа.

Вокруг костей толкались сотни крабов.

Голгоф взревел — теперь гораздо ближе.

— Ты это почувствовал? — спросил Магнус.

— Да, — ответил Мэтью.

Земля задрожала. Ему показалось, что звук донесся справа от него. Он вытащил свой меч.

— Посмотрим, как ты расправишься с ним этой безделушкой, сказала Минкс, извлекая из ножен воспаленного разума Мэтью нож с центральным лезвием длиной двенадцать дюймов и еще двумя шестидюймовыми лезвиями, выступающими вперед у рукояти из слоновой кости.

Мэтью шел впереди.

В глубине души он чувствовал страх, от которого подкашивались ноги, но в присутствии двух храбрых призраков, родившихся из его воспоминаний, он преисполнялся сил. Держа меч наготове, он двинулся дальше, вскоре поняв, что жара все нарастает. За считанные секунды она стала такой яростной, что Мэтью облился потом и почувствовал тошноту.

Он подошел к краю пузырящейся грязевой ямы, возможно, десяти футов в поперечнике, и, взяв чуть левее, наткнулся на другую яму, вдвое больше. Дальше располагалась третья. Воздух по мере продвижения вперед сгущался и становился все горячее.

— Ты прав, Мэтью, — сказал Магнус. — Мы думаем об одном и том же. Это преисподняя, не так ли?

— Не преисподняя, — покачал головой Мэтью. — Всего лишь другая сторона рая.

Когда ковер из крабов расползся по песку, а из ям поднялись очередные обжигающие пузыри грязи, решатель проблем и его призраки наткнулись на скалистый утес, в котором был вход в пещеру — примерно в двадцати футах над измученной землей. Из этого отверстия, которое выглядело достаточно большим, чтобы пропустить человека, донесся следующий рев зверя, сопровождаемый дрожью земли, и Мэтью понял, что нашел логово голгофа.

— Ничего не остается, кроме как лезть наверх, — сказал Магнус. Мэтью боялся это услышать, но он понимал, что это действительно необходимо сделать.

— Давай, — подтолкнула Минкс. — Не становись цыпленком, когда зашел так далеко.

— Спасибо за поддержку, — буркнул Мэтью.

Боже, как же здесь жарко! Он с трудом дышал. Титаническим усилием вскарабкавшись наверх по зазубренным камням, у самого входа в пещеру он схватился за рукоять меча так крепко, словно пытался удержать в руке собственную жизнь.

Здесь стало еще горячее. Сернистый запах, смешанный с запахом сжигаемых по осени листьев, ударил в нос, как пощечина от Минкс Каттер.

Ему не пришлось отходить очень далеко от входа, чтобы найти еще несколько костей. Но эти были другими. Это были не человеческие кости. Они и впрямь походили на остов монстра: толстые и тяжелые…

И там лежал череп. Мэтью ткнул в него ботинком, и тот откатился сторону, показав глубокие пустые глазницы, выступающую надбровную кость и... да... клыки в разинутой пасти.

— Голгоф, — сказала Минкс — Чем бы он ни был.

Мэтью кивнул.

Чем бы он ни был.

Эта мысль пугала, потому что что голгоф, похоже, и впрямь был существом, какого Мэтью Корбетт прежде никогда не видел.

Пока он стоял, окруженный тенями и призраками, из глубины пещеры донесся булькающий пенящийся звук и утробный рев, который не только оглушил Мэтью, но и принес с собой волну горячего воздуха, едва не расплавившую его плоть и одежду.

— Ты должен увидеть, — сказала Минкс.

Легко тебе говорить, ты же сейчас далеко в Нью-Йорке, — подумал Мэтью. Но однако бесплотный дух Минкс Каттер был прав, поэтому он пошел дальше в пещеру.

Неподалеку стены и потолок были покрыты очень толстым слоем слежавшейся грязи. Жара здесь была невыносимой, и Мэтью понимал, что не сможет выносить ее слишком долго. А впереди… едва различимый сквозь красную дымку темноты, находился бурлящий чан с грязью. Пока Мэтью смотрел на него, огромные струи какого-то газа заставляли грязь взлетать вверх и ударяться о потолок, где она уже свисала дымящимися сталактитами. Здесь стоял оглушительный шум. Мэтью понял, что все это было частью активной подземной системы, которая питала вулкан.

Когда грязь начала еще больше шипеть и бурлить, вверх выстрелил еще один гейзер… звучащий, как громкий рев зверя, усиленный пещерой.

— Нам лучше уйти, — сказал Магнус.

Ему не пришлось повторять дважды.

Когда они вышли из пещеры, точка обзора позволяла рассмотреть другую фигуру на большом расстоянии. Справа, сквозь клубы пара, можно было разглядеть корабль примерно в четверти мили от острова.

— Проблема решена, — сказала Минкс Каттер, начав рассеиваться. — Шахматная фигура поставила свой последний шах и мат.

Дрейфующий в воздухе Магнус Малдун поддержал ее:

— Последняя запись в бухгалтерской книге сделана.

Когда Мэтью спустился со скалы, он был один.

Он направился к призрачному контуру чего-то большого, что при приближении обрело очертания изломанной двухмачтовой бригантины, доски которой были серыми, как у трупа, а множество парусов свисали с мачт оборванными лохмотьями. Левым бортом разрушенное судно прижималось к берегу, а по правому то и дело били волны. Эта сторона острова, в отличие от райской, была демонически буйной, и море здесь вело себя беспокойно.

На корме Мэтью сумел разглядеть выцветшие буквы названия корабля.

Он назывался «Голгофа».

Позади, в пещере вновь взревел грязевой гейзер, и от его силы задрожала земля, будто над ней и впрямь прозвучал глас неведомого монстра.

Приблизившись к кораблю, Мэтью увидел свисающую веревочную лестницу, но она выглядела древней и не могла выдержать веса воробья. При дальнейшем осмотре он нашел в районе носа судна пробоину шириной в восемь футов. Он осторожно пробрался в обломки, хлюпая ботинками по воде и песку. В разрушенных внутренностях корабля обнаружилась лестница, ведущая наверх.

Он чувствовал, к чему она ведет.

В глубине души он четко это знал.

Его ждал кладезь ответов на загадки острова.

Глава сорок восьмая

В носу застрял запах пузырящейся грязи, а кожу будто все еще жег жар другой стороны острова, но Мэтью, не обращая на это внимания, искал во дворце короля Фавора или Фрателло. Поиски не увенчались успехом: ни один, ни другой не попадались ему на глаза. За поясом Мэтью по-прежнему покоился пистолет, а в ножнах под мышкой болтался клинок. Однако он прихватил еще один предмет с затонувшей бригантины под названием «Голгофа». Это была книга в коричневом кожаном переплете, размером с гроссбух, с пожелтевшими от времени страницами. Там, на затонувшем корабле он прочел достаточно, чтобы ответить на собственные многочисленные вопросы «Почему?» и «Зачем?», и был уверен, что будет еще долго осмысливать прочитанное.

Он нашел свою лошадь стоящей на дороге примерно в полумиле от того места, где начинался пораженный лес. Животное все еще нервничало, но не стало брыкаться, когда Мэтью попытался взобраться в седло.

Спешившись у дворца, Мэтью посмотрел в сторону гавани и в ярком солнечном свете увидел, что «Эссекский Тритон» все еще стоит на якоре, а спасательная лодка привязана к борту.

Все его существо хотело как можно быстрее убраться с острова, но то, что он должен был сделать, было для него жизненно важно. Он лишь надеялся, что Брэнд прождет его достаточно долго и даст ему возможность поговорить с королем.

Ни найдя ни Фавора, ни Фрателло, Мэтью еще раз подошел к двери в комнату ДеКея и постучал. Не получив ответа, он вошел и обнаружил человека в полумаске сидящим на стуле в дальнем углу своих покоев. Здоровая часть его лица будто оплыла, живой глаз невидящим взглядом сверлил противоположную стену.

— ДеКей! — позвал Мэтью. — Мы уходим!

Ответа не последовало, на лице не отразилось никакой реакции.

— Мак! — Мэтью пересек комнату и встал напротив него. — Поднимайтесь, мы уходим отсюда!

ДеКей не реагировал. Для него Мэтью будто представлял собой очередной бесплотный дух острова. Однако у духа не хватило бы сил положить руку ему на плечо и энергично встряхнуть.

— Мы уходим! Идемте, я провожу вас в…

— Уходим? — Голова ДеКея наконец повернулась к Мэтью. Голос звучал слабо. — Что?

— «Тритон» не утонул. Он ждет в гавани. Через пару дней мы будем в Альгеро.

ДеКей не собирался вставать со стула.

— Вы слышите, что я говорю? Мак, пора уходить!

— О, — рассеянно протянул ДеКей, — о… нет. Я не могу уйти.

Теперь настала очередь Мэтью спрашивать: «Что?».

— Я живу здесь, — сказал ДеКей и, наконец, встал. — Я рад, что вы пришли повидаться со мной. Я хотел бы поблагодарить вас за все, что вы сделали. И даже больше. — Он подошел к комоду в комнате и открыл верхний ящик, откуда извлек лакированную белую шкатулку, отделанную золотом. Он открыл ее блестящим золотым ключом и достал белый кожаный мешочек, перевязанный красным шнурком. — Моя признательность за вашу работу, — сказал он, протягивая его вперед.

Мэтью понятия не имел, о чем говорит ДеКей, но взял мешочек и развязал шнур. Внутри поблескивала горсть золотых монет. Это было целое состояние!

— Для чего это?

— Это за вашу работу, — повторил ДеКей. — За то, что нашли этих двоих для меня. Братьев.

Мэтью поджал губы, но не произнес ни слова. Он ждал.

— Я также хотел… я должен кое в чем признаться вам. Говорят, исповедь полезна для души, не так ли? А моя душа такая тяжелая… слишком тяжелая. Я хотел, чтобы вы знали это после того, как найдете их для меня. Я нанял двух убийц, чтобы они отрезали им головы, а потом… я послал их головы в коробках в ту самую таверну. Я забыл название. Но я написал, чтобы их головы использовали в качестве мишеней для дротиков.

Мэтью показалось, что на здоровой половине лица мелькнула тень безумной улыбки. Он не знал наверняка, не привиделось ли ему — она слишком быстро исчезла.

— Я не могу отставить Дженни, — сказал ДеКей. — Только не теперь, когда я снова нашел ее! Вы понимаете?

Мэтью не понимал. На самом деле, речь ДеКея для него представляла собой чистую околесицу.

— Я знаю, — тем временем продолжал ДеКей. — Мы с вами по разные стороны баррикад, но… я восхищаюсь путем, который вы выбрали. И вашей добродетелью. Я хотел бы поделиться с вами правдой, и вы можете делать с нею все, что пожелаете. Мне это принесет хоть маленькое, но облегчение.

— Вы… остаетесь? — спросил Мэтью, и собственный вопрос показался ему невероятно глупым.

— Да, но я желаю вам удачного путешествия. — Сказав это, ДеКей вернулся к своему стулу в углу, сел в ту же позу, что и раньше, и замолчал. Мэтью снова посмотрел на золотые монеты в своих руках. Они были нужны ему. Он не мог понять, о чем говорил ДеКей, но его деньги были настоящим даром.

— Прощайте, — сказал он неподвижной фигуре в углу и повернулся, чтобы уйти.

— О, — вдруг протянул ДеКей, как будто внезапно вспомнил нечто важное. — Передавайте привет своей очаровательной жене, Ричард!

Затем ДеКей снова погрузился в оцепенение. Мэтью все еще не имел ни малейшего представления, о чем он говорит, поэтому молча вышел из комнаты.

Стук в дверь Фавора ничего не дал, комната была заперта. Зажав под мышкой книгу, Мэтью прошел через вторую дверь, и там, на крыше, он нашел монарха Голгофы. Тот, как и прежде, был одет в пурпурную мантию, корона была склонена набок над пучками нечесаных волос. Король сидел под голубым балдахином и смотрел на красную дымку вдали.

Мэтью подошел к нему. Король медленно и спокойно поверну голову, как будто ожидал посетителя в это самое мгновение.

— Вы пришли вооруженным, чтобы убить меня? — спросил Фавор.

— Я пришел, чтобы убедить вас жить, а также спасти как можно больше людей от неминуемой смерти.

— Глупый молодой человек, — сказал король и снова перевел взгляд на миазмы, которые скрывали другую сторону острова.

— Я нашел корабль, — сказал Мэтью. Фавор никак не отреагировал. — И на корабле я обнаружил вот это. — Мэтью поднял книгу. — Она была в каюте капитана. Вы ее узнаете?

Фавор даже не взглянул на него.

— Я хочу спросить, можете ли вы вспомнить несколько имен. — Мэтью открыл том и прочитал: — Калеб Фауст. Джозеф Марквелл. Абрахам Батлер. Джон Говард. Урия Холлоуэй. Вы знаете этих людей?

Фавор несколько секунд молчал, а потом его рот открылся.

— Глупый, глупый молодой человек, — сказал он. Голос прозвучал как шепот ветра среди скелетообразных деревьев в мертвом лесу на другой стороне острова.

— В особенности меня интересуют два имени, — продолжил Мэтью. — Калеб Фауст. Он привел в движение какое-то существо, тыча в него заостренным концом метлы. Это сказано здесь, в бортовом журнале. И еще одно имя: Урия Холлоуэй. Это первый помощник по прозвищу «Младший брат». Полагаю, здесь его называют Фрателло.

Фавор начал постукивать посохом по камням.

— Я знаю, что прибыл новый корабль, — сказал он.

— Он здесь долго не пробудет, и я тоже. Я умоляю вас действовать, как настоящий король, и поставить безопасность ваших граждан на первое место. Это ведь ваше обязательство.

— Обязательство. — Фавор будто перекатывал это слово во рту, как непривычный кусок пищи. — Обязательство, — повторил он. Посох продолжил постукивать.

— Уведите отсюда людей! Скажите мне вот, что: после того, как голгоф насытится, сколько времени потребуется вулкану, чтобы успокоиться?

Мэтью думал, что Фавор не ответит ему, но, помолчав немного, старик сказал:

— Два дня. Или три. Иногда неделя. Или две.

— Разве вы не видите, что голгоф не имеет ничего общего с вулканом? Да и нет никакого голгофа! Кем бы ни было это существо, оно давным-давно умерло! Я нашел кости… тяжелый череп с клыками. Хотите, я прочту вам описание этого зверя?

Когда Фавор ничего не сказал, Мэтью обратился к пожелтевшей странице книги:

— «По-видимому, это представитель вида шимпанзе, но устрашающих размеров. Это животное в два раза больше крупного человека, с жесткой черной шерстью по всему телу, за исключением серебристых волос на плечах и спине, массивным черепом и большими клыками. Поймать и посадить зверя в клетку было непросто, так как он проявил огромную силу, в результате чего бедняга Батлер сломал руку. Я с некоторой уверенностью могу сказать, что этот экземпляр станет звездой в зверинце герцога Сантаросса». Вам не кажутся знакомыми эти строки?

Ответом была тишина, если не считать мерное постукивание посоха.

— Это должно быть вам знакомо, — сказал Мэтью, — поскольку вы сами написали это в бортовом журнале, который служил вам чем-то вроде дневника. И вы поставили свою подпись на первой странице, когда началось путешествие пятого июня 1663 года. Вот она: капитан специализированного грузового судна «Голгофа», занимающегося отловом и транспортировкой африканских животных в частные зверинцы богатых итальянских клиентов. Капитан Фейвор Кинг. Вы слушаете меня? Вы поняли, что я вам говорю?

Посох перестал постукивать.

— И давайте поговорим об Остине, — продолжил Мэтью. — Ваш…

— ХВАТИТ! — закричал Фавор, и его лицо исказилось такой гримасой ужаса, какую Мэтью не смог бы забыть до конца своих дней. Старик попытался встать, но не смог. Попытался снова — на этот раз с помощью посоха, — но снова не справился. Затем он сел на свой трон, тяжело дыша и дрожа.

Мэтью дал ему время собраться с мыслями, но он должен был сказать ему правду.

— Ваш сын, — сказал он. — Ему было пятнадцать, и он сопровождал вас в этом путешествии. Первое имя на стене. Я полагаю, что именно его изображение находится в центре Колеса Фортуны. Это корабельный штурвал, потому что именно так судьба привела вас сюда, не так ли? Что произошло после того, как Калеб Фауст измучил существо? Оно наверняка пришло в ярость и начало убивать? Я знаю о других животных. О двух львах, антилопах и зебре, отмеченных в журнале. Я нашел их кости в клетках. Но одна клетка была взломана, и в ней нет костей. Существо вырвалось во время шторма, в котором корабль потерпел крушение, не так ли? Об этом говорится в одной из последних записей. А потом оно понеслось по кораблю и убило Джозефа Марквелла? Это последняя запись, сделанная девятнадцатого октября. Сколько времени прошло, прежде чем существо покинуло корабль?

— Вы… сошли с ума, — выдохнул Фавор. — Неправда. Ничто из этого! Все ложь!

Мэтью сделал еще несколько шагов вперед, преодолевая разделявшее их с Фавором расстояние и опустился на колени перед троном.

— Пожалуйста, выслушайте меня, — попросил он. — Вы можете помочь и себе, и всем здесь присутствующим. Ваши подданные смотрят на вас, их жизнь зависит от вас. Вулкан когда-нибудь извергнется. Вы знаете это глубоко в душе. Нет никакого голгофа, которому нужно приносить кого-то в жертву. Это бессмысленное убийство, которое вы повторяли раз за разом. Вы можете прекратить это прямо сейчас. Вы можете.

Закричав от ярости, Фавор поднял посох, чтобы ударить Мэтью. Молодой человек вскинул руку, чтобы защититься, но этого делать не понадобилось, потому что посох не обрушился на него. Он повис в воздухе и висел так некоторое время, пока Фавор со сдавленными рыданиями не опустил его. Съежившись на троне, он крепко зажмурился.

— Я думаю, вы хороший человек, — сказал Мэтью. — Уверен, вы хотите поступить правильно, но остров затуманивает ваш разум, пытаясь остановить вас. Вы должны попытаться… должны попытаться вспомнить, кем вы были и как сюда попали. Вы родились в Англии. До вас здесь не было никакого короля. Я помню, вы сказали мне там, на вашем балконе, что вы и есть Голгофа. Это правда. Я думаю, что вы нашли здесь небольшое неорганизованное общество людей и превратили это место в рай. Благодаря вашей работе в роли лидера люди последовали за вами. Но вы потеряли память о том, кем вы были, забыв историю Англии. Я думаю, было жизненно важно забыть и то, что касалось Остина. В некотором смысле остров воспользовался вашей болью, чтобы стереть все остальное.

— Пожалуйста, — прошептал Фавор, и слезы медленно потекли по его изборожденному морщинами лицу. — Пожалуйста… не заставляйте меня…

— Что произошло после того, как «Голгофа» потерпела крушение? — настаивал Мэтью, стараясь говорить как можно мягче. — Вы, ваш сын и остальная команда должны были найти убежище. Итак, вы отправились в путь, не так ли? А существо попробовало кровь и, вероятно, сошло с ума после этого… и после пыток Фауста. Я должен знать, а вы должны вспомнить, Фавор. Зверь убил Остина? Поэтому его имя стоит первым на стене, помеченное октябрем 1663 года?

Фавор вздрогнул. Его рот открылся и закрылся. Снова открылся, и тонкая струйка слюны скатилась с его нижней губы на королевскую пурпурную мантию.

— Остин, — прошептал он. — Мой мальчик. Мой дорогой сын... где Остин?

— Скажите мне, — попросил Мэтью.

— Он не… не здесь. Он… сломан. Как кукла. Я слышал, как его спина… сломалась. Урия выстрелил. Существо было… ранено, но разъярено. Оно… утащило моего мальчика. — Голова Фавора запрокинулась, будто он задыхался от воспоминаний. — Остин… звал своего отца. Вы слышите? Слышите его? Он зовет… У меня был пистолет, и я выстрелил, но… голова Остина… она… — Его лицо снова исказилось от боли. — Пожалуйста, не заставляйте меня, — прошептал он.

Мэтью кивнул. Он протянул руку и накрыл ею дрожащую руку Фавора.

— Не буду, — сказал он.

Он все понял. Из-за того, что разум Фавора был шокирован смертью Остина, а также из-за паров этой огромной пневмы, король Голгофы создал фантастический мир, в котором он мог жить. И Урия — Фрателло — тоже. Мэтью помнил мучительный всхлип, который издал этот маленький человечек, когда Фэлл увидел татуировку, и какое-то воспоминание об истине на короткое время пробилось сквозь туман. По той же причине Кинг и Холлоуэй — Фавор и Фрателло — видели голгофа в кошмарах. Они ведь видели один и тот же кошмар наяву.

— Мне жаль, — сказал Мэтью, но Фавор уже отвлекся от своих мучительных воспоминаний и пристально уставился на другую сторону острова, где началась история Голгофы.

Мэтью встал.

— Я сейчас уйду. Но хочу, чтобы вы знали: когда мы доберемся до Альгеро, я собираюсь нанять корабль, чтобы вернуться сюда и забрать столько людей, сколько сможет увезти судно. У меня есть деньги, чтобы сделать это. Скорее всего, потребуется не один корабль. Если вы любящий король, вы поддержите тех своих подданных, которые захотят уплыть с острова, спасая свои жизни.

— Я не уйду, — ответил Фавор. — Я никогда не уйду. Голгоф… его нужно накормить, иначе… все будет уничтожено. Вы… чужеземец, вам здесь не место. Давайте. Убирайтесь отсюда!

— Я пошлю корабль, — повторил Мэтью. Он положил бортовой журнал на колени Фавору. — Прочтите это. Я молюсь Богу о том, чтобы ваша мудрость помогла вам поставить жизни ваших подданных на первое место. — Он отвернулся, неуверенный в том, что достучался до короля, потому что остров был сильным противником. Прежде чем покинуть крышу, он оглянулся и увидел, что Фейвор Кинг все еще смотрит на другую сторону острова, но одна из рук старого монарха касается книги и проводит по ней иссохшими пальцами.

На глазах Мэтью книга открылась, и король начал читать.

В коридоре внизу Мэтью увидел приближающегося Фрателло, вероятно, направлявшегося к своему королю, и у него возникло желание схватить татуированную руку маленького человечка и дать ему пощечину, но он этого не сделал. Он почувствовал укол жалости к нему и ко всем островитянам.

Как сказал Фавор, берегите свой разум. Это ваш собственный дворец.

Если это действительно так, — а Мэтью считал, что так оно и есть, — то в этом дворце водились привидения. Но оставался шанс, что призраков можно прогнать при дневном свете.

Проходя мимо Мэтью, Фрателло задрал нос и ничего не сказал.

В гавани при ярком солнечном свете Мэтью встал на причал и выстрелил из пистолета в воздух, что заставило зрителей, которым по-прежнему было любопытно увидеть новый корабль, чуть не выпрыгнуть из своих панталон и юбок. Он вытащил меч и помахал им над головой, и мгновение спустя последовала вспышка, когда кто-то на борту послал сигнал зеркалом. Пара фигур спустилась по веревочной лестнице и села в спасательную лодку, паруса раскрылись, и экипаж отправились на выручку.

Мэтью был готов к долгому отдыху и с трепетом ждал возвращения в Нью-Йорк после завершения всех этих нелепых поисков. Он с нетерпением лелеял в воображении тот момент, когда сможет надеть кольцо на палец Бонни… Берилл… Берри. Ему действительно нужен был отдых в том месте, где сам воздух не был принцем воров. Он думал посоветовать Брэнду проверить «Немезиду», но сомневался, что на борту кто-то остался. Члены экипажа, вероятно, все уже сошли с ума и воображали себя рыбами или чайками. Он представил, как птицы устраивают себе новый насест на мачтах «Немезиды».

Теперь важно было доставить Хадсона в больницу — неважно, испанскую или нет.

«Тритон» был поврежден, но у него, по крайней мере, был исправен руль.

Нужно было рассмотреть вопрос о Кардинале Блэке. Без ДеКея, стоявшего на его стороне, баланс сил изменился. Профессор Фелл завладел адской книгой и, вероятно, настоял бы на том, чтобы несколько десятков раз порезать шкуру Блэка острым лезвием, а затем бросить его акулам, но Мэтью сказал бы свое слово по этому поводу. Это был не тот способ, которым он хотел, чтобы правосудие свершилось над Доминусом. Он хотел суда и казни, а также — как бы ему ни было неприятно думать об этом — он чувствовал небольшой долг перед Блэком за помощь с «Амикой».

Спасательная лодка приблизилась. Брэнд стоял на носу и махал Мэтью, пока судно приближалось.

— Хороший день для морского путешествия, — произнес тошнотворно знакомый голос.

Мэтью искоса взглянул на Тирануса Слотера.

— Ты идешь со мной?

— Ни в коем случае! Здешний климат мне по вкусу.

— Сказал человек, чей вкус не поддается описанию.

— Скажем так, я никогда не был нищим на пиршестве, — пожал плечами Слотер.

— Особенно, когда в меню был твой собственный отец.

— А ты обидчивый малый, не так ли? Долго ты будешь меня этим попрекать?

Лодка почти подошла к причалу, канаты были брошены.

— Я надеюсь, что тебя здесь ждет счастливое будущее, — сказал он.

— Кстати о будущем, раз уж ты сам об этом упомянул, — сказал Слотер. — Я думаю, тебе стоит вспомнить кое-что, что Гарднер Лиллехорн сказал тебе в Лондоне перед тем, как тебя бросили в Ньюгейтскую тюрьму. Ты помнишь это?

— Просвети меня.

— Он сказал, что есть вещи похуже Профессора Фэлла. У меня такое чувство, что, когда ты встретишься с тем, что ждет тебя впереди, Профессор Фэлл покажется тебе добрым старым дядюшкой, качающим малыша Корбетта на коленях. Так что поверь мне, мой мальчик, худшее еще впереди.

С этими словами тень лучезарно улыбнулась.

— Спасибо за заботу и добрые пожелания.

— Мэтью? — Брэнд как раз взбирался на причал. — С кем ты разговариваешь?

Мэтью взглянул на капитана Брэнда, затем снова посмотрел туда, где стоял Слотер, но на его месте был только старик, обменивающий ожерелья из морских раковин, и никакого маньяка-убийцы, пожирающего собственного отца.

— С воспоминанием, — сказал Мэтью и поднялся на борт.

Глава сорок девятая

В два часа после полуночи по улицам брела одинокая фигура.

Он знал, куда направляется. Ранее вечером он последовал за толпой людей к этому месту и хорошо запомнил его, а теперь в безмолвной темноте он вошел в Центр Всего Сущего и снял свою безупречно белую треуголку.

Две дюжины свечей все еще горели, но давали слабый свет. Впереди на огромном корабельном колесе и привязанной к его центру фигурке висели гирлянды. Еще больше гирлянд украшало стены. Очевидно, это была красивая церемония, хотя ему было запрещено на ней присутствовать.

Он не возражал.

Теперь он жил здесь и должен был подчиняться местным правилам.

После того, как Мэтью покинул его комнату, ДеКей вышел на улицу и увидел отплывающий корабль. Он наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. ДеКею казалось, что он вспомнил сон, в котором он сам плыл на каком-то белом величественном корабле.

Величественный. Это слово напомнило ему что-то. Может, он знал человека с похожим именем. Величественный… Великий… Нет, кажется, нет.

Он оглядел зал церкви... его неподвижность... его безмятежность. Затем подошел к каменному пьедесталу, стоявшему на платформе, и вынул деревянную чашу из ее вместилища.

Чашка была наполовину наполнена мутной белой жидкостью.

ДеКей сел на платформу, оглядел убранство и подумал, что все правильно… сейчас он находился в нужном месте.

Он совершал ужасные поступки, от которых его сердце и душа были непомерно тяжелы. Он не мог вспомнить, что именно совершал, но четко знал, что избрал по жизни неверный путь. Он забыл тог мальчика, который любил отца и лошадей… да и саму жизнь. Пытаясь достучаться до этого мальчика вновь, ДеКей раз за разом терпел неудачу.

Здесь он встретил красивую женщину, и ее прикосновение сделало красивым и его самого. Всего на мгновение — но это мгновение стало для него даром, дороже всякого золота.

Он снял маску и отложил ее в сторону.

А потом он выпил жидкость, всю, до последней капли. Его рот открывался не очень широко, так что часть пролилась на белый пиджак с блестящими золотыми пуговицами, но он проглотил большую часть, и когда чаша была осушена, он поставил ее на постамент.

Все было готово.

Рот наполнялся горьковато-сладковатым привкусом. В каком-то смысле именно таким был вкус самой жизни — сладость и горечь, смешанная воедино. Нужно было брать то, что предлагает чаша.

Через некоторое время, наблюдая за горящими свечами, ДеКей почувствовал сонливость. Он устал. Он очень сильно устал. Он подумал, что мог бы лечь на платформу и закрыть глаза... отдыхать... видеть сны...

Так он и сделал.

Сможет ли Мак снова оказаться тем мальчиком?

Во полусне он шел по зеленому пастбищу, и на нем была куртка с подпитым овчиной воротником. Он шел и вдруг услышал, что позади него кто-то идет. Кто-то большой ступает прямо по его следам.

Он обернулся и увидел лошадь... темно-коричневую, с рыжей гривой и хвостом. Сильное и красивое животное, теперь стоящее неподвижно, ожидая, когда он пойдет дальше... Оно играло с ним.

Мак пошел дальше, и лошадь последовала за ним, шаг за шагом.

Когда он снова повернулся, лошадь пошла вперед, и он не испугался. Голова лошади наклонилась, ее зубы мягко вцепились в овечий воротник, и Мак медленно опустился на колени. Он опускался все ниже, пока дыхание лошади грело его мягким ветерком.

Гладкая щека Маккавея Декея прижалась к прохладной зеленой земле, и его глаза мирно закрылись.

Глава пятидесятая

— Наши наниматели, — сказал мужчина в белом парике с длинным узким носом и подбородком в форме лопаты, — весьма раздражены отсутствием у вас прогресса. — Он говорил по-итальянски, с акцентом аристократа высокого происхождения, и был одет в серый костюм, жилет винного цвета и белый галстук, подобающий членам королевской семьи. — Они хотят немедленных результатов.

— Господин... господа, — сказал худощавый маленький человек в темно-коричневом залатанном халате. Он также говорил по-итальянски и старался донести свою мысль не только до человека в парике, но и до широкоплечего джентльмена, стоявшего позади него. — Я уверяю вас, я делаю все, что в моих силах. Но это… требует времени.

— Время, — последовал жесткий ответ, — это то, чем наши наниматели не располагают. Меня просили уведомить вас, что вам предоставлена одна неделя, чтобы завершить ваши работы и удовлетворить их интерес. Если вы не справитесь с этим… запросом, то… что ж… — Он быстро взглянул на второго мужчину, а затем его маленькие темные глаза вернулись к человеку в халате. — Вы понимаете, что эта процедура имеет жизненно важное значение для наших нанимателей? Это вопрос… я бы сказал, это вопрос безопасности. Но если вы не оправдаете ожиданий до того момента, как вам будут выплачены деньги… я просто оставлю вашему воображению додумать последствия.

— У вас ведь живое воображение? — спросил второй мужчина.

— Да… живое… очень живое.

— Тогда мы понимаем друг друга. — Говоривший достал из жилета серебряные карманные часы, чтобы проверить время. — У нас есть другие дела. Спокойной вам ночи.

— Спокойной ночи, господин... господа.

Второй мужчина открыл дверь, и та заскрипела на петлях. За каменной дорожкой их ждала богато украшенная карета, на каждом углу которой горели масляные лампы. На облучке сидел кучер в униформе.

— Ах да, Бьянки! — сказал первый мужчина, останавливаясь вместе со вторым в дверях. — Наши наниматели доставят груз утром. Вы просили крапиву, панцирь черепахи, внутренности совы и кладбищенскую грязь?

— Да, все так, господин. Но… простите, простите… я был попросил, чтобы кладбищенская грязь была черной со свежей могилы, которой нет и двух дней.

— Это было отмечено. Если возникнут какие-то проблемы, обсудите их с посыльным.

— Да, господин, конечно, господин.

Второй мужчина придержал дверь для первого, и когда тот зашагал прочь в своих начищенных черных ботинках, он с насмешкой посмотрел на Бьянки и сказал:

— И вы называете себя колдуном!

Затем дверь закрылась, мужчины ушли, а Бьянки устроился в плетеном кресле и сделал несколько глубоких вдохов.

Нужно дышать, чтобы успокоить нервы.

Но рассиживаться слишком долго было нельзя. Работу нужно было сделать как можно скорее, ведь она жизненно важна для этих людей и их нанимателей. Живое воображение подсказывало, что будет, если он не справится.

Бьянки поднялся со стула, сделал паузу, достаточную для того, чтобы налить себе деревянную чашку вина из одуванчиков собственного приготовления и взболтать ее, а затем взял свою грязную лампу и подошел к люку в полу в другом конце комнаты. Он открыл крышку и спустился по маленькой лестнице, которую сделал для него местный плотник Альфредо. Альфредо видел так плохо, что мог считаться полуслепым, но, казалось, у его рук были глаза.

В комнате с каменными стенами внизу Бьянки принялся зажигать все свечи, окружавшие комнату. На полках в желтом свете поблескивали бутылочки с ингредиентами: зернами, семенами, ногтями, сушеными светлячками, ядом медузы, болиголовом и тому подобным.

Затем Бьянки приготовил ручку, сделанную из кости пальца, и разгладил лист пергамента, который он положил на потертый от времени дубовый стол перед сидящим рядом мумифицированным трупом.

Он придвинул лампу поближе и сел в кресло рядом с высохшим телом мастера-колдуна Сенны Саластре, теперь облаченного в темно-синюю мантию с красным поясом вокруг сморщенной шеи, поскольку при жизни Саластре считал этот цвет одной из основных энергий жизни. Он написал много книг — известных только сведущим людям и спрятанных, дабы не навлечь гнев церкви — о ремесле магии, об искусстве создавать заклинания из того, что может предложить природа, об общении с мертвыми, ангелами и демонами, и Бьянки знал все это потому что Саластре был его учителем вплоть до безвременной кончины мастера в возрасте девяноста четырех лет.

Сейчас он выглядел почти так же, как в последние годы жизни за исключением иссохшей и темной, как древесная кора, кожи. Теперь на его мумифицированном лице блестели стеклянные глаза.

Нужно приступать к делу. И, возможно, сегодня… сегодня найдется ответ. На этот раз он должен найтись! — подумал Бьянки.

На столе вместе с письменными принадлежностями стояли керамические чашки с различными сочетаниями органических материалов, которые Бьянки смешивал вместе и произносил их названия нараспев, чтобы извлечь их силу. Он поджег их, подождал, пока пары окрепнут и поплывут по комнате, достигая отверстия, на месте которого раньше был нос учителя.

Затем Бьянки взял перо, окунул его в лужицу собственной крови, положил левую руку Саластре — осторожно, очень осторожно, он уже отломал мизинец — поверх правой и занес перо над пергаментом.

— Мастер, — прошептал Бьянки, его дыхание заставляло голубой дым шевелиться вялыми вихрями. — Мастер, я прошу вас выслушать вашего покорного слугу. Это я, ваш верный Нерио. Я говорю с вами через время и пространство. Я обращаюсь к вам с настоятельной просьбой, потому что у вашего покорного слуги...

Живое воображение, — хотел сказать он, но промолчал.

— Ваш покорный слуга слушает с надеждой. Дышите глубже, мой учитель. Вдохните поглубже в стране мертвых, и пробудитесь на мгновение в промежуточном мире, чтобы услышать вопрос своего покорного слуги.

Пришло время задать вопрос, ответ на который был важнее всего.

— Где зеркало?

Клубился дым. Высохший труп сидел неподвижно, его кривой беззубый рот почти злобно смотрел на смиренного слугу.

Нерио Бьянки снова повторил литанию.

И еще раз.

Голос начал звучать устало: энергия иссякала.

— Я молю вас, учитель, — прошептал он. — Зеркало, которое вы помогли создать Киро Валериани. Проход. Ваше величайшее творение, мастер. Я прошу вас ответить... где зеркало?

Бьянки охватил трепет. Его сердце подпрыгнуло.

По его коже побежали мурашки.

Он желал этого и надеялся на это, молился и делал подношения демонам, но он был совершенно не готов к тому, чтобы почувствовать движение руки поверх своей... лишь малейшее движение, но достаточное, чтобы направить его кисть.

Бьянки позволил кончику пера коснуться пергамента и сам написал любимым цветом мастера. Продвижение было медленным, ползучим, но на листе появилось одно-единственное слово.

Вскоре Бьянки почувствовал, что рука мастера больше не направляет его, и он с большой радостью посмотрел в стеклянные глаза, сиявшие в свете лампы. Следом Бьянки опустил взгляд на слово. Это были неровные каракули, последняя часть которых выцвела, потому что перо почти испустило дух из-за отсутствия чернил.

Leviatano.

Левиафан.

Бьянки откинулся на спинку стула. Что бы это могло значить? Конечно, это была подсказка. Загадочный ключ к местонахождению заколдованного зеркала, которое вызывало демонов из глубин подземного мира. Величайшее творение мастера, созданное в сотрудничестве с Киро Валериани.

Левиафан.

Это означало что-то важное. Что-то жизненно важное. Что это было? Место? Человек? Объект?

Наши наниматели… — сказал мужчина. Бьянки знал, что это были за люди, и знал также, что не нужно обладать живым воображением, чтобы понять, что они — самые жестокие убийцы, которых когда-либо видел мир.

И они хотели зеркало.

Левиафан.

Что это значит?

Бьянки устал. Пришло время выпить еще один бокал вина из одуванчиков. Возможно, два. Определенно, два. Он все еще дрожал от пережитого, но теперь у него был ответ. Хвала сатане, у него был ответ.

— Мы попробуем еще раз завтра, — сказал Бьянки и, прежде чем задуть свечи и покинуть зал, поцеловал Сенну Саластре в сухую, похожую на шелуху щеку.

Послесловие переводчика

Друзья, вот и закончилась долгожданная книга, которую нам с вами всем так хотелось прочитать. Настало время послесловия и рассказов о переводческом закулисье.

Не знаю, заметили ли некоторые из вас, что стиль перевода изменился в сравнении с предыдущими книгами. Тем не менее, это произошло. Во-первых, изменился и мой собственный стиль за те годы, что мы ждали выхода «Короля Теней», во-вторых, в этой книге я решила отделить свое от чужого и переводить максимально близко к тексту, без вольностей и перемены абзацев местами. Я подумала, что самовыражаться в переводе и что-то переиначивать на свой вкус все-таки не совсем правильно. Да, может, где-то я сама использовала бы другие литературные приемы, но в «Короле Теней» я решила максимально сохранить волю автора. Разве что чуть-чуть влезала в некоторые конструкции и делала их легче. Но совсем слегка.

Задолго до того, как книга вышла, я опасалась, что с нынешней работой буду переводить очень долго — особенно учитывая то, что за «Короля Теней» я принималась одна. Однако вышло иначе: на перевод и вычитку у меня ушло чуть больше двух месяцев, что, согласитесь, очень быстро. Особенно учитывая, что работала я без напарников, редакторов и корректоров. С этим романом все сложилось удивительным образом. Как по волшебству, у меня на работе высвободилось колоссальное количество времени, которое я смогла потратить на «Короля Теней». Количество задач резко возросло ровно в тот день, когда я закончила перевод. Вот и не верь после этого в магию!

Вообще было много страхов. Например, я переживала, что мы не закончим сбор средств на перевод — вдруг желающих получить книгу на небезвозмездных основаниях оказалось бы не так много. Были и традиционные опасения, что у меня что-то не получится, что Р. МакКаммон решит сделать эту книгу чересчур сложной, и я напортачу при переводе. Этот страх не оставляет меня каждый раз, несмотря на огромное количество переведенных книг за плечами. Есть еще один страх, который каждый раз оправдывается: как я ни стараюсь, какое-то количество опечаток ускользает от меня при переводе и прочтении, поэтому мне не удается сделать книгу такой идеальной, как хотелось бы (надеюсь, вы простите мне этот маленький грешок).

Тем не менее, мы с вами добрались до конца этой истории.

Что я могу сказать о ней?

Пожалуй, в этой книге мне немного не хватило самого Мэтью. Слегка сдав позиции еще в «Кардинале Блэке», Мэтью Корбетт так и остался героем со слегка смазанным характером. Возможно, причиной тому послужила его усталость в свалившихся на него злоключениях, как знать. Так или иначе, в этой книге, как и в предыдущей, он казался мне чуть менее живым, чем в книгах вплоть до «Свободы Маски». Вдобавок, у него было непривычно мало «экранного времени»: внимание на себя то и дело перетягивали второстепенные герои. Кстати, меня удивило, что у этих самых героев Мэтью довольно легко обретал определенный авторитет. Да, он, безусловно, сообразительный мальчик, но ведь он путешествовал с людьми, получившими титулы гениев преступного мира! Мне было немного странно читать о том, как быстро они начали ценить смекалку юного Корбетта, учитывая, что они в отличие от Профессора Фэлла знали о его хваленом уме только по слухам. А ведь гении преступного мира — не те люди, которые любой слух принимают на веру…

Впрочем, не стану на этом останавливаться. Лучше перейду на те моменты, которые меня впечатлили. Меня удивил авторский ход с раскрытием историй Адама Блэка и Маккавея ДеКея. (Кстати, когда я посчитала количество глав и страниц, то поняла, что без «Черного Ворона» и «Немезиды» эта книга оказалась бы едва ли не короче «Реки Духов»). История Адама Блэка показалась мне ровно настолько отталкивающей, насколько я и ожидала. Но, как ни странно, ее было занимательнее всего переводить. Тут тебе и фанатичные церковники, и бродячий цирк, и атмосфера бедлама, и сатанинские сборища. В принципе, все эти темы меня цепляют. Поэтому, несмотря на отвратительность самого персонажа, его история мне понравилась.

Отношение к той части книги, что касалась похождений Маккавея ДеКея, у меня сложилось ровно противоположное. Сам Мак был мне даже симпатичен, в нем чувствовалась совесть и сдержанность, когда автор описывал его поведение. Не знаю, было ли в планах Р. Маккаммона показать ДеКея абсолютным злодеем — я думаю, что нет. В итоге у него получился сложный, многослойный персонаж, который вызывает симпатию. (Чего стоили его краткие отношения с Апаулиной, на которых у меня замирало сердечко!) А вот переводить его историю было до безумия тяжело. Я очень трепетно отношусь к животным, мне невыносимо видеть или читать, как им причиняют вред. Для меня жестокость по отношению к животным — это та форма греха, от которой во мне просыпается жгучая ярость. Поэтому я с трудом водила пальцами по клавиатуре, переводя омерзительный поступок Джайлза Бакнера. Ситуация, сложившаяся вокруг Дженни Бакнер, тоже вызвала у меня много негативных чувств. Мне, безусловно, было очень жаль бедную девочку, которая никому не сделала ничего плохого, а просто родилась у такого отца. Ее последняя встреча с ним — вообще была верхом отвратительности, после которой у меня самой было ощущение, что я искупалась в грязи. Вполне могу понять, почему у Мака ДеКея эта история оставила на душе такой тяжелый отпечаток. Правда я удивилась, что, работая на Дарру Мажестик, Мак не озаботился тем, чтобы выкупить Дженни, когда ее продавали в другой бордель. У него вполне было время на то, чтобы накопить на это деньги, и он мог обеспечить Дженни надлежащий уход.

Остались у меня вопросы и к судьбе Апаулины. Автор так и не ответил, кто из граждан Голгофы вытащил красную ракушку и должен был отправиться на «корм монстру». Апаулина была мне симпатична, и я надеялась, что автор не оставит ее судьбу на читательское додумывание. Жаль, что он это сделал.

Кончина ДеКея вызвала у меня очень много сопереживания. Я, откровенно говоря, жалела, что он решил закончить свою жизнь так. Мне хотелось, чтобы Мэтью силой вытащил его из комнаты и заставил покинуть остров. Ведь он говорил об этом, однако решил этого не делать…

В общем, эта книга вызывает много чувств, и в ней действительно есть герои, к которым не остаешься равнодушным. Это мне всегда нравилось в книгах Р. МакКаммона: он умел создавать живых второстепенных персонажей, судьбы которых надолго запечатываются в памяти (вроде Рори Кина или Элизабет Маллой). Книга шла довольно бодро, и в моменты проседания основной динамики истории в нее были вплетены флешбэки из прошлого Блэка и ДеКея. От этого книга сохраняет свою живость и с интересом читается до последней страницы.

Интересно, что ждет нас впереди.

Друзья, серия «Мэтью Корбетт» почти подошла к концу. Я не знаю, где и как меня встретит следующая часть, но надеюсь, что события таким же магическим образом позволят мне выкроить время на работу над ней.

Восьмой том переводился в морально тяжелое для меня время. Каждый из нас может по-своему относиться к происходящим ныне событиям, но лично на меня они нешуточно давили. Перевод стал для меня своеобразной отдушиной: я погружалась в него и избавлялась от навязчивых мыслей и тревог, сопровождавших меня почти весь этот проклятый год. И в этом переводе я нашла большой смысл. В это тяжелое время вопросы смысла часто обесцениваются, и на многие свои занятия хочется задать вопрос: «А зачем это все? Кому это нужно сейчас?». Так вот, вы, друзья, помогли мне почувствовать, что то, что я делаю — важно и нужно. И если в этот период я могу сделать и вас чуточку счастливее, подарив вам динамичную и живую книгу, значит, именно это я и буду делать. И за этот обретенный смысл я могу благодарить всех, кто читал эту книгу и добрался до этих строк.

Спасибо вам за то, что вы есть, и за то, что вы со мной.

Я не прощаюсь.

Ваша

Н.

1

Кларет — общее название для некоторых красных вин Бордо, а также, в более широком понимании, сухих красных вид бордоского типа, производимых за пределами Франции.

2

Отсылка к короткому рассказу из цикла «Мир Мэтью Корбетта» — «Ночная поездка».

3

Игра слов. В предыдущих частях автор не раз называл Хадсона Грейтхауза Великим за счет фамилии: «Great» — «Великий».

4

Игра слов. «Stoneman» в дословном переводе означает «Человек-камень».

5

В оригинальном тексте передается то, как в общем гвалте капитан путает фразу «fit your name» — «вам подходит ваше имя» и «lit your flame» — «прикурить».

6

В предыдущей части упоминалось, что Профессор Фэлл выбрал себе псевдоним «Джон Лампри», что дословно переводится как «Джон Минога». Миноги — морские паразиты, водящиеся в пресных водоемах. Присасываются к более крупным рыбам.

7

Нивелир — геодезический инструмент для определения разности высот между несколькими точками земной поверхности.

8

Игра слов. В оригинале Сталкер произносит «How about them apples?». Это идиома, используемая как способ высмеять или поддразнить кого-то после того, как он одержал победу. В нашем эквиваленте ближе всего фраза «Получи, фашист, гранату», но далее Гидеон Лэнсер говорит, что «яблочки» кислые и червивые, трактуя слово буквально.

9

Славься, святая Мария! (ит.)

10

Мы спасены! Спасены! (ит.)

11

О, мой спаситель! (ит.)

12

Хвала тебе! (ит.)

13

Тише, тише (ит.)

14

Я пою для ангелов (ит.)

15

Как они посмели совершить такое безобразие! (ит.)

16

Негодяй (ит.)

17

Прекрасная могила — дословный перевод названия валлийской деревни Y-Beautiful-Bedd.

18

Узор пейсли (турецкие огурцы, индийский огурец, восточный огурец, турецкий боб) — декоративный орнамент каплеобразной формы. Состоит из повторяющихся элементов «бут», что с персидского означает «кустарник» или «ворох листьев».

19

Дэви Джонс — злой дух, живущий в море, принимающий мертвых моряков в свой рундук — океан. Также Дэви Джонс упоминается в тексте пиратской песни «Пятнадцать человек на сундук мертвеца», ставшей известной благодаря роман Р.Л. Стивенсона «Остров сокровищ».

20

Воронье гнездо — наблюдательный пост в виде открытой бочки, закрепленной над марсовой площадкой фок-мачты парусного судна, где размещался наблюдатель или артиллерийский корректировщик.

21

Ял или ялик — легкая парусная лодка или транцевая гребная, а также гребно-парусная корабельная шлюпка с вальковыми веслами.

22

Впередсмотрящий — опытный член корабельной команды, который находится на носу судна и подает сигналы обо всем, что наблюдает по курсу следования корабля.

23

В переводе с итальянского это имя означает «брат».

24

«Морской вездеход» (фр.)

25

Стойка руля направления или рудерпост — опора корабельного руля: вертикальный брус кормовой оконечности судна, на который навешивается руль.

26

Морское сражение при Гудвин-Сэндс (также известное как битва при Дувре), состоявшееся 29 мая 1652 года (19 мая 1652 года по юлианскому календарю, использовавшемуся тогда в Англии), было первым сражением в Первой англо-голландской войне между флотами Английского Содружества и Соединенными провинциями Великобритании.

27

Имя Руби, вытатуированное на руке Фрателло, в дословном переводе означает «Рубин».

28

Спасибо (фр.)

29

Пожалуйста (фр.)

30

Иона — ветхозаветный пророк Северного царства, преемник пророка Елисея. Древнейший из пророков, писание которого дошло до наших времен. В писании сказано, что пророка Иону, по повелению Божию, проглотил кит, и Иона пробыл во чреве кита три дня и три ночи, однако не потерял присутствия духа и молился Богу. Бог услышал молитвы Ионы, и кит исторг пророка на сушу.

31

Книга Бытия 6:7

32

Книга Бытия 6:7-10

33

Godly в переводе с английского «благочестивый», «праведный», «набожный».

34

Цилиндрический медный или латунный духовой инструмент с мундштуком, без клапанов или вентилей, служивший для подачи сигналов о прибытии или отправлении пешим или конным почтальоном и ставший международным символом почты. Почтовый рожок был предшественником корнет-а-пистона.

35

Пожалуйста, подождите (фр.)

36

Малосольные продукты (ит.)

37

Хороший улов, товарищи мои! (ит.)

38

Молчать! (ит.)

39

Слушай, просто слушай! (ит.)

40

Духовный проводник (ит.)

41

Ничего (фр.)

42

Да? (фр.)

43

Закончено (ит.)

44

Дочь? (фр.)

45

Нет (фр.)

46

Мой дорогой друг (фр.)

47

Храбрая Марианна (ит.)

48

Разрушитель (фр.)

49

Следующий и следующий (в данном контексте «день за днем») (фр.)

50

У меня есть кое-что получше для тебя (фр.)

51

Лучшая шляпа (фр.)

52

Пусть тебе будет комфортно (ит.)

53

Оракул при храме Аполлона в Дельфах, расположенных у подножия южного склона горы Парнас в Фокиде. Согласно древнегреческой мифологии, основан самим Аполлоном на месте его победы над чудовищным змеем Пифоном. Главной была жрица (пифия), но фактически все предсказания формулировались толковавшими ее речь жрецами храма.

54

Особая священная комната в древнегреческих и римских храмах, расположенная позади основного помещения, где находилась статуя божества. В адитон могли входить только жрецы или известные лица, причем в строго определенное время. Там находились алтарь и сокровищница.

55

Жизненная сила, космическое «дыхание», дух.

56

Удачливый (ит.)

57

Мой номер (ит.)

58

Я найду тебе еще одно перо (фр. + ит.)

59

Я думаю, оно как раз для тебя, такое красивое (фр.)

60

Вот. Очень красиво (фр.) [Во французском языке скорее использовалась бы конструкция très beau, однако в данной книге французский язык не классический, а в смеси с итальянским, поэтому некоторые конструкции могут звучать иначе, даже если это грамматически неправильно].

61

Нет, нет (фр.)

62

Под [ней] (фр.)

63

Я думаю (фр.)

64

«Le Corbeau et le Renard». Басня Жана де Лафонтена, опубликованная в 1668 году, позже переложенная И.А. Крыловым (басня «Ворона и Лисица»).

65

Примите (ит.)

66

Расслабьтесь, расслабьтесь и наслаждайтесь (ит.)

67

Кливер — косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к бушприту (наклоненному дереву, выступающему вперед с носа парусника).

68

Румб — в морской терминологии составляет 1/32 полной окружности, а также одно из делений катушки компаса, расчерченной на 32 части (и, соответственно, одно из направлений относительно севера).

69

Хороший ветер (ит.)

Content

Маккаммон Роберт Рик Король Теней [ЛП]

Роберт МакКаммон Король Теней

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОТПРАВЛЕНИЯ И ПРИБЫТИЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ТАНЕЦ

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОСТРОВ

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕРНЫЙ ВОРОН

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ГОЛГОФА

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. НЕМЕЗИДА

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ДРУГАЯ СТОРОНА

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Послесловие переводчика

1