Франц Г. Бенгтссон

Драконы моря

Сага «Эпохи викингов»

Пролог

Как коротковолосые люди приехали в Сканию во времена короля Харальда Синезубого

Многие из отчаянных воинов поплыли на север из Сконе вместе с Буи и Вагном, где их постигла неудача в Хорундарфьорде; другие отправились со Стирбьёрном в Уппсалу, где и погибли вместе с ним. Когда весть о том, что немногие смогут вернуться, достигла родных берегов, сложилось множество поминальных и хвалебных песен, после чего благоразумные люди согласились между собой, что случившееся было к лучшему и теперь можно надеяться на более мирные времена. Наступили времена изобилия и достатка, когда собирался такой прекрасный урожай ржи, а улов сельди был настолько велик, что большинство людей легко могли прокормить себя. Но были некоторые, которые всё же думали, что жатва идёт слишком медленно, и они отправились в поход в Ирландию и Англию, где судьба благоволила им, и многие там осели надолго.

Примерно в это время в Сконе стали приезжать коротковолосые люди из страны Саксов и из Англии, дабы проповедовать христианскую веру. Они поведали много странных сказаний, и поэтому люди сперва отнеслись к ним с любопытством и слушали их охотно. Особенно женщинам нравилось принимать крещение от этих чужеземцев, которые одаривали их за это белыми платьями. Однако вскоре всё изменилось, жители устали от проповедей, которые показались им скучными, а их суть сомнительной, тем более, что они говорили на неблагозвучном диалекте, который они выучили в Хедебю или где-то на западных островах, что делало их речь нелепой и неприятной для слуха.

Итак, были причины, препятствующие обращению людей в другую веру. Поэтому коротковолосые, которые непрерывно говорили о мире и в то же время так неистово низвергали прежних богов, были один за другим схвачены и повешены на священном ясене или же поражены из лука и принесены в жертву птицам Одина. Оставшиеся в живых ушли в леса Геинга на север, где люди не были настолько нетерпимы. Там их тепло приняли, связали и отправили на торги в Смоланде, где они были обменены на волов и бобровый мех. Некоторые из тех, что жили рабами в Смоланде, распустили волосы, отвернулись от своего Бога Иеговы и даже стали неплохими работниками у своих хозяев. Но большинство продолжало ниспровергать богов, тратя время на обращение в другую веру женщин и детей, вместо того чтобы тесать камни и толочь зерно. Они настолько опротивели всем, что вскоре уже совершенно невозможно было получить пару трёхгодовалых волов за здорового священника без того, чтобы не дать к нему в придачу мерку соли или ткани. Так увеличивалась ненависть к коротковолосым в пограничной стране.

Однажды летом по всему Датскому королевству пронеслась весть, что король Харальд Синезубый принял новую веру. В юности он много чего перепробовал, но быстро раскаивался в том или ином своём поступке и отрекался от него. Однако на этот раз он поступил решительно. Теперь король Харальд был пожилым человеком, который вот уже несколько лет мучился такими ужасными болями в спине, что не мог больше находить удовольствие в пиве и женщинах. Один хитрый епископ, посланный от самого Императора, долго натирал его медвежьим жиром, освящённым именами апостолов, закутывал в овечью шкуру, давал ему пить вместо пива святую воду, настоянную на траве, клал ему крестные знамения между плечами и выгонял из него бесов до тех пор, пока боли не исчезли. Так король стал христианином.

После этого священники убедили короля, что ещё более мучительные боли будут досаждать ему, если он когда-либо ещё принесёт жертву или не будет достаточно усердным на пути новой веры. Итак, король Харальд, как только он почувствовал себя вновь здоровым и способным выполнять свои обязанности перед молодой марокканской рабыней, которая была послана ему в подарок королём Корка, объявил, что все его подданные должны принять христианство без принуждения. И, несмотря на то, что подобный указ звучал странно из уст человека, который возводил свою генеалогию к самому Одину, многие подчинились, поскольку он правил давно, страна при нём процветала, а его слово считалось законом. Он учредил особый вид наказания для тех, кто обвинялся в насилии над священником. Число священников в Сконе опять стало возрастать, на равнинах строились церкви, а старые боги выбрасывались за ненадобностью. К ним обращались, лишь когда была опасность на море или в случае падежа скота.

Но в Геинге указ короля послужил лишь поводом для очередного веселья. Люди пограничных лесов были наделены более совершенным чувством юмора, чем рассудительные обитатели равнин и, ничто их не смешило так, как королевские указы. В прежние дни, во времена Харальда Хилдетанда и Ивара Широкие Объятья, королей часто приглашали в Геинге поохотиться на диких зубров, редко по какой-либо другой причине. Но к этому времени дикие зубры вымерли, и королевские визиты прекратились. Поэтому теперь, если какой-нибудь король был настолько дерзок, чтобы роптать на непокорность обитателей этой части страны или упрекать их в том, что они платят малые подати, и пригрозил бы, что он явится собственной персоной, дабы поправить дела, он получил бы следующий ответ: к сожалению, в этой области давно уже не появлялось ни одного дикого зубра, но если хоть один появится, то королю незамедлительно сообщат об этом и он будет принят с надлежащими почестями. Поэтому приграничные обитатели часто поговаривали, что в их стране не появится ни одного короля до тех пор, пока не вернутся дикие быки.

Итак, в Геинге всё оставалось по-прежнему, и христианство здесь не прижилось. Те священники, что отваживались приехать в эти края, продавались за границу, как и в старые дни. Правда, некоторые из жителей придерживались мнения, что лучше убивать их прямо на месте, поскольку люди из Смоланда давали такие низкие цены за священников, что перевозить их на торги было убыточно.

Часть 1

Затянувшееся путешествие

Глава первая

О вожде Тости и его домочадцах

Вдоль побережья люди селились в хуторах, неподалёку друг от друга, отчасти для того, чтобы обеспечить себя едой и не зависеть только от своего собственного промысла, и отчасти для того, чтобы защитить себя. С кораблей, огибающих полуостров Сконе, часто высылались отряды мародёров: весной — пополнить запасы свежего мяса для набегов на запад, зимой же они высаживались на берег, если возвращались с пустыми руками из неудачных походов. Когда грабители намеревались высадиться на берег, всю ночь трубили в рога, дабы соседи могли собраться и помочь отбить их натиск.

Но люди гордые и состоятельные, у которых были свои собственные корабли, считали жизнь с соседями докучливой и предпочитали селиться отдельно. Даже уходя в море, они могли защитить свои дома с помощью тех доблестных воинов, которые за деньги жили на берегу и охраняли их. В местности Холмы было много зажиточных поселенцев такого рода, а богатые бонды (крестьяне) этой области пользовались репутацией самых гордых во всём Датском королевстве. Когда они оставались дома, они охотно напрашивались на ссору со своими соседями, несмотря даже на то, что их усадьбы лежали в большом отдалении. Но обычно они были в морских походах; они с детства привыкли рыскать по морю и считать, что это их собственное частное владение, а если кто-нибудь нарушал его границы, ему пришлось бы отвечать за это.

В этих краях жил могучий бонд по имени Тости. Он был очень известным человеком, великим мореплавателем, и, хотя достиг преклонных лет, он всё ещё командовал своим кораблём и каждое лето отправлялся в плавание к чужим берегам. У него был родич в Лимерике в Ирландии, из числа тех викингов, что поселились там. Каждый год Тости плыл на запад, чтобы поторговать с ними, а заодно и помочь их предводителю, потомку Рагнара Кожаные Штаны, собрать дань с мирных жителей, монастырей и церквей. Однако с некоторых пор жизнь викингов в Ирландии пошла заметно хуже, особенно с тех пор, когда король Мюиркьяртан Кожаный Плащ, обошёл весь остров и вышел к морю с щитом в руке в знак неповиновения. Местные жители уже не были такими беззащитными, как прежде, ибо теперь они охотно подчинялись своему королю, и вымогать с них дань стало трудным и опасным делом. Даже церкви и монастыри, которые всегда легко было ограбить, построили башни из высоких камней, где ни огонь, ни меч не могли настичь священников. Поэтому многие соратники Тости считали, что более прибыльно совершать набеги на Англию или Францию, где с меньшими усилиями можно было достичь большего. Но Тости предпочитал делать то, что он привык делать, думая, что он уже слишком стар для походов в неведомые ему земли.

Жена его звалась Аса. Она была родом из приграничного леса и, обладая вспыльчивым нравом, была часто невоздержанна на язык. Но она была умелой домохозяйкой и хорошо заботилась о поместье, когда Тости не было дома. Она родила ему пятерых сыновей и трёх дочерей, но судьба их сыновей сложилась не очень удачно. Со старшим случилась беда прямо на свадьбе, где он, напившись пива, попытался оседлать быка. Следующего сына смыло за борт во время его первого похода. Но самым неудачливым из всех был их четвёртый сын, которого звали Ари. Однажды летом, когда ему было девятнадцать, он сошёлся с двумя соседскими жёнами, чьи мужья были в отлучке, и они понесли от него. Дело грозило большими неприятностями для Тости и повлекло за собой значительные расходы. Эта история повергла Ари в уныние, и он сделался очень робок и застенчив. Позже он убил человека, который всё время подшучивал над его «сноровкой», и должен был бежать из страны. Ходили слухи, что он нанялся на корабль к шведским купцам, плавал с ними на восток, и всё для того, чтобы не встретить людей, знающих о его несчастьях. С тех пор о нём ничего не было слышно. Но Асе однажды приснился сон о чёрном коне, у которого была кровь на лопатках, и тогда она поняла, что он умер.

После этого у Асы и Тости осталось двое сыновей. Старший из них звался Одд. Он был молод, грубо сложён и кривоног, у него были сильные, мозолистые руки и угрюмый нрав. Вскоре он стал сопровождать Тости в его походах и показал себя как искусный мореплаватель и умелый воин. Дома же он вёл себя часто совершенно иначе, длинные зимы ему казались скучными, и он постоянно пререкался с Асой. Он поговаривал, что лучше бы он ел прогорклую солонину на корабле, чем на праздник Йоль[1] дома. Аса отвечала ему на это, что она не видела, чтобы он хоть раз взял меньше еды, чем кто-нибудь другой за столом. Он часто дремал днём, жалуясь, что плохо спит ночью, и, как он говорил, ему ничто не помогает, даже если он берёт с собой в постель одну из служанок. Асе было не по душе, что он спит с её служанками: она считала, что они могут возгордиться и начать дерзить своей хозяйке, поэтому лучше было бы Одду позаботиться о жене. Но Одд отвечал, что не спешит с этим, в любом случае женщины, которые приходятся ему по вкусу, живут в Ирландии и вряд ли он смог бы привезти их с собой. Если бы он поступил так, то Аса вскоре перессорилась бы с каждой из них по очереди. Аса гневалась на такие речи, спрашивала — кто послал ей такого сына? — и говорила, что желала бы поскорее умереть. На всё это Одд возражал, что она может сама выбирать: жить ей или умирать, он, дескать, не осмеливается ей советовать, но со смирением принимает любое её решение.

Хотя речи его были очень медлительны, Асе не всегда удавалось вставить последнее словечко, но при удобном случае она говорила, что истинная беда выпала на её долю — потерять трёх прекрасных сыновей и остаться с таким сыном, которого она вряд ли и оплакивала бы.

Одд лучше ладил с отцом, и, как только наступала весна и запах смолы начинал доноситься из корабельного сарая на пристань, его настроение улучшалось, и он даже пробовал, при малых своих способностях, сочинить один-другой стишок. В них говорилось либо, что луг гагарок ещё не созрел для вспашки, либо что кони моря отнесут его скоро в летние страны.

Но как скальд он не достиг славы среди дочерей соседних бондов, и мало кто поворачивал голову, наблюдая за ним, когда он уплывал из страны.

Его брат был самым младшим из детей Тости, и мать берегла его как зеницу ока. Звали его Орм. Он рос очень быстро, становясь высоким и костлявым, и огорчал мать своей худобой. Поэтому всякий раз, когда он отказывался доедать долю, положенную взрослому мужчине, она думала, что вскоре лишится его, и говорила часто, что слабый аппетит, несомненно, будет причиной его гибели. На самом деле Орм любил поесть и раздражался на жалобы матери относительно его аппетита; Одд и Тости тоже часто бесились, что она сохраняет для него самые лакомые кусочки. В детстве Орм несколько раз тяжело болел, и с тех пор Аса была убеждена, что у него хрупкое здоровье. Она хлопотала вокруг него с назойливыми предостережениями, пытаясь заставить его поверить, что он мучим опасными судорогами и ему жизненно необходимы священный лук и знахарские заклинания, тогда как действительная причина «болезни» заключалась в том, что он объелся свининой и пшённой кашей.

По мере того как рос он, росло и беспокойство Асы. Она надеялась, что со временем он станет вождём и известным человеком, и радовалась тому, что он превращается в высокого, сильного парня, мудрого в речах и достойного продолжателя своего рода по материнской линии. Между тем она боялась, опасностей, которые ожидали его в пору зрелости, и часто напоминала ему о несчастьях, выпавших на долю его братьев. Она добивалась от него, чтобы он обещал ей остерегаться быков, быть осмотрительным на борту корабля и никогда не спать в одной постели с замужней женщиной. Но, кроме этих опасностей, существовало ещё многое другое, что могло погубить его, и Аса с трудом понимала, что именно она должна ему отсоветовать первым делом. Достигнув шестнадцатилетия, он мог вместе со всеми отправиться в плавание, но Аса не позволила ему сделать итого, сказав, что он ещё слишком молод и слишком слаб здоровьем. Когда же Тости спросил её, не хочет ли она сделать из него вождя кухни и героя престарелых женщин, Аса разразилась таким гневом, что он испугался и более не докучал ей, радуясь, что ему самому пока ещё дозволено уехать. Той осенью Тости и Одд поздно вернулись из похода и потеряли так много людей, что у них почти не осталось гребцов. Тем не менее они были довольны путешествием, и им было что рассказать. В Лимерике их постигла неудача, ибо король Ирландии в Мюнстере стал настолько могущественным, что викинги, поселившиеся там, вынуждены были прекратить грабежи и ограничиться тем добром, которое они нажили. Но затем его друзья попросили сопровождать их во время тайного посещения большой летней ярмарки, которая проводилась ежегодно в Мерионет, в Уэльсе, в области, куда ещё не ступала нога викингов и куда можно было добраться только при помощи двух опытных проводников. Одд убедил Тости принять их предложение; и вот семь кораблей причаливают к берегу, недалеко от Мерионет, и после тяжкого перехода по суше им удаётся тайком проникнуть на ярмарку. Там начинается лютая схватка, во время которой погибло много доблестных мужей, но в конце концов викинги побеждают, захватывают всю добычу и многих берут в плен. Их они продают в Корке, нарочно туда заехав, так как в Корке обычно собираются торговцы рабами со всего мира, дабы скупить пленных, которых привозят викинги. Властитель тех мест, Олаф Драгоценные Каменья, был христианином. Он был очень стар и очень мудр, но часто подчинялся своим причудам. Так, он давал возможность родственникам пленных выкупить своих и получал от таких сделок немалую прибыль. Из Корка, вместе с другими кораблями викингов, они направляются домой, нагруженные сокровищами. Они благополучно обогнули Ско, где прячутся в засаде люди из Вика и Вестфольда, дабы застать врасплох гружённые добром корабли, возвращающиеся домой с юга или запада.

Затем они разделили добычу между собой, и большая доля перепала Тости. Взвесив сокровища и спрятав их в своём сундуке, он объявил, что это достойное путешествие было последним и отныне он остаётся дома, ибо теперь Одд способен управлять кораблём и командой так же хорошо, как и он, кроме того, Орм всегда сможет помочь ему. Одду понравилась эта мысль, но Аса думала иначе. Несмотря на то, что было добыто много серебра, вряд ли его могло хватить надолго, если учесть, сколько ртов ей приходится кормить каждую зиму. Кроме того, у неё не было уверенности, что Одд не потратит все деньги, добытые в следующих набегах, на ирландских женщин и не приведёт их с собою в дом. Что касается окоченения в спине, на которое жаловался Тости, то это не было последствием его многочисленных походов, он заполучил эту хворь, просиживая каждую зиму в праздности у очага. Она никак не могла понять, что же происходит с мужчинами; её двоюродный дед, Свейн Крысиный Нос, напившись пива на свадьбе своего правнука, пал как герой три года назад в схватке с людьми из Смоланда. А теперь только и слышишь разговоры о болях и судорогах от мужчин, которые, наверное, готовы умереть с позором, валяясь на спине в соломе, как коровы. Пока же Тости и Одд, да и все, кто вернулся с ними домой, топят свои заботы в пиве, а затем, с наступлением зимы, они будут наслаждаться уютным житьём под одной крышей.

Когда она оставила их, чтобы приготовить ещё пива, Одд заметил, что если вся её женская родня обладала таким же сварливым языком, то, вероятно, Свейн Крысиный Нос выбрал людей из Смоланда как меньшее зло. Тости возразил, сказав, что он в главном согласен, но во многих отношениях она была хорошей женой и посему не нужно раздражать её без повода. А Одд должен сделать над собой усилие и потакать ей во всём.

Этой зимой все заметили, что Аса исполняет свои обязанности по дому с меньшим рвением и пылом, чем обычно. Кроме того, она распускала язык не так часто, как ей бы этого хотелось. Она была особенно заботлива с Ормом и иногда останавливалась и смотрела на него так, как будто созерцала некое видение. К этому времени Орм очень вырос и мог помериться силой как с любым сверстником, так и со многими старшими юношами. У него были рыжие волосы и светлая кожа, широко расставленные глаза, курносый нос и большой рот. Высокий, с длинными руками и мускулистыми плечами, он был быстр и проворен и лучше других владел копьём и луком. Он был вспыльчив и безрассудно бросался на любого, кто задевал его. Даже Одд, который любил доводить его до белого каления своими насмешками, стал вести себя более осторожно: сила делала Орма опасным противником. Но обычно, за исключением тех случаев, когда он был в ярости, Орм был спокоен и послушен и всегда был готов сделать всё, о чём его просила Аса; разве что иногда он огрызался, когда её хлопоты докучали ему.

Тости подарил ему оружие: меч, широкую секиру и красивый шлем, а щит Орм себе смастерил сам. Правда, он не смог раздобыть себе кольчугу — в доме не нашлось доспехов подходящей величины, а в то время была нехватка хороших кузнецов в стране, так как большинство из них перебралось в Англию к ярлу в Роуэн, где им лучше платили за работу. Тости сказал, что на первых порах он может обойтись рубахой из плотной кожи, пока не обзаведётся хорошей кольчугой в Ирландии — там в любой гавани дёшево продавались доспехи убитых в бою.

Однажды они беседовали обо всём этом за столом, как вдруг Аса закрыла руками лицо и заплакала. Все замолчали, и пристально посмотрели на неё — не так уж часто по её щекам текли слёзы. Затем Одд спросил, не болят ли у неё зубы. Аса вытерла лицо и обратилась к Тости. Она сказала, что весь этот разговор о доспехах убитых в бою людей кажется ей дурной приметой и она уверена, что несчастья будут преследовать Орма, как только они возьмут его с собой в море. Трижды он снился ей, лежащим на корабельной скамье и истекающим кровью, а они все знают, что её сны часто предвещают правду. Поэтому она просит Тости прислушаться к её мольбам и не подвергать жизнь их сына опасности, а позволить остаться ему дома с ней ещё на одно лето. Она верила, что опасность ожидает его в ближайшем будущем, и если его минует эта беда, то впоследствии угроза гибели пойдёт на убыль.

Орм спросил, видела ли она во сне, в какую именно часть тела он был ранен. Аса ответила, что всякий раз, когда ей снился этот сон, вид его лежащего тело заставлял её пробуждаться в холодном поту, но она видела, что волосы его окровавлены, а лицо мертвенно-бледно. Видение настолько угнетало её, что она никогда не хотела говорить об этом.

Некоторое время Тости сидел молча, обдумывая сказанное, а затем заметил, что он мало разбирается в снах, но никогда не придавал им особого значения.

— Если тебе, Аса, — сказал он, — трижды снился один и тот же сон, то это должно послужить для нас предупреждением, но, по правде говоря, мы уже потеряем власть над судьбой сына. Поэтому я не буду препятствовать тебе в этом деле, и Орм останется на лето дома, если он с этим согласен. С моей стороны, я думаю, что мне не следует ещё один раз плыть на запад, а посему твоё предложение может стать лучшим решением для нас всех.

Одд согласился с Тости, когда тот несколько раз заметил, что сны Асы правильно предсказывают будущее. Орм не был вне себя от радости от их решения, но он привык повиноваться Асе в сложных делах, и более ничего не было сказано.

Когда пришла весна и богатые люди уже начали пополнять свои команды в глубине страны, Тости и Одд, как обычно, ушли в море, в то время как Орм остался дома. Он, казалось, обиделся на свою мать, ходил угрюмым и часто притворялся больным, чтобы напугать её, но, как только она начинала хлопотать над ним и отпаивать его травами, он и в самом деле начинал верить, что болен, поэтому получал мало удовольствия от подобных игр. Аса не могла заставить себя забыть свой сон, и, несмотря на все заботы, которые он доставлял, ей было спокойнее видеть его дома целым и невредимым.

Однако, несмотря на гнев матери, тем летом он всё же отправился в своё первое морское путешествие.

Глава вторая

О походе Крока и о том, как Орм отправился в своё первое путешествие

На сороковом году правления короля Харальда Синезубого, то есть за шесть лет до похода йомсвикингов в Норвегию, три корабля, оснащённых новыми парусами и наполненных вооружёнными людьми, отправились в плавание из Листерланда на юг, грабить страну вендов. Ими предводительствовал вождь по имени Крок. Он был смугл, высок, и отличался особой силой. Кроме того, он был очень известен в своей стране, ибо обладал способностью вынашивать самые дерзкие планы и насмехался над людьми, чьи замыслы не удавались, подробно объясняя им, что бы он сделал на их месте. Сам-то он ничего особенного не достиг, предпочитая разглагольствовать о подвигах, которые он намеревался совершить в ближайшем будущем, но он настолько воодушевил молодых людей своими речами о богатстве, которое могут добыть смелые воины, если они двинутся с ним в поход против вендов, что юноши собрались, приготовили корабли и избрали его своим предводителем. Он пообещал им, что в Венланде они найдут много разного добра, прежде всего серебро, янтарь и рабов.

Крок, и его люди достигли побережья вендов и нашли устье реки, куда, несмотря на сильное течение, они вошли на вёслах и доплыли до деревянных укреплений с высокими сваями, которые преграждали реку. Здесь, в темноте, они высадились на берег и напали на вендов, проскользнув незамеченными мимо береговой охраны. Но в укреплениях находилось много хорошо вооружённых защитников, которые принялись отстреливаться из луков, и людям Крока, уставшим от тяжёлого перехода на вёслах, пришлось долго биться, прежде чем венды наконец не обратились в бегство. Там Крок потерял много доблестных воинов, а когда они осмотрели добычу, обнаружилось, что она состоит лишь из нескольких железных котелков и овечьих шкур. Они спустились на вёслах вниз по реке на запад и попытались напасть на другую деревню, которая также была хорошо защищена. После ещё одной отчаянной схватки, в которой они понесли новые потери, было добыто немного копчёной свинины, изношенная кольчуга и ожерелье из полустёртых серебряных монет. Похоронив убитых, они держали совет, и Кроку пришлось туго, так как он должен был растолковывать — почему поход вышел не таким успешным, как он сулил. Но ему удалось смирить их гнев при помощи искусно подобранных речений о том, что никто не может помериться силами с неудачей или прихотями судьбы и истинного воина не могут удручать мелкие трудности. Как он разъяснил, венды стали грозными противниками, но у него созрел прекрасный замысел, который позволит им возместить все убытки. Они должны напасть на Борнхольм, чьи обитатели славятся своим богатством, остров будет слабо защищён, поскольку многие мужчины недавно покинули его и отправились в Англию. Они почти не встретят там сопротивления, и можно быть уверенным, что набег принесёт богатый урожай золота, парчи и прекрасного оружия.

Все решили, что Крок говорил хорошо, и опять воспряли духом. Они сели на корабли, направились к Борнхольму и достигли его ранним утром. Пройдя на вёслах вдоль восточного побережья острова, так как стоял туман и было безветренно, они нашли подходящее место для высадки на берег. У всех было весёлое, приподнятое настроение, но они хранили молчание, надеясь ступить на сушу незамеченными. Вдруг они услышали неподалёку лязг уключин и плеск равномерно погружающихся вёсел, и из тумана выступил длинный корабль, приближающийся к мысу. Большое, богато отделанное судно, с красной головой дракона на носу и двадцатью четырьмя парами гребцов, надвигалось прямо на них, не замедляя хода. Крок приказал всем, кто не был занят на вёслах, вытащить оружие и приготовиться к абордажу, наверняка там было чем поживиться. Но судно держало курс прямо на них, как будто кормчий и не замечал их присутствия, и плотный человек, с широкой бородой и в шлеме, стоя на носу корабля, приложил руки ко рту и крикнул хриплым голосом, когда они приблизились:

— Прочь с дороги, если вы не собираетесь драться!

Крок расхохотался, и его люди засмеялись за ним. Затем он прокричал в ответ:

— Ты когда-нибудь видел, чтобы три корабля уступали дорогу одному?

— Да, и больше, чем три! — крикнул нетерпеливо толстяк. — Большинство людей уступает дорогу Стирбьёрну. Однако давай выбирай быстрее: прочь с дороги или сражайся!

Когда Крок услышал слова толстяка, он не ответил и молча отвёл свой корабль в сторону, а его люди подняли вёсла, пока судно проплывало мимо, и никто не обнажил меча. Они увидели высокого молодого человека с длинными светлыми волосами, в синем плаще, поднявшегося с места для отдыха на корме. В руке он сжимал копьё и осматривал их заспанными глазами. Он широко зевнул, отбросил копьё и опять улёгся на прежнее место. Люди Крока узнали в нём Бьёрна Олафсона, обычно называемого Стирбьёрн, изгнанного племянника короля Уппсалы Эрика, который редко уклонялся от бури и никогда от битвы и с которым мало кто охотно столкнулся бы на море. Его судно двинулось дальше на юг, длинные вёсла равномерно вздымались и опускались, пока оно не исчезло в тумане. Но к Кроку и его людям нескоро вернулся их прежний задор.

Они двинулись на вёслах к восточным шхерам, которые были ещё не заселены, там они высадились на берег, наготовили мяса и держали долгий совет. Большинство считало, что предпочтительнее возвращаться домой, так как было очевидно, что неудачи преследуют их даже у берегов Борнхольма. Раз Стирбьёрн побывал в этих водах, значит остров так и кишит йомсвикингами, а в этом случае вряд ли там ещё что-нибудь осталось из добычи. Кое-кто поговаривал, что бесполезно было выходить в море с таким предводителем, который легко уступает дорогу одному кораблю.

Впервые Крок был не так красноречив, как обычно, но он велел вытащить на берег пива на всех, и после того, как они вышли, он произнёс примирительную речь. С одной стороны, он готов был признать, что можно рассматривать как неудачу то, что они повстречались со Стирбьёрном таким образом, но если посмотреть с другой стороны, то это большая удача, что они именно так столкнулись со Стирбьёрном, поскольку, если бы они высадились на берег и встретили там остальных йомсвикингов, им пришлось бы дорого заплатить за это. Все йомсвикинги были наполовину берсерками,[2] иногда их даже не брало железо… и они могли сопротивляться голыми руками не хуже лучших воинов из Листера. Поэтому ему не по душе было нападать на мощный корабль Стирбьёрна. На первый взгляд какому-нибудь тугодуму это может и показаться странным, но он совершенно оправдывает своё нежелание и благодарен судьбе, что ему удалось сразу же принять это решение. Бесприютные и гонимые грабители предпочтут кровавой битве сохранить свои сокровища на стороне, где-нибудь в другом месте; кроме того, ему хотелось бы напомнить, что они вышли в мире не для того, чтобы снискать дешёвую славу, но чтобы достать хорошую добычу. Поэтому ему кажется правильным думать прежде о всеобщем благе, а не о своей воинской репутации. Итак, он убеждён — они согласятся, что в этом случае он повёл себя так, как надлежит вести себя предводителю.

Искусно рассеяв дымку уныния, которая обволакивала сердца его людей, Крок почувствовал, что сам заново воспрял духом, и принялся увещевать их продолжить поход и не возвращаться домой. Он говорил, что люди из Листера, а особенно женщины, всегда отличались злоязычием и жестокосердием, поэтому их прежде всего спросят, почему они вернулись так рано, и с сомнением отнесутся к их подвигам и добытым трофеям. Ни один уважающий себя человек не может подвергать своё доброе имя насмешкам и издевательствам, поэтому он предлагает отложить возвращение домой до тех пор, пока они не раздобудут что-либо более стоящее. Самое важное сейчас, сказал он, завершая свою речь, — держаться вместе, раз и навсегда определить цель, к которой они будут стремиться, и смело и решительно встречать бедствия и лишения. Но прежде, чем он продолжит, ему хотелось бы услышать мнение своих мудрых людей.

Один человек предложил напасть на ливонские и курляндские земли,[3] где можно было собрать богатый урожай, но это предложение почти не нашло поддержки: более опытные люди знали, что многочисленные флотилии шведов ежегодно отправлялись в эти области и чужакам нельзя было рассчитывать на тёплый приём с их стороны. Другой человек слышал, что на Готланде был найден самый большой серебряный клад в мире, и они должны попробовать пошарить там, но остальные, более осведомлённые, сказали, что с тех пор, как готландцы разбогатели, они живут в огромных деревнях, которые может успешно захватить лишь могущественное войско.

Тут выступил третий человек, воин по имени Берси, который говорил мудро, и все оценили разумность его решения. Он сказал, что Восточное море превратилось в тесное и недоходное пастбище, слишком уж много людей грабят его побережья и острова, и даже такой народ, как венды, научились защищать самих себя. Ещё хуже просто, покорно повернуть домой — здесь он был совершенно согласен с Кроком. Но ему подумалось, что они могли бы уйти отсюда и направиться в земли, что лежат на западе. Сам-то он туда никогда не плавал, но некоторые люди из Сконе, которых он встречал на торгах предыдущим летом, бывали в Англии и Бретани с Токи Гормсоном и Сигвальдом Ярлом, и им было что похвалить в этих странах. Они добыли там золотые кольца, дорогие наряды, и согласно их рассказу некоторые отряды викингов стали на якорь во франкском устье и целый месяц совершали набеги вглубь страны. Там их часто поджидали сытные столы аббатов и тёплые постели княжеских дочерей. Насколько правдивы эти рассказы, сказать, конечно, трудно, но обычно можно верить лишь половине того, что вам говорят люди из Сконе, хотя на него они произвели впечатление людей знатных и зажиточных. Они пригласили его, чужака из Блекинге, на роскошную пивную попойку и не покушались на его пожитки, когда он заснул, так что, может быть, их истории не так уж лживы, тем более, что они в основном подтверждают всё, что он слышал от других участников похода. А там, где преуспели люди из Сконе, человек из Блекинге не ударит в грязь лицом. Поэтому он предлагает всем плыть в западные страны, если, конечно, большинство его попутчиков не имеет ничего против.

Многие из них одобрили его предложение и выразили своё согласие, но другие сомневались, что у них хватит запасов для того, чтобы достичь цели.

Затем опять взял слово Крок. Он сказал, что Берси внёс именно то предложение, которое как раз ему самому пришло в голову, и он собирался его обсудить. Берси здесь говорил о княжеских дочерях и богатых аббатах, за которых можно получить неплохой выкуп, но ему хотелось бы добавить, что в Ирландии, как известно, не меньше ста шестидесяти королей. Некоторые из них великие люди, некоторые незначительные, но все они обладают множеством золота и прекрасными женщинами, а их воины сражаются в льняных одеждах, и поэтому победить их будет несложно. Самой же трудной частью их путешествия может оказаться переход через залив Саунд, где на них могут напасть местные жители, но трёх хорошо оснащённых кораблей, которым не отважился бросить вызов сам Стирбьёрн, будет вполне достаточно, дабы внушить уважение даже в Саунде. Кроме того, большинство викингов, обитающих в этих краях, в это время года уже плывут на восток; да и в любом случае ближайшие несколько ночей не будет луны. Что касается еды, то они смогут достать всё, что им нужно, как только они успешно преодолеют Саунд.

К этому времени все снова воспрянули духом, и к ним вернулся прежний задор. Они сказали, что замысел хорош и что Крок самый мудрый и рассудительный из всех предводителей. Все гордились тем, что не чувствовали никакого смятения перед походом на запад, хотя на их памяти ни один корабль в округе не решился проделать подобное путешествие.

Они пустились в путь и дошли до Моэна, где отдыхали один день и одну ночь, ожидая благоприятного ветра. Затем они направились к Саунду в непогоду и вечером достигли его перешейка, так никого и не встретив. Позже, уже ночью, встали на якорь с подветренной стороны Маунда и решили выйти на берег в поисках провизии. Три отряда, каждый в определённом месте, тайком высадились на сушу. Ватаге Крока сразу же повезло: они подошли к овечьему загону, неподалёку от большого дома, и им удалось бесшумно убить пастуха и его собаку. Затем они ловили овец, перерезали им горло, но животные блеяли так громко, что Крок приказал своим людям поторопиться.

Они вернулись на корабль той же дорогой, что и пришли, поторапливаясь, как могли, так как каждый нёс на своих плечах овцу. За собой они слышали крики людей, проснувшихся в доме, и вскоре до них донеслось хриплое рычание собак, которых, спустив с привязи, вели по их следу. Вдруг они услышали вдали женский голос, который, прорываясь сквозь собачий лай, громко позвал: «Орм, Орм!» Затем раздался крик: «Подожди! — и ещё раз пронзительно и безнадёжно прозвучало: — Подожди! Останься!» Из-за ноши людям Крока трудно было двигаться быстро, к тому же дорога была каменистой и крутой, а они ничего не видели во тьме облачной ночи. Сам Крок шёл последним, неся на плечах овцу и сжимая в руке секиру. Ему совсем не хотелось ввязываться в драку из-за каких-то овец и рисковать жизнью из-за таких мелочей, поэтому он грубо подгонял своих людей, когда кто-нибудь из них спотыкался и замедлял ход.

Корабль стоял на вёслах около плоских камней. Все вернулись с пустыми руками и готовы были отойти сразу же, как появится Крок. Кое-кто поджидал его на берегу на случай, если ему понадобится помощь. Отряду Крока оставалось ещё несколько шагов до корабля, когда два огромных пса выскочили на тропинку прямо за ними. Один из них бросился на Крока, но тот успел отскочить в сторону и нанести удар топором. Другой пёс мощным прыжком сбил с ног человека, идущего прямо перед ним, и вцепился клыками ему в горло. Подбежали двое из отряда и убили собаку, но когда они склонились над своим напарником, они увидели, что горло его разорвано и он истекает кровью.

В то же мгновение копьё просвистело у головы Крока, и два человека побежали вниз по склону к плоским камням. Они мчались так стремительно, что опередили своих сопровождающих. Впереди бежал человек с непокрытой головой, без щита, но с коротким мечом в руке. Неожиданно он споткнулся и плашмя рухнул на камни. Два копья пролетели над ним и поразили его спутника. Но человек без шлема немедленно вскочил на ноги и, взвыв как волк, ударил в висок первого, кто подскочил к нему с поднятым мечом. Затем он развернулся лицом к Кроку, который находился прямо позади него. Всё произошло в одно мгновение. Он яростно набросился на Крока, но тот всё ещё держал свою овцу и теперь, сбросив её под ноги противнику, нанёс ему такой сильный удар обратной стороной топора, что тот рухнул на землю без сознания. Крок нагнулся над ним и разглядел молодого человека с бледным лицом, рыжими волосами и вздёрнутым носом. Он пощупал пальцем то место, куда пришёлся удар топора, и обнаружил, что череп не проломлен.

— Возьму-ка я этого телёнка вместе с овцой, — сказал он. — Будет грести вместо того человека, которого он убил.

Они подняли его и отнесли на корабль, где и бросили на вёсельную скамью. Затем, когда все поднялись на борт, кроме тех двоих, что остались лежать мёртвыми на берегу, они взялись за вёсла как раз в тот момент, когда огромная толпа преследователей высыпала на берег. Небо только просветлело, и несколько копий, не причинив никакого вреда, всё же долетели до корабля. Люди налегли на вёсла, довольные сознанием того, что теперь у них есть свежее мясо на борту, и корабль покинул землю, где среди людей на берегу вдруг появилась женщина в длинном синем платье, с развевающимися волосами, которая взбежала на вершину камня и, протягивая руки по направлению к кораблю, кричала что-то. До них донёсся лишь слабый отзвук её плача, но ещё долго после того, как они исчезли, она стояла на камне и смотрела им вслед.

Так Орм, сын Тости, который позже был знаменит как Рыжий Орм, или Орм Мореход, отправился в своё первое путешествие.

Глава третья

О том, как они поплыли на юг, и о том, как они нашли себе хорошего проводника

Люди Крока были уже очень голодны, когда они достигли острова Погоды, поскольку почти весь путь им пришлось пройти на вёслах. Там они вышли на берег, чтобы собрать хворост и приготовить себе добрый ужин. На острове они обнаружили лишь нескольких старых рыбаков, которые благодаря своей нищете вовсе не боялись грабителей. Зарезав овец и оценив их тучность по достоинству, они накололи куски мяса на копья и принялись жарить их на огне. Когда растоплённый жир стал потрескивать, у них потекли слюнки, ведь их ноздри уже давно не чуяли этого доброго запаха. Многие обменялись между собой историями о том, когда и кому в последний раз довелось отведать такой вкусной пищи, и все согласились, что начало их путешествия к западным землям было многообещающим. Затем они набросились на еду и ели с такой жадностью, что у каждого сок мяса стекал по бороде.

К этому времени Орм уже пришёл в сознание, хотя чувствовал себя ещё слабым и голова у него кружилась. Он с трудом держался на ногах, перебираясь на берег вместе с другими. Там он сел, подперев голову обеими руками, и не отзывался, если кто-нибудь с ним заговаривал. Но спустя некоторое время, когда его вырвало и он выпил немного воды, он почувствовал себя лучше. Когда же он почуял аромат жареного мяса, он вскинул голову, как будто только что пробудился, и взглянул на сидящих вокруг людей. Человек, сидевший ближе всех к нему, дружелюбно усмехнулся и, отрезав немного от своего куска, протянул ему.

— Возьми, поешь, — сказал он. — Наверняка ты ничего вкуснее в своей жизни не пробовал.

— Я знаю, — ответил Орм. — Я же снабдил вас овцами.

Он медленно взял мясо, задумчиво окинул взглядом людей, сидевших у костра, и спросил:

— Где тот, кого я ударил? Он мёртв?

— Мёртв, — ответил его сосед, — но среди нас за него некому отомстить, поэтому ты будешь грести вместо него. Его весло было прямо перед моим, и было бы хорошо, если бы мы стали друзьями. Меня зовут Токи, а тебя?

Орм назвал ему своё имя и спросил опять:

— Человек, которого я убил, был хорошим бойцом?

— Как ты мог заметить, он был немного медлителен, — ответил Токи, — кроме того, он не был так искусен во владении мечом, как я. Но нельзя с него спрашивать слишком много, ведь я лучший боец на мечах в нашем отряде. Всё же он был человеком сильным, надёжным и хорошего рода. Его звали Али, его отец засевает двенадцать бушелей[4] ржи. В море он уже выходил дважды, так что если ты будешь владеть веслом так же хорошо, как и он, значит, ты неплохой гребец.

Услышав всё это, Орм воспрял духом и принялся за еду. Но спустя несколько минут он спросил опять:

— А кто был тот, кто уложил меня на землю?

Крок сидел неподалёку от них и слышал их разговор. Проглотив последний кусок, он расхохотался, поднял свою секиру и произнёс:

— Вот девушка, что тебя поцеловала. Если бы она тебя укусила, ты бы уже не спрашивал её имени.

Орм посмотрел на него такими глазами, как будто он никогда в жизни не моргал, и сказал со вздохом:

— У меня не было шлема, и я запыхался от бега, если бы не это — всё пошло бы иначе.

— Ты тщеславный молокосос из Сконе, — сказал Крок, — и к тому же воображаешь себя бойцом. Но ты ещё молод и тебе не хватает благоразумия настоящего воина. Предусмотрительные люди не забывают шлем дома, когда они выбегают из дома спасать овец, они его не забывают, даже когда у них украли их собственную жену. Но, кажется, ты из тех людей, которым благоволит судьба, может быть, ты и принесёшь нам удачу. Мы уже видели три проявления её благосклонности к тебе. Сперва ты шлёпнулся на камни, когда в тебя летели копья, затем, у Али, которого ты убил, нет родича или близкого друга среди нас, дабы отомстить за него, и, наконец, третье, я не убил тебя, поскольку мне нужен был гребец, чтобы заменить Али. Посему я верю, что ты человек, которого преследует большая удача, и тем самым ты можешь быть нам полезен. Поэтому я дарую тебе свободу и беру в нашу ватагу при условии, что ты согласен взять весло Али.

Все нашли, что Крок говорил хорошо. Орм задумчиво прожевал мясо и сказал:

— Я принимаю твой дар и не думаю, что я должен стыдиться этого, несмотря на то, что ты украл моих овец. Но я не буду грести как простой раб, ибо во мне благородная кровь. И хотя я молод, я держался как настоящий воин, убив Али один на один. Именно поэтому я требую, чтобы мне вернули мой меч.

Слова Орма вызвали долгий и запутанный спор. Одни говорили, что он не имеет прав на такое требование и должен довольствоваться тем, что ему дарована жизнь; другие же отметили, что гордость — не изъян в молодом человеке и требование того, к кому благоволит судьба, нельзя так просто пропускать мимо ушей. Токи рассмеялся и сказал, что ему кажется странным, что так много людей — целых три корабельных команды — беспокоятся: можно ли носить парню меч или нет. Человек по имени Калф, которому не нравилось требование Орма, хотел драться с Токи за такие слова. Токи ответил, что рад оказать ему такую услугу, как только тот наконец доест овечью почку, с которой он уже так долго мучается. Но Крок запретил им драться по такому пустяковому поводу. Кончилось всё тем, что Орм получил свой меч обратно, но с условием, что будущее покажет, как к нему относиться — как к рабу или как к напарнику. Кроме того, Орм заплатит за меч, ибо это было истинно прекрасное оружие, и он должен добыть не хуже в ближайших походах.

К этому времени поднялся лёгкий бриз. Крок сказал, что им было бы хорошо этим воспользоваться, и отдал приказ готовиться к отплытию. Они все поднялись на борт, и корабли двинулись по пути через Категат на полных парусах. Орм долго смотрел на море и потом сказал, что им повезло, так как в это время года дома остаётся очень мало кораблей. Иначе, насколько он знает свою мать, она бы давно уже шла бы за ними по пятам с войском, состоящим из половины населения всего Моунда.

Затем он протёр рану на голове и смыл с волос запёкшуюся кровь; при этом Крок заметил, что шрам на лбу ему пригодится, дабы красоваться перед женщинами. За это время Токи нашёл ему шлем из старой кожи, но с железным обручем. Он сказал, что на сегодняшний день это уже не шлем, но он нашёл его у вендов и ему больше нечего предложить Орму. Вряд ли он сможет предохранить от удара секирой, но всё же это лучше, чем ничего. Орм примерил шлем и решил, что он подойдёт ему, когда спадёт опухоль. Он поблагодарил Токи, и оба убедились, что они стали друзьями.

При хорошем попутном ветре они обогнули Ско и согласно обычаю принесли в жертву Эгиру[5] овечьего мяса, свинины и пива. Некоторое время после этого над ними реяли и пронзительно кричали чайки, что они приняли за доброе предзнаменование. Они спустились на вёслах вниз, к побережью Ютландии, где земли были пустынны и из песка часто торчал остов разбитого корабля. Пройдя немного дальше в южном направлении, они высаживались на двух маленьких островках, где нашли воду и пищу, но ничего более. Спустились вдоль побережья на запад, поскольку им сопутствовал благоприятный ветер, и люди воспряли духом, отдыхая от утомительного перехода на вёслах. Токи сказал, что, вероятно, Орм принёс им хорошую погоду, поскольку ему везёт во всём, но лучшая из удач, которые выпадают человеку, — это удача в погоде. Он сулил ему хорошее будущее, и Орм подумал, что, может быть, Токи и не ошибся. Но Крок не соглашался с таким мнением.

— Это я приношу вам хорошую погоду, — сказал он. — Хорошая погода и благоприятный ветер сопутствуют нам с самого начала, задолго до того, как к нам присоединился Орм. Если бы я не знал наверняка, что мне везёт с погодой, я бы не отважился на такое путешествие. Но Орму тоже везёт, может быть, правда, не так часто, как мне. Но чем больше удачливых людей на корабле, тем лучше для всех нас.

Берси Мудрый согласился с его словами и сказал, что человек без удачи вынужден нести самую тяжёлую ношу.

— Человек может победить другого человека, оружие может одолеть оружие, богов мы можем усмирить жертвоприношением, а против дурного сглаза есть заговор, но ни один человек не может противостоять неудаче.

Токи сказал, что не ведает ничего о своей удаче, кроме того, что ему всегда очень везло в рыбном промысле. Он всегда мог достойно постоять за себя, но благодаря умению и силе, а не своему везению.

— Но меня больше занимает, будет ли у нас удача в золоте и в женщинах во время нашего похода? Я уже слышал множество хороших рассказов о богатствах, которые можно найти на западе, но, кажется, прошло много времени с тех пор, как я последний раз обладал золотым кольцом или женщиной. Если даже мы найдём серебро вместо золота и там не окажется княжеских дочерей, как сулил Берси, а будут только франкские жёны, то я не буду роптать, ибо я человек несуетный.

Крок сказал, что ему придётся потерпеть ещё немного, каким был ни было сильным его желание. Токи смирился, заметив, что действительно пока не видать, чтобы в этих краях золото и женщины росли на деревьях.

Они плыли вдоль ровного побережья, где не было ничего, кроме песка и мха, да изредка попадалась рыбачья хижина. Потом они миновали мыс, на котором возвышались большие кресты, и поняли, что находятся в христианских землях, недалеко от франкских берегов. Мудрые люди знали, что кресты были воздвигнуты великим императором Карлом, родоначальником всех императоров, дабы охранить эти земли от северных мореплавателей. Но боги Севера оказались сильнее.

Они вошли в бухту, чтобы избежать надвигающейся бури и переночевать. Зеленоватая солёная вода, какой они нигде больше не видели, вздымалась и опускалась во время прилива и отлива. Никого здесь не было, ни кораблей, ни людей, лишь виднелись развалины каких-то старых строений. Когда-то здесь было много деревень, пока не пришли первые норманны. С тех пор всё было разграблено и опустошено, поэтому теперь люди должны были идти далеко на юг, прежде чем они находили стоящую добычу.

Они дошли до места, где море сужалось между Англией и материком, и здесь все стали поговаривать, что нужно направиться к английским берегам. Им было известно, что недавно скончался король Эдгар и ему наследуют сыновья, которые ещё не в том возрасте, чтобы попытаться защитить страну от викингов. Но Крок, и Берси, и другие наиболее разумные из команды настаивали на том, что всё же земля франков предпочтительнее, так как король франков и германский император не поделили границы и враждовали друг с другом, а прибрежные области страны во время войны всегда обещали хорошую наживу для норманнов.

Итак, они продолжали спускаться к франкскому побережью, но чем дальше они отдалялись от моря, тем пристальнее и внимательнее они озирались по сторонам, поскольку здесь начиналась область, отвоёванная некоторыми норманнами у короля франков. В мысах и устьях рек здесь повсюду виднелись древние надгробные камни, но куда более устрашающе выглядели длинные пики с насаженными на них бородатыми головами. Это значило, что владельцу этих мест неугодно принимать у себя на берегу мореплавателей из родных, северных стран. Крок и его люди подумали, что подобный недостаток радушия свойствен людям, которые уже обладают богатствами этих земель, да и нечего больше ожидать от людей из Сконе и Сьяланда, которые поселились в этих краях. Орма спросили, нет ли у него здесь родичей? Он ответил, что, насколько он знает, у него здесь никого нет, поскольку все его родичи плавают к берегам Ирландии, но он учтёт эту выдумку — насаживать головы на шесты, поскольку дома это может послужить прекрасным оберегом для его овец. Все расхохотались и решили, что язык у него подвешен неплохо.

Они затаились в засаде в устье реки и захватили несколько рыбачьих лодок, но нашли там мало стоящего и не могли добиться от людей ответа на вопрос: где здесь богатые деревни? После того, как они убили некоторых из них и всё равно не услышали ничего внятного, они отпустили остальных, так как вида они были убогого и не могли быть использованы как гребцы, а уж тем более проданы как рабы. Несколько раз они выбирались на берег под покровом ночи, но добыли немного, поскольку люди здесь жили в больших, хорошо охраняемых деревнях и им несколько раз пришлось поторопиться к своим кораблям, чтобы избежать окружения со стороны противника, который превосходил их числом. Они только надеялись, что скоро им удастся добраться до границ области, где власть принадлежала норманнам.

Однажды вечером они встретили четыре длинных корабля, идущих на вёслах с юга. Они выглядели тяжело нагруженными добром, и Крок приказал своим кораблям приблизиться к ним, чтобы те увидели, как много людей у них на борту. Это был безветренный вечер, и они гребли медленно, следуя друг за другом. Незнакомцы прикрепили большой щит к верхушке мачты в знак того, что у них дружелюбные намерения, и люди Крока завязали с ними разговор на расстоянии полёта копья, пока каждый из предводителей пробовал оценить силы своего соперника. Незнакомцы сообщили, что они из Ютландии и возвращаются после длительного похода домой. Предыдущим летом они на семи кораблях совершали набеги на Бретань и отважились зайти далеко на юг. Они перезимовали в устье Луары, и затем двинулись вверх по реке, но по пути на них напал жестокий мор, и вот теперь они возвращаются домой на кораблях, которые они ещё в силах вести. Когда их спросили, что им удалось добыть, они ответили, что мудрый мореплаватель никогда не считает своё добро до тех пор, пока не доставит его домой. Они могли сказать только, что у них нет оснований быть недовольными походом (ко времени встречи они успели тщательно подсчитать всю захваченную добычу). Затем они рассказывали о трудностях путешествия на юг, но отметили, что, несмотря на это, те, кто до сих пор не был в Бретани, найдут там, чем поживиться.

Крок спросил, нет ли у них вина или доброго пива в обмен на свинину и сушёную рыбу, пытаясь под таким предлогом подойти поближе к их кораблям. Его подмывало напасть на них и одной схваткой возместить все убытки от их затянувшегося похода. Но предводитель ютов преградил им путь своим кораблём, поставив его носом к ним, и ответил, что они предпочитают сохранить вино и пиво для себя.

— Но, конечно, подходи поближе, — крикнул он Кроку, — если ты хочешь отведать чего-нибудь другого.

Крок сжимал в руке копьё, и, казалось, был в нерешительности, но в этот момент на одном из кораблей ютов поднялась суматоха. Можно было видеть, как два человека борются прямо на верхнем краю борта; затем они, не разжав рук, рухнули в воду. Оба исчезли из виду, и один из них больше не всплыл. Другой появился на поверхности в некотором отдалении от судна только для того, чтобы нырнуть под воду вновь, когда кто-то из людей с корабля метнул в него копьё. На судне ютов царила суматоха и доносились крики, но, когда люди Крока спросили, что случилось, им не ответили. Начали сгущаться сумерки, и, обменявшись короткими замечаниями, юты взялись за вёсла и принялись грести, прежде чем Крок решил, вступать ему в битву или нет. Вдруг Токи, сидевший на левом борту у весла, прямо позади Орма, крикнул Кроку:

— Эй, пойди взгляни сюда! Я становлюсь день ото дня удачливее в рыбной ловле!

Одной рукой сжимая весло Токи, другой — весло Орма, из воды на них пристально смотрел человек. Он был очень бледен, с большими глазами, чёрными волосами и чёрной бородой.

— Он смелый парень и хороший пловец, — сказал один из команды. — Он поднырнул под наш корабль, чтобы скрыться от ютов.

— И к тому же не дурак, — заметил другой, — поскольку догадался, что мы лучше, чем они.

А третий сказал:

— Он чёрен, как тролль, бледен, как труп, и не похож на тех людей, что приносят с собой удачу. Опасно брать его на борт.

Затем они обсудили преимущества и недостатки такого поступка, и некоторые из них принялись задавать вопросы человеку в воде. Но он не двигался и лишь крепко сжимал вёсла, моргая глазами и покачиваясь на волнах. Наконец Крок приказал поднять его на борт; в любом случае, если понадобится, его всегда можно будет прикончить, объяснил он тем, кто был против этого.

Итак, Токи и Орм потянули вёсла и выволокли человека на борт. Он был хорошо сложён, обнажён до пояса, в едва прикрывающих его лохмотьях, а кожа у него была жёлтого цвета. Он пошатывался и едва мог стоять на ногах, но тем не менее сжал кулак, погрозил им в сторону корабля ютов, когда они отдалились на некоторое расстояние, плюнул и заскрежетал зубами. Затем он выкрикнул что-то и рухнул на палубу. Но вскоре он опять вскочил на ноги, ударил себя в грудь и, воздев руки к небу, завопил на не понятном никому языке. Когда Орм состарился и рассказывал обо всём, что выпало на его долю, он говорил, что никогда в своей жизни не слышал такого скрежета зубов и такого жалобного, звенящего плача.

Все удивились и принялись спрашивать его: кто он таков и что с ним случилось? Он понял кое-что из сказанного и смог им ответить на ломаном северном языке, что он ют, не любит грести по субботам и ненавидит людей, от которых он только что убежал. Но всё это не показалось им осмысленным, и многие придерживались мнения, что он одержимый. Они дали ему еды и питья, и он с жадностью поел рыбы с фасолью, но, когда они предложили ему солёной свинины, он отверг её с отвращением. Крок сказал, что пока он будет гребцом, а затем, когда путешествие окончится, они смогут его хорошо продать. Тем временем Берси, употребив все свои познания, пытался почерпнуть что-нибудь полезное из сказанного незнакомцем и таким образом определить, из какой же страны он родом.

В течение нескольких дней Берси присаживался, заводил долгую беседу с незнакомцем, и по мере своих возможностей они как-то понимали друг друга. Берси был человеком терпеливым и хладнокровным, большим обжорой и хорошим скальдом. Он ушёл в море из-за сварливой жены. Он был мудр и очень хитёр, в конце концов ему удалось по кусочкам собрать то, что говорил незнакомец. Всё это он и сообщил Кроку и остальным.

— Он не одержимый, — сказал Берси, — несмотря на то, что он выглядит таковым. Кроме того, он не ют, как мы считали. Он говорит, что он иудей. Это народ с Востока, убивший человека, которого христиане почитают как бога. Это убийство свершилось давно, но христиане по сей день сохраняют ненависть к иудеям, убивают их, не принимают у них выкупа и не проявляют к ним милосердия. По этой причине многие иудеи живут в землях, которыми правит калиф Кордовы, ибо в этом королевстве человек, которого они убили, не почитается за бога.

Берси добавил, что молва об этом доходила до него и раньше; оказалось, что многие тоже слышали об иудеях. Орм сказал, что они пригвоздили того человека к дереву так же, как в старые времена поступили сыновья Рагнара Кожаные Штаны с главным священником Англии. Никто не понимал, как они могли почитать за бога того, кто был убит иудеями, ведь очевидно, что истинный бог не может быть убит людьми. Затем Берси приступил к изложению того, что ещё ему удалось уловить из рассказов чужеземца.

— Он был рабом у ютов около года и перенёс много мучений, поскольку отказывался грести по субботам. Бог иудеев гневается на тех, кто чем-либо занят в этот день. Но юты не понимали этого, несмотря на то, что он пытался объяснить им, били его и морили голодом, если он отказывался грести. Именно в это время он и научился немного нашему языку, но, говоря о них, он проклинает их на своём наречии, так как он не знает подходящих слов в нашем. Он говорит, что он часто плакал, когда был у них, и молил своего бога о помощи, а завидев наши приближающиеся корабли, он понял, что его мольбы услышаны. Когда он выпрыгнул за борт, он захватил с собой человека, который часто избивал его. Он просил своего бога защитить его и не позволить этому человеку избежать кары. Именно благодаря этому его не задело ни одно копьё и он нашёл в себе силы поднырнуть под корабль. Имя его бога настолько могущественно, что он отказался называть его мне, как я его ни уговаривал. Вот и всё, что он говорит о ютах и о своём бегстве от них. Он хотел многое рассказать о том, что могло бы нам пригодиться, но я не очень отчётливо понимаю его речь.

Всем было любопытно узнать, что именно собирался рассказать им иудей, и наконец Берси удалось передать им суть.

— Он говорит, — сообщил им Берси, — что он был богатым человеком в своей стране, которая находится в королевстве калифа Кордовы. Его зовут Соломон, и он серебряных дел мастер, а заодно и великий скальд. Он был захвачен в плен вождём-христианином, который пришёл с севера и опустошал их края. Этот вождь назначил ему очень большой выкуп, а когда он заплатил, продал его работорговцу, ибо христиане не держат слова перед теми, кто убил их бога. Работорговец продал его на море купцу, откуда он и попал в плен к ютам. Ему не повезло, поскольку там его заставляли грести по субботам. Теперь он страшно ненавидит ютов, но это ничто по сравнению с той ненавистью, которую он испытывает к вождю-христианину, обманувшему его. Этот вождь очень богат и живёт на расстоянии однодневного перехода от моря. Он говорит, что готов с удовольствием показать вам путь, чтобы мы ограбили владения вождя, сожгли его дом, вырвали ему глаза и бросили обнажённым среди камней и деревьев. Он настаивает, что мы найдём там много добра.

Все согласились, что это лучшее известие, которое они слышали за последние дни. Соломон, который сидел рядом с Берси, когда тот пересказывал, и пытался по мере сил следить за речью, вскочил на ноги с ликующим выражением лица и громко возопил. Затем он бросился на пол перед Кроком, засунул пучок бороды себе в рот и принялся жевать его. Потом он схватил ногу Крока и поставил её себе на шею, бормоча, как пьяный, слова, которые никто не понимал. Когда он несколько успокоился, он стал подыскивать слова на их языке, которые он знал, и сказал, что он хочет верно служить Кроку и его людям, пока они не добудут эти богатства, а он не насладится местью. При этом он попросил дать ему обещание, что ему позволят своими руками вырвать глаза этого вождя-христианина. И Крок и Берси согласились, что это была обоснованная просьба.

На каждом корабле люди принялись обсуждать сказанное, и это воодушевило их. Все сказали, что, может быть, чужеземец не смог самому себе принести удачу, если взглянуть на всё, что с ним произошло, но им он может принести гораздо большее. А Токи подумал, что ему никогда не доводилось подцепить лучшей рыбы. Все обращались с иудеем как с другом, собрали для него кое-какую одежду и угостили его пивом, хотя у самих его оставалось мало. Земля, куда он собирался их вести, называлась Лэон, и они приблизительно знали, где это находится — по правую руку, между страной франков и королевством калифа Кордовы. Это могло занять пять дней хорошего плавания на юг от берегов Бретани, которые они уже могли видеть. Они принесли жертву, были вознаграждены благоприятной погодой и вышли вскоре в открытое море.

Глава четвёртая

О том, как люди Крока достигли королевства Рамиреса, и о том, как они с пользой посетили его

Когда Орм состарился и рассказывал обо всём, что выпало на его долю, он обычно говорил, что не сожалеет о том времени, когда он был на службе у Крока, хотя и попал к нему не по своей воле. Рана на голове доставляла ему неприятности только несколько дней; он хорошо сошёлся с людьми, и вскоре они перестали относиться к нему как к пленному. Они с благодарностью вспоминали тучных овец, которых добыли у него, да и, помимо этого, он обладал многими достоинствами, которые делали его хорошим напарником. Он знал также много стихов, как и Берси, а от своей матери он научился произносить их так, как это делают настоящие скальды. Кроме всего прочего, он умел рассказывать лживые истории настолько правдиво, что все верили, хотя он и признавал, что в этом ремесле он уступает Токи. Итак, все оценили его как прекрасного, разумного спутника, способного развеять часы скуки во время долгого дня, когда дул попутный ветер и они отдыхали на вёслах.

Кое-кто из команды был недоволен тем, что Крок оставил Бретань, не попытавшись сперва пополнить запасы свежего мяса, поскольку еда, которая была на корабле, уже начинала портиться. Свинина была прогорклой, вяленая треска покрылась плесенью, мука зачервивела, а вода прокисла. Но Крок и те, кто побывал в подобных походах, продолжали утверждать, что такая пища привычна для настоящего мореплавателя. Орм съедал свою долю охотно и любил рассказывать остальным о тех лакомствах, которыми его потчевали дома. Берси сказал, что он усматривает мудрое провидение богов в том, что в море с наслаждением ест то, что дома не предложил бы рабам или собакам, а только свиньям.

Токи больше всего беспокоило, что кончилось пиво. Как он уверял всех, он человек неприхотливый и может переварить всё что угодно, если вынудят обстоятельства, даже собственные башмаки из котикового меха, если только всё съеденное будет сдобрено хорошим глотком пива. Его пугала сама возможность столкнуться с опасностью, не имея при этом пива, и он часто вопрошал иудея о достоинствах пива в той стране, куда они направлялись, но ни разу не получил чёткого, утешающего ответа. Он рассказывал всем о пирах и попойках, в которых он участвовал, и сожалел, что не выпил тогда столько пива, сколько бы мог выпить.

На вторую ночь в море поднялся сильный ветер, погнал высокие буруны, и они были рады тому, что небо оставалось чистым, поскольку они шли по звёздам. Крок уже начал подумывать, не разумнее ли выйти в открытое море, но опытные мореплаватели из команды сказали, что как бы далеко на юг ни заплыл корабль, по левую руку всегда будет земля. Только воды Нервасунд[6] ведут в Рим, который находится в самом центре мира. Перед людьми, плывущими из Норвегии в Исландию, стоит куда более сложная задача, поскольку вокруг лишь открытое море и нет земли, которая бы укрывала от ветра.

Иудей разбирался в звёздах и показал себя как искусный мореход, но в данном случае от него было мало пользы, ибо у его звёзд были другие имена, к тому же он страдал морской болезнью. Орм мучился тем же, и они с Соломоном постоянно перевешивались через борт, всё время думая, что они могут умереть в этот момент. Иудей жалобно выл что-то на своём наречии, когда его не рвало, но как только Орм приказал ему замолчать, он ответил, что молит своего бога, который всегда является ему в облике бури. Тогда Орм сгрёб его за шиворот и объяснил, что, хотя ему и дурно сейчас, у него хватит сил, чтобы выбросить его за борт, если он издаст хотя бы ещё один вопль, поскольку ветер достаточно силён и без его бога.

Слова подействовали на иудея, а к утру ветер стих, море успокоилось, и оба почувствовали себя лучше. У Соломона лицо было зелёного цвета, но он дружески усмехнулся Орму и, казалось, не таил на него злобы. Он лишь показал пальцем на восходящее солнце и, подыскав известные ему слова, сказал, что красные крылья утра вздымаются над морем, а это значит, что его бог был здесь. Орм ответил, что его божество является в таком торжественном облике, что лучше бы держаться от него на почтительном расстоянии.

Позже утром они увидели прямо над собой горы. Они подошли к берегу, но никак не могли найти укромную бухту, где бы могли встать на якорь. Иудей сказал, что эта часть побережья ему незнакома. Они выбрались на берег и тут же столкнулись с многочисленными обитателями тех мест. После короткой схватки поселенцы обратились в бегство, а люди Крока опустошили их хижины и возвратились на корабль, захватив еды, коз и нескольких пленных. Все радовались тому, что удачно совершили набег, и с удовольствием отведали бы ещё раз вкус жареного мяса. Токи искал всюду пиво, но ему удалось обнаружить лишь несколько мехов с вином, которое было таким терпким и кислым, что он сказал, что когда он делает глоток, то чувствует, как его желудок сморщивается. Он не смог выпить всё один и, отдав приятелям остатки вина, просидел весь вечер в одиночестве, печально напевая что-то, и слёзы текли у него по бороде. Берси предостерёг всех, чтобы они не тревожили его, ибо он становился опасен, когда напивался до слёз.

Соломон переговорил с пленными и сообщил викингам, что они находятся сейчас во владениях князя Кастилии, а страна, в которую они направлялись, расположена дальше на запад. Крок сказал, что придётся ждать ветра, чтобы двинуться в этом направлении, а тем временем им ничего не остаётся, кроме как есть и отдыхать. При этом он заметил, что положение может стать щекотливым, если на них здесь нападут мощные вражеские отряды или их корабли загородят им выход из залива. Но Соломон, как мог, объяснил, что им здесь нечего бояться, поскольку вряд ли у князя Кастилии есть свои корабли в море и, для того чтобы собрать подходящее войско, потребуется много времени. Он рассказал им, что в прежние времена князь Кастилии был могущественным правителем, но теперь его вынудили подчиниться калифу Кордовы и даже платить ему дань. Кроме императора Германии Отто и императора Василия в Константинополе, в мире больше не было столь могущественного владыки, как калиф Кордовы. Но люди громко рассмеялись на это и сказали, что иудей, несомненно, принимает за правду всё, что он рассказал, но, очевидно, он мало что понимает в подобных вещах. Они спросили: слышал ли он когда-нибудь о короле Дании Харальде и знает ли он, что нет более могущественного короля в мире, чем он?

Орм ещё нетвёрдо стоял на ногах после морской болезни, и ему совсем не хотелось есть, и это его сильно тревожило, так как он боялся, что он тяжело заболел, а он всё время беспокоился о своём здоровье. Вскоре он, скорчившись, лёг у одного из костров и заснул, но ночью, когда все уже спали, пришёл Токи и разбудил его. С текущими по щекам слезами он жаловался, что Орм единственный друг, который у него есть, и посему он хотел бы спеть ему песню, которую он только что вспомнил. Эта песня была о двух медвежатах, как он пояснил, выучил он её ещё ребёнком на коленях у своей матери, и эта самая красивая песня, которую он когда-либо слышал. Говоря это, он сел рядом с Ормом, вытер слёзы и принялся петь. Орм обладал странным нравом: если его разбудить от крепкого сна, он переставал быть общительным. Но сейчас он слушал покорно, лишь повернулся на другой бок и попытался уснуть.

Токи не мог вспомнить песню до конца, и это приводило его в отчаяние. Он жаловался, что весь вечер просидел один и никто не подошёл и не пожелал составить ему компанию. Но больше всего его огорчало то, что Орм даже не бросил на него дружеского взгляда, дабы приободрить его, хотя он-то, как только взглянул на Орма, сразу же увидел в нём своего лучшего друга. Теперь-то он понял, что Орм просто никчёмный мерзавец, как все люди из Сконе, и если этот молокосос забыл, как надо себя вести со старшими, то хорошая трёпка сразу же всё ему напомнит.

Продолжая произносить подобные речи, он поднялся на ноги и оглянулся в поисках подходящей палки, но Орм уже окончательно пробудился ото сна и молча сел. Увидев это, Токи попытался дать ему пинок, но, когда он поднял ногу, Орм выхватил головню из пламени и бросил ему прямо в лицо. Токи, увернувшись, упал на спину, но мгновенно вскочил на ноги, с белым от ярости лицом. Орм к этому времени тоже поднялся, и теперь они стояли лицом друг к другу. Луна светила ярко, но глаза Орма мерцали угрожающим красным блеском, когда он в бешенстве бросился на Токи, в то время как тот пытался вытащить меч. Оружие Орма лежало в стороне, и у него не было времени добираться до него. Токи был огромным, сильным мужчиной, с широкими плечами и крепкими руками, тогда как Орм хоть и мог помериться силой со многими, всё же уступал взрослым воинам. Одной рукой он зажал шею Токи, а другой стиснул его правое запястье, чтобы он не смог вытащить меч. Но Токи схватил его за куртку, неожиданным рывком оторвал от земли и легко перебросил через голову. Орм не расцепил рук, хотя казалось, что его хребет вот-вот затрещит, и, перевернувшись, упёрся коленями в поясницу Токи. Затем он опрокинулся на спину, повалив на себя Токи, и с усилием перевернулся таким образом, что тот очутился под ним, и лежал, уткнувшись лицом в пыль. К этому времени пробудился кое-кто из команды, и Берси подбежал к ним с верёвкой, ворча, что ничего другого нельзя было и ожидать, раз они позволили Токи так напиться. Они связали его по рукам и ногам, несмотря на то, что Токи неистово отбивался. Но спустя короткое время он утихомирился и долго кричал Орму, что он только что вспомнил, как заканчивается песня. Он начал было петь, но Берси окатил его холодной водой, после чего тот заснул.

Проснувшись на следующей утро и поняв, что он связан, Токи принялся страшно ругаться, будучи не в состоянии вспомнить, что именно произошло вчерашней ночью. Когда всё ему рассказали, его охватило раскаяние, и, терзаясь угрызениями совести, он пояснил, что его преследует великое несчастье, ибо, когда он пьёт, он становится невыносим. Пиво, сказал он, совершенно изменяет его, а теперь, к сожалению, и вино оказывает на него такое же действие. Он с тревогой осведомился, относится ли к нему Орм как к своему врагу. Орм ответил, что не относится, и добавил, что с удовольствием продолжит поединок, когда Токи будет дружески к тому расположен. Но при этом он просит его об одном условии, а именно: пусть Токи воздержится от песнопений, ибо крик козодоя или карканье старой вороны на крыше дома звучат куда более сладкозвучно, чем его ночное пение. Токи расхохотался и пообещал, что он постарается усовершенствовать свои способности; он был добрым человеком, за исключением тех случаев, когда вино и пиво искажали его натуру.

Вся команда считала, что Орм очень ловко выкрутился из переделки, особенно если учесть его молодость. Лишь немногие из тех, кто сталкивался с Токи в таком состоянии, оставались целы и невредимы. Поэтому приятели Орма стали относиться к нему с большим уважением, да и сам он был горд собой. После случившегося они прозвали его Рыжий Орм, не только потому, что он был рыжеволос, но ещё и потому, что он оказался человеком храбрым и неспособным на необдуманные поступки. Спустя несколько дней поднялся благоприятный ветер, и они вышли в море. Держась подальше от земли, они взяли курс на запад и, пройдя вдоль берегов королевства Рамиреса, обогнули мыс. Затем они прошли на вёслах мимо отвесных скал и, повернув немного на юг, очутились у изломанных берегов маленького архипелага, который всем напомнил их родные острова в Блекинге. Наконец они достигли устья той реки, о которой говорил иудей. Дождавшись прилива, они вошли в него и поднимались по реке на вёслах до тех пор, пока не были остановлены плотиной. Здесь они вышли на берег и держали совет. Соломон описал предстоящее путешествие, сказав, что отважный человек мог бы дойти меньше чем за день до крепости того, кому он желал отомстить. Этого человека звали Ордоно, и, будучи маркграфом короля Рамиреса, он является самым отъявленным и подлым злодеем (по словам иудея) во всём христианском мире.

Крок и Берси подробно расспросили его о крепости, пытаясь понять, какова её мощность и большое ли войско её защищает. Соломон ответил, что она находится в такой скалистой и пустынной части страны, что войско калифа, которое в основном состоит из конницы, никогда не подходило к ней. Это позволило злодею превратить крепость в надёжное убежище, за стенами которого хранится много добра. Она сложена из дубовых стволов и защищена земляным валом, обнесённым частоколом. Войско, защищающее крепость, может насчитывать около 200 человек. Соломон считал что вряд ли они бдительны, поскольку возможность нападения маловероятна, кроме того, большая часть людей маркграфа обычно отсутствует, так как мародёрствует на юге.

Крок сказал, что число защитников его тревожит меньше, чем земляной вал и частокол, которые не позволяют совершить внезапное нападение. Кое-кто из людей считал, что проще простого поджечь частокол, но Берси напомнил, что огонь может охватить крепость и в таком случае они получат мало прибыли от похода. В конце концов они решили довериться своей удаче и договорились, как они будут действовать, когда достигнут места. Сорок человек должны были остаться на борту корабля, тогда как остальные с наступлением вечера отправятся в путь, поскольку так будет безопасней. Затем они бросили жребий, дабы определить, кто должен остаться на корабле, и все были на месте, когда жеребьёвка началась.

Каждый осмотрел своё оружие, и в жаркий полдень все легли вздремнуть в тенистой дубовой роще. Затем они немного подкрепились, и, как только наступил вечер, отряд, состоящий из 136 человек, отправился в путь. Крок, иудей и Берси возглавляли отряд, а остальные шли чуть поодаль, облачённые кто в кольчуги, кто в кожаные куртки. Большинство было вооружено мечами и копьями, хотя у некоторых были секиры, но у каждого были щит и шлем. Орм шёл рядом с Токи, который разглагольствовал о том, что полезно разминать суставы перед битвой, поскольку они сиднем просидели столько недель за вёслами.

Они шли через бесплодную, пустынную местность, где не было видно никаких признаков жизни. Эти пограничные области, лежащие между христианским королевством и королевством Андалузии, уже давно были необитаемыми. Они держались северного берега реки, перейдя вброд несколько маленьких её притоков. Тем временем сгустились сумерки, и через несколько часов они сделали привал, дожидаясь появления луны, дабы продолжить путь. Затем они повернули ещё на север, пройдя через долину, быстро пересекли унылую местность, поскольку Соломон показал себя как прекрасный проводник, и прежде, чем небо стало серым, они достигли крепости. Там они спрятались в кустарнике и опять передохнули, вглядываясь в темноту и пытаясь различить что-нибудь при бледном лунном свете. Вид частокола их несколько обескуражил; он состоял из грубых стволов, каждый из которых был вдвое выше человеческого роста, и из огромных ворот, укреплённых на самом верху. Всё это выглядело устрашающе.

Крок заметил, что будет нелегко поджечь всё это и он предпочитает брать крепость приступом, не применяя огня. Иначе им придётся складывать хворост у частокола, поджигать его и надеяться на то, что пламя не перекинется на само строение. Он спросил Берси, нет ли у него замысла получше, но тот покачал головой, вздохнул и сказал, что выбирать не приходится, хотя ему и не хотелось бы прибегать к поджогу. Соломон тоже не мог ничего предложить, он пробормотал лишь, что с удовольствием бы посмотрел, как горят неверные, но он рассчитывал на ещё более страшную месть.

Во время этого обсуждения Токи подполз к Кроку и Берси и спросил, почему они медлят. Его уже мучила жажда, и он считал, что чем скорее они нападут на крепость, тем быстрее он найдёт что-нибудь выпить. Крок объяснил ему, что они обсуждают, как войти в крепость. На это Токи сказал, что если они дадут ему пять копий, то он сможет доказать, что он умеет не только грести и пить пиво, но и кое-что другое. Все спросили, что он задумал, он же ответил лишь, что если всё пройдёт хорошо, то он обещает им вход в крепость, но владельцы оружия должны быть готовы к тому, что им придётся приделывать новые древки для копий, когда они получат их обратно. Берси, который знал Токи давно, посоветовал довериться ему. Итак, были принесены копья, и Токи обрезал древки в том месте, где дерево соединялось с железом, так что от каждого остался лишь короткий обрубок. Затем он объявил, что он готов приступить к делу. Он и Крок с горсткой людей, сопровождающих их, тайком прокрались к валу, прячась за камнями и кустами. Из крепости несколько раз донеслось пение петуха, но в остальном ничто не нарушало ночную тишину.

Они подползли к валу короткой дорогой, от ворот. Здесь Токи поднялся на ноги у частокола и воткнул один из своих наконечников между двух брёвен на высоте около метра от земли, приложив всю свою силу, чтобы он засел там крепко. В другую щель, чуть выше, он воткнул другой наконечник. Затем, убедившись, что они сидят достаточно крепко, он поставил ногу на укороченное древко, беззвучно приподнялся и вставил третий наконечник в следующую щель. Но в таком положении он не мог бесшумно укрепить наконечник, и Крок, который теперь понял замысел Токи, дал ему знак, чтобы тот спускался вниз, шепнув, что им придётся теперь забить эти костыли, несмотря на опасность разбудить кого-нибудь из спящих. Затем, зажав в руке два оставшихся наконечника, он занял место Токи и вогнал в щель третий несколькими ударами топора. Точно так же он поступил с четвёртым и пятым наконечником, расположив их несколько выше остальных. Как только он забил последний костыль, он вскарабкался по ним и очутился на самой вершине частокола.

Сразу же после этого они услышали крики и громкий звук рога, доносящийся из крепости. Но остальные викинги поспешно последовали за Кроком по устроенной Токи лестнице и вскоре очутились вместе с ним на частоколе. Внутри, вдоль частокола, находился деревянный помост для лучников. Крок и его соратники спрыгнули на него и столкнулись с несколькими людьми, вооружёнными луками и копьями. Ещё сонные, они выбежали перехватить их и уничтожить. Они забросали нападающих стрелами с земли, и два человека погибли, но Крок и остальные побежали по мосту к воротам в надежде отворить их и впустить свой отряд в крепость. Началась жестокая схватка, поскольку уже многие из защитников крепости подбежали к воротам и подкрепление прибывало каждую минуту. Один из двадцати воинов, последовавших за Кроком, висел на частоколе со стрелой в глазнице, трое других были убиты во время их перебежки по мосту. Но те, кому удалось благополучно спрыгнуть на землю, сбились в плотную группу и, издав воинственный клич, прокладывали копьём и мечом дорогу к воротам. Было очень темно, и им приходилось довольно туго, поскольку враг нажимал и спереди, и сзади.

Затем они услышали воинственный клич из-за стен, это были те, кто остался на склоне холма. Как только они увидели, что попытка подняться на частокол удалась, они побежали к земляному валу. Многие уже рубили ворота топорами, другие взобрались по лестнице Токи, спрыгнули вниз и бросились на подмогу своим товарищам. Схватка вышла горячей и беспорядочной, едва ли можно было разобрать — кто нападающий, а кто защитник. Крок уложил нескольких своей секирой, но сам получил удар дубинкой по затылку от огромного человека с чёрной заплетённой бородой, который оказался предводителем защитников. Шлем Крока частично смягчил удар, но всё же он зашатался и упал на колени. Наконец Токи и Орму удалось пробить себе дорогу сквозь массу людей и щитов, которая была такой плотной, что невозможно было орудовать копьём, и они бежали до ворот, поскальзываясь, ибо земля была жирна от крови. Общими усилиями они отодвинули засов — и ватага викингов хлынула внутрь. И толпа защитников, что попалась им на пути, была сокрушена и вырезана до единого.

Среди христиан возникло страшное смятение, и с жалкими воплями они спасались бегством. Соломон, который был среди первых, кто ворвался в ворота, мчался впереди викингов как одержимый, спотыкаясь о тела убитых. Подняв меч, валявшийся на земле, и занеся его над головой, он крикнул своим соратникам сквозь шум и гам, что молит их поспешить к самой крепости. Крок, который был всё ещё оглушён ударом и едва мог передвигать ноги, приказал с того места, где он лежал, чтобы его люди следовали за иудеем. Многие викинги вломились в дома, которые были расположены рядом с валом, дабы утолить жажду и в поисках женщин. Но большинство преследовало бегущих защитников до замка, который находился в самом центре крепости. У ворот замка было много христиан, которые пытались проникнуть внутрь, но прежде, чем ворота затворились за ними, подоспели преследователи, и битва закипела вновь прямо у замка; у христиан не оставалось иного выбора, как защищать себя. Большой человек с заплетённой чёрной бородой отважно сражался, уложив двоих, которые напали на него, но в конце концов он был загнан в угол, и на него обрушились такие удары, что он вскоре рухнул на землю. Увидев упавшего, Соломон бросился к нему, схватил его за бороду и плюнул ему в лицо, но бородатый человек взглянул на него отсутствующим взглядом, перекатился на другой бок, закрыл глаза и умер.

Увидев это, Соломон принялся громко жаловаться на то, что он обманут, что он не смог полностью отомстить, ибо ему не позволили собственными руками убить этого человека. Оставшиеся в живых христиане прекратили обороняться, когда увидели, что их предводитель мёртв, и сдались на милость победителя. Некоторых из них пощадили, поскольку они могли быть проданы как рабы. Обеспечив себя мясом и напитками, в которые входили и вино и пиво, викинги принялись рыскать по крепости в поисках добычи, оспаривая женщин, которых они обнаружили в самых потаённых углах крепости, ибо они не знали женщин уже много недель. Вся найденная добыча ссыпалась в одну огромную кучу, состоящую из украшений, оружия, нарядов, парчи, кольчуг, утвари, уздечек, серебряных блюд и многого другого, но, когда всё это было пересчитано, ценность добытого превысила все их ожидания. Соломон объяснил, что все эти богатства суть плоды разбойничьих набегов на Андалузию. Крок способный уже стоять на ногах, но всё ещё в повязке, смоченной в вине и обёрнутой вокруг головы, обрадовался, увидев добычу, но стал опасаться, что на корабле может не хватить места для всего этого. Но Берси заверил его, что они что-нибудь придумают.

— Никто, — сказал он, — не сетует на тяжесть ноши, если это его собственная добыча, которая лишь окрыляет вёсла.

Остаток дня они провели пируя и в хорошем расположении духа. Затем они выспались, и, когда наступило утро, стали собираться в обратный путь. Все пленные были тяжело нагружены добычей, но и самим викингам нашлось что нести. В подземельях замка были найдены несколько пленных из Андалузии; они рыдали от радости, когда их освободили, но выглядели они слишком измождёнными, чтобы нагрузить их ношей. Поэтому им была дарована свобода, и они пошли вместе с викингами по пути к кораблю, откуда они собирались отправиться с Соломоном на юг, в их родную страну. Было захвачено несколько ослов, и Крок, оседлав одного из них, поехал во главе процессии, при этом его ноги волочились по земле. Остальные ослы шли рядом, нагруженные едой и пивом, но их груз становился всё легче и легче, поскольку люди часто останавливались, чтобы отдохнуть и освежиться.

Берси пытался поторопить их, говоря, что они должны как можно скорее дойти до корабля. Он боялся, что начнётся погоня, так как нескольким защитникам крепости удалось скрыться, они могли уйти уже достаточно далеко и собрать новые силы на подмогу. Но никто не обращал внимания на его увещевания, поскольку всем было весело, а многие уже упились пивом. Орм взял тюк шёлка, бронзовое зеркало и большой стеклянный кубок, и всё это было неудобно нести. Токи тащил на своих плечах огромный деревянный сундук, украшенный резьбой и набитый всевозможными вещами. Другой рукой он вёл девушку, которая ему приглянулась и которую он собирался держать при себе по возможности долго. Он был в прекрасном расположении духа и разглагольствовал перед Ормом о том, что эта девушка может оказаться дочерью маркграфа, но вскоре он погрустнел, задумавшись, найдётся ли на корабле для неё место. Он не очень уверенно стоял на ногах из-за выпитого пива, но оказалось, что девушка уже была заботливо к нему расположена и поддерживала его, когда он спотыкался. Она была хорошо сложена и очень молода, и Орм заметил, что редко видел девушек прекраснее её и неплохо было бы пользоваться таким же успехом у женщин, как Токи. Но Токи ответил, что вопреки их дружбе он не может делить её с Ормом, поскольку она особенно приглянулась ему и, если допустят боги, он оставит её себе.

Наконец они дошли до корабля, и люди, которые оставались на борту, возликовали при виде такой богатой добычи, ибо был договор, что каждый из них получит свою долю. Все поблагодарили Соломона, и он получил множество дорогих даров, после чего отправился в путь вместе с теми, которых они освободили, так как ему поскорее хотелось покинуть страну христиан. Токи, продолжавший всё это время пить, всплакнул, услышав, что Соломон их оставил, и сказал, что теперь некому помочь ему побеседовать с девушкой. Он вытащил меч и собирался бежать за ним, но Орму и другим удалось его утихомирить, не применяя силы. Наконец он удовлетворённо примостился рядом со своей девушкой, предварительно крепко привязав её к себе верёвкой, чтобы она не убежала и чтобы её никто не смог украсть.

На следующее утро они принялись делить добычу, что было не так уж просто. Каждый хотел иметь равную долю, но было решено, что Крок, Берси, кормчий и некоторые другие должны получить втрое больше, чем остальные. И хотя разделить добычу поручили мудрейшим среди них, было трудно угодить каждому. Берси сказал, что раз захват крепости есть заслуга Токи, он тоже должен получить тройную долю, и все согласились с этим. Но Токи ответил, что он примирится с обычной долей, если ему позволят взять на борт девушку.

— Ибо я хочу взять её с собой на родину, — сказал он, — даже если она и не дочь маркграфа. Мы уже прекрасно сошлись, а когда она обучится нашему языку и сможет понимать наши с ней беседы, будет ещё лучше.

Но может случиться так, заметил Берси, что это обернётся не таким уж большим преимуществом, как это сейчас кажется Токи. Крок добавил, что корабль уже очень тяжело нагружен добычей, и если даже не принимать во внимание, что они потеряли в бою одиннадцать человек, он всё равно сомневается, что на борту найдётся место для девушки. Иначе они вынуждены будут оставить на берегу часть ценной добычи.

Услышав это, Токи вскочил на ноги, посадил девушку себе на плечо и приказал всем взглянуть на неё, приняв во внимание, как она красива и какое у неё прекрасное телосложение.

— Я не сомневаюсь, — сказал он, — что она вызовет желание у каждого мужчины. Но если кто-либо из вас домогается её, я готов сразиться с ним здесь и сейчас, на секирах или мечах. Победителю достаётся девушка, а тот, кто погибнет, облегчит корабль больше, чем она его обременит. Так будет справедливо!

Девушка крепко держалась одной рукой за вихры на щеке Токи. При его словах она покраснела и прикрыла глаза другой рукой, но вскоре убрала её, казалось, ей нравится, что на неё смотрят. Все решили, что Токи хитроумно поставил своё условие. Но никто не вызвался сражаться с ним, несмотря на красоту девушки, поскольку все любили его и побаивались его силы и его умении владеть оружием.

Когда вся добыча была поделена и принесена на борт, было решено, что надо позволить Токи взять девушку на корабль, хотя он и был тяжело нагружен, ибо Токи заслужил эту награду. Затем они держали совет, обсуждая возвращение домой, и договорились, что они поплывут вдоль английских и франкских берегов только в том случае, если будет плохая погода. Если же погода будет хороший, то поплывут к берегам Ирландии, а оттуда направятся домой, обогнув Шетландские острова С таким добром, как у них, было бы опасно встречаться с другими кораблями.

Теперь у них было изобилие еды и питья, и они ели и пили вдоволь. Все были веселы, возбуждены и рассказывали друг другу, что они купят на всё это добро, когда доберутся до дома. К этому времени Крок окончательно пришёл в себя, но предводитель другого судна пал в битве, и Берси заступил на его место. Токи и Орм сели опять за старые вёсла на корабле Крока, считая, что эта работа будет лёгкой, так как им придётся плыть по течению. Токи внимательно следил за девушкой, которая большую часть времени проводила рядом с ним, и был настороже, когда кто-нибудь подходил к ней без повода.

Глава пятая

О том, как Кроку дважды изменила удача, и о том, как Орм сделался левшой

Они подошли на вёслах к устью реки во время отлива и принесли в жертву меха с вином и мясом, дабы благополучно возвратиться домой. Затем, сложив вёсла, они пустились в плавание при слабом ветре, направляясь вдоль длинного изгиба бухты. Тяжело нагруженный корабль сильно осел в воде и двигался медленно, на что Крок заметил, что им придётся грести до кровавых мозолей на ладонях, прежде чем они увидят родные берега. Когда Орм состарился и рассказывал обо всём, что выпало на его долю, он говорил, что никогда не слышал таких неудачных слов, ибо с этого времени удача, которая до сих пор сопутствовала Кроку, изменила ему, как будто боги услышали всё и решили сделать его слова пророчеством.

Семь кораблей, держащих курс на север, возникли из-за южного мыса в заливе. Завидев суда Крока, они свернули в бухту и двинулись по направлению к ним. Они приближались достаточно быстро, и их вёсла часто вздымались над водой. То были корабли, каких никто из людей Крока никогда не видел, — продолговатые, низкие и легко скользящие по воде. На них было много вооружённых людей с чёрными бородами и в странных шлемах. Гребцы, сидящие по двое за одним веслом, были обнажены, и их чёрно-коричневая кожа блестела на солнце. Они надвигались прямо на викингов, и до них донеслись хриплые выкрики и резкий грохот маленьких барабанов.

Три корабля Крока шли рядом друг с другом, держась поближе к берегу, дабы их не окружили. Крок не желал отдавать приказ спускать парус, ибо, как он сказал, когда поднимется ветер, это будет их преимуществом. Токи поспешил спрятать девушку среди тюков с добычей, нагромоздил их вокруг неё, так он хотел защитить её от стрел и копий. Орм помогал ему, затем они заняли места у борта вместе с остальными. Орм был уже хорошо вооружён, поскольку в крепости он позаботился о щите, кольчуге и хорошем шлеме. Человек, стоящий рядом с ними, сказал, что наверняка эти незнакомцы — христиане, жаждущие отомстить им, но Орм подумал, что это скорее люди калифа, поскольку на их щитах и знамёнах не было видно креста. Токи был рад тому, что утолил жажду прежде, чем началась битва, так как всё идёт к тому, что здесь будет жарко.

— А у тех из нас, кто уцелеет, — сказал он, — будет что порассказать своим детям, ибо эти люди выглядят очень воинственно, да к тому же сильно превышают нас числом.

К этому времени незнакомцы приблизились к ним на кратчайшее расстояние, и на викингов обрушился град стрел. Они умело управляли кораблями, обступив викингов и нападая на них со всех сторон. Судно, которым управлял Берси, было ближайшим к берегу, поэтому они не смогли окружить его, но судно Крока находилось справа, дальше всех от берега, и на него пришёлся основной натиск противника. Два корабля незнакомцев подошли друг за другом к нему со стороны моря и, окружив по бокам, сцепились с судном Крока железными крюками, и с дикими криками перескочили на палубу к викингам. Они заполонили корабль, который ещё больше осел в воде и теперь отстал от остальных. Затем третьему судну противника удалось зайти с носа и прикрепиться к кораблю со стороны берега. Итак, Берси и оставшийся корабль викингов смогли выйти из залива, хотя они едва сдерживали суровый натиск противника, в то время как Кроку и его людям пришлось противостоять сразу трём кораблям в одиночку. К этому времени поднялся ветер, и оба корабля викингов относило всё дальше и дальше от того места, где бушевала лютая битва и потоки крови стекали в воду.

Но людям Крока некогда было заботиться о том, куда отдаляются корабли их товарищей, поскольку у них было достаточно соперников на их собственной палубе. Так много людей перескочило к ним на борт, что судно всё время кренилось и грозило потонуть. И хотя многие из нападающих, получив удар мечом, попадали в воду или назад, на свой корабль, большое число оставалось на палубе, и к ним с двух сторон прибывала подмога. Крок бился отважно, и те, кто ещё сомневался, убеждались в этом, издав предсмертный вопль, но вскоре он осознал, что противник слишком превосходит их числом. Тогда он отбросил щит, вскочил на борт и, взмахнув топором, перерубил две цепи, связующие один корабль с другим. Но человек, которого он тяжело ранил перед этим, схватил его за ногу, а в то же самое время копьё воткнулось ему в плечо, и он упал на палубу чужого корабля, где на него навалились враги. Он был крепко связан и взят в плен.

После того многие из отряда Крока погибли, ибо они пали духом и защищались не с таким рвением, как прежде. Наконец весь корабль был занят, а команда перебита, за исключением нескольких человек, среди которых находились Токи и Орм, но которые были уже окружены. У Токи в бедре застряла стрела, но он всё ещё держался на ногах, тогда как Орм получил удар по лбу и с трудом мог видеть из-за крови, застилающей ему глаза. Оба были очень утомлены. Меч Токи переломился о выступ щита, но когда он отступил назад, его нога наткнулась на бочонок вина, который он захватил в крепости и спрятал на носу корабля. Отбросив в сторону обломок меча, он ухватился за бочонок обеими руками и поднял над головой.

— Это не должно пропасть даром, — пробормотал он и швырнул его в ближайшего противника, сокрушив двух вместо одного и опрокинув нескольких, которые повалились на их тела.

Затем он крикнул Орму и остальным, что больше на этом корабле делать нечего, и с этими словами бросился в море в надежде доплыть до берега. Орм и другие, как могли, оттеснили врага и последовали за ним. Вслед им было пущено много стрел и копий, и две из них попали в цель. Орм нырнул, всплыл и заработал руками так быстро, как он только мог. Когда Орм состарился и рассказывал о том, что выпало на его долю, он говорил, что нет ничего труднее, чем плыть в тесной кольчуге, когда ты уже выбился из сил. Вскоре силы оставили Токи и Орма, и они утонули бы, если бы их не подобрал вражеский корабль, где их крепко связали, дабы они не оказывали никакого сопротивления.

Итак, викинги потерпели поражение, а их победители гребли к берегу, осмотреть отнятую добычу и похоронить убитых. Они очистили палубу корабля, который они захватили, выбросив трупы за борт, и принялись обыскивать судно, в то время как хорошо охраняемых пленных со связанными руками перевезли на берег. Их было девять, и все они были ранены. Они ожидали смерти, молча глядя на море, но оттуда не показывались ни корабли Берси, ни корабли их преследователей.

Токи вздохнул и начал бормотать что-то самому себе. Затем он сказал:

Некогда, мучимый жаждой, пил я доброе пиво.

Вскоре отведаю я мёд Валгаллы.

Орм лёг на спину, глядя в небо, и произнёс:

На родине, в доме,

в котором я вырос,

теперь я сидел бы

за кислым молоком

да с хлеба куском.

Но ни у кого не было так тяжело на душе, как у Крока. С начала похода он считал себя удачливым человеком и героем, а теперь ему приходилось видеть, как удача покидает его с каждым часом. Он созерцал, как перебрасывают тела его напарников через борт судна, которое было когда-то его кораблём, и промолвил:

Пахари моря

за труд заслужили позор,

неудачу да раннюю смерть.

Токи заметил, что это знаменательное совпадение, что целых три скальда оказались в столь немногочисленной компании.

— Даже если вы и не можете состязаться со мной в умении складывать стихи, — сказал он, — всё равно не падайте духом. Помните, что скальдам дозволено пить из самого большого рога на пире богов.

В это время они услышали пронзительный визг, доносившийся с корабля, сопровождаемый громким гулом, который означал, что незнакомцы обнаружили девушку в её укромном месте. Они перенесли её на берег, и здесь разгорелся спор, кому именно она должна достаться. Несколько человек начали ссориться, крича друг на друга высокими голосами, и их бороды так и ходили ходуном. Токи сказал:

— Пока вороны спорят, кому обладать курицей, ястреб отсиживается, пестуя своё сломанное крыло.

Девушка была подведена к вождю незнакомцев, толстому человеку с седой бородой и золотыми кольцами в ушах, облачённому в красный плащ и державшему в руке серебряный молот с длинной белой рукояткой. Он внимательно изучил её, поглаживая бороду, затем обратился к ней, и все увидели, что они понимают язык друг друга. Девушка долго говорила что-то, показывая несколько раз на пленных, но на два вопроса, которые он задал ей, так же указывая на них, она отрицательно покачала головой. Вождь кивнул и дал ей приказ, которому она, казалось, неохотно повиновалась. Она воздела руки к небу и крикнула что-то, но, когда он опять заговорил с ней суровым голосом, покорно сняла с себя одежду и предстала перед ним обнажённой. Все люди окружили их, кивая, подёргивая бороды и восхищённо перешёптываясь, ибо она была истинно прекрасна. Вождь приказал ей повернуться, пристально осматривая, трогая пальцами её длинные коричневые волосы и ощупывая кожу. Затем он поднялся и коснулся перстнем, который он носил на указательном пальце, её живота, грудей и губ, после чего, бросив несколько слов своим людям, поднял свой красный плащ и обвил вокруг неё. Услышав его слова, все положили руки ей на лоб и поклонились, подобострастно шепча что-то. Затем девушка оделась, оставив красный плащ при себе, ей дали еды и питья, и все обращались с ней почтительно.

Пленники молча наблюдали за всем происходящим, и когда девушке подарили плащ и дали еды и питья, Орм заметил, что, кажется, ей больше повезло, чем всей компании Крока.

Токи согласился и сказал, что ему было тяжело видеть её в первый раз во всей красе, когда она принадлежала уже другому мужу, поскольку он провёл с ней мало времени и всё время должен был куда-то спешить. А теперь он может зарыдать от одной мысли, что ему никогда не выдастся случай расколоть череп пузатого, седобородого вождя, который запачкал её тело своими грязными пальцами.

— Меня утешает лишь надежда, — добавил он, — что она доставит мало радости этому старику. Как только я её увидел, мне она показалась разумной и полной достоинств, несмотря на то, что мы не могли понимать друг друга. Посему я думаю, что пройдёт время, и она сама воткнёт нож в брюхо этому старому козлу.

Всё это время Крок сидел в глубоком молчании, подавленный своей участью, повернув голову к морю; его совсем не занимало, что происходит на берегу. Но внезапно он издал крик (на что незнакомцы оживлённо захохотали), ибо далеко в бухте возникли четыре корабля, идущих на вёслах к берегу. Это были корабли, преследовавшие Берси. Они двигались медленно, и вскоре стало видно, что один из них, тяжело осевший в воде, был сильно повреждён: в борту зияла огромная пробоина и многие вёсла были переломаны.

Это зрелище привело пленников в восторг, несмотря на то, что до того они были сильно удручены, страдали от ран и мучились жаждой. Ибо они поняли, что Берси удалось протаранить один корабль и противник был вынужден прервать сражение, оставшись лишь с тремя кораблями, и вернуться ни с чем обратно. Кое-кто стал подумывать, что Берси может вернуться и освободить их. Но Крок сказал:

— Он потерял много людей, ибо, когда я видел его в последний раз, большое число вражеских воинов перебралось к нему на борт. Он должен был догадаться, что кто-то из нас остался в живых, раз наш корабль не вышел из бухты. Посему я думаю, что он предпочтёт добраться до дома с тем добром, которое уцелело. Он поплыл либо на обоих кораблях, если у него хватит людей, чтобы вести их, либо на одном. Если он благополучно достигнет берегов Блекинге, сага о походе Крока будет рассказываться по всему Листерланду и запомнится на века. Теперь-то нас, несомненно, убьют, ибо гнев этих людей возрос оттого, что два наших корабля ушли у них из-под носа.

Но Крок оказался на этот раз плохим пророком. Им дали еды и питья, и какой-то человек осмотрел их раны. Так они поняли, что отныне они сделались рабами. Некоторые предпочли это смерти, другие же сетовали на свою горькую участь и желали умереть. Вождь незнакомцев доставил на берег своих рабов с галер и позволил им поговорить с викингами. Эти люди происходили из самых разных стран, поэтому они обращались к викингам на диковинных наречиях, но никто не говорил на языке, который они могли бы понять. Незнакомцы остались здесь ещё на несколько дней, приводя в порядок повреждённый корабль.

Много гребцов на этом корабле было убито, когда Берси протаранил судно, и пленные викинги заменили павших. Они привыкли грести, и сперва эта работа не казалась им тяжёлой, тем более, что на этом судне люди сидели по двое за одним веслом. Но каждый был прикован цепью за ногу, кроме того, они должны были грести обнажёнными, чего они очень стыдились. У них была почти белая кожа в сравнении с другими рабами, и солнце так нещадно опаляло их спины, что каждый восход солнца для них был началом новой пытки. Но спустя какое-то время они стали смуглыми, как их товарищи по несчастью, перестали вести счёт дням, а лишь гребли, спали, чувствовали голод или жажду, пили, ели и опять гребли, и так до тех пор, пока они не стали уставать оттого, что им приходилось грести чуть дольше, чем обычно. Тогда они засыпали прямо за вёслами, но продолжали грести по-прежнему равномерно, чтобы бич надсмотрщика не пробудил их ото сна. Так они познали жизнь настоящих рабов на галерах.

Они гребли в дождь и лютый зной, иногда их обдувал свежий бриз, но холода не было. Будучи рабами калифа, они не ведали, куда они гребут и на что направлены их усилия. Они проплывали близ крутых берегов и плодородных долин, с трудом проходили широкие реки с сильным течением, на берегах которых видели чёрных и коричневых людей и иногда, на расстоянии, женщин, чьи лица были скрыты покрывалом. Они прошли через залив Нервасунд, направились к границам владений калифа, и на пути им встречалось множество богатых островов, чьи имена им были неведомы. Став на якорь в просторной гавани, они были заключены в дома для рабов, пока не пришло время вновь выходить в море; затем опять налегали на вёсла, преследуя чужестранные корабли до тех пор, пока не покажется, что сердце выскочит сейчас из груди, и лежали, задыхаясь на палубе, в то время как битва, которую они были не в силах наблюдать, свирепствовала рядом с ними.

Они не знали ни радости, пи печали и не молили ни о чём богов ибо были слишком заняты на вёслах, следя настороженными глазами за человеком с бичом в руках, надзиравшим за ними. Они люто ненавидели его, когда он хлестал их, но ещё больше они ненавидели его, когда гребли в изнеможении, а он расхаживал среди них с большим куском хлеба, смоченным в вине, ибо знали, что им придётся работать вёслами без передышки, пока силы не оставят их. Не понимая того, что он говорит, они научились распознавать по голосу, сколько ударов бича он назначит им как вознаграждение за их нерадивость. Их единственным утешением была надежда, что ему уготован ужасный конец и им подвернётся случай, перерезать ему горло или хлестать его по спине до тех пор, пока сквозь потоки крови не будут видны кости.

Когда Орм состарился и рассказывал обо всём, что выпало на его долю, он говорил, что эта история длилась долго, а рассказывается коротко, ибо один день сменял другой и наконец время для них остановилось. Правда, были приметы, которые подтверждали, что время идёт, и одной из таких примет была его борода. Сделавшись рабом, он оказался самым молодым среди всех и единственным безбородым. Но спустя долгое время борода начала расти, и она была более рыжей, чем волосы на голове. Со временем она отросла настолько, что касалась рукоятки его весла, и ему приходилось пригибаться с каждым взмахом, дабы нечаянно не задеть её.

Второй приметой было то, что постепенно возрастала его мощь. Он был уже довольно силён, когда его приковали к скамье, поскольку привык сидеть на вёслах на корабле Крока. Но рабу приходится тяжелее, чем свободному человеку, поэтому гребля на галере была для него настолько мучительным испытанием, что первые несколько недель он был болен и у него кружилась голова. Он видел людей, надорвавших себе грудь, они изрыгали кровавую пену, падали навзничь со скамьи, корчась от боли, и умирали, а их тела выбрасывали за борт. Но он знал, что у него нет выбора: либо он будет грести, подобно своим товарищам по несчастью, даже если это приведёт его к смерти, либо на его спину падут удары бича надсмотрщика. Он выбрал первое, ибо однажды он почувствовал удар бича и понял, что если он почувствует его вновь, то безумное бешенство овладеет им, и тогда его ждёт неминуемая смерть.

Итак, он грёб из последних сил, даже когда ему застилало мраком глаза, а спина и руки горели как в огне. Но спустя несколько недель он заметил, что перестал сознавать свою усталость. Возросла его мощь, и отныне ему приходилось заботиться, чтобы весло, которое теперь стало лёгкой палкой в его руках, не треснуло от слишком сильного рывка, так как за сломанное весло раб получал несколько жгучих ударов бича. Длительный срок рабства у калифа на галерах он провёл за веслом, расположенным на левом борту судна, поэтому он был повёрнут к нему правой стороной, а вся тяжесть рывка при гребле приходилась на левую руку. С тех пор он всегда держал свой меч и подобное оружие левой рукой, хотя копья продолжал метать правой. Та мощь, которую он добыл столь нелёгким трудом, превышала силу обычных людей и не покидала его вплоть до глубокой старости.

Но была и третья примета, напоминающая, что проходит время, пока он трудится на галерах. Он неожиданно поймал себя на том, что начинает понимать кое-что из чужого языка, на котором говорили все вокруг него; сперва это были только отдельные слова, но постепенно он научился понимать всё больше и больше. Некоторые рабы были родом из далёких стран, расположенных на юге и востоке, и переговаривались на наречии, похожем на тявканье собак, которое никто, кроме них, не понимал. Другие невольники были из христианских стран, лежащих на севере, и говорили на языке тех мест. Но многие рабы были из Андалузии, и их приковали к вёслам за то, что они были морскими разбойниками, бунтовщиками, или за то, что они досаждали калифу мятежными речами о боге и пророках. Эти люди, как и их владельцы, говорили по-арабски. Надсмотрщик с бичом также изъяснялся на этом языке, а так как самое разумное для раба — это пытаться понять, что от него хочет этот человек, то надзиратель превратился для Орма в хорошего учителя языка, хотя он и не прилагал к этому никаких усилий.

Этот язык было очень трудно понять, но ещё тяжелее было на нём говорить, поскольку там были такие звуки, которые исходили из самых глубин горла и не походили ни на что, кроме как на рёв быков или кваканье лягушек. Орм и его товарищи не переставали удивляться, что чужеземцы сознательно причиняют себе такие неудобства, издавая столь сложные звуки, вместо того чтобы говорить просто и естественно, как это делают у них на севере. Тем не менее Орм быстрее других освоил язык, отчасти потому, что он был моложе остальных, но отчасти и потому, что он ребёнком всегда охотно произносил сложные и ещё неведомые ему слова, которые он слышал в старых песнях, будучи даже ещё не в состоянии понять, что они означают.

Итак, Орм был первым, кто начал понимать, что именно говорилось вокруг них, и первым, кто мог сказать пару слов в ответ. Поэтому он стал толмачом для своих напарников, и поэтому приказания передавались через него. Ему удалось многое узнать от тех рабов, которые говорили по-арабски. Благодаря этому к нему стали относиться как к предводителю норманнов, хотя он и был самым молодым среди них, так как ни Крок, ни Токи не смогли запомнить ни одного слова из этого странного языка.

Много позже Орм часто говорил, что после хорошей удачи, силы и умения владеть оружием нет ничего более полезного для человека, который попал к чужеземцам, чем способность усваивать их наречие.

На корабле находилось пятьдесят воинов и семьдесят два раба, на которых приходилось восемнадцать пар вёсел. Сидя на скамьях вплотную друг к другу, они часто перешёптывались о том, как бы им освободиться от цепей, обезоружить людей и добыть себе свободу. Но цепи были крепкими, а рабы находились под пристальным надзором охраны, которая появлялась, как только корабль вставал на якорь. Даже когда они вступали в сражение с вражескими кораблями, назначалось несколько воинов, которые должны были следить за ними и убивать всякого, кто выказывал какие-либо признаки беспокойства. Когда их доставили на берег в одной из военных гаваней калифа, они были заперты в домах для рабов, где они находились под строгим наблюдением, и им не позволялось даже собираться вместе до тех пор, пока корабль не был готов к отплытию. Казалось, им не оставалось ничего, кроме как сидеть на вёслах, пока в их телах ещё теплится жизнь, и ждать, когда вражеский корабль одержит победу над их хозяевами и отпустит рабов на свободу. Но у калифа было много кораблей, и каждый раз они превышали числом противника, поэтому едва ли на это можно было рассчитывать. Тех рабов, кто показывал свой строптивый нрав или во всеуслышание проклинал своих хозяев, засекали до смерти либо выбрасывали за борт живыми. Если же провинившийся был сильным гребцом, его лишь кастрировали и вновь сажали за вёсла. И хотя рабы никогда не допускались к женщинам, это считалось самым тяжёлым наказанием.

Когда Орм состарился и рассказывал обо всём, что выпало на его долю, он всё ещё помнил, где именно на корабле сидели викинги, а какие места занимали остальные рабы. И когда он рассказывал свою историю, он переводил слушателей от весла к веслу, растолковывая, что за человек сидел здесь, кто среди них умер, как на их место пришли другие рабы и кто из них получил большее число ударов бичом. Он говорил, что ему нетрудно было запомнить всё это, ибо в своих снах, он часто возвращается на корабль и видит напряжённые спины, покрытые рубцами, слышит стоны гребцов, занятых своим непосильным трудом, и, как прежде, замечает ноги надсмотрщика, приближающегося к нему. И часто он добавлял при этом, что нет большего счастья в мире, чем пробуждение от этого сна, ибо только тогда отдаёшь себе отчёт, что это лишь снилось.

У левого борта, через три весла от Орма, сидел Крок, который к тому времени очень сильно изменился. Орм и другие викинги знали, что ему приходится тяжелее, чем остальным, ибо он привык повелевать и всегда был уверен в своей удаче. Он был очень угрюм, редко отвечал, если к нему обращались, и хотя благодаря его силе ему было нетрудно выполнять взваленную на него работу, он грёб как будто в полусне, глубоко задумавшись о чём-то. Постепенно взмах его весла замедлялся, и затем его весло выбивалось из общего ряда, за что он бывал жестоко исхлёстан надсмотрщиком. Но никто никогда не слышал, чтобы он закричал от боли или пробормотал проклятия. Крок лишь сильнее налегал на вёсла и догонял остальных, но его взгляд задумчиво следил за удаляющейся спиной надсмотрщика; так человек смотрит на назойливую осу, которую он не может прихлопнуть рукой.

С Кроком делил весло человек по имени Гунни, который громко жаловался, когда ему за счёт Крока перепадали удары бича, но Крок мало обращал внимания на его плач. Наконец однажды, когда надсмотрщик нещадно избил их обоих и жалобы Гунни стали нестерпимыми, Крок взглянул на него так, как будто для него было внове его присутствие, и промолвил:

— Будь терпелив, Гунни. Тебе недолго осталось выносить меня. Я вождь и не рождён служить другим людям. Но у меня есть замысел, который мне осталось воплотить, если только моя удача позволит мне сделать то, что я должен сделать.

Он замолчал и не сказал больше ни слова, и Гунни не мог добиться от него, что это был за замысел, который он должен был воплотить.

Прямо перед Ормом сидели два человека по имени Халл и Огмунд. Они часто беседовали между собой о добрых временах, что были прежде, о еде и питье, о красивых девушках на севере и подыскивали подходящую смерть для надсмотрщика. Но им даже не приходило в голову поразмыслить над тем, как выбраться отсюда. Рядом с Ормом сидел чужеземец с темно коричневой кожей, у которого за какой-то проступок был отрезан язык. Он был хорошим гребцом, и ему редко доставались удары бича, но Орм предпочёл бы сидеть со своим земляком либо, на худой конец, с кем-нибудь, с кем можно было бы поговорить. Но хуже всего для Крока было то, что безъязыкий гораздо лучше мог кашлять, нежели говорить, и более страшного кашля Орм никогда в своей жизни не слышал. Когда он закашливался, его лицо серело, а он сам заглатывал воздух, как пойманная рыба, всё это вместе выглядело так устрашающе и жалко, что казалось, ему недолго оставалось жить. Это заставило Орма позаботиться о своём здоровье. Не то чтобы он очень высоко ставил жизнь раба на галерах, но он бы не хотел умереть от кашля, безъязыкий лишь убедил его в этом. Чем больше он размышлял о подобной смерти, тем больше впадал в уныние, и ему хотелось, чтобы Токи сидел рядом с ним.

Токи находился в нескольких вёслах за Ормом, так что им изредка выдавалась возможность поговорить, особенно когда их привозили на берег и обратно. В домах для рабов их рассадили по четверо в клетки, согласно тому, как они сидели на корабле. Токи сохранил свою прежнюю весёлость и всегда находил над чем посмеяться, несмотря на то, что он часто ссорился с человеком, который делил с ним весло. Имя этого человека было Туми, и, по мнению Токи, он прилагал гораздо больше усилий во время еды, чем во время гребли. Токи складывал хулительные стишки о Туми и о надсмотрщике и распевал их, когда грёб, чтобы Орм и другие могли их слышать.

Но большую часть времени его занимали мысли о побеге. Сперва, когда Орм и Токи могли разговаривать, он шепнул, что у него есть хороший замысел и единственное, что ему требуется, — это маленький кусок железа. Тёмной ночью, когда корабль будет стоять в гавани и все, кроме охраны, будут спать, он при помощи этого куска разогнёт цепь у себя на лодыжке. Сделав это, он передаст железо другим викингам, и каждый из них бесшумно разорвёт свою цепь. Когда все будут свободны, они в темноте передушат охрану и возьмут их оружие. Затем, оказавшись на берегу, они смогут постоять за себя.

Орм сказал, что замысел был бы хорош, если бы он был осуществим, и он сам не прочь приложить руку к уничтожению охраны, но сомневается, что им удастся зайти так далеко. Где они найдут подходящий кусок железа и как они, обнажённые люди, постоянно находящиеся под пристальным наблюдением, пронесут его тайком на борт? Токи вздохнул и добавил, что есть трудности, которые следует обдумать, но у него нет замысла получше этого. Кроме того, он сказал, что им сейчас нужно выждать время, ибо удобный случай может подвернуться сам собой.

Ему удалось украдкой сообщить то же самое Кроку, но тот безучастно выслушал его и не выказал особого рвения.

Вскоре после этого корабль поставили в сухой док на одной из верфей калифа, дабы почистить его и заново просмолить. Эту работу должны были выполнить несколько рабов, среди которых были и норманны, которые хорошо знали корабельное дело. Для этого их сковали попарно и приставили вооружённую охрану. Вокруг всё это время прогуливался надсмотрщик с бичом, дабы подгонять их, а два воина, вооружённые мечами и луками, ходили за ними по пятам. Неподалёку от корабля рядом с бочкой питьевой воды для рабов стоял огромный котёл с кипящей смолой.

Крок и Гунни стояли рядом с бочкой, когда к ней приблизился один из рабов, поддерживая своего напарника, который едва мог передвигаться, поскольку во время работы очень сильно повредил ногу. Он опустился на землю и принялся пить воду, когда подошёл надсмотрщик, дабы посмотреть, что здесь затевается. Раненый лежал на боку и стонал, но надсмотрщик решил, что он притворяется, и хлестнул его бичом, чтобы тот поднимался на ноги. Но человек остался лежать на прежнем месте.

Крок находился недалеко от него, у дальнего края бочки. Он шагнул по направлению к ним, потянув за собой Гунни, и его прежняя вялость неожиданно исчезла. Когда он приблизился к ним и увидел, что цепь ещё достаточно длинна, он рванулся вперёд, схватил надсмотрщика одной рукой за ремень, а другой за шею и, оторвав от земли, поднял над головой. Надсмотрщик завопил от ужаса, и ближайший из охранников повернулся и ударил Крока мечом. Но тот, казалось, не почувствовал боли. Отступив на два шага в сторону, он бросил надсмотрщика в котёл с кипящей смолой в тот момент, когда меч другого охранника опустился ему на голову. Крок зашатался, но устоял на ногах. Затем он усмехнулся и промолвил: «Теперь ко мне вернулась моя удача», — после чего упал на землю и умер.

Все рабы завопили от восторга, но радость викингов была омрачена печалью, и ещё много месяцев спустя они вспоминали подвиг Крока и его последние слова. Все согласились, что он умер так, как подобает предводителю, и высказали предположение, что надсмотрщик достаточно хорошо просмолился в котле. Токи сложил вису[7] в честь Крока, в которой говорилось так:

Погорячей, чем удар бича,

кадка кобылы морской

головомойку для палача

сдобрил кипящей смолой.

Когда они опять вышли на вёслах в море, у них был новый надсмотрщик, который, казалось, учёл участь своего предшественника, ибо был скуп на удары бича.

Глава шестая

Об иудее Соломоне и госпоже Субайде и о том, как у Орма появился меч Голубой Язык

Соседу Орма по веслу становилось всё хуже и хуже, пока наконец он вовсе не перестал грести. Поэтому, когда корабль встал на якорь в одной из военных гаваней на юге, которая называлась Малага, его отправили на берег, и все ожидали, кого же посадят на его место. Последние несколько недель Орму приходилось выполнять всю работу за двоих, и он надеялся, что теперь у него будет подходящий напарник. Новичок появился на следующее утро. Его втащили на корабль четверо воинов, и никому не понадобилось заглядывать ему в рот, чтобы убедиться, что язык у него был на месте. Он изрыгал такие страшные проклятья, которых прежде ещё не слышали на корабле. Это был прекрасно сложённый молодой человек, безбородый и с красивыми чертами лица.

Его доволокли до скамьи и крепко держали до тех пор, пока не замкнули цепь вокруг его лодыжки. По щекам его струились слёзы, но то были слёзы гнева, а не скорби. Капитан корабля и надсмотрщик подошли взглянуть на него, и он немедленно принялся осыпать их проклятиями и бранью, называя такими именами, которых Орм никогда не слышал. Рабы замерли, ожидая, что ему сейчас же зададут страшную трёпку, но капитан и надсмотрщик лишь поглаживали бороды, задумчиво проглядывая письмо, которое им передала охрана. Оба кивнули головами и принялись перешёптываться о чём-то между собой, в то время как новичок продолжал насылать хулу на них, говоря, что они ублюдки, пожирающие свинину и спаривающиеся с ослицами. Наконец надсмотрщик пригрозил ему бичом и приказал придержать язык за зубами. Когда капитан и надсмотрщик отошли, новичок неистово зарыдал, так что тело его сотрясалось от плача

Орм не знал, что всё это означает, но подумал, что вряд ли можно рассчитывать на помощь своего напарника, пока его не огреют бичом. Во всяком случае, ему было теперь с кем перемолвиться словечком. Но сперва новичок пренебрегал беседой и отклонял все дружеские предложения Орма. Как Орм и опасался, он не был гребцом и никак не мог привыкнуть к своему новому образу жизни, всегда находя повод пожаловаться на еду, которая приходилась Орму по вкусу, хотя её и было недостаточно. Но Орм был снисходителен к нему, выполнял работу за двоих и шептал ему слова ободрения, насколько ему позволял его арабский. Несколько раз он спрашивал новичка, кто он такой и за что он был послан на галеры, но не получал никакого ответа, кроме надменного взгляда и пожатия плечами. Наконец он удостоил Орма ответом, объявив, что он человек хорошего рода и не привык к допросам рабов, которые не могут даже выражаться подобающим образом. На всё это Орм сказал:

— Если бы за те слова, что ты сейчас вымолвил, я бы схватил тебя за горло, то тебе пришлось бы худо. Но лучше, чтобы между нами был мир и мы стали друзьями. На этом корабле мы все рабы, и ты мало чем отличаешься от других. К тому же ты не единственный здесь, у кого хорошая родословная. Я и сам таков, а зовут меня Орм — и я сын вождя. Это правда, что я плохо говорю на твоём языке, но ты говоришь на моём ещё хуже. Посему, мне кажется, что нам нечего делить, а если у кого-нибудь из нас и есть преимущества, то я думаю, не у тебя.

— Прискорбно слышать твои слова, — отвечал новичок. — Однако, кажется, ты человек разумный. Вполне возможно, что твой народ считает тебя человеком достойного происхождения, но вряд ли ты можешь равняться со мной, ибо со стороны матери я происхожу от самого Пророка, да будет благословение Его имя! Знай же, что язык, на котором я говорю, есть язык Аллаха. Всё же другие языки были созданы злыми духами, дабы воспрепятствовать распространению верного учения. Так что, ты видишь, между нами не может быть равенства. Моё имя Халид, сын Езида; мой отец был начальником стражи при калифе, потому я владею большим богатством и свободен от всякого труда, не считая того, что ухаживаю за своими садами, развлекаюсь с друзьями и занимаюсь музыкой и поэзией. Я признаю, что здесь мне временно приходится заниматься иным, но это ненадолго, да сожрут черви глаза того, кто засадил меня сюда! Я сочинил песни, которые поются по всей Малаге, и немногие из живущих поэтов так же искусны в этом ремесле, как я.

Орм заметил, что, вероятно, в королевстве калифа живёт множество поэтов, раз ему довелось здесь встретить хотя бы одного. Халид ответил, что множество людей пробуют слагать стихи, но совсем не все могут быть названы истинными поэтами.

После такой беседы они сошлись получше, хотя Халид по-прежнему оставался плохим гребцом, а иногда вовсе не мог взяться за вёсла, так как у него была содрана кожа на руках. Несколько позже он рассказал Орму, что привело его на галеры. Он должен был несколько раз повторять сказанное, прибегать к иносказаниям, дабы пояснить, что он подразумевает, ибо трудно было понять его речь, но в конце концов Орм уловил суть рассказа.

Халид сообщил ему, что своим сегодняшним тяжёлым положением он обязан самой прекрасной девушке во всей Малаге, дочери правителя города, человека знатного, но со злым нравом. Красота его дочери была такова, что даже поэту трудно было представить что-либо более прекрасное. Однажды Халиду выдался счастливый случай увидеть её без покрывала на праздник урожая. С этого мгновения он полюбил её превыше всех других женщин и сочинял песни в её честь, которые таяли у него на губах, когда он пел. Спустя какое-то время он проник через крышу в дом, который находился рядом с дворцом, где она жила, и ему посчастливилось поймать на себе её взгляд, когда она сидела в одиночестве на крыше. Он восторженно выкрикнул приветствие и, обратив к ней протянутые с мольбой руки, уговорил её поднять ещё раз покрывало с лица. Это был знак того, что она отвечает взаимностью на его любовь, и великолепие её красоты заставило его почти потерять сознание.

Он убедился, что госпожа благоприятно к нему расположена, и подкупил богатыми дарами служанку, что позволило ему посылать ей записки. Затем правитель города уехал в Кордову, дабы представить калифу годовой отчёт, и госпожа послала Халиду красный цветок. В ответ на это Халид переоделся старухой и при потворстве служанки пробрался к ней в покои, где они наслаждались друг другом. Но спустя короткое время её брат напал на него в городе и в возникшей схватке был ранен благодаря умению Халида владеть оружием. По возвращении правителя города Халид был заключён под стражу и предстал вскоре перед ним.

На этом месте рассказа Халид почернел от ярости, злобно плюнул и послал самые страшные проклятия на голову правителя. Затем он продолжил:

— По закону он ничего не мог со мной сделать. Допустим, я возлежал с его дочерью, но я увековечил её в изысканных песнях. Казалось, он понимал, что у человека с таким происхождением, как моё, вряд ли было намерение жениться на дочери простого бербера. Я ранил его сына, но только после того, как он первым напал на меня. Если бы не мой мирный нрав, он вообще не ушёл бы от меня живым. За всё это правитель, если только он действительно истинный приверженец закона, должен был быть благодарным мне. Вместо того он во гневе созвал совет, и вот решение этого совета! Слушай же, о неверный, и изумляйся!

Орм слушал с любопытством, хотя многие слова были ему незнакомы, и человек на соседней скамье тоже слушал, поскольку Халид рассказывал свою историю громким голосом.

— Он прочитал вслух одно из моих стихотворений и спросил, не я ли написал его. Я ответил, что любой в Малаге знает не только эти стихи, но и кто их сочинил, ибо это песнь, восхваляющая город, лучшее, что было когда-то написано. Там говорится о том, что, если бы Пророк вкусил плоды, которые приносит виноградная лоза, он не был бы столь суров и не запретил бы нам вкушать сей сладкий сок; борода его была бы орошена вином, чаша полна, и, восхваляя вино, он лишь упрочил бы своё учение.

Провозгласив эти стихи, Халид залился слезами, а затем объяснил, что из-за этих строк он был приговорён к работам на галерах. Ибо калиф, приверженец истинной веры и наместник пророка на земле, предписал, что каждый, кто поносит пророка и хулит его учение, должен быть наказан. Правитель же города прибег к этому закону, как к хитрой уловке, дабы отомстить ему.

— Но я утешаю себя тем, что моё нынешнее тяжёлое положение продлится недолго, — сказал Халид. — Мой род сильнее, чем его, и к тому же пользуется благосклонным вниманием калифа, так что вскоре я буду освобождён. Вот почему никто на корабле не осмеливается ударить меня бичом, ибо они знают, что ни один человек не может безнаказанно прикоснуться к тому, кто происходит от самого Пророка.

Орм спросил, когда жил этот пророк, и Халид ответил, что он умер более чем 350 лет назад. Орм заметил, что, должно быть, он действительно был очень могущественным человеком, если он спустя такое долгое время защищает своих родичей и решает, что его народ может пить, а что не может. Ни один человек не обладал такой властью в Сконе, даже король Ивар Широкие Объятья, который был самым могущественным человеком на севере.

— Никто в моей стране, ни король, ни простолюдин, — сказал он, — не может устанавливать закон о том, что пить людям, а что нет.

Познания Орма в арабском сильно увеличились благодаря тому, что его напарником был Халид, ибо под конец им нашлось о чём говорить друг с другом. Спустя несколько дней он осведомился, где находится страна Орма и как он попал на корабль. Тогда Орм рассказал ему историю о походе Крока, о том, как он к ним присоединился, и о том, что из всего этого вышло. Перечислив всё, что с ним приключилось, Орм добавил:

— Как видишь, многим я обязан моей встрече с иудеем Соломоном. Я думаю, что он был удачливым человеком, ибо освободился от рабства, да и пока оставался у нас на корабле, нам всегда сопутствовала удача. Он говорил, что был важным человеком в городе, который зовётся Толедо, где он был мастером серебряных дел и лучшим поэтом.

Халид сказал, что, конечно же, слышал о нём, ибо он знаменит своим искусством отделывать серебро. Кроме того, он действительно неплохой поэт.

— Не так давно, — сообщил он, — я слышал одну из его песен, которую распевал бродячий певец с севера. В ней говорилось о том, как он попал в руки к маркграфу, который плохо с ним обращался, как он сбежал и направил свирепых разбойников на его крепость, которую они взяли приступом, убили владельца и насадили его голову на шест, дабы вороны клевали её. После этого он вернулся в свою страну с золотом маркграфа. Это была достойная песня, очень простая, но там недоставало утончённости выражений, которую мы ценим в Малаге.

— Он не умалил своих подвигов, — сказал Орм. — Если у него хватило сил преодолеть все трудности, дабы отомстить своему врагу, он должен был бы охотно сделать что-нибудь для своих друзей, которые сослужили ему такую службу. Это мы освободили его от рабства, взяли приступом крепость и помогли ему осуществить возмездие. И если он и вправду известный человек в своей стране, он может воздать нам должное и освободить тех, кто сидит здесь за оказанную ему услугу. Если он не поможет нам, я не вижу иного пути добыть себе свободу.

Халид сказал, что Соломон знаменит своими богатствами и что сам калиф высоко его ценит, несмотря на то, что он неверный. Орм понадеялся на это, но ничего не сказал землякам. Халид взялся передать всё Соломону, вкупе с приветствиями от Орма, как только его отпустят.

Дни проходили, но никаких приказаний об освобождении Халида не было. Из-за отсрочки он сделался более буйным, чем обычно, и ругал безразличие своих домочадцев. Он принялся сочинять длинные стихи о пагубном влиянии вина, надеясь, что ему удастся записать их, когда они будут в порту, и отослать калифу. Но когда ему пришлось воспевать воду и лимонный сок, провозглашая их преимущества над вином, стихи прекратились. Тем не менее он продолжал осыпать проклятиями команду корабля по любому поводу, и до сих пор его ещё не коснулся бич надсмотрщика. Из всего этого Орм заключил, что он ненадолго задержится среди них.

Однажды утром, когда они стояли в одной из восточных гаваней, вернувшись вместе со многими другими кораблями из длительной погони за африканскими пиратами, четыре человека взошли на борт их судна. Когда Халид увидел их, он побледнел от радости и не мог ответить на расспросы Орма, что это за люди. Один из них был придворным, в большом тюрбане и длинном плаще. Он подал капитану корабля письмо, которым тот почтительно коснулся своего лба и с благоговением прочитал. Другие люди были домочадцами Халида, ибо, как только последний был освобождён от цепи, они бросились в объятья друг к другу, плача, обмениваясь поцелуями и восклицая как безумные. Двое других были слугами, которые несли одежду и корзины с пищей. Они облачили Халида в прекрасную мантию и предложили ему еды. Орм крикнул ему, чтобы тот не забыл своего обещания, но Халид уже упрекал своих домочадцев за то, что они не привезли с собой цирюльника, и ничего не услышал. Затем Халид спустился со своей свитой на берег, капитан корабля подобострастно пожелал ему доброго пути, на что он снисходительно кивнул и удалился рука об руку со своими домочадцами.

Орм сожалел, что Халид покинул корабль, поскольку он был занимательным собеседником, кроме того, Орм боялся, что, будучи вновь на свободе, он едва ли вспомнит и выполнит своё обещание. Человек, сменивший Халида, был владельцем торговой лавки и обвинялся в том, что искусно обвешивал своих покупателей. Он быстро уставал, и от него было мало толку в гребле, поэтому его часто бичевали, после чего он долго стонал и бормотал молитвы. Орм получал мало удовольствия от бесед с ним, и эта часть времени, проведённая на галерах, казалась ему наиболее скучной. Он возлагал надежды на Халида и Соломона, но чем больше проходило времени, тем реже он вспоминал об этом.

Но наконец в Кадисе наступил счастливый день. На борт взошёл человек с отрядом воинов, по его приказу со всех норманнов были сняты цепи, выдана одежда и башмаки, и их перевезли на другой корабль, который отправлялся вверх по реке, в Кордову. Они должны были идти на вёслах против течения, но их не заковывали в цепи, но стегали бичом и часто сменяли, когда они выбивались из сил. Более того, им, впервые за долгое время, позволили сидеть вместе и беспрепятственно разговаривать друг с другом. Они были рабами на галерах два года и большую часть третьего. Токи, который всё время пел и хохотал, сказал, что не знает, что станет с ними теперь, но он точно знает одно, что это подходящее время для того, чтобы наконец утолить жажду. Орм ответил, что было бы лучше, если бы он подождал чьего-либо позволения, ибо, если ему не изменяет память, Токи однажды уже утолял свою жажду. Токи согласился, что лучше будет подождать, но добавил, что ожидание даётся ему нелегко. Всех тревожило, что же должно с ними произойти, и тогда Орм пересказал свой разговор с Халидом о Соломоне. Тогда все громко воздали хвалу иудею, а заодно и Орму и, несмотря на то, что он был самым младшим среди них, признали его отныне своим предводителем.

Они подошли к городу калифа, который раскинулся на двух берегах реки со множеством лепящихся друг к другу домов, белыми дворцами, пальмовыми площадями и высокими башнями. Они удивились его величине и великолепию, которые превосходили всё, что они себе представляли. А изобилие роскоши показалось им достаточным, дабы снабдить богатой добычей всех викингов датского королевства.

Их провели через город, где они с удивлением разглядывали толпы людей. Они сожалели только, что среди них попадалось слишком мало женщин и все они были закутаны в плащи, а их лица были спрятаны под покрывалами.

— Вот уже три года, как мы находимся среди этих чужеземцев, — сказал Токи, — и нам даже не позволили ни разу почуять запаха женщины.

— Если нас освободят, — отозвался Огмунд, — нам бы следовало хорошенько позаботиться о женщинах, тем более, что их мужья настолько уродливы, что не могут равняться с нами.

— Каждый мужчина в этой стране может иметь четырёх жён, — сказал Орм, — если он исполняет заповеди пророка и принимает его учение. Но, однажды решившись на это, он должен раз и навсегда отказаться от вина.

— Достаточно трудно сделать выбор, — промолвил Токи, — хотя их пиво казалось мне всегда слишком жидким. Правда, может быть, нам не довелось отведать их отборного варева. Но четыре женщины — это как раз то, что мне сейчас нужно.

Они пришли в большой дом, где находилось множество воинов, и переночевали там. На следующее утро появился какой-то незнакомец и проводил их в другой дом, расположенный неподалёку от первого, где их вымыли, подстригли им волосы и преподнесли прохладительные напитки в кубках изящной работы. Затем им выдали одежды из очень мягких тканей, так как их кожа отвыкла от простого, грубого платья после того, как они провели столько времени обнажёнными. Они взглянули друг на друга и расхохотались, увидев перемену, произошедшую в их облике. Затем их провели в большую залу, где их с горячими приветствиями встретил какой-то человек. Не сразу они узнали в нём Соломона, который выглядел совершенно иначе и походил теперь на богатого и могущественного князя.

Он радушно их принял, пригласил к столу и просил их чувствовать себя как дома. Но он уже успел позабыть всё, что знал из северного языка, и поэтому только Орм и мог поддерживать с ним беседу. Соломон рассказал, что, как только он проведал об их тяжёлом положении, сразу же сделал всё, дабы помочь им, ибо в своё время они оказали ему такую услугу, за которую ему хотелось бы отблагодарить их. Орм, как мог красноречиво, поблагодарил Соломона, но сообщил ему, что им не терпится узнать, свободные ли они люди отныне либо всё ещё рабы.

Соломон ответил, что они остались по-прежнему рабами калифа, и здесь он ничего не может поделать, но отныне они будут служить в отряде телохранителей калифа, который набирался из числа лучших пленников, захваченных в сражениях, и из рабов, которые именно для этого и приобретались в чужих землях. Калиф Кордовы, продолжал он, чувствует себя в большей безопасности, когда его окружают вооружённые чужеземцы, ибо их не могут подкупить родственники или друзья в случае, если недовольство вспыхнет в стране.

Соломон также сообщил им, что, прежде чем они станут телохранителями, они погостят в его доме, дабы отдохнуть и восстановить утраченные силы. Итак, они оставались у него пять дней, и всё это время их потчевали так, как потчуют героев на пиру Одина. Они вкушали самые изысканные блюда, всевозможные напитки приносились по их первому зову, музыканты играли для них, и они хмелели каждый вечер, ибо пророк не запрещал Соломону пить вино. Однако Орм и его товарищи внимательно следили за Токи, чтобы он, выпив лишнего, не принялся плакать и не сделался опасен. Хозяин предоставил каждому из них по молодой рабыне, и это привело их в восторг. Они единодушно согласились, что иудей оказался прекрасный человек и настоящий вождь, ни на каплю крови не уступающий людям с севера. Токи сказал, что у него не было более удачного улова, чем тот, когда он вытащил из воды этого достойного человека. Они засыпали под утро на низких мягких перинах, на которых им никогда ещё не доводилось лежать. За столом же они часто ссорились между собой обсуждая, кто из них обладает самой красивой рабыней.

На третий вечер их пребывания в доме иудея Соломон пригласил Орма и Токи пойти вместе с ним в город, сказав, что есть ещё один человек, которого они должны поблагодарить за своё освобождение и который, может быть, больше всех приложил к этому усилий. Они уже довольно долго шли по улицам, когда Орм спросил, не Халид ли, лучший поэт Малаги, приехал в Кордову и не его ли они собираются навестить? Но Соломон ответил, что они направляются к куда более знатному лицу.

— И лишь чужеземец, — добавил он, — может считать этого Халида лучшим поэтом. Иногда я пробую подсчитать сколько истинно великих поэтов наберётся во всех владениях калифа. И я прихожу к заключению, что честь называться великим поэтом может быть оказана лишь пяти из нас и Халид едва ли входит в число этих избранных, хотя ему и нельзя отказать и некотором умении обращаться с рифмами. Но, как бы там ни было, ты правильно поступаешь, Орм, называя его своим другом, ибо без его помощи я бы никогда не узнал, что произошло с тобой и с твоими людьми. Так что, если вы встретитесь и он опять назовётся лучшим поэтом, не возражай ему.

Орм заметил, что у него достаточно ума и опыта, чтобы не спорить со скальдами относительно их достоинств, но тут в разговор вмешался Токи, который жаловался, что его вынудили принять участие в прогулке, при том, что он не понимает ни слова из всего, что было сказано, а посему, не лучше ли было бы ему вернуться назад, в дом Соломона. Соломон ответил, что совершенно необходимо, чтобы он был с ними, поскольку так было приказано.

Через узкие ворота, которые открылись, чтобы впустить их, они вошли в сад, обнесённый стеной. Пройдя мимо прекрасных деревьев, диковинных растений и цветов, они подошли к месту, где бил высокий фонтан и прозрачная вода извивалась в траве маленькими ручейками. С противоположной стороны подошли четыре раба с носилками в сопровождении двух рабынь и двух чернокожих мужчин с обнажёнными мечами.

Соломон остановился, и Токи и Орм последовали его примеру. Носилки положили на землю, и рабыни почтительно встали по бокам. Затем появилась женщина под покрывалом на лице. Соломон трижды поклонился ей, держа руки у лба, а Токи и Орм подумали, что она, должно быть, королевской крови. Тем не менее они остались неподвижны, ибо считали, что мужчина не может унижаться перед женщиной.

Она изящно кивнула головой Соломону, повернулась к Токи с Ормом и прошептала что-то из-под покрывала, глядя на них дружелюбными глазами. Соломон вновь поклонился ей и произнёс:

— Воины с севера, поблагодарите Её Высочество Субайду, ибо вы освобождены по Её повелению.

Орм промолвил, обращаясь к женщине:

— Если мы обязаны Вам своим освобождением, то мы благодарим Вас, Госпожа. Но кто Вы и чем мы заслужили Вашу благосклонность, нам это неведомо.

— Мы уже встречались, — ответила она, — и, возможно, вы вспомните моё лицо.

С этими словами она откинула покрывало, и иудей вновь поклонился ей. Токи дёрнул себя за бороду и пробормотал Орму:

— Это же моя девушка из крепости, и сейчас она выглядит прекраснее, чем когда-либо. Видимо, ей сопутствует большая удача, ибо с тех пор, как мы её видели, она успела сделаться королевой. Надо разузнать, приятно ли ей встретиться со мною вновь.

Женщина взглянула на Токи и спросила:

— Почему ты обратился к своему другу, а не ко мне?

Орм пояснил ей, что Токи не понимает по-арабски, но говорит, что помнит её, несмотря на то, что сейчас она прекраснее, чем когда он видел её в последний раз.

— И мы оба рады, — добавил он, — что и удача и власть вновь вернулись к Вам, ибо нам кажется, что Вы более остальных заслуживаете и того и другого.

Она с улыбкой взглянула на Орма и промолвила:

— Но ты, рыжий человек, всё же изучил язык этой страны. Кто же из вас достойнее, ты или твой друг, который был однажды моим владыкой?

— Мы оба считаем себя достойными мужами, — ответил Орм. — Но я молод, и на мою долю выпало меньше испытаний, чем на его. Кроме того, он совершил подвиг, когда мы брали приступом крепость, которая была Вашим домом. Поэтому я думаю, что он лучший среди нас, хотя он и не может сказать Вам об этом на языке этой страны. Самым же лучшим среди нас был Крок, наш предводитель, но он уже мёртв.

Она сказала, что помнит Крока и что хороший предводитель редко доживает до старости. Орм рассказал ей, как он умер, и она, кивнув, промолвила:

— Странно, как нас свёл случай. Вы захватили дом моего отца, убили его самого и большинство его людей, за что должны были бы отплатить, мне своими жизнями. Но мой отец был очень жесток, особенно с моею матерью, и я всегда ненавидела и боялась его, как лохматого дива. Я была рада тому, что его убили, и не сожалела ни о том, что оказалась среди чужеземцев, ни о том, что мною будет обладать твой друг, хотя было бы лучше, если бы могли говорить друг с другом. Меня не отталкивал запах его бороды, мне нравились его весёлые глаза и добрый смех. Кроме того, он ласково обращался со мной, даже когда был пьян и его обуревала похоть. Он не оставил синяков на моём теле и дал мне самую лёгкую ношу по пути на корабли. Я бы охотно сопровождала его на родину. Скажи ему это.

Орм пересказал всё Токи, который выслушал его с удовольствием. Когда Орм закончил, Токи сказал:

— Ты видишь, как мне везёт с женщинами! Но она лучшая из всех, которых я видел, можешь сказать ей об этом. Ты полагаешь, что она намеревается сделать меня важным человеком в этой своей стране?

Орм ответил, что об этом не было сказано ни слова. Затем, передав похвалы Токи, он попросил её рассказать, что же произошло с ней, когда они расстались на берегу моря.

— Капитан корабля привёз меня в Кордову, — начала она. — Нет, он не прикасался ко мне, несмотря на то, что заставил меня обнажиться перед ним, ибо он знал, что я окажусь прекрасным подарком для его хозяина, великого визиря. Поэтому отныне я принадлежу великому визирю калифа, которого зовут Альманзор. Он самый могущественный человек во всех владениях калифа. Он поведал мне учение Пророка, возвысил меня от рабыни до главной жены, поскольку считает, что моя красота превосходит красоту его других жён. Хвала Аллаху за это! Итак, вы принесли мне удачу, ибо, если бы вы не пришли разрушить крепость моего отца, я бы так и жила в повседневном страхе перед ним, и многие злые люди посягали бы на мою красоту, предлагая себя в мужья. Поэтому, когда Соломон, который изготавливает для меня самые драгоценные украшения, сообщил мне, что вы живы, я решила сделать всё, что в моей власти, дабы помочь вам.

— Мы благодарны троим за избавление от галерных работ, — сказал Орм, — Вам, Соломону и человеку из Малаги по имени Халид. Теперь мы знаем, что Ваше слово оказалось самым весомым, а посему мы особенно благодарим Вас. Нам очень повезло, что мы встретили таких людей, как Вы и эти два скальда, ибо в противном случае нам не оставалось бы ничего другого, как гнуть спины на галерах и надеяться на быструю смерть. Мы гордимся тем, что находимся на службе Вашего господина и оберегаем его от врагов. Но мы удивлены тем, что Вам удалось убедить его, несмотря на ту власть, которой Вы обладаете, ибо к людям с севера относятся здесь как к самым опасным врагам ещё с тех пор, как здесь были сыновья Рагнара Кожаные Штаны.

— Вы оказали хорошую услугу моему господину Альманзору, — ответила Субайда, — когда захватили крепость моего отца, ибо иначе он не узнал бы о том, что я существую. Кроме того, народу этой страны хорошо известно, что люди с севера всегда были отважными воинами, которые крепко держат своё слово. И калиф Абдуррахман Великий, и его отец, эмир Абдулла, содержали на службе многих норманнов, ибо прежде ваши люди опустошали испанское побережье, но сейчас норманны редко заходят в эти края. Поэтому среди телохранителей калифа нет ни одного человека с севера. Если вы будете доблестно и верно служить моему господину Альманзору, вас богато вознаградят и командир охраны выдаст вам доспехи и хорошее оружие. Но прежде у меня есть дары для каждого из вас.

Она сделала знак рукой одному из рабов, который стоял за носилками, и он преподнёс два меча с великолепно украшенными ножнами и ремнями, с тяжёлыми пряжками из чеканного серебра. Они радостно приняли дары, ибо чувствовали себя обнажёнными без меча на поясе. Они вынули их из ножен, проверили, острые ли у них лезвия, и взвесили на руке. Соломон взглянул на мечи и сказал:

— Они выкованы в Толедо, где работают лучшие кузнецы по серебру и стали. Они до сих пор делают мечи прямыми, как это было принято во времена готского короля, прежде чем слуги Пророка пришли в эту землю. Ни один кузнец ни в одном горне не выкует меч лучше, чем этот.

Токи расхохотался от восторга и принялся бормотать что-то самому себе. Наконец он произнёс:

Долго воителя длань

держала древко весла.

Глянь, как ликует она,

верное взяв лезвие.

Орм обеспокоился, что его не сочтут скальдом, и, подумав с минуту, поднял свой меч и промолвил:

Меч, данный мне девой,

вздымаю я левой,

что Тюр средь богов.

Змей жалить готов!

Субайда рассмеялась и сказала:

— Дать мужчине меч всё равно, что дать женщине зеркало; они ни на что больше не смотрят. Но приятно видеть, что дары принимаются с такой радостью. Может быть, они принесут вам удачу.

На этом их встреча закончилась, ибо Субайда сказала, что настало время им прощаться, хотя может случиться так, что они ещё встретятся. Затем она села в носилки, и рабы унесли её.

По пути домой к Соломону все трое воздавали беспрестанно похвалу Субайде и восхищались её дорогими дарами. Соломон рассказал, что знает её чуть больше года и часто продаёт ей драгоценности. Он с самого начала узнал в ней ту самую девушку, которую Токи захватил в плен в крепости маркграфа, несмотря на то, что она стала прекраснее с тех пор. Токи сказал:

— Она прекрасна и добра, к тому же не забывает тех, кто привязан к ней. Мне тяжко было видеть её опять, зная, что она отныне жена знатного человека. Но всё же я рад, что она не принадлежит этому старому, брюхатому козлу с серебряным молотом, который захватил нас в плен. Но, как бы там ни было, я не ропщу, ибо девушка, которую мне подыскал Соломон, вполне для меня годится.

Орм спросил Соломона о господине Субайды, Альманзоре, как он стал таким могущественным человеком в стране. Ведь наверняка калиф обладает большей властью, чем он? Соломон всё ему разъяснил. Прежний калиф, Хакам Учёный, сын Абдуррахмана Великого, был могущественным правителем вопреки тому, что большую часть времени проводил за чтением книг и беседами с мудрецами. После своей смерти он не оставил ничего своему сыну по имени Хишам, который был тогда младенцем. Хакам предписал лишь, чтобы его доверенный советник и его любимая жена, которая и родила ему сына, правили страной до тех пор, пока Хишам не достигнет зрелого возраста. Но, к сожалению, эти двое так увлеклись властью, что заключили юного калифа в замок под тем предлогом, что он слишком свят по природе, чтобы тревожить его земными делами. Советник, пользуясь своим могуществом, одержал множество побед над христианами на севере, за что и был назван Альманзором, что означает «победитель». Королева, мать молодого калифа, долгое время превыше всего на свете любила Альманзора, но затем она стала докучать ему, ибо была много старше и к тому же чересчур властолюбива. Теперь она, как и её сын, заключена в замке, а Альманзор один правит страной, как наместник калифа. Многие подчинённые ненавидят его за то, как он обошёлся с калифом и его матерью, но многие любят его за победы, которые он одержал над христианами. Но он всегда был хорошим владыкой для своих телохранителей, ибо всегда полагался на них как на щит, оберегающий его от врагов и завистников. Орм и его люди могут преуспеть у него на службе, несмотря на то, что сейчас здесь царит мир, ибо каждую весну Альманзор выступает с могущественным войском в поход против короля Астурии и князя Кастилии либо против короля Наварры и князя Арагоны, доходя до северных границ земли франков. Все эти правители живут в вечном страхе перед ним и рады платить дань, с тем чтобы отсрочить его набег.

— Но от него не так-то легко откупиться, — продолжал Соломон, — и причина кроется в том, что он несчастен. Он очень могуществен, и ему всегда сопутствует удача в сражениях, но, несмотря на это, все знают, что его мучают длительные приступы ужаса. Ибо он поднял руку на калифа, который есть тень Пророка, и отнял у него власть. Именно поэтому он живёт в ежедневном страхе перед гневом Аллаха, и нет у него мира в душе. Каждый год он ищет примирения с Аллахом, начиная всё новые войны против христиан. Именно поэтому он никогда не принимает дань от христианских князей сразу, но заставляет каждого из них приносить её по нескольку месяцев в году, дабы нашёлся повод вновь ревностно взяться за меч. Он, самый могущественный из всех воинов, что рождались на этой земле, дал великую клятву, что умрёт на поле брани, повернув лицо к тем лжепоклонникам, которые верят, что сын Иосифа был Богом. Его мало занимает поэзия или музыка, поэтому сейчас наступили плохие времена для поэтов, в отличие от тех, что были при Хакаме Мудром, но в часы досуга он любит забавляться изделиями из золота, серебра и драгоценными каменьями, стало быть, мне не на что роптать. Я купил дом в Кордове, дабы чаще развлекать его. И покуда он процветает, покуда ему сопутствует удача, он всегда будет хорошим повелителем для серебряных дел мастера.

Всё это Соломон изложил Орму, а тот пересказал Токи и остальным. Все согласились, что Альманзор, должно быть, очень могущественный властитель, но его ужас перед Аллахом был непонятен им, ибо норманнам был незнаком страх перед богами.

Когда пришло время покинуть дом иудея, он дал им множество мудрых советов, но прежде всего он предупредил Токи, чтобы тот никогда не упоминал, что Субайда была его добычей.

— Правители, так же как и мы, не любят встречаться с бывшими любовниками их женщин, — сказал он, — и слишком смело с её стороны то, что она позволила тебе взглянуть на неё опять, хотя там и были свидетели, которые, если понадобится, поклянутся, что ничего неблагоприятного не случилось. Но Альманзор очень проницателен во всём, так что Токи придётся хорошенько держать язык за зубами.

Токи ответил, что им нечего за него бояться, он их не подведёт, а единственное, чем он сейчас озабочен, какое имя дать своему мечу. Ибо этот меч наверняка изготовили великие кузнецы, равные тем, которые выковали меч Сигурда Грам, или Мимминг, который принадлежал Дидрику, или Скофнунг, которым владел Рольф Кляча. Поэтому, как и все эти мечи, его оружие должно носить какое-то имя. Но, как бы усердно он ни думал, ни одно имя не приходило ему в голову. Между тем Орм назвал свой меч — Голубой Язык.

Они с благодарностями покинули Соломона и были отведены во дворец Альманзора, где были переданы начальнику дворцовой стражи, который выдал им доспехи и оружие. Так начались их служба телохранителями при Альманзоре. И семь человек с севера избрали Орма своим предводителем.

Глава седьмая

О том, как Орм находился на службе у Альманзора, и о том, как он пустился в плавание с колоколом святого Иакова

Орм заступил на службу в Кордове на восьмой год правления калифа Хишама, то есть за три года до того, как Буи Толстый и Вагн Акинсон отправились с йомсвикингами в поход против норвежцев. Он оставался на службе у Альманзора четыре года.

Люди из числа телохранителей калифа пользовались большим почётом в Кордове, они были даже одеты иначе, нежели обычные жители. У них были лёгкие и тонкие кольчуги, но гораздо более прочные и такой изящной работы, которой ни Орм, ни его люди никогда прежде не видели. Шлемы блестели, как серебро, иногда они накидывали алые мантии поверх доспехов. По краям их щитов была искусно выгравирована надпись, которая также находилась на стяге Альманзора, который всегда несли во главе войска. Надпись гласила: «Лишь Аллах приносит победу».

Сперва, когда Орм и его люди были приведены начальником стражи к Альманзору, их поразил его облик, ибо они ожидали увидеть героя. Он был очень непривлекательным человеком маленького роста, лысоватый, с жёлто-зелёным цветом лица и тяжело нависшими бровями. Он восседал на широкой кровати, обложенный грудой подушек, и равномерно подёргивал бороду, отдавая отрывистые приказы двум писцам, сидящим перед ним на полу и записывающим всё, что он говорил. На столе, рядом с его кроватью, стояла коробка, покрытая медью, за ней чаша с фруктами и большая плетёная клетка, где играли и крутились колесом несколько маленьких обезьян. Пока писцы записывали сказанное, он брал плоды из чаши и просовывал между прутьями клетки, созерцая, как обезьяны ссорятся из-за подачки и протягивают свои карликовые ручки, требуя ещё фруктов. Но вместо того, чтобы улыбнуться на их шалости, он лишь смотрел на них печальными глазами, проталкивал сквозь прутья ещё фруктов и вновь диктовал что-то писцам.

Спустя некоторое время он позволил отдохнуть писцам, и велел начальнику стражи приблизиться к нему вместе с его людьми. Оторвав взгляд от клетки, он пристально посмотрел на Орма и остальных викингов. У него были чёрные, печальные глаза, но казалось, что в их глубине горит какой-то огонь, поэтому люди с трудом выдержали его взгляд. Он придирчиво осмотрел одного за другим и покачал головой.

— Эти люди держатся как воины, — обратился он к начальнику стражи, — они понимают наш язык?

Начальник стражи указал на Орма и сказал, что остальные языка не знают и потому считают его своим предводителем.

Альманзор спросил Орма:

— Как тебя зовут?

Орм ответил и добавил, что на их наречии его имя означает «змея». Потом Альманзор вновь задал вопрос:

— Кто твой король?

— Харальд, сын Горма, — ответил Орм, — ему принадлежит Датское королевство.

— Я не знаю его, — промолвил Альманзор.

Тебе повезло, господин, — сказал Орм, — ибо куда бы ты ни направил свои корабли, властители бледнеют, услышав его имя.

Альманзор пристально взглянул на Орма и произнёс через некоторое время:

— У тебя острый язык, и ты получил такое имя по заслугам. Твой король — друг франков?

Орм улыбнулся и ответил:

— Он был их другом, когда в его владениях вспыхнули недовольства. Но когда судьба повернулась к нему с лучшей стороны, он сжёг города франков и саксов. Моему королю всегда сопутствует удача.

— Может статься, что он и хороший король, — промолвил Альманзор. — А кто твой бог?

— Не так легко ответить на твой вопрос, господин. Мои боги — это боги моего народа, и мы считаем, что они так же могущественны, как и мы. Их немало, и некоторые из них уже стары настолько, что все люди, кроме поэтов, лишь докучают им своими просьбами. Самого сильного среди них зовут Тор. Он такой же рыжий, как и я, и его считают покровителем всех смертных. Но самый мудрый среди них — Один, покровитель воинов, и мы благодарны ему за то, что норманны лучшие войны в мире. Я не знаю, что сделал для меня каждый из наших богов в отдельности, знаю лишь, что я для них ничего особенного не сделал. Но кажется мне, что на этой земли они не обладают никакой властью.

— Теперь слушай внимательно, что я скажу, неверный, — промолвил Альманзор. — Нет бога, кроме Аллаха. Не говори мне ни то, что их много, ни то, что их трое; в День Суда тебе же будет лучше, если ты не будешь произносить подобных вещей. Нет бога, кроме Аллаха, Живого и Сущего, и Мухаммед — пророк Его! Это истина, и в это ты должен верить. Когда я иду с войной против христиан, я делаю это во имя Аллаха и пророка, и плохо придётся тому человеку в моём войске, кто не почитает их. Поэтому отныне ты и твои люди не должны поклоняться никому, кроме истинного бога.

— Люди с севера, — ответил Орм, — поклоняются своим богам только по необходимости, ибо нам кажется глупым докучать им болтовнёй. С тех пор как мы принесли жертву морскому богу по пути домой, мы не поклонялись ни одному богу в этой стране, но, как оказалось, от этой жертвы было мало толку, ибо вскоре после этого появились твои корабли и нас захватили в плен. Вероятно, наши боги обладают малой властью в этой стране, поэтому я охотно подчинюсь твоему приказанию и буду поклоняться твоему богу, ибо я твой слуга. Но позволь мне спросить моих земляков, что они думают об этом.

Альманзор кивнул в знак согласия, и Орм сказал своим людям:

— Он говорит, что мы должны поклоняться его богу. У них только один бог, которого зовут Аллах, и он не любит других богов. Я думаю, что его бог очень могуществен на этой земле, а наши боги бессильны так далеко от родины. С нами будут лучше обращаться, если мы будем следовать обычаям этого народа, кроме того, я считаю, что было бы глупо противоречить воле Альманзора.

Все люди согласились, что у них нет выбора и было бы безумием прогневить такого могущественного господина, как Альманзор. Наконец Орм обернулся к Альманзору и сообщил, что все они готовы поклоняться Аллаху и клянутся не призывать других богов.

Альманзор призвал двух священников и судью, перед которыми они должны были принести святую клятву служения Мухаммеду, которую Орм произнёс вслед за Альманзором. Клятва гласила: нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его. Все, кроме Орма, с трудом повторили клятву, несмотря на то, что она была несколько раз отчётливо произнесена для них.

Когда обряд был закончен, Альманзор был очень доволен и сообщил священникам, что сослужил хорошую службу Аллаху, обратив этих неверных, с чем те согласились. Затем, засунув руку в медную коробку на столе, он вытащил оттуда горсть золота и дал каждому по пятнадцать, монет, а Орму тридцать. Они поблагодарили его, и начальник стражи увёл их.

— Ну вот мы и распрощались с нашими богами, — сказал Токи. — Наверное, так и следует поступать на чужой земле, где царствуют другие боги, но если я когда-либо вернусь домой, я буду более ревностно служить нашим богам, нежели этому аллаху. Всё же я полагаю, что он лучший бог в этих краях, к тому же он уже снабдил нас золотом. Если бы ему ещё удалось снабдить нас несколькими женщинами, моё мнение о нём сильно бы возросло.

Вскоре после этого Альманзор объявил войну против христиан и выступил на север с отрядом телохранителей и могущественным войском. Три месяца он грабил Наварру и Арагон, и за это время Орм и его люди добыли столько золота и женщин, что остались вполне довольны своей службой у столь грозного правителя. Каждую последующую весну или осень они находились на поле битвы под стягом Альманзора, пережидая в Кордове жаркое лето и то время года, которое люди с юга называют зимой. Они сделали всё, чтобы привыкнуть к обычаям этой страны, и у них не было поводов жаловаться, ибо Альманзор часто одаривал их богатыми дарами, дабы упрочить их верность, а всё, что они добывали в битве или грабежом, им позволялось оставить себе, кроме одной пятой, которую они должны были уступать ему.

Но иногда им всё же надоедало быть приверженцами Аллаха и слугами пророка. Когда они находили во время походов вино или свинину в домах христиан, им не терпелось отведать добычи, но это было запрещено. Этот запрет показался им особенно странным, и изредка они осмеливались ослушаться, но Альманзор очень сурово наказывал за непослушание. По этой причине они были вынуждены, слишком часто на их взгляд, молиться Аллаху и поклоняться пророку. Ибо каждое утро и каждый вечер всё войско становилось на колени, повернувшись лицом туда, где, как говорили, располагался город пророка, и каждый человек кланялся несколько раз, прижимаясь лбом к земле. Это казалось им унизительной насмешкой над людьми, го они согласились, что ничего не остаётся, кроме того как принять и этот обычай.

Они отличились в битвах и завоевали себе громкие имена в отряде телохранителей. Они считались лучшими воинами в отряде, и, когда дело доходило до дележа добычи, никто не оспаривал их право выбирать первыми. Их было восемь, и все они были знаменитыми людьми: Орм и Токи, Халли и Огмунд, Туми, который грёб с Токи, Гунни, который грёб с Кроком, Ранн, который был одноглазым, и Ульв, который был самым старшим среди них. Однажды, задолго до этого, на празднике йоля он умудрился разорвать себе угол рта, и с тех пор все называли его Волчий Оскал, ибо его рот был кривее и гораздо шире, чем у обычных людей. Удача была к ним настолько благосклонна, что лишь один человек из них лишился жизни за те четыре года, которые они провели на службе у Альманзора.

Они совершали набеги повсюду, в бороде Альманзора уже появилась седина, но он всё с большей неистовостью продолжал изводить христиан, проводя всё меньше и меньше времени дома, в своём спокойном дворце в Кордове. Они были с ним, когда он двинулся далеко на север до Памплоны, в королевство Наварры, где они дважды тщетно пытались взять приступом город. На третий раз они захватили его и предали огню и мечу. Здесь Туми, который делил весло с Токи на галерах, был убит камнем из катапульты. Они поплыли на собственном корабле Альманзора на Майорку, где правитель острова выказал строптивость, за что около отсечённых голов его самого и его тридцати родичей была выставлена стража. Они выстояли в пыльный и знойный день в жестокой схватке, когда их теснили люди кастильского князя, но всё же враг был окружён и истреблён. Там, на следующий вечер после битвы, был выстроен холм из христианских трупов, с вершины которого один из священников Альманзора призвал слуг пророка к молитве. Затем они двинулись в долгий поход на королевство Лэон и настолько опустошили короля Санчо Толстого, что его собственные люди отреклись от него, ибо он был настолько толст, что не мог более сидеть на коне, и, свергнув его с престола, они пришли и выплатили дань Альманзору

Всё это время Орм и его люди не прекращали удивляться могуществу и власти Альманзора и той великой удаче, которая сопутствовала ему во всех походах, но больше всего их удивлял страх Альманзора перед Аллахом и те способы, к которым он прибегал, дабы ублажить своего бога. Все комья грязи, которые налипли на его сапогах и одежде, пока он находился в пути, каждый вечер тщательно соскребались его слугами и ссыпались в шёлковый мешок. Затем по окончании каждого похода мешок, наполненный грязью, отвозился в Кордову. Он предписал, чтобы вся грязь, собранная во время его войн с христианами, была зарыта с ним, когда он умрёт. Ибо пророк сказал: «Благословен тот, кто прошёл пыльными путями, сражаясь с неверными».

Но вопреки всему страх Альманзора перед Аллахом не пошёл на убыль, и в конце концов он решил предпринять самый мощный набег из всех тех, которые он уже совершил. Он замыслил разрушить священный город христиан в Астурии, где похоронен апостол Иаков, который был великим чудотворцем. Осенью, на двенадцатом году правления калифа Хишама, то есть на четвёртом году службы Орма и его людей у Альманзора, он собрал огромное войско, которого никогда не было в Испании, и двинулся на север, перейдя через Пустынную Страну, старую границу, разделявшую Андалузию и христианскую Астурию.

Они достигли христианских поселений на дальней стороне Пустынной Страны, куда ещё не ступала нога андалузцев, и каждый день здесь случались ожесточённые стычки, ибо христиане устраивали засады в горах и ущельях. Однажды вечером, когда войско разбило лагерь и Альманзор отдыхал в своём шатре после вечерней молитвы, внезапно напали христиане. Сперва они чуть было не разбили наголову мусульман, поскольку целый отряд ворвался в лагерь, в суматохе всюду раздавался лязг мечей и крики о помощи. Услышав шум, Альманзор выскочил из своего шатра в шлеме и с мечом в руке, но без доспехов. В тот вечер Орм и два его человека, Халли и Рапп Одноглазый, стояли на страже у входа в шатёр. Когда появился Альманзор, несколько вражеских всадников на полном скаку понеслись к шатру. Увидев Альманзора, они узнали его по зелёному покрывалу на шлеме, так как он был единственным в войске, кто носил этот цвет, и с победными криками метнули в него копья. Было темно, Альманзор был уже не молод и не смог уклониться от них, но Орм, находившийся ближе всех к нему, внезапно бросился на него сзади, сбил с ног и принял два копья на свой щит, а одно попало ему в плечо. Четвёртое копьё поцарапало бок Альманзора до крови, когда он уже лежал на земле. Халли и Рапп поспешили вперёд навстречу врагам и, метнув копья, выбили одного из седла. Тут подоспели на помощь остальные, и многие христиане были убиты, а многие обратились в бегство.

Орм вытащил копьё из плеча и помог Альманзору подняться на ноги, раздумывая, как отнесётся его господин к тому, что он был сбит с ног и валялся лицом в пыли. Но Альманзор был очень доволен своей раной. Он был ранен впервые в жизни, и ему показалось хорошим предзнаменованием, что Аллах позволил ему пролить кровь за него, защитив от тяжёлых увечий. Он приказал, чтобы перед ним предстали предводители трёх конных отрядов, и упрекнул их при всём войске в том, что они недостаточно хорошо охраняли лагерь. Они пали ниц перед ним и признали свою нерадивость, после чего Альманзор, как он поступал обыкновенно, когда находился в хорошем расположении духа, выслушал их мольбы и позволил им заплести бороды перед казнью.

Халли и Раппу он дал по пригоршне золота. Когда все воины выстроились перед ним, Альманзор приказал Орму выступить вперёд. Он пристально посмотрел на него и произнёс:

— Рыжебородый, ты поднял руку на своего господина, чего не вправе делать ни один воин. Что ты ответишь на это?

— Воздух так и кишел копьями, — ответил Орм, — и ничего другого не оставалось делать. Я думаю, что твоя слава, господин, настолько велика, что то, что случилось, не нанесло ей ущерба. Кроме того, ты упал лицом к врагам, стало быть, никто не может сказать, что ты отвернулся от них в испуге.

Альманзор молча перебирал бороду. Затем он кивнул и промолвил:

— Это достойный ответ. Ты спас мне жизнь, и я перед тобою в долгу.

Он приказал принести ему сундук, достал оттуда тяжёлое золотое ожерелье и сказал:

— Я вижу, что тебе нанесли копьём мучительную рану в плечо. Это исцелит тебя от боли.

С этими словами он надел ожерелье Орму на шею, и тем самым ему была оказана высочайшая почесть. После случившегося Альманзор ещё больше стал ценить Орма и его людей. Токи пощупал ожерелье и порадовался за Орма, что тот получил такой богатый дар.

— Клянусь, — сказал он, — этот Альманзор — лучший из правителей, которым человек может служить. Но всё-таки я думаю, что тебе и нам всем повезло, что ты не уложил его на спину. На следующий день войско выступило в поход, и наконец они подошли к священному городу христиан, где был похоронен апостол Иаков. На месте его могилы был выстроен большой храм. Здесь произошла тяжёлая битва, ибо христиане, веря, что апостол придёт им на помощь, сражались до последней капли крови. Но в конце концов Альманзор разгромил их, и город был сожжён дотла. Здесь христиане хранили наиболее ценные свои сокровища, ибо городу никогда ещё не угрожал враг. Поэтому была захвачена огромная добыча вкупе со множеством пленных. Но более всего Альманзору хотелось стереть с лица земли храм, который стоял на могиле апостола, но он был сложен из камня, и его нельзя было предать огню. Поэтому он приказал пленным и своему войску разрушить храм до основания. В башне храма находилось двенадцать колоколов, каждый из которых носил имя одного из апостолов. Они высоко почитались христианами, особенно самый большой колокол, который звался Иаков.

Альманзор приказал взять эти колокола с собой в Кордову, дабы поместить их в главной мечети таким образом, чтобы в их зев можно было залить благовонного масла и возжечь вечный огонь во славу Аллаха и пророка. Они были невероятно тяжелы, и были построены огромные носилки, каждые из которых должны были попеременно нести шестьдесят пленников. Но Иаков-колокол был настолько тяжёл, что для него не удалось построить носилок, и его нельзя было перевезти через горы на повозке, запряжённой волами. Но Альманзор очень неохотно оставил бы его, ибо считал, что это самая лучшая добыча, которую ему когда-либо удавалось захватить.

Поэтому он приказал соорудить помост на катках и поставить на него колокол, дабы дотащить его до ближайшей реки. Когда всё было готово, к кольцу колокола прикрепили длинные стальные шесты, и несколько человек попыталось втащить его на помост. То ли людям с юга недоставало силы, то ли они были ленивы в работе, но когда они взялись за длинные и крепкие шесты, те переломились, и колокол остался на земле. Орм и его люди, которые наблюдали за работой, засмеялись, а Токи добавил:

— Шестеро взрослых мужчин могут поднять этот колокол как пёрышко.

А Орм добавил:

— Да и четверо справятся с ним.

Затем он, Токи, Огмунд и Рапп Одноглазый подошли к колоколу, продели короткий шест в кольцо и втащили колокол на помост.

Альманзор, проезжая мимо на коне, остановился взглянуть на происходящее. Он подозвал Орма и сказал:

— Аллах наделил тебя и твоих людей большой силой, хвала Его имени! Кажется, ты тот человек, который сможет присмотреть, чтобы колокол в целости и сохранности был доставлен на корабль, и охранять его по пути в Кордову, ибо я знаю, кроме тебя, этого никто не сделает.

Орм поклонился и ответил, что дело ему не кажется трудным.

Затем Альманзор выбрал двух сильных мужчин среди пленников и приказал им тащить колокол вниз по берегу реки до того места, куда сможет подойти корабль. Далее они должны будут сесть за вёсла на корабле, который будет дожидаться их. Два человека из отряда Альманзора будут сопровождать их, помимо викингов, дабы помогать последним в пути.

К помосту были привязаны канаты, и Орм и его люди вместе с рабами и колоколом двинулись в путь. Некоторые пленники тащили помост за канаты, другие же заблаговременно подкладывали под него катки. Это был утомительный переход, поскольку тропа, по которой им приходилось идти, чаще всего спускалась вниз, и колокол, сдвинувшись с места, мог упасть с помоста. Так, в самом начале пути несколько рабов, перемещавшие катки, были раздавлены. Но Орм прикрепил канаты к заднему краю помоста так, чтобы они могли следить за колоколом, когда тропинка становилась слишком крутой. После этого работа закипела быстрей, и наконец они добрались до того места, где их ждал на якоре корабль.

Это был торговый корабль, небольшой, но построенный на славу, с просторной палубой, десятью парами вёсел, мачтой и парусом. Орм и его люди быстро подняли колокол на борт при помощи канатов и подпорок, рассадили рабов по вёслам и пустились вниз по реке. Река вела на запад, туда, где когда-то на вёслах прошли корабли Крока, направляясь к крепости маркграфа. Норманны были счастливы оказаться вновь на корабле.

Викинги взялись присматривать за гребцами, которые казались им неуклюжими и ленивыми. Люди Орма согласились между собой, что никогда не видели такой нерасторопной гребли, и если так будет продолжаться, то они вряд ли когда-нибудь достигнут Кордовы. Они были удручены, когда не нашли кандалов на корабле, так как это значило, что кому-то придётся не смыкать глаз ночью. Несмотря на это, нескольким пленным всё же удалось бежать.

Дойдя до устья реки, они обнаружили там множество больших военных кораблей Альманзора, которые не могли из-за своей величины подняться по реке, хотя многие отряды покидали их и по суше добирались до главного войска. Орм и его люди обрадовались, увидев корабли, и немедленно послали двух воинов из отряда Альманзора, дабы те позаимствовали побольше кандалов, и вскоре рабы были прикованы к своим скамьям. Орм тоже занял кое-что про запас, так как путь до Кордовы обещал быть долгим. Сделав это, они укрылись в заливе и стали на якорь, ожидая благоприятной погоды.

Вечером Орм, Токи и Гунни вышли на берег, в то время как остальные сторожили корабль. Они спустились вниз по берегу, направляясь к маленьким складам, где торговцы заключали сделки, выгодно продавали награбленную добычу и предлагали всё необходимое для плавания. Они уже почти прошли один из складов, когда шестеро человек вошли в него, и Гунни внезапно остановился на полпути.

— Кажется, и нам следует заключить сделку с этими людьми, — сказал он. — Вы видели первых двух человек?

Ни Орм, ни Токи не заметили их лиц.

Гунни сказал:

— Это люди, которые убили Крока.

Орм побледнел, и дрожь пробежала по всему его телу.

— Если это так, — промолвил он, — то они своё уже отжили.

Они обнажили мечи. Орм и Токи по-прежнему носили то оружие, которое дала им Субайда, и Токи всё ещё не подыскал подходящего имени для своего меча, равного Голубому Языку

— Мы задолжали Кроку прежде, чем Альманзору, — сказал Орм. — Каждый из нас жаждет мести, но мне принадлежит право отомстить первым, ибо я его преемник. Вы двое ступайте за склад и следите, чтобы они не ускользнули.

В этом складе двери были расположены в каждой стене. Орм вошёл в ближайшую из них и увидел шестерых людей, беседующих с торговцем. Торговец при виде Орма с обнажённым мечом спрятался за какими-то тюками, но шестеро мужчин с корабля с воплем обнажили оружие. В помещении было темно и тесно, но Орм сразу же заметил одного из тех, кто убил Крока.

— Ты уже молился сегодня вечером? — крикнул он и внезапно ударил его мечом так, что его голова отскочила и покатилась по полу.

Двое других немедленно набросились на Орма, и ему пришлось защищаться. В то же время трое оставшихся побежали к задней двери, но Токи и Гунни опередили их. Токи разрубил одного на месте, выкрикнув имя Крока, и нанёс страшный удар другому, но ему негде было развернуться, так как склад был мал и битком набит товаром. Один из защищавшихся вскочил на скамью и попытался нанести удар Орму, но задел мечом за стропило, и Орм успел швырнуть ему в лицо свой щит. Шип щита вонзился ему прямо в глаз, и человек упал замертво. После этого схватка длилась недолго. Второй убийца Крока был зарублен Гунни, стало быть, Орм убил двух, а Токи трёх. Торговец, который во время битвы затаился в своём углу, был отпущен целым и невредимым.

Когда они вышли из сарая с окровавленными мечами, несколько человек приближались к тому месту, услышав крики и звон оружия, но, завидев викингов, они повернули и побежали обратно. Токи высоко держал свой меч, и густая кровь стекала по лезвию на рукоятку и крупными каплями падала на землю.

— Теперь я знаю, как назвать мой меч, — сказал он — О брат Голубого Языка, отныне ты будешь знаменит, как Красная Скула!

Орм пристально смотрел на убегающих людей с корабля.

— Мы тоже должны поспешить, — сказал он, — ибо теперь мы вне закона в этой стране. Но это ничтожная цена за возмездие.

Они быстро добрались до корабля и рассказали остальным всё, что произошло. Затем, несмотря на то, что стемнело, они снялись с якоря и вышли в море. Их радовала мысль, что Крок отмщён, но в то же время они понимали, что нельзя терять времени и нужно немедленно выбираться из этой страны. Они, как могли, подгоняли гребцов, а Орм собственноручно взялся за кормило, тогда как те двое из отряда Альманзора не подозревали того, что случилось, и задавали вопросы, не получая на них ответа. Наконец корабль вышел из залива в открытое море, поднялся ветер с юга, и они уже могли идти под парусом. Они направились на север, держась подальше от земли. Вскоре наступил рассвет, и пока не было никаких признаков погони.

Они заметили несколько островов по левому борту, и Орм приказал подойти к одному из них. Здесь они высадили на берег двух воинов из отряда Альманзора и просили передать приветствия от них калифу Кордовы.

— Мы были бы грубиянами, если бы бросили службу у такого правителя, не попрощавшись с ним, — сказал Орм. — Скажите ему от нашего имени, что нам выпал жребий убить этих шестерых в отместку за Крока, ибо он был нашим предводителем, хотя шесть жизней — это малая плата за его смерть. Мы присваиваем этот корабль и рабов, ибо уверены, что не нанесём ему этим убытков. Мы также берём колокол, поскольку он делает корабль устойчивым, а у нас впереди ещё опасный морской путь. Мы все считаем, что он был хорошим господином, и если бы нам не пришлось убить этих шестерых людей, мы бы с радостью остались подольше у него на службе. Но выходит так, что нам ничего не остаётся, кроме как покинуть эту страну.

Воины пообещали слово в слово передать их послание. Затем Орм добавил:

— И было бы хорошо, если бы вы, вернувшись в Кордову, передали наши приветствия богатому иудею, поэту и серебряных дел мастеру по имени Соломон. И поблагодарите его за великодушное гостеприимство и услугу, которую он оказал нам, ибо вряд ли мы когда-нибудь увидимся вновь.

— И скажите госпоже Субайде, — сказал Токи, — что два человека с севера, которых она знает, шлют ей приветствия и благодарность. Скажите ей также, что мечи, которые она дала, сослужили нам хорошую службу и их лезвия ещё не зазубрились, несмотря на ту работу, которую нам пришлось ими проделать. Но скажу для вашей же пользы: не передавайте это послание при Альманзоре.

Затем они оставили их на острове, дав им еды на время, пока какой-нибудь корабль не подберёт их.

Когда рабы на вёслах увидели, что корабль вышел в открытое море, они принялись громко кричать и жаловаться, и было ясно, что они предпочли бы тоже остаться на острове. Людям Орма пришлось применить пруты и обрезки канатов, дабы утихомирить их и заставить грести, ибо ветер упал, и викинги беспокоились, что у них остаётся мало времени, чтобы выйти из этих опасных вод.

— Хорошо, что мы хоть приковали их, — сказал Гунни, — иначе нам пришлось бы применить мечи и побросать их за борт. Жаль, что мы не припасли настоящего бича, поскольку пруты и обрезки канатов не подходят для таких мулов, как они.

— Как ни странно, ты прав, — откликнулся Токи. — Когда мы сидели за вёслами на галерах, мне и не приходило в голову, что нам будет недоставать бича надсмотрщика.

— Да, как говорится, ничей хребет не болит так, как твой собственный, — ответил Гунни. — Но, боюсь, нам придётся исполосовать эти хребты, если мы хотим выбраться отсюда.

Токи согласился, и они опять принялись прохаживаться вдоль скамей и хлестать рабов, заставляя их грести быстрее. Но они по-прежнему двигались медленно, и, заметив это, Орм произнёс:

— Прутами и обрезками канатов не научишь людей грести, если они не привыкли к вёслам. Посмотрим, может быть, нам удастся уговорить колокол, чтобы он помог нам.

С этими словами он взял топор и изо всех сил ударил тупой стороной по колоколу, в то время как гребцы опускали вёсла. Колокол загудел, и рабы в ответ налегли на вёсла. Благодаря этому вскоре они стали двигаться быстрее, и Орм приказал своим людям сменять друг друга у колокола. Они обнаружили, что если ударять по нему деревянной дубинкой, обшитой кожей, то колокол звенит гораздо тоньше, и это открытие их очень позабавило.

Но вскоре поднялся ветер, и надобность в гребцах отпала. Ветер всё время усиливался, становясь всё более и более порывистым, пока не превратился в бурю, и дело приняло угрожающий оборот. Ульв Волчий Оскал заметил, что больше и нечего было ожидать, если люди выходят в море, забывая о дарах воде. Но другие не согласились с ним, вспомнив, что их предыдущее жертвоприношение принесло им мало пользы, ведь вскоре после этого они попали на галеры Альманзора. Гунни предложил принести жертву Аллаху, и некоторые поддержали его. Но Токи сказал, что, по его мнению, Аллах мало разбирается в том, что происходит на море. Тогда высказался Орм:

— Я не верю, что человек может быть более могуществен, чем тот или иной бог. И я думаю, что было бы глупо пренебрегать одним богом ради другого. Но одно мы знаем точно, есть один бог, который пока оберегает нас. Я говорю об Иакове; ведь благодаря его колоколу мы ещё не перевернулись, кроме того, он помогает нам и на вёслах. Итак, давайте помнить про него.

Все согласились, что это было хорошо сказано, принесли жертву Эгиру, Аллаху и Иакову, после чего опять воспряли духом.

К этому времени они ещё не понимали, где они находятся, зная только, что уже далеко удалились от Астурии. Они знали также, что если будут держать курс на север, куда их и гнал шторм и всё дальше будут уклоняться от запада, то окажутся где-нибудь в Ирландии или Англии, а может, даже и в Бретани. Поэтому они собрались с силами и решили грести против ветра. Пару раз им удалось различить знакомые звёзды, и они уверились, что найдут дорогу.

Их главной заботой были рабы, которые, хотя и не были заняты на вёслах, были перепуганы, промокли и продрогли, а кроме того, многие страдали от морской болезни. У всех были зелёные лица, стучали зубы, и некоторые из них умерли. На корабле почти не было тёплой одежды, а с каждым днём холодало, поскольку осень была уже близко. Орм и его люди жалели рабов и помогали им по мере сил: тем, которые ещё могли есть, они давали лучшую еду, поскольку знали, что эти рабы будут ценной добычей, если они довезут их до дома.

Наконец шторм стих, и целый день они наслаждались прекрасной погодой и хорошим ветром, взяв курс на северо-запад. Рабы тоже воспряли духом и оживились на солнце. Но к вечеру ветер совсем прекратился, опустился туман, который начал сгущаться. Было очень сыро, и все тряслись от холода, особенно рабы. Ветра не было, и корабль лежал на волнах, тяжело покачиваясь.

— Мы попали в опасное положение, — сказал Орм. — Если мы будем стоять здесь и ждать ветра, рабы умрут от холода. Если же мы заставим их грести, они наверняка умрут от усталости, поскольку слишком сильно истощены. Хотя им придётся недолго грести, прежде чем мы увидим солнце или звёзды.

— Я думаю, мы должны заставить их грести, так они хоть немного согреются, — сказал Рапп. — Мы примерно знаем, куда нам плыть, поскольку буря шла с юга.

Они сочли предложение Раппа хорошим, и рабам было приказано взяться за вёсла, что они сделали с большой неохотой, ибо действительно у них не осталось сил. Люди Орма опять принялись поочерёдно бить в колокол, и казалось, что он звучит сладкозвучней, чем прежде. Они гребли всю ночь, иногда позволяя рабам отдохнуть и поспать, продвигаясь сквозь густой, плотно их обступивший туман.

Когда наступило утро, Огмунд стоял у кормила, а Рапп бил в колокол, все же остальные спали. Вдруг оба они замерли, прислушались, взглянули друг на друга и прислушались опять. Слабый звон донёсся до них издалека. В изумлении они разбудили остальных и принялись слушать вместе. Протяжный звон повторился несколько раз, но уже немного ближе.

— Кажется, мы не одни, кто идёт на вёслах под удары колокола, — сказал Токи.

— Давайте двинемся потихоньку дальше, — предложил Ульв Волчий Оскал. — Ибо это может быть Ран[8] со своими дочерьми, которые соблазняют мореходов нежным пением и ворожбой.

— Больше похоже на карликов за наковальней, — сказал Халли, — не очень хотелось бы заводить с ними знакомство. Может быть, мы рядом с островом, которым владеют тролли?

Слабый звон всё ещё доносился издалека. Все невольно похолодели и ждали, что скажет Орм. Рабы тоже прислушались и начали горячо перешёптываться между собой, но их наречие было неведомо Орму и его людям.

— Что это такое, никто не может сказать, — промолвил Орм. — Но лучше не бояться такой мелочи и продолжать грести, как мы гребли до сих пор. Что же касается меня, то я никогда не слышал о ворожбе при утреннем свете.

Все согласились с этим и продолжали грести. Между тем удары колокола раздавались всё ближе и ближе. Лёгкое дуновение ветра тронуло их волосы, туман начал редеть, и внезапно все закричали, увидев землю. Это был скалистый берег какого-то острова или мыса. Они не сомневались, что звон доносился отсюда, хотя к этому времени он прекратился. Они видели зелёную траву, нескольких пасущихся коз и две или три хижины, около которых стояли люди и глядели в море.

— Они не похожи на троллей, — сказал Орм, — да и на дочерей Ран тоже. Давайте выйдем на берег и узнаем, куда нас занесло.

Они так и сделали. Люди на берегу не выказали никакого страха перед вооружёнными людьми, лишь почтительно подошли к ним и приветствовали их. Их было всего шестеро, и все были стариками с белыми бородами и в длинных коричневых плащах. Никто не понимал, что они говорят.

— В какую страну мы попали? — спросил Орм. — И кто вы такие?

Один из стариков понял его и, повернувшись, крикнул:

— Lochlannach, lochlannach![9]

Затем он ответил Орму на его языке:

— Вы в Ирландии, а мы слуги святого Финньяна.

Когда Орм и его люди услышали это, они преисполнились радости, ибо вскоре они должны оказаться дома. Теперь они видели, что причалили к маленькому острову, за которым виднелось побережье Ирландии. На этом острове жили лишь старики и их козы.

Старики тихо совещались между собой, удивляясь чему-то. Затем тот, кто понимал северный язык, сказал Орму:

— Ты говоришь на наречии норманнов, а я понимаю его, ибо в те дни, когда я был молод, я много жил с норманнами, прежде чем я приехал в эту страну. Но я никогда не видел, чтобы люди с озёр были одеты так, как ты и твои люди. Откуда ты? Ты белый человек с озера или чёрный?[10] И почему ты приплыл на звук колокола? Сегодня день святого Брандана, и мы звоним в колокола, дабы почтить его память. Мы услышали удары твоего колокола с моря и решили, что это сам святой Брандан отвечает нам, ибо он был великим мореходом. Но во имя Господа нашего, Иисуса Христа, скажите, крещёный ли вы люд, коль вы плаваете по морю со святым колоколом?

— Старик умеет болтать, — сказал Токи. — Тебе есть о чём поговорить с ним, Орм.

— Мы чёрные люди с озёр, из страны короля Харальда, хотя мы и не ведаем, жив ли король Харальд, или нет, так как давно не были дома. Наши плащи и наряды — испанские, поскольку мы прибыли из Андалузии, где находились на службе у могущественного правителя по имени Альманзор. Наш колокол называют Иаков, он из храма в Астурии, где похоронен апостол Иаков, и это самый большой колокол в тех краях, но как и почему он сопровождал нас в походе, слишком долго рассказывать. Мы слышали об этом Христе, которого ты упомянул, но оттуда, откуда мы родом, его совсем не почитают, и мы не крещены. Но раз вы христиане, наверное, вы будете рады узнать, что на нашем корабле тоже есть христиане. Они наши рабы и происходят из тех же мест, что и колокол. Им пришлось довольно туго во время нашего путешествия, и будет хорошо, если они выйдут сейчас на берег и передохнут, прежде чем мы опять отправимся в плавание. Вы не должны нас бояться, ибо вы кажетесь добрыми людьми, и мы не причиним вам зла. Мы возьмём у вас несколько коз, но ничего более, поскольку не останемся здесь надолго.

Когда старикам объяснили всё, что он сказал, они принялись перешёптываться между собой, покачивая головами, и наконец всё тот же человек ответил, что они часто принимают мореплавателей у себя на острове и никто ещё не причинил им зла.

— Ибо мы сами не делаем зла людям, — сказал он, — и у нас нет никакого имущества, кроме этих коз, наших лодок и хижин. Это остров святого Финньяна, которого Господь наделил большой властью, и он оберегает нас. В этом году он послал нам много коз, так что вы не будете испытывать недостатка в еде. Добро пожаловать, и не гнушайтесь тем малым, что мы можем предложить вам. А мы, старики, годами живём здесь одни и поэтому с радостью выслушаем историю о вашем походе.

Итак, рабы высадились на сушу и корабль вытащили на берег. Орм и его люди остались на острове Финньяна и жили в мире и согласии с монахами. Те ловили рыбу и откармливали рабов, так что вскоре они выглядели уже не такими измождёнными. Орм и другие рассказали монахам всё, что приключилось с ними, и хотя старики с трудом понимали чужой язык, они с жадностью слушали вести из далёких стран. Но больше всего их восхищал колокол, равного которому не было во всей Ирландии. Они провозгласили, что свершилось великое чудо: святой Иаков и святой Финньян издали беседовали друг с другом посредством колоколов. И часто во время службы они ударяли в колокол святого Иакова и ликовали, когда долгий звон эхом разносился над морем.

Глава восьмая

О пребывании Орма у монахов святого Финньяна и о том, как великое чудо свершилось в Еллинге

Пока они отдыхали у монахов на острове святого Финньяна, Орм и его люди обдумывали, как им лучше поступить, когда поправятся рабы и они смогут продолжить путешествие. Всем хотелось поскорее попасть домой, и Орму не меньше других, да и в это время года им не угрожала опасность столкнуться с морскими разбойниками, поскольку уже мало кто выходил в море. Но зимнее плавание обещало быть тяжёлым и могло окончиться тем, что все рабы умрут у них на руках. Поэтому разумнее всего было пускаться в путь как можно скорее, тогда они смогли бы доплыть либо до Лимерика, где отец Орма был известным человеком, либо до Корка, где правил самый богатый торговец рабами, Олаф Драгоценные Каменья. Они спросили монахов, как, по их мнению, им разумнее всего поступить.

Когда монахи поняли, чего от них добиваются, они начали горячо переговариваться между собой, и было видно, что этот вопрос их сильно развеселил. Затем один из них сказал:

— Сразу видно, что вы вернулись из далёких краёв и не ведаете, как обстоят дела в Ирландии. Вам будет нелегко добраться до Лимерика или до Корка, ибо Бриан Бору правит теперь в Ирландии, и хотя вы родом из далёких стран, вы наверняка слышали о нём.

Орм сказал, что часто слышал от отца о короле Бриане, который вёл войну с викингами в Лимерике.

— Больше он не ведёт войну с ними, — продолжил монах. — Сперва он был вождём в Дэлкасе, тогда викинги в Лимерике начали против него войну. Затем он стал королём Томонда, и тогда уже он начал войну против них. Со временем он стал королём всего Мюнстера, затем он взял приступом Лимерик, убил множество викингов, а те, что уцелели, бежали к себе на родину. Отныне он величайший герой Ирландии, король Мюнстера и лорд Лейнстерский, и те чужеземцы, что остались у нас на побережье, выплачивают ему дань. Сейчас он ведёт войну с королём Малахи, который правит всеми нашими королевствами в Ирландии, с тем чтобы отнять у него власть и забрать себе его жену. Олаф Драгоценные Каменья платит ему дань и должен снабжать его воинами в походах против короля Малахи. Даже Сигтрюг Шелковистобородый из Дублина, самый могущественный из всех чужеземных вождей в Ирландии, дважды выплачивал ему дань.

— Важные известия, — промолвил Орм. — Король Бриан оказался могущественным вождём, но мы видели правителей и посильнее его. Но, даже если всё, что ты говоришь, правда, я не вижу, что нам мешает продать ему наших рабов.

— Король Бриан не скупает рабов, — ответил монах, — ибо он берёт всё, что ему нужно, у своих соседей и у людей с озёр. Кроме того, известно, что больше всего на свете он любит три вещи, и три вещи на свете он ненавидит. Больше всего он любит следующее: верховную власть, которая у него уже есть, множество золота, которого у него тоже есть, и самую прекрасную женщину, которая известна всему миру, Гормлайт, сестру Мэльмора, короля Лейнстера. Её он ещё должен заполучить. Она была женой короля Дублина, Олафа Кварана, который оставил её, ибо она была чересчур остра на язык. Сейчас она замужем за королём Малахи, который только и делает, что развлекается с ней, и едва ли окажется способным выиграть сражение. Когда Бриан победит Малахи, ему достанется в жёны Гормлайт, ибо он никогда не отказывается от того, что задумал. А больше всего он ненавидит язычников, людей с озёр и поэтов, которые восхваляют других правителей. В ненависти и в алчности он неистов, и ничто не может его успокоить. Итак, поскольку вы люди с озёр и язычники в придачу, мы бы не советовали вам приближаться к нему слишком близко, ибо нам бы не хотелось, чтобы вас убили.

Викинги внимательно выслушали монаха и согласились между собой, что вести торговлю с королём Брианом им невыгодно. Орм сказал:

— Кажется, Иаков-колокол был нам хорошим проводником, указав нам ваш остров, а не владения короля Бриана.

— Колокол святого Финньяна тоже вам помог, — сказал монах. — Ну, а теперь, когда вы увидели, что творят святые даже для язычников, не было бы самым разумным для вас начать верить в Бога и стать христианами?

Орм ответил, что особенно не размышлял по этому поводу, но не думает, что существует необходимость в подобном решении.

— Может быть, это более необходимо, чем ты думаешь, — сказал монах, — ибо осталось всего двенадцать лет до конца света, когда Христос появится на небе и будет судить всех смертных. Прежде чем это случится, все язычники будут крещены, и с твоей стороны неразумно быть одним из последних. Уже сейчас больше неверующих приходят к Богу, чем раньше, и вскоре лишь немногие из них останутся жить в своей слепоте. Но наверняка пришествие Христа уже близко, ибо самый злостный из язычников, король Дании Харальд, недавно был крещён. Теперь пришло время и тебе поступить так же, как и он, отказаться от своих лжебогов и принять истинную веру.

Орм и его люди с удивлением глядели на монаха, а двое или трое из них вдруг разразились хохотом, хлопая себя по коленкам.

— Скоро он нам расскажет, — сказал Токи, — как король стал монахом, подобно ему, и сбрил себе волосы.

— Мы путешествовали повсюду, — промолвил Орм, — в то время как ты находился с братьями на пустынном острове. Тем не менее ты сообщаешь нам более важные известия, чем мы тебе. Но то, во что ты хочешь заставить нас поверить, будто бы король Харальд сделался христианином, уже не мелочь. Я думаю, что кто-то из мореходов, желая посмеяться над тобой, рассказал тебе всё это, зная, насколько ты прост и доверчив.

Но монах утверждал, что говорит правду, ибо это известие они услышали из уст их собственного епископа, когда он навещал их два года назад. И семь последующих воскресных дней они молились за тех христиан, чьи дома были разграблены викингами, воссылали хвалу Господу и благодарили Его за великую победу над язычниками, которую он одержал.

Эти слова убедили людей в том, что монах говорил правду, хотя им по-прежнему трудно было в это поверить.

— Он же происходит от самого Одина, — говорили они, глядя друг на друга в удивлении, — как же он мог связаться с другим богом?

— Всю жизнь ему сопутствовала великая удача, — говорили они, — которая была дарована ему Эйсиром. Его корабли уходили в походы на христиан и возвращались, доверху нагруженные их добром. Зачем ему понадобился бог христиан?

Они сидели ошеломлённые и лишь покачивали головами.

— Он уже стар, — промолвил Ульв Волчий Оскал, — и, может быть, впал в детство, подобно королю Уппсалы Ани. Ибо правители пьют больше пива и обладают большим числом женщин, чем простые люди, а это с годами настолько утомляет человека, что его разум меркнет и он уже не ведает, что творит. Но короли поступают так, как им заблагорассудится, даже когда мудрость оставляет их. Вот почему короля Харальда заманили в христианскую веру.

Все согласно кивнули и принялись вспоминать истории о людях, которые к старости становились странными и причиняли своим семьям множество неудобств причудливыми выходками. Все согласились между собой, что плохо придётся человеку, который доживёт до того времени, когда у него выпадут зубы и померкнет разум. Монахи возразили, что его ожидают вещи и похуже, когда, через двенадцать лет, наступит День Страшного Суда. Но люди ответили, что позаботятся об этом, когда придёт время, а пока не собираются обращаться к Христу, опасаясь лишь Его суда.

Орму и без того было о чём подумать, ибо ему следовало решить, куда им разумнее всего направиться, раз им не стоит ехать на торги внутри страны. Наконец он сказал своим людям:

— Хорошо быть предводителем, когда есть добыча, которую надо делить, и пиво, которое тебе наливают первому, но это не так приятно, когда приходится решать за других; пока же я ещё не придумал чего-либо стоящего. Ясно одно, что мы должны отплывать сейчас, ибо рабы уже готовы, и чем дольше мы задержимся здесь, тем труднее будет наше путешествие. Мне кажется, что нам следует поступить так: мы отправляемся к королю Харальду, поскольку при его дворе много богатых людей, которые дадут нам хорошие деньги за рабов, а если и вправду окажется, что он стал христианином, то у нас есть для него хороший подарок, который поможет нам заручиться его покровительством. Что касается меня, то я лучше сделаюсь его дружинником, чем буду младшим сыном в доме моего отца, если, конечно, старик и мой брат Одд ещё живы, в чём я не уверен. А тем из вас, кто стремится поскорее попасть домой, будет легче добраться оттуда до Блекинге, когда мы по окончанию путешествия поровну поделим деньги. Но главное, чтобы наши рабы не умерли, когда мы войдём в холодные северные воды.

Затем он обратился к монахам и сказал, что желал бы заключить с ними сделку. Они отдают ему все козьи шкуры, которые у них есть, вкупе с ненужной им одеждой, а он оставляет им двух своих самых хилых рабов, ибо они всё равно погибнут в пути, а оставшись на берегу, окрепнут и смогут пригодиться монахам. В придачу к этому он охотно даст им несколько серебряных монет из Андалузии. Монахи расхохотались и сказали, что это самая лучшая сделка, которую когда-либо удавалось заключить между ирландцами и людьми с озёр, но больше всего им хотелось бы заполучить Иаков-колокол. Орм ответил, что так дело не пойдёт, и в конце концов сделка была заключена, и рабы были обеспечены зимней одеждой.

Приготовляясь к путешествию, они прокоптили рыбу и козье мясо, прихватив с собой к тому же множество репы, которую выращивали монахи. Монахи дружелюбно помогали им во всём, не сетуя на то, что их гости значительно уменьшили число коз в их стаде. Гораздо больше их огорчало то, что священный колокол останется в руках язычников и что Орм и его люди не обратились в христианство. Когда пришла пора прощаться, они сделали последнюю попытку поведать правду о Христе, святом Финньяне, Дне Страшного Суда и обо всём том, что произойдёт с ними, если они не примут истинную веру. Орм ответил, что у него сейчас мало времени заниматься подобными вещами, и добавил, что он был бы плохим предводителем, если бы отправился в путь, не отблагодарив их щедро за гостеприимство, которое они оказали ему и его людям. С этими словами, он запустил руку в свой кошель на поясе, достал оттуда три куска золота и отдал монахам.

Токи расхохотался, увидев это, но затем сказал, что он так же богат, как и Орм, и намеревается свататься в один из лучших домов в Листере и сделаться знатным человеком в том краю. И он тоже дал три куска золота монахам, которые были изумлены подобной щедростью. Остальные не последовали примеру предводителя, но, дабы не уронить своего достоинства, также подарили что-то старикам; все, кроме Ульва Волчий Оскал. Они насмехались над его скупостью, но он лишь криво ухмылялся и скрёб бороду на щеке.

— Я не предводитель, — сказал он, — и, кроме того, я становлюсь стариком. Ни одна старуха, не говоря уж о девушках, не пойдёт за меня замуж и не принесёт мне хороший дом в приданое. Поэтому я лишь предусмотрителен, а не скуп.

Когда рабы поднялись на борт и были прикованы к своим скамьям, Орм отошёл от острова святого Финньяна и направился на восток, вдоль побережья Ирландии. Дул сильный ветер, и они двигались быстро. Все страдали от осеннего ненастья, несмотря на то, что были закутаны в козьи шкуры, ибо Орм и его люди отвыкли от холода в южных странах, и теперь ветер пронизывал их до костей. Но вопреки всему у них было прекрасное расположение духа, поскольку они были уже недалеко от родины. При этом они всё время были настороже, так как опасались нападения со стороны своих земляков. Ибо монахи рассказывали, что с тех пор как Ирландия усилиями короля Бриана перестала быть приманкой для викингов, их многочисленные корабли видели у побережья Англии. Поэтому, дабы избежать столкновения с ними, Орм приказал держаться подальше от земли, когда они проходили Ла-Манш. Им повезло, и они не встретили ни одного корабля. Итак, они вышли в открытое море и долго плыли, пока не увидели берег Ютландии. Их обдавали холодные брызги морских волн, и они хохотали от радости, видя вновь перед собой датскую землю и указывая друг другу различные береговые знаки, которые они заметили, ещё когда отправлялись с Кроком на юг.

Они обогнули Ско и взяли курс на юг. Земля находилась с подветренной стороны, и рабам пришлось опять грести по мере своих сил под удары колокола святого Иакова. Орм переговорил с людьми в рыбачьих лодках, которые пересекли им дорогу, и выяснил у них, долго ли ещё им плыть до Еллинге, где король Харальд Синезубый и держал свой двор. Затем они почистили оружие и привели в порядок одежду, дабы предстать перед королём в подобающем их достоинству виде.

Рано утром они вошли в Еллинге и пришвартовали корабль к сваям у пристани. Отсюда они могли видеть королевский замок, обнесённый частоколом. На пристани находилось несколько хижин, из них выходили люди и с любопытством смотрели на Орма и его людей, ибо они выглядели как чужеземцы. Затем викинги перетащили колокол на берег, используя тот же помост и катки, что и в Астурии. К этому времени вокруг них собралась толпа изумлённых зевак, которые пришли посмотреть на чудо и узнать, откуда прибыли чужеземцы. Орму и его людям было странно слышать, как вокруг все говорят на их родном языке. Они сняли цепи с рабов и обвязали их канатами, дабы те тащили колокол к королевскому замку.

Внезапно они услышали крики со стороны замка и увидели толстого человека в плаще с капюшоном, сбегающего к ним с холма. Он был без бороды, на груди у него висел серебряный крест, и лицо его выражало ужас. Он добежал, задыхаясь, до хижин и, широко раскинув руки, закричал:

— Пиявки! Пиявки! Есть ли здесь хоть одна милостивая душа, которая даст нам пиявок? Мне немедленно нужны свежие кровяные пиявки.

Они было решили, что он чужеземец, но он хорошо говорил по-датски, хотя и задыхался от бега.

— Пиявки в замке ослабли и не сосут кровь, — продолжал он, тяжело дыша, — а при зубной боли ему помогают только пиявки. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, есть здесь кто-нибудь, у кого есть пиявки?

Ни у кого в хижинах пиявок не оказалось, и толстый священник застонал от отчаяния. К этому времени он спустился на пристань к тому месту, где стоял на якоре корабль Орма, и неожиданно заметил колокол и людей, стоящих вокруг него. Глаза его сверкнули, и он подскочил к ним, чтобы разглядеть его поближе.

— Что это? — вскричал он. — Колокол, святой колокол? Не во сне ли я его вижу? Это колокол или дьявольское искушение? Как он попал сюда, в страну мрака и злого духа? Никогда в жизни мне не довелось видеть такого чудесного колокола, даже в императорском соборе в Вормсе!

— Его называют Иаков, по имени апостола, — промолвил Орм, — и мы привезли его из апостольского храма в Астурии. Мы услышали, что король Харальд стал христианином, и подумали, что подобный дар будет ему приятен.

— Чудо, чудо! — возопил священник, заливаясь слезами и простирая руки к небу. — Ангелы господни взглянули на нас в час нужды, когда ослабли наши пиявки. Но это, это исцеляет лучше пиявок. Скорее, скорее! Промедление опасно, ибо боль его сильна.

Рабы медленно тащили колокол, пока священник непрерывно увещевал людей, дабы они приложили силу и помогли доставить колокол в замок побыстрее. Он непрестанно говорил, как будто его покинул разум, вытирал заплаканные глаза и обращал лицо к небесам, восклицая что-то на таинственном наречии. Орм и его люди предположили, что у короля Харальда болят зубы, но никак не могли уяснить, чем ему может помочь их колокол. Но священник бормотал, что он счастлив, называл их посланниками Бога и сказал наконец, что теперь всё уладится.

— Хвала Всемогущему Господу, у него осталось не так уж много зубов во рту, — говорил он, — но те, что остались, причиняют нам столько же хлопот, сколько и другие козни дьявола в этой варварской стране. Несмотря на его годы, у него часто болят все зубы, кроме двух синих, и в такие дни к нему опасно подходить близко, ибо он богохульствует беспрестанно. Этим летом ему так сильно досаждал коренной зуб, что он едва не причислил к лику великомучеников брата Вилибальда, ибо он поразил его в голову тяжёлым распятием, которое надлежит использовать для облегчения страданий, а не наоборот. Брат Вилибальд уже на ногах, хвала Господу, но много недель он был болен, и у него кружилась голова. Брат Вилибальд и я вручили наши жизни милости Божьей, когда прибыли вместе с епископом Поппо в эту страну мрака, дабы проповедовать Евангелие и исцелять людей, но всё же было бы излишне принять мученичество ради нескольких старых зубов. Нам не позволяется даже выдернуть некоторые из них. Он запретил нам это под страхом смерти, ибо он не желает походить на одного старого короля Швеции, который скончался, посасывая молоко из рожка. Теперь вам известны те трудности и опасности, которые мы претерпеваем, со рвением проповедуя повсюду истинную веру. Брат Вилибальд самый мудрый целитель во всей бременской епархии, я тоже занимаюсь целительством, но, кроме того, я регент, а зовут меня брат Маттиас.

Он перевёл дыхание, отёр пот со лба и прикрикнул на рабов, чтобы они пошевеливались. Затем он продолжил:

— Но главная трудность, с которой мы столкнулись в этой стране, — здесь нет мощей, которые бы помогли нам исцелять людей. Нет даже хотя бы одного зуба святого Лазаря, облегчающего боль, который можно найти в самых отдалённых уголках христианского мира! Ибо миссионерам не позволяется брать с собой мощи, дабы они не были осквернены руками язычников. Мы вынуждены полагаться на наши молитвы, святой крест и земные способы исцеления, но иногда этого оказывается недостаточно. Никто из нас не сможет осуществлять исцеление духовное среди данов, пока у нас не будет мощей, а время этому ещё не пришло. Ибо вопреки тому, что здесь было убито три епископа и бесчисленное множество священнослужителей и тела некоторых из этих мучеников были преданы земле по христианскому обряду, Святая Церковь предписала, чтобы ни одна косточка епископа или великомученика не была вырыта, пока тело не пролежит в земле тридцать шесть лет. Но когда придёт это время, целителям здесь уже будет нечего делать.

Он покачал головой и грустно что-то пробормотал самому себе, но вскоре вновь воспрял духом.

— Но теперь я вижу, — заговорил он опять, — что Господь лишь подготавливал нас ко свершению великого чуда, и отныне мне, и брату Вилибальду будет легче. Правда, я нигде в Священном Писании не встречал упоминаний о том, что святой Иаков мог исцелять от зубной боли, но колокол, привезённый прямо с его могилы, должен обладать такой чудодейственной силой, что перед ним не устоит никакое зло, в том числе и зубная боль. Посему, предводитель, я не сомневаюсь, что вы посланы Богом для меня, брата Вилибальда и всех христиан в этой стране.

— Премудрый господин, — промолвил Орм, — как вы можете исцелить зубную боль колоколом? Мои люди и я побывали в дальних краях и повидали много удивительного, но такие чудеса нам не попадались.

— Насколько нам, сведущим целителям, известно, — ответил брат Маттиас, — есть два средства от зубной боли, и оба эти средства хороши. Что касается меня, и, думаю, брат Вилибальд согласится со мной, то я придерживаюсь мнения, что древнее предписание святого Григория наиболее действенно. Вскоре у вас будет возможность убедиться в этом.

К этому времени они дошли до земляного вала, обнесённого частоколом, и старый привратник открыл для них большие ворота, в то время как стража трубила в рог, оповещая, что прибыли гости. Врат Маттиас шёл впереди и ликующе распевал псалом: «Vexilla regis prodeunt».[11] За ним следовали Орм и Токи, сопровождаемые рабами, которые вместе с несколькими людьми с пристани тащили колокол.

За частоколом находилось множество домов, принадлежавших домочадцам короля. Ибо король Харальд жил гораздо более пышно, чем его отец, выставляя напоказ свои богатства. Он расширил и без того огромный пиршественный зал короля Горма, придав ему ещё больше роскоши и великолепия, и построил длинные дома для своих слуг и гостей. Окончание постройки кухни и пивоварни прославляли скальды, и знающие люди говорили, что они превышают величиной кухню и пивоварню короля в Уппсале. Брат Маттиас повёл их прямо к дому, где почивал король, ибо, состарившись, король Харальд проводил большую часть времени с женщинами или наслаждаясь своими сокровищами.

Это был высокий и длинный дом, но сейчас он был просторнее, чем в прежние дни, ибо епископ Поппо убеждал короля Харальда вести праведную жизнь христианина, и король отказался от услуг большинства своих женщин, оставив при себе лишь нескольких, самых молодых. Прежние его женщины, которые принесли ему детей, жили теперь за стеной замка. Но именно в то утро здесь царила суматоха, и множество людей, мужчины и женщины, в замешательстве бегали по дому. Некоторые из них остановились взглянуть на приближающуюся толпу, недоумевая, что это за люди, но брат Маттиас, прервав псалом, прошёл в королевский дом, а вслед за ним вошли Орм и Токи.

— Брат Вилибальд, брат Вилибальд! — закричал он. — Король, возрадуйся и восхвали Господа за чудо, которое Он сотворил ради тебя! Твоя боль вскоре исчезнет! Я подобен Саулу, сыну Киса, ибо я вышел за пиявками, но вместо них обрёл святыню.

Пока люди Орма с трудом втаскивали колокол в королевские покои, брат Маттиас принялся пересказывать всё, что случилось.

Орм и его люди учтиво приветствовали короля Харальда, глядя на него с любопытством, ибо сколько они себя помнили, его имя было у всех на устах, и им было странно видеть его, после стольких лет, старым и немощным.

Его ложе было у короткой стены, так что он находился лицом к двери. Ложе было очень высоким, на нём были навалены подушки и шкуры, и оно было такой ширины, что на нём могло поместиться три или четыре человека, не касаясь друг друга. Король Харальд сидел на краю его, обложенный подушками, закутавшись в мантию, отороченную мехом выдры, и на голове у него была жёлтая вязаная шапочка. На полу у его ног примостились две молодые женщины, а между ними стоял котёл с горячим углём. Каждая держала его ногу у себя на коленях и растирала от холода.

Самые невежественные люди, увидев его, сразу бы догадались, что перед ними великий правитель, несмотря на его нынешнее положение. В его круглых глазах было ожидание грядущих мучений, когда он обвёл взглядом людей, находящихся в его покоях, но наконец его взор остановился на колоколе. Он почти не обращал внимания на всё происходящее вокруг него, а только часто и прерывисто дышал, ибо боль на время оставила его, и он ожидал, что она вернётся и опять примется изводить его. Он был могучего телосложения, очень грузен, с широкой грудью и большим животом. У него было крупное, красное лицо с лоснящейся, гладкой кожей. Волосы у него были белыми, но густая борода, лежащая заплетёнными косами у него на груди, была жёлто-серой, а от нижней губы шла узкая прядь, которая совершенно пожелтела, и в ней уже не было седых волос. Рот у него был влажен от снадобий, которые он пил, дабы утихомирить боль, и оба его глазных зуба, знаменитые как своей длиной, так и своим цветом, блестели больше обычного, подобно клыкам старого кабана. Глаза у него были выпученные и налитые кровью, но в них, в широкой лобной кости и больших седых бровях таилось грозное величие.

Епископ Поппо не присутствовал при всём этом, поскольку он бодрствовал при короле всю ночь, молясь за него. Кроме того, ему пришлось выслушивать ужасные угрозы и богохульства, которые выкрикивал король, когда боль становилась особенно нестерпимой, и к утру он совсем выбился из сил и удалился немного отдохнуть. Но брат Вилибальд, который вместе с братом Маттиасом всю ночь приготавливал и опробовал различные снадобья, оставался на ногах и был ещё бодр. Это был маленький, сморщенный человек с большим носом, поджатыми губами и красным рубцом на лбу. Он усердно кивал, пока слушал рассказ брата Маттиаса обо всём, что случилось, и схватился руками за голову, когда увидел в дверях колокол.

— Это воистину чудо, — вскричал он пронзительным и ликующим голосом. — Подобно тому, как вороны принесли пищу пророку Илие, когда он был один в пустыне, эти путники прибыли к нам во спасение с помощью, ниспосланной с небес. Исцеление словом и молитвой помогло лишь на несколько минут, ибо, как только нетерпение заставит нашего господина открыть рот, боль вернётся опять. Так было всю ночь. Но теперь мы сможем исцелить его. Сперва, брат Маттиас, вымой-ка хорошенько колокол святой водой, затем переверни его на бок и промой его зев, ибо на поверхности я не вижу пыли, которая нам понадобится. Я затем смешаю эту пыль с остальными снадобьями.

Итак, они перевернули колокол на бок, и брат Маттиас протёр его зев тканью, смоченной в святой воде, которую он затем выжал в чашу. В колоколе было много пыли, и отжатая вода была почти чёрной, к великой радости брата Вилибальда. Затем брат Вилибальд принялся смешивать свои снадобья, всё это время произнося поучительные рассуждения для тех, кто с любопытством наблюдал за тем, что он делает.

— Древнее предписание святого Григория особенно действенно в подобных случаях, — говорил он. — Оно очень просто, и в приготовлении нет ничего, что следовало бы держать в тайне. Сок тёрна, жёлчь кабана, селитра и бычья кровь, щепотка конской редиски и несколько капель можжевёловой воды — всё это смешивается с равным количеством святой воды, которой обмывались мощи. Смесь необходимо держать во рту, пока не пропоют три стиха из псалма. Всё это следует трижды повторить. Это самое действенное средство против зубной боли, которое известно целителям. И оно никогда не обманывает ожиданий, при условии, что мощи были достаточно крепки. Апулианские целители старого императора Отто считали, что лягушачья кровь более действенна, нежели бычья, но мало кто придерживается этого мнения в наши дни. Кроме того, лягушачью кровь нелегко раздобыть зимой.

Он извлёк из своего сундука две железные бутыли, откупорил их, понюхал, покачал головой и послал несколько слуг на кухню за свежей жёлчью и бычьей кровью.

— В случаях, подобных этому, необходимо всё самое лучшее, — сказал он, — а раз уж у нас есть настолько чудодейственные мощи, то надо позаботиться и об остальных снадобьях.

Всё это заняло какое-то время, и казалось, что короля Харальда боль мучает уже меньше. Он взглянул на Орма и Токи, очевидно недоумевая при виде неизвестных в чужеземных доспехах, ибо они всё ещё были в красных плащах и с резными щитами Альманзора, а застёжки на шлемах опускались очень низко, прикрывая щёки и шею. Он сделал им знак, дабы они подошли поближе.

— Что вы за люди? — спросил он.

— Мы ваши люди, король Харальд, — ответил Орм. — Но прибыли мы сюда из Андалузии, где были на службе у Альманзора, великого правителя Кордовы, пока кровь не пролилась между нами и ним. Крок из Листера был нашим предводителем, когда мы отправились в поход на трёх кораблях. Многие погибли, и он тоже был убит. Я — Орм, сын Тости, вождя из Холмов в Сконе, и мы прибыли к вам с этим колоколом. Когда до нас дошла весть, что вы стали христианином, государь, мы решили, что это хороший дар для вас. Я не знаю, обладает ли он целебной силой, но на море он был нам верным помощником. Это самый большой из всех колоколов на могиле святого Иакова в Астурии, где мы были с нашим господином Альманзором, который особо ценил этот колокол.

Король Харальд молча кивнул, но одна из двух женщин, сидящих у его ног, обернулось, взглянула на Орма и Токи и поспешно произнесла по-арабски:

— Но имя Аллаха, Милостивого и Великодушного! Вы люди Альманзора?

Они оба посмотрели на неё, изумившись тому, что слышат этот язык при дворе короля Харальда. Она была красива на вид, с коричневыми большими глазами, широко расставленными на бледном лице, и чёрными волосами, падающими двумя тяжёлыми косами ей на грудь. Токи никогда хорошо не знал арабского, но прошло уже столько времени с тех пор, как он последний раз говорил с женщиной, что он решился вставить словечко и ответил:

— Ты родом из Андалузии, — сказал он. — Я видел там много женщин, подобных тебе, но не таких красивых.

Она быстро улыбнулась ему, показав белые зубы, но затем печально опустила глаза.

— Незнакомец, говорящий на моём языке, — промолвила она нежным голосом, — ты видишь, какую пользу принесла мне моя красота. Я, в которой течёт благородная кровь, рабыня у невежественных язычников, которые опозорили меня, сняв с меня покрывало, должна растирать гниющие ноги старого Синезубого. В этой стране нет ничего, кроме холода и мрака, звериных шкур и вшей, да еды, которую изрыгнули бы даже псы Севильи. Только в Аллахе я нахожу утешение моей ужасной участи, до которой меня довела моя красота.

— Мне кажется, ты слишком хороша для той работы, которую ты здесь исполняешь, — сказал Токи — Тебе следовало бы найти такого человека, который мог бы предложить тебе что-нибудь получше, чем пальцы своих ног.

Она опять лучезарно улыбнулась ему, хотя слёзы выступили у неё на глазах. Но в это время король Харальд гневно спросил:

— Кто ты такой, чтобы перешёптываться с моими женщинами?

— Я — Токи, сын Серой Чайки из Листера, — отвечал Токи, — и меч да проворный язык — всё, чем я обладаю. Я не намеревался выказывать своё неуважение к вам, государь, обратившись к вашей женщине. Она спросила меня о колоколе, и я ответил ей, а она сказала, что это дар, который принесёт тебе столько же радости, сколько и она приносит вам, да и пригодится не меньше.

Король открыл рот, чтобы ответить, но лицо его почернело, он издал рёв и повалился навзничь на подушки, так что две молодые женщины, сидевшие у его ног на корточках, упали на пол. Мучительная боль вновь вернулась к нему.

В спальных покоях возникло некоторое замешательство, и те, кто стоял ближе всех к королевской постели, отступили на несколько шагов назад на случай опасности. Но брат Вилибальд к этому времени приготовил своё снадобье и отважно направился к королю с улыбкой и ободряющими словами.

— Сейчас, сейчас, ваше величество! — сказал он и перекрестил сперва короля, а затем чашу со снадобьем, которую он держал в руке. Другой рукой он взял маленькую роговую ложку и пропел торжественным голосом:

Жестокая боль

сжигает тебя,

погасим её

целебной водой.

Изведаешь ты,

как боль проходит.

Король пристально посмотрел на него и его чашу, яростно фыркнул, затряс головой, застонал и в гневе заревел:

— Прочь от меня, поп! Прочь от меня со своими заклинаниями и причастием! Хальбьёрн, Арнкель, Грим! Хватайтесь за свои секиры и раздавите эту вошь!

Но эти люди часто слышали подобные приказы короля и остались недвижимы. Брат Вилибальд смело обратился к королю вновь:

— Потерпите, государь, сядьте и выпейте, ибо этот напиток преисполнен святой силы. Лишь три ложки, государь, и вам даже не придётся проглатывать их. Пой, брат Маттиас!

Брат Маттиас, который стоял за братом Вилибальдом с огромным распятием, затянул святой гимн:

Solve vincla revis

profer lumen caecis,

mala nostra pelle,

bona cuncta posce.[12]

Король, казалось, покорился, ибо он смиренно позволил приподнять себя на постели. Брат Вилибальд быстро поднёс ложечку смеси ко рту короля, в то время как все в спальных покоях замерли в ожидании. Король побагровел, приняв снадобье, но продолжал плотно сжимать губы. Затем, когда три стиха были пропеты, он покорно всё выплюнул, после чего брат Вилибальд, не прерывая пения, дал ему следующую ложечку смеси.

Все, кто находился тогда в спальных покоях, соглашались потом, что спустя несколько секунд, после того, как он принял вторую ложку, и прежде, чем стихи гимна были пропеты, король закрыл глаза и оцепенел. Затем он открыл их, сплюнул снадобье, глубоко вздохнул и потребовал пива. Брат Вилибальд прервал пение и с тревогой наклонился над ним.

— Лучше, наше величество? Боль прошла?

— Прошла, — произнёс король и опять сплюнул. — Твоё снадобье было кислым, но, кажется, оно оказалось действенным,

Брат Вилибальд воздел руки в радости.

— Осанна! Вскричал он. — Чудо свершилось! Святой Иаков внял нашим мольбам! Вознесите хвалу Господу, государь, ибо наступают лучшие времена! Зубная боль не будет больше омрачать ваш дух и не поселит тревогу в сердца ваших слуг.

Король Харольд кивнул головой и погладил конец своей бороды. Он схватил обеими руками огромный кубок, который подал ему слуга, и поднёс к губам. Сперва он глотал осторожно, боясь, что боль возвратится, затем увереннее, до тех пор, пока не опустошил кубок. Он приказал наполнить его вновь и предложил его Орму.

— Пей! — приказал он. — И прими нашу благодарность за помощь, которую ты оказал нам.

Орм принял кубок и стал пить. Это было самое лучшее пиво, которое ему когда-либо доводилось пробовать, крепкое и густое, такое, какое может себе позволить варить лишь король. И пил он его с удовольствием. Токи посмотрел на него и затем со вздохом сказал:

В горле першит давно,

ссохлось всё там, внутри.

Знаешь, целитель, сам,

пиво излечит всё.

— Если ты скальд, то ты должен выпить, — сказал король Харальд, — но после этого ты сложишь вису об этом.

Итак, кубок опять был наполнен для Токи, он поднёс его к губам и пил, всё дальше и дальше запрокидывая голову. И те, кто был в спальных покоях в тот день, согласились, что мало кто опустошал этот кубок так проворно. Затем он некоторое время раздумывал, вытирая пену с бороды, и наконец произнёс громким голосом:

Жаждал, на вёслах сидя,

жаждал, сражаясь в сече.

Слава потомку Горма,

что пива велел отведать!

Люди в спальных покоях хвалили вису Токи, а король Харальд сказал:

— Мало осталось хороших скальдов в наши дни, но ещё меньше тех, что могут сложить вису, не обдумывая её часами. Многие приходили ко мне, досаждали своими хвалебными песнями и зимовали в моих палатах, сопя над моим пивом и не произнося ничего нового, кроме того, что они сочинили заранее. Я люблю людей, которым висы даются легко и которые могут развлекать меня всякий день, когда я пирую. Ты, Токи из Листера, самый искусный из скальдов, которых я слышал с тех пор, когда Эйнар Скалаглам и Вигфус, сын Глума Убийцы, гостили у меня. Вы оба должны отпраздновать йоль у меня, и ваши люди тоже. Я угощу вас лучшим пивом, ибо вы заслужили его тем подарком, который вы привезли сюда.

Затем король Харальд широко зевнул, так как он был очень слаб после бессонной ночи. Он закутался поплотнее в свои меха, устроился поудобнее и приготовился к отдыху, а две молодые женщины легли по бокам постели. Его накрыли шкурами, брат Маттиас с братом Вилибальдом перекрестили его изголовье и пробормотали молитвы. Затем все оставили покои, и постельничий короля принялся расхаживать по двору замка, трижды выкрикивая: «Король Дании спит!»

Глава девятая

О том, как король Харальд Синезубый справлял праздник йоль

Множество знатных людей со всего севера съехались в Еллинге, дабы отпраздновать с королём Харальдом праздник йоль, поэтому за столом и в палатах почти не осталось свободных мест. Но Орм и его люди не были удручены этим, ибо им удалось продать своих рабов за хорошую цену ещё до начала праздника. Когда Орм поровну разделил выручку, его люди почувствовали себя богатыми и свободными, стали подумывать о возвращении в Листер, обсуждая между собой, вернулись ли два корабля Берси на родину, или же только они остались в живых после похода Крока. Но при этом они не возражали против того, чтобы остаться здесь до конца праздника, ибо им была оказана высокая честь, которая лишь умножила их славу.

Почётным гостем был сын короля Харальда, король Свейн Вилобородый,[13] который прибыл из Хедебю с большой свитой. Как и все сыновья Харальда, он родился от одной из наложниц короля, поэтому они недолюбливали и избегали друг друга. Тем не менее каждый йоль король Свейн отправлялся в Еллинге, и всем было известно почему. Ибо часто во время празднования йоля, когда было изобилие еды и пиво крепче, чем в обычное время года, случалось так, что старые люди умирали прямо за пиршественным столом либо в постели. Так было со старым королём Гормом, который находился без сознания два дня после йоля, пресытившись праздничной свининой, и затем умер. Король Свейн хотел быть поближе к королевской казне, если бы с его отцом случилось нечто подобное. Уже несколько лет он тщетно отправлялся в путешествие, и с каждым годом его нетерпение возрастало. Его споспешники были грубы и заносчивы, поэтому им трудно было жить в мире с домочадцами короля Харальда, особенно когда король сделался христианином и многие из его людей последовали его примеру. Ибо король Свейн всё ещё доверял старым богам и злорадно высмеивал отца за его обращение в другую веру, говоря, что даны ещё пожалеют об этой глупости, когда старик поймёт, что пожил достаточно долго.

Но, когда он находился в Еллинге, он не высказывал открыто своего мнения, ибо король Харальд легко впадал в гнев и, когда это происходило, он мог сделать что угодно с кем угодно. Они не обменялись ни одним лишним словом, когда приветствовали друг друга, и не пили друг за друга на своих почётных местах в пиршественной зале больше, чем того требуют обычай и учтивость.

В канун Рождества была метель, но она прекратилась, и наступили холодные, безветренные дни. В рождественское утро, когда священники служили обедню и двор замка заволокло паром из кухни, где шли приготовления к пиршеству, к пристани с юга подошёл на вёслах большой корабль, и его парус был изорван в клочья, а вёсла обледенели. Король Харальд присутствовал при обедне, но к нему послали гонцов, дабы сообщить ему об этом. Любопытствуя, что за гости прибыли к нему, он поднялся по лестнице наверх, чтобы взглянуть на судно. Это был высокий корабль, и на его носу надменно выгибалась шея и красная голова дракона, чья пасть обледенела от длительного перехода по морю. Они видели, как люди в одеждах, покрытых корой льда, спустились на берег, и среди них выделялся высокий предводитель в синем плаще и некто, такого же роста, одетый в красное. Король Харальд внимательно присмотрелся к ним, насколько это позволяло расстояние, и произнёс:

— Похоже на корабль йомсвикингов, но, может быть, это и шведское судно. На нём много дерзких людей, ибо они прибыли к королю данов без щита на мачте. Я знаю только трёх человек, которые осмелятся поступить так. Это Скеглар-Тости, Вагн Акисон и Стирбьёрн. Кроме того, они не позаботились о том, чтобы снять с корабля голову дракона, хотя им хорошо известно, что тролли на берегу не любят этого. Я же знаю только двух человек, которые не считаются с тем, что думают тролли. Это Вагн и Стирбьёрн. Но по кораблю я вижу, что предводитель не побоялся вчерашнего шторма, а я знаю только одного человека, который никогда не уклонится от бури. Поэтому, должно быть, это мой зять Стирбьёрн, которого я не видел уже четыре года. Кроме того, один из них в синем плаще, а Стирбьёрн поклялся носить синее до тех пор, пока он не отнимет своё наследство у короля Эрика. Кто этот человек, одного роста со Стирбьёрном, я не могу сказать с уверенностью, но сыновья Струтхаральда всегда были выше обычных людей, к тому же все трое — друзья Стирбьёрна. Это не может быть ярл Сигвальди, старший из них, ибо ему сейчас не до празднования йоля, после позора, который он навлёк на своё имя, уведя свои корабли из битвы у Хорундафьорда. Брат его, Хеминг, в Англии. Третий сын Струтхаральда — Торкель Высокий, И скорее всего это он.

А когда неизвестные подошли к замку и выяснилось, что он прав, король вновь воспрял духом, ибо он пребывал в унынии с тех пор, как прибыл Свейн Вилобородый. Он радушно принял Стирбьёрна и Торкеля, приказал затопить баню и угостил всех прибывших подогретым пивом.

— Даже величайшим из воинов, — сказал он, — необходимо согреться после такого путешествия. Правильно говорилось в прежние дни:

Горячее пиво тому, кто замёрз,

горячее пиво тому, кто устал.

Некоторые люди Стирбьёрна были так изнурены путешествием, что едва стояли на ногах, но, когда им поднесли кубки с пивом, в их руках нашлись ещё силы, чтобы поднести их ко рту, не пролив ни капли.

— Как только вы попаритесь в бане и отдохнёте, — сказал король Харальд, — празднование йоля начнётся. И я с большей охотой приму в нём участие, ибо теперь на почётном месте я буду видеть не только своего сына.

— Вилобородый здесь? — спросил Стирбьёрн, оглянувшись. — Я был бы рад перемолвиться с ним словечком.

— Он всё ещё лелеет надежду, что когда-нибудь увидит, как я умру, захлебнувшись пивом, — сказал король. — Вот почему он приехал сюда. Но если я и умру во время празднования йоля, то лишь потому, что мне надоест видеть его отвратительное лицо. У тебя будет время и возможность поговорить с ним. Но скажи мне одно: пролилась ли кровь между вами?

— Нет, кровь ещё не пролилась, — ответил Стирбьёрн, — но за будущее я не отвечаю. Он обещал мне помочь кораблями и людьми, когда я выйду в поход против моих родичей в Уппсале. Но пока ни одного корабля не прибыло.

— Не должно быть кровопролития в моём доме во время святого праздника, — промолвил король Харальд. — Ты должен понять это, хоть я и знаю, что тебе не терпится нарушить мир между вами. Ибо отныне я поклоняюсь Христу, который во многом помогает мне, а Христос не допустит никаких раздоров ни в рождественский день, ни в последующие святые дни.

— Меня изгнали из страны, — ответил Стирбьёрн, — и я не могу позволить себе такой роскоши — не нарушать мира, ибо лучше я буду вороном, чем падалью, которой он питается. Но раз я твой гость, я не нарушу мира, какие бы боги ни покровительствовали этому пиру. Ибо ты всегда был мне хорошим свёкром, и у меня не было повода ссориться с тобой. Но у меня есть вести для тебя: твоя дочь Тира умерла. Я бы желал приехать к тебе с более радостными новостями.

— Это воистину печальное известие, — промолвил король Харальд. — Как она умерла?

— Она разозлилась, — ответил Стирбьёрн, — что у меня появилась наложница из Страны вендов. Она была в таком гневе, что начала харкать кровью. Затем она стала чахнуть и вскоре умерла. Во всём остальном она была мне достойной женой.

— Я заметил, — сказал король Харальд, — что молодые не так дорожат жизнью как старики. Но мы не должны позволить, чтобы печаль поселилась в наших сердцах и угнетала нас во время празднования йоля. Так или иначе, у меня осталось дочерей больше, чем мыслей в голове о том, как с ними поступить. Они выйдут замуж лишь за человека знатного рода и знаменитого своими подвигами. Так что тебе недолго придётся оставаться вдовцом, если какая-нибудь из них тебе приглянется. Ты увидишь их всех; я только боюсь, что будет трудно сохранить мир на праздновании йоля, если они проведают, что ты снова холост.

— Кое-что другое занимает меня больше, чем женитьба, — ответил Стирбьёрн, — но мы поговорим об этом позже.

Множество любопытных взоров следило из дверных проёмов и бойниц за Стирбьёрном, когда он направился со своими людьми в баню, ибо ему мало кто оказывал гостеприимство, и он почитался за величайшего из воинов, которые были когда-либо на севере со времён сыновей Рагнара Кожаные Штаны. У него была короткая светлая борода и тусклые голубые глаза, и люди, которые никогда не видели его прежде, перешёптывались с удивлением, находя его чересчур стройным и узковатым в плечах. Ибо все знали, что он обладает такой силой, что рассекает щиты, как ломти хлеба, и разрубает человека в доспехах от шеи до бёдер своим мечом, который зовётся Колыбельная Песнь. Мудрые люди говорили, что ему помогает древняя удача королей Уппсалы, и которая умножает его силы, что бы он ни предпринял, ему всегда сопутствует успех. Но было также известно, что на него пало проклятие его семьи, и именно поэтому он оказался правителем без страны, и именно поэтому он был подвержен приступам тоски и великой печали. Когда его охватывала скорбь, он отдалялся ото всех и просиживал днями, вздыхая и мрачно разговаривая с самим собой. Он никого не подпускал к себе, кроме женщин, расчёсывающих его волосы, да старика с арфой, который подносил ему пиво и играл для него печальную музыку. Но как только приступ тоски оставлял его, он рвался опять выйти в море и сражаться. Тогда он безрассудно закрывал глаза на то, что ему не сопутствует удача в погоде, и доводил до изнеможения сильнейших людей из своего войска.

Итак, его боялись как ни одного другого предводителя на всём севере, как будто он обладал могуществом и величием богов. И были люди, которые верили, что когда-нибудь в будущем, когда он достигнет вершин своей славы, он отправится в Миклагард,[14] увенчает себя императорской короной и победоносно обогнёт край земли на своих грозных кораблях.

Но были и другие, которые утверждали, что видят по его глазам, что он умрёт молодым и несчастливым.

Наконец в пиршественной зале короля Харальда всё было готово к празднованию йоля, и мужчины расселись по своим скамьям. Женщинам не позволялось присутствовать на пире, где все состязались между собой в количестве выпитого пива, ибо король Харальд считал, что и так будет трудно сохранить мир между мужчинами, но если женщины начнут бахвалиться своими кубками, то это будет во много раз тяжелее. Когда все заняли свои места, спальничий короля объявил громким голосом, что по велению Господа Иисуса Христа и короля Харальда отныне в зале должен воцариться мир и пользоваться острыми орудиями можно не иначе как лишь для разрезания пищи. Любой порез, удар или открытая рана, нанесённые оружием, кубком, костью, деревянной утварью, ковшом или сжатым кулаком, будут считаться умышленным убийством, святотатством и непростительным преступлением, и виновный будет брошен в воду с камнем на шее. Всё оружие, кроме ножей, приказано оставлять при входе в зал, и лишь почётным гостям, сидящим за столом короля Харальда, позволяется иметь при себе меч, ибо им полагается держать себя в руках, даже когда они пьяны.

Зал легко вмещал в себя шестьсот человек, и посередине находился стол короля Харальда, за которым сидели тридцать наиболее почётных гостей. Столы остальных гостей тянулись из одного конца зала в другой. Стирбьёрн сидел по правую руку короля Харальда, а епископ Поппо по левую. Напротив сидел король Свейн, и справа от него находился Торкель Высокий, а слева краснолицый, лысый, старый ярл с Малых Островов, которого звали Сибби. Остальные сидели сообразно знатности и происхождению, и король Харальд сам усадил их на эти места. Орм и Токи, хотя и не считались великими вождями, получили места более почётные, чем они могли ожидать, ибо король Харальд был благодарен им за колокол и, кроме того, восхищён висами Токи. Итак, Орма занимал

Место через три сиденья от епископа, а Токи через четыре, так как Орм попросил короля усадить его рядом с Токи на случай, если последний перепьёт вина и сделается опасен. Напротив них за столом сидели люди короля Свейна.

Епископ принялся читать молитву, но король Харальд приказал ему поскорее закончить. Затем они три раза подняли и осушили кубки: во славу Христа, за удачу короля Харальда и за возвращение солнца. Те из гостей, кто не был христианином, тоже осушили кубки за Христа, поскольку им не терпелось выпить пива, но некоторые из них начертали знак молота на кубках и прошептали имя Тора прежде, чем сделать глоток. Когда все пили за удачу короля Харальда, король Свейн захлебнулся пивом и закашлялся, на что Стирбьёрн спросил его, не слишком ли крепко сварено пиво и пришлось ли оно ему по вкусу.

Затем была принесена праздничная свинина, все разом замолчали, перевели дух, и многие распустили пояса, дабы сохранить силы до конца пира. И хотя кое-кто поговаривал, что король Харальд в старости не так щедр на золото и серебро, как это бывало в прежние дни, никто из празднующих йоль в его замке не мог упрекнуть его в том, что он скуп на мясо и пиво.

Сорок восемь хорошо откормленных жёлудями свиней забивались каждый йоль, и в обычае было, что если этого не хватало на весь праздник, гостей кормили досыта говядиной и бараниной. Челядь с кухни выстраивалась по двое, и каждая пара держала по большому дымящемуся котлу, за которыми несли корыта с кровяной колбасой. Их сопровождали мальчики-слуги, вооружённые длинными разветвлёнными вертелами, которыми они, когда котлы ставились у столов, вылавливали огромные ломти мяса и раздавали гостям по старшинству, так что каждый получил свою долю; кроме того, всем гостям доставалась кровяная колбаса в пол-локтя длиной. Затем на глиняных тарелках подавали хлебные лепёшки и обжаренную репу, а у подножья каждого стола выставлялся бочонок пива, дабы ничей кубок или рог не оставался пустым.

Когда котёл со свининой приблизился к Орму и Токи, они примолкли, пристально следя за мальчиком-слугой, вылавливающим куски мяса. Они с блаженством наблюдали, как он извлёк два прекрасных куска и положил им на тарелки, напомнив, как много времени прошло с тех пор, когда они последний раз пробовали столь прекрасное блюдо. И они изумились тому, что им удалось прожить так много лет в стране, где было запрещено есть свинину. Но, когда появилась кровяная колбаса, слёзы выступили у них на глазах, и они провозгласили, что никогда не ели столь достойной пищи с тех пор, как ушли в поход с Кроком.

— Это самый лучший запах, что мне приходилось осязать, — сказал Орм тихо.

— Это свинина с тимьяном, — добавил Токи сиплым голосом.

Он засунул колбасу в рот настолько глубоко, насколько это было возможно, откусил и принялся медленно пережёвывать. Затем он поспешно повернулся, схватил мальчика-слугу за полу одежды, когда тот собирался унести корыто к следующему столу, и сказал:

— Если это не противоречит приказу короля Харальда, дай мне ещё колбасы. Я провёл несколько лет и Андалузии, где не кормят так вкусно, как здесь, и все семь зим я желал лишь отведать кровяной колбасы, но её там не было.

— Нечто подобное происходило и со мной, — промолвил Орм.

Мальчик-слуга рассмеялся и заверил их, что у короля Харальда найдётся достаточно колбасы для каждого. Затем он положил каждому на тарелку по самому толстому куску, и они со рвением принялись за еду.

Некоторое время ни за столом короля, ни за остальными столами никто не разговаривал, кроме тех случаев, когда кто-нибудь требовал ещё пива или поднимал кубок, бормоча с набитым ртом хвалу королю Харальду.

Справа от Орма сидел юноша, который резал мясо ножом с отделанной серебром рукояткой. У него была светлая кожа и очень длинные, тщательно расчёсанные, красивые волосы. Он принадлежал к людям Торкеля Высокого и, очевидно, происходил из знатного рода, ибо его усадили за королевский стол вопреки тому, что у него ещё не было бороды. Кроме того, о его знатном происхождении говорил прекрасный наряд с серебряным поясом для меча. Когда все уже наелись вдоволь, он повернулся к Орму и сказал:

— Приятно сидеть на пиру рядом с людьми, которые много путешествовали на своём веку. Мне кажется, я слышал, что ты и твой сосед заплывали подальше, чем большинство из нас, здесь присутствующих.

Орм ответил, что это правда, ибо Токи и он провели шесть лет в Испании.

— По разным причинам, — добавил он, — наш поход продлился дольше, чем мы предполагали, и многие из тех, кто принял в нём участие, уже никогда не вернутся обратно.

— Наверное, многое приключилось с вами, о чём ты мог бы порассказать, — заметил юноша. — Я хоть и не побывал в столь дальних краях, как вы, но недавно ходил в поход, из которого тоже немногие возвратились.

Орм спросил, кто он такой и о каком походе он говорит.

— Я из Борнхольма, — ответил тот, — а зовут меня Сигурд. Отец мой — Буи Толстый, о котором ты, может быть, слышал. Я был с ним в битве при Хьорундарфьорде, когда он был убит. Я был взят в плен вместе с Вагном Акисоном и многими другими. Я бы не сидел здесь сегодня и не рассказывал бы тебе всё это, если бы не мои длинные волосы, ибо мои волосы спасли мне жизнь, когда отдан был приказ убить всех пленных.

К тому времени многие за столом съели свою долю, и выпитое пиво развязало всем языки. Токи присоединился к разговору и заметил, что то, что сейчас сказал борнхольмец, звучит необычно и его история многообещающая, ибо сам он всегда считал, что длинные волосы не могут быть преимуществом, а скорее являются помехой для воина. Торкель Высокий сидел и ковырял в зубах, так как это делали лишь самые знатные и учтивые люди, которые много путешествовали, повернув лицо в сторону и прикрыв рот ладонью. Он прислушивался к беседе и наконец заметил, что длинные волосы причинили много неудобств воинам и благоразумные люди всегда тщательно заплетали их прежде, чем надеть шлем. Но, добавил он, Сигурд Буисон поведает о том, как проницательный человек может воспользоваться длиной своих волос как преимуществом. Он надеялся, что каждому в пиршественной зале будет интересно послушать эту историю.

Король Свейн к этому времени уже развеселился, так как появление Стирбьёрна сперва привело его в уныние. Он сидел развалясь, откинувшись на спинку своего трона и обгладывая свиную ногу, кость от которой он бросил прямо на солому, покрывающую пол. Он с удовольствием заметил, что король Харальд, который был увлечён разговором со Стирбьёрном о женщинах, ест и пьёт больше других. Король Свейн тоже прислушивался к беседе за столом и вскоре присоединился к ней, заметив, что мудрый воин не забывает и о своей бороде, ибо если битва случается в ветреную погоду, борода может застлать ему глаза как раз в то время, когда он собирается отбить удар мечом или уклониться от летящего копья. Поэтому он всегда заботится о том, чтобы его борода была заплетена прежде, чем он вступает в битву. Но теперь ему бы хотелось послушать о том, как Сигурда Буисона спасли его длинные волосы, ибо людям, которые принимали участие в битве у Хьорундарфьорда, обычно есть что порассказать.

Епископ Поппо никак не мог справиться со всем, что ему было подано, а выпитое пиво вызвало у него икоту. Несмотря на это, он был способен изрекать что-то и присоединился к беседе, сказав, что был бы рад поведать историю о принце Авессаломе, чьи прекрасные длинные волосы послужили причиной его гибели. Это, пояснил он, хорошая и нравоучительная история записана в Святой Библии. Но король Свейн немедленно прервал его, сказав, что пусть он рассказывает подобные бредни женщинам и детям, если они его ещё слушают. По этому поводу у них возникла перепалка, но король Харальд промолвил:

— На таком празднике, как этот, который длится шесть дней, хватит времени каждому рассказать свою историю. Нет ничего лучше, чем слушать достойные рассказы, когда съедена первая доля и в кубке ещё осталось пиво. Ибо это помогает скоротать время, пока не сменились блюда, и препятствует ссорам за столом. Но я хотел бы сказать кое-что в защиту епископа. Он знает много достойных сказаний о святых, апостолах и королях, которые правили в восточных странах, ибо я сам слушал о них с удовольствием. Он рассказал мне много историй об одном из них, чьё имя было Соломон. Он был в большой милости у Господа и, кажется, был очень похож на меня, правда у него было больше женщин. Я думаю, что епископ должен сперва рассказать эту историю, пока он не осоловел от еды и питья, ибо праздничное пиво пьянит его не так, как нас, поскольку он ещё не привык к нему. Потом пусть и остальные люди расскажут, что приключилось у Хьорундарсфьорда, или Стирбьёрн расскажет о своём походе в Страну вендов. Кроме того, среди нас есть люди, которые умудрились побывать в Испании и привезли оттуда ко двору святой колокол, который сослужил мне хорошую службу. И я хотел бы услышать их историю, прежде чем праздник подойдёт к концу.

Все согласились, что король Харальд говорил мудро, и поступили так, как он предложил. Итак, вечером, когда внесли факелы, епископ рассказал историю о короле Давиде и его сыне Авессаломе. Он говорил громко, так что каждый мог его слышать, и так искусно, что всем, кроме короля Свейна, она понравилась. Когда епископ кончил, король Харальд заметил, что эта история очень поучительна и кое-кому следовало бы её запомнить, на что Стирбьёрн расхохотался и, подняв кубок, крикнул королю Свейну:

— Будь благоразумен, принц, обрати внимание на эту сагу и стриги свои волосы коротко, как это делают епископы.[15]

Это замечание пришлось по вкусу королю Харальду, который хлопнул себя по коленям и разразился таким хохотом, что сотрясалась вся скамья с его стороны стола. Когда его свита и люди Стирбьёрна увидели, что хозяин смеётся, все присоединились к нему, даже те, кто не знал повода для смеха, вскоре зал наполнился весельем. Но люди короля Свейна были недовольны. Сам он покраснел от гнева, закусил нижнюю губу, и взгляд его сделался настолько грозен, что казалось, он сейчас вскочит на ноги и бросится на обидчика. Стирбьёрн наклонился вперёд со своего места и, улыбаясь, пристально смотрел на него своими тусклыми, немигающими глазами. В зале возникло беспокойство, ибо казалось, что рождественский мир может быть нарушен. Епископ протянул руки и крикнул что-то, чего никто не услышал, все взгляды людей остановились на двух сидящих друг против друга воинах, в то время как их пальцы нащупывали ближайший предмет, который мог бы послужить оружием. Но тут шуты короля Харальда, два ирландца, знаменитые своим умением, вскочили на королевский стол в пёстрых рубахах, с перьями в волосах и принялись махать своими широкими рукавами, выпячивать грудь, топать ногами и вытягивать шеи. Затем они прокричали петухами друг на друга так искусно, что люди не могли вспомнить, когда они слышали что-либо подобное. Тут же все позабыли о распре и беспомощно развалились на своих местах, смеясь их проделкам. Так закончился первый день праздника.

На следующий день, когда трапеза закончилась и были внесены факелы, Сигурд Буисон поведал всем, что приключилось с ними в Хьорундарфьорде и как его длинные волосы спасли ему жизнь. Все знали об этом походе, когда йомсвикинги вместе с людьми из Борнхольма вышли в море могучей флотилией под предводительством сыновей Струтхаральда, Буи Толстого и Вагна Акисона, дабы отвоевать Норвегию у ярла Хакона, и лишь немногие вернулись оттуда. Поэтому Сигурд не тратил лишних слов и не упоминал о том, как Сигвальди обратился в бегство вместе со всеми своими кораблями. Ибо было бы неучтиво говорить о Сигвальди, когда среди слушателей находится Торкель Высокий, хотя всем было известно, что Торкель отважно сражался и был ранен в голову камнем, когда вражеские суда стали одерживать верх, и находился без сознания, когда его брат увёл свои корабли.

Сигурд был на отцовском корабле и принимал участие лишь в тех схватках, которые происходили на его борту. Он поведал им о смерти своего отца, о том, как Буи яростно бился, но в конце концов множество норвежцев оттеснили его и перепрыгнули к нему на корабль. Его ударили мечом в лицо и отрубили ему нос и большую часть челюсти, тогда Буи схватил два ларца со своим золотом и прыгнул с ними за борт. Он поведал и о том, как родич Буи, Аслак Лысый, сделался берсерком, что уже редко можно увидеть, и, отбросив щит и шлем, ибо его не брало железо, рубил обеими руками до тех пор, пока исландский скальд, дружинник Эйрика, сына ярла Хакона, не метнул в него наковальню и не размозжил его череп.

— После этого, — продолжал Сигурд, — тем, кто уцелел на корабле отца, ничего не оставалось делать, ибо нас было мало числом, мы были очень утомлены, и все наши корабли были очищены от людей, кроме корабля Вагна, на котором продолжали сражаться. Нас согнали к носу корабля, где было так тесно, что мы не могли поднять ни рук, ни ног, оставалось нас всего девять — и все раненые. Здесь они принялись колоть нас щитами и взяли в плен. Нас обезоружили и отвели на берег, а вскоре к нам заставили присоединиться защитников последнего корабля, и среди них был сам Вагн. Его несли два человека, ибо ему нанесли две раны копьём и мечом. Он был бледен, очень изнурён и не говорил ни слова. Нас усадили на большое бревно на берегу, связали длинной верёвкой ноги, но руки оставили свободными. Мы сидели и ждали, пока люди послали за ярлом Хаконом, дабы разузнать, как с нами поступить. Он приказал, чтобы нас немедленно убили, и ярл Эйрик, его сын, со своими людьми пришли посмотреть на казнь, ибо им было любопытно посмотреть, как будут держать себя йомсвикинги перед смертью. Нас было тридцать на бревне, девять с корабля Буи, восемь с корабля Вагна и остальные с других кораблей. Вагн сидел с правого края бревна. А известные мне имена я остальных я перечислю.

Затем он назвал все имена, которые он знал, согласно тому, как они сидели на бревне. И все собравшиеся в большой зале молчали и внимательно слушали, ибо многие из тех, что были названы, были знаменитыми людьми, и многие среди присутствующих были родичами погибших.

Затем, — продолжал он, — подошёл человек с секирой, остановился напротив Вагна и спросил: «Ты знаешь, кто я?» Вагн взглянул на него, но, казалось, не заметил его и ничего не сказал, ибо был очень изнурён. Тогда тот сказал: «Я — Торкель Глина. Может быть, ты помнишь, что ты дал обет убить меня и лечь в постель с моей дочерью Ингибьорг?» Это была правда, ибо Вагн поклялся в этом перед тем, как уйти в поход, зная, что дочь Торкеля — самая красивая девушка в Норвегии, а кроме того, и самая богатая. «Но теперь, продолжал Торкель Глина, скаля зубы, — похоже на то, что это я убью тебя!» Вагн облизнул губы и произнёс: «Йомсвикинги ещё живы». — «Им недолго осталось жить, — ответил Торкель, — и я позабочусь о том, чтобы не вышло ошибки. Ты увидишь, как твои люди погибнут от моей руки, после чего ты сам вскоре последуешь за ними». Затем он перешёл к другому концу бревна и принялся обезглавливать пленных одного за другим. У него была хорошая секира, он охотно рубил ею, и ему ни разу не пришлось ударять дважды. Но я думаю, что те, кто наблюдал всё это, должны признать, что люди Вагна и люди Буи достойно держались перед смертью. Двое, что сидели неподалёку от меня, принялись обсуждать, что они почувствуют, когда им отрубят голову, и согласились между собой, что это одно из тех событий, которое очень трудно предсказать. Один из них сказал: «У меня в руке нож, я его воткну в землю, если ещё буду понимать что-нибудь, когда у меня будет отрублена голова». Торкель приблизился к нему, голова слетела у него с плеч, и нож выпал у него из руки. Между мною и Торкелем оставалось всего два человека.

Сигурд Буисон спокойно улыбнулся слушателям, которые сидели в молчаливом волнении. Он поднял свой кубок и отпил большой глоток. Король Харальд промолвил:

— Я вижу, у тебя всё ещё цела голова на плечах, и все слышат, как ты глотаешь, так что ничего с твоей шеей тоже не случилось. Но там, на норвежском бревне, ты оказался в трудном положении, и не так уж легко догадаться, как тебе удалось уцелеть, несмотря на то, что у тебя действительно длинные волосы. Твоя история хороша, и не заставляй нас дожидаться в неведении, как она окончится.

Все издали возглас одобрения, и Сигурд Бупсон продолжил:

— Я не думаю, что, когда я сидел на бревне, мною овладел страх больше, чем другими. Но мне не хотелось умирать, не сделав чего-нибудь достойного, дабы люди рассказывали обо мне после смерти. Поэтому, когда Торкель подошёл ко мне, я сказал ему: «Не замарай мне кровью волосы». Сказав так, я закинул волосы вперёд и подставил шею, а один человек — я слышал позже, что он шурин Торкеля, — взял мои волосы, намотал их вокруг своих рук и крикнул Торкелю: «Руби!» Он взмахнул секирой, я отдёрнул голову, и шурин Торкеля подался вперёд. Секира обрушилась на его руки, отсекла их и врезалась в землю. Одна из них осталась висеть у меня в волосах.

Все в зале заревели от хохота. Сигурд смеялся вместе со всеми, а затем продолжил:

— Вам смешно, но ваш смех просто молчание в сравнении с хохотом, которым разразились норвежцы, когда увидели шурина Торкеля, корчившегося на земле, и самого Торкеля, угрюмо стоящего над ним. Некоторые из них смеялись так, что не могли держаться на ногах. Тут подошёл ярл Эйрик и спросил: «Кто ты?» Я ответил: «Меня зовут Сигурд, и я считаюсь сыном Буи. Йомсвикинги ещё живы». Ярл сказал: «Ты, наверное, и в самом деле сын Буи. Хочешь, я подарю тебе жизнь?» — «Смотря кто мне её дарит», — ответил я. «Тот дарит, — говорит ярл, — кто властен: Эйрик ярл». — «Тогда хочу», — сказал я, и с меня сняли верёвку. Но Торкель Глина был во гневе и проревел: «Даже если ты, ярл, даришь пощаду всем этим людям, Вагн Акисон не уйдёт отсюда живым!» И он подбежал и замахнулся секирой, но викинг по имени Скарди, который сидел со связанными ногами за четыре человека от Вагна, покачнулся и упал под ноги Торкелю, и Торкель свалился ничком к ногам Вагна. Тут Вагн схватил секиру Торкеля, взмахнул ей и зарубил Торкеля насмерть. «Я исполнил мой обет наполовину, — промолвил он, — а йомсвикинги всё ещё живы». Норвежцы смеялись ещё больше, а ярл спросил: «Вагн, хочешь, я подарю тебе жизнь?» — «Хочу, — ответил тот, — если мы все её получим». — «Освободить их!» — велел ярл, и это было сделано. Восемнадцать викингов было убито, а двенадцать получили пощаду.

Все остались очень довольны его рассказом и хвалили Сигурда Буисона за находчивость. Каждый обсуждал эту историю с соседом через стол, и все признали, что Вагну и Сигурду сопутствует удача. Орм сказал Сигурду:

— Мне и Токи много непонятно в том, что ты сейчас поведал, ибо нас долгое время не было в стране. Где теперь Вагн и что с ним случилось после того, как ему была дарована жизнь? Из всего, что ты поведал, мне показалось, что он обладал куда большей удачей, чем кто-либо другой, о ком я слышал.

— Никто, — ответил Сигурд, — не останавливается на половине пути. Мы были в большом почёте у ярла Эйрика, а спустя некоторое время он разыскал дочь Торкеля Глины, которая показалась ему ещё более красивой, чем он себе представлял. Она была покладиста и даже вызвалась помочь ему исполнить оставшуюся часть обета. Он взял её в жёны, и они живут в довольстве и достатке. Он подумывает о том, чтобы вернуться в Борнхольм и взять её с собой. Последнее, что я слышал о нём, он всё ещё остаётся в Норвегии и сетует на то, что пройдёт много месяцев, прежде чем он возвратится домой. Ибо он стал владельцем стольких красивых домов и больших участков земли, когда взял её в жёны, что не так-то быстро их удастся продать за надлежащую цену. Не в привычках Вагна продавать что-либо дешевле, если он не вынужден этого делать.

— Меня интересует одно в этой истории, — промолвил Токи. — А именно: ларцы с золотом твоего отца Буи, которые он прихватил с собой, когда прыгнул за борт. Ты выловил их, прежде чем покинуть Норвегию? Или кто-то опередил тебя? Если они всё ещё лежат на дне моря, то я знаю, что бы я делал, когда достиг бы берегов Норвегии. Я бы обшарил всё море за ларцы с сокровищами, ибо у золота Буи великая судьба

— Не только норвежцы, — сказал Сигурд, — но и те люди Буи, что уцелели, долго пытались выловить золото. Многие пробовали подцепить его крюками, но ничего не вытаскивали. Один человек из Вика нырнул за ним, обвязав себя верёвкой, и никто его больше не видел. Тогда все мы решили, что Буи был из тех викингов, что держат свой клад при себе даже после смерти и не пощадит никого, кто покусится на него, ибо он был могущественным человеком и любил богатство. Мудрые люди ведают, что те, кто прибывает в Высоких Чертогах,[16] становятся ещё могущественнее, чем они были при жизни. Может, так случилось и с Буи, хотя он и не обитает в Высоких Чертогах, а лежит глубоко, на морском дне, рядом со своим золотом.

— Жаль, что пропало так много золота, — вздохнул Токи. Но, как ты говорил, даже самые смелые из людей не желали бы оказаться на дне морском, в крепких объятиях Буи.

На этом второй день празднования закончился.

На следующий день король Харальд пожелал услышать о том, что приключилось со Стирбьёрном в Стране вендов и Курляндии. Но Стирбьёрн сказал, что он плохой рассказчик. Тогда один исландец из его дружины вызвался поведать историю. Его имя было Бьёрн Асбрандсон, и, кроме того, что он был знаменитым воином, он был и великим скальдом в придачу, как многие выходцы из Исландии. Вопреки тому, что он был уже пьян, он умудрился тут же сложить несколько искусных вис во славу короля Харальда. Они были сложены размером, который назывался теглаг. Это был самый новый и самый сложный размер из всех, что выдумали исландские скальды. И его стихи были так хитро построены, что было трудно понять, о чём в них говорилось. Но все выслушали их и понимающе закивали, ибо человек, не понявший скальдическую песнь, считался никчёмным воином. Король Харальд похвалил висы и подарил скальду золотое кольцо. Токи опустил голову на руки и печально вздохнул. Он проворчал, что это стоящие висы, а он никогда не сможет складывать стихи, за которые получают в дар золотые кольца.

Другой исландец, которого некоторые люди называли Бьёрн Победитель людей из Брейдафьорда и который был уже два лета в дружине Стирбьёрна, также вызвался поведать истории о походах Стирбьёрна и обо всём примечательном, что с ним приключилось. Он был хорошим рассказчиком и говорил несколько часов, не прерываясь. Все знали, что всё, что он рассказывает, было правдой, ибо Стирбьёрн присутствовал здесь. Он привёл много примеров смелости Стирбьёрна и его великой удачи, а также поведал о богатой добыче, которую они захватили. Закончил он тем, что упомянул древнюю песнь о предках Стирбьёрна, начав её с богов и завершив его дядей, Эйриком, который теперь правил в Уппсале. К этой песне он приделал от себя несколько строк, в которых говорилось:

На север вскоре,

за первородством,

направит Стирбьёрн

полсотни стругов.

И, пьян победой,

повеселится

в чертогах предка

с дружиной храброй.

Эта виса была встречена с шумным одобрением, и многие повскакали на свои скамьи и пили за удачу Стирбьёрна. Стирбьёрн приказал наполнить дорогой кубок и пожаловал его скальду, промолвив:

— Это не та награда, исландец, которую ты получишь, когда я буду сидеть на троне в Уппсале. Там хватит добра каждому из моих дружинников, ибо мой дядя, Эйрик, очень алчен и скопил столько, что нам остаётся лишь открыть его ларцы. Когда наступит весна, я поплыву на север, дабы сделать это, и буду рад всем, кто пойдёт со мной.

У многих людей короля Харальда и короля Свейна воспламенилась кровь от подобных речей, и они вызвались идти с ним в поход, ибо молва о богатствах Эйрика ходила по всему северу. Кроме того, набеги на Уппсалу не совершались уже со времён Ивара Широкие Объятья. Ярд Сибби с Малых Островов был уже пьян, и ему было тяжело держать одновременно и кубок и голову, но он присоединился к большинству, проревев, что он пойдёт на пяти кораблях в поход со Стирбьёрном на север, ибо, сказал он, он уже начал деревенеть от старости, а мужчина должен умереть среди воинов, а не как вол на соломе. Король Харальд сказал, что он уже слишком стар, чтобы принимать участие в походе, и его дружина должна оставаться дома, дабы поддерживать мир в королевстве, но и он не останется в стороне, если его сын, Свейн, даст людей и корабли Стирбьёрну.

Король Свейн задумчиво сделал глоток, потеребил бороду и ответил, что ему не по силам предоставить людей и корабли, поскольку он не может пренебрегать обязанностями перед своими людьми, которых он должен защищать от саксов.

— Я думаю, что будет самым справедливым, — добавил он, — если мой отец даст всё необходимое, ибо он уже стар, и его людям нечего делать, кроме как ждать трапезы да слушать болтовню попов.

Король Харальд разразился гневом, и в зале поднялся шум и гам. Король сказал, что сразу видно, что Свейн был бы только рад, если бы его отец остался без защиты в Еллинге.

— Но будет так, как я прикажу! — крикнул он, и лицо его побагровело. — Ибо пока ещё я — король данов, я и только я! Итак, Свейн, ты дашь корабли и людей Стирбьёрну!

Услышав эти слова, король Свейн замолчал, ибо он боялся отцовского гнева. Кроме того, было очевидно, что многие из его людей охотно последовали бы за Стирбьёрном в Уппсалу. Тогда сказал Стирбьёрн:

— Меня очень радует то, — промолвил он, — с каким рвением вы пытаетесь помочь мне. Я думаю, что лучшим решением будет следующее: ты, Харальд, должен решить, сколько кораблей даёт мне Свейн, а ты, друг мой Свейн, решаешь, сколько даст мне твой отец.

Это предложение позабавило всех пирующих, и благодаря этому все позабыли про ссору. Наконец было решено, что Харальд и Свейн дают по двенадцати кораблей с людьми каждый, а Стирбьёрн, кроме того, уговорит людей из Сконе пойти к нему на службу. За это Харальд и Свейн получат свою долю из сокровищ короля Эйрика. На этом закончился третий день пира.

На следующий день, когда доели праздничную свинину, на столах появились капустный суп и баранина, и все согласились, что кушанье было отменным. Вечером один человек из Халланда поведал о свадьбе в Смоланде, на которой он присутствовал. Во время торжеств возник спор из-за лошадей, и люди схватились за ножи, в то время как невеста, её подружки и служанки радостно смеялись, наблюдая за ними, и всячески подбадривали противников поскорее решить дело. Но, когда невеста, которая происходила из известной семьи, увидела, что один из родичей жениха выколол глаз её дяде, она сняла со стены факел и бросила его в жениха так, что у того загорелись волосы. Одна из подружек невесты, не теряя присутствия духа, проворно натянула свою нижнюю юбку на голову жениху и плотно её прижала, спасая ему тем самым жизнь, хотя он ужасно кричал, а голова его была чёрной и покрыта ожогами. В это время огонь перекинулся на солому, устилавшую пол, где лежали двенадцать пьяных или раненых человек, которые сгорели заживо. Эта свадьба была признана лучшей из тех, что справляли в Смоланде за последние годы, и запомнилась она надолго. Жених и невеста живут вместе в мире и согласии, хотя он и остался лыс на всю жизнь.

Когда эта история была закончена, король Харальд сказал, что ему приятно слышать о том, какое веселье царит в Смоланде, ибо большинство из них — угрюмые и ненадёжные люди. Затем он заметил, что епископ Поппо должен всегда в своих молитвах благодарить Бога за то, что его послали в Данию, где люди знают, как подобает себя вести, ведь он бы мог попасть к таким грубиянам, как люди из Смоланда.

— Завтра, — заключил он, — давайте послушаем о стране Андалузии и о том, что приключилось с Ормом, сыном Тости, и Токи, сыном Серой Чайки, во время их похода. Я думаю, что это позабавит вас всех.

Так закончился этот вечер.

На следующее утро Орм и Токи обсуждали, кому из них рассказывать историю.

— Ты наш предводитель, — говорил Токи, — стало быть, тебе и рассказывать.

— Но вы вышли в поход без меня, — отвечал Орм. — Кроме того, ты лучший рассказчик, чем я. Наконец-то у тебя появился повод вдоволь поболтать языком, ведь я заметил, что ты с трудом выслушивал все эти истории, и тебя так и подмывало вставить словечко.

— Я не боюсь того, что я буду плохо говорить, — сказал Токи, — ибо думаю, что язык у меня подвешен не хуже, чем у других. Беспокоит меня то, что я не смогу довести историю до конца, не сдобрив её пивом, ибо у меня пересыхает горло, а то, что приключилось с нами, не расскажешь в двух-трёх словах. Мне удалось держать себя в руках четыре дня, и каждый вечер я мирно покидал королевский стол трезвым. Так или иначе, мне давалось это нелегко, хотя у меня было мало поводов вмешиваться в разговор. Будет досадно, если меня опять охватит уныние и люди будут говорить, что я неучтивый человек, недостойный сидеть за королевским столом.

— Хорошо, — промолвил Орм, — будем надеяться на лучшее. Но даже если ты напьёшься, я не думаю, что такое прекрасное пиво, какое подают у короля Харальда, сделает тебя опасным и придирчивым.

— Будь что будет! — ответил Токи и с сомнением покачал головой.

Итак, в тот вечер Токи поведал историю о походе Крока и обо всём, что приключилось с ними во время путешествия. Он поведал о том, как к ним присоединился Орм, как они обнаружили в море иудея, как они взяли приступом и опустошили крепость в королевстве Рамиреса, о морском сражении между ними и андалузцами и о том, как они сделались рабами на галерах. Затем он рассказал о том, как погиб Крок, как они освободились от рабства, какую службу им сослужил иудей, и о том, как они получили в дар мечи от Субайды.

В этом месте рассказа и король Харальд, и Стирбьёрн пожелали взглянуть на мечи. Орм и Токи передали через стол Голубой Язык и Красную Скулу. Король Харальд и Стирбьёрн вынули их из ножен и взвесили на руке, тщательно осмотрев, и оба согласились, что никогда в жизни не видели мечей прекрасней, чем эти. Затем мечи пустили вдоль всего стола, ибо гостям хотелось осмотреть оружие. Орм беспокойно ёрзал, пока не получил Голубой Язык и пояс обратно, ибо он чувствовал себя почти голым без меча.

Напротив Орма и Токи сидели два дружинника Свейна по имени Сигтрюг и Дюри, и они были братьями. Сигтрюг плавал на корабле короля Свейна. Он был огромным, крепко сложённым человеком с широкой бородой, которой он зарос до глаз. Дюри был младшим, но тоже одним из самых отважных воинов короля Свейна. Орм заметил, что во время рассказа Токи, Сигтрюг несколько раз бросал на него мрачные взгляды и два-три раза даже прервал его своими замечаниями. Когда мечи, пущенные вдоль стола, дошли до него, он тщательно изучил их, кивнул и, казалось, не намеревался отдавать их обратно.

Король Свейн, который любил слушать рассказы о дальних странах, просил Токи продолжать. Токи ответил, что с удовольствием продолжит, как только люди за столом напротив него осмотрят мечи и вернут их обратно. Не сказав на это ни слова, Сигтрюг и Дюри возвратили мечи, и Токи принялся рассказывать дальше.

Он поведал об Альманзоре, о его богатстве и могуществе, о том, как они поступили к нему на службу и вынуждены были почитать пророка, кланяясь на восток каждый вечер. Он перечислил войны, в которых они принимали участие, и добычу, которую они там захватили. Когда он дошёл до того места, где они отправились в поход к могиле святого Иакова, и начал подробно рассказывать, как Орм спас жизнь Альманзору, за что Альманзор подарил тому золотое ожерелье, король Харальд перебил его:

— Если это ожерелье всё ещё у тебя, Орм, мне хотелось бы взглянуть на него, ибо если оно превосходит по красоте отделки твой меч, эта вещь заслуживает того, чтобы её разглядывали.

— Оно всё ещё при мне, король Харальд, — ответил Орм, — я намереваюсь сохранить его навсегда. Я всегда думал, что неразумно часто показывать его многим людям, ибо это ожерелье настолько красиво, что в них пробуждается алчность, если только они не короли или богатые правители. Было бы глупо не показать его тебе, король, королю Стирбьёрну, королю Свейну и ярлам, но я прошу тебя о том, чтобы его не пускали по рукам вдоль стола.

С этими словами он распахнул свою накидку, снял с шеи ожерелье и отдал его Сигурду Буисону. Тот передал его Хальбьёрну, спальничему короля, и тот протянул его через пустующее сиденье епископа королю Харальду. Ибо епископ Поппо сильно перебрал праздничного пива и теперь был прикован к постели, а брат Вилибальд ухаживал за ним.

Король Харальд взвесил ожерелье на руке и принялся разглядывать, держа его против света, дабы лучше оценить его красоту. Затем он объявил, что всю свою жизнь он собирает драгоценности и украшения, но не может припомнить, чтобы он видел вещь такой прекрасной работы, как эта. Ожерелье состояло из тридцати шести толстых звеньев, сделанных из чистого золота, и в каждое первое звено был вставлен драгоценный красный камень, а в каждое второе — зелёный.

Когда Стирбьёрн взял ожерелье в руки, он промолвил, что оно изготовлено искусней, чем все украшения мастеров из Виланда. Но, добавил он, может быть, что нечто равное ему по красоте хранится в сундуках его дяди. Когда ожерелье дошло до короля Свейна, он сказал, что это награда, за которую воины с радостью прольют кровь, а королевские дочери отдадут девственность.

Затем Торкель Высокий осмотрел ожерелье и, воздав ему должную хвалу, положил его на стол, недалеко от Орма. Как только он сделал это, Сигтрюг внезапно метнулся, дабы схватить ожерелье, но Орм оказался проворнее и успел первый положить на него руку.

— Кто ты такой, чтобы хватать его? — сказал он Сигтрюгу. — Я не слышал, что ты сделался королём или ярлом, а я не хочу, чтобы кто-нибудь, кроме них, прикасался к нему.

— Я хочу сражаться с тобой за это ожерелье, — ответил Сигтрюг.

— В это я могу поверить, — промолвил Орм, — ибо ты — грубый и завистливый глупец. Я бы тебе советовал держать свои руки при себе и не спорить с людьми, которые знают, как подобает вести себя.

— Ты боишься сражаться со мной, — проревел Сигтрюг. — Но ты будешь сражаться, или ожерелье перейдёт ко мне, ибо ты давно в долгу передо мной, и я требую ожерелье в уплату.

— У тебя от пива помутилось в голове, и поэтому несёшь чушь, — сказал Орм, — ибо до праздника я тебя не видел ни разу в жизни, а стало быть, и не мог задолжать. Будет лучше, — едко добавил он, — если ты сядешь на место и попридержишь язык, пока я не попросил позволения у короля Харальда ущипнуть тебя за нос. Я человек миролюбивый и не хотел бы марать руки о твоё рыло. Но даже самый терпеливый человек почувствует желание научить тебя держаться на людях надлежащим образом.

Сигтрюг был знаменитым бойцом, многие боялись его силы и свирепости, и он не привык, чтобы с ним так обращались. Он вскочил со своей скамьи, громко ревя, как бык, и изрыгая поток брани. Но ещё громче в зале прозвучал голос короля Харальда, который гневно призвал к тишине и спокойствию и приказал объяснить ему, по какому поводу возник спор.

— Твоё крепкое пиво, король, — сказал Орм, — вкупе с жадностью этого человека до золота лишили его разума, ибо он кричит, что возьмёт моё ожерелье, и утверждает, что я у него в долгу, хотя я его никогда в глаза не видел.

Король Харальд сердито заявил, что вечно люди Свейна ссорятся со всеми, и сурово приказал Сигтрюгу объяснить, что именно так вывело его из себя, раз он запамятовал, что в этой зале все должны чтить мир Христа и мир короля Харальда.

— Ваше величество, — сказал Сигтрюг, — позвольте мне объяснить, как обстоят дела, и вы увидите, что моё требование справедливо. Семь лет назад мне было нанесено жестокое оскорбление, и здесь, на пиру, слушая этих двух человек, я узнал, что они повинны в этом. Тем летом мы возвращались на четырёх кораблях домой из похода в южные страны. Там были Борк из Хвена, Серебряный Плащ, Свенсон Путешественник и я. По пути мы встретили три корабля, идущих на юг. Мы завязали с ними разговор, из рассказа этого человека, Токи, я узнал, чьи это были корабли. На моём корабле был один раб из Испании, человек с чёрными волосами и жёлтой кожей. Пока мы разговаривали с незнакомцами, этот раб бросился за борт, потащив за собой моего шурина Оскеля, очень достойного человека, и больше мы их не видели. Но теперь мы все слышим, что раб был принят на борт их корабля, это тот человек, которого они называют Соломоном и который служит им. Эти два человека, что сидят здесь, Орм и Токи, были теми людьми, которые вытащили его из воды, мы слышали это только что из их собственных уст. За такого раба я бы мог назначить хорошую цену. Этот человек, Орм, теперь предводитель тех, кто остался из людей Крока, и по закону должен возместить мне убытки. Посему я требую, Орм, чтобы ты мне с миром и по собственной воле отдал это ожерелье как плату за потерю моего раба и моего шурина. Если ты отказываешься, мы здесь и сейчас сойдёмся в равном поединке, за стенами этого дома, на участке земли, со щитом и мечом. Отдашь ли ты мне цепь или нет, я всё равно убью тебя, ибо ты сказал мне, что ущипнёшь меня за нос. Ты сказал это Сигтрюгу, сыну Стиганда и родичу короля Свейна, к которому ни один человек не обращался так резко, не умерев после этого в тот же день.

— Две вещи сдерживают меня, когда я слышу твои речи, — промолвил Орм. — Первая: ожерелье было моим, и оно останется моим, кто бы там ни прыгал с твоего корабля семь лет назад. Второе: я и Голубой Язык ещё скажем своё слово, о котором ты узнаешь завтра на восходе солнца. Но прежде давай послушаем, какова благосклонная воля короля Харальда.

Все в зале были рады тому, что возможен вооружённый поединок, ибо схватка между такими людьми, как Орм и Сигтрюг, обещала быть захватывающей. И король Свейн и Стирбьёрн придерживались мнения, что это внесёт разнообразие в празднование йоля, но король Харальд долго всё обдумывал, гладил бороду, и лицо его выражало неуверенность. Наконец он произнёс:

— Трудно принять решение по этому делу. Сомневаюсь, что Сигтрюг может требовать возмещения за убытки, которые он понёс не по вине Орма. С другой стороны — нельзя отрицать, что любой разумный человек, лишившись хорошего раба, не говоря уж о шурине, настаивает на том, чтобы ему были возмещены убытки. В любом случае, когда они уже обменялись оскорблениями, они обязаны сражаться. Ожерелье, которое носит Орм, несомненно, уже послужило поводом для многих схваток в прошлом и, я уверен, ещё послужит в будущем. Посему я не вижу причин, которые не позволили бы им решить этот спор здесь, в вооружённом поединке, за которым мы с удовольствием понаблюдаем. Поэтому, Хальбьёрн, позаботься о том, чтобы был очерчен участок ровной земли, и отгороди его верёвками, позаботься также о том, чтобы он был хорошо освещён факелами, а когда всё будет готово, объяви нам об этом.

— Король Харальд, — произнёс Орм неожиданно удручённым голосом, — я не желаю участвовать в подобном состязании.

Все посмотрели на него с изумлением, а Сигтрюг и несколько дружинников короля Свейна расхохотались. Король Харальд огорчённо покачал головой и промолвил:

— Если ты боишься сражаться, то нет другого выхода, кроме как отдать ему ожерелье и надеяться, что так ты смиришь его гнев. Но мне казалось, что твой голос звучал смелее некоторое время назад.

— Я боюсь не поединка, — ответил Орм, — а холода. У меня всегда было очень хрупкое здоровье, и я плохо переношу холод. Нет ничего опаснее для меня, чем выходить на холодный ночной воздух из жарко натопленной комнаты, после того как я выпил много подогретого пива; особенно опасно это теперь, когда я провёл столько времени в жарких странах и отвык от северных зим. Я не понимаю, почему я должен в угоду этому Сигтрюгу мучаться кашлем всю оставшуюся зиму. Ибо я подвержен насморку и кашлю, и моя матушка часто говаривала мне, что, если я сам о себе не позабочусь, обо мне никто не позаботится. Поэтому, король, я покорно прошу, чтобы бой состоялся здесь, в зале, напротив вашего стола, где вполне хватает места, и вам будет удобнее наблюдать за поединком.

Многие из присутствующих рассмеялись, узнав опасения Орма, но Сигтрюг не разделил их веселья, взбешённо проревев, что он вскоре рассеет все страхи Орма о его здоровье. Орм не обратил внимания на его угрозы и продолжал спокойно сидеть, обратившись лицом к королю и ожидая его решения. Наконец король Харальд промолвил:

— Прискорбно слышать, что в наши дни молодые люди столь не закалены. Это уже не те юноши, что были прежде. Сыновья Рагнара Кожаные Штаны не предавались столь незначительным рассуждениям о здоровье или о погоде. Да и я сам в молодые годы не думал об этом. Кроме Стирбьёрна, я давно уже не видел молодых людей старой закалки. Но, признаться, я уже стар, и мне удобнее наблюдать за поединком, не покидая трона. Нам повезло, что епископ болен и лежит в постели, ибо он никогда бы не допустил этого. Но всё же я не думаю, что мир, который мы празднуем здесь, может быть нарушен тем, на что я даю своё согласие. Также я не думаю, что у Христа найдутся возражения против подобного разрешения спора, если бой будет вестись по законам с надлежащим приличием. Посему пусть Орм и Сигтрюг сражаются в зале перед моим столом, на мечах и с щитами, в кольчугах и шлемах, и пусть ни один человек не помогает им, кроме тех, кто осмотрит их доспехи. Если один из них будет убит, стало быть, спор решён. Но если один из них не сможет более держаться на ногах, или бросит меч, или будет укрываться за столами, его противник должен прервать бой, ибо считается, что тот проиграл поединок и вместе с ним ожерелье. Я, Стирбьёрн и Хальбьёрн будем следить, чтобы поединок вёлся согласно этим условиям.

Затем люди поспешили принести Орму и Сигтрюгу доспехи, между тем как присутствующие в зале принялись превозносить и оспаривать достоинства соперников. Люди короля Харальда полагали, что Орм лучший из двух бойцов, но люди Свейна всячески расхваливали Сигтрюга, рассказывая, как он уложил девятерых в одиночном поединке, не получив ни одной раны, которая требовала бы перевязки. Громче всех говорил Дюри. Он спросил Орма, не боится ли тот, что простудится в могиле и будет кашлять. Затем он повернулся к брату и попросил его удовлетвориться ожерельем и позволить ему, Дюри, взять себе меч Орма.

Всё это время, с тех пор, как повествование было прервано, Токи угрюмо сидел и пил пиво, бормоча что-то самому себе. Но, услышав слова Дюри, он как будто очнулся. Он бросил свой нож в стол, напротив того места, где сидел Дюри, так что он вонзился в дерево и затрепетал, швырнул меч в ножнах туда же, затем перегнулся через стол так стремительно, что Дюри не успел увернуться, схватил его за уши и вихры на бороде и, повернув его лицом к оружию, произнёс:

— Ты видишь здесь оружие не хуже, чем у Орма, но если ты хочешь обладать им, ты должен добыть его своими силами, а не выпрашивать у других.

Дюри был сильным человеком, он схватил Токи за запястья и попытался развести его руки, но добился лишь того, что Токи сжал их ещё сильнее так, что Дюри застонал, но не смог высвободиться.

— Не прерывай нашей дружеской беседы, — сказал Токи, — ибо я не желаю нарушать мир короля Харальда в этом. Но тебе не вырваться, пока ты не пообещаешь, что будешь сражаться со мной, ибо Красная Скула не скрывает своей красоты от людских глаз, когда её сестра танцует обнажённой.

— Пусти меня, — прорычал Дюри, так как его подбородок был прижат к столу, — дабы я не тратил попусту время и заткнул твою глотку.

— Это уже обещание, — сказал Токи и отпустил его, обдув с пальцев клочья выдранной бороды.

Кроме налитых кровью глаз, лицо Дюри побелело, и казалось, сперва он не мог говорить от ярости. Он медленно поднялся со своего места и сказал:

— Этот спор должен быть разрешён немедленно. Мне нравится твоё предложение, ибо оно означает, что у моего брата и у меня будет по испанскому мечу. Пойдём, выйдем вместе на двор, только не забудь захватить меч.

— Хорошо сказано, — ответил Токи. — Ты и я можем обойтись без условий, поставленных королём. За то, что ты принял моё предложение, я в долгу перед тобой, пока ты жив, и мы вскоре узнаем, долго ли мне быть твоим должником.

Затем они поднялись и двинулись вдоль всего королевского стола, каждый со своей стороны, сошлись плечом к плечу в узком проходе между двух столов и вышли так вместе в одну из дверей в короткой стене зала. Король Свейн заметил, как они удалились, и усмехнулся, поскольку ему нравилось, когда его люди держали себя заносчиво, ибо это увеличивало его славу и страх перед его именем.

Тем временем Орм и Сигтрюг принялись готовиться к поединку. Был очищен участок пола, где они должны были сражаться, дабы никто из них не поскользнулся на соломе или не споткнулся о кости, которые бросали королевским собакам. Люди, которые находились в начале и конце зала, подошли поближе, дабы лучше видеть бой. Они тесной толпой расселись по скамьям, длинным столам, кое-кто сел за стол короля Харальда, а оставшиеся расположились у стены. Король Харальд был в весёлом расположении духа и с нетерпением ожидал начала поединка. И когда, повернув голову, он заметил, что из-под двери украдкой подглядывают две его женщины, он приказал, чтобы собрались все его наложницы и дочери и наблюдали за поединком. Ибо, сказал он, нельзя отказывать себе в таком развлечении, как это состязание. Он освободил для них место на королевской скамье, двух посадил себе на колени, а оставшихся на пустующую скамью епископа. Но двум самым красивым его дочерям удалось примоститься рядом со Стирбьёрном, и они были довольны, несмотря на давку и толкотню со всех сторон. Они застенчиво захихикали, когда он предложил им пиво, и наконец, осмелев, выпили его с самым решительным видом. Тем женщинам, для которых не нашлось места на королевской скамье, поставили ещё скамью рядом со столом так, чтобы она не мешала наблюдать за боем.

Хальберн-спальничий приказал трубить в рог и затем призвал к тишине и молчанию. Он объявил, что каждый из присутствующих должен сохранять спокойствие во время поединка, никто не должен выкрикивать советы сражающимся или бросать что-либо со стола на пол. Оба противника были готовы, вступили на отгороженный участок зала и стали лицом друг к другу. Когда все увидели, что Орм держит меч левой рукой, люди принялись шуметь и спорить, ибо поединок между левшой и правшой сложен для обоих противников, так как бок, со стороны которого наносится удар мечом, остаётся неприкрытым, а в таком бою от щитов мало толку.

Орм был на полголовы выше соперника, и руки у него были длиннее, но Сигтрюг был шире его в плечах, и он казался более сильным. Они держали щиты прямо перед грудью, но достаточно высоко, чтобы в случае надобности защитить шею. Каждый не сводил глаз с меча противника, дабы вовремя отразить удар. Как только они сошлись, Орм нанёс удар по ноге Сигтрюга, но тот проворно увернулся и ответил сильным ударом, который пришёлся по шлему Орма. После этого оба продолжали бой более осторожно, искусно отбивая удары щитами. Король Харальд заметил вслух, что отрадно видеть опытных бойцов, которые не обрушивают в неистовстве удары, открываясь полностью противнику. По его мнению, поединок должен длиться долго.

— Не так легко предсказать, кто из них окажется победителем, — сказал он. — Но, несмотря на свою боязнь холода, рыжий защищается лучше, и я не удивлюсь, если сегодня вечером у Свейна станет одним родичем меньше.

Свейн, который с двумя ярлами пересел на край стола, дабы лучше видеть, презрительно улыбнулся и возразил, что у тех, кто знает Сигтрюга, нет никаких сомнений об исходе поединка.

— Хоть мои люди склонны к подобным поединкам, — добавил он, — я редко лишаюсь их, разве что когда они дерутся между собой.

В то время, когда он произносил эти слова, Токи возвратился в зал. Он сильно прихрамывал, и было слышно, как он бормотал самому себе вису. Когда он пробирался к своему месту на скамье, было видно, что одна его нога была черна от крови от бедра до колена.

— Как там Дюри? — спросил Сигурд Буисон.

— Это заняло какое-то время, — ответил Токи, — но в конце концов он помочился.

Все следили за поединком, который, казалось, подходил к концу благодаря усердию Сигтрюга. Он яростно нападал на Орма, пытаясь сломать его защиту, и всё время целил в ногу, лицо или руку, которой тот держал меч. Орм защищался умело, но, казалось, не мог пойти дальше этого; кроме того, было видно, что много хлопот ему доставляет щит Сигтрюга. Он был гораздо больше, чем его собственный, и был сделан из крепкого дерева и обтянут кожей, лишь шишка в середине была из железа. Он должен был всё время следить за тем, чтобы меч не вонзился в край щита, так как это дало бы возможность Сигтрюгу сломать или выдернуть его, вывернув ему руку. Щит Орма был весь изготовлен из железа, и в середине торчал острый шип.

Сигтрюг насмешливо спросил Орма, достаточно ли ему тепло. От первого удара по щеке Орма струилась кровь, кроме того, противник рубанул его по руке, и он получил удар по ноге, в то время как Сигтрюг оставался цел и невредим. Орм не ответил, но шаг за шагом отступал вдоль длинного стола. Сигтрюг стремительно нападал, скрываясь за своим щитом и бросаясь из стороны в сторону, тогда как удары его сыпались всё чаще и чаще, и многим казалось, что конец схватки уже не за горами.

Затем Орм неожиданно бросился на противника, отразил его удар своим мечом и изо всех сил нажал своим щитом на его щит так, что шип прошёл сквозь кожу, вонзился в дерево и застрял там. Он так сильно дёрнул свой щит вниз, что у него и у его противника сломались рукоятки, затем каждый из них сделал шаг назад, высвободил меч, высоко поднял его, и они разом обменялись мощными ударами. Удар Сигтрюга пришёлся в бок Орму, меч прорубил кольчугу и вонзился глубоко в тело. Но меч Орма обрушился на шею Сигтрюга, и громкий вопль потряс стены зала, когда бородатая голова слетела с плеч, отскочила от края стола и с плеском шлёпнулась в бочку с пивом, стоявшую у его подножия.

Орм зашатался и опёрся на стол. Он вытер меч о колено, положил его в ножны и взглянул на обезглавленное тело, лежащее у его ног.

— Теперь ты знаешь, — промолвил он, — кому досталось ожерелье.

Глава десятая

О том, как Орм лишился своего ожерелья

Поединок за ожерелье обсуждался повсюду в замке — в зале, на кухнях и в женских покоях. Очевидцы этого события тщательно сохраняли в памяти всё, что было сказано и сделано, дабы затем, в будущем, поведать об этом. Особенно восхваляли подвиг Орма, когда тот проткнул щит своего противника, и на следующий день исландец из дружины Стирбьёрна сложил песнь, в размере дъодохвтр, где говорилось об опасности потерять голову в бочке с пивом. Все согласились между собой, что не каждый йоль при дворе короля Харальда случаются подобные поединки.

Но Орм и Токи были прикованы к постели из-за своих ран и несколько последующих дней не присутствовали на пире, хотя брат Вилибальд дал им успокаивающие, целебные мази. Рана Токи начала гноиться, в бреду он был опасен, так что четверо человек должны были держать его, когда брат Вилибальд делал перевязку. У Орма были сломаны два ребра, и он потерял много крови, чувствовал себя очень слабым и больным. Кроме того, он потерял охоту к еде, и одно это сулило ему нескорое выздоровление, поэтому он совсем пал духом.

Король Харальд приказал одному из своих лучших спальничьих ухаживать за ними, настелить им на ложе сено вместо соломы и поддерживать огонь в очаге. Многие из людей короля, а также Стирбьёрн навестили их на следующий день после поединка, дабы обсудить случившееся и посмеяться над королём Свейном. Они ввалились шумной толпой, так что даже брат Вилибальд должен был упрекнуть их и в конце концов вытолкать за дверь. Вскоре после этого они расстались и со своими друзьями, которым не терпелось вернуться домой, когда празднование йоля закончилось. Все они отправились в путь, кроме Раппа Одноглазого, который находился вне закона в Листере и предпочёл остаться в Еллинге. Спустя несколько дней поднялась буря и разогнала льдины, после чего король Свейн поспешил выйти в море, угрюмо и немногословно попрощавшись со всеми. Стирбьёрн тоже распростился с королём Харальдом и отправился набирать людей для своего весеннего похода. Люди Орма попросились к нему на корабль, и он их взял при условии, что часть пути они будут сидеть на вёслах. Стирбьёрн хотел, чтобы Орм и Токи поехали с ним. Он навестил их в спальных покоях и сказал, что они внесли хороший вклад в празднование йоля и жалко, что им придётся провести неделю в постели из-за нескольких царапин.

— Приезжайте погостить ко мне в Борнхольм, когда журавли начнут расправлять крылья, — сказал он. — На моём корабле всегда найдётся место для таких храбрецов, как вы.

Он ушёл от них, не дожидаясь ответа, ибо он думал о более срочных делах. На этом и закончилась их беседа со Стирбьёрном. Некоторое время они лежали молча, а затем Токи сказал:

Сладок тот день, когда

я с корабля увижу:

аист, журавль и гусь

взяли свой курс на север.

Орм, подумав, ответил с грустью:

Не говори о них,

в землю зароют нас,

где только мышь да крот

будут тебе соседи.

Когда отбыло большинство гостей и на кухнях царила не такая суматоха, брат Вилибальд распорядился, чтобы дважды в день для раненых викингов варилась мясная похлёбка. Несколько королевских женщин вызвались носить её из кухни в спальные покои, поскольку им было любопытно вблизи увидеть этих людей. Они могли делать это беспрепятственно, поскольку, когда праздник кончился, король Харальд слёг в постель, и брат Вилибальд и брат Маттиас, не говоря уж о епископе, проводили всё время в молитвах, дабы очистить им кровь и чрево.

Первая женщина, просунувшая голову в дверь, была та молодая мавританка, с которой они говорили, когда прибыли с колоколом ко двору короля Харальда. Токи завопил от восторга, узнав её, и сразу же попросил её приблизиться поближе. Она робко вошла, неся плошку и ложку, присела на край кровати и принялась кормить его. Другая женщина зашла за ней, села рядом с Ормом и точно так же принялась кормить его. Она была молода, высока и хорошо сложена, у неё была белая кожа и большой, красивый рот. Кроме того, у неё были густые чёрные волосы, которые она удерживала янтарным обручем. Орм никогда не видел её прежде, но она не была похожа на служанку.

Но Орму было тяжело глотать похлёбку, так как он с трудом сидел из-за своей раны. После нескольких попыток кусок мяса застрял у него в горле, и он жестоко закашлялся. От этого разболелась рана, заставив его застонать, и дух его омрачился. Губы женщины раздвинулись в улыбке, когда он сердито взглянул на неё. Когда боль прошла, он угрюмо промолвил:

— Я здесь не для того, чтобы надо мной насмехались. Но, как бы там ни было, кто ты такая?

— Меня зовут Ильва, — ответила она. — И до этого времени я не думала, что ты тот, кто может рассмешить меня. Как ты, человек, который победил лучшего воина моего брата, короля Свейна, можешь хныкать от одной ложки горячей похлёбки?

— Дело не в похлёбке, — сказал Орм. — Раны, как у меня, иногда побаливают. Мне казалось, что даже женщины догадываются об этом. Стало быть, ты сестра короля Свейна, и, возможно, ты мне принесла плохую похлёбку, от неё и вправду исходит неприятный дух. Ты пришла, чтобы отомстить мне за смерть своего брата?

Женщина вскочила на ноги и швырнула плошку с ложкой в очаг так, что похлёбка забрызгала весь пол в покоях. Её глаза яростно сверкнули, но затем она внезапно успокоилась, рассмеялась и опять присела на край кровати.

— Ты не боишься показать, что ты боишься, — промолвила она. — Надо отдать тебе должное, это уже не так мало, хотя кто из нас более благоразумен — это вопрос, на который можно ответить двояко. Я видела, как ты сражался с Сигтрюгом, и это был хороший поединок. Будь уверен, я не считаю своим врагом человека только потому, что он досадил моему брату Свейну. Ты вовремя проучил Сигтрюга. Он отвратителен, и у него было зловонное дыхание. Между ним и королём Свейном был уговор, что он возьмёт меня в жёны. Случись такое, он недолго бы радовался своей женитьбе, ибо я не из тех, кто тешится с берсерком только из его прихоти. Итак, я приношу тебе благодарность за то, что ты избавил меня от этой участи.

— Ты дерзкая и бесстыжая девка, — сказал Орм, — и, не сомневаюсь, дикая кошка в придачу. Но так всегда обстоят дела с королевскими дочерьми. Но я не отрицаю, что ты слишком хороша для такого человека, как Сигтрюг. Сам я жестоко пострадал в этом поединке и не знаю, чем всё это для меня кончится.

Ильва сжала между губами кончик языка и покачивалась, задумчиво глядя вдаль.

— Есть и другие, кроме тебя, Сигтрюга и Свейна, — промолвила она, — кто понёс потери и убытки от этой распри. Я слышала о твоём ожерелье, которого домогался Сигтрюг. Мне сказали, что ты получил его из рук короля южной страны и что это самое прекрасное украшение из всех, которые кто-либо когда-нибудь видел. Я желаю видеть его, и ты не должен бояться, что я украду его у тебя, хотя если бы Сигтрюг убил тебя, оно бы могло стать моим.

— Не завидная это участь — обладать вещью, которую все хотят заполучить, — сказал грустно Орм.

— Если ты так думаешь, — спросила Ильва, — почему ты не отдал её Сигтрюгу? Ты бы избавился от хлопот, которые она тебе доставляет.

— В одном я уверен, хотя знаю тебя недолго, — ответил Орм. — Кто бы ни взял тебя в жёны, этот человек никогда не будет рад твоему последнему слову.

— Я не думаю, что ты сможешь проверить, насколько правдиво твоё замечание, — сказала Ильва. — С таким, каков ты сейчас, я не легла бы в одну постель, даже если бы мне посулили за это пять ожерелий. Почему тебе никто не помоет волосы и бороду? Ты выглядишь хуже, чем смоландец. Но ответь мне прямо: покажешь ты мне ожерелье или нет?

— Хорошо же ты разговариваешь с раненым, — промолвил Орм, — сравнивая его со смоландцем. Да будет тебе известно, что я происхожу из знатного рода как по отцу, так и по матери. Брат бабушки моей матери был Свейн Крысиный Нос из Геинге, а он, как ты, может быть, знаешь, через свою мать происходил от Ивара Широкие Объятья. Только потому, что я слаб, я сношу твои дерзости, иначе я бы просто выбросил тебя за дверь. Но я согласен, что мне необходимо помыться, хотя я и недостаточно здоров для этого. Если ты мне окажешь услугу, я смогу убедиться, что ты более искусна в этом, чем в стряпанье похлёбки. Хотя, может быть, королевские дочери не умеют исполнять эти повседневные обязанности.

— Ты предлагаешь мне быть твоей рабыней, — сказала Ильва, — чего не осмелился сделать ещё ни один человек. Тебе повезло, что кровь Ивара Широкие Объятья течёт в твоих жилах. Но было бы забавно посмотреть, как ты будешь выглядеть, когда тебя вымоют. Итак, я приду завтра рано утром, и ты убедишься, что я не хуже других справляюсь с этими обязанностями.

— Мне также необходимо расчесать волосы, — заметил Орм. — Когда ты всё это сделаешь для меня, я, может быть, покажу тебе ожерелье.

В это время со стороны Токи донёсся шум. Похлёбка и вид женщины распалили дух Токи. Ему удалось принять сидячее положение, и они принялись вести беседу на языке молодой мавританки. Это ему давалось с трудом, но зато он очень проворно помогал себе руками, которыми он пытался притянуть её к себе поближе. Она отчаянно защищалась, била его ложкой по пальцам, но это не принесло ей успеха. К тому же она не очень сердилась, когда Токи, как мог, воздавал хвалу её красоте и в то же время всячески поносил и проклинал свою искалеченную ногу.

Наконец Орм и Ильва обернулись посмотреть на них. Ильва улыбнулась их забавам, но Орм сердито прикрикнул на Токи, чтобы тот оставил девушку в покое.

— Что, как ты полагаешь, скажет король Харальд, — спросил Орм, — если он узнает, что у тебя на коленях побывала одна из его женщин?

— Может быть, он, как и ты, заметит, — сказала Ильва, — что не завидная это участь обладать вещью, которую все хотят заполучить. Но он ничего не услышит об этом из моих уст, ибо для такого старого человека, как он, у него более чем достаточно женщин. А ей, бедняжке, не нравится среди нас, поэтому она часто плачет. Не так уж легко приходится, когда ты не понимаешь того наречия, на котором к тебе обращаются. Не тревожься о том, что она забавляется с человеком, чьи любезности она понимает и который к тому же, кажется, смелый боец.

Но Орм настаивал, чтобы Токи умерил свой пыл и не злоупотреблял гостеприимством короля Харальда.

К этому времени Токи несколько утихомирился и теперь держал девушку за одну из её кос. Он уверил Орма, что у того нет повода для беспокойства.

— Никто меня ни в чём не заподозрит, — сказал он, — пока не заживёт моя нога. Кроме того, ты своими собственными ушами слышал, как маленький поп говорил, что король Харальд приказал сделать всё, чтобы мы чувствовали себя как дома, за то, что мы досадили королю Свейну. Мне, как и всем мужчинам, необходима женщина для того, чтобы почувствовать себя как дома. Ничто другое не может так ускорить моего выздоровления, как она; я и вправду уже начал поправляться. Я сказал ей, чтобы она приходила ко мне как можно чаще, хотя бы ради моего здоровья. Кроме того, я не думаю, что она боится меня, хоть я и чересчур смело ухаживал за ней.

Закончилось всё тем, что обе женщины согласились прийти на следующее утро и помыть им головы и бороды. В это время прибыл брат Вилибальд, дабы перевязать им раны, но, увидев разлитую похлёбку, рассвирепел и вытолкал женщин за дверь. Даже Ильва не осмелилась прекословить ему, ибо все побаивались человека, который обладал властью над их жизнью и здоровьем.

Когда Орм и Токи остались одни, они лежали молча, и каждый думал о своём. Наконец Токи сказал:

— Удача вернулась к нам, раз женщины по своей воле приходят сюда.

— Её опять не будет, если ты не научишься обуздывать свои желания. Мне бы полегчало, если бы я был уверен, что ты можешь это сделать.

Токи ответил, что он вовсю старается и надеется, что у него получится.

— Хотя сомневаюсь, что она отвергла бы моё предложения, — добавил он, — если бы я был здоров и более настойчив. Ибо старый король не годится девушке с таким нравом, и она находится под строгим надзором с того времени, как она попала сюда. Зовут её Мира, она происходит из хорошего рода и жила в какой-то деревне, которая называется Ронда. Ночью викинги схватили её вместе со многими другими, увели из деревни и продали королю Корка. Затем король Корка в знак дружбы подарил её королю Харальду. Она сказала, что для неё большой честью было бы, если бы он подарил её кому-нибудь помоложе, и с кем она могла бы говорить. Я редко видел столь прекрасных женщин, так хорошо сложённых и с такой гладкой кожей. Правда, женщина, которая сидела на твоей кровати, тоже красива, хотя и немного тощая. И она, кажется, хорошо к тебе расположена. Наши достоинства очевидны, ибо мы завоёвываем благосклонность женщин даже на смертном одре.

Но Орм ответил, что ему сейчас не до женщин, поскольку он чувствовал себя более слабым, чем обычно, и сомневался, что он долго ещё проживёт.

На следующее утро, как только рассвело, женщины, как и обещали, пришли, принеся с собой горячий щёлок, воду и полотенца, и тщательно вымыли им волосы и бороды. Ильве пришлось тяжело с Ормом, поскольку он не мог сидеть, но она с честью справилась со своей задачей, придерживая его рукой и осторожно отирая его голову, чтобы щёлок не попал ему в глаза или в рот. Затем она села в изголовье его кровати, положила его голову себе на колени и принялась расчёсывать ему волосы. Она спросила, удобно ли ему, и Орм признался, что вполне. Ей было трудно расчёсывать его волосы, поскольку они были очень густы и спутаны из-за мытья, но она терпеливо исполняла свои обязанности, и он подумал, что никогда в жизни ему не было так хорошо. Она дружелюбно разговаривала с ним, как будто они долгое время знали друг друга, и Орму было хорошо оттого, что она находится рядом.

— Тебе надо будет опять помыть голову, когда ты поднимешься на ноги, — сказала она, — ибо епископ и его люди любят крестить тех, кто без сил лежит на постели. Я удивлена, что они ещё не говорили с тобой об этом. Они крестили моего отца, когда он был тяжело болен и у него не оставалось никакой надежды. Большинство людей считает, что зимой самое подходящее время для крещения — это кровать больного, ибо если человек болен, епископ лишь брызгает ему на голову, тогда как если он здоров, он должен полностью окунуться в море, что нравится немногим, поскольку вода холодна как лёд. Священникам это тоже не по душе, так как они стоят по колено в воде, посинев от холода, и стучат зубами так, что не могут произнести благословения. По этой причине они предпочитают зимой крестить тех, кто не может передвигаться. Меня епископ крестил в день Середины Лета, который называется днём Крещения, и мне это не было в тягость. Я и моя сестра сидели на корточках вокруг него в чистых белых рубахах, в то время как он читал над нами, затем он поднял руки, и мы, зажав нос, окунулись в воду. Я оставалась под водой дольше других, так что моё крещение было признано самым лучшим. Затем нам дали одежду, которую освятили, и маленькие кресты для того, чтобы носить их на шее, И никому из нас это не пошло в ущерб.

Орм ответил, что много знает о разных странных обычаях после того, как побывал в южных странах, где никому не позволяется есть свинину, и после того, как побывал у ирландских монахов, которые уговаривали его креститься.

— Но пройдёт много времени, — сказал он, — прежде чем кто-нибудь убедит меня, что соблюдение подобных обычаев приносит добро человеку и приятно Богу. Хотелось бы мне взглянуть на того епископа или священника, который заставит сидеть меня по уши в воде, зимой или летом. Точно так же мне не хочется, чтобы мне брызгали водой на голову и читали надо мной, ибо человек должен остерегаться подобного колдовства и козней троллей.

Ильва рассказала, что некоторые люди короля Харальда жаловались на боль в спине после крещения и требовали у епископа денег за причинённый ущерб, но затем все исцелились. При этом многие считают, что крещение благоприятно для здоровья. Священники не запрещают есть свинину, как Орм, без сомнения, заметил во время праздничного пира, не устанавливают никаких законов, что человек может есть, а что нет. Правда, когда им предлагают конину, они плюются и крестятся и сперва ворчали, когда люди ели мясо по пятницам, но её отец запретил им говорить об этом. Она сама не находит новую веру обременительной, но кое-кто считает, что теперь урожай стал меньше и коровье молоко не такое жирное, потому что люди забыли старых богов.

Она вытащила гребень из его волос, расчесав ещё один колтун, и принялась рассматривать его, держа против света.

— Не могу понять, как это могло случиться, — спросила она, — кажется, у тебя в волосах нет вшей.

— Этого не может быть, — ответил Орм. — Должно быть, плохой гребень.

Она сказала, что это хороший гребень для вычёсывания вшей, и она тщательно скребла им его голову, но тем не менее не может найти ни одной вши.

— Если то, что ты говоришь, правда, то я действительно плох, — сказал Орм. — Это может значить только то, что моя кровь отравлена.

Ильва предположила, что всё может быть не так плохо, как он опасается, но он был очень удручён. Он лежал молча, пока она заканчивала причёсывать его, изредка уныло отвечая на её замечания. Между тем Токи и Мире было о чём поговорить друг с другом, и казалось, что они и вправду очень близки по духу.

Наконец волосы и борода Орма были окончательно расчёсаны, и Ильва с удовлетворением взглянула на дело своих рук.

— Теперь ты меньше похож на чучело, — сказала она, — а больше на предводителя. Мало кто из женщин отвернётся теперь от тебя, и ты можешь отблагодарить меня за это.

Она взяла его щит, протёрла рукавом и поднесла к его лицу. Орм посмотрел на своё отражение и согласился.

— Ты хорошо причесала меня, — заметил он, — я полагаю, лучше, чем это делают королевские дочери. Ты заслужила того, чтобы взглянуть на моё ожерелье.

С этими словами он раскрыл ворот своей рубахи, снял ожерелье и протянул он. Ильва легко вскрикнула, когда оно коснулось её рук. Она взвешивала его на руке и наслаждалась его красотой. Мира оставила Токи, подбежала и тоже замерла от восхищения. Орм сказал Ильве: «Надень его себе на шею». И она сделала так, как он просил. Ожерелье было длинным и доходило до груди. Она поспешно поставила щит к стене, дабы взглянуть, как смотрится на ней ожерелье.

— Оно настолько длинно, что я дважды могу обернуть его вокруг шеи, — сказала она. — Как его носят?

— Альманзор хранил его в сундуке, — ответил Орм, — куда никто не заглядывал. Когда оно стало моим, я носил его под рубашкой, пока оно не натёрло мне кожу, и я тоже никому его не показывал до празднования йоля. Но мне кажется, что теперь оно попало в подходящие руки, поэтому, Ильва, считай, что оно твоё и носи его так, как находишь нужным.

Она сжала ожерелье обеими руками и взглянула на него расширяющимися глазами.

— Ты лишился разума? — крикнула она. — Что я такого сделала, что ты приносишь мне столь царственный дар? Самая знатная королева в мире ляжет с берсерком за менее богатое украшение, чем это!

— Ты хорошо причесала меня, — ответил Орм и улыбнулся ей. — Мы, потомки Ивара Широкие Объятья, либо не отдаём ничего, либо приносим богатый дар в знак дружбы.

Мира тоже пожелала примерить ожерелье, но Токи повелел ей возвратиться к нему, а не забавляться безделушками. Он уже обладал такой властью над ней, что она ему с покорностью подчинилась. Ильва сказала:

— Пожалуй, лучше всего носить его под одеждой, ибо мои сёстры, да и все женщины в замке охотно выколют мне глаза, дабы заполучить ожерелье. Но сколько бы крови Ивара Широкие Объятья ни текло в твоих жилах, я не понимаю, почему ты отдал его мне.

Орм вздохнул и ответил:

— Зачем оно мне, если моё тело скоро порастёт травой? Теперь я знаю, что я умру, так как ты не нашла вшей у меня на голове, но я догадывался об этом и раньше. Возможно, оно всё равно стало бы твоим, если бы я не был уже отмечен смертью, хотя тогда я потребовал бы от тебя кое-что взамен. Ты красивее, чем это ожерелье, и, кажется, ты сможешь отстоять его и выцарапать глаза той, кто осмелится посягнуть на него. Что касается меня, то я бы лучше пожил и посмотрел, как оно блестит у тебя между грудей.

Глава одиннадцатая

О гневе брата Вилибальда и о сватовстве Орма

Далее всё происходило так, как предсказывала Ильва. Несколько дней спустя епископ стал поговаривать, что раненые должны креститься, но его слова не увенчались успехом. Орм, потеряв всякое терпение, сказал ему резко, что он ничего об этом не хочет слышать, поскольку ему и так осталось недолго жить. Со своей стороны, Токи сказал, что он скоро поправится и не нуждается ни в какой духовной поддержке. Епископ подослал брата Маттиаса, дабы тот приложил усилия и уговорил их. Брат Маттиас сделал несколько попыток обучить их Символу Веры, несмотря на все просьбы оставить их в покое. У Токи было хорошее копьё, с тонким, но крепким древком и острым наконечником. Когда брат Маттиас в очередной раз пришёл поучать их, он обнаружил Токи, сидящего на постели и задумчиво взвешивающего копьё в руке.

— Не хотелось бы нарушать мир в доме короля Харальда, — промолвил Токи, — но я не думаю, что кто-нибудь осудит калеку, который защищал самого себя. К тому же жаль пачкать кровью пол в таких прекрасных покоях, как эти, а твои жилы, кажется, переполнены кровью. Но я решил, что, если смогу пригвоздить тебя копьём к стене, то поток крови не будет таким уж обильным. Не так-то просто сделать это человеку, который прикован к постели, но я постараюсь это исполнить наилучшим образом. И я клянусь, я сделаю это, как только ты примешься досаждать нам своей болтовнёй. Ибо, как мы уже говорили тебе, мы ничего не хотим больше слышать.

Брат Маттиас побелел и сложил перед собой руки в испуганной мольбе. Сперва казалось, что он что-то хочет сказать, но затем его члены начали трястись, и он стремительно покинул покои, захлопнув за собой дверь. После этого им никто более не докучал. Но брат Вилибальд, который никогда не выказывал никаких признаков страха, пришёл в обычное время, дабы перевязать раны, и упрекал их за то, что они напугали брата Маттиаса.

— Ты храбрый человек, — сказал ему Токи. — И я признаю, что ты мне нравишься больше других тебе подобных, хоть ты груб и сварлив. Возможно, это так, потому что ты не стараешься обратить нас в эту христианскую веру, а ограничиваешься тем, что исцеляешь наши раны.

Брат Вилибальд ответил, что он дольше других священников пробыл в этой стране мрака и ему удалось избавиться от подобных прихотей и честолюбивых помыслов.

— Когда я впервые прибыл сюда, — сказал он, — я, как и все члены благословенного ордена бенедиктинцев, был чересчур ревностен в своём стремлении обратить каждого язычника в христианскую веру. Но теперь я стал мудрее и знаю, что осуществимо, а что суетно. Верно, что дети в этой стране должны быть крещены заодно с женщинами, которые не слишком сильно погрязли во грехе, если таковые найдутся. Но взрослые мужчины в этой стране — истинные слуги дьявола и во имя божественного правосудия должны гореть в адском огне, как бы усердно их ни крестили. Ибо ничто не искупит той мерзости, в которой каменеют их души. В этом я убеждён, поскольку хорошо их знаю. Поэтому я не трачу понапрасну время, дабы обратить в новую веру таких, как вы.

Его голос повысился, и он яростно сверкал глазами, глядя то на одного, то на другого, размахивая руками и крича:

— Кровосмесители, убийцы и злодеи, прелюбодеи, Гадаринские свиньи, отродье Сатаны и любимцы Вельзевула, порождение василиска и ехидны, очиститесь ли вы святым крещением и предстанете, белые как снег, перед строем исполненных благодати ангелов? Нет, говорю я вам, не будет этого! Я долго жил в этом доме и познал многое. Ни епископ, ни святой отец не убедят меня, что такие, как вы, спасутся. Как люди севера могут быть допущены во врата Рая? Вы испачкаете святых дев своими похотливыми руками, вы обратите своё оружие против архангелов и серафимов, вы будете икать от пива перед самим престолом Господним! Нет, нет, я знаю, что я говорю! Крещены вы или нет, вы заслужили лишь геенну огненную. Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь.

Он гневно схватил свои снадобья и повязки и бросился к Токи, дабы приложить к его ране целебные, успокаивающие мази.

— Зачем ты утруждаешь себя, — спросил Орм, — раз ты нас так ненавидишь?

— Я делаю это, ибо я христианин и должен на зло отвечать добром, — ответил он, — чего вы никогда не поймёте. Разве у меня не осталось шрама на лбу после того, как король Харальд ударил меня святым распятием? Разве денно и нощно я не пытаюсь облегчить всеми силами, которыми располагаю, страдания его осквернённой плоти? Но в конце концов будет только лучше, если такой свирепый воин, как ты, останется в живых, ибо ты охотно отправишь в ад многих своих соплеменников, прежде чем попадёшь туда сам, как ты уже сделал на празднике Рождества. Пусть волк загрызёт волка, дабы агнец Божий пребывал в мире.

Когда он наконец оставил их, Токи сказал, что ему кажется, удар по голове этим распятием не прошёл для маленького попа даром и выбил из него остатки разума, ибо большая часть того, что он говорил, была лишена смысла, с чем Орм согласился. Но оба они отметили, что он чрезвычайно искусный целитель и старательно заботится о них.

Токи начал приходить в себя, и вскоре он уже мог ходить по спальным покоям и даже выходить из оных. В это время Орм лежал в постели, ощущая тяжесть в руках, и иногда к нему приходила поговорить Ильва. Когда она была с ним, мысли о неминуемой смерти докучали ему не так сильно, поскольку она была всегда весела и разговорчива, и он с удовольствием слушал её рассказы. Но он становился опять угрюмым, когда она говорила, что он выглядит лучше и скоро встанет на ноги. Тогда он говорил, что лучше знает, что с ним случится. Но вскоре он обнаружил, что уже может безболезненно сидеть, а когда однажды Ильва опять расчёсывала ему волосы, она нашла длинную, жирную от крови вошь. Это заставило его глубоко задуматься, после чего он сказал, что не знает, какой вывод он должен сделать.

— Ты не должен думать об ожерелье, — сказала Ильва. — Ты подарил мне его, думая что умираешь, но воспоминание об этом печалит тебя, ибо ты видишь, что будешь жить. Но я с радостью верну его тебе, хотя оно и превосходит красотой все драгоценности в этой стране. Ибо я не хочу, чтобы прошла молва, что я хитростью выманила у тебя золото, когда ты лежал, ослабев от ран. Я уже несколько раз слышала подобные речи.

— Мне бы хотелось, — ответил Орм, заполучить разом и тебя, и ожерелье, иначе я не возьму его обратно ни под каким предлогом. Но прежде чем я отправлюсь к твоему отцу, узнать его мнение, мне хотелось бы знать, что ты об этом думаешь. Ибо, когда мы говорили в первый раз, ты рассказала мне, что если бы тебя вынудили стать женой Сигтрюга, ты бы вонзила в него нож прямо на супружеском ложе. Я хотел бы быть уверенным, что ты иначе расположена ко мне.

Ильва весело рассмеялась и сказала, что он не должен быть чересчур уверен в этом.

— Ибо, как тебе известно, у меня причудливый нрав, — сказала она, — и мне трудно угодить. Дочери королей становятся более прихотливыми, чем простые женщины, когда выходят замуж и оставляют отцовский дом. Ты слышал о том, что много лет назад случилось с Агни, королём Швеции, когда он взял в жёны дочь короля страны Финнов, которая не хотела ложиться с ним в одну постель? В первую ночь он возлёг с ней в шатре, над которым было высокое дерево. Когда Агни заснул, она взяла толстую верёвку и привязала к его ожерелью на шее, её люди опустили шесты палатки, закинули верёвки на ветви дерева и потянули так, что король повис под самыми ветвями. Итак, тщательно обдумай всё, прежде чем свататься за меня.

Она наклонилась, погладила его по лбу, ущипнула за ухо и, улыбаясь, так посмотрела на него, что Орм почувствовал себя лучше, чем за все предыдущие дни.

Но затем она вдруг сделалась серьёзной и задумчивой и сказала, что не стоит говорить об этом, не зная мнения её отца. Она думает, что будет нелегко добиться его согласия, если Орм не превосходит других людей имуществом, стадами овец и золотом.

— Он непрестанно сетует на то, что многие его дочери не замужем, — сказала она, — но никогда не признает, что тот или иной человек достаточно богат, знатен и достоин руки его дочери. Не такое уж это счастье быть королевской дочерью, как многим это кажется, ибо многие дерзкие юнцы украдкой подмигивают нам и хватают нас за подол юбки, когда их никто не видит, но немногие осмеливаются свататься за нас, а те, кто осмеливается, совсем падают духом при встрече с моим отцом. Жаль, что он чересчур старается подыскать знатного, богатого и достойного жениха, хотя поистине бедный человек мне в мужья не годится. Но человек, который дарит такое ожерелье и в жилах которого течёт кровь Ивара Широкие Объятья, несомненно, должен быть одним из самых богатых и знатных в Сконе.

Орм ответил, что он надеется уговорить короля Харальда дать согласие, поскольку знает, что находится в большом почёте у короля за то, что привёз ему в дар колокол, и за то, что одолел Сигтрюга.

— Но я не знаю, — продолжал он, — что за добро ожидает меня в Сконе, ибо прошло уже семь лет, как я оставил дом, и я не могу сказать, как обстоят дела с моей семьёй. Может быть, она сильно уменьшилась с тех пор, как я видел её в последний раз, и тогда возросло моё наследство. Но как бы там ни было, я, помимо ожерелья, привёз много золота с юга, так что даже если бы у меня ничего больше не оставалось, никто бы не мог назвать меня бедняком. И я могу добыть ещё больше золота тем же способом, каким я добыл это.

Ильва с сомнением покачала головой и сказала, что ей это не кажется многообещающим, так как её отец очень суров и требователен. Токи, который во время беседы подошёл к ним, согласился с Ильвой и заметил, что это как раз тот случай, когда надо всё хорошенько обдумать, прежде чем решиться на что-либо.

— Случилось так, — добавил он, — что я могу поведать вам, как лучше всего заполучить в жёны достойную женщину знатного рода при условии, что она согласна, а её отец против этой женитьбы. Отца моей матери звали Тинд Нос. Он торговал со смоландцами. У него был небольшой хутор, двенадцать коров и большой запас ума. Однажды он уехал в Вэренд по делам и там увидел девушку по имени Гюда, которая была дочерью одного знатного человека. Он решил взять её в жёны, отчасти из-за славы, которую бы она ему принесла, а отчасти потому, что она ему приглянулась. Но её отец, который звался Глум, был очень высокомерен и сказал, что Тинд недостаточно хорош для того, чтобы быть его зятем, хотя сама девушка думала иначе. Гюда и Тинд не стали терять времени на то, чтобы бранить старого дурака, а, быстренько всё обдумав, договорились встретиться в лесу, где она со служанками собирала орехи. Кончилась эта встреча тем, что он её обрюхатил, и ему пришлось дважды сражаться с её братьями, после чего они до конца своих дней ходили мечеными. В должное время она принесла двойню, и старик решил, что более не имеет смысла сопротивляться. Итак, они поженились, жили друг с другом в мире и согласии, и у них родилось ещё семеро детей, так что люди в тех краях восхваляли мудрость и большую удачу моего деда, и его слава сильно возросла, особенно когда умер старый Глум и оставил ему большое наследство. Если бы мой дед не поступил так мудро, я бы не сидел здесь и не давал бы вам советы, ибо моя мать — одна из тех двойняшек, что были зачаты под ореховым кустом.

— Если добиться женитьбы можно, лишь произведя на свет близнецов, — заметила Ильва, — то такой совет легче дать, чем ему последовать. Кроме того, существует большая разница между бондом из Вэренда, каковым был её отец, и дочерью короля данов.

Орм сказал, что не будет ничего решать, пока не встанет на ноги и не узнает мнения короля Харальда.

Это заняло какое-то время. Наконец Орму стало лучше, рана затянулась, и силы вернулись к нему. Зима к этому времени уже почти кончилась. Король Харальд тоже оправился от празднования йоля, пребывал в бодром расположении духа и был занят тем, что наблюдал за подготовкой своих боевых кораблей к походу, ибо он собирался отплыть в Сканюр, дабы собрать налог на сельдь, а заодно и переправить корабли, которые он обещал Стирбьёрну. Орм пришёл к нему и поведал всё, что он задумал. Король Харальд выслушал его дружелюбно, не выказал неудовольствия, но сразу осведомился, знатен ли Орм. Орм подробно рассказал ему свою родословную и назвал своих предков, перечислил имущество своего отца, не забыв прибавить к нему то, что везёт домой, возвращаясь из своего путешествия.

— В придачу к этому, — заключил он, — в Геинге есть много земли, которую моя мать должна была получить по наследству, но я не знаю, перешло ли это уже в её владение. Также я не знаю, кто из моих родичей и домочадцев ещё жив и как обстоят их дела. Многое могло случиться в Сконе за те семь лет, которых меня там не было.

— Ты поднёс моей дочери царственный дар, — промолвил король Харальд, — и ты оказал мне услуги, о которых я не забыл. Но взять в жёны дочь короля — это самое большее, на что может надеяться человек, и никто не сватался за моих дочерей, не предложив мне гораздо больше, чем ты владеешь. Кроме того, у тебя есть брат, который мешает прямой передаче отцовского наследства. Представь себе, что он жив и у него есть дети, как ты тогда прокормишь мою дочь? Я начал стареть с годами, хотя люди и не замечают этого, и я бы хотел хорошо выдать моих дочерей замуж. Ибо я не думаю, что Свейн будет ломать над этим голову, когда меня не станет.

Орм был вынужден признать, что он немного может дать за такую женщину, как Ильва.

— Но может случиться так, — прибавил он, — что, когда я вернусь домой, всё наследство будет принадлежать мне. Мой отец был уже довольно стар, когда я ушёл в поход, а мой брат проводит всё лето в Ирландии, и у него нет особого желания оставаться дома. Я слышал, что последние несколько лет викингам в Ирландии приходится туго с тех пор, как к власти там пришёл король Бриан.

Король Харальд кивнул и сказал, что король Бриан был причиной смерти многих данов в Ирландии и многих мореплавателей, находившихся в её прибрежных водах. Но, с другой стороны, случившееся было на руку королю Харальду, ибо среди них было много его врагов, а также и тех людей, которые были объявлены вне закона в их собственной стране.

— Но этот Бриан, король Мюнстера, — добавил он, — зашёл слишком далеко. Он собирает дань не только с моего хорошего друга короля Корка Олафа, но и с моего родича Сигтрюга Шелковистобородого в Дублине. Подобная самоуверенность не доведёт его до добра, и в ближайшее время я собираюсь послать корабли на этот остров, дабы поумерить его пыл. Было бы хорошо привезти его сюда и держать на привязи у дверей в мои покои не только для того, чтобы посмешить моих людей, когда они пьют пиво, но и для того, чтобы преподать им пример христианского смирения и предостеречь других королей. Ибо я всегда придерживался мнения, что король данов должен почитаться всеми правителями.

— Я верю, господин, — сказал Орм, — в то, что вы самый могущественный из королей. Даже среди андалузийцев и синих[17] людей есть воины, которым известно ваше имя и великие подвиги, которые вы совершили.

— Ты хорошо подбираешь слова, — промолвил король Харальд, — но ты выказал недостаток скромности, сватаясь к самой красивой из моих дочерей, не будучи обеспеченным ни наследством, ни владениями. Но я не осуждаю тебя за это, ибо ты молод и безрассуден. Я не исполню твоей просьбы, но и не откажу тебе. Таково моё решение. Приезжай ко мне опять осенью, когда я вернусь из похода, и сообщи мне о своём имуществе и владениях. Если их будет достаточно, я отдам её тебе в жёны в знак дружбы, которая завязалась между нами. Если же добра окажется недостаточно, для тебя всегда найдётся место среди моих телохранителей.

Когда Орм рассказал Ильве о своей встрече с королём Харальдом, та впала в неистовство. Слёзы появились у неё на глазах, и она крикнула, что выщиплет бороду этому старику, дабы покарать его за упрямство, а потом, не теряя времени, последует совету Токи. Но, придя в себя, она подумала и изменила свой замысел.

— Я не боюсь его гнева, — сказала она, — даже когда ревёт как бык и швыряет в меня свой пивной кубок. Ибо я слишком проворна, и ему никогда не удаётся ударить меня, а его ярость вскоре проходит. Но нрав его таков, что если кто-нибудь противоречит ему, он навсегда запомнит эту обиду и не упустит случая отомстить за неё. Поэтому лучшее, что мы можем сделать, — это не противоречить ему, иначе его гнев обернётся против нас обоих, и он отдаст меня в жёны первому богатому человеку, который попадётся ему на глаза, дабы показать, кто из нас сильнее. Но знай, Орм, что мне не нужен никакой муж, кроме тебя, и я готова ждать тебя до осени, хотя разлука с тобой будет долгой и тоскливой. Если же и тогда он откажет тебе, я не буду больше ждать и последую за тобой, куда бы ты меня не повёл.

— Когда я слышу такие слова от тебя, — ответил Орм, — я вновь чувствую себя мужчиной.

Глава двенадцатая

О том, как Орм вернулся из своего долгого путешествия

Король Харальд подготовил к походу двадцать кораблей, двенадцать из которых предназначались Стирбьёрну, а на оставшихся он собирался плыть в Сканюр, дабы утвердить там свою власть и собрать налог на сельдь. Он подбирал своё войско чрезвычайно тщательно, и каждый дан стремился попасть на тот корабль, что отойдёт к Стирбьёрну, ибо им было известно, что с ним они могут захватить много добычи.

Множество людей стекалось в Еллинге, дабы присоединиться к войску. Орм и Токи искали среди них тех, кого они могли бы нанять гребцами на украденный у Альманзора корабль. Но гребцы запрашивали слишком высокую цену, а они, оказавшись неподалёку от дома, уже не так охотно делились той добычей, которую они когда-то захватили. В конце концов они договорились с человеком из страны Финнов по имени Аки, что они отдадут ему корабль в обмен на то, что он обязуется набрать на него людей, запасётся едой и всем необходимым для путешествия и развезёт их по домам — Орма в Маунд, а Токи в Листер. Они долго торговались, и в какой-то момент их переговоры грозили обернуться тем, что Токи вступит в драку с Аки, поскольку Токи хотел выручить ещё какие-нибудь деньги за корабль. Он утверждал, что корабль новый, быстрый и устойчивый на воде, хотя и отличается низкими бортами, на что Аки возражал, что такой корабль он видит впервые, и ему кажется, что он плохо построен и не стоит тех денег, которые требует Токи. В конце концов они призвали Хальбьёрна, королевского спальничьего, дабы он рассудил их. Благодаря ему всё кончилось миром, сделка была заключена, но Орм и Токи не получили от неё почти никакой прибыли.

Ни Орм, ни Токи не собирались присоединяться к войску Стирбьёрна, поскольку у каждого из них были другие намерения. К Орму очень медленно возвращались силы, так что он иногда думал, что до конца своих дней останется калекой. Он был печален и от того, что ему вскоре предстояла разлука с Ильвой, которую теперь всюду сопровождало несколько старых женщин, дабы она не виделась с Ормом с глазу на глаз. Но хотя старухи тщательно исполняли свои обязанности, они непрестанно жаловались, что король Харальд задал им работу, которая слишком трудна для их старых костей.

Когда флотилия была готова к отплытию, король Харальд попросил епископа благословить корабли, но не пожелал взять его с собой, ибо, как известно, священники приносят неудачу с погодой. Епископ хотел ехать в Сконе, дабы навестить там своих священников, наведаться в церкви и подсчитать число новообращённых, но король Харальд сказал, что ему придётся подождать, пока какой-нибудь другой корабль не поплывёт в те края. Ибо он однажды поклялся самому себе, что никогда не возьмёт с собой в море не только епископа, ни даже простого монаха.

— Ибо я слишком стар, дабы искушать судьбу, — промолвил он, — а все мореходы знают, что водяные тролли и морские духи никого не ненавидят так, как бритых людей, и как только они покидают землю, те начинают чинить козни и топят корабли. Мой племянник Золотой Харальд однажды возвращался домой из Бретани с большим числом захваченных рабов на вёслах, и его сопровождали бури, вьюги и все ужасы моря, хотя была только ранняя осень. Когда его корабль угрожал затонуть, он вспомнил, что среди них есть два бритых человека. Он выбросил их за борт, и сразу же наступила благоприятная погода. Он мог поступить так, ибо был язычником, но я совершу грех, если вышвырну за борт епископа, дабы успокоить море. Поэтому он останется здесь.

Орм и Токи намеревались пуститься в плавание в то же утро, что и король Харальд. Король спустился на пристань, дабы подняться на свой корабль. На нём был белый плащ и серебряный шлем, его сопровождало множество людей, и впереди несли его знамя. Когда он приблизился к тому месту, где стоял корабль Орма, он остановился, сказал своим людям, чтобы ждали его, и поднялся на борт без охраны, дабы переговорить с Ормом с глазу на глаз.

— Я оказываю тебе эту честь, — сказал он, — в доказательство нашей дружбы и того, что никакой вражды не существует между нами, хотя я ещё не согласился отдать тебе в жёны свою дочь. Она сейчас в доме для женщин, где находится в безопасности, ибо она девушка пылкая и, как только я выйду в море, она сбежит к тебе на корабль и заставит тебя взять её с собой, что плохо бы кончилось для всех вас. К сожалению, у меня нет подобающего подарка, дабы отплатить тебе за колокол, но, я уверен, всё изменится, когда ты возвратишься ко мне осенью.

Стояло прекрасное весеннее утро, небо было чистое, и дул лёгкий ветерок. Король Харальд находился в весёлом расположении духа. Он тщательно осмотрел корабль, ибо он хорошо разбирался в корабельном деле и был осведомлён о палубах, уключинах и мачтах не хуже, чем любой корабельщик. В это время Токи поднялся на борт, покачиваясь от тяжести огромного сундука, который он нёс на плечах. Он осторожно поставил ящик, подошёл и учтиво приветствовал короля Харальда.

— Немало должно быть добра в этом сундуке, — промолвил король. — Что у тебя там?

— Кое-что для старухи, моей матери, если она ещё жива, — ответил Токи. — Отрадно приносить дары в дом, где так долго не было мужчины.

Король Харальд кивнул и заметил, что ещё отраднее видеть молодых людей, которые почитают и слушаются своих родителей.

— Мне хочется пить, — добавил он, садясь на этот сундук, — и я бы опорожнил кубок пива прежде, чем попрощаться с вами.

Сундук заскрипел под его тяжестью, и Токи с тревожным лицом отступил от него на шаг. Орм налил пива из бочки и преподнёс королю Харальду, который выпил за удачу в пути. Он отёр пену с бороды и заметил, что пиво всегда вкуснее на море, и поэтому он просит Орма наполнить его кубок ещё раз. Орм налил, и король медленно осушил его. Затем он кивнул им на прощание, спустился на берег и направился к своему большому кораблю, к чьей мачте был уже прикреплён стяг, на котором по алому шёлку были вышиты два чёрных ворона.

Орм взглянул на Токи.

— Почему ты так бледен? — спросил он.

— У меня свои заботы, как и у остальных людей, — ответил Токи. — У тебя самого не очень весёлый вид.

— Я знаю, что я здесь оставляю, — сказал Орм, — но даже самые мудрые из людей не смогут поведать мне, что меня ждёт по возвращении. Я боюсь, что всё может измениться.

Наконец корабли вышли в море и двинулись в разных направлениях. Король Харальд взял курс на восток через архипелаг, а корабль Орма на вёслах направился на север вдоль побережья, к Съяланду. Ветер сопутствовал кораблям короля Харальда, и вскоре они исчезли вдали. Токи долго глядел, как уменьшаются их паруса, и сказал:

В грозный час владыка данов,

толстобрюхий,

сел на ларь.

Мне хребет

согнула ноша,

ей сломал кость

Синезубый.

С этими словами он подошёл к сундуку, открыл, и внутри его оказалась мавританка Мира. Она была очень бледна, поскольку в сундуке было тесно и душно, а она пробыла там долго. Когда она вылезла оттуда, колени её подогнулись и она, полумёртвая, упала на палубу, вздрагивая и тяжело дыша. Он помог ей подняться, и она принялась рыдать, испуганно оглядываясь вокруг.

— Не бойся, — сказал Токи. — Он уже далеко отсюда.

Она, бледная, с дикими глазами, сидела на палубе и молча осматривала корабль и людей на нём. Люди на вёслах смотрели на неё такими же широко раскрытыми глазами, спрашивая друг друга, что бы это могло означать. Но никто из них не был бледен так, как Орм, и ни у кого не было столько ужаса в глазах, ибо он выглядел так, как будто его постигла великая неудача.

Аки, владелец корабля, пробормотал что-то и дёрнул себя за бороду.

— Ты ничего не говорил, когда мы заключали сделку, — сказал он, о том, что на борту будет женщина. Скажи мне хотя бы, кто она и почему она сидела в сундуке.

— Это тебя не касается, — мрачно ответил Орм. — Позаботься о корабле, а мы позаботимся о том, что касается нас.

— Тому, кто избегает ответа, наверняка есть что скрывать, — заметил Аки. — Я чужеземец в Еллинге и мало знаю о том, что там происходит, но не надо быть мудрецом, чтобы понять, что это мошенничество, которое не принесёт добра. У кого вы её украли?

Орм сел на связку канатов, спиной к Аки и, не поворачивая головы, промолвил:

— У тебя есть выбор. Или ты держишь язык за зубами, или тебя выбросят за борт. Выбирай, ибо ты тявкаешь как дворняжка, а у меня и без того болит голова.

Аки пробормотал что-то, повернулся и пошёл к своему кормилу. Он был мрачен и в злом расположении духа. Орм сидел спокойно и молча наблюдал за ним.

Спустя некоторое время девушка Токи воспряла духом, и ей дали немного подкрепиться. У неё немедленно началась морская болезнь, и она со стоном перевесилась через борт, не обращая внимания на ласковые, успокаивающие слова Токи. В конце концов он оставил её в покое, привязав к борту верёвкой, и подошёл к Орму.

— Худшее позади, — промолвил он, — хотя это не лучший и не самый безопасный способ добывать женщин. Немногие на корабле осмелились бы сделать то, что я сделал. Но я полагаю, что моя удача больше, чем у других людей.

— По крайней мере, она лучше, чем моя, — ответил Орм. — В этом я с тобой согласен.

— Это не совсем так, — сказал Токи. — Ибо тебе сопутствовала великая удача и королевская дочь — это награда получше, чем та добыча, которую захватил я. Не огорчайся, что не смог сделать того, что сделал я, мне вряд ли бы удалось увести эту девушку, если бы её охраняли столь тщательно, как твою.

Орм горько улыбнулся. Он сидел какое-то время молча, затем, приказав Раппу сменить Аки у кормила, сказал, обращаясь к Токи:

— Я полагал, что между нами двумя завязалась дружба, раз мы столько времени провели вместе. Но, как правильно говорят старики, нужно много времени, дабы проверить человека. В этом безумном деле, в которое ты втянул и меня, ты повёл себя так, как будто меня нет или я недостоин того, чтобы со мной считались.

— У тебя есть одна черта, Орм, — ответил Токи, — которая мешает тебе быть хорошим предводителем, — ты слишком обидчив. Большинство людей восхваляли бы меня за то, что я украл женщину голыми руками, не подвергая опасности кого-либо другого. А ты задет тем, что тебя заранее не предупредили об этом. Что это за дружба, если она разбивается о столь малую скалу?

Орм взглянул на него, побелев от гнева.

— Тяжело слушать твою пустоголовую болтовню, — промолвил он. — Мне нет дела до того, как ты крадёшь женщин и делишься ли ты со мной своими замыслами или нет! Мы прогневали короля Харальда и сделались его врагами, теперь, когда бы мы ни прибыли в Датское королевство, мы будем здесь вне закона. Ты обзавёлся своей женщиной и навсегда разлучил меня с моей! Не надо быть обидчивым для того, чтобы обвинить тебя в подобном доказательстве дружбы.

Токи было нечего сказать в свою защиту, и он вынужден был признать, что не подумал об этом заранее. Он попытался успокоить Орма, говоря, что король Харальд стар, дряхл и не проживёт долго, но это ни к чему не привело. И чем больше он размышлял об этом, тем сильнее казалось ему, что он навсегда разлучён с Ильвой, и гнев его возрастал.

На ночь они встали в укромной бухте и зажгли два костра. Орм, Токи, Рапп и Мира сидели у одного из них, а Аки и его люди у другого. Никому из викингов не хотелось говорить, но за тем костром тихо переговаривались о чём-то. Поев, девушка устроилась у костра и заснула, укрывшись плащом. Орм и Токи сидели молча, чуть поодаль друг от друга. Наступили сумерки, поднялся холодный ветер, и море сделалось серым, а на западе появилась грозовая туча. Орм несколько раз тяжело вздохнул и сильно дёрнул себя за бороду. И он и Токи были темны от гнева.

— Будет лучше, если мы решим этот спор, — сказал Токи.

— Слово за тобой, — ответил Орм.

Рапп отошёл собрать дров для костра. Теперь он вернулся и услышал последние слова. Он был молчаливым человеком, редко вмешивающимся в чужие дела. Однако сейчас он сказал:

— Будет лучше, если вы отложите поединок до лучших времён, ибо у нас и без того много дел. Нас всего трое, а их четырнадцать, и это довольно большая разница.

Они спросили его, что он подразумевает.

— Они замыслили убить нас из-за женщины, — сказал Рапп. — Я слышал их разговор.

Орм расхохотался.

— Хорошего зайца ты вспугнул, — горько сказал он Токи.

Токи печально кивнул головой и встревоженными глазами посмотрел на женщину, спящую у костра.

— Как есть, так есть, — промолвил он. — Лучше всего нам сейчас решить, что мы будем делать. Я думаю, что самое разумное — убить большинство из них, пока они сидят у костра и беседуют о нас. Их много, но они далеки от того, чтобы равняться с нами.

— Кажется, завтра будет бурный денёк, — заметил Рапп. — В этом случае нам не стоит убивать многих, ибо они понадобятся нам на корабле. Но что бы мы ни решили, давайте делать это сразу, иначе нас ждёт бурная ночь.

— Финны очень глупы, — сказал Токи, — и нам хватит того, чтобы убить Аки и пару его людей, тогда остальные будут спотыкаться друг о друга, дабы поскорей исполнить наши приказания. Но ты, Орм, должен решать, как нам поступить. Может быть, самое разумное — дождаться, пока они уснут, и напасть на них.

Уныние оставило Орма. Он поднялся на ноги и сделал вид, как будто приготовляет воду, дабы не привлекать внимания людей у другого костра.

— Их там двенадцать, — сказал он, сев на место, — это может означать, что двоих они послали внутрь острова за подмогой. Если это так, то на нас вскоре обрушится целое войско, поэтому, я думаю, будет лучше справиться с ними без промедления. Ясно, что они не только не ждут нападения, но и им самим не очень-то хочется драться, иначе они бы уже поквитались с Раппом, когда он был один в лесу. Сейчас мы их научим, как следует обращаться с подобными нам людьми. Я подойду к ним и заговорю, и в то время, когда они будут глазеть на меня, вы зайдёте сзади и зарубите нескольких из них быстро, иначе нам придётся туго. Я пойду без щита, в нём сейчас нет нужды.

Он поднял ковш, которым они пользовались во время еды, и направился к костру Аки, дабы зачерпнуть из бочки, которую они перетащили на берег. Два-три человека уже легли спать у огня, но большинство бодрствовало, и все насторожённо следили глазами за Ормом, пока он шёл к бочке. Он зачерпнул ковш, сдул пену и сделал большой глоток.

— Из плохого дерева твоя бочка, — сказал он Аки. — У пива от него уже дурной привкус.

— Оно годилось для короля Харальда, — угрюмо возразил тот, — значит, годится и для тебя. Я обещаю, что тебе не придётся много его выпить.

Люди рассмеялись его словам, но Орм протянул им ковш.

— Попробуй сам, — сказал он, — и увидишь, что я говорю правду.

Аки принял ковш, не поднимаясь со своего места. Затем, когда он поднёс его ко рту, Орм изо всех сил ударил по днищу ковша так, что сломал Аки челюсть, и его подбородок отвис до груди.

— Разве пиво не отдаёт деревом? — промолвил он, и в тот же самый момент выхватил меч из ножен и зарубил ближайшего из тех, кто вскочил на ноги.

Остальные, ошеломлённые внезапностью произошедшего, не успели схватиться за оружие прежде, чем Токи и Рапп набросились на них сзади. Кроме Аки, четверо были убиты, двое убежали в лес, а остальные бросились на корабль, дабы защищаться там. Орм крикнул им, чтобы они бросили оружие, обещая, что тогда сохранит им жизнь.

— Мы не уверены, что ты сдержишь слово, — прокричали те в ответ.

— Это мне понятно, — сказал Орм. — Вы можете только надеяться, что я не так вероломен, как вы.

Они посоветовались между собой и крикнули в ответ, что его предложение не даёт им уверенности и они предпочитают оставить при себе оружие. Пусть им позволят уйти, а они оставят корабль и всё остальное викингам.

— Тогда я вам сделаю другое предложение, которое даст вам больше уверенности, — крикнул Орм. — Если вы немедленно не сделаете того, что я вам приказал, все вы будете убиты на месте. Может быть, это условие ободрит вас.

Говоря это, он взошёл на корабль и направился к людям, не дожидаясь, когда Токи и Рапп последуют за ним. Его шлем был сбит камнем, который бросил один человек, его глаза сузились от ярости, и Голубой Язык влажно поблёскивал в его руке. Тогда они подчинились его приказу и бросили оружие, бормоча проклятия Аки, ибо они были раздосадованы, что всё случилось не так, как он предсказывал.

Было уже темно, и ветер разбушевался, но Орм решил, что будет неразумно оставаться надолго в бухте. Если они будут медлить, сказал он, то на них нападёт целое войско со Съяланда, дабы схватить женщину короля Харальда и вернуть её законному хозяину. Поэтому им ничего не остаётся, кроме как испробовать свою удачу в море, несмотря ни на темноту, ни на погоду, ни на то, что они так малочисленны. Ибо им ещё долго придётся расплачиваться за неразумный поступок Токи.

Не теряя времени, они поспешили перенести на борт ящики с едой и бочки пива. Девушка плакала и скрежетала зубами, боясь путешествия в столь бурную погоду, но беспрекословно подчинилась им. Орм с обнажённым мечом сторожил пленных, когда они сели на вёсла, в то время как Токи и Рапп поднимали на борт пиво. Токи очень неуклюже и неловко тащил бочку, и Орм гневно прикрикнул, чтобы они поторапливались.

— Дерево мокрое, и мои пальцы всё время соскальзывают, — печально ответил Токи, — ибо мои руки уже не те, что прежде.

Орм никогда не слышал, чтобы он говорил с таким унынием. Рука, в которой Токи держал меч, была разрублена между третьим и четвёртым пальцами.

— Я не боюсь потерять много крови, — сказал он, — но вряд ли от этой руки будет толк на вёслах. А нам нужно до рассвета убраться отсюда.

Он промыл руку в воде и повернулся к девушке.

— Ты уже много сделала для меня, моя бедная Мира, — промолвил он. — Быть может, мне ещё раз потребуется твоя помощь.

Девушка утёрла слёзы и подошла взглянуть на руку. Она тихо вскрикнула, когда увидела, насколько глубока была рана, но никто, кроме неё, не мог перевязать её так искусно. Она сказала, что было бы лучше промыть её вином, но вместо этого ей пришлось промыть рану водой, обложить её травами и разжёванным хлебом, после чего она туго перевязала руку лоскутами, вырванными из её платья.

— Самое бесполезное может оказаться полезным, — промолвил Орм. — Теперь мы с тобой оба левши.

После его слов сделалось ясно, что он уже не так сильно гневается на Токи. Потом они отошли от суши с семью человеками на вёслах и Токи, сидевшим у кормила. Вывести корабль из бухты и обогнуть берег с подветренной стороны было самым тяжёлым делом, которое выпадало на долю Орму со времён, когда он трудился рабом на галерах. У него было наготове копьё, дабы убить первого ослабшего пленного, и когда один из них замешкался при спаде волны и был отброшен на спину, он тут же вернулся на свою скамью и немедленно взялся за весло. Девушка сидела, сжавшись, у ног Токи, и глаза у неё были жалкие и испуганные. Токи толкнул её ногой и приказал ей вычёрпывать воду вёдрами, но, хотя она подчинилась, от её работы было мало толку и корабль был полузатоплен, когда они, наконец, обогнули берег и смогли поднять парус.

Остаток ночи их носила буря. Орм сам сел у кормила, но ему удалось лишь направить корабль на северо-восток, и оставалось только надеяться, что они не сядут до рассвета на мель. Никто из них не думал, что они смогут уцелеть во время такой бури, которая была сильнее, чем та, что настигла их на пути в Ирландию. Тогда сказал Рапп:

— У нас на борту пятеро пленных, они безоружны и подчиняются нам. Вряд ли они пригодятся нам на вёслах, но они могут нам помочь успокоить бурю, если мы принесём их в жертву.

Токи сказал, что считает правильным это предложение, надо выбросить за борт одного или двух и посмотреть, что из этого выйдет. Но Орм сказал, что они не могут этого сделать, ибо он обещал пленникам жизнь.

— Если ты хочешь принести жертву морю, — обратился он к Токи, — то я могу предложить тебе принести в жертву твою женщину. Я думаю, что всё изменится, если мы избавимся от того, кто приносит нам столько несчастья.

Но Токи сказал, что, пока он дышит, а его рука способна держать меч, он не позволит этому случиться.

Больше об этом не говорили ни слова. Когда наступил день, пошёл дождь, и буря начала уменьшаться. Когда стало совсем светло, они смогли различить берег Халланда впереди. В конце концов им удалось зайти в бухту, но парус их был изорван, а корабль полузатоплен.

— На этом корабле, — промолвил Орм, — я плыл от могилы святого Иакова, и мне осталось плыть недалеко. Но я вернусь домой без моего ожерелья, без Иакова-колокола и с малой прибылью, которую я получил за них.

— Ты вернёшься домой с мечом и кораблём, — сказал Токи, — а я с мечом и женщиной. И мало из тех, кто плавал с Кроком, обладают такими доказательствами их доблести.

— С нами ещё великий гнев короля, — заметил Орм, — и ничего хуже этого ожерелья не может висеть на шее человека.

Трудности их путешествия закончились. Они высадили пленных на берег и отпустили их с миром. Затем, отдохнув немного, они починили корабль и зашили парус. Наступила благоприятная погода, и они двинулись вдоль побережья, сопровождаемые лёгким ветром. Даже девушка воспряла духом и помогала им, так что Орму не было её присутствие в тягость.

К вечеру они приблизились к ровным и плоским скалам неподалёку от дома Тости, у которых когда-то покачивались корабли Крока, готовые к отплытию. Они во главе с Ормом поднялись по тропинке, ведущей к дому. Тропинка обрывалась у пенистого потока, через который был переброшен мост из трёх брёвен. Орм сказал:

— Осторожно, третье бревно гнилое.

Затем он внимательно посмотрел на него и добавил:

— Оно прогнило задолго до того, как я оставил дом, и каждый раз, когда мой отец переходил через мост, он говорил, что надо в конце концов починить его. Теперь я вижу, что хоть меня здесь долго не было, оно по-прежнему не починено и всё ещё держится. Если этот мост ещё цел, то вполне может быть, что старик, мой отец, тоже жив, несмотря на то, что прошло много времени.

Неподалёку они увидели гнездо на высоком дереве, в котором стоял аист. Орм остановился и свистнул, и аист захлопал крыльями и застучал клювом в ответ.

— Он меня помнит, — сказал Орм. — Тот самый аист, и мне кажется, что мы с ним переговаривались последний раз только вчера.

Затем они открыли ворота и прошли через них. Орм сказал:

— Тщательно закройте ворота, ибо моя мать гневается, когда убегают овцы, а когда она вне себя, её трудно выносить весь вечер.

Собаки принялись лаять, и в дверях появились люди, которые с удивлением смотрели на трёх приближающихся викингов. Затем женщина протолкалась через кучку людей и направилась к ним. Это была Аса. Она была бледна, но в остальном она выглядела такой же живой и проворной, как всегда.

— Орм, — сказала она, и её голос задрожал. Затем она добавила: — Господь наконец внял моим мольбам.

— Кажется, в наши дни его уши забиты молитвами, — промолвил Орм. — Но я не думал, что ты и все люди приняли христианство.

— Сперва я одна, — ответила Аса, — а затем и все остальные.

— Все уже вышли в море? — спросил Орм.

— А никого и не осталось, — ответила она. — Одд ушёл в поход и не вернулся год спустя после того, как ты покинул нас. Тости умер в год великого падежа скота. Но мне удалось выжить, ибо я приняла истинную веру. Я уже тогда знала, что мои мольбы не останутся без ответа и ты вернёшься ко мне.

— Нам есть о чём поговорить, — сказал Орм, — но было бы хорошо, если бы мы сперва поели. Это мои люди, а эта девушка — чужеземка и не принадлежит мне.

Аса ответила, что теперь Орм хозяин дома, и все его друзья становятся её друзьями. Итак, они вошли в дом и были приняты как герои. Слёзы стояли в её глазах, когда она принесла на стол те тарелки, которые, как ей было известно, были особо любимы Ормом. Им было что порассказать друг другу, и их истории заняли несколько вечеров. Но не было сказано ни слова о том, как Токи добыл себе женщину, ибо Орм не хотел прогневать мать сразу по возвращении домой. Аса тут же позаботилась о Токи и стала так искусно лечить его руку, что вскоре она начала заживать. Она нежно и ласково обращалась с Мирой, хвалила её волосы и красивое лицо, но им было не о чем поговорить. Она была немного разочарована, что Орм и его люди не желают возблагодарить Бога за их удачное возвращение, но она была слишком полна радости, чтобы обидеться на это, и заметила лишь, что Орм и его люди поймут её лучше, когда будут старыми и мудрыми.

Сперва Орму показалось странным, что Аса так ласкова и весела, и прошло уже шесть дней, пока он, наконец, не услышал одно из её едких и острых замечаний о служанках. Тогда он понял, что Аса не изменилась.

Орм и Токи помирились, но ни один из них не упоминал об Ильве. Когда они рассказывали Асе всё, что приключилось с ними, Орм чувствовал свою прежнюю привязанность к Токи и красноречиво восхвалял его, но как только он вспоминал об Ильве, он мрачнел и вид Токи и его женщины приносил ему мало радости. Мира с каждым днём хорошела, смеялась, пела песни, и им с Токи было так хорошо вместе, что они не обращали внимания на беды других людей. Аса предсказала, что у них будут красивые дети, и, когда Мира поняла её слова, она ответила, что они сделают всё, дабы это пророчество сбылось. Аса заметила, что ей пора подыскивать жену для Орма, но тот угрюмо ответил, что время ещё не пришло.

Теперь Токи не мог возвратиться домой по морю, хотя бы пока корабли короля Харальда находились в Сканюр. Поэтому он решил отправиться в Листер по суше и купить для этого лошадей. Никто не сопровождал его, ибо Рапп остался у Орма. Рано утром они отправились в дорогу, учтиво поблагодарив Асу за гостеприимство, и Орм проводил их немного, дабы показать им кратчайший путь до Листера.

— Здесь мы расстанемся, — промолвил Орм, — и я от души желаю тебе приятного путешествия. Нелегко говорить о будущем, ибо король Харальд не уймётся, пока не выследит тебя, куда бы ты ни скрылся.

— Видно, такова наша участь — нам не везёт с королями, — ответил Токи. — Альманзор, король Свейн и король Харальд — все они теперь наши враги, и человек, который принесёт им наши головы, будет щедро вознаграждён. Но как бы там ни было, о своей голове я позабочусь.

Итак, они расстались. Токи и Мира поехали на восток и исчезли в лесу, а Орм поскакал обратно сообщить Асе о гневе короля Харальда и, о том, какая опасность нависла над ними.

Часть 2

В королевстве Этельреда

Глава первая

О сражении, что произошло у Мэлдона, и о том, что случилось после него

Той весной в северных странах было сложено множество кораблей, и кили их были просмолены, так что они долго сохли. Заливы и бухты так и кишели королевскими кораблями, и, когда наступило лето, на море сделалось очень беспокойно.

Стирбьёрн рано отправился через Восточное море со множеством кораблей и людей из Йомсборга, Борнхольма и Сконе. Наконец он достиг равнины перед Уппсалой, где между ним и королём Эйриком завязалась битва. Он пал в самом начале сечи, и люди говорили, что он умер со смехом на устах. Ибо когда он увидел, что шведы готовятся к битве и выстраиваются в боевом порядке, спрятавшись за головами лошадей и выставив высоко копья, а в середине войска в колеснице, запряжённой старыми священными быками, сидит король Эйрик, Стирбьёрн закинул голову и неистово захохотал. В тот же самый момент копьё прошло сквозь край его щита и вонзилось ему в горло. Когда его воины увидели это, они пали духом, и многие из них обратились в бегство, так что Король Эйрик одержал величайшую победу.

Затем король Свейн Вилобородый направился к датским островам с кораблями из Ютландии, дабы захватить короля Харальда, когда тот подсчитывал свой налог на сельдь в Сканюре, ибо король Свейн потерял всякое терпение, а король Харальд не собирался помирать. Но король Харальд скрылся в Борнхольме и собрал там корабли. Между ними состоялась жестокая битва, и тяжело раненный король Харальд обратился в бегство и укрылся в своей крепости в Йомсборге. После этого Датское королевство разделилось на части из-за раздоров, ибо некоторые были на стороне короля Харальда, а некоторые на стороне короля Свейна. Остальные положились на свою судьбу и защищали самих себя, ибо страна погрязла в беззаконии, пока короли воевали.

Но когда лето было в самом расцвете, король Эйрик из Уппсалы отправился на юг с самым многочисленным войском, которое когда-либо собиралось в Швеции, преследуя оставшиеся корабли Стирбьёрна, которые опустошали побережья и грабили деревни в отместку за гибель своего вождя. Король Эйрик замыслил покарать обоих, и короля Харальда, и короля Свейна, за ту услугу, которую они оказали Стирбьёрну. Многие люди считали, что безнадёжное это дело — противостоять человеку, который победил Стирбьёрна и уже был прозван Победоносным. Он преследовал короля Свейна вплоть до его островов, и везде, где он проходил, он оставлял своих ярлов, дабы они правили там. Вскоре разнеслась молва, что умер король Харальд от ран в Йомсборге, оставленный удачей, которая сопутствовала ему всю жизнь. Но два оставшихся короля продолжали враждовать друг с другом. Король Эйрик одерживал верх, но король Свейн упорно сопротивлялся. Люди поговаривали, что королевский замок в Еллинге переходил из рук в руки каждую неделю, но все были согласны, что у короля Свейна больше прав на отцовский ларец с сокровищами.

В Сконе было множество вождей, которые не хотели принимать участие в войне двух правителей, предпочитая позволить им решить, кто из них могущественнее, а самим заняться более полезными делами. Одним из таких предводителей был Торкель Высокий, у которого не было никакого желания служить королю Свейну, но точно так же ему не хотелось быть мелким вождём при короле Эйрике. Итак, он уведомил остальных вождей и предводителей, что, если он соберёт достаточное число людей, то этим летом он обязательно поплывёт на север в Англию и в страну Фризов. Многие считали, что это хороший замысел, ибо Торкель был настоящим вождём и ему сопутствовала великая удача, хотя бы потому, что он сохранил себе жизнь в битве при Хорундарфьорде. Люди из войска Стирбьёрна, которым удалось избежать схватки с королём Эйриком, присоединились к нему, и он долго стоял на якоре в Саунде у острова Хвенд с двадцатью двумя кораблями, но он считал, что ещё недостаточно силён, дабы отправляться в поход.

Среди тех, кто стал под его стяг, был Орм Тостисон, известный как Орм Рыжий из Маунда в Сконе. Он привёл с собой большой корабль с людьми. Торкель помнил его с празднования Рождества в замке короля Харальда и встретил его с распростёртыми объятиями.

Случилось так, что Орму вскоре стало скучно сидеть дома и иметь дело со скотом и батраками. Кроме того, ему было трудно жить в мире с Асой, несмотря на то, что она очень старалась, чтобы ему жилось хорошо. Ибо она до сих пор считала его подростком и докучала ему своими материнскими советами. Он пытался объяснить ей, что за долгие годы привык решать дела чужих людей так же, как свои, но она не прислушивалась к нему. Ничем не увенчались и её ревностные старания обратить его в новую веру и подыскать ему подобающую жену.

Он ничего не сказал Асе об Ильве, так как ему не хотелось выслушивать бесплодные советы, которые, он знал наверняка, посыплются на него. Но это не принесло ему пользы, ибо Аса знала многих девушек в округе, которые бы вполне подошли ему. Их матери придерживались того же мнения и приводили их в дом на смотрины, тщательно вымытых и с заплетёнными в косы красными шёлковыми лентами. Девушки приходили охотно, садились, звеня украшениями, и огромными глазами смотрели на Орма. Но ему не приглянулась ни одна из них, ибо они не походили на Ильву ни умом, ни словоохотливостью, ни красотой, так что Аса потеряла всякое терпение и решила, что даже с Оддом ей приходилось куда легче.

Когда пришла весть, что Торкель собирает людей для похода, Орм, не теряя времени, достал корабль и нанял людей из округи, не обратив особого внимания на слёзы и мольбы Асы. Каждому он был известен как человек, побывавший во многих далёких странах и вернувшийся из своего путешествия со множеством золота, так что ему было нетрудно собрать хороший отряд. Он сказал Асе, что не собирается уезжать надолго, и пообещал, что, когда вернётся, заживёт мирной жизнью и будет работать на хуторе. Аса плакала и возражала, что она не переживёт такого горя и одиночества, но он уверил её, что она проживёт дольше, чем он, и ещё будет сечь розгой его детей, да и внуков в придачу. Но эти слова заставили зарыдать её ещё горше. Итак, они расстались, и Орм уплыл, дабы присоединиться к Торкелю.

Пока Торкель стоял на якоре у Хвенда, ожидая благоприятного ветра, с юга подошли на вёслах двадцать восемь кораблей. И по знамёнам, и по резьбе на носу кораблей можно было понять, что это шведы. Погода была тихой и подходящей для боя, и обе стороны приготовились к битве. Но Торкель объявил незнакомцам, кто он такой, и крикнул, что он хочет поговорить с их предводителем. Шведы подчинялись двум предводителям, равным по власти. Одного звали Йостейн из Уппланда, а другого Гудмунд с Востока. Они сообщили, что пришли на подмогу королю Эйрику, дабы разграбить Данию, и спросили, что ещё он желает знать.

— Если наши корабли вступят в битву, — прокричал Торкель, — победителям достанется мало добычи и с обеих сторон будет убито много людей. Я говорю вам это, хотя я одолею вас.

— У нас на пять кораблей больше, чем у вас, — прокричали в ответ незнакомцы.

— Может быть, — ответил Торкель. — Но мои напичканы людьми, и мы как раз ели наш утренний хлеб, а ваши люди утомлены греблей, что мешает человеку искусно владеть копьём и мечом. Но у меня есть предложение получше, которое будет выгодно для нас всех, ибо я могу назвать более благоприятные места для викингов, чем Дания.

— Мы пришли на подмогу королю Эйрику, — прокричали люди из Уппланда.

— Я не сомневаюсь, — ответил Торкель. — И если я вступлю в битву с вами, то я помогу тем самым королю Свейну. Но если вместо того, чтобы сражаться друг с другом, мы объединим наши силы и поплывём вместе к землям, где есть чем поживиться, мы окажем такую же услугу нашим королям, как если бы мы остались здесь и завязали бой. Ибо в любом случае никто из нас не одержит верх в этой войне, а если мы поступим так, как предлагаю я, мы хотя бы останемся живы и захватим хорошую добычу.

— Складно ты говоришь, — сказал Гудмунд. — Много разумного в твоих словах, и я думаю, что нам лучше приблизиться друг к другу и продолжить беседу.

— Я знаю, что вы оба знатные вожди и знаменитые люди, — сказал Торкель. Поэтому я не боюсь, что вы поступите вероломно, если мы встретимся и обсудим моё предложение.

— Я знаю твоего брата Сигвальди, — сказал Йостейн. — но я часто слышал от людей, что ты, Торкель, более отважен, чем он.

Итак, они условились сойтись на острове у подножия утёса. Йостейн и Гудмунд взяли с собой по три человека каждый, а Торкель пять, у которых были с собой мечи. Людям с корабля было видно, что сперва вожди стояли поодаль друг от друга, а их люди окружали их почти вплотную, но затем Торкель приказал принести шведам пива, хлеб и свинину, и вскоре они сели в кружок и принялись толковать как друзья.

Чем дольше Йостейн и Гудмунд обдумывали предложение Торкеля, тем заманчивей оно им казалось, и вскоре уже Гудмунд ревностно его отстаивал. Йостейн сперва не соглашался, говоря, что король Эйрик злопамятен и всегда ищет повод поквитаться с людьми, которые не оправдали его доверия, но Гудмунд красноречиво описал, что сулят им набеги на восточные острова, и заметил, что о короле Эйрике они позаботятся, когда придёт время. Затем они договорились о том, как будет поделена добыча, дабы позже не возникло никаких споров, и Гудмунд сказал, что столько мяса и разговоров вызывают у человека жажду, и похвалил пиво Торкеля. Торкель кивнул и ответил, что поистине это лучшее, что он может им сейчас предложить, но оно ни в какое сравнение не идёт с пивом в Англии, где произрастает лучший хмель в мире. Затем даже Йостейн признал, что, кажется, эта страна заслуживает того, чтобы они туда отправились. Итак, они пожали друг другу руки и поклялись быть верными своему слову, после чего, когда они вернулись обратно, на носу каждого предводительского корабля было принесено в жертву по овце, дабы им сопутствовала удача в погоде. Все были довольны соглашением, которое заключили между собой их предводители, и слава Торкеля, которая и без того была велика, возросла ещё больше, благодаря мудрости, которую он выказал в этом деле.

Ещё несколько кораблей присоединились к Торкелю из Сконе и Халланда, и когда, наконец, поднялся благоприятный ветер, они отправились в путь на пятидесяти пяти кораблях. Всю осень они опустошали страну Фризов и там и перезимовали.

Орм допытывался у Торкеля и остальных, что же случилось с домочадцами короля Харальда после его смерти. Некоторые говорили, что, по слухам, Еллинге был сожжён, другие, что епископ Поппо спасся на корабле и псалмами успокоил бушующее море, хотя король Свейн преследовал его по пятам. Но никто из них не поведал о том, что случилось с женщинами короля.

В Англии всё становилось как в прежние дни, во времена сыновей Рагнара Кожаные Штаны, ибо на престол взошёл король Этельред. Он недавно достиг совершеннолетия и взял бразды правления в свои руки, но люди уже прозвали его Нерешительным или Неразумным, и множество мореплавателей с севера стекалось к берегам его владений, дабы помочь ему оправдать своё прозвище.

Сперва их было мало числом, и их нападения можно было легко отразить. По всему побережью зажигались костры в знак того, что прибывают викинги, и отважные воины с широкими щитами стремились встретить их и оттеснить обратно в море. Но король Этельред лишь зевал за пиршественным столом, возносил молитвы против норманнов и возлежал с жёнами своих вождей. Он завопил от ярости, когда ему в покои принесли весть, что, вопреки его мольбам, длинные корабли вернулись. Он устало выслушивал многочисленные советы, сетовал на хлопоты, расходы и неудобства, вызванные нашествием викингов, и в то же время ничего не предпринимал. Затем набеги участились, в них уже участвовали многочисленные отряды норманнов, с которыми не могли справиться королевские войска. Они проникали внутрь страны и возвращались к своим кораблям, сгибаясь под тяжестью добычи. Повсюду разлетелась весть, которой многие поверили, что ни одно королевство не может сравниться с королевством Этельреда по богатству и изобилию. И вот уже несколько лет Англия опустошалась викингами.

Но пока ещё у берегов страны не появлялись огромные флотилии, ещё вожди не научились вымогать отчеканенное серебро из казны короля Этельреда. Но в год Милости, 991-й, эти недостатки были восполнены, и затем уже не было отбоя от людей, которым король Этельред платил хорошим серебром, когда они приходили за ним.

Вскоре после Пасхи этого года, который был пятым годом совершеннолетия короля Этельреда, были возжжены сигнальные костры вдоль побережья Кента. Люди с побледневшими лицами вглядывались в утренний туман, затем повернулись и бросились укрывать в лесу весь имеющийся скот. И была послана весть королю Этельреду и его ярлам, что флотилия, каковой здесь не было много лет, идёт на вёслах вдоль побережья, и многие язычники уже начали высаживаться на берег.

Были собраны войска, но они не могли противостоять норманнам, которые, сплотившись в могущественные отряды, опустошали округу, забирая всё что можно было забрать. Тогда англичан охватил ужас перед тем, что они вторгнутся внутрь страны, и сам архиепископ Кентерберийский отправился к королю молить о помощи своему городу. Но когда викинги опустошили всю прибрежную округу и перенесли на борт всё, что они нашли стоящего, они вновь сели на корабли и уплыли прочь. Затем они высадились на восточносаксонской земле и поступили подобным же образом.

Король Этельред и его архиепископ, чьё имя было Сигерик, отслужили более торжественный и долгий молебен, чем обычно, и, когда они узнали, что язычники, ограбив несколько деревень, покинули страну, они, уверившись, что наконец избавились от нежеланных гостей, преподнесли богатые дары тем священникам, которые особенно усердно молились. Вскоре после этого викинги подошли на вёслах к городу Мэлдон, что в устье реки Панта, разбили лагерь на острове и принялись готовиться к осаде города.

Ярла восточных саксов звали Биртнот. Он был знаменит в своей стране. Он был больше, чем другие люди, очень горд и бесстрашен. Он собрал могучее войско и выступил против викингов, дабы убедить всех, что этот способ более действен, чем молитвы об избавлении от захватчиков. Достигнув Мэлдона, он прошёл через город, направился к лагерю викингов, и вскоре их разделял лишь рукав реки. Но теперь ему было трудно напасть на викингов, а им было трудно напасть на его войско. Наступил прилив, и река почти вышла из своих берегов. В ширину она не занимала расстояния полёта копья, так что войска вполне могли осыпать друг друга приветствиями, но, казалось, они не смогут приблизиться друг к другу. Итак, они стояли на весёлом весеннем ветру.

Вестник войска Торкеля Высокого, человек, искусный в разговоре, подошёл к краю реки, поднял свой щит и прокричал:

— Люди с севера, не боящиеся никого, просили меня обратиться к вам. Давайте нам серебра и золота, а мы даруем вам мир. Вы богаче, чем мы, и для вас же будет лучше откупиться данью, чем сражаться с такими людьми, как мы, на мечах и копьях. Если у вас достаточно добра, нам не нужно убивать друг друга. Затем, когда вы купите свою свободу и свободу для ваших семей, домов и всего имущества, мы станем вашими друзьями, вернёмся на корабли и уплывём прочь отсюда. Верьте нашему слову.

Но Биртнот выступил вперёд, потрясая копьём, и проревел:

— Слушайте наш ответ! Вся дань, которую вы от нас получите, — остроконечные копья и отточенные мечи! Я был бы плохим ярлом, если бы я, Биртнот, сын Биртхельма, чьё имя безупречно, не защищал бы мою страну и землю моего короля! Мы должны разрешить всё мечом и копьём, и вы будете перебиты прежде, чем найдёте что-нибудь на этой земле.

Они стояли напротив друг друга, пока, наконец, не возобновилось течение и река не устремилась опять в море. Тогда вестник викингов крикнул через реку:

— Итак, мы тщетно простояли лицом друг к другу так долго. Переходите к нам, пусть наша земля будет полем битвы. Но если вы предпочитаете, чтобы сражение было на вашем берегу, мы перейдём к вам!

Ярл Биртнот не хотел переходить реку вброд, ибо вода была холодна, и он опасался, что члены у его людей закоченеют, а одежда сделается тяжёлой. Но в то же время он хотел начать битву прежде, чем его люди устанут и проголодаются.

Поэтому он прокричал в ответ:

— Я выбираю свой берег полем битвы, но не медлите, переходите и сражайтесь с нами. И лишь одному Богу известно, кто из нас уйдёт отсюда победителем!

Вот слова Биртнотова скальда, который участвовал в этой битве и уцелел в ней:

Всем людям с моря потоп не страшен,

прозрачны воды потока Панта

вброд переходит вся волчья стая,

несут на берег щиты из липы.

Люди Биртнота сомкнулись в живую изгородь из щитов и ожидали их. Он приказал им сперва метать копья, а затем, орудуя мечом, оттеснить язычников назад, в реку. Но викинги, как только вышли из воды, выстроились в боевом порядке вдоль всего берега. Люди с каждого корабля держались вместе, и, издав боевой клич, они одновременно двинулись вперёд, а во главе каждого отряда бежал его предводитель. Рой копий полетел в них и поразил многих, но они продолжали неуклонно продвигаться, пока щитом к щиту не столкнулись с англичанами. Началась жестокая сеча, викингов сдерживали с правого и левого крыла и сильно теснили. Рядом с Торкелем Высоким рубились два предводителя, один из них был Орм, а другой Свейн Путник, сын Свейна. Он был знаменитым вождём из Сьяланда, которого король Харальд объявил вне закона и который сражался со Стирбьёрном в битве на Полях Фюри, рядом с Уппсалой. Они вместе с Торкелем напали на отряд самого Биртнота и разбили его. Торкель крикнул своим людям, чтобы они рубили высокого человека в серебряном шлеме, ибо тогда победа осталась бы за ними. В этом месте сразу закипел яростный бой. Свейн Путник двинулся вперёд, прорубая себе дорогу, убил знаменосца Биртнота и нанёс удар ему самому, тяжело его ранив, но сам упал мёртвым на землю с копьём в груди. Многие предводители с обеих сторон погибли. Орм поскользнулся на брошенном щите, который был жирен от крови, и рухнул на тело человека, которого он только что зарубил. Когда он падал, он получил удар палицей по затылку, но один из ближайших к нему людей вовремя бросил на него щит и спас ему этим жизнь.

Когда он пришёл в себя и смог, с помощью Раппа, подняться на ноги, битва в этой части уже стихла и викинги одерживали верх. Биртнот пал, а многие его люди обратились в бегство, но оставшиеся сомкнулись в кольцо и ожесточённо оборонялись, хотя на них наступали со всех сторон. Торкель прокричал им сквозь шум битвы, что он сохранит им жизнь, если они сложат оружие, но они крикнули ему в ответ:

— Чем меньше нас, тем больше будет у нас отваги, чем больше, будет у нас отваги, тем яростнее мы будем рубиться, чем яростнее мы будем рубиться, тем точнее мы будем метиться.

Они сражались до тех пор, пока все не пали мёртвыми на землю, подобно многим их врагам и их предводителям. Викинги восхищались их доблестью и воздали хвалу мёртвым. Битва при Мэлдоне, которая происходила за три недели до Троицы в 991 году, была тяжёлым поражением для короля Этельреда и огромным бедствием для всего королевства. Ибо отныне вся страна была беспомощна перед неистовством и кровожадностью людей с севера.

Викинги похоронили убитых, справили по ним тризну и отпраздновали победу, добытую в бою. Они отдали тело Биртнота скорбному посланнику, который приехал за ним, дабы он был погребён по христианскому обряду. Затем они разослали воззвания в Мэлдон и другие города округи, требуя, чтобы жители заплатили им дань немедленно, иначе их ожидает жестокая кара. Они уже предвкушали, сколько добра попадёт им в руки, уже пересчитывали его как своё собственное, но их обуяла ярость, когда день миновал и никто не пришёл к ним с деньгами и золотом. Они двинулись на вёслах вверх по реке к Мэлдону, подожгли деревянные укрепления на правом берегу реки и, взяв приступом город, разграбили его полностью. Но они были удручены, ибо большая часть добычи сгорела. Тогда они собрали коней со всей округи и решили двинуться внутрь страны, где население полагало, что находится в безопасности от викингов. Вскоре множество отрядов отправились в разные стороны побережья и возвратились в лагерь, нагруженные добычей. Ужас охватил страну, и ни один вождь не отважился соперничать с Биртнотом и вызвать пришельцев на бой. Пленные, которых они захватывали, сообщали, что король Этельред с опухшим лицом скрылся за стенами своей крепости и беспрестанно бормочет молитвы вместе со своими священниками, полностью лишившись разума.

В Мэлдонском соборе, который был сложен из камня, укрылось несколько человек. Когда викинги брали приступом город, они спаслись в башне, и среди них были священники и женщины. Они смогли захватить с собой лестницу, дабы никто не пробрался в их убежище. Викинги предположили, что они взяли с собой много сокровищ, и попробовали убедить их, чтобы те вышли из башни. Но ни огнём, ни силой оружия они не смогли ничего добиться. У людей в башне было достаточно еды и питья, они распевали псалмы и, казалось, находились в хорошем расположении духа. Когда викинги приблизились к башне и принялись увещевать их словом, прося вести себя благоразумно, спуститься вниз и поделиться сокровищами, на них посыпались проклятья, камни и нечистоты. Все викинги согласились между собой, что церковные камни и башня — из тех препятствий, которые не всякий человек может преодолеть.

Йостейн был старым, суровым человеком, алчным до золота. Ему пришло в голову, как сломить сопротивление этих людей: викинги должны подвести к башне пленных и начать убивать их одного за другим, пока люди в башне не потеряют терпение и не будут вынуждены выйти оттуда. Некоторые согласились с ним, ибо он был известен своей мудростью, но Торкель и Гудмунд считали, что это неподобающий для воина замысел, и не желали принимать в нём участие. Будет лучше, сказал Торкель, заставить их спуститься вниз хитростью. Он добавил, что хорошо осведомлён о слабостях попов, знает, как обращаться с ними и заставить их делать то, что хочешь.

Он приказал своим людям убрать большой крест с алтаря в соборе. Затем он подошёл к башне с двумя воинами, которые несли крест перед ним, и, поставив его на землю, крикнул людям, что ему нужен священник, дабы ухаживать за ранеными и, кроме того, дабы обратить его в христианскую веру. Последнее время, пояснил он, его стала притягивать новая вера, и он поступит с ними так, как поступил бы христианин, ибо он позволит выйти всем из башни целыми и невредимыми.

Он уже далеко зашёл в своей речи, когда камень вылетел из башни, попал ему в плечо с той стороны, с которой он держал щит, сбил его с ног и сломал руку. Тогда двое его людей бросили крест и помогли ему укрыться, в то время как люди в башне торжествовали победу. Йостейн, который наблюдал всё это, скривил губы и заметил, что хитрость и обман в войне — не такое простое дело, как это иногда кажется неиспытанным юнцам.

Всех споспешников Торкеля обуял гнев, и туча стрел полетела в бойницу башни, но они этим опять ничего не добились. Орм сказал, что в южных странах видел, как Альманзор дымом выкуривал христиан из башен соборов, и они решили попробовать сделать то же самое. Внутри церкви и вокруг башни они положили дерево и сырую солому и подожгли костёр. Но башня была высока, и ветер рассеивал дым прежде, чем он достигал её верхушки. В конце концов викинги потеряли всякое терпение и решили дожидаться, пока обитатели башни не начнут мучиться от голода.

Торкель был удручён неудачей и опасался, что люди будут насмехаться над ним. Кроме того, он был раздражён что ему придётся праздно сидеть в лагере в Мэлдоне, так как было ясно, что пройдёт какое-то время, прежде чем он сможет ездить верхом и участвовать в боях. Поэтому он хотел чтобы люди, сведущие в искусстве врачевания, пришли и осмотрели его рану. Орм навестил его, когда тот сидел у костра и пил подогретое пиво, а сломанная рука висела без движения на боку. Многие ощупали его руку, но никто не знал, как наложить лубок.

Торкель тихо стонал, когда ощупывали его руку, и сказал, что будет достаточно, если ему пока перевяжут руку и обойдутся без лубка.

— Теперь слова, что я произнёс у подножия башни, оказались правдой, — промолвил он. — Мне необходим священник, ибо попы понимают кое-что в этом.

Орм согласно кивнул и заметил, что большинство священников — искусные целители. После праздника йоля у короля Харальда у него была куда более тяжёлая рана, чем у Торкеля, и священник исцелил его. Кроме того, добавил Орм, он и сам бы не отказался от священника, ибо удар, который он получил палицей по затылку, причиняет ему непрерывную головную боль, так что он начал подумывать, не повредилось ли что-нибудь у него в голове.

Когда они остались одни, Торкель сказал ему:

— Я считаю тебя мудрейшим из предводителей моих отрядов и самым лучшим воином, после того, как погиб Свейн Путник. Но как бы там ни было, ясно, что быстро теряешь свой задор, когда затронуто твоё тело, даже если рана и лёгкая.

— Так обстоят дела со мной, — ответил Орм. — Ибо я человек, который лишился своей удачи. Прежде у меня была хорошая удача, ибо я сталкивался и уходил невредимым от таких опасностей, которые не выпадают на долю человека за всю его жизнь. Но с тех пор, как я вернулся из южных стран, мне везёт не так, как прежде. Я лишился своего золотого ожерелья, своей суженой и человека, которого я считал своим побратимом. Что же касается сражений, то случилось так, что теперь я едва ли могу обнажить меч без ущерба себе. Даже когда я посоветовал выкурить этих англичан из башни, из этого ничего не вышло.

Торкель сказал, что видел и более неудачливых людей, чем Орм, но тот лишь печально покачал головой. Он послал своих людей во главе с Раппом в поход, а сам остался с Торкелем в городе, сидя большую часть времени один и размышляя о своих горестях.

Вскоре после этого однажды утром долго и протяжно загудели колокола в башне собора. Люди так ревностно распевали псалмы, что викинги приказали им замолчать и спросили, что означает вся эта суета. У людей наверху уже не оставалось камней, но они прокричали в ответ, что наступила Троица и этот день для них — день радости.

Викингов удивил их ответ, и некоторые из них спросили, чему это они так радуются и где они собираются раздобыть праздничного пива и мяса. Те ответили, что они довольствуются тем, что у них есть, и они будут и впредь радоваться и восхвалять Господа, ибо Христос в раю несомненно поможет им.

Люди Торкеля зажарили жирную овцу на костре, и запах жареного мяса доносился до башни, где люди были уже голодны. Викинги крикнули тем, чтобы они поступили благоразумно, спустились вниз и отведали жаркого, но те не откликнулись и вскоре опять начали петь.

Торкель и Орм сидели, пережёвывая мясо, и слушали пение из башни.

— Они поют более охрипшими голосами, чем обычно, — промолвил Торкель. — У них уже пересыхает горло. Когда у них кончится питьё, нам недолго останется ждать, пока они спустятся оттуда.

— Они куда в более худшем положении, чем я, но всё же они поют, — сказал Орм и грустно осмотрел добрый кусок баранины, прежде чем засунуть его себе в рот.

— Мне думается, что из тебя бы не вышел певчий в церковной башне, — отозвался Торкель.

В тот же день Гудмунд возвратился из викингского похода внутрь страны. Он был большим, весёлым человеком, и лицо его было испещрено шрамами, которые он получил, попав однажды в лапы к медведю. Он въехал верхом в лагерь, чуть пьяный и разговорчивый, на плечи у него был наброшен дорогой шёлковый плащ, два серебряных пояса были вокруг талии, а из его соломенного цвета бороды выглядывала широкая усмешка.

Как только он приблизился к Торкелю, он прокричал, что эта страна пришлась ему по сердцу и он никогда не устанет благодарить Торкеля за то, что тот заманил его сюда. Он разорил девять деревень и торжище, потеряв при этом только четырёх человек. Его лошади шатались под тяжестью добычи, притом что отбирались лишь самые ценные вещи. Кроме того, за ними следовали повозка, запряжённая волами и нагруженная разной снедью и бочками с крепким пивом. Вскоре, добавил он, им понадобятся ещё несколько кораблей с грузовыми помещениями, дабы вывезти всю ту добычу, которую они ещё захватят в этой цветущей стране.

— Кроме того, — поведал он, — я повстречал людей на дороге. То были два епископа и их свита. Они сказали, что они посланники короля Этельреда, тогда я предложил им пива и попросил сопровождать меня сюда. Епископы очень стары и едут медленно, но скоро они должны быть здесь, хотя мне не приходит в голову, чего они хотят от нас. Они сказали, что они едут с предложением мира от короля, но мы, а не он, должны решать, быть миру или же нет. Я полагаю, что они к тому же хотят обратить нас в христианство, но у нас не так-то много времени слушать их проповеди, когда вокруг столько богатства и изобилья.

Торкель внимательно выслушал всё сказанное и ответил, что попы — это как раз то, что им сейчас необходимо, ибо ему не терпелось вылечить свою руку. Орму тоже хотелось поговорить со священниками о своей ране на голове.

— Но я не удивлюсь, — сказал Торкель, — если поручение, по которому они приехали, состоит в том, чтобы выкупить пленных и спасти этих людей из башни.

Короткое время спустя епископы въехали верхом в город. Вида они были почтенного в руках у них были жезлы, а на головы были накинуты капюшоны. Их сопровождала большая свита из всадников, священников, управляющих, слуг и музыкантов, и они проповедовали Слово Божие всем, кто попадался им по пути.

Все люди Торкеля, кто оставался в лагере вышли взглянуть на них, но они шарахались в сторону, когда те поднимали руку для благословения. Люди в башне, завидев епископов, зашумели и принялись опять звонить в колокола.

Торкель и Гудмунд учтиво приветствовали их, радушно приняли, и, когда они передохнули и возблагодарили Бога за благополучное путешествие, они пояснили своё поручение.

Епископ, который казался главным и которого именовали епископом святого Эдмунда Бэри, обратился к Торкелю, Гудмунду и к тем остальным викингам, которые пожелали его слушать. Наступили злые времена, промолвил он, и великая скорбь охватила Господа нашего, Иисуса Христа, и Его Святую Церковь, ибо люди не ведают, как жить в мире, терпимости и любви друг к другу. К счастью, продолжал он, отныне в Англии правит король, который ценит мир превыше всего, вопреки всем искушениям власти и легионам доблестных воинов, которые лишь ожидают его приказа. Он предпочитает заслужить любовь своих врагов, нежели сокрушить их огнём и мечом. Король Этельред считает норманнов отважными молодыми людьми, которые сами не ведают, чего они хотят, и нуждаются в совете. После того, как он посовещался со своими мудрейшими советниками, он решил не выступать против них с войском и не предавать их огню и мечу, но смиренно показать им ошибочность и греховность выбранного ими пути. Поэтому он приказал своим посланникам разузнать, можно ли склонить храбрых вождей с севера к миру и убедить их сойти с той опасной тропы, на которую они ступили. Король Этельред просит их вернуться на свои корабли и покинуть его берег, дабы пребывать в собственной стране в мире и согласии. И дабы содействовать им в этом и заручиться навсегда их дружбой, он готов преподнести им такие дары, которые они примут с радостью и благодарностью. Королевская щедрость, верит он, смягчит их молодые сердца, и они возлюбят Господа и заповеди Иисуса Христа. Если это случится, радость короля Этельреда пребудет безграничной, и он ещё больше возлюбит их.

Епископ был беззубым от старости, и немногие викинги смогли понять, что он говорил, но его слова были переведены им одним сведущим священником из свиты, и все, кто услышал их, вскочили на ноги в замешательстве. Гудмунд сидел на бочке с пивом, чуть пьяный и довольный, натирая до блеска маленький золотой крест. Когда ему объяснили слова епископа, он принялся раскачиваться взад и вперёд от удовольствия. Он крикнул Торкелю, чтобы тот не тратил попусту время на ответ.

Итак, Торкель ответил подобающим предводителю образом. Он сказал, что то, что они сейчас услышали, без сомнения, заслуживает того, чтобы они обдумали это предложение. Король Этельред уже давно знаменит в Датском королевстве, но оказалось, что он заслуживает ещё большей славы, чем та, которая всем известна. И его предложение преподнести им дары лишь подтверждает его достоинства, о которых они давно осведомлены.

— Ибо, — продолжал он, — как мы сказали ярлу Биртноту, когда разговаривали с ним у реки, вы богаты, а мы бедны. И мы будем вашими друзьями, если вы поделитесь добром с нами. Отрадно слышать, что король Этельред разделяет наши мысли. Отрадно видеть и то, что он богат, могуществен и исполнен мудрости. Но нам ещё не сообщили, много ли добра он желает предложить нам, ибо нам нужно много, дабы с радостью и благодарностью покинуть эту страну. Я полагаю, что среди даров должно быть много золота и чеканного серебра, ибо ему будет легче пересчитать добро, а нам будет легче увезти его домой. Когда всё будет решено, мы будем довольны, если король позволит остаться нам здесь на некоторое время, дабы мы взяли в этой округе всё нам необходимое. Есть человек, помимо меня и Гудмунда, у которого найдётся что сказать об этом предложении. Этот человек — Йостейн. Его сейчас нет здесь, ибо он ушёл в поход со своими людьми, и пока он не вернётся, мы не вправе решать, какими должны быть дары короля Этельреда. Но мне хотелось бы знать одно: есть ли среди вас священник, искусный во врачевании, ибо, как вы видите, у меня повреждена рука.

Младший епископ ответил, что с ними находятся два человека, сведущие в искусстве исцеления, и он будет рад попросить их помочь Торкелю. Но он просит, чтобы в ответ на эту услугу Торкель позволил спуститься людям из башни и разойтись беспрепятственно по домам. Ибо ему тяжело, сказал он, созерцать их там, наверху, мучимых голодом и жаждой.

— Что касается меня, — ответил Торкель, — то я им уже говорил, что они могут спуститься вниз, как только пожелают. С тех пор, как захватили город, мы пытаемся убедить их, но они противятся нашим уговорам и даже сломали мне руку. Наши условия таковы: половину того, что у них есть там, в башне, они должны отдать нам. Это малая плата за ту рану, которую они мне нанесли, и за все хлопоты, которые они нам доставили. Когда они выполнят это условие, они могут идти куда им заблагорассудится.

Вскоре после этого люди спустились с башни: они были бледными и истощёнными. Некоторые из них с плачем бросились к ногам епископа, в то время как остальные жалобно молили, чтобы им дали воды и хлеба. Люди Торкеля были удручены, когда не нашли много добычи в башне, но тем не менее они дали им еды и не причинили зла.

Случилось так, что Орм принёс некоторым людям на башни ковш с водой. Среди них был маленький лысый человек в облачении священника, у которого был длинный нос и красный шрам на лбу. Орм с изумлением смотрел на него, затем подошёл и тронул того за плечо.

— Рад тебя видеть, — сказал он, — мне есть за что поблагодарить тебя с тех пор, когда мы последний раз виделись. Но я не думал, что встречу королевского целителя в Англии. Как ты попал сюда?

— Я попал сюда из башни, — яростно отрубил брат Вилибальд, — где вы, язычники и берсерки, принудили меня провести две недели.

— Мне есть о чём поговорить с тобой, — сказал Орм. — Пойдём со мной, я дам тебе еды и питья.

— Мне не о чем с тобой говорить, — ответил брат Вилибальд. — Чем меньше я вижу данов, тем это полезнее для меня. Это я себе наконец уяснил. Я найду себе мяса и питьё где-нибудь в другом месте.

Орм боялся, что маленький священник во гневе бросится прочь и ускользнёт от него, поэтому он поднял его и унёс, пообещав не причинить ему зла. Брат Вилибальд усердно сопротивлялся, требуя, чтобы его опустили на землю, и поведал Орму, что проказа и ужасные язвы покарают того, кто поднял руку на священника. Но Орм не обращал внимания на его недовольство и внёс его в дом, в котором сейчас жил он, несколько раненых из его отряда и две старые женщины.

Было ясно, что маленький священник очень голоден, но когда перед ним поставили мясо и напитки, он некоторое время сидел, горько глядя на блюдо и кубок, и не прикасался к ним. Затем он вздохнул, пробормотал что-то, перекрестил пищу и с жадностью принялся за еду. Орм наполнил его кубок пивом и терпеливо ждал, пока брат Вилибальд утолит свой голод. Крепкое пиво не подействовало на него, ибо суровости в его словах не поубавилось, но всё же он отвечал на расспросы Орма, и через некоторое время говорил уже с прежней запальчивостью.

Вместе с епископом Поппо, поведал он, ему пришлось бежать из Дании, когда жестокий нехристь, король Свейн вошёл в Еллинге, дабы прогнать оттуда слуг Господних. Больной и дряхлый епископ живёт отныне в Вестминстерском аббатстве, оплакивая неудачу своего служения на севере. Брат Вилибальд же считал, что оплакивать нечего, ибо всё, что случилось, есть знамение Божие священникам, епископам и всем добрым христианам, дабы они оставили свои усилия обратить, в христианство язычников севера и позволили им вместо этого погубить друг друга. Что касалось самого брата Вилибальда, то у него никогда не возникало искушения обратить кого-нибудь в тех краях, и он готов провозгласить это перед Крестом, на котором был распят Иисус, в присутствии всех, кто пожелает его услышать, вплоть до самого архиепископа Бремена.

Его глаза мерцали, он осушил кубок, причмокнул губами и заметил, что пиво более питательно, чем мясо, для истощённого голодом человека. Орм наполнил вновь его кубок, и он продолжил своё повествование.

Когда епископ Поппо услышал, что датские викинги причалили к восточному побережью Англии, он пожелал узнать, как обстоят дела в Датском королевстве, живы ли ещё христиане, правдивы ли слухи, что король Харальд умер, и много чего другого. Но епископ был слишком слаб, чтобы самому отправиться в путешествие из Вестминстера, поэтому вместо себя он послал брата Вилибальда, дабы он собрал все необходимые сведения.

— Ибо епископ сказал мне, что они вряд ли причинят мне зло и радушно примут благодаря моим знаниям и умению исцелять людей. Кроме того, наверняка найдутся люди, которые встречали или знали меня при дворе короля Харальда. У меня было своё мнение, но епископ слишком хорош для этого мира и знает вас хуже, чем я. Но не подобает противоречить епископу, я поступил так, как он просил. Однажды вечером я приехал в этот город, очень устал и после торжественной вечерни лёг спать в церковном доме. Затем я проснулся от крика и от густого дыма, мимо меня пробегали полуодетые мужчины и женщины, вопя, что полчища дьяволов обрушились на нас. Я увидел не дьяволов, а гораздо более грозных врагов рода человеческого, и мне не пришло в голову учтиво обратиться к ним и передать приветствия епископа Поппо. Итак, я вместе с остальными обратился в бегство и укрылся в башне собора, где бы я и умер вместе со всеми, если бы Господь не освободил нас в этот святой день Троицы.

Он скорбно покачал головой и взглянул на Орма усталыми глазами.

— Всё это произошло четырнадцать дней назад, — промолвил он, — и с тех пор я почти не спал. У меня слабое тело… нет, не слабое, пока в нём жив сильный дух. Но и сила не безгранична.

— Ты поспишь позже, — сказал нетерпеливо Орм. — Знаешь ли ты, что случилось с Ильвой, дочерью короля Харальда?

— Не более того, — ответил брат Вилибальд, — что если она как можно скорее не сойдёт с неправедного пути, то сгорит в адском огне за бесстыдство духа и жизнь греховную. Но ни одна дочь короля Харальда не сойдёт с однажды выбранного ею пути.

— Ты к тому же ненавидишь наших женщин: — спросил Орм. — Какой вред она причинила тебе?

— Неважно, что она сделала мне, — горько промолвил маленький священник, — но она называла меня старой лысой совой только за то, что я грозил ей карой Господней.

— Ты грозил ей, поп, — произнёс Орм, медленно выпрямляясь во весь рост. — Почему ты угрожал ей?

— Ибо она поклялась, что поступит так, как ей угодно, и возьмёт себе в мужья язычника, даже если все епископы мира постараются остановить её.

Орм схватил себя за бороду и взглянул широко открытыми глазами на маленького священника. Затем он опять сел.

— Я тот язычник, которого она пожелала взять себе в мужья, — тихо произнёс он. — Где она сейчас?

Но он не получил ответа в тот вечер, ибо, пока он говорил, брат Вилибальд уронил голову на стол и заснул. Орм пытался разбудить его, но тщетно. Тогда он поднял его, перенёс на лежанку, положил его там и накрыл сверху шкурой. Он с удивлением заметил, что привязался к этому маленькому священнику. Некоторое время он сидел в одиночестве, размышляя за пивом. Затем, когда он обнаружил, что не может заснуть, его нетерпение начало увеличиваться, он вскочил, бросился к лежанке и сильно встряхнул брата Вилибальда.

Но брат Вилибальд лишь повернулся во сне и пробормотал сонным и сварливым голосом:

— Хуже, чем дьяволы!

На следующее утро, когда священник проснулся, он, казалось, несколько смягчился и смирился со своим положением. Орм, не теряя времени даром, подробно разузнал у него, что же случилось с Ильвой с тех пор, как он видел её последний раз. Она бежала из Еллинге вместе с епископом, предпочтя изгнание пребыванию дома под опекой её брата Свейна. Она провела с епископом зиму в Вестминстере, с нетерпением ожидая хороших вестей из Дании, позволивших бы ей туда возвратиться. Но позже разнеслась молва, что король Харальд умер в изгнании. Эта весть заставила Ильву принять решение отправиться на север, к её сестре Гунхильд, которая была женой датского ярла Налинга из Нортумберленда. Епископ неохотно позволил ей пуститься в это опасное путешествие, предпочитая, чтобы она осталась на юге и вышла замуж за какого-нибудь вождя из этих мест, которого он бы подыскал ей. Но как только он заговаривал об этом, она становилась белой от ярости и осыпала страшной бранью каждого, кто находился поблизости, но прежде всего самого епископа.

Вот что сообщил Орму маленький священник об Ильве. Орм был счастлив узнать, что она избежала опеки короля Свейна, но ему по-прежнему не приходило в голову, как и где он её может увидеть. Кроме того, его тревожила боль от раны на затылке, которая его ещё мучила. Но брат Вилибальд пренебрежительно усмехнулся и сказал, что такой крепкий череп, как у него, вынес бы удар и пострашнее. Он всё же поставил Орму пиявок за уши, и вскоре тот почувствовал себя гораздо лучше. Тем не менее он не мог избавиться от мыслей об Ильве. Ему пришло в голову уговорить Торкеля и других предводителей совершить опустошительный набег на Лондон и Вестминстер в надежде, что ему удастся встретиться с ней. Но предводители были заняты утомительными переговорами с посланниками о дарах, которые они должны были получить от короля Этельреда. Всё войско сидело сложа руки, ничего не делало, только ело и пило да обсуждало, сколько им следует спросить с короля Англии.

Оба епископа мужественно высказывались от имени своего правителя, доказывая, что предводители запросили чересчур много. Они сожалели о том, что викинги, казалось, не подозревали, что в мире существует множество куда более ценных вещей, чем золото и серебро, и что богатому человеку труднее попасть в Царство Небесное, чем быку пройти через дымовое отверстие в крыше. Вожди терпеливо их выслушивали, а затем отвечали, что если сделка окажется для них невыгодной, то они смирятся с этим, но они не могут принять меньше того, что было названо. Если, добавляли они, то, что епископы сказали про Царство Небесное и дымовое отверстие, правда, то они с радостью окажут хорошую услугу королю Этельреду и избавят его от лишнего добра.

Епископы, вздыхая, покорились, и, наконец, они пришли к согласию и договорились, сколько заплатит король Этельред. Каждый человек на корабле должен был получить шесть марок серебра и всю добычу, которую он захватит в придачу. Каждый кормчий должен был получить двенадцать, а каждый предводитель судна шестьдесят марок. Торкель, Гудмунд и Йостейн должны были получить три сотни марок серебра. Епископы заявили, что это был печальный день для них и они не знают, что скажет король, когда узнает, о чём они договорились. Они объяснили, что ему будет трудно выплатить эти деньги, ибо сейчас другие королевские посланники договариваются о выкупе с норвежским вождём по имени Олаф Трюггвасон, который опустошал южное побережье. Они не уверены, сказали они, что богатств короля Этельреда хватит на двоих.

Когда викинги услышали это, предводители начали беспокоиться, что они запросили слишком мало и что норвежцы опередят их. Они держали краткий совет между собой и объявили, что они не будут увеличивать выкуп, но епископы должны поторопиться с серебром, ибо, если норвежцам заплатят первыми, они вряд ли примут его.

Епископ Лондона, который был дружелюбным и весёлым человеком, согласился с этим требованием и пообещал сделать всё, дабы исполнить его.

— Но я удивлён, — промолвил он, — что столь доблестные вожди, как вы, опасаются этого норвежского предводителя, у которого гораздо меньше кораблей, чем у вас. Разве не лучше вам двинуться на вёслах к южным берегам, где он находится, разбить наголову его войско и захватить всю их добычу? Он недавно вернулся из Бретани на хороших кораблях, и говорят, что он награбил там много добра. Если бы вы сделали это, возросла бы любовь к вам нашего господина, короля Этельреда, и ему не будет так трудно заплатить вам тот выкуп, который вы требуете.

Торкель кивнул, но был в замешательстве, а Гудмунд расхохотался и сказал, что над предложением епископа стоит подумать.

— Я сам никогда не сталкивался с норвежцами, — сказал он, — но все знают, что встреча с ними обещает достойную битву, о которой уцелевшие в ней поведают хорошие истории своим детям. Дома, в Бравике, я слышал, что лишь немногие люди с Восточного Готланда превосходят их, и хорошо бы проверить, оправданы ли слухи, которые о них ходят, или нет. У меня на корабле есть берсерк из Аланда, который уже начинает сетовать, что поход принёс много добычи и прекрасного пива, но за всё это время ему не довелось принять участие в хорошей схватке. Все говорят, что они не привыкли к столь мирной жизни.

Торкель добавил, что однажды ему пришлось столкнуться с норвежцами и он не хотел бы, чтобы это повторилось, пока у него не выздоровела рука. Ибо в битве с ними можно добыть много славы и добра.

Тогда Йостейн разразился оглушительным хохотом, сорвал с себя шапку и бросил себе под ноги на землю. Он всегда носил старую красную шапку с широкими краями, когда не сражался, поскольку шлем натирал ему череп.

— Взгляните на меня, — крикнул он. — Я стар и лыс, а с годами приходит и мудрость. Этот человек умело и искусно вводит в заблуждение тебя, Торкель, и тебя, Гудмунд, но ему не удастся провести меня, ибо я так же стар и так же мудр, как и он. Ему и его королю на руку уговорить нас выступить против норвежцев, ибо тогда мы наголову разобьём друг друга, и король Этельред разом избавится от всех нас. Если вы послушаете моего совета, то не позволите этому произойти.

Торкель и Гудмунд вынуждены были признать, что не подумали об этом и что Йостейн — мудрейший среди них. Посланники же решили, что им больше не удастся уговорить их, и принялись готовиться к возвращению к королю Этельреду, дабы сообщить ему всё, что случилось.

Но прежде чем отправиться в путь, они облачились в самые роскошные одеяния, собрали своих людей и направились торжественной процессией к месту, где произошла битва. Здесь они прочли молитвы над телами павших, которые лежали в густой траве и над которыми кружили вороны, хрипло сетовавшие на то, что кто-то помешал их скорбной трапезе.

Глава вторая

О делах духовных

В лагере все воспряли духом, когда узнали о соглашении между предводителями и королевскими посланниками. Все воздали хвалу своим вождям за то, что они заключили хорошую сделку и провозгласили короля Этельреда самым щедрым королём, который когда-либо попадался мореплавателям с севера. Всюду царило веселье, пили много пива, и немедленно возрос спрос на жирных овец и молодых женщин. Учёные мужи уселись вокруг костра и принялись подсчитывать, сколько получит всё войско и сколько серебра придётся на каждый корабль. Задача оказалась не по силам, и возникли споры о том, кто подсчитал правильно, а кто нет. Но все сошлись в одном, что никто никогда прежде не думал, что можно найти столько серебра в мире, разве что в императорском дворце в Миклагарде. Кое-кто был недоволен тем, что кормчие получат столь большую долю, говоря, что работа у них лёгкая и их не заставляют сидеть на вёслах, но сами кормчие полагали, что любой здравомыслящий человек согласился бы с тем, что в них куда больше нужды, чем в остальных людях на корабле.

Хотя пиво было крепким и все были возбуждены, дело не принимало угрожающего поворота, ибо все считали себя богатыми людьми, были довольны жизнью, и возникало меньше поводов хвататься за оружие.

Но Орм был мрачен, проводил всё время с маленьким священником и думал, что мало кто в мире так неудачлив, как он.

Брат Вилибальд был чрезвычайно занят, поскольку многие раненые нуждались в его помощи, и он со рвением и усердием ухаживал за ними. Он осмотрел руку Торкеля и достаточно резко высказался насчёт епископских целителей, ибо он неохотно признавал, что кто-то, помимо него, сведущ в искусстве врачевания. Он сказал, что покинет город вместе с епископами, но Орму не хотелось отпускать его.

— Никогда не помешает иметь целителя под боком, — сказал он, — и наверняка правда, что ты искуснейший из них. Я, действительно, хотел бы передать с тобой послание к Ильве, дочери короля Харальда, но, если бы я это сделал, я бы тебя никогда больше не увидел, ибо слишком велика твоя ненависть к людям с севера. Итак, я бы никогда не получил от неё ответа. Я никак не могу решить, как мне лучше всего поступить, и от этого я потерял вкус к еде и стал плохо спать.

— Ты хочешь заставить меня остаться здесь силой? — спросил брат Вилибальд, негодуя. — Я не раз слышал, что вы, норманны, хвалитесь верностью своего слова не меньше, чем своей доблестью в сражениях. Всем нам, кто был в башне, было обещано, что нам позволят идти куда нам заблагорассудится. Вне сомнения, это ускользнуло от твоей памяти.

Орм угрюмо посмотрел на него и сказал, что он никогда ничего не забывает.

— Но мне тяжело отпустить тебя, — добавил он, — ибо ты хороший советчик, хоть и не можешь мне ничем помочь. Ты мудр, маленький поп, и поэтому ответь на мой вопрос. Как бы ты поступил на моём месте?

Брат Вилибальд усмехнулся и дружественно кивнул Орму. Затем он покачал головой.

— Кажется, тебе не терпится заполучить эту женщину, — промолвил он, — несмотря на то, что у неё крутой нрав и острый язык. Я удивлён этим, ибо вы, безбожные берсерки, обычно довольствуетесь той женщиной, которая попадается вам на пути. Это всё потому, что она королевская дочь?

— Она даже не получила приданого от своего отца, — ответил Орм. — Будь уверен, я томлюсь по ней, а не по её богатству. И дело не в том, что её благородная кровь оказалась для меня помехой, ибо я сам из хорошего рода.

— Быть может, она потчевала тебя любовным снадобьем? — задумчиво спросил брат Вилибальд.

— Однажды она мне дала пить, — сказал Орм, — но ни разу больше. Это было при нашей первой встрече, и напитком была мясная похлёбка. Я отпил немного, но затем она вспылила и швырнула горшок с похлёбкой в очаг. Но как бы там ни было, ты сам приказал приготовить для нас мясную похлёбку.

— Я не присутствовал при том, как её готовили, — по-прежнему задумчиво заметил брат Вилибальд. — Молодому человеку достаточно всего несколько капель этого снадобья, если женщина молода и красива. Но даже если в самом деле она заговорила напиток, я ничего с этим не могу поделать, ибо от любви нет никакого противоядия, кроме самой любви. Это мнение всех мудрых целителей.

— Я бы хотел иметь противоядие, о котором ты говоришь, — сказал Орм, — и я спрашиваю тебя, сможешь ли ты помочь мне.

Брат Вилибальд торжественно поднял палец и нравоучительно произнёс:

— Можно сделать лишь одно, когда человек в беде и не может позаботиться о своём собственном спасении. Но, к сожалению, ты язычник и не можешь последовать моему совету. Ибо единственное противоядие — это молитвы к Господу о помощи, то есть то, чего ты не можешь сделать.

— Часто ли он тебе помогает? — спросил Орм.

— Он помогает мне, когда я прошу Его о благоразумных вещах, — горячо ответил брат Вилибальд, — и это поважней, чем то, что твои боги делают для тебя. Он не слышит меня, когда я сетую на незначительные горести, с которыми я мог бы справиться сам. Ведь я собственными глазами видел, когда мы переправлялись через море, благословенного епископа Поппо, в отчаянии молившего Бога и святого Петра, дабы те избавили его от морской болезни. И он был не услышан! Но когда я с теми добрыми людьми находился в башне, жаждал и голодал, и уже меч Антихриста был занесён над нами, мы молили Бога, и Он услышал нас и внял нашим мольбам, хотя никто из нас не был помазанником Божьим, как епископ Поппо. Ибо посланники короля Этельреда к языческим вождям, которые спасли нас, были в то же время посланниками Господа с небес, которые пришли, дабы помочь нам, ибо наши мольбы были услышаны.

Орм кивнул и признал, что слова брата Вилибальда, может быть, и правдивы, раз он сам был свидетелем всего происходящего.

— Теперь я начинаю понимать, — сказал Орм, — почему ничего не вышло из моего замысла выкурить вас из башни. Это наверняка твой бог повелел подуть ветру и развеять дым.

Брат Вилибальд ответил, что это как раз то, что произошло, ибо Господь разрушил их злые козни и превратил их в ничто.

Орм долго сидел молча и размышлял, рассеяно дёргая себя за бороду.

— Моя мать к старости сделалась христианкой, — промолвил он наконец. — Она выучила две молитвы, которые часто повторяет, почитая за самые важные. Она говорит, что благодаря её молитвам я спасся от смерти и вернулся домой, но я думаю, что здесь не обошлось без моего меча, Голубого Языка, да и тебя, маленький поп. Теперь мне кажется, что я тоже могу попросить бога помочь мне, раз он так охотно помогает другим. Но я не знаю, что он спросит с меня взамен и как к нему обращаться.

— Ты не можешь попросить Бога помочь тебе, — сурово сказал брат Вилибальд, — пока ты не сделаешься христианином. А ты не можешь сделаться христианином, пока ты не примешь крещения. А ты не можешь принять крещения, пока не отречёшься от своих лжебогов и не начнёшь исповедовать истинную веру в Отца, Сына и Святого Духа.

— Слишком много условий, — заметил Орм. — Больше, чем того требуют от человека Аллах и пророк Его.

— Аллах и его пророк? — воскликнул в изумлении священник. — Что тебе известно о них?

— Я бывал дальше, чем ты, — ответил Орм. — И когда я был на службе у Альманзора в Андалузии, мы должны были дважды, а иногда даже и трижды в день молиться Аллаху и пророку его. Я всё ещё помню эту молитву, если тебе любопытно её услышать.

Брат Вилибальд в ужасе закрылся руками.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа! — вскричал он. — Огради нас от козней сатаны! Твоё положение ужаснее, чем у остальных, ибо поклонение Аллаху есть худшая из ересей. Ты всё ещё почитаешь его?

— Я поклонялся ему, пока был слугой Альманзора, — сказал Орм, — ибо мой правитель приказал мне поступить так, а он был человеком, которого я не мог ослушаться. Как только я покинул его, я не поклонялся никакому богу. Быть может, поэтому дела мои пошли хуже.

— Я удивлён, что епископ Поппо ничего не слышал об этом, пока ты был при дворе короля Харальда, — промолвил брат Вилибальд. — Если бы он знал, что ты принимаешь Антихриста, он бы немедленно крестил тебя. Ведь он так благочестив и набожен, что он всё равно сделал бы это, даже если бы понадобились двенадцать берсерков короля Харальда, дабы удержать тебя в воде. Это достойный и добродетельный поступок — спасти простую душу от мрака и слепоты. Быть может, души норманнов тоже заслуживают милосердия, но я не могу в это поверить после всего того, что претерпел от них. Но все добрые люди признают, что в семь раз лучше спасти душу того, кто был обольщён Магометом. Ибо сам Сатана не причиняет столько вреда, как этот человек.

Орм спросил, кто такой Сатана, и брат Вилибальд поведал ему о нём.

— Думается мне, — сказал Орм, — что я невольно прогневил этого Сатану, перестав поклоняться Аллаху и пророку его. Отсюда и все мои неудачи.

— Верно, — сказал священник, — и тебе повезло, что ты смог понять всю греховность своего пути. Твоё настоящее положение — самое ужасное из всех, какие только можно себе представить, ибо ты вызвал гнев Сатаны, не пользуясь при этом покровительством Господа. Пока ты поклонялся Магомету, да будет проклято его имя, Сатана был твоим помощником, и благодаря этому ты был какое-то время удачлив.

— Значит, дела обстоят именно так, как я опасался, — промолвил Орм. — Мало кто оказывался в таком безнадёжном положении, как я. Слишком много для одного человека — сделаться врагом обоих, Бога и Сатаны.

Некоторое время он сидел, погрузившись в размышления. Наконец он сказал:

— Отводи меня к посланникам. Я хочу говорить с людьми, которые могут повлиять на Бога.

Епископы вернулись с поля битвы и собирались на следующий день отправиться в обратный путь. Старший из них устал после поездки и пошёл отдохнуть, но епископ Лондона пригласил к себе Гудмунда, пил с ним и в последний раз пытался убедить его принять христианство.

С тех пор, как епископы прибыли в Мэлдон, они прилагали все усилия, дабы привить вождям викингов истинную веру. Так приказали им король Этельред и его архиепископ, ибо, если бы им удалось это, возросла бы слава короля перед Господом и его соотечественниками. У них ничего не вышло с Торкелем, ибо он ответил, что ему и так сопутствует великая удача в битвах, чего нельзя сказать о христианах. К тому же, сказал он, он не видит смысла в том, чтобы сменить богов. Ничего не вышло и с Йостейном. Он безмолвно выслушал всё их доводы, положив скрещённые руки на боевую секиру, которую всегда носил с собой и которая звалась Вдовья Скорбь, и морщил лоб, когда они рассказывали ему о Христовых Таинствах и Царстве Божьем. Затем он ревел от хохота, бросал свою шапку на землю и спрашивал епископов, неужели они принимают его за простака.

— Двадцать семь зим, — говорил он, — я был жрецом в капище в Уппсале. И вы оказываете мне мало чести, забивая мне уши этой болтовнёй, которая годится лишь для детей и старух. Этой секирой я отрубал головы тем, кого приносили в жертву, когда не было урожая, а затем я вешал их тела на священном дереве, что перед капищем. Среди них были христиане и священники, которые стояли обнажённые на коленях в снегу и пыли. Скажите мне, какую выгоду я обрету, если начну поклоняться этому богу?

Епископы содрогались, крестились и соглашались, что нет смысла уговаривать подобного человека.

Но они возлагали большие надежды на Гудмунда, ибо он был дружелюбен и весел с ними и, казалось, слушал всё, что они говорили, с любопытством. Иногда, когда он был пьян, он даже благодарил их за хорошие речи и за заботу о его духовном благосостоянии. Но он ещё ни на что не решился, и поэтому епископ Лондона пригласил его к себе, надеясь уговорить окончательно.

Перед Гудмундом стояли всевозможные яства и пиво, и когда он наелся досыта, музыканты епископа принялись играть для него так красиво, что слёзы покатились по его бороде. Затем епископ взялся увещевать его, осторожно подбирая слова. Гудмунд слушал, кивал и, наконец, признал, что многое привлекает его в этом христианстве.

— Ты хороший человек, — сказал он епископу. — Ты радушен и мудр, пьёшь подобно воину, а твои речи приятно слушать. Я бы хотел исполнить твою просьбу, но ты должен знать, что просишь меня о немалом одолжении. Ибо будет плохо, если я вернусь домой и все домочадцы и соседи будут насмехаться над тем, что я купился на болтовню попов. Но всё же я думаю, что такой человек, как ты, обладает большой силой и посвящён во многие тайны. У меня есть вещь, которую я недавно нашёл, и я бы хотел, чтобы ты прочёл над ней одну из своих молитв.

Он вытащил из-под рубахи маленький золотой крест и поднёс к носу епископа.

— Я нашёл это в доме одного богатого человека, — сказал он. — Это стоило мне жизни двух человек, и красивее вещицы я никогда не видел. Я хочу передать её своему маленькому сыну, когда вернусь домой. Его имя — Фольки, а женщину, его мать, зовут Фильбютир. Он крепкий маленький сорванец и особенно любит серебро и золото, а если он хоть раз возьмёт что-нибудь в руки, этого у него никогда уже не отнимешь. Он сойдёт с ума от восторга, когда увидит этот крест. Было бы хорошо, если бы ты благословил его и сделал бы так, чтобы он приносил удачу. Ибо я хочу, чтобы мой сын стал богатым и могущественным, дабы он мог сидеть в своём доме и люди воздавали бы ему почести, чтобы у него был хороший урожай, а его скот жирел с каждым днём. Я хочу, чтобы он не был вынужден выходить в море, дабы прокормить себя, грабя чужеземцев.

Епископ улыбнулся, взял крест и пробормотал что-то над ним. Довольный Гудмунд засунул его обратно под рубаху.

— Ты вернёшься домой богатым человеком, — сказал епископ, — благодаря доброте короля Этельреда и его любови к миру. Но ты должен верить мне, когда я говорю, что твоя удача будет ещё больше, если ты придёшь к Христу.

— У человека не может быть слишком много удачи, — сказал Гудмунд, задумчиво дёргая бороду. — Я уже решил, какую землю я куплю у соседа, когда вернусь домой, и что за дом я на ней построю. Он будет большим, со многими покоями, сложенный из хорошего дуба. Чтобы иметь такой дом, придётся заплатить много серебра. Но если после постройки дома в моём ларце ещё останется много серебра, я не думаю, что кто-нибудь будет смеяться надо мной, в какую бы веру я ни обратился. Итак, пусть будет так, как ты хочешь. Ты можешь крестить меня, и я буду верить в Христа остаток дней моих, если ты увеличишь мою долю серебра от короля Этельреда на сто марок.

— Странно слышать подобное условие, — мягко сказал епископ, — из уст человека, который решил войти, в Христово братство. Но я не виню тебя, ибо наверняка тебе незнакомы слова: «Блаженны нищие», и я боюсь, что пройдёт немало времени, прежде чем я объясню тебе истинность этих слов. Ты должен помнить, что ты и так получишь столько серебра от короля Этельреда, сколько тебе не сможет предложить ни один человек. И хотя наш король велик и могуществен, всё же его казна не бездонна. Не в его власти выполнить твоё условие, даже если бы он и согласился принять его. Я полагаю, что могу пообещать тебе крещенский подарок в двадцать марок серебра, но это самое большее, что я могу предложить, хотя ты и предводитель. Кроме того, король может посчитать это излишним. А теперь я прошу тебя отведать напиток, который я приказал приготовить для тебя, и я знаю, что такого напитка нет в твоей стране. Это горячее вино, смешанное с мёдом, куда добавлены редкие пряности с Востока, которые называются корица и кардамон. Люди сведущие говорят, что ни один напиток так не приятен нёбу, как этот; кроме того, он быстро развевает уныние и тяжёлые мысли.

Гудмунду напиток показался хорошим и благотворным, тем не менее предложение епископа показалось ему недостаточным. Он не будет, пояснил он, жертвовать своим добрым именем ради такой мелочи, как эта.

— Но, дабы сохранить нашу дружбу, я пойду на уступку, — сказал он. — Я сделаю это за шестьдесят марок, не меньше. Иначе я продешевлю.

— Я испытываю к тебе не меньшую дружбу, — ответил епископ, — и моё желание обратить тебя в христианство, дабы ты пользовался теми благами, которое даёт нам Царство Небесное, таково, что я бы даже опустошил свою собственную казну, чтобы удовлетворить твою просьбу. Но я владею столь малыми богатствами земными, что могу добавить к тому, что я уже пообещал, ещё десять марок.

В это время за дверями послышалась суматоха и в покои ворвался Орм с братом Вилибальдом в одной руке и двумя слугами на другой, которые кричали, что епископа нельзя беспокоить.

— Святой епископ, — сказал он. — Я Орм, сын Тости, с Холмов в Сконе. Я один из предводителей корабля Торкеля Высокого. Я желаю, чтобы меня окрестили, и, кроме того, хочу сопровождать вас в Лондон.

Епископ смотрел на него с изумлением и некоторой тревогой. Но когда он убедился, что Орм не одержим, не пьян, он спросил, что означает его просьба, ибо он не привык, чтобы к нему врывались норманны и просили о чём-либо.

— Я желаю находиться под защитой Господа, — ответил Орм, — ибо моё положение хуже, чем у других людей. Этот священник объяснит вам всё лучше, чем я.

Брат Вилибальд прежде всего попросил прощения у епископа за вторжение. Его принудил к нему, пояснил он, этот свирепый язычник, который притащил его мимо бдящих слуг, несмотря на то, что он возражал и сопротивлялся, ибо понимал, что епископ занят куда более важными делами.

Епископ дружелюбно ответил, что не должен более заниматься делами, и указал на Гудмунда, который, допив последний кубок пряного вина, заснул на своём сиденье.

— Я долго убеждал его сделаться христианином, — сказал он, — но у меня ничего не вышло, ибо его душа всецело поглощена земными побуждениями. Но Господь послал мне другого язычника вместо него, который к тому же пришёл сам, не дожидаясь, когда его призовут. Добро пожаловать! Готов ли ты присоединиться к нашему братству?

— Готов, — ответил Орм, — ибо я уже служил пророку Магомету и его богу и полагаю, что ничего не может быть опаснее этого.

— Магомету и его богу? — осведомился епископ у брата Вилибальда. — Что это значит?

Орму и брату Вилибальду пришлось всё объяснить. Епископ объявил, что за всё это время он видел много грехов и тёмных злодеяний, но никогда ещё не видел человека, служившего Магомету. Когда подоспела святая вода, епископ окунул туда маленькую веточку, встряхнул ею над Ормом и пропел молитвы об изгнании злого духа. Орм побледнел и позже сказал, что ему было трудно вынести это обрызгивание водой, поскольку всё его тело содрогнулось, а волосы на шее стали дыбом. Епископ продолжал обрызгивать его некоторое время, затем прекратил и сказал, что этого достаточно.

— Ты не корчишься в судорогах, — сообщил он Орму, — у тебя не выступила пена на губах, и я не чую неприятного запаха, исходящего от твоего тела. Всё это означает, что злой дух оставил тебя. Возблагодари Господа за это!

Затем он брызнул немного на Гудмунда, который немедленно вскочил на ноги, проревел, что надо обогнуть подводные камни, но затем рухнул обратно на свою скамью и захрапел.

Орм отёр воду с лица и спросил, было ли это крещением.

Епископ ответил, что есть существенная разница между крещением и этим обрядом и что любому человеку легко позволить пройти обряд крещения, но не тому, кто служил Магомету.

— Прежде всего ты должен отречься от лжебогов, — промолвил он, — и признать Отца, Сына и Святого Духа. Кроме того, ты должен обучиться христианской доктрине.

— Мне не от кого отрекаться, — ответил Орм, — и я готов связать свою жизнь с Богом, Его сыном и их Духом. Что касается христианской доктрины, то я о ней уже много чего слышал от монахов в Ирландии, затем при дворе короля Харальда и от своей старой матери дома. Теперь я узнал больше о ней от этого маленького священника, моего друга, который поведал мне многое о Сатане. Так что, я думаю, я знаю обо всём этом не меньше других.

Епископ одобрительно кивнул и сказал, что ему отрадно это слышать и что не часто встретишь язычника, который охотно бы слушал так много об этих вещах. Затем он потёр нос, бросил задумчивый взгляд на Гудмунда и опять повернулся к Орму.

— Есть ещё одно препятствие, — произнёс он медленно и чрезвычайно торжественно. — Ты погряз в грехе больше, чем кто-либо, с кем мне приходилось иметь дело, ибо ты служил лжепророку, самому могущественному вождю Сатаны. Если после этого ты всё же хочешь познать Бога живого, ты должен принести дар Ему и Его Церкви, дабы показать, что твоё раскаяние искренне и ты навсегда оставил сей ложный путь.

Орм ответил, что ему кажется это очевидным, что он должен подарить что-то, дабы вернуть свою удачу и заручиться поддержкой Господа. Он спросил епископа, что бы могло показаться подобающим подарком.

Это зависит от того, какой крови этот человек, насколько он богат и насколько значительны его прегрешения. Однажды мне довелось крестить одного датского вождя, который приехал сюда за наследством. Он отдал пять быков, анкер[18] пива и двенадцать фунтов воска Церкви Господней. В древних рукописях можно прочесть о людях знатного рода, которые давали десять или даже двенадцать марок серебра и, кроме того, отстраивали церковь. Но они крестились сами и с ними их домочадцы.

— Я не хочу давать меньше других людей, — сказал Орм, — ибо ты должен знать, что в моих жилах течёт кровь Ивара Широкие Объятья. Когда я вернусь домой, я отстрою церковь. Ты окрестишь всех моих людей, и я дам тебе пятнадцать марок серебра. Но в таком случае тебе придётся замолвить за меня слово перед Богом.

— Ты настоящий вождь, — восторженно воскликнул епископ. — И я сделаю всё, что в моих силах, дабы помочь тебе.

Оба были довольны сделкой, которую они заключили, но епископ сомневался, правду ли говорил Орм, что все его люди должны быть крещены.

— Если я сделаюсь христианином, — сказал Орм, — на моём корабле не смогут находиться язычники. Ибо что подумает обо мне Господь, если я позволю себе это? Они должны поступать так, как поступаю я, и когда я говорю им, что то-то и то-то должно быть сделано, они не противоречат мне. У меня на борту есть люди, которые уже крестились один раз, а может быть, и два, но лишний раз им уж точно не повредит.

Он просил, чтобы епископы и его люди оказали ему честь и взошли на борт его корабля на следующее утро, тогда бы он перевёз их вверх по реке в Лондон и Вестминстер, где они смогут креститься.

— У меня большой и хороший корабль, — сказал он. — Будет немного тесновато со столькими гостями на борту, но путешествие обещает быть недолгим, а погода стоит ясная и тихая.

Он очень настаивал на этом, но епископ сказал, что он не может принять решения по столь важному делу без того, чтобы не переговорить с другим епископом и с остальными, и Орму пришлось терпеливо ждать до следующего дня. Он покинул епископа, учтиво поблагодарив его, и отправился с братом Вилибальдом домой. Последний почти ничего не говорил в присутствии епископа, но как только они вышли из дома, он принялся радостно кудахтать.

— Чему ты так веселишься? — спросил Орм.

— Я лишь подумал, — ответил священник, — сколько хлопот ты себе доставляешь ради дочери короля Харальда. Но я считаю, что ты справился со всем очень хорошо.

— Если всё будет так, как должно быть, — сказал Орм, — ты не останешься невознаграждённым. Ибо, кажется, удача возвращается ко мне с тех пор, как я тебя встретил.

Епископ, оставшись один, сидел некоторое время, улыбаясь чему-то, и затем приказал своим слугам разбудить Гудмунда. Наконец им это удалось, хотя он ворчал, что его побеспокоили.

— Я всё время думал о том, о чём мы говорили, — сказал епископ, — и с Божьей помощью я смогу дать тебе сорок марок, если ты позволишь окрестить себя.

Услышав это, Гудмунд совсем проснулся, и после краткого спора они пожали друг другу руки, сойдясь на сорока пяти марках и одном фунте пряностей, которыми епископ приправлял своё вино.

На следующий день предводители собрались у Торкеля, дабы обсудить предложение Орма перевезти епископа на корабле в Вестминстер. Услышав об этом замысле, Гудмунд объявил, что ему хотелось бы принять участие в этом путешествии. Поскольку заключён мир между викингами и королём Этельредом, он бы хотел присутствовать при том, как король Этельред взвешивает серебро, дабы убедиться, что всё было поделено справедливо и верно.

Торкель решил, что это обоснованно и, пожалуй, он сам присоединится к ним, если его рука пойдёт на поправку. Но Йостейн заметил, что достаточно и одного из трёх предводителей, иначе англичане могут попытаться напасть на них. Поэтому, пока серебро не в их руках, лучше держаться наготове.

Погода была настолько благоприятной, что епископы не смогли найти повода утклониться от поездки. Они лишь опасались, что на них могут напасть в пути, поэтому было решено, что Гудмунд тоже возьмёт свой корабль и они поплывут до Вестминстера вместе. Там они будут наблюдать за разделом серебра, затем они должны будут встретиться с королём, поблагодарить его за дары и сообщить, что они собираются совершать набеги ещё чаще, если он будет медлить с передачей серебра.

Орм собрал своих людей и сказал им, что они плывут в Вестминстер под белым щитом мира и со святыми посланниками короля Этельреда на борту.

Кое-кто сказал, что путешествие будет не из лёгких. Всегда было опасно иметь на борту попов, а уж тем более епископов.

Но Орм рассеял их страхи и заверил их, что всё будет хорошо, ибо, пояснил он, эти люди — святые, и никакое зло не может с ними случиться, хотя водяные духи наверняка будут строить им козни.

— Когда мы дойдём до Вестминстера, — продолжал он, — я собираюсь креститься. Я говорил об этом со святыми людьми, и они убедили меня, что надо поклоняться Христу. Итак, я хочу сделать это как можно скорее. На корабле должны царить согласие, и каждый должен придерживаться одних и тех же обычаев. Посему я желаю, чтобы вы все крестились со мной. Это пойдёт нам всем только на пользу. Можете быть в этом уверены, ибо это я говорю вам, человек, который не бросается словами на ветер. Если кто-то из вас не хочет этого делать, пусть он сперва скажет, по какой причине. Но он будет вынужден покинуть мой корабль со своими пожитками и никогда больше не будет моим споспешником.

Многие в замешательстве посмотрели друг на друга и в задумчивости почесали головы. Но Рапп Одноглазый, который был кормчим корабля, стоял перед людьми и тихо кивал, пока Орм говорил, ибо однажды уже слышал подобные речи от Орма. Когда остальные увидели, что Рапп согласен, они послушались его, ибо ему доверяли, и никто не высказал возражений.

— Я знаю, что среди вас много тех, — продолжал Орм, — кто уже был крещён дома, в Сконе, и получил рубаху, или маленький крест, дабы носить его на шее. Иногда от этих людей можно услышать, что крещение не принесло им никакой пользы. Но то было крещение за малую цену, которое пристало лишь женщинам и детям. Теперь мы будем крещены по-другому, святыми людьми, получим поддержку от Бога, и остаток нашей жизни нам будет сопутствовать великая удача. Будет неправильно, если мы ничего не заплатим за столь выгодное преимущество. Я сам выплачу много денег за это, но и вам придётся выложить несколько грошей.

На это среди людей поднялся ропот, некоторые люди стали говорить, что это что-то новое — никогда никто не платил за крещение, и сколько бы там грошей ни было, всё равно это немалые деньги.

— Я никого не принуждаю делать это, — сказал Орм. — Все, кто считает, что моё предложение необоснованно, могут сохранить свои деньги, встретившись со мной в поединке после того, как закончится крещение. Если он побеждает, никто не вправе заставить его платить, а если он проигрывает, он так или иначе сохранит деньги.

Большинство людей решили, что это было хорошо сказано, и все разошлись по своим местам.

Орм и Гудмунд взяли по одному епископу на свой корабль. Старший епископ со свитой поехал с Гудмундом, а епископ Лондона с Ормом, который прихватил с собой и брата Вилибальда. Епископы благословили корабли, помолились за удачное путешествие и подняли свои знамёна. Стояла прекрасная погода, поднялся попутный ветер, что заставило людей на корабле отнестись с большим уважением к епископам, и они отправились в путь. Они вошли в устье реки Темзы, провели там ночь и на следующее утро, как только рассвело, принялись подниматься вверх по реке. Люди, стоявшие в дверях своих хижин, что тянулись вдоль берега реки, с ужасом смотрели на корабли, а рыбаки, завидев их, обращались в бегство. Но все успокаивались, заметив епископские знамёна на мачтах. Повсюду они видели сожжённые деревни, опустошённые одним из набегов викингов; затем они дошли до места, где реку в ряд преграждали сваи, но в середине оставался проход. Три больших наблюдательных корабля стояли там на якоре, и они были переполнены вооружёнными людьми. Викинги были вынуждены остановиться, ибо наблюдательные корабли стояли прямо посреди прохода, препятствуя продвижению дальше, и все люди на борту изготовились к битве.

— Вы что, ослепли, — проревел Гудмунд, — или совсем лишились разума? Разве вы не видите щит мира на мачте и святых епископов у нас на борту?

— Не пытайся нас одурачить, — ответили с корабля. — Нам не нужны здесь грабители.

— У нас на борту посланники вашего короля, — ещё громче проревел Гудмунд.

— Мы вас знаем, — последовал ответ. — Все вы полны дьявольской хитростью.

— Мы едем, дабы принять крещение, — нетерпеливо крикнул Орм. На наблюдательных кораблях раздался громкий хохот, и в ответ прокричали:

— Что, вам уже надоел ваш хозяин и господин, Дьявол?

— Да, — гневно ответил Орм, что лишь усилило раскаты хохота. Всё шло к тому, чтобы завязалось сражение, ибо Орм, взбешённый их смехом, приказал Раппу остановиться и зацепить крючками ближайший корабль. Но тут епископы поспешно облачились в мантии и, подняв высоко посох, повелели обеим сторонам успокоиться. Ни Гудмунд, ни Орм не желали подчиниться, ибо, по их мнению, епископы требовали слишком многого. Тогда епископы сурово обратились к своим соплеменникам, и те наконец поняли, что это настоящие епископы, а не пленные, захваченные и переодетые викингами. Итак, кораблю позволили пройти, и ничего не случилось, если не принимать в расчёт краткий обмен оскорблениями и насмешками между двумя войсками.

Орм стоял с копьём в руке и смотрел на наблюдательные корабли, всё ещё бледный от гнева.

— Мне надо было бы научить их учтивому обращению, — сказал он брату Вилибальду, который стоял рядом и не выказал ни малейших признаков страха, когда схватка грозила начаться.

— Пришедший с мечом от меча и погибнет, — ответил священник. — Так написано в Святом Евангелии, где содержится вся мудрость мира. Как бы ты доехал до дочери короля Харальда, если бы вступил в бой с кораблями короля Этельреда? Но ты — человек, любящий насилие, и навсегда таковым останешься. И ты будешь ужасно мучиться от этого.

Орм вздохнул и отбросил копьё.

— Когда я заполучу её, — сказал он, — я стану мирным человеком.

Но маленький священник печально покачал головой.

— Может ли леопард избавиться от пятен на своей шкуре? — промолвил он. — Или синий человек от своей кожи? Об этом тоже написано в святой книге. Но спасибо Господу и благословенным епископам за то, что они помогли нам.

Затем они прошли изгиб реки и увидели на правом берегу Лондон. Вид его заставил викингов лишиться дара речи от восхищения, ибо город был так велик, что они не видели конца ему. Священники сообщили им, что насчитали тридцать тысяч людей, живущих в нём. Многие викинги не могли понять, что заставило людей жить в такой тесноте, где нет ни скота, ни полей для него. Но самые мудрые из всех сказали, что горожане — это самый хитрый и коварный народ, поскольку они отбирают пропитание у честных крестьян, не прикасаясь к плугу или цепу. Мудрейшие люди на корабле настаивали, что отважные мореходы должны наведаться к ним и лишить их всего того, что они украли у других людей. Итак, все зачарованно смотрели на город, пока корабль пересекал устье реки, и думали о том, что там наверняка можно захватить богатую добычу.

Но Орм и Рапп Одноглазый заметили, что видели города и побольше, и этот — всего лишь деревня в сравнении с Кордовой.

Они шли на вёслах к огромному мосту, построенному из толстых стволов дерева, который был так высок, что самый большой корабль мог пройти под ним, не убирая мачты. Множество людей высыпало поглазеть на них, и многие кричали что-то о язычниках и дьяволе. Но они тут же прервали поток оскорблений, когда увидели епископов, которые сообщили им, что с людьми с моря заключён мир. Когда корабль стал подходить к берегу, многие столпились вокруг, дабы поближе взглянуть на чужеземцев. Когда викинги увидели среди них нескольких красивых молодых женщин, они принялись горланить, чтобы те поспешили к ним на борт, где они обещают им хорошие подарки, серебро, отважных людей, которые будут забавлять их, и множество попов, которые отпустят им все грехи. Одна, две женщины застенчиво захихикали и ответили, что они бы и исполнили их просьбу, да больно далеко придётся прыгать, за что их немедленно оттаскали за косы разгневанные домочадцы, которые посулили им розог за то, что те вступили в непристойную беседу с язычниками.

Брат Вилибальд печально покачал головой и заметил, что молодые люди теперь очень испортились. Рапп тоже, стоя у кормила, покачал головой, когда они прошли под мостом, и угрюмо пробормотал, что в любом краю женщины заняты одинаково бесполезной болтовнёй.

— Им надо бы придержать язык за зубами, — сказал он, — и сразу прыгнуть, как было сказано.

Теперь они приближались к Вестминстеру и уже могли различить высокие шпили, поднимающиеся над деревьями. Епископы опять облачились в торжественные одеяния и вместе со священниками принялись распевать древний гимн, который обычно пел святой Колумбанус, когда крестил язычников. Был тихий вечер, и их голоса далеко разносились над водой.

Пение прекратилось, лишь когда они развернули корабль правым боком и прикрепили к одной из свай у красных стен Вестминстера.

Глава третья

О женитьбе, крещении и серебре короля Этельреда

Король Этельред Неразумный мрачно сидел в Вестминстере в окружении советников, ожидая исхода переговоров с норманнами. Он собрал все свои дружины отчасти для того, чтобы они охраняли его в это опасное время, а отчасти для того, чтобы быть начеку, ибо люди в Лондоне уже начали роптать после поражения англичан в битве у Мэлдона. Он взял с собой архиепископа, дабы тот помогал и поддерживал его, хотя последний с трудом справлялся с возложенными на него обязанностями. Беспокойство короля так возросло, когда посланники отбыли, что он прекратил охотиться, перестал посещать обедни и избегал женщин. Большую часть времени он давил мух, и был очень искусен в этом.

Но, когда он услышал, что посланники возвратились, заключив мир, он воспрял духом, а когда они сообщили ему, что с ними прибыли предводители викингов, дабы принять здесь крещение, его волнение не знало границ. Он немедленно повелел звонить во все колокола в городе и приказал принять чужеземцев как можно лучше. Но при вести о том, что на кораблях находятся две сильные викингские дружины, им вновь овладело беспокойство, и он не знал, следует ли ему торжествовать или опасаться. Он скрёб бороду, и советовался со своими священниками и придворными, пока наконец не было решено, что можно позволить викингам расположиться лагерем на полях, вне города, но им должно быть запрещено вступать в городские ворота, где необходимо усилить стражу. Кроме того, следует объявить во всех церквях и соборах, что язычники всем войском подошли к Лондону, дабы принять там крещение, чтобы люди, услышав эту весть, воздали хвалу Господу и королю за случившееся чудо. На следующее утро, добавил король, он примет посланников, и они могут привести с собой тех вождей, которые собираются креститься.

Викинги отправились обустраивать лагерь, и их снабдили всем, что может понадобиться королевским гостям. Вскоре там затрещали большие костры, громко ревел скот под ножами мясников, и возник большой спрос на белый хлеб, сыр из овечьего молока, пироги с яйцами, мёд, свежую свинину и лучшее пиво, которое пили лишь король и епископы. Люди Орма были более буйными, чем люди Гудмунда, и более взыскательны в своих требованиях, ибо они полагали, что раз они собираются креститься, то у них есть право воспользоваться всем самым лучшим.

Но Орм был занят своими мыслями, а не чревоугодием и собирался пойти в другую часть города с братом Вилибальдом, с которого он не спускал глаз. Он всё время тревожился, не попала ли Ильва в какую-нибудь беду, и не очень-то верил, вопреки всем уверениям брата Вилибальда, что ему удастся найти её целой и невредимой. Он не сомневался, что она уже дала слово другому, или уехала отсюда, или была увезена, или король Этельред, который был известен своим пристрастием к женщинам, заметил её красоту и принудил стать его наложницей.

Они беспрепятственно прошли через городские ворота, ибо стража не преградила вход чужеземцу в сопровождении священника, и брат Вилибальд повёл Орма к великому аббатству, где на правах гостя и находился епископ Поппо. Он как раз только что вернулся с вечерни и выглядел более старым и измождённым, чем в те дни, когда Орм видел его при дворе короля Харальда. Но его лицо засветилось от радости, когда он увидел брата Вилибальда.

— Хвала Господу, ты благополучно вернулся! — промолвил он. — Ты долго отсутствовал, и я стал бояться, не постигла ли тебя неудача. Я многое желал бы услышать от тебя. Но кто этот человек, которого ты привёл с собой?

— Мы сидели за одним столом в покоях короля Харальда, — сказал Орм, — и вы ещё поведали историю о королевском сыне, который был повешен на собственных волосах. Но с тех пор многое успело произойти. Меня зовут Орм Тостисон, и я прибыл в эту страну на своём корабле под предводительством Торкеля Высокого. Сюда я приехал, дабы принять крещение и найти свою женщину.

— Он был последователем Магомета, — охотно вставил брат Вилибальд, — но теперь желает отказаться от своей преданности Дьяволу. Это тот человек, которого я исцелил в последнее Рождество у короля Харальда, когда он сражался на мечах в пиршественной зале перед пьяными владыками. Это он и его друг угрожали копьём брату Маттиасу, который пытался проповедовать им христианскую доктрину. Но теперь он пожелал принять крещение.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа! — с тревогой в голосе провозгласил епископ. — Служил ли этот человек Магомету?

— Епископ Лондона очистил его и окропил святой водой, — успокаивающе сказал священник, — и убедился, что в нём не осталось злого духа.

— Я приехал, дабы найти Ильву, дочь короля Харальда, — нетерпеливо произнёс Орм. — Она дала слово, что станет моей женой, и была обещана мне ещё королём Харальдом…

— Который уже умер, — добавил священник, — позволив язычникам начать войну друг против друга в Дании.

— Ваше Святейшество, — промолвил Орм, — я бы хотел немедленно её видеть.

— Этот вопрос не может быть решён так просто, — сказал епископ и пригласил всех садиться.

— Ради неё он приехал в Лондон со своей дружиной и готов принять крещение сам и окрестить остальных, — сказал брат Вилибальд.

— И он служил Магомету? — вскричал епископ. — Это воистину великое чудо. Господь дарует мне мгновения счастья, хотя и назначил мне окончить свои дни в изгнании, не завершив начатого мною служения.

Он приказал своим слугам принести пива и расспросил о вестях из Дании и о том, что произошло у Мэлдона.

Брат Вилибальд достаточно долго отвечал ему, и Орм, несмотря на своё нетерпение, иногда вставлял своё слово при упоминании о событиях, в которых принимал участие.

Когда они поведали епископу всё, что знали, тот повернулся к Орму и спросил:

— Теперь ты приехал, дабы забрать мою крёстную дочь Ильву? У тебя немало честолюбия, раз ты добиваешься королевской дочери. Но я слышал, что девушка сама решает, что ей нужно, ведь, слава Богу, у неё на всё есть своё мнение.

Он покачал головой и молча чему-то улыбнулся.

— Она задумала свести старика в могилу, — продолжал он, — но если тебе удастся справиться с ней, значит, ты мудрее, чем я и чем добрый король Харальд. Но неисповедимы пути Господни, и, когда ты примешь крещение, я не буду тебе препятствовать. Ведь её замужество снимет тяжёлое бремя с моих старых плеч.

— Мы долго были разлучены друг с другом, — сказал Орм. — Не прячьте её от меня долее.

Епископ в замешательстве потёр нос и заметил, что ему понятно рвение молодого человека, но час уже поздний, и не лучше ли им встретиться после обряда крещения. Но в конце концов он позволил убедить себя, вызвал одного из своих дьяконов, приказал ему поднять четверых людей и пойти с ними к леди Эрментруде, передать ей приветствие от епископа и, извинившись за столь позднее время, попросить у неё дозволения привести к нему дочь короля Харальда.

— Я сделал всё, чтобы она не попадалась на глаза мужчинам, — продолжал он, когда дьякон оставил покои, — что было необходимо, ибо здесь остановился король со своим двором и всем своим войском. Она живёт вместе с монахинями святой королевы Берты как гостья, но успела уже причинить множество хлопот, хотя сёстры обращаются с ней очень нежно и с любовью. Дважды она пыталась убежать, ибо, как она сказала, жизнь здесь казалась ей скучной, а однажды, не так давно, она воспламенила страстью сердца двух молодых людей из хороших семей, которые увидали её в монастырском саду, и им даже удалось коротко перемолвиться с ней о чём-то. Страсть их была столь велика, что рано утром они пробрались в монастырь в сопровождении слуг и споспешников и затеяли поединок на мечах в монастырском саду за право обладать ею. Они сражались так яростно, что вскоре их обоих пришлось унести прочь, и их ужасные раны сильно кровоточили, в то время как она сидела у окна и смеялась. Поведение подобного рода неприемлемо в монастыре, ибо оно может осквернить души благочестивых сестёр и причинить им великое зло. Но я полагаю, что она держит себя так из безрассудства, а не из злых помыслов.

— Они оба умерли? — спросил Орм.

— Нет, — ответил епископ. — Они выжили, хотя их раны были почти смертельными. Я сам молился за них. В то время я был болен и слаб, и эта ноша была слишком тяжела для меня. Я многократно убеждал её и просил дать согласие одному из этих двух юношей, ибо оба они сражались ради неё и оба происходят из знатных родов. Я сообщил ей, что мне будет легче умереть, если я буду видеть её замужней женщиной. Но, услышав это, она разгневалась и заявила, что раз оба юноши остались живы, значит, это был ненастоящий поединок, и она не желает ничего более слышать о них. Она сказала, что предпочитает таких мужчин, чьим врагам уже не требуются ни молитвы, ни повязки после поединка. Именно тогда она произнесла твоё имя.

Епископ благосклонно улыбнулся Орму и попросил не пренебрегать его пивом.

— Это дело доставило мне множество хлопот, — продолжал епископ, — ибо настоятельница монастыря, благочестивая леди Эрментруда, замыслила высечь девушку за то, что она побудила молодых людей к поединку. Но поскольку моя крестница лишь гостья этой обители, да и королевская дочь в придачу, мне удалось убедить настоятельницу отменить наказание. Это было нелегко, ибо настоятельницы обычно неохотно выслушивают советы и не очень-то почитают мужскую мудрость, даже если ею обладает епископ. В конце концов она смягчилась и назначила лишь трёхдневную молитву и пост, и я возблагодарил Господа за то, что она поступила так. Благочестивая леди Эрментруда — женщина, обладающая твёрдым духом и крепким телом, но лишь одному Господу известно, кому из них двоих пришлось бы хуже, если бы она решилась высечь розгами дочь короля Харальда, ибо моя бедная крестница могла бы одолеть её.

— Когда я впервые разговаривал с ней, — сказал Орм, — она сообщила мне, что никогда не знала побоев, хотя я не сомневался, что иногда она их заслуживала. Но мне думается, что я смогу справиться с ней, несмотря на то, что часто она будет выказывать строптивость.

— Премудрый король Соломон, — промолвил епископ, — заметил, что прекрасные, но непокорные женщины подобны свинье с золотым кольцом в рыльце. Возможно, это верно, ибо царь Соломон был человеком сведущим и проницательным. И когда её поступки причиняют мне множество хлопот, я с горечью вспоминаю его слова. С другой стороны — и это поражает меня — я почти никогда не гневаюсь на неё. Я утешаю себя, что её поступки происходят от неистовства и необузданности молодости, и, может быть, всё будет так, как ты сказал, и тебе удастся укротить её нрав, не прибегнув к наказанию, если она будет твоей женой.

— Я часто замечал, — сказал брат Вилибальд, — что женщины становятся более сговорчивыми после того, как родят первых трёх или четырёх детей. Я слышал от женатых людей, что, если бы Господь устроил всё иначе, то супружеская жизнь сделалась бы нестерпимой.

Орм и епископ согласились с этим замечанием. Затем они услышали приближающиеся шаги, и вошла Ильва. В епископских покоях было темно, ибо ещё не зажгли светильники, но она сразу же узнала Орма и с криком бросилась к нему. Но епископ, несмотря на свои годы, проворно вскочил на ноги и встал между ними, широко расставив руки.

— Нет, нет! — настойчиво вскричал он. — Во имя Господа, успокойся, дорогое дитя! Не раскрывай непристойных объятий пред священниками и под святыми сводами аббатства! Кроме того, он ещё не крещён. Ты забыла об этом?

Ильва попыталась оттолкнуть епископа в сторону, но он мужественно не отступил ни на шаг, и ему на подмогу устремился брат Вилибальд и схватил её за руку. Она прекратила сопротивляться и счастливо улыбнулась Орму из-за плеча епископа.

— Орм! — промолвила она. — Я видела корабли, идущие на вёслах по реке, и знала, что на них плывут люди из Дании. Затем я заметила рыжую бороду одного из них, стоявшего рядом с кормчим, и принялась плакать, ибо он был похож на тебя, а я была тогда уверена, что это не можешь быть ты. А старуха не отпустила меня посмотреть поближе.

Она опустила голову на плечо епископу и содрогнулась от рыданий. Орм подошёл к ней и погладил по волосам, но он не знал, что сказать, ибо мало чего понимал в женских слезах.

— Я поколочу старуху, если ты хочешь, — сказал он. — Только обещай мне, что ты не будешь печалиться.

Епископ пытался оттеснить его и убедить Ильву сесть, говоря ей ласковые слова.

— Моё бедное дитя, — сказал он, — не плачь. Ты была одинока в чужой стране, среди незнакомых людей, но Господь добр к тебе. Сядь на скамью и выпей горячего вина с мёдом. Брат Вилибальд пойдёт и приготовит его для тебя, и там будет много-много мёду. И ты попробуешь орехи из южных стран, которые называются миндаль, их мне подарил мой добрый брат аббат. Ты сможешь съесть их столько, сколько захочешь.

Ильва села, закрыла лицо руками и закатилась громким и задорным хохотом.

— Старик — больший глупец, чем ты, Орм, — сказала она, — хотя он лучший из божьих людей, которых я встречала. Он полагает, что я несчастлива и что он сможет меня утешить орехами. Но даже в Царствии небесном не так много людей, у которых столько радости, сколько у меня сейчас.

Были внесены восковые свечи, и появился брат Вилибальд с подогретым вином. Он вылил его в чашу из зелёного стекла и объявил, что вино должно быть выпито немедленно, ибо это напиток, чьи достоинства невозможно переоценить. И никто не осмелился возразить ему.

Орм сказал:

Зрю зарю свечей

на чаше, доброту

людей и Божью,

но прекрасней

очи девы,

слёзы счастья

мне милей.

— Это, — добавил он, — первые стихи, которые сошли с моих уст за долгое время.

— Будь я скальдом, — сказала Ильва, — я бы тоже сложила вису об этом, но я не умею. Мне это хорошо известно, ибо, когда настоятельница назначила мне провести три дня в посте и молитве, я всё это время пыталась сложить хулительные стихи о ней. Но у меня не получилось, хотя отец пробовал иногда обучить меня этому ремеслу, когда был в весёлом расположении духа. Сам он не умел сложить вису, но знал, как это должно быть сделано. И это было самой худшей частью моего наказания, ибо я не могла придумать ни одной висы против этой старухи, которая засадила меня туда. Но теперь, после всего, я не буду больше ей подчиняться.

— Не будешь, — подтвердил Орм.

Ему хотелось многое услышать от неё. Епископ и Ильва поведали о том, что происходило во время их последнего пребывания в Дании, и об их бегстве от короля Свейна.

— Но в одном я тебе должна признаться, — сказала Ильва. — Когда Свейн настигал нас и я не знала, удастся ли нам спастись, я спрятала ожерелье. Ибо прежде всего я хотела, чтобы оно не попало никому в руки. И я не смогла взять его обратно до того, как мы сели на корабль. Я знаю, что эта весть огорчит тебя, Орм, но я ничего не смогла сделать.

— Я предпочитаю обладать тобой без ожерелья, нежели ожерельем без тебя. Но это царское украшение, и боюсь, что ты будешь переживать его утрату больше, чем я. Где же ты его спрятала?

— Это я тебе могу сказать, — сказала она, — ибо здесь я доверяю всем. Если идти по кратчайшей дороге от больших ворот к замку, то справа от тропы, под мостом, находится небольшой холмик, покрытый вереском и можжевельником. На нём, в подлеске, лежат три больших камня рядом друг с другом. Два из них огромны и глубоко ушли в землю, так что их едва можно различить. Третий камень лежит сверху, он не очень тяжёлый, и мне удалось его сдвинуть. Я завернула ожерелье в сукно, сукно в кусок шкуры и положила всё это под третий камень. Мне было тяжело оставлять его там, ибо это был единственный твой подарок на память и он всегда напоминал мне о тебе. Но мне думается, что он всё ещё лежит там нетронутым. Здесь бы оно мне не так пригодилось, ибо сюда не ходит ни один мужчина, и даже скот обходит это место стороной.

— Я знаю эти камни, — сказал брат Вилибальд. — Я обычно собирал там дикий тимьян, избавляющий от изжоги.

— Может быть, ты поступила правильно, спрятав его за земляным валом, — заметил Орм, — хотя будет трудно взять его обратно, ибо тайник находится слишком близко от волчьего логова.

После того как Ильва поведала об ожерелье, у неё полегчало на сердце. Она обвила руками шею епископа, набила рот миндалём и попросила благословить и поженить их с Ормом прямо здесь и сейчас. Но это предложение так ужаснуло епископа, что он подавился орехом и замахал в испуге руками.

— Я бы хотел того же, что и женщина, — промолвил Орм. — Сам Господь пожелал, чтобы мы встретились вновь, и мы не хотим более разлучаться.

— Вы не ведаете, что говорите, — возразил епископ. — Вам подсказывает эти слова дьявол.

— Я не вернусь к старухе, — сказала Ильва, — и я не могу оставаться здесь. В любом случае я последую за Ормом, и будет лучше, если вы повенчаете нас.

— Он ещё не крещён! — воскликнул епископ в отчаянии. — Дорогое дитя, как я могу отдать тебя в жёны язычнику? Стыдно видеть девушку, снедаемую похотью. Разве тебя не учили скромности?

— Нет, — без колебания ответила Ильва. — Мой отец научил меня многому, но он мало что знал о скромности. Но что дурного в моём желании поскорее выйти замуж?

Орм открыл кошель на поясе и вынул шесть золотых монет, которые остались из того большого клада, привезённого им из Андалузии, и положил их на стол перед епископом.

— Я уже заплатил одному епископу, дабы меня окрестили, — промолвил Орм, — но я не так беден и могу позволить себе заплатить за то, чтобы меня женили. Если ты замолвишь за меня слово Богу и купишь свечей для Его церкви на эти деньги, я не думаю, что он будет иметь что-нибудь против, если я сперва женюсь, а затем приму крещение.

— В его жилах течёт кровь Ивара Широкие Объятья, — с гордостью сказала Ильва, — и если у вас есть какие-либо сомнения насчёт венчания язычника, то почему бы вам самим не крестить его здесь и сейчас? Прикажите слугам принести воды и окропите его, как вы кропили немощных в Дании. Что с того, если он затем опять примет крещение, уже вместе с остальными, перед королём? Два раза всегда лучше, чем один раз.

— Нельзя злоупотреблять причастием, — с упрёком ответил епископ, — и я не знаю, готов ли он уже принять его.

— Он готов, — сказал брат Вилибальд. — А затем он сможет принять условное крещение — обряд, который уже редок в наши дни. Женщина-христианка по закону может выйти замуж за человека, который принял условное крещение. Орм и Ильва с благодарностью взглянули на брата Вилибальда, а епископ сложил руки, и лицо его сделалось менее обеспокоенным.

— Годы притупили мою память, — промолвил он, — если не вино, хотя в целом оно действует благотворно. В древние времена люди, которые ещё не были готовы креститься, но уже почитали Христа, обычно принимали условное крещение. Нам всем повезло, что брат Вилибальд вспомнил об этом.

— Уже некоторое время я отношусь к нему очень дружелюбно, сказал Орм, — но теперь он ещё больше возвысился в моих глазах. С тех пор как я встретил его после битвы, ко мне вернулась моя удача.

Епископ немедленно послал за аббатом и двумя его кубиками, которые пришли готовые исполнить обряд, а заодно и взглянуть на чужеземного вождя. Когда епископ облачился, он обмакнул руку в святую воду, перекрестил Орма, коснувшись его лба, груди и рук, и произнёс слова благословения.

— Я, наверное, уже привык к этому, — сказал Орм, когда епископ закончил, — ибо этот обряд испугал меня гораздо меньше, чем тот, когда другой епископ принялся обрызгивать меня веткой.

Все присутствующие согласились между собой, что некрещёный не может венчаться в часовне аббатства, но обряд может происходить в покоях епископа. Итак, Орму и Ильве повелели преклонить колени перед епископом. Они стояли так на подушечках, которые заблаговременно им подложили.

— Я думаю, ты не привык к подобному положению, — сказала Ильва.

— Я провёл на коленях больше времени, чем большинство простых людей, — ответил Орм, — когда служил Магомету. Но отрадно, что не приходится бить челом об пол.

Когда епископ дошёл до той части службы, где он должен был призвать их приумножать потомство и жить в мире друг с другом остаток дней своих, они утвердительно кивнули. Когда же епископ повелел Ильве повиноваться во всём мужу, они с сомнением взглянули друг на друга.

— Я постараюсь, — сказала Ильва.

— Сперва ей будет трудно, — добавил Орм, — ибо она не привыкла к повиновению. Но я напомню ей ваши слова, если они затеряются у неё в памяти.

Когда обряд был завершён, и присутствующие пожелали им побольше детей и удачи, епископу вдруг пришло на ум, что им негде провести свадебную ночь. Ибо ни в аббатстве, ни в примыкающих к нему домах не было подходящих покоев, а он не знал мест в городе, где бы они могли найти пристанище.

— Я пойду с Ормом, — сказала довольная Ильва. — Что годится для него, сгодится и для меня.

— Ты не можешь возлежать с ним у походного костра, подобно остальным людям, — воскликнул епископ с тревогой.

Но Орм сказал:

Странник смелый,

наследник моря,

пахарь добрый

полей гагарок

ложе ласки

сулит супруге!

Брат Вилибальд сопровождал их до самых городских ворот, дабы убедиться, что стража пропустила их. Затем они расстались с ним, учтиво поблагодарив его, и направились к пристани, где стоял корабль. Рапп оставил двух человек на борту охранять его от воров. Эти люди, предоставленные самим себе, напились пива так, что их храп был слышен уже издалека. Орм разбудил их и приказал им помочь ему вывести корабль на середину, что, несмотря на похмелье, им удалось сделать. Затем они бросили якорь, и корабль встал, покачиваясь от течения.

— Вы мне больше не понадобитесь, — сказал он людям.

— Как же мы доберёмся до берега? — спросили они.

— Отважному человеку здесь плыть недолго, — ответил он. Они принялись сетовать, что вода холодна, а они ещё пьяны.

— Мне не пристало ждать, — промолвил Орм и с этими словами схватил одного за шею и за пояс и бросил головой вниз в реку, а второй без лишней суеты поспешил последовать за своим напарником. Из темноты ещё некоторое время доносилось их фырканье и шумные всплески.

— Мне думается, что теперь нам никто не помешает, — сказал Орм.

— Я не могу быть недовольной таким супружеским ложем, — промолвила Ильва. Была уже поздняя ночь, когда они наконец сомкнули веки, но спали они долго и крепко.

Когда на следующий день посланники предстали перед королём Этельредом вместе с Гудмундом и Ормом, тот находился в самом весёлом расположении духа. Радушно приняв их, он воздал хвалу вождям за то, что они столь ревностно желают креститься, и спросил, довольны ли они своим пребыванием в Вестминстере. Гудмунд пил всю ночь, что было ещё заметно по его речи, так что оба они, и он и Орм, откровенно ответили, что довольны.

Епископы принялись рассказывать об итогах их путешествия и подробно поведали о соглашении, достигнутом между ними и викингами, между тем как остальные в зале внимательно следили за их словами. Король восседал на троне под балдахином, на голове у него была корона, а в руке он держал скипетр. Орму показалось, что он сильно отличается как правитель от Альманзора и короля Харальда. Это был высокий человек важной наружности, закутанный в бархатную мантию. Он был бледен, у него были большие глаза и редкая тёмная бородка.

Когда епископы назвали сумму, которую они посулили викингам, король Этельред гневно стукнул скипетром по ручке синего трона, в то время как все присутствующие в зале повскакали со своих мест.

— Взгляни! — крикнул он архиепископу, который сидел рядом с ним в низком кресле. — Четыре мухи одним махом!

— Архиепископ промолвил, что немногие короли в мире способны совершить такой подвиг, и это одновременно свидетельствует как о его сноровке, так и о его выдающейся удаче. Король удовлетворённо кивнул, и посланники продолжили своё повествование, а все опять принялись внимательно их слушать.

Когда они наконец закончили, король поблагодарил их, похвалив за мудрость и проявленное усердие. Король обратился к архиепископу и спросил, каково его мнение. Архиепископ ответил, что сумма, названная епископами, ляжет бременем на всю страну, но, без сомнения, это лучшее решение, которое можно принять в столь трудном положении, на что король согласно кивнул.

— Кроме того, — продолжал архиепископ, — к великой радости всех христиан и в угоду Господу Богу вашему, благочестивые посланники добились того, что великие вожди и множество их споспешников отныне вступят в войско Христово. Да не забудем возрадоваться этому!

Епископ Лондона шепнул Гудмунду, что пришла его пора говорить, и тот решительно выступил вперёд. Он учтиво поблагодарил короля за гостеприимство и великодушие, которое тот выказал им, и сказал, что после этого слава о нём распространится вплоть до самых отдалённых деревень Восточного Готланда, а может, и ещё дальше. Но, начал он, ему хотелось бы знать одно, а именно: сколько времени пройдёт, прежде чем серебро попадёт им в руки.

Король пристально смотрел на него всё то время, пока он говорил, а когда тот закончил, задал вопрос, что означает шрам на его лице.

Гудмунд ответил, что рубец остался от раны, которую ему нанёс медведь. Однажды он напал на зверя, вонзил ему в грудь копьё, но непредусмотрительно позволил медведю сломать древко, после чего тот изувечил его когтями, пока ему не удалось, наконец, уложить его секирой.

На лице короля Этельреда выразилось сочувствие, когда он выслушал рассказ об этом несчастном случае.

— В этой стране, к сожалению, нет медведей, — промолвил он, — но мой брат Хуго, король франков, прислал мне двоих, которые умеют танцевать и часто забавляют нас этим. Мне бы хотелось показать их тебе, но, к моему прискорбию, мой лучший медвежатник ушёл с Биртнотом и был убит вами в битве. Мне его очень недостаёт, ибо, когда другие люди пытаются заставить танцевать медведей, те либо танцуют вяло, либо вовсе не двигаются.

Гудмунд согласился, что его постигло большое несчастье.

— Но у всех людей свои заботы, — добавил он, — и мы хотели бы знать, когда мы получим серебро?

Король Этельред подёргал бороду и взглянул на архиепископа.

— Вы запросили значительную сумму, — промолвил архиепископ, — и даже у великого короля Этельреда нет таких денег в казне. Мы должны разослать гонцов по всей стране, дабы они собрали недостающую часть. Всё это может занять два или даже три месяца.

Гудмунд тряхнул головой на это.

— Ты должен помочь мне теперь, — обратился он к Орму, — ибо мы не можем ждать так долго. Но я договорился до того, что у меня всё пересохло во рту.

Орм выступил вперёд и сказал, что он ещё молод и недостоин того, чтобы держать речь перед великим правителем и столь мудрым собранием, но он употребит все свои силы, дабы разъяснить, как обстоят дела.

— Не так уж безопасно, — промолвил он, — заставлять воинов и их вождей ждать ваших посулов. Ибо эти люди быстро изменяют своё мнение и не склонны покоряться обстоятельствам. Иногда случается так, что они устают ждать, если они ещё опьянены победой и знают, что в какую бы сторону они ни пошли, им повсюду удастся поживиться. Гудмунд, которого вы видите здесь, — весел и спокоен до тех пор, пока он доволен тем, как обстоят дела, но когда он в гневе, самые отважные предводители Восточного Моря бледнеют при его приближении, и ни человек, ни медведь не могут противостоять его ярости. А среди его споспешников есть много берсерков, которые куда более бесстрашны, чем он сам.

Всё собрание посмотрело на Гудмунда, который покраснел и кашлем прочистил горло. Орм продолжал:

— Торкель и Йостейн сходны с ним нравом, равно как и их воины. Посему я бы предложил вам заплатить половину этих денег немедленно. Это дало бы нам возможность терпеливо ждать, когда будет собрана оставшаяся часть.

Король кивнул, взглянул на архиепископа и вновь кивнул.

— Раз, — продолжал Орм, — и Господь Бог и вы, король Этельред, возрадовались тому, что многие из нас прибыли в Вестминстер, дабы принять крещение, было бы разумно выплатить всем новообращённым их долю здесь и сейчас. Если это произойдёт, многие из наших товарищей задумаются, не стоит ли им сделаться христианами.

Гудмунд объявил громким голосом, что он придерживается того же мнения, что и Орм.

— Если вы поступите так, как предлагает он, — добавил Гудмунд, — я обещаю вам, что каждый мой споспешник, который находится сейчас в лагере, вне города, примет крещение, как только я сделаюсь христианином.

Архиепископ сказал, что отрадно слышать подобные речи, и пообещал, что в лагерь будут посланы опытные священники, дабы подготовить людей к обряду. Все согласились между собой что викинги, прибывшие в Лондон, должны получить свою долю серебра сразу же, как только они будут крещены. А тем, кто остался в Мэлдоне, немедленно отправят треть всего серебра, после чего недостающая часть будет выплачена через шесть недель.

Когда приём был закончен и они покинули зал, Гудмунд горячо поблагодарил Орма за услугу, которую тот ему оказал.

— Мне не доводилось слышать столь мудрых слов от молодых людей, — сказал он. — Вне всякого сомнения, ты рождён для того, чтобы стать предводителем. Мне бы очень хотелось получить серебро сейчас, ибо у меня есть предчувствие, что те, кто собирается ждать этих денег, столкнутся с непредвиденными трудностями. Я хочу вознаградить тебя за твою услугу, так что, когда я получу свою долю, пять марок серебра из неё принадлежат тебе.

— Я заметил, — ответил Орм, — что, несмотря на свою мудрость, ты иногда бываешь излишне скромен. Если бы ты был обычным, мелким вождём с пятью, шестью кораблями и безвестным именем, пять марок были бы пристойной платой за ту услугу, которую я тебе оказал. Но поскольку слава о тебе распространилась далеко за пределы Швеции, не пристало тебе предлагать мне столь скудную сумму, а мне не подобает принять её. Ибо это пойдёт лишь в ущерб твоему доброму имени.

— Возможно, в твоих словах есть правда, — с сомнением произнёс Гудмунд. — Сколько бы ты заплатил на моём месте?

— Я знавал людей, которые заплатили бы пятнадцать марок за подобную услугу, — ответил Орм. — Уж Стирбьёрн точно дал бы не меньше, а Торкель дал бы двенадцать марок. С другой стороны, я знаю людей, которые бы ничего не дали. Но я не хочу подталкивать тебя принять решение; что бы ни случилось, мы всё равно останемся хорошими друзьями.

— Не так-то легко принять решение человеку, который столь знаменит, — огорчённо ответил Гудмунд и двинулся дальше, погрузившись в исчисления.

В следующее воскресенье все они были крещены в главном соборе. Большинство священников настаивало, чтобы обряд был совершён на берегу реки, как это было принято в прежние времена, когда язычники крестились в Лондоне, но Орм и Гудмунд упорно утверждали, что, насколько им известно, полное погружение необязательно. Оба вождя шествовали впереди процессии с непокрытыми головами, облачённые в белые мантии с красными крестами впереди. Их люди, также одетые в белые мантии, которых едва хватило на всех, сопровождали их. Все они были при оружии, ибо Орм и Гудмунд пояснили, что редко расстаются со своими мечами, особенно, когда они находятся в чужой стране. Сам король восседал на хорах, и собор был переполнен. Ильва тоже была там. Орм неохотно позволял ей показываться на людях, ибо она казалась ему прекраснее, чем обычно, и он боялся, что кто-нибудь её похитит. Но она настаивала на том, что должна прийти в собор, ибо, сказала она, ей не терпится посмотреть, насколько благоговейно будет держаться Орм, когда ему выльют ушат холодной воды на шею. Она сидела рядом с братом Вилибальдом, который присматривал за ней и приструнил её, когда она принялась посмеиваться над белыми мантиями. Епископ Поппо также присутствовал и помогал служить, хотя в этот день он чувствовал себя особенно плохо. Он сам крестил Орма, а епископ Лондона Гудмунда. Затем появились шестеро священников и как можно скорее окрестили остальных викингов.

Когда обряд был завершён, Гудмунд и Орм были приняты с глазу на глаз королём. Он подарил каждому золотое кольцо и заявил, что надеется, что Господь благословит все их дальнейшие деяния. Он добавил также, что рассчитывает увидеть их в ближайшем будущем у себя, и тогда он покажет своих медведей, чьи танцы значительно улучшились.

На следующий день королевский писец выплатил серебро и раздал драгоценности новообращённым, что вызвало всеобщее ликование. Люди Орма радовались меньше остальных, поскольку они должны были ещё заплатить из этих денег своему предводителю, но никто из них не решился сделать выбор и принять поединок.

— С помощью этих денег я построю церковь в Сконе, — сказал Орм, тщательно запирая полученные деньги в ларец.

Затем он положил пятнадцать марок в кошель и отправился к епископу Лондона, который наградил его особым благословением. Позже, после полудня, на борт поднялся Гудмунд, который был очень пьян и весел духом, с тем же самым кошельком в руке. Он сообщил, что сосчитал всю свою долю денег и спрятал про запас; казалось, он был чрезвычайно доволен этим днём.

— Я размышлял над тем, что ты сказал недавно, — продолжил он, и пришёл к заключению, что ты был прав, когда говорил, что пять марок слишком жалкая награда за ту услугу, которую ты мне оказал. Возьми взамен эти пятнадцать марок. Теперь Стирбьёрн уже мёртв, но я полагаю, что могу сравниться с ним.

Орм сказал, что не ожидал подобной щедрости, но не будет отказываться от подарка, раз он исходит от столь великого человека. В ответ он отдал Гудмунду щит из Андалузии, с которым он сражался против Сигтрюга в покоях короля Харальда. Ильва сказала, что она рада тому, что Орм знает, как скопить серебро, ибо сама она в этом ничего не смыслит.

Вечером Орм и Ильва навестили епископа Поппо и попрощались с ним, ибо им не терпелось как можно скорее отправиться домой. Ильва плакала, ибо ей было тяжело расставаться с епископом, которого она называла вторым отцом. Его глаза были тоже полны слёз.

— Не будь я так немощен, — промолвил епископ, — я бы отправился с вами, ибо мне думается, что даже теперь, когда я уже стар, всё равно я бы пригодился в Сконе. Но старые кости не позволяют мне подвергнуться этому испытанию.

— У вас есть верный слуга, брат Вилибальд, — сказал Орм, — к которому оба мы, я и Ильва, очень привязались. Быть может, он бы поехал с нами, раз вы не можете, дабы укрепить нас в новой вере и убедить остальных поступить так же, как мы поступили. Но я боюсь, что он не очень-то жалует нас, норманнов.

Епископ сказал, что брат Вилибальд — мудрейший и наиболее ревностный из священников.

— Я не знаю никого, кто был бы так искусен в обращении язычников, как он, — промолвил епископ, — хотя из-за своего рвения и усердия он бывает немилосерден к грехам и слабостям ближних. Я думаю, что лучше всего спросить его мнение, ибо я не хочу насильно посылать священника с вами.

Был призван брат Вилибальд, и епископ сообщил ему то, о чём они только что говорили. Брат Вилибальд спросил обеспокоенно, когда они собираются отплыть. Орм ответил, что хотел бы отплыть завтра, если ветер будет по-прежнему благоприятным.

Брат Вилибальд мрачно покачал головой.

— Не очень-то любезно с вашей стороны дать мне так мало времени на сборы, — промолвил он. — Я должен взять с собой много снадобий и мазей, если я отправляюсь в страну мрака и ужаса. Но с Божьей помощью, если я поспешу, всё будет вскоре готово, ибо я не хочу расставаться с вами, дети мои.

Глава четвёртая

О том, как брат Вилибальд преподал королю Свейну одну заповедь из Священного Писания

Орм отправился к Гудмунду и попросил его передать приветствия Торкелю и сообщить ему, что он не присоединится к войску, поскольку поплывёт домой. Гудмунд опечалился, услышав эту весть, и попытался уговорить Орма изменить своё решение. Но Орм ответил, что его удача слишком хороша сейчас и потому её вряд ли хватит надолго.

— Я сделал всё, что мог, в этой стране, — сказал он, — а если бы у тебя была такая женщина, как Ильва, разве ты бы остался среди праздных воинов, у которых изо рта текут слюни при виде любой женщины? Мой меч никогда бы не оставался в ножнах, а я желаю жить с ней в мире. Таково и её желание.

Гудмунд признал, что Ильва способна закружить голову кому угодно и одного её короткого взгляда может быть достаточно для того, чтобы потерять благоразумие. Он добавил, что сам бы не прочь немедленно отправиться в Барвик, ибо ни к чему иметь при себе столько серебра. Но он не может этого сделать, поскольку ему необходимо вернуться к остальным своим людям в Мэлдоне и, кроме того, сообщить Торкелю и Йостейну о соглашении насчёт выплаты оставшейся суммы.

— Моих людей грабят здесь находчивые женщины, — промолвил он, — которые роятся, подобно мухам, вокруг их серебра и крадут его, как только напоят их допьяна. Поэтому будет лучше, если я спущусь вниз по реке вместе с тобой, если я успею собрать своих людей.

Они отправились к королю Этельреду и архиепископу, дабы попрощаться с ними и заодно взглянуть, как медведи танцуют на задних ногах. Затем они приказали трубить в рог, и люди заняли свои места за вёслами, но сперва они были нерасторопны, поскольку долго пили перед этим и были очень усталы. Но дело начало спориться, и вскоре они пустились вниз по реке, где на этот раз наблюдательные корабли не преградили им путь, хотя дружины обменялись оскорблениями и насмешками.

Ильва оказалась хорошим мореплавателем, но тем не менее она надеялась, что путешествие по морю не продлится долго, ибо на корабле было слишком тесно. Орм успокаивал её, уверяя, что в это время года обычно стоит хорошая погода и им не придётся задержаться в море.

— Лишь однажды мы отправимся окольным путём, — сказал он, — и подойдём к холму рядом с Еллинге, но это не займёт много времени.

Ильва сомневалась, разумно ли заезжать за ожерельем сейчас, когда никто не знает, что творится в Ютландии и кто занял престол в Еллинге. Но Орм сказал, что хочет уладить это дело к тому времени, когда они приедут домой.

— И кто бы ни правил в Еллинге, — добавил он, — король Свейн или король Эйрик, я не думаю, что мы застанем их в это время года, когда все короли предпочитают сражаться. Мы сойдём на берег ночью и, если всё удастся, никто не узнает, что мы появлялись.

Брат Вилибальд был рад оказаться вновь на море, но его удручало то, что никто не захворал морской болезнью. Ему особенно нравилось примоститься рядом с Раппом, когда тот сидел у кормила, и расспрашивать его о южных странах и обо всём том, что приключилось там с ними. И хотя Рапп отвечал несколько скупо, вскоре они, казалось, сделались хорошими друзьями.

Они обогнули Ютландский мыс и направились на юг, не повстречав ни одного корабля. Но вскоре подул встречный ветер, грести стало тяжело, и они должны были искать убежища на берегу, дабы переждать бурю. Уже была ночь, когда они вошли в устье реки рядом с Еллинге, но заря уже позеленила облака, когда Орм наконец причалил к берегу неподалёку от замка. Он приказал брату Вилибальду, Раппу и ещё двум следовать за ним, но Ильву он попросил остаться на борту. Она подчинилась неохотно, но он настоял на этом.

— В таких делах я решаю, как следует поступать, а как нет, — сказал он. — Брат Вилибальд знает это место не хуже тебя, а если мы повстречаем кого-нибудь и завяжется бой, что вполне возможно, ибо уже рассвело, то лучше тебе остаться здесь. Мы уйдём ненадолго.

От берега они направились к замку через поля, которые располагались с его южной стороны. Брат Вилибальд только заметил, что они уже подошли к этому месту, как вдруг они услышали топот ног и мужские голоса, доносившиеся с моста, который лежал по левую руку. Они увидели приближающееся к ним стадо, которое гнали перед собой несколько человек.

— Самое надёжное — убить этих людей, — произнёс Рапп, взвешивая на руке копьё.

Но брат Вилибальд схватил его за руку и строго-настрого запретил ему наносить вред людям, которые не причинили никому зла. Орм согласился и сказал, что, если они поспешат, им удастся избежать кровопролития.

И они побежали к склону холма. Пастухи остановились и принялись с изумлением разглядывать их. — Чьи вы люди? — крикнули они.

— Короля Харальда, — ответил Орм.

— Маленький поп! — воскликнул внезапно один из пастухов. — Это же маленький поп, который ухаживал за больным королём Харальдом! Эти люди — враги! Бежим, разбудим всех в замке!

Рапп и ещё два человека немедленно бросились вдогонку за пастухами, но стадо преградило им дорогу, так что те сильно их опередили. В это время Орм и брат Вилибальд взбежали на вершину холма и последний, наконец, показал место, где лежали три камня. Орм сдвинул в сторону самый верхний из них и увидел, что между двух камней лежит ожерелье.

— Теперь нам нужно поспешить, — сказал он, засунув его себе за пазуху. Из замка доносились крики и, когда Рапп и его люди присоединились к ним, они бранили себя за то, что позволили пастухам поднять тревогу. В гневе Рапп метнул своё копьё в одного из бегущих, и он лежал теперь у входа в главные ворота.

— Но это ничему не помогло, — сказал он, — а я лишился хорошего копья. Они пересекли как можно быстрее поле и помчались к кораблю. Но вскоре они услышали за собой громкое гиканье и топот копыт. Рапп зорко видел своим единственным глазом, и он на бегу оглянулся через плечо. Орм сделал то же самое.

— Сам король Свейн гонится за нами, — проворчал Орм. Слишком большая честь для нас.

— И он спешит, — сказал Рапп, — ибо забыл заплести свою бороду.

Брат Вилибальд был старше остальных, но, несмотря на это, он проворно мчался, подобрав рясу выше колен.

— Пришло твоё время! — воскликнул Орм. — Пометь их своим копьём!

Сказав это, он остановился, повернулся и метнул копьё в ближайшего из преследователей. Это был человек на большой лошади, который скакал прямо перед королём Свейном. Когда он увидел летящее в него копьё, он резко осадил лошадь и поднял её на дыбы. Копьё глубоко вонзилось ей в грудь, лошадь упала и покатилась, задавив всадника. Люди Раппа бросили копья в короля Свейна, но промахнулись. Он уже был совсем рядом с ними, но у них не осталось копий, дабы защитить самих себя.

Брат Вилибальд нагнулся, поднял большой камень с земли и изо всех сил бросил его.

— Возлюби ближнего своего, — проворчал он, опуская руку.

Камень попал прямо в лицо королю Свейну. Завопив от боли, он отпустил конскую гриву и свалился на землю.

— Вот это я называю хорошей услугой, — сказал Рапп.

Остальные преследователи столпились вокруг короля Свейна, так что Орму и его людям удалось достичь своего корабля целыми и невредимыми, хотя они едва переводили дух. Когда они уже были по пояс в воде, Орм крикнул гребцам, чтобы они налегли на вёсла. Их втащили на борт, и корабль успел уже достаточно удалиться от берега, прежде чем первые всадники появились у воды. Стояли серые предрассветные сумерки, и поднялся благоприятный ветер, так что при помощи паруса и вёсел они вскоре вышли в открытое море.

Орм отдал ожерелье Ильве и поведал обо всём, что с ними приключилось. Даже Рапп был более щедр на слова, чем обычно, когда воздавал хвалу маленькому священнику.

— Надеюсь, он не скоро оправится, — сказала Ильва.

— Когда он упал, весь рот у него был в крови, — сказал Рапп. — Я видел это отчётливо.

— Мне хочется расцеловать вас, — сказала Ильва священнику, — за этот бросок камнем.

Орм рассмеялся.

— Это как раз то, чего я больше всего опасался, — промолвил он, — что тебе приглянется священник.

Брат Вилибальд строго возразил, что у него нет никакой охоты быть расцелованным, но казалось, что похвалы, которыми его осыпали, пришлись ему по душе.

— Король Свейн надолго запомнит поцелуй, который он получил от брата Вилибальда, — промолвил Орм, — и не в его привычках оставлять подобные вещи неотмщёнными. Когда мы приедем домой, нам придётся переселиться в леса, куда не отважится заглянуть ни один король. Там я и воздвигну церковь.

О последующих событиях будет рассказано в других частях саги, где говорится о том, как Орм жил в густых северных лесах, недалеко от границы, о том, как он стал ревностным христианином, как брат Вилибальд обращал людей в новую веру, о распрях, которые произошли между ними и людьми из Смоланда, и о том, как они враждовали с ними, а также о том, как дикие зубры вернулись в страну.

Часть 3

У пределов страны

Глава первая

О том, как Орм построил дом и церковь, и о том, как были названы его рыжеволосые дочери

Прошло три года с тех пор, как Орм поспешно продал свой отчий дом, опасаясь гнева короля Свейна, и переселился в приграничные земли со всеми своими домочадцами, женой и матерью, слугами, маленьким священником, прихватив с собой скот, золото и столько ценных вещей, сколько он смог навьючить на лошадей. Имение, которое Аса унаследовала от своего отца, называлось Гронинг. За многие годы оно пришло в запустение, крыша осела, луга оставались нескошенными, и в нём доживал свой век старый и дряхлый управляющий с женой и стадом гогочущих тощих гусей. Орм был удручён видом имения и подумал, что таким людям, как он и его жена, дочь короля Харальда, не пристало жить в такой усадьбе. Аса же заплакала, в отчаянии взывая к Господу, и с бранью набросилась на престарелых супругов, ибо она не бывала в усадьбе с тех пор, как девушкой жила здесь с отцом в довольстве и достатке, пока последний не погиб с двумя своими сыновьями в битве.

Но Ильва была довольна, поскольку здесь, сказала она, все будут в безопасности от короля Свейна и его кровожадных споспешников.

— Это имение сгодится для меня, — сказала она Орму, — если ты окажешься так же искусен в домостроительстве, как в управлении кораблём и в бою.

Первую зиму стол их был скуден, еды не хватало ни животным, ни людям, соседи были к ним враждебны. Орм послал своих людей к вождю этих мест, Гудмунду из Уваберга, которого люди прозвали Гудмундом Грозным и который был знаменит как своим богатством, так и своей воинственностью, дабы те купили сена и хмеля. Но люди вернулись к Орму с пустыми руками, ибо чужак, поселившийся в этих краях, да ещё и христианин в придачу, не заслуживал благосклонности Гудмунда. Тогда Орм сам оседлал коня и отправился в путь, взяв с собой Раппа Одноглазого и ещё троих верных людей. Они прибыли в Уваберг на рассвете. Орм легко проник в дом Гудмунда, вытащил его из постели, проволок через главную дверь и подвесил за ноги к перекладине, в то время как Рапп и остальные загораживали двери, чтобы люди в доме не могли помешать. После недолгого спора между Ормом и Гудмундом была заключена сделка, по условиям которой Орм покупает столько хмеля и сена, сколько ему нужно, по сходной цене, после чего Орм освободил его и остался очень доволен, что ему удалось решить дело, не прибегая к насилию.

Ярость Гудмунда Грозного равнялась уважению, которое он теперь испытывал к Орму, но он был очень изумлён тем, что тот оставил его в живых.

— Ибо ты должен знать, — сказал он, — что я человек опасный, хотя, поскольку ты могущественнее меня, тебе, может быть, не сразу придётся испытать на себе мой гнев. Немногие бы отважились отпустить меня живым после того, что ты сделал со мной. Честно говоря, я сам бы не осмелился этого сделать, будь я на твоём месте. Но, быть может, твоя мудрость не соразмерна твоей силе.

— Я мудрее тебя, — ответил Орм, — ибо мне доступна ещё и мудрость Христова. Он пожелал, чтобы человек был добр к своему соседу, даже если сосед причинил ему зло. И если бы ты был благоразумен, ты бы опустился на колени и возблагодарил Его. Но если ты желаешь, чтобы мы были врагами, то ты испытаешь на собственной шкуре, что я мудр и без этого, ибо сталкивался с куда более опасными соперниками, чем ты, и ни один из них не одержал верх надо мной.

Гудмунд сказал, что ему придётся вынести много насмешек за то унижение, которому он подвергся, и это нанесёт ущерб его доброму имени. Кроме того, его ноги сильно растянуты и болят после того, как он повисел на перекладине. Когда он произносил это, ему сказали, что человеку, который с мечом бросился на Орма, пока тот вытаскивал Гудмунда из дома, Рапп Одноглазый сломал ключицу тупым концом своего топора. Тогда Гудмунд спросил, что скажут об этой вести Орм и его Христос, не полагают ли они, что все эти раны и обиды заслуживают выкупа.

Орм некоторое время размышлял над его словами. Затем он ответил, что человек со сломанной ключицей не получит ничего, поскольку сам виноват в нанесённом ему увечье.

— Этому глупцу повезло, — сказал он, — что Рапп, как и я, чтит заповеди Божьи, иначе этот человек уже ни на что бы не сетовал. Его счастье, что он так легко отделался. Но в твоих словах есть справедливость, и поэтому я дам тебе выкуп. Если ты поедешь со мной в Гронинг, я отведу тебя к святому целителю, одному из моих домочадцев. Он самый искусный и мудрый целитель во всём мире и быстро избавит тебя от боли в ногах. Этот человек настолько свят, что, когда он исцелит тебя, ты почувствуешь, что твои ноги стали крепче, чем прежде. А само то, что тебя лечил человек, который долгое время был целителем короля Харальда, лишь приумножит славу и уважение, которыми пользуется твоё имя.

Они какое-то время спорили между собой, но в конце концов Гудмунд согласился поехать с Ормом в Гронинг. Там отец Вилибальд смазал его ноги целебными мазями и перевязал их, в то время как Гудмунд докучал ему расспросами о короле Харальде. Но когда священник попытался поведать ему о Христе и преимуществах крещения, Гудмунд разозлился и приказал священнику придержать язык за зубами и никогда не говорить с ним об этом. Ибо, проревел он, если станет известно, что он купился на подобную болтовню, это нанесёт больший вред его славному имени, чем весть о том, как он висел на перекладине, и люди никогда не перестанут смеяться над ним.

Когда он собирался отправиться в обратный путь, получив плату за хмель и сено, он сказал:

— Я не хочу, чтобы между нами была кровная вражда, но, если мне представится случай расквитаться с тобой за ту обиду, которую ты нанёс моему дому, будь уверен, я не упущу его. Может быть, пройдёт много времени, прежде чем такой случай представится, но я из тех людей, кто ничего не забывает.

Орм взглянул на него и улыбнулся.

— Я уже знаю, что ты опасен, — сказал он, — ибо ты сам сообщил мне об этом. Но я не думаю, что твой обет помешает мне спокойно спать по ночам. Но знай, что если ты причинишь мне зло, то я окрещу тебя, даже если для этого мне придётся держать тебя за уши и за ноги.

Отец Вилибальд был удручён разговором с Гудмундом и объявил, что всё его служение на севере обречено на неудачу. Но Ильва утешила его, заверив, что ему будет легче, когда Орм выстроит церковь. Орм сказал, что исполнит свой обет, но сперва необходимо отстроить дом, что он пообещал сделать как можно быстрее. Он с охотой взялся за дело, послав людей в лес валить деревья и подтаскивать их к усадьбе, где сам обрубал их во всю длину топором. Он дотошно осматривал деревья, выбирая лишь тонкие стволы, в которых не было трещин и других изъянов, ибо хотел, как он сказал, чтобы получился красивый и прочный дом, а не просто лесная лачуга. В имение Асы входила и земля, которая находилась у изгиба реки, окружённая водой с трёх сторон. Земля была твёрдой, и её не затопляла река. Места было достаточно, он с радостью принялся за работу, и чем дальше продвигался, тем честолюбивее становились его замыслы. В доме был отгороженный очаг с дымовой заслонкой в крыше, точно такой же, какой он видел в замке короля Харальда, крыша была сложена из молодого, очищенного от коры ясеня и покрыта слоем березовой коры. Затем он сложил пивоварню, сарай для скота и амбар. Постройки были очень большими, и не было в тех краях строений красивее этих. Когда всё было закончено, Орм объявил, что самое необходимое построено и теперь он готов приступить к закладке церкви.

Той весной Ильве пришло время родить. И Аса, и отец Вилибальд окружили её вниманием и заботой. Им было о чём похлопотать, и они приложили множество усилий, дабы исполнить все свои обязанности. Роды были трудными. Ильва страшно кричала, что лучше было бы уйти в монастырь и сделаться монахиней, чем выносить такую боль. Но отец Вилибальд положил ей распятие на живот, пробормотал над ней молитвы, и она разрешилась близнецами. Это были девочки, что сперва разочаровало Асу и Ильву, но когда их принесли к Орму и положили на колени, он не стал сетовать. Все согласились, что они вопят и пыжатся, как если бы они были мальчиками. В конце концов Ильва смирилась с тем, что у неё девочки, которые никогда не станут мальчиками, к ней вернулась прежняя весёлость, и она пообещала Орму, что в следующий раз подарит ему сына. Вскоре стало очевидно, что обе девочки будут рыжеволосыми, что, как опасался Орм, сулило им множество неприятностей. Ибо, сказал он, если они унаследовали цвет его волос, то они могут быть похожи на него лицом, а он не желал бы, чтобы у его дочерей была такая участь. Но Аса и Ильва попросили его воздержаться от столь дурных предсказаний. Нет никаких причин предполагать, сказали они, что девочки будут похожи на него, и уж, конечно, нет ничего плохого в том, что у них рыжие волосы.

Когда пришло время давать им имена, Орм пожелал, чтобы одну из них звали Оддни, как его бабушку по матери, что пришлось по сердцу Асе.

— Но её сестру мы должны назвать в честь кого-нибудь из твоей семьи, — сказал он Ильве, — и ты должна сама выбрать имя.

— Тяжело выбрать имя, которое принесёт ей удачу, — промолвила Ильва. — Моя мать была взята в плен и умерла, когда мне было семь зим. Её звали Людмила, и она была дочерью одного вождя оботритов. Она была украдена во время своей собственной свадьбы, ибо воины, совершавшие набеги на страну, считали, что лучше всего нападать на оботритов и других вендов, когда они празднуют свадьбу, поскольку тогда они пьяны и не так искусны в бою, как обычно. Их стража спит, ибо мёд, который они варят для подобных случаев, очень крепок, и викингам легко было захватить богатую добычу и молодых женщин. Я никогда не видела женщины прекраснее её, и мой отец всегда говорил, что ей сопутствовала удача, несмотря на то, что она умерла молодой, ибо целых три года она оставалась его любимой женой. А это не так уж мало, говаривал он, для женщины-оботритки, быть допущенной к ложу короля данов и прижить от него ребёнка. Быть может, она думала иначе, поскольку после её смерти я слышала, как рабыни перешёптывались о том, что вскоре по прибытии в Данию она пыталась повеситься, ибо на её глазах был убит её суженый. Она любила меня и была очень нежна со мной, но я не уверена, стоит ли давать её имя нашему ребёнку.

Аса сказала, что об этом не может быть и речи, ибо нет ничего хуже, чем быть украденной чужеземными воинами, и если они дадут ребёнку имя бабушки, то ей может выпасть та же участь.

Но Орм сказал, что всё не так просто, как ей кажется.

— Я сам был украден из дома воинами, — промолвил он, — но я не считаю, что это было для меня неудачей, ибо, если бы этого не случилось, я бы не стал тем, кто я есть сейчас, и никогда бы не приобрёл бы ни меча, ни золотого ожерелья, ни Ильвы. А если бы не была украдена Людмила, король Харальд не породил бы дочь, которая делит теперь со мной ложе.

Им трудно было решить что-нибудь, поскольку Ильве хотелось дать имя своей матери своему ребёнку, но она не хотела подвергать свою дочь опасности быть украденной людьми из Смоланда или кем-нибудь, им подобным. Но когда отец Вилибальд услышал, о чём они спорят, он немедленно объявил, что Людмила — превосходное имя, приносящее удачу, которое принадлежало благочестивой принцессе, жившей в Моравии во времена старого императора Отто. Итак, они решили назвать ребёнка Людмилой. Все домочадцы предсказывали великое будущее женщине со столь редким именем, ибо никогда не слыхали о нём прежде.

Как только младенцы окрепли, отец Вилибальд совершил обряд крещения, сопровождавшийся громогласным плачем. Они росли быстро, были здоровы и вскоре уже катались по всему полю с большим ирландским псом, которого Орм взял с собой из Сконе, либо дрались друг с другом из-за кукол и зверушек, которых Рапп и отец Вилибальд вырезали им из дерева. Аса любила их обеих до безумия и была с ними более терпелива и ласкова, чем с кем-либо в доме. Но Орму и Ильве иногда было трудно решить, кто из двух девочек была более упрямой или неуправляемой. По Людмиле было видно, что она носит имя одной из святых, но это никак не сказалось на её нраве. Сёстры хорошо ладили, но иногда вцеплялись друг другу в волосы. Когда же одной из них давали шлепок, вторая девочка стояла рядом и ревела не менее громко, чем наказываемая.

На следующий год ранним летом Орм завершил постройку церкви. Он поставил её у воды, где берег был особенно изогнут, так что церковь защищала от реки остальные строения. Она была такой просторной, что в ней легко могло поместиться шестьдесят человек, хотя никто не мог предположить, откуда возьмётся здесь такое скопище народу. Затем он обнёс свой полуостров земляным валом и двойной оградой, в середине которой были большие, крепкие ворота. Ибо чем больше он строил, тем больше он заботился о безопасности своего жилища и хотел быть готовым к тому, чтобы отразить нападение грабителей или споспешников короля Свейна.

Когда все работы были завершены, Ильва, к великой радости её и всех домочадцев, родила сына. Аса сказала, что это, должно быть, награда Господа за то, что они поставили церковь, и Орм согласился, что наверняка в этом кроется причина столь большой удачи.

Новорождённый был без изъяна, и все согласились, что ему, вне сомнения, предназначена участь вождя, раз в его жилах течёт кровь короля Харальда и Ивара Широкие Объятья. Когда его впервые принесли к отцу, Орм снял Голубой Язык со стены, вынул его из ножен и насыпал немного муки и соли на кончик меча. Затем Аса осторожно поднесла мальчика, и его губы и язычок коснулись клинка. Отец Вилибальд с неодобрением наблюдал всё это. Он перекрестил ребёнка и сказал, что не поощряет сей языческий обычай и нельзя заставлять дитя прикасаться к орудию смерти, ибо это — грех. Но никто с ним не согласился, и даже слабая и измученная Ильва приподнялась на ложе и весело крикнула отцу Вилибальду, что его доводы лишены смысла.

— Это обычай посвящения для детей из знатных родов, — промолвила она. — Ибо это приносит им отвагу предводителя, презрение к опасностям, удачу в бою и, кроме того, делает их искусными в речах. Я не могу поверить, что Христос, после всего того, что ты поведал о нём, из тех богов, которым не по душе, когда дитя получает такие достойные дары, как эти.

— Это очень древний обычай, — сказал Орм, — а предки были мудры, несмотря на то, что ничего не знали о Христе. Я сам впервые отведал пищи, лизнув наконечник меча, и не желаю, чтобы мой сын, внук короля Харальда, начинал свою жизнь не так, как я.

Этим всё и закончилось, хотя отец Вилибальд ещё долго печально качал головой и бормотал, что Дьявол всё ещё правит северными странами.

Глава вторая

О том, как Орм замыслил задать пир в честь внука короля Харальда

Орм был в как никогда бодром расположении духа, ибо всякая работа, за которую он брался, спорилась у него в руках. Его поля приносили богатый урожай, скот его был тучен, сараи и амбары были полны всяким добром, у него родился сын (и он надеялся, что не последний), а Ильва и дети пребывали в полном здравии. Он заботился о том, чтобы среди его людей не процветала праздность, Аса зорко присматривала за работницами в маслобойне, сыроварне и у ткацкого станка, а Рапп оказался добрым плотником и кузнецом. Кроме того, он искусно расставлял ловушки для птиц и зверей. Отец же Вилибальд служил ежедневно вечерню. Орм сожалел лишь о том, что его дом расположен слишком далеко от моря, ибо, говорил он, иногда ему становилось тоскливо от того, что он слышит повсюду лишь лесные шорохи, а не плеск волн, и не чувствует на губах соли моря.

Но иногда его тревожили дурные сны, и тогда он так метался и стонал во сне, что Ильве приходилось будить его и спрашивать, что за кошмары его мучают. Он просыпался и, подкрепившись пивом, говорил, что ему снилось, как он вновь гребёт на мавританской галере, его сердце готово выпрыгнуть из груди, бич со свистом обрушивается ему на плечи, и он слышит повсюду стоны своих товарищей. Наутро после таких снов он любил посиживать в плотницкой у Раппа, которого никогда не посещали сновидения, и обмениваться с ним воспоминаниями о былых временах.

Но более всего его мучили два сновидения о короле Свейне. Ибо мавританская галера была лишь воспоминанием, тогда как сны о короле Свейне казались ему дурным предзнаменованием. Поэтому, когда его посещали подобные сновидения, им овладевало великое беспокойство, и он подробно пересказывал их Асе и отцу Вилибальду, дабы они растолковали ему их. Однажды он видел короля Свейна, стоящего на носу боевого корабля и злобно усмехающегося. Корабль приближался всё быстрее и быстрее к кораблю Орма, где осталось всего несколько человек, которые тщетно налегали на вёсла, пытаясь скрыться. В другой раз ему снилось, что он лежит в темноте и не может пошевелиться, слыша жалобные крики Ильвы, которую уносят какие-то люди. И вдруг перед ним возникает в огненном свете король Свейн и в руке у него — Голубой Язык. В этом месте он всегда пробуждался.

Аса и отец Вилибальд согласились, что подобные сны должны означать что-то, и Аса заплакала, когда он поведал ей о своём втором сновидении. Но затем, поразмыслив немного, она перестала унывать.

— Похоже, ты унаследовал от меня дар — видеть правдивые сны, — промолвила она, — хотя я никому бы его не пожелала. Ибо мне это никогда не приносило выгоды, а лишь печали и заботы, о которых я иначе бы и не догадывалась. Но одно меня успокаивает: я пока не видела сна, который предостерегал бы нас от надвигающегося несчастья. Ибо любое несчастье, которое может приключиться с тобой, касается и меня, так что если бы что-нибудь угрожало тебе и твоему дому, то я бы знала об этом из своих снов.

— Что касается меня, — сказал отец Вилибальд, — то я считаю, что у короля Свейна хватает хлопот помимо того, чтобы разыскивать тебя в этом диком лесу. Кроме того, не забывай, что его гнев направлен на меня, а не на тебя, ибо я бросил в него камень, подобно слуге Божьему Давиду, поразившему язычника Голиафа. А я не мучим дурными сновидениями. Но нельзя отрицать того, что пути зла — длинны и извилисты, поэтому всегда нужно готовить себя к худшему.

Орм согласился со сказанным, но укрепил земляной вал и ограду и наложил на главные ворота затвор из двух крепких балок, крест-накрест, дабы спать по ночам спокойнее. Вскоре дурные сны исчезли, и его больше занимал предстоящий пир, который он собирался устроить в честь крещения своего сына.

Его не терзали сомнения по поводу имени сына, ибо он уже давно решил, что мальчика должно назвать Харальд.

— Всегда есть опасность, — говорил он, — что, дай я ему королевское имя, я обреку его на мучительную участь. Но мало кому так сопутствовала удача, как королю Харальду, и мало кто снискал такую славу и почёт, как он. Из всех владык и вождей, которых мне довелось встретить, лишь Альманзор из Андалузии был равен ему по мудрости. Именно поэтому я желаю дать моему сыну имя его деда, которое тот носил с таким достоинством.

— Только одно беспокоит меня в этом имени, — промолвила Ильва. — Может случиться так, что наш сын станет чересчур жаден до женщин, подобно моему отцу. Быть может, для короля это было бы достоинством, но я не думаю, что это приличествует простым людям.

— Он будет силён и хорошо сложён, — заметила Аса, — это я уже сейчас вам могу сказать. А если он ещё будет наделён весёлым духом к тому же, то ему не понадобится королевского имени, дабы одурачивать женщин. Мой сын, Ари, подавал большие надежды, но это не принесло ему ничего, кроме несчастья. Женщины не могли отвергнуть его, когда он оказывал им знаки внимания. Я это слышала из их собственных уст. У него были смешливые глаза, и он был самый большой весельчак после Орма среди моих сыновей. Я лишь молю Господа, чтобы ты, Ильва, не изведала той печали, которая постигла меня, когда с ним приключилась беда из-за женщины: он уехал в Миклагард и никогда не вернулся.

— Я бы тоже себе этого не пожелала, — ответила Ильва. — Хотя, когда я об этом думаю, я бы предпочла, чтобы мой сын никогда не стоял проглотив язык в присутствии женщины и у него хватило духу испытать своё счастье с ней.

— Можешь не опасаться, — сказал Орм. — Его предки никогда не были застенчивы.

И они принялись готовиться к торжественному пиру, на который было позвано множество гостей, ибо весть о нём разнеслась по всей округе. Орм пожелал, чтобы не было недостатка в яствах, поскольку ему не терпелось показать этим лесным людям, что происходит, когда вождь открывает двери своего дома на целых три дня. Еда и питьё должны были быть принесены в церковь, так как там было больше места. На третий день, когда гости насытятся и развеселятся, предполагалось, что отец Вилибальд скажет им проповедь, после которой, не сомневался Орм, многие из них примут крещение.

Сперва отец Вилибальд был против того, чтобы пир проходил в церкви, поскольку он уже обустроил алтарь и поставил на него красивый резной крест, а на пиру могли произойти распри, поединки и другие святотатства. Но в конце концов его одолел соблазн обратить множество душ в правую веру, и он согласился. Ильва беспокоилась, что пиво будет сварено плохо и окажется недостаточно крепким, а большинство гостей были люди дикие, и у них было принято, чтобы женщины сидели за пиршественными столами заодно с мужчинами. Кроме того, она не могла решить, надевать ли ей золотое ожерелье или будет разумнее не показываться в нём на людях.

— На одном из пиров, — сказала она, — уже обнажились мечи из-за него, а в этих краях люди охочи до золота больше, чем в Еллинге.

— Я бы посоветовал тебе надеть его, — ответил Орм. — Ибо я хочу показать всем, что ты превосходишь других женщин. Да и тебе будет мало радости, если оно будет всё время заперто в сундуке.

Все домочадцы были заняты подготовлениями к пиру. Повсюду варилось пиво, пёкся хлеб, и Орм ежедневно осматривал, насколько тучны жертвенные животные, и продолжал откармливать их дальше.

Однажды с южной стороны леса пришёл человек с двумя вьючными лошадьми и направился к усадьбе, где его приняли радушно и пригласили погостить. Его имя было Оли, и он был уже старым. Многие годы он странствовал от хутора к хутору и торговал шкурами и солью, за что его прозвали Солёный Оли, и он был известен повсюду. Никто никогда не применял к нему насилия, хотя он странствовал всегда один, ибо он был слабоумным и не таким, как другие люди. При этом он хорошо разбирался в шкурах, его трудно было обвести вокруг пальца, и его всегда хорошо принимали в тех домах, где хозяева могли позволить себе такую роскошь, как соль. Огромная собака залаяла, когда он приблизился, но ни он, ни его старые лошади не обратили на неё никакого внимания. Однако он оставался в дверях и не переступал порога до тех пор, пока его не уверили, что священника нет в доме, ибо его он боялся.

— Наш священник никакой не волк и не медведь, — промолвила с укором Аса, собственноручно подавая ему на стол еду. — Но как бы там ни было, сегодня он рыбачит вместе с Раппом, и ты его не встретишь. Мудрые люди, подобные тебе, не должны бояться служителя Господа. Но в любом случае добро пожаловать, старик, садись и поешь. Хорошо, что ты приехал со своим товаром, поскольку наш запас соли кончается, а нам она понадобится, если мы собираемся устроить такой пир, какой хочется Орму. Это его пожелание, чтобы каждый гость получил три щепотки белой соли, дабы приправлять еду. Конечно, для мяса и колбасы соли не потребуется, но для каши она сгодится, хотя люди, наверное, скажут, что это уже слишком и было бы достаточно сдобрить кашу мёдом и маслом.

Старик пил кислое молоко, накрошив туда хлеба, и кивал головой, соглашаясь с Асой.

— Нет ничего, что походило бы на соль, — промолвил он. — Человек должен есть как можно больше соли. Она даёт здоровье, силу и долгую жизнь. Она выгоняет всё плохое из тела и делает кровь чистой и свежей. Все любят соль. Взгляни сюда!

Близнецы стояли, держась за руки, и с любопытством наблюдали за стариком. Он достал пару кусков соли из кошеля на поясе и протянул их детям, несколько раз весело прищёлкнув языком. Они нерешительно подошли к нему, но в конце концов отломили несколько крупиц и принялись сосать их.

— Видишь, — ликующе вскричал старик. — Никто не отказывается от соли!

Но после того, как он закончил есть, выпил кубок пива, был расспрошен о новостях и Ильва уже приготовилась торговаться за товар, выяснилось, что у него в мешках почти не осталось соли. Белой соли, которая называлась Императорской и которая требовалась Орму, не осталось вообще, а было всего несколько горсток коричневой.

Аса погрозила старику кулаком.

— Ты должен был сразу сказать нам об этом, — промолвила она, — и я бы принимала тебя иначе. Я всегда говорила, что от стариков, троллей и старых волов не дождёшься благодарности за то, что ты их накормила.

Оли, который к этому времени был уже сыт, сказал, что за каждым разочарованием всегда следует утешение.

— Ибо сюда направляются другие торговцы, — добавил он. — Я видел их вчера, когда они отдыхали у Геклидена. Их было двенадцать, с ними было четырнадцать лошадей и мальчик. У них были мешки с гвоздями, сукном и солью. Они рассказали мне, что идут из Длинного Двора и направляются в Смоланд. Они мне незнакомы, хотя мне казалось, что я знаю всех. Но я старею, а новые люди появляются на свет. В одном я уверен, они заедут к вам, ибо их предводитель расспрашивал о тебе, Орм.

Орм коротко вздремнул в своих покоях, но к этому времени вышел ко всем послушать болтовню старика.

— Обо мне? — спросил Орм. — Кто он?

— Его зовут Остен из Ори, родом он из Финнведена и никогда не бывал в этих краях. Он сообщил, что много лет плавал по морю, но вложил всё своё добро в те товары, что были с ним, дабы вернуться домой разбогатевшим.

— Почему он расспрашивал обо мне? — опять спросил Орм.

— Он слышал о тебе как о богатом и знаменитом человеке, а это как раз то, что нужно торговцам. Кроме того, сказал он, у него в мешках есть серебряные украшения, хорошие стрелы и крепкие сухожилия для тетивы.

— Он расспрашивал о ком-нибудь ещё? — спросил Орм.

— Он хотел знать, есть ли в этой области ещё знатные мужи, которые купили бы его товар, не торгуясь и не сетуя на цену. Но более всего он расспрашивал о тебе, ибо он слышал, что ты самый богатый.

Орм некоторое время молчал, размышляя.

— Двенадцать человек? — спросил он.

— И маленький мальчик, — ответил старик. — Такие красивые товары, как у них, нужно охранять. А мальчик помогал им с лошадьми.

— Без сомнения, — промолвил Орм. — Но как бы там ни было, хорошо, когда тебя предупреждают, что к тебе направляются незнакомцы в столь большом числе.

— Я не заметил, чтобы у них были дурные намерения, — сказал Оли. — Но могу тебе сказать одно — он отважный человек, ибо я поведал ему, что у тебя в доме живёт поп, и он не испугался.

Все расхохотались на это.

— Почему ты боишься священников? — спросил Орм.

Но старик не ответил на вопрос; он лишь покачал головой, лукаво посмотрел на них и пробормотал себе в бороду, что он не настолько глуп, чтобы не знать, что такого рода люди — похуже троллей. Затем он поднялся и, не мешкая, покинул их.

— Через семь недель я задам пир. — сказал ему Орм, когда он садился на лошадь, — и, если ты окажешься в этих краях, я с радостью приму тебя. Ибо может случиться так, что ты оказал мне хорошую услугу.

Глава третья

О незнакомцах, которые приехали с солью, и о том, как король Свейн потерял голову

На следующий вечер незнакомцы, о которых предостерегал Оли Солёный, прибыли в Гронинг. Начался дождь, и люди на конях остановились неподалёку от ворот, в то время как один из них спросил Орма, добавив, что они ищут ночлега. По приближении незнакомцев собаки принялись лаять, и Орм подошёл к воротам вместе с Раппом, отцом Вилибальдом и пятью домочадцами. Все, кроме отца Вилибальда, были хорошо вооружены. Незнакомец, который обратился к ним, был высоким худым человеком, облачённым в широкий плащ. Он отёр мокрое лицо и сказал:

— Не годится в такой дождь разъезжать торговцам, ибо кожаные мешки и тюки могут промокнуть. У меня на лошадях — мешки с солью и сукном, которые испортятся от сырости. Поэтому, хоть вы и не знаете меня, Орм, я прошу пустить меня и моих людей на ночлег, дабы сохранить товар. Я не проходимец, зовут меня Остен, сын Угги, я потомок Грима Длинного из Ористада в Финнведене. Братом моей матери был Стюр Мудрый, который известен всем.

Пока он говорил, Орм внимательно приглядывался к нему.

— С тобой много людей, — промолвил он.

— Иногда я думаю, что их слишком мало, — ответил Остен. — Ибо товары мои дороги, а это не самые безопасные края для бродячих торговцев. Но пока всё шло хорошо, и я надеюсь, что так и будет продолжаться. Быть может, в моих мешках найдётся что-нибудь, что вы или ваша жена захотите купить.

— Ты крещён? — спросил отец Вилибальд.

— Конечно, нет! — возмущённо ответил Остен. — Ни я, ни мои товарищи. Мы все честные люди.

— Твой язык сослужил тебе плохую службу, — сказал сурово Орм. — Мы все здесь — крещёный люд, а человек, который задал тебе вопрос, — священник.

— Трудно ожидать от каждого незнакомца, что он будет осведомлён об этом, — примирительно ответил Остен. — Но теперь я вспомнил, что человек, которого я встретил по пути, поведал нам о попе, живущем в вашем доме. Но у меня это вытеснилось из памяти тем, что он рассказывал о вас, Орм, о вашей славе, гостеприимстве и доблести в бою.

Дождь сделался ещё сильнее, и где-то вдалеке громыхнул гром. Остен взглянул на свою поклажу, и во взгляде у него мелькнуло беспокойство. Его люди спешились и стояли теперь спиной к ветру, накинув плащи на головы.

Рапп усмехнулся.

— Вот и подвернулся случай купить соль по дешёвке, — сказал он.

— У тебя наверняка достойные предки, смоландец, — промолвил Орм, — и я не хочу думать о тебе ничего дурного, но согласись, что опасно пускать на ночь в дом двенадцать вооружённых человек. Я бы не выказал негостеприимства, но мне думается, что ты не можешь упрекнуть меня в нерешительности. Но я предлагаю тебе выбрать: либо ты уезжаешь и ищешь ночлег в другом месте, либо ты вступаешь на мою землю и ночуешь со своими людьми у меня в бане, но сперва вы все сложите оружие у ворот.

— Это трудное условие, — сказал Остен. — Ибо если я сделаю второе, то я отдаю себя, своих людей и своё добро тебе в руки, а не всякий пойдёт на это. Но я полагаю, что ты слишком могущественный предводитель, чтобы поступить со мной вероломно. А я нахожусь в таком положении, что не могу не принять твои условия. Поэтому пусть будет так, как ты требуешь.

Сказав это, он вынул меч из-за пояса и протянул Орму. Затем он обернулся к своим людям и приказал им поспешить и перетащить товары в сухое место. Они немедленно подчинились ему, но каждый должен был положить своё оружие у ворот, прежде чем ему позволили войти. Лошадей стреножили и отпустили пастись на траве у реки. В это время года им не угрожали волки.

Когда всё было сделано, Орм пригласил незнакомцев разделить с ним пищу. После еды он договорился с Остеном о соли и сукне, и тот показался ему человеком, с которым можно иметь дело, ибо он запросил за свои товары не больше, чем того можно было ожидать. Во время сделки они сидели и пили как друзья. Потом Остен сказал, что он и его люди утомились после долгой дороги, учтиво поблагодарил за щедрый стол, и они удалились на покой.

Снаружи бушевала буря, и спустя некоторое время из хлева донеслось мычание скотины. Рапп и старый пастух вышли из дома взглянуть, не испугались ли звери и не сломали ли засовы. Было уже темно, но иногда всё озарялось вспышками молнии. Рапп и пастух тщательно осмотрели хлев и нашли его в целости и сохранности. Вдруг тонкий голос спросил из темноты:

— Ты Рыжий Орм?

— Нет, — ответил Рапп. — Но я второй после него в доме. Что тебе от него нужно?

Сверкнула молния, и они увидели мальчика, которого привезли с собой торговцы.

— Я хотел спросить его, сколько он мне заплатит за свою голову, — сказал мальчик.

Рапп быстро наклонился и схватил его за плечо.

— Какого рода товаром ты торгуешь? — спросил он.

— Если я расскажу ему всё, что знаю, быть может, он даст мне что-нибудь за мою осведомлённость, — ответил мальчик. — Остен уже продал его голову королю Свейну и приехал сюда лишь за тем, чтобы забрать её.

— Идём со мной, — промолвил Рапп.

Все вместе они поспешили к дому. Орм лёг спать одетым, ибо из-за бури и незнакомцев чувствовал себя беспокойно. Весть Раппа заставила его проснуться. Он запретил им зажигать свет и быстро надел кольчугу.

— Как они смогли обмануть меня? — спросил он. — Ведь у меня их оружие.

— Их мечи и секиры спрятаны в тюках, — ответил мальчик. — Они сказали, что ваша голова стоит хлопот. У меня пол доли в вознаграждении, и они вытолкали меня под дождь присматривать за лошадьми, поэтому мне не жалко, что их сделка кончится не в их пользу. Ибо я больше не на их стороне. Скоро они будут здесь.

Все люди Орма не спали и были вооружены. Вместе с Ормом и Раппом их было девять числом, но некоторые были уже стары, и не следовало рассчитывать на их помощь, если бы дело дошло до драки.

— Лучше направиться к ним прямо сейчас, — промолвил Орм, — и если повезёт, мы сможем выкурить их оттуда.

Рапп приоткрыл дверь и выглянул наружу. — Удача! — сказал он. — Начинает светать. Стоит им только попытаться убежать, как они станут хорошими мишенями для наших копий.

Буря закончилась, и сквозь облака проглядывала бледная луна.

Ильва наблюдала, как люди выскользнули за дверь.

— Я надеюсь, с этим делом будет всё покончено, — сказала она.

— Не беспокойся, — ответил Орм, — и согрей пива к нашему возвращению. Кому-нибудь из нас оно понадобится, когда мы закончим эту ночную работу.

Они направились молча через лужайку к бане. Рядом с ней находился дровяной сарай, и они как раз подошли к нему, когда увидели, что дверь бани медленно открывается. Сквозь брешь они могли видеть серые лица и тусклый блеск оружия. Орм и некоторые его люди немедленно метнули копья в брешь, но ни одно из них не попало в цель. Затем в воздухе раздался боевой клич, и дверной проход заполнился торговцами. Орм нагнулся и схватил большую плаху, что стояла у входа в дровяной сарай. Его руки чуть не переломились, когда он оторвал её от земли, шагнул вперёд и метнул что было силы в открытую дверь. Самый передний из его врагов успел отклониться в сторону, но чурбан попал в тех, что были позади него, и они со стонами рухнули на землю.

— Хорошо задумано, — сказал Рапп.

Торговцы были отважными людьми, хотя всё случилось не так, как они ожидали, и те, кто ещё стоял на ногах, попытались напасть на Орма и его людей. Разгорелась свирепая схватка, но луна скрылась за облаками и стало трудно отличить своих от чужих. На Орма напали двое, один из которых вскоре пал. Другой человек был маленького роста, грузный, но мощного телосложения. Он опустил голову и, как бык, бросился на Орма, повалил на землю и ранил в бедро длинным ножом. Орм выпустил меч и схватил противника за шею одной рукой, сжал что есть силы, а другой крепко держал его за запястье, дабы он не ударил его ножом. Некоторое время они катались по земле, так как у торговца была короткая шея, сильная, как у медведя, и скользкая, как у тролля. Случайно они оказались у стены бани. У Орма появилось преимущество и он усилил хватку. Противник захрипел, что-то хрустнуло у него в шее, и он обмяк. Орм поднялся на ноги и взял меч, но ножевая рана была глубока и болела, он не мог ступить ни шагу, хотя слышал, как двое из его людей взывают о помощи в темноте.

Вдруг звон оружия и стоны раненых и умирающих заглушил ужасный лай, и из-за угла дома выбежал отец Вилибальд, сжимая в руке копьё, а за ним мчались огромные ирландские псы, которых он спустил с привязи. Все четверо были очень свирепы, из пасти у них падала пена, и они неистово набросились на торговцев, которые затряслись от страха, завидев их. Ибо псы, ростом с четырёхмесячного телёнка, были зрелищем, к которому они не привыкли. Те, кто разделались со своими противниками, повернулись и побежали к реке, но их преследовали собаки и люди Орма. Двух из них они настигли и убили, но трое оставшихся бросились в воду и скрылись. Орм, хромая, бросился было вдогонку, ибо боялся, что Остен находится среди, них, но когда он вернулся к дому, то обнаружил Раппа, который, опёршись на секиру, сидел на колоде и разглядывал человека, лежащего перед ним на земле.

— Вот и сам предводитель торговцев, — сказал Рапп, когда увидел приближающегося Орма. — Жив он или нет, я не знаю, но должен сказать, он был неплохим бойцом.

Остен лежал на спине, бледный и окровавленный, и его шлем был расколот ударом Рапповой секиры. Орм присел рядом с Раппом и посмотрел на поверженного врага. И он так воспрял духом при виде его, что забыл о боли в бедре. Ильва и Аса выбежали из дома с радостными и беспокойными лицами. Они попытались уговорить Орма войти в дом, дабы они могли перевязать рану, но он всё стоял рядом с Остеном, пристально глядя на него и бормоча что-то себе в бороду. Наконец он сказал:

Знаю я отныне,

шурин мой получит

дар, его достойный:

голову торговца,

но власы бродяги

будут ли багряны?

Разве только кровью,

как свояк окрасил!

К ним присоединился отец Вилибальд. Он осмотрел рану Орма и приказал ему пойти в дом, добавив, что если он не может идти, то Рапп и женщины должны будут понести его. Затем он склонился над Остеном и пощупал место, куда попала секира Раппа.

— Он жив, — сказал наконец отец Вилибальд. — Но сколько он ещё проживёт, я не могу сказать.

— Я пошлю его голову королю Свейну, — промолвил Орм.

Но отец Вилибальд строго сказал, чтобы он даже и не думал об этом и что Остен и другие торговцы, оставшиеся в живых, должны быть перенесены в дом.

— Эта ночная работа надолго отнимет у меня время, — торжественно произнёс он.

Отец Вилибальд вообще был человеком решительным, но особенно, когда дело касалось больных или раненых, в таких случаях никто не осмеливался прекословить ему. Итак, все, кто мог, помогали отнести раненых в дом и уложить их там.

Вскоре после того, как Орму помогли перебраться в его покои и перевязали рану, он ослабел, ибо потерял много крови. Но на следующий день он почувствовал себя лучше, чем ожидал. Он с удовольствием вспомнил о том, что приключилось, и приказал, чтобы мальчик из торговцев навсегда остался среди его домочадцев и чтобы к нему относились соответствующе. Он узнал, что двое его людей убиты, а двое других тяжело ранены, а с ними и один пёс. Но отец Вилибальд сказал, что с Божьей помощью они встанут на ноги. Орму было жалко потерять двоих своих споспешников, но он успокоил себя тем, что всё могло бы кончится хуже. Из торговцев в живых остались Остен и ещё двое, не считая тех, кому удалось скрыться. В бане они обнаружили тех двоих, в которых попала колода, брошенная Ормом. Один был мёртв, а у другого была сломана нога и раздроблена ступня. Отец Вилибальд приказал перенести всех раненых в церковь, где их положили на соломе. За ними тщательно ухаживали и заботились, и с каждым днём становилось всё яснее, что маленький священник доволен своим трудом.

Орм вскоре был вновь на ногах, и от его раны мало что осталось. Однажды отец Вилибальд пришёл к столу в особенно весёлом расположении духа и объявил, что даже Остен, который был ранен тяжелее всех, похоже, начал выздоравливать.

Рапп с сомнением покачал головой, услышав эту новость.

— Если это так, — промолвил он, — то у меня уже не тот удар, что был прежде.

Орм тоже не очень обрадовался.

Глава четвёртая

О том, как Орм проповедовал торговцу солью

Новость о схватке в Гронинге вскоре разнеслась по всей округе, и Гудмунд из Уваберга приехал с толпой соседей, которых Орм никогда прежде не видел, дабы узнать подробности. Они сильно напились пивом Орма и бурно радовались, когда он описывал им схватку. Случившееся, заключили они, лишь поддержит добрую славу и почёт, которыми пользовались приграничные земли и их обитатели. У всех нашлось что сказать и в честь больших псов, и каждый из них попросил позволения, чтобы его суки могли заиметь от них щенков. Когда же была показана соль и сукно в придачу со всей добычей, которую захватил Орм, они пожалели о том, что им не сопутствовала такая удача. Они принялись договариваться о лошадях торговцев и вскоре заключили сделку, ибо у Орма был избыток лошадей, кроме того, он считал нечестным назначать за них высокую цену, так как ему они достались даром. Затем самые мощные из гостей испытали свою силу, попробовали поднять плаху, и хотя наблюдавшие за ними называли имена умерших, которых они знавали в детстве и которые отличились подвигами потяжелее, чем этот, всё же никому не удалось метнуть колоду дальше, чем это сделал Орм. От этого Орм ещё больше воспрянул духом и попросил их не принимать это слишком близко к сердцу.

— Я и сам не уверен, что мне удалось бы бросить её так далеко, — сказал он, — если бы не мощь, которой ярость наделяет человека.

Всем было любопытно взглянуть на Остена, и они изумлялись, что Орм сохранил ему жизнь. Нож в горле, пояснили они, исцелил бы его куда лучше, и искренне посоветовали не доставлять хлопот себе и другим, отпустив его на свободу. Его поступок, говорили они, принесёт одни неприятности, ибо они не привыкли давать кров своим раненым обидчикам. Многие из них собирались пойти в церковь взглянуть на этого человека и поговорить с ним, ибо им было любопытно, считает ли он, что приграничные земли — хорошее место для охоты за головами. Но отец Вилибальд запер двери и остался глух к их просьбам впустить. Быть может, сказал он, они будут допущены позже в лоно церкви, если такова будет воля Господа, но он не позволит насмехаться над раненым, который едва ещё может поднять голову.

Итак, им пришлось отказаться от такого удовольствия, но, прежде чем разъехаться, они выпили прощальный кубок и решили, что Орма следует почитать за вождя и в Гронинге, что он достойный потомок Свейна Крысиного Носа, хоть даже и позволил окрестить себя. Затем они поклялись, что будут на стороне Орма в любой распре, которая может произойти из-за всего этого.

Орм дал каждому из них по мерке соли в подарок и в подтверждение их добрососедских отношений. Затем в самом прекрасном расположении духа они ускакали прочь из Гронинге, подскакивая в сёдлах и вскрикивая как сойки.

Мальчик был очень испуган, когда узнал, что Остен должен поправиться, ибо, если Остен останется в живых, сказал он, то наверняка отомстит ему, как только подвернётся удобный случай. Но Орм уверил его, что никто не причинит ему вреда, и сказал ему, чтобы тот спал спокойно, какие бы ни были намерения у Остена. Мальчика звали Ульв, и с самого начала он был обласкан Асой и Ильвой, которые не знали, как отблагодарить его за оказанную услугу. Аса засела за работу, дабы сшить ему лучшую одежду собственными руками. Она и брат Вилибальд согласились, что мальчик, вне сомнения, послан самим Проведением Господним, дабы спасти их всех от козней сатаны. Они спросили его, как он оказался у торговцев. Тот ответил, что сбежал от своего жестокого дяди, с которым жил на берегу и от которого терпел нужду и побои с тех пор, как его отец и мать утонули во время ловли рыбы. А торговцы поручили ему присматривать за лошадьми.

— Но они давали мне мало еды, — продолжал он, — так что я всё время был голоден, кроме тех случаев, когда мне удавалось украсть что-нибудь из дома. Всю ночь я должен был бодрствовать, сторожа лошадей, и меня били, если с ними что-то случалось. Но хуже всего было то, что меня никогда не сажали на лошадь, как бы ни уставали мои ноги. Несмотря на это, мне с ними было лучше, чем с моим дядей, хотя я не испытывал к ним привязанности и рад тому, что всё так получилось. Ибо здесь у меня есть то, чего не было прежде: я могу есть, сколько захочу, и я могу спать, когда захочу. Поэтому я с удовольствием останусь здесь навсегда, если вы меня не прогоните отсюда. Я даже не боюсь креститься, если вы считаете это необходимым.

Отец Вилибальд сказал, что, вне сомнения, это необходимо, и окрестят его как только он обучится христианской доктрине. Ильва уговорила его присматривать за Оддни и Людмилой, которые уже ходили и легко могли убежать прочь из дома. Уже были два случая, когда все перепугались, обнаружив их у реки. Мальчик прилежно исполнял свои обязанности, сопровождая их, куда бы они ни направились. Это, сказал он, работа получше, чем присматривать за лошадьми. Он умел свистеть так, как никто ещё никогда не слышал, и даже мог подражать птицам. Обе девочки любили его больше всех. Со временем он прославился как Счастливый Ульв, поскольку нрав у него был покладистый и весёлый.

Остен и два его раненых приспешника уже могли двигаться к этому времени. Поэтому их переселили из церкви в баню, где их всё время охранял вооружённый человек. Отец Вилибальд попытался обучить их христианской доктрине, но вскоре пришёл к Орму и сказал, что сердца этих людей сделаны из камня и в них никогда не произрастут семена Милости Божьей. Но, добавил он, ничего другого он и не ожидал.

— Я не тщеславный человек, — продолжал он, — и не гонюсь за почестями. Но как бы там ни было, я буду вознаграждён за труд всей моей жизни, если стану первым священником, крестившим смоландца. Ибо ничего подобного не совершалось прежде, и если мне это удастся, то ангелы возрадуются на Небесах. Но вряд ли я способен убедить этих людей, ибо их упрямство чрезмерно. Было бы хорошо, если бы ты, Орм, помог мне, упрекнув Остена.

Орм решил, что это мудрое предложение, и сказал, что с радостью сделает всё, что в его силах.

— Я обещаю, — добавил он, — что они будут крещены, прежде чем выйдут из моих ворот.

— Но они не могут быть крещены, пока они не выслушают от меня толкование христианской доктрины, — сказал отец Вилибальд, — что они наотрез отказываются делать.

— Они выслушают от меня, — промолвил Орм.

Они вместе направились к бане, и там Орм и Остен впервые увиделись с той схватки ночью. Остен спал, но открыл глаза, когда вошёл Орм. Его голова была обмотана повязками, которые отец Вилибальд переменял ежедневно. Он медленно сел, придерживая руками голову, и, не мигая, долго смотрел на Орма.

— Хорошая встреча, — сказал Орм, — ибо моя голова всё ещё держится на плечах и даже прочнее, чем твоя. Я приношу тебе благодарность за всё то добро, которое ты так заботливо привёз ко мне. Но я полагаю, ты ожидал, что всё обернётся иначе.

— Всё бы и повернулось иначе, — сказал Остен, — если бы мальчишка не поступил со мной вероломно.

Орм рассмеялся.

— Вот уж не думал, — сказал он, — что ты будешь сетовать на вероломство. Но есть вопрос, на который я хотел бы услышать твой ответ. Ты хотел лишить меня головы. Скажи мне теперь, у кого больше прав на твою голову?

Остен помолчал некоторое время.

— Мне изменила удача в этом деле. Больше мне нечего сказать.

— Твоя удача была бы ещё хуже, — промолвил Орм, — если бы не этот благочестивый человек, которому ты всем обязан. Когда я узнал, что король Свейн требовал мою голову, я хотел послать ему твою взамен, но этот священник отговорил меня от этого. Он спас тебе жизнь и исцелил тебя от ран, но даже это показалось ему недостаточным, и он пожелал спасти твою злобную душу смоландца. Итак, мы решили, что ты и твои люди должны сделаться христианами. Тебе нечего сказать на это, ибо твоя голова принадлежит мне и я вправе распорядиться ею как мне угодно.

Остен мрачно смотрел на них обоих.

— Мой род велик и могуществен, — сказал он, — и мы всегда мстим за оскорбления и обиды. Поэтому знай, что ты дорого заплатишь за то, что ты со мной сделал, но заплатишь ещё дороже, если принудишь меня совершить бесчестный поступок и навлечь на себя позор.

— Никто не принуждает тебя ни к чему, — промолвил Орм. — Ты волен выбирать. Либо твоя голова будет окроплена этим святым человеком, который, кроме добра, ничего тебе не желает, либо твоя голова будет помещена в мешок и послана королю Свейну. Я обещаю тебе, что её тщательно завяжут и с ней ничего не сделается в пути, ибо я желаю, чтобы он узнал её владельца. Мне кажется, что лучше всего будет засолить её, дабы она не испортилась, благо у меня теперь много соли.

— Ни один человек в моём роде не был крещён, — сказал Остен. — Только среди рабов у нас есть христиане.

— Ты, очевидно, не знаешь, — сказал Орм, — что Христос повелел, чтобы все люди крестились, даже смоландцы. Отец Вилибальд может пояснить тебе, поскольку знает Писание.

— Вот Его слова, — промолвил отец Вилибальд. — Он сказал: «Идите в мир и проповедуйте всем Евангелие моё и крестите всех». Ещё Он сказал, в другой раз: «Тот, кто верует и крещён, спасёт свою душу, но тот, кто не верует, будет гореть в геенне огненной».

— Слышал? — сказал Орм. — Выбор за тобой.

— У тебя много тяжких прегрешений, — промолвил отец Вилибальд, — и твой дух болен, но так обстоят дела с большинством людей в этой стране. Если ты позволишь крестить себя, ты, по милости Божьей, будешь из тех, кто спасётся, когда Он появится на Небесах, дабы судить род человеческий, что должно произойти очень скоро.

— Кроме того, — сказал Орм, — как только ты окрестишься, ты заручишься поддержкой Бога. А я надеюсь, ты заметил, пытаясь убить меня, что Его поддержка очень сильна. Я сам преуспеваю лишь с тех пор, как последовал за Христом. Всё, что от тебя требуется, — это отречься от старых богов и сказать: «Нет Бога, кроме Бога, и Христа Пророка Его».

— Не Пророка его! — гневно вскрикнул отец Вилибальд. — А Его Сына!

— Его Сына, — быстро поправился Орм. — Я это и хотел сказать. Мне хорошо известны эти слова, но сейчас я не подумал, и мой язык оказал мне плохую услугу, ибо я долго придерживался лжеверы в те дни, когда служил Альманзору из Кордовы, в Андалузии. Но это было давно, прошло уже четыре года с тех пор, как меня крестил святой епископ в Англии, и с тех же пор Христос оказывает мне поддержку во всём. Он вручает мне в руки моих врагов, так что не только ты не можешь причинить мне вреда, но даже король Свейн. У меня много и других преимуществ перед язычниками. Мне с рождения сопутствовала удача, но она стала ещё больше, когда я обратился к Христу.

— Нельзя отрицать, — сказал Остен, — что твоя удача больше, чем моя.

— Но она сделалась такой, — продолжал Орм, — как только я принял крещение. В прежние дни, когда я поклонялся старым богам, мне много раз изменяла удача, и я просидел два года рабом на галерах Альманзора, прикованный цепью. Правда, я добыл себе меч, который ты видишь, и это самое прекрасное оружие из всех, которые когда-либо были выкованы. Даже Стирбьёрн, который больше других понимал толк в мечах, сказал, взвесив его на руке в покоях короля Харальда, что никогда не видел ничего лучшего. Но даже этот меч был скудным вознаграждением за всё то, что я претерпел там. Затем я принял тамошнюю веру, по повелению моего предводителя Альманзора, и добыл себе золотое ожерелье, равного которому нет в мире. Но из-за этого ожерелья я чуть не лишился жизни в палатах короля Харальда. И если бы не моя кольчуга и не этот маленький священник, который, как никто, сведущ в искусстве врачевания, я бы умер от ран. Затем, наконец, я принял крещение, заручился поддержкой Господа и сразу же добыл себе в жёны дочь короля Харальда, которая и есть то самое лучшее, чем я обладаю. Теперь ты сам был свидетелем того, как Христос помог мне одолеть тебя и твоих людей, когда вы приехали убить меня. Если ты хорошенько подумаешь, ты поймёшь, как разумный человек, что ты ничего не теряешь, принимая крещение, а только приобретаешь выгоду, даже если тебе не так уж важно сохранить свою голову на плечах.

Это была самая длинная проповедь, которую кто-либо когда-либо слышал от Орма, и отец Вилибальд говорил ему позже, что он достойно справился с ней, учитывая его неопытность в этом деле.

Остен долгое время сидел и размышлял. Затем он сказал:

— Если всё, что ты говоришь, правда, я вынужден признать, что ты не только ничего не потерял, сделавшись христианином, но даже и приобрёл. Ибо это немалый подвиг, добыть себе дочь короля Харальда, не говоря уж о тех товарах, что ты захватил у меня. Но в Смоланде, где я живу, все христиане — рабы, и, быть может, прими я крещение, меня постигнет их участь, а не твоя. Но я желал бы знать одно, если я поступлю так, как ты говоришь, что ты собираешься делать со мной?

— Я освобожу тебя и отпущу с миром, — ответил Орм. — И твоих людей тоже. Остен подозрительно посмотрел на него, но затем кивнул.

— Если ты готов дать клятву перед нами, — сказал он, — я поверю, что ты сдержишь слово. Хотя я и не понимаю, что тебе с того, крещён я или нет.

— Просто, — ответил Орм, — я хочу оказать услугу Господу и Сыну Его за всё то, что Они сделали для меня.

Глава пятая

О большом пире и о том, как первый смоландец принял крещение

Когда стали роиться первые пчёлы и было убрано первое сено, Орм задал большой пир в честь крещения сына. Как он и рассчитывал, пир длился три дня, и он сильно отличался от обычных пиров хотя бы тем, что за всё это время не пролилась кровь, несмотря на то, что все гости были пьяны, как это и подобало на празднествах такого рода. Единственное несчастье случилось в первый вечер, когда двое юношей, опьянев, решили пойти поиграть с большими псами в конуру. Один из них отделался всего лишь несколькими укусами, да всё его нарядное платье было изодрано в клочья. Другой же попытался сопротивляться, и лишь после продолжительных воплей две женщины из домочадцев, которых знали собаки, бросились туда стремглав и оттащили псов. Нога юноши была разорвана, и недоставало одного уха. Когда весть об этом дошла до пирующих, она вызвала бурный приступ веселья, и все гости хвалили собак, но никто больше не решился поиграть с ними.

Аса и Ильва с трудом разместили гостей, так как приехало больше, чем было приглашено, и многие привезли с собой сыновей и дочерей. И хотя некоторые гости, особенно старики, засыпали, пресытившись, прямо за столом на скамье или на полу, несмотря на это, места всё равно не хватало. Проще всего было разместить молодых гостей: девушек поселили в одном сарае, а юношей в другом, но повсюду сено было мягким и свежим. Тем не менее поразительное число молодых людей путало свои сараи, но на этот счёт не возникало недовольства. Наутро девушки, краснея, мямлили что-то матерям про свои ночные блуждания и про то, как трудно отличить в темноте одну копну сена от другой, а те предостерегали их от того, чтобы в следующую ночь никто не споткнулся об их ноги. Ибо подставлять ножку мужчинам две ночи подряд считалось зазорным для девушки и могло вызвать множество пересудов. Из-за этого между родителями молодых людей возникали длительные, но дружелюбные споры, так что к концу пира было объявлено о семи или восьми помолвках. Весть об этом привела в восторг Орма и Ильву, ибо это был знак того, что гости, стар и млад, веселились от души на празднике; лишь отец Вилибальд мрачно бормотал что-то самому себе, не высказываясь, впрочем, открыто о том, что происходило на пиру.

С другой стороны, отцу Вилибальду было что сказать на этом празднике. Уже в первый день, когда гости расселись по своим местам в церкви и каждому мужчине и женщине поднесли по первому кубку пива, он появился у алтаря, где стоял крест и три красивых восковых свечи, которые собственноручно сделали он и Аса, и обратился к присутствующим с проповедью о святом месте, в котором они находятся.

— Господь, правящий этим домом, — промолвил он, — есть Бог истинный, превосходящий всех остальных в мудрости, силе и умении приносить удачу. Дом Его, куда вам позволено вступить, есть дом мира. Ибо Он пребывает в мире, радуется ему и дарует его тем, кто обращается к нему за помощью. Вы пришли в этот дом из обители мрака и неверия, дабы на короткий миг насладиться Его присутствием, и в обитель мрака и неверия вы возвратитесь, дабы погрязнуть во грехе и разврате до конца своей жизни, после чего займёте своё место в рядах проклятых. Но Христос дарует и вам свою бесконечную любовь, хоть вы денно и нощно оскверняете Его Имя и преступаете Его заповеди, поэтому вам и было дозволено войти в этот дом. Ибо Он желает, чтобы все люди были счастливы, вот почему Он сам был странником на этой земле; Он обращал воду в крепкое вино, дабы подарить радость своим друзьям. Но близится время, когда Он перестанет быть кротким с теми, кто пренебрегает Его любовью. И когда они познают гнев Его, они будут мучиться куда ужаснее, чем тот вождь в песне,[19] который был брошен в ров со змеями. Итак, я полагаю, все вы согласитесь, что нет ничего хуже, чем оказаться в рядах Его врагов. Но покуда Его любовь распространяется на всех, любой мужчина и любая женщина могут сделаться Его слугами и заручиться Его поддержкой, приняв крещение. Но те, кто не сделает этого, должны будут отныне полагаться на самих себя.

Гости с любопытством слушали отца Вилибальда, перешёптывались между собой о том, что в его словах много верного и разумного, но много и такого, чего невозможно слышать без Смеха. Было заметно, что люди старые слушали с большим вниманием, нежели молодые, ибо те, и юноши и девушки с трудом отводили глаза от Илвы. На неё действительно нельзя было налюбоваться, ибо она была прекрасна, жила в согласии с миром и была добра к каждому. Она нарядилась в новое платье, сшитое из дорогой ткани, найденной в мешках Остена и отделанное шёлком и серебром. На шее у неё висело андалузское ожерелье. По взглядам мужчин и женщин было видно, что всем она пришлась по сердцу, и Орм с восторгом и гордостью понимал это.

Когда священник закончил свою проповедь, Орм попробовал было убедить одного или двух наиболее мудрых среди гостей, что тот, кто не становится христианином, мало заботится о собственной участи. Но он ничего не добился, кроме того, что несколько человек согласились с мнением, что об этом стоит поговорить, но позже, когда все уже были пьяны, они уклонились от разговора.

Следующий день был воскресеньем, и отец Вилибальд поведал гостям о том, как Господь сотворил мир за шесть дней и в день седьмой отдыхал от трудов своих, и все согласились между собой, что эта история заслуживает самой высокой похвалы. Затем священник рассказал о том, как в тот же день, но многими годами позже, Христос воскрес из мёртвых, что они с трудом приняли на веру. Затем в церковь был принесён Харальд Ормсон, дабы над ним был произведён обряд крещения. Аса поднесла его к купели, и отец Вилибальд торжественно исполнил обряд, распевая латинские псалмы так громко, что младенец проснулся и завопил, а собравшиеся затрепетали на своих скамьях. Когда обряд был завершён, все подняли кубки за удачу новорождённого и в память таких славных мужей, как Харальд Синезубый, Свейн Крысиный Нос и Ивар Широкие Объятья, чья кровь текла в его жилах.

Затем гости толпой вышли из церкви посмотреть, как в реке будут крестить смоландцев. Остена и его людей вывели из бани и заставили зайти в воду туда, где было помельче. Они стояли там в ряд, хмурые и простоволосые, в то время как отец Вилибальд стоял перед ними в лодке вместе с Раппом, который держал наготове дротики на случай, если люди окажут сопротивление. Отец Вилибальд читал над ними, и голос его трепетал от возбуждения и восторга, ибо для него это был великий день. Затем он приказал им склонить головы и полил их, одного за другим, водой из ковша. Совершив это, он благословил их, возложив каждому руки на голову. Затем он угрожающе перегнулся из лодки и братски поцеловал каждого в лоб.

Всё это они вытерпели с каменными лицами, как будто едва отдавали себе отчёт в том, что отец Вилибальд делает с ними, и как будто на берегу не было вообще ни одного свидетеля.

Когда они выбрались на берег, Орм сказал, что отныне они свободны и могут идти куда им заблагорассудится.

— Но прежде чем вы оставите мой дом, — добавил он, — я бы хотел пояснить вам, как надлежит вести себя христианину. Христос заповедовал нам быть великодушными к своим врагам, даже к тем, которые покушались на нашу жизнь. Я хотел бы быть не менее набожным, чем другие, и соблюсти эту заповедь.

И он приказал дать трём людям еды в дорогу с пиршественного стола. Вдобавок он одарил каждого из них конём, на которых они когда-то прибыли в усадьбу.

— Идите с миром, — промолвил он. — И не забывайте, что вы — слуги Христовы.

Остен пристально посмотрел на него, и впервые за весь день слова сорвались с его уст.

— У меня долгая память, — медленно произнёс он, и проговорил это так, как будто он был очень утомлён.

Он не сказал ничего более, влез на коня, проехал через ворота с двумя своими приспешниками и скрылся в лесу.

Затем все вернулись в церковь, и пир продолжался в шуме и веселии, так что, когда отец Вилибальд попытался рассказать всем ещё о христианской вере, его никто не пожелал слушать. Предпочтительнее, провозгласили гости, было бы услышать о том, что приключилось с Ормом в чужих землях, а также о его стычке с королём Свейном. Обитатели этих мест не испытывали особой привязанности к королю Свейну, ибо жители приграничных земель всегда щедро воздавали хвалу умершим королям, но у них редко находилось доброе словцо для королей живущих. Поэтому, когда Орм рассказал о том, как отец Вилибальд бросил камень в короля Свейна и выбил ему зубы, отовсюду раздались возгласы ликования и восторга, и все гости поспешили наполнить свои кубки и поднять их в честь маленького попа. Большинство гостей раскачивалось взад и вперёд на своих скамьях, слёзы струились из их глаз, а рты были широко раскрыты, и то время как другие не могли проглотить своё пиво, поперхнувшись от хохота, и выпрыснули его перед собой на стол. Все радостно кричали, что никогда не слышали, чтобы столь доблестный подвиг был совершён таким маленьким и щуплым человеком.

Дух Святой помогал мне, — покорно сказал отец Вилибальд. — Ибо король Свейн — враг Божий, и моя слабая рука сокрушила его.

— Говорят, что король Свейн, — заметил известный в округе человек по имени Ивар Кузнец, который сидел рядом с Ормом, — так ненавидит всех христиан, а особенно их попов, что убивает всех, до кого у него доходят руки. Нетрудно догадаться о поводе для такой ненависти, раз он пал от удара одного из них. Ибо есть мало унижений, которым могут подвергнуться короли, но ещё меньше тех, которые они забывают.

— Особенно если он лишился одного или двух зубов, — добавил другой знаменитый бонд, которого звали Чёрный Грим с Горы. — Ибо каждый раз, когда он откусывает кусок хлеба или глодает баранью кость, он вспоминает о случившемся.

— Это правда, — сказал третий, по имени Уффи Деревянная Нога. — Так произошло и со мной, когда я потерял свою ногу во время поединка с соседом, Торвальдом из Лангаледа. В середине схватки он намеревался ударить меня по ноге, а я отпрыгнул слишком поздно. Долго ещё после того, как обрубок зажил и я научился ковылять на деревянной ноге, я чувствовал себя слабым и усталым не только когда стоял, но когда сидел и даже когда ложился в постель, что может подтвердить моя жена, ибо какое-то время ей приходилось не лучше, чем вдове. Но, наконец, когда удача вернулась ко мне и Торвальд лежал передо мной на ступенях своей лестницы со стрелой в горле, я перепрыгнул через него и сломал свою деревянную ногу, такой избыток сил я почувствовал в себе. И я полон этих сил до сих пор.

— Мой брат убивает христиан не из-за отца Вилибальда, — сказала Ильва. — он всегда их жестоко ненавидел, особенно с тех пор, как мой отец принял крещение. Он не мог пройти мимо епископа Поппо, который был смиреннейшим из людей, не пробормотав проклятья. На большее он не решался, пока мой отец сохранял власть. Но теперь, если вести правдивы, он убивает епископов и священников, как только они попадают ему в руки. Было бы хорошо, если бы он не прожил долго.

— Жизнь злых людей всегда длинна, — промолвил отец Вилибальд, — но она не столь длинна, как длань Господня. Ему не избежать возмездия.

На другом конце стола, где сидели молодые гости и веселье было особенно шумным, все принялись складывать висы. Там в этот вечер и были сочинены хулительные стихи, которые много лет спустя произносились на пирах, во время молотьбы или чесания льна и которые известны как Песнь о короле Свейне. Начал их юноша по имени Гисли, сын Чёрного Грима. Он был очень молод, у него были чёрные волосы и светлая кожа. И хотя в нём не было никакого изъяна, было заметно, что он застенчив с женщинами и часто бросает на них враждебные взгляды. Вся семья считала это странным, и даже самые мудрые мужи из его рода не знали, как избавить его от этого. До сих пор он робко сидел на своём месте и молчал, уделяя внимание лишь яствам и напиткам, хотя всем было известно, что он не менее словоохотлив, чем остальные юноши на пиру. Напротив него сидела девушка по имени Раннви, миловидная, со вздёрнутым носом и ямочкой на подбородке. Она была из тех девушек, кто легко мог заставить молодого человека прекратить его болтовню. С того времени как Гисли занял своё место на скамье в первый день пира, он бросал украдкой на неё взгляды, но не отважился обратиться и замер от ужаса, когда случилось так, что их глаза встретились. Раз или два она зашла так далеко, что упрекнула его за немногословие, но всё тщетно. Крепкое пиво придало ему смелости, а рассказ о том, как король Свейн пострадал от руки отца Вилибальда, заставил его громко расхохотаться. Но вдруг он начал раскачиваться взад и вперёд на своей скамье, широко открыл рот и громко сказал:

В бою ретив был поп,

разбил владыке лоб,

лицом ударил в грязь

пред ним могучий князь.

— Это что-то новенькое! — закричали те, кто сидел рядом с ним. — Гисли сделался скальдом. Он сложил хулительную Песнь о короле Свейне. Но это лишь полстиха, дай нам послушать остальное.

Многие гости стали делать предложения, как окончить песнь, но это было нелегко, ибо надо было подобрать слова, равные по длине и по звучанию. Наконец, Гисли сам завершил свою песнь. Песня получилась длинной, но вот её конец:

Доспехами звеня,

на землю пал с коня,

уродливый, как тролль,

беззубый Свейн, король.

— Он настоящий скальд! Он сложил целую песнь! — вскричали сидевшие рядом с ним, и громче всех звучал голос Раннви.

— Слышите, — сказал один из старейших гостей, поднимаясь из-за стола, — среди молодых людей появился скальд. Сын Чёрного Грима сочинил Песнь о короле Свейне. Кто бы мог подумать?! Он унаследовал этот дар от тебя, Грим? Если не от тебя, то от кого, скажи?

— Давайте выслушаем его песнь, — сказал Орм.

Попросили Гисли сказать свою песнь перед собравшимися.

Сперва его голос немного дрожал, но, когда он увидел, что все слушают с удовольствием, а сам Орм кивает и улыбается, робость окончательно покинула его, и теперь он не отвёл бы своего взгляда от глаз Раннви.

— Я могу сложить множество стихов и гораздо лучше этих, — спесиво сказал он ей, усаживаясь на место.

Чёрный Грим, отец Гисли, остался очень доволен и горд своим сыном. Он сказал, что в прежние дни, когда был молод, он и сам охотно бы сложил вису, но ему всегда что-то мешало.

— Всё же странно, что он обладает таким даром, — добавил он, — ибо застенчив с людьми, особенно если рядом с ним находится девушка. Он и сам тяготится своей робостью.

— Поверь мне, Грим, — промолвила Ильва, — больше он не будет смущаться женщин. Ибо после того, как он показал себя как скальд, многие из них так и будут вешаться ему на шею. Мой отец, который был очень мудр и знал толк в вещах подобного рода, часто говорил, что мухи роятся над любой пищей, но забывают о ней, как только видят горшок с мёдом. Точно так же дела обстоят и с молодыми девушками, когда за ними ухаживает настоящий скальд.

В тот вечер, благодаря стараниям Асы и Ильвы, отец Вилибальд заручился обещаниями от четырёх женщин, что они принесут ему своих новорождённых при условии, что он будет крестить их в той же самой купели, в которой он крестил Харальда Ормсона, и что будет совершён тот же самый обряд. Но остальные гости пока не выказывали никакой охоты сделаться христианами, хотя все были веселы духом и сговорчивы, поскольку было выпито много крепкого пива. Итак, отец Вилибальд вынужден был смириться, хотя он возлагал большие надежды на второй день пира.

На следующий день, который был последним днём празднества, у Орма ещё оставалось много копчёной баранины, свежей говядины, две бочки праздничного пива и бочонок крепкого мёда. Он объявил, что его честь и честь его гостей будут запятнаны, если к тому времени, когда пир окончится, все эти яства останутся на столах. Гости очень ревностно отнеслись к этому высказыванию и пообещали сделать всё, что в их силах, дабы этого не произошло. Поэтому, проснувшись, они с самого утра сели за столы. Прежде чем пир начался, гости пожелали, чтобы хозяин и его священник оказались под столом к тому времени, когда последний кубок будет опустошён до дна.

Орм отвёл священника в сторону, дабы выяснить его мнение об одном очень важном деле. Он хотел узнать, сказал Орм, будет ли Господь Бог считать законным, если язычники примут крещение, будучи пьяны до потери сознания.

— Ибо если это законно, — заключил он, — то этим вечером мы сможем завершить начатое нами дело.

Отец Вилибальд ответил, что Орм коснулся очень важного вопроса, который обсуждался святыми отцами, посвятившими всю свою жизнь крещению язычников.

— Некоторые учёные мужи, — промолвил он, — считают это законным в том случае, когда дьявол сдаётся особенно неохотно и продолжает сопротивляться. При этом они ссылаются на пример императора Карла, который, когда пожелал окрестить диких саксов, длительное время остававшихся идолопоклонниками, особо упрямых из них бил дубинкой по голове во время обряда крещения, дабы прекратить потоки брани и богохульств, которые те изрыгали. Нельзя отрицать, что подобный способ вызывает раздражение дьявола, а я не вижу большой разницы между тем, чтобы бить язычников по голове или поить их крепким пивом. С другой стороны, благословенный епископ Пилигрим из Зальцбурга, который жил во времена старого императора Отто, придерживался противоположного мнения, которое он изложил в посланиях к своей пастве, исполненных мудрости. Мой добрый наставник, епископ Поппо, всегда полагал, что епископ Пилигрим был прав, поскольку, говорил он, хоть дьявол и находится в замешательстве, когда его приспешники принимают обряд крещения, будучи без сознания, это замешательство временное, ибо когда к ним возвращается разум и они узнают, что с ними произошло, они теряют всякое чувство почтения и любви к Господу, которое придаёт им святое причастие. Они вновь впускают дьявола в сердца свои и ещё яростнее ненавидят Христа и слуг Его, поэтому ничего от обряда не остаётся. По этой причине святые отцы, которых я тебе назвал, не советуют крестить людей, когда они находятся без сознания.

Орм вздохнул.

— Быть может, всё, что ты говоришь, верно, — промолвил он, — раз ты слышал это из собственных уст епископа Поппо, ибо он понимает пути Господни лучше любого другого человека. Но всё же прискорбно, что он думает именно так.

— Такова воля Божья, — ответил отец Вилибальд, печально кивнув. — Всё было бы чересчур просто, если бы мы могли прибегать к помощи пива и мёда в нашем стремлении крестить язычников. Но нам требуется нечто большее, чем пиво: красноречие, благие поступки и великое смирение, которое труднее всего добыть, а добыв, сохранить.

— Я хочу всеми своими силами служить Господу, — промолвил Орм. — Но как мы можем способствовать распространению слова Его и воли Его среди моих добрых соседей, этого я уже не ведаю.

На этом они и закончили разговор, а пиршество продолжалось долго и весело. Днём, когда большинство гостей так или иначе поднималось со своих скамей, замужняя женщина подошла к сыну Ильвы, дабы одарить его по древнему обычаю[20] и пожелать ему удачи. В это время мужчины решили подышать свежим воздухом и вышли на лужайку, дабы предаться всевозможным играм и помериться силой. На дворе царило веселье, отовсюду слышались хохот и крики.

В то время, пока все веселились и развлекались на дворе усадьбы, четыре странных нищих пришли в Гронинг.

Глава шестая

О четырёх странных нищих и о том, как ирландские шуты пришли на помощь отцу Вилибальду

Они выглядели так, как обычно выглядят нищие, с сумами и посохами; едва волоча ноги, они вошли в дом и попросили поесть и напиться. Ильва сидела на скамье перед домом, беседуя с матерями Гисли и Раннви, ибо молодые люди пришли к ней утром, чтобы сказать, что они приглянулись друг другу, и попросить её переговорить с родителями, дабы назначить день сватовства. Ильва охотно взялась за это, ибо искренне желала помочь им. Когда ей сказали, что у ворот стоят нищие, она попросила слуг позвать Орма, ибо тот приказал не принимать никаких незнакомцев, прежде чем он сам не переговорит с ними.

Итак, он допросил незнакомцев, и они сразу ответили на все его расспросы. Но всё же они не походили на обычных попрошаек. Их главный был высоким, грузным человеком с седой бородой и острыми глазами, выглядывающими из-под полей его шляпы. Когда он шёл, он приволакивал за собой ногу, как будто она не сгибалась в колене. Он отвечал на вопросы Орма смелым голосом, и по его говору было видно, что он швед. Он рассказал, что они идут из Съяланда и направляются на север, через границу. Рыбаки перевезли их через Саунд, и с тех пор, всю дорогу от Ландойре, они кормятся подаянием.

— Но сегодня мы ничего не ели, — заключил он, — ибо в этих краях расстояние между домами слишком велико, а в последнем доме, куда мы постучались, нам ничего не дали.

— Как бы там ни было, — промолвил Орм, — на твоих костях столько мяса, сколько я не видел ни у одного попрошайки.

— Это всё датская пища и оладьи из Сконе, — со вздохом ответил тот. — Но я боюсь, что превращусь в скелет, прежде чем дойду до земли Мэлэр.

Человек, стоявший рядом, был молод, строен, и у него было бледное лицо. Его щёки и скулы были покрыты чёрной густой щетиной. Некоторое время Орм внимательно смотрел на него. Затем он сказал:

— По твоему виду можно предположить, что ты был священником и брил бороду.

Тот лишь грустно усмехнулся.

— Моя борода загорелась однажды вечером, когда я на ветру поджаривал кусок свинины, — ответил он. — И она ещё не отросла.

В облике двух других нищих было что-то, что заставляло Орма присмотреться к ним. С виду они были братьями, поскольку оба были малы ростом и худы, длинноухи и длинноносы, и смотрели на Орма умными коричневыми глазами, похожими на глаза белок. Несмотря на то, что они были невысоки, казалось, оба были сильны и проворны. Они стояли, повернув головы в одну сторону, и прислушивались к лаю собак, затем один из них вдруг засунул в рот палец и издал причудливый свист, тихий и переливистый. Собаки немедленно прекратили лаять и принялись рычать и тяжело дышать, как они обычно делали, когда вокруг были все свои.

— Вы тролли? — спросил Орм. — Или только колдуны?

— Увы, ни то и ни другое, — Ответил тот, который свистнул, — а хотели бы быть и теми и другими. Иначе мы заговорили бы пищу и накормили себя досыта. Орм улыбнулся.

— Я дам вам пищи, — промолвил он, — и я не боюсь вашего ведовства при дневном свете, но таких нищих, как вы, я ещё никогда не видел. Иногда мне самому бывает трудно утихомирить своих собак, странно, что вам это удалось столь легко и быстро.

— Мы тебя научим, как это делать, — сказал второй низкорослый человек, — если вдоволь поедим у тебя и вдвое больше возьмём в дорогу. Мы странники, которые не служат ни одному хозяину, и понимаем собак лучше, чем другие люди.

Орм заверил их, что не отпустит их с пустыми руками, и попросил их войти.

— В хорошее время вы пришли, — сказал он, — ибо в этом доме сейчас большой праздник, и вам хватит лепёшек на всех, да и ещё что-нибудь найдётся. Жаль, что мои гости борются и играют не так искусно, как вы свистите.

Оба низкорослых человека переглянулись, подмигнули друг другу, но ничего не сказали. И все они последовали в дом. Орм крикнул Ильве:

— Здесь пришли путники, большие и малые, хотят отведать твоего праздничного угощения!

Ильва прервала беседу и кивнула, думая о другом, но как только взгляд её скользнул по двум низкорослым братьям, глаза её расширились от удивления и она вскочила со скамьи.

— Фелимид и Фердиад! — воскликнула она. — Шуты моего отца! Вы ещё живы? Во имя Господа, дорогие друзья, что заставило вас сделаться нищими? Вы слишком стары для своего ремесла!

Оба человечка смотрели на неё с равным изумлением. Затем и тот и другой принялись улыбаться. Они отложили посохи и нищенские сумы, сделали несколько шагов по направлению к Ильве, неожиданно подпрыгнули, и оба встали вверх тормашками. Один из них так и остался стоять на руках, издавая короткие радостные крики, в то время как другой колесом подкатился к Ильве. Затем оба опять встали на ноги и важно и учтиво приветствовали её.

— Мы не слишком стары, — сказал один из них, — как ты сама видишь, прекраснейшая из всех дочерей короля Харальда. Ибо ты должна знать, что годы не подвластны таким умельцам, как мы, хотя прошло много времени с тех пор, как ты сидела на коленях у отца и смеялась впервые нашим шуткам. Но теперь мы не так сыты, как тогда.

Многие гости, мужчины и женщины, поспешно прибежали взглянуть на причудливых человечков, которые могут ходить на руках. Но Ильва сказала, что новоприбывшие спокойно поедят и попьют, и затем они должны быть приняты в церкви с такими же почестями, как и остальные гости. Она ввела их в дом и собственноручно прислуживала за столом, поставив перед ними лучшие блюда и напитки. Всех их не нужно было уговаривать взяться за еду. Вошли сёстры-близнецы с сопровождавшим их Ульвом Счастливым и молча сели в угол, надеясь, что два маленьких человека, поев, покажут им что-нибудь. В это время Орм разъяснял гостям, кто были эти странные нищие, которые так изумили всех.

— Они были шутами короля Харальда, — сказал он, — но теперь у них нет хозяина. Родом они из Ирландии, но известны повсюду. Я однажды их видел, когда праздновал Рождество у короля, и они были одеты в наряды из разноцветных перьев, поэтому я не узнал их сейчас. Я не знаю что они делают, бродяжничая по дорогам, и я ломаю голову над этим. Но давайте рассядемся за столами, выпьем пива, и вскоре они расскажут нам о себе.

Когда все нищие насытились, они присоединились к пирующим, но после короткого отдыха они сделались вновь очень важными. Однако оба их товарища сидели молча и смотрели на свои пустые тарелки. Когда их спросили, чем они так удручены, те ответили, что устали после длительного путешествия, а хорошая еда их разморила. Тогда отец Вилибальд проводил их в покой, где они могли отдохнуть. Затем он отвёл в сторону обоих шутов и какое-то время провёл с ними в беседе, которой никто не осмелился помешать, ибо они были старыми друзьями и им было что вспомнить из жизни при дворе короля Харальда.

Когда, наконец, все гости расселись по своим местам в церкви, оба шута поместились по бокам от отца Вилибальда. Им задавали множество вопросов, всем было любопытно взглянуть на их искусство, но те лишь молча отхлёбывали своё пиво, так что чрезмерное возбуждение, охватившее гостей, вскоре прекратилось. Тогда Орм сказал:

— Было бы неучтиво с нашей стороны требовать от вас, чтобы вы показали своё умение, ибо вы устали с дороги, и каждый гость, которому оказали гостеприимство в моём доме, не должен платить за это. Но я не буду отрицать, что мы хотели бы извлечь выгоду из того, что два таких умельца, как вы, оказались в моём доме, когда мы празднуем крестины моего сына. Ибо я знаю, что вы знаменитые люди, и я слышал, как люди говорили, что ни один шут в мире не может равняться с теми двумя, из Ирландии.

— Вождь, — сказал один из ирландцев, — то, что ты слышал, — истинная правда, и я уверяю тебя, что даже в Ирландии нет двоих людей, которые так же славились бы своим искусством, как я, Фелимид О’Фланн, и мой брат Фердиад, который равен мне во всём. Мои предки были королевскими шутами с тех пор, когда наш великий родич, Фланн Длинноухий, много лет назад потешал в зале Эмейн Маха короля Конкобара Мак Несса из Ульстера и героев Красной Ветви. В нашем роду всегда был закон, что, когда мы достигли некоторого опыта в нашем ремесле и завоевали право называться искуснейшими из шутов, мы показываем наше искусство только по приказу человека, в чьих жилах течёт королевская кровь. И ты должен знать, что потешать королей — не только одно из самых трудных ремёсел в мире, но и одно ни самых благотворных. Ибо, когда король не в духе, а его воины томятся от скуки, они представляют опасность для других людей, но когда перед ними появляются хорошие шуты, они начинают сотрясаться от хохота над своим кубком, довольные идут в постель и позволяют своим соседям и подданным спать спокойно. После священников мы занимаемся самым полезным ремеслом, ибо священники даруют мир на Небесах благодаря их заступничеству перед Богом, мы же даруем Мир на Земле благодаря нашему заступничеству перед королями. А поскольку в Ирландии много королей, шуты в этой стране — самые лучшие в мире. Есть шуты разного рода: те, что кувыркаются, те, что подражают животным, чревовещатели, те, что умеют искажать своё тело, глотатели мечей, те что умеют искажать лица, жонглёры с яйцами и, наконец, те, что умеют выдыхать через ноздри огонь. Но настоящие шуты — это не те, кто владеет одним из этих ремёсел, но те, кто владеет всеми этими ремёслами сразу. И среди мудрейших людей считается, что мы так же искусны, как и три шута древнего короля Конейра, про которых было сказано, что всякий человек кто видел их, не мог удержаться от смеха, даже если он и справлял тризну по умершему отцу или матери.

Все в церкви замолчали к этому времени, слушали внимательно ирландца и рассматривали его брата, который сидел с довольным лицом рядом с отцом Вилибальдом, медленно кивая головой с большими ушами. Все согласились между собой, что люди, подобные им, никогда не показывались в этих краях.

— Ты хорошо говоришь, — промолвил Гудмунд из Уваберга, — но всё же трудно поверить, что всё, что ты сказал, правда. Ибо, если вы такие великие умельцы, известные в своей стране, зачем вы перебрались на север, где королей мало и все они живут далеко друг от друга?

Фелимид улыбнулся и кивнул головой.

— Ты вправе спросить это, — сказал он, — ибо Ирландия — это страна, которую никто не покидает по своей воле. И я с удовольствием поведаю тебе, как мы сделали это, пусть даже кому-то это и покажется бахвальством. Должен сказать вам всем, что я и мой брат были изгнаны из страны за подвиг, который никто, кроме нас, не мог совершить. Когда мы были молоды, но уже искусны в нашем ремесле, мы были шутами доброго короля Домнала из Лейглина. Он был человеком, любившим музыку и веселье, Слово Божье и легенды о героях, поэтах, женской красоте и мудрости стариков. Он оказывал нам большие почести, вознаграждая нас серебром, скотом и прекрасными пастбищами. Поэтому мы были горячо к нему привязаны и были довольны нашей службой. Единственное, что беспокоило нас, это то, что благодаря такому изобилию и достатку мы начали толстеть, ибо это самое дурное, что может случиться с человеком, занимающимся нашим ремеслом. Его соседом был король Колла из Килкени, грозный и опасный человек, очень гордый и искусно умевший вредить людям, которые жили слишком близко от него. Однажды на Троицу король Домнал устроил большой пир, и все его священники, его поэты и мы, его шуты, были заняты больше обычного. Ибо король женился на Эмер, дочери короля Кэшеля. Она выглядела так, как и должна выглядеть королевская дочь: у неё были ясные глаза, пурпурные уста, белая кожа и высокая грудь, она была стройна в поясе и широка в бёдрах, а волосы её были столь длинны, что она могла сидеть на них. Даже ты, Ильва, если бы увидела её, то с трудом бы решила, кто из вас двоих красивее. Эта свадьба была поводом для большого ликования не только для короля Домнала, но и для всех его людей, так что на пиру царило великое веселье. Затем, на второй вечер пира, когда мы все были пьяны, на нас напал король Колла. Король Домнал был убит обнажённым в своих спальных покоях, и многие люди пали вместе с ним. Королеву стащили с супружеского ложа и унесли вместе с захваченной добычей. Моего брата и меня постигла та же самая участь, ибо так велика была наша слава. Когда король Колла увидел королеву Эмер, его губы увлажнились, и он был похотлив как пёс. Нас он бросил в одно из своих подземелий до тех пор, пока не наступит день его свадьбы, ибо он замыслил жениться на женщине, которую украл. Затем он приказал нам развлекать его гостей на свадебном пиру. Сперва мы уклонились от этого, ибо нами ещё владела скорбь о нашем владыке, но когда он поклялся, что будет сечь нас березовыми прутами, пока мы не подчинимся, мы пообещали появиться на пиру и показать всё наше умение. И я думаю, что он не будет отрицать, что мы сдержали своё слово.

Фелимид задумчиво улыбнулся самому себе, пока долго и медленно пил из своего кубка. Все гости выпили за него, крикнув, что он прекрасный рассказчик и всем хотелось бы услышать, что за подвиг он совершил вместе со своим братом. Он кивнул и продолжил:

— Король восседал на своём троне, когда мы вошли, и был уже пьян. Я никогда не видел, чтобы человек пребывал в таком согласии с собой и с миром. Когда мы вошли, он провозгласил громким голосом, обращаясь к гостям, что два умельца из Леглина покажут своё искусство потешать людей. Рядом с ним сидела Эмер в свадебных украшениях, и лицо её не было печально, ибо молодые девушки быстро привыкают к другим мужьям и, кроме того, король Колла казался ей даже красивее, чем наш господин, король Домнал. Мы начали с простых шуток, которые мы выговаривали хорошо, и тех проделок, которые мы исполняли в обычных случаях. Король Колла был в столь весёлом расположении духа, что просто ревел от хохота. Все гости в зале смеялись вместе с ним, а когда Фердиад, стоя на голове, принялся играть на дудочке, в то время как я с рычанием танцевал танец медведя вокруг него, король откинулся на спинку трона, широко открыв рот, и забрызгал мёдом из своей чаши подвенечное платье своей госпожи. Он выкрикнул, задыхаясь, что никогда в жизни не видел шутов, равных нам. На это мы навострили уши, подумали и обменялись шёпотом словами. Ибо, раз он не видел шутов, подобных нам, то мы не видели никого, кто смеялся бы, как он, над простыми шутками. Итак, мы стали исполнять более сложные проделки, и король хохотал, подобно сороке в мае, когда солнце проглядывает сквозь ирландский туман. Тогда мы сами развеселились, принялись разыгрывать наши самые редкие шутки и позволили себе самые шумные выходки, от которых сводит живот и ломит скулы даже у людей, которые омрачены скорбью либо страдают от болезни. Всё это время хохот короля становился всё громче, он задыхался, и вскоре его смех сделался подобен девятому валу, разбивающемуся о побережья Донегала, когда усиливается весенний прилив. Затем внезапно его лицо почернело, и он упал со своего трона на пол, ибо у него разорвалось что-то внутри от смеха. Когда это случилось, Фердиад и я переглянулись, вспомнив нашего господина, короля Домнала, и подумали, что хоть как-то отплатили за ту доброту и гостеприимство, которые он выказывал нам. Королева истошно завопила от ужаса, и все, кто находился в зале, поспешили к королю, кроме нас, поскольку мы направились к двери. Но прежде чем мы подошли к ней, мы услышали крик, что король умер. Дальше слушать мы не собирались и обратились в бегство, направившись через степь, на север. Мы бежали как можно быстрее, подобно тому, как епископ Асаф бежал через поля и луга, когда его преследовали красные духи. Мы нашли убежище у короля Сигтрюга в Дублине, полагая, что там мы находимся в безопасности, но королева Эмер послала вооружённых людей за нами, которые сказали королю Сигтрюгу, что мы рабы, полученные ею в наследство от бывшего мужа, короля Домнала. Они ещё сказали, что мы злыми и колдовскими чарами заставили умереть её нового мужа, что нанесло ей большой ущерб и причинило вред её доброму имени. Поэтому она и желает убить нас. Мы спрятались на торговом корабле, попали в Данию и поступили на службу к королю Харальду, где и преуспели. Но никогда, пока он был жив, мы не рассказывали никому о том, как мы поступили с королём Коллой, поскольку мы не желали, чтобы король Харальд знал об этом. Ибо он мог опасаться, что его постигнет такая же участь.

Когда Фелимид закончил свой рассказ, все за столами стали шуметь, ибо многие гости сделались пьяны и кричали, что, хоть ирландец и говорил хорошо, они ожидали услышать другие речи, а не перечисление проделок, которые убили короля Коллу. Сам Орм согласился с этим.

— Ты уже слышал, — сказал он шуту, — что наше любопытство было велико с самого начала, но оно сделалось ещё больше после того, как ты рассказал нам свою историю. Не нужно предупреждать нас, что любой мужчина или женщина могут лопнуть от хохота, ибо если это случится, никто не станет тебе мстить, но это будет достойным завершением моего пира, и он надолго останется в памяти жителей приграничных земель.

— И если всё действительно так, как ты говоришь, — сказала Ильва, — что вы можете потешать остальных лишь в присутствии человека, в чьих жилах течёт королевская кровь, то я считаю себя выше, чем какой-то там мелкий ирландский король.

— Конечно, ты выше, — поспешил ответить Фелимид, — ведь ты, Ильва, обладаешь большими правами говорить о своём королевском происхождении, чем кто-либо другой. Но есть ещё одно препятствие, не позволяющее нам показать своё искусство. И если вы терпеливо меня выслушаете, то я поясню вам, в чём дело. Знайте же, что мой прапрапрапрапрапрадедушка, Фелимид Козлиная Борода, в честь которого я и был назван, был самым известным шутом в те дни, когда всей Ирландией правил король Финехта Чревоугодник, и он первый в нашем роду, кто сделался христианином. Случилось так, что однажды, когда он путешествовал, он повстречал в том месте, где расположился на ночлег, святого Адамнана и проникся уважением и любовью к благочестивому мужу. Итак, желая высказать ему своё восхищение, он потешал его в то время, когда святой сидел за столом вечером, показывая самые сложные и запутанные из своих шуток. Он выделывал их так старательно, что, наконец, сломал себе шею и упал на пол как мёртвый. Когда святой понял, в чём дело, он поднялся из-за стола, прикоснулся к его шее и произнёс над ним столь могущественную молитву, что жизнь вернулась к моему предку, но остаток дней шея его была искривлена. В благодарность за это чудо наш род всегда потешал архиепископа Армага и архиепископа Кэшеля, аббата Йоны и аббата Клонмакнойза, так же как и королей. Кроме того, мы никогда не показываем своё искусство в присутствии мужчин и женщин, которые не крещены. По этой причине мы не можем потешать вас здесь, хотя с радостью бы сделали это.

Орм с изумлением смотрел на маленького человека, пока он говорил всё это, ибо, помня Рождество при дворе короля Харальда, он знал, что это ложь. И он уже собирался открыть рот, но предостерегающий взгляд отца Вилибальда заставил его замолчать.

— Такова Божья воля, — промолвил другой ирландец тонким голосом, — ибо, без бахвальства скажу, что многие люди короля Харальда принимали крещение, дабы не уходить из пиршественной залы, когда приходило время нам потешать короля.

Ильва начала говорить что-то, но Орм, отец Вилибальд и оба шута-ирландца одновременно принялись громко разговаривать между собой, что вместе с пьяным гомоном и храпом совершенно заглушило её слова.

Орм сказал:

— Я надеюсь, что вы оба останетесь на некоторое время здесь, чтобы я и мои домочадцы смогли посмотреть на ваши выкрутасы и проделки, когда все гости разъедутся по домам, ибо в моём доме все христиане.

Но на это многие молодые гости громко закричали, что посмотрят на шутовскую потеху, чего бы это ни стоило.

— Крести нас, раз нет другого выхода! — крикнул один. — И не откладывай, пусть обряд состоится прямо сейчас!

— Да, да! — закричали остальные. — Это самое лучшее решение! Пусть нас окрестят сейчас же!

Кое кто из старших расхохотался, но остальные задумались и переглянулись с сомнением.

Гисли, сын Чёрного Грима, вскочил на скамью и крикнул:

— Пусть те, кто не желает креститься, уходят и устраиваются на сеновале! Крики становились всё громче, и возбуждение гостей росло. Отец Вилибальд сидел, склонив голову на грудь и бормоча что-то в то время, как оба шута бесстрастно отхлёбывали пиво. Чёрный Грим сказал:

— Сейчас мне кажется, что мне ничего не стоит принять крещение, и здесь нет оснований для беспокойства. Но, быть может, я сильно опьянел от этого крепкого пива, размяк от праздничной еды и мудрых бесед с моими друзьями? Быть может, я буду думать иначе, когда пройдёт хмель, а мои соседи будут насмехаться надо мной?

— Все твои соседи здесь, — промолвил Орм, — и кто будет насмехаться над тобой, когда каждый поступит так же, как и ты? Очень может быть, что вы все будете смеяться над некрещёными людьми, когда увидите, какой сильной станет ваша удача после принятия крещения.

— Быть может, ты и прав, — ответил Грим, — ибо никто не станет отрицать, что твоя удача лучше, чем у остальных людей.

Отец Вилибальд поднялся на ноги и, широко раскинув руки, произнёс что-то по-латыни, так что все замолчали, а несколько женщин побледнели и затрепетали. Двое пьяных гостей поднялись и приказали своим жёнам идти с ними и не присутствовать при этом колдовстве, но те остались на своих местах, как будто и не слышали, что говорят их мужья. Оба гостя сели и мрачно принялись опять пить.

Все почувствовали облегчение, когда отец Вилибальд перестал говорить на латыни, которая напоминала всем свинячий визг. На привычном языке он обратился ко всем и рассказал о могуществе и доброте Христа и его желании взять под защиту всех мужчин и женщин, не исключая преступников и тех, кто нарушил супружескую верность.

— Вы видите, — промолвил он, — что все заслуживают доброты и милости, которые дарует Христос, ибо Он вождь, который приглашает каждого мужчину и женщину на пир Свой и раздаёт дары каждому из гостей Своих.

Все остались очень довольны речью, а некоторые даже прыснули от смеха, ибо всем было забавно услышать, как соседей называют грабителями и прелюбодеями, с чем каждый про себя согласился.

— Я искренне надеюсь, — продолжал брат Вилибальд, — что вы будете следовать Христу до конца своих дней, а это означает, что вам надлежит исправиться, соблюдать Его заповеди и не поклоняться никакому другому богу.

— Да, да! — нетерпеливо закричали все. — Мы все исправимся. А теперь поторопись, дабы мы перешли к более важному делу.

— Вы не должны ещё забывать о том, — продолжал отец Вилибальд, — что отныне вы должны будете приходить ко мне в церковь Господню каждое воскресенье или хотя бы каждое третье воскресенье, дабы слышать волю Божью и обучиться христианской доктрине. Обещаете мне это?

— Обещаем, — охотно проревели все. — А теперь придержи язык за зубами. Время идёт, и скоро наступит вечер.

— Самое благотворное для ваших душ, если вы будете приходить каждое воскресенье, но тем, кто живёт далеко, можно приходить и каждую третью неделю.

— Прекращай болтовню, поп, и крести нас! — проревели самые нетерпеливые из гостей.

— Тихо! — рявкнул отец Вилибальд. — Древние и коварные дьяволы вашей лживой веры искушают вас, заставляют орать и перебивать мою проповедь в надежде воспрепятствовать воле Божьей и удержать в своей власти. То, что я говорю вам о Христе и о Его заповедях, не болтовня, а необходимое знание, которому вы должны внимать в молчании. Я не буду молиться, если богохульники и слуги дьяволовы не уйдут отсюда, дабы я мог произвести обряд крещения надлежащим образом.

Затем он опять принялся произносить что-то по-латыни, торжественно и сурово, так что вскоре несколько пожилых женщин начали рыдать и всхлипывать. Никто из мужчин не посмел произнести ни слова, все смотрели на священника выпученными глазами и открыв рот. Но двое уже клевали носом, их головы склонялись всё ниже и ниже к пивным кубкам, пока гости не соскользнули под стол, откуда донёсся громкий храп.

Отец Вилибальд приказал всем подходить к купели, где был крещён Харальд Ормсон, и все двадцать три мужчины и девятнадцать женщин, стар и млад, были поочерёдно окроплены водой. Орм и Рапп вытащили двоих спящих из-под стола и встряхнули их, пытаясь вернуть к жизни. Но, видя, что это не увенчалось успехом, они отнесли их к купели и держали до тех пор, пока их не окропили, как остальных, после чего их отбросили в тихий угол. Все находились в прекрасном расположении духа. Они отирали воду с головы и радостно возвращались на свои места за столом. Когда же отец Вилибальд попытался завершить обряд, произнеся общее благословение, поднялся такой шум, что ничего не было слышно.

— Здесь никто не боится воды, — гордо ревели они, усмехаясь друг другу через столы.

— Теперь всё готово!

— Поднимайтесь, шуты, и покажите нам своё умение!

Шуты обменялись друг с другом беглыми улыбками и охотно поднялись со скамей. Немедленно в покоях наступила глубокая тишина. Когда они оказались в середине зала, они очень учтиво поклонились Ильве, как будто лишь она собиралась смотреть на них, затем некоторое время они с изумлением смотрели на гостей, которые уже покатывались со смеху, от чего те совсем обессилели от хохота. Затем они одновременно перекувыркнулись через головы, не помогая себе руками, и вновь приземлились на ноги. Затем они подражали птицам и зверям, играли разные песенки на дудочках, стоя на руках, и жонглировали кубками, ножами и мечами. Затем они извлекли из мешков пёстро одетых кукол с лицами старух. Филимид взял за руки одну, а Фердиад другую, и немедленно куклы принялись разговаривать, сперва дружелюбно, затем тряся головами и злобно шипя и, наконец, яростно браня и без устали понося друг друга, подобно ссорящимся воронам. Трепет охватил собравшихся, когда куклы начали говорить, некоторые женщины вскрикивали в испуге, а мужчины побелели и схватились за мечи. Но Ильва и отец Вилибальд, которым давно уже были известны проделки шутов, успокоили всех, уверив, что лишь искусность шутов заставляет кукол говорить, и здесь нет никакого колдовства. Орм сам некоторое время был в замешательстве, но быстро взял себя в руки. Когда же шуты свели кукол поближе и заставили их драться, в то время как проклятия становились всё громче, так что казалось, что сейчас они вцепятся друг другу в волосы, Орм разразился таким хохотом, что Ильва заботливо наклонилась к нему и попросила не забывать об участи короля Коллы. Орм отёр с глаз слёзы и взглянул на неё.

— Не так-то легко быть предусмотрительным, когда тебе весело, — промолвил он.

— Но я не думаю, что Господь допустит, чтобы со мной случилось что-нибудь плохое после того, как я оказал ему столь большую услугу.

Но было видно, что он серьёзно воспринял предостережение Ильвы, ибо он никогда не пропускал мимо ушей того, что касалось его здоровья.

Наконец шуты перестали потешать гостей, хотя те умоляли их продолжить, и вечер закончился без того, чтобы кого-нибудь постигла участь короля Коллы. Затем отец Вилибальд возблагодарил Господа за мир и счастье, которое Он дарует, и за те души, которым Он позволил обратиться к Христу. Итак, большой крещенский пир Орма завершился, и гости разъехались верхом по домам, беседуя о хороших яствах, добром пиве и восхитительных проделках, которые показали им ирландские шуты.

Глава седьмая

О меченосце шведского короля и о магистре из Аахена и его грехах

Когда все гости, кроме четырёх нищих, отбыли и тишина и спокойствие воцарились в Гронинге, Орм и его домочадцы согласились между собой, что пир прошёл лучше, чем того можно было ожидать, и Харальд Ормсон принял крещение, что, без сомнения, делает честь ему и им. Лишь Аса была задумчива. Она сказала, что прожорливые гости съели почти все запасы еды и им самим мало что осталось на собственные нужды.

— Пекарня пуста, — продолжала она, — а кладовая выглядит так, как будто в ней хозяйничали волки. Я это говорю вам обоим, поскольку если вы собираетесь иметь много сыновей, то вам не удастся устраивать для каждого подобные крещенские пиры. Я не хочу жаловаться на излишние затраты, ибо первенцу должны быть оказаны соответствующие почести, но нам придётся довольствоваться тем пивом, что у нас осталось, до тех пор, пока не поспеет новый урожай хмеля.

Орм сказал, что не желает слышать ворчании по поводу того, что было съедено немного больше еды, чем обычно.

— Я тебя хорошо знаю, — промолвил он Асе, — ворчание у тебя стало главной привычкой. Я слышал, что «пиво, которое у нас осталось», не такой уж плохой напиток, которым вполне можно довольствоваться.

— Ты должна помнить, Аса, — сказал отец Вилибальд, — что это был необычный праздник. Ибо он состоялся по воле Божьей, и по воле Божьей на нём были крещены язычники. Давай же не будем сетовать на расходы, ибо Господь воздаст нам за них сторицей.

Аса признала, что в этих доводах есть правда, поскольку она не хотела противоречить отцу Вилибальду, даже если у неё были на то основания.

Отец Вилибальд ликовал, поскольку ему многое удалось сделать за это время, ведь он не только окрестил язычников, но и сделался первым слугой Христовым, который заставил принять крещение смоландцев.

— Я не могу сказать, что моё долготерпение заслуживает вознаграждения, — промолвил он, — так же как не могу сказать, что напрасно сопровождал вас в эту страну мрака. За эти три дня пира сорок пять человек приняли крещение из моих рук. Увы, никто из них не может сказать, что по побуждению собственного сердца обратился к Христу, хотя я так много рассказывал им о нём. Наших гостей убедили ирландские шуты, а люди из Смоланда крестились вопреки своей воле. Но я убеждён, что если слуги Христовы будут сидеть и ждать, пока люди этой страны придут к ним по побуждению собственного сердца, им придётся ждать очень долго. Я также убеждён, что много доброго получится из всего того, что произошло во время пира. Но заслуга в этом принадлежит не мне, а двум ирландцам. Истинно, чудо Господнее в том, что они были направлены сюда именно тогда, когда мы в них больше всего нуждались.

— Истинно, чудо Божье, — поддакнула Аса.

— Теперь, — сказал Орм, — пришло время услышать побольше о тех, кто пришёл к нам под видом нищих. Нам хотелось бы знать, почему вы, два шута, странствуете по стране, кто ваши товарищи и чем вы между собой связаны?

Большой человек с седой бородой взглянул на своих товарищей и медленно кивнул головой. Затем он сказал мрачным голосом:

— Меня зовут Спъялли, и мой дом в Уппсале. Я сопровождал короля Эйрика в походах и всегда находился рядом с ним, держа его щит, поскольку я росл и силён. Но теперь у меня другая обязанность, вместо этого он приказал мне вернуться в Уппсалу под видом нищего, привязав к ноге меч.

Он замолчал, и все посмотрели на него в изумлении.

— Зачем тебе привязывать к ноге меч? — спросила Ильва.

— На это я бы мог рассказать многое, — ответил он, — и ещё больше помимо этого. Но я и так уже сказал слишком много, ибо я знаю, что ты, женщина, сестра короля Свейна. Моя главная новость — самая плохая: король Эйрик, которого люди прозвали Победоносным, умер.

Все решили, что это действительно новость так новость, и им не терпелось узнать больше.

— Ты не должен бояться меня, — сказала Ильва, — хоть я и вправду сестра короля Свейна. Между нами не существует никакой привязанности, и последнее приветствие, которое мы от него получили, было, когда он подослал людей, дабы лишить нас жизни. Это он убил короля Эйрика?

— Нет, нет! — негодующе вскричал Спъялли. — Если бы это было так, я бы не сидел здесь и не рассказывал сказки. Король Эйрик умер от колдовства, в этом я уверен. Хотя я не знаю, послали ли смерть боги или он умер по вине женщины — Сигрид Гордой, дочери Скеглар — Тости, жены короля, да будет брошена она навек в водоворот Хель[21] из лезвий мечей и змеиных зубов! Король со множеством кораблей грабил у Малых Островов, собираясь вскоре сразиться с королём Свейном, который укрылся в северном Съялланде. Нам сопутствовала удача, так что мы были веселы духом. Но когда мы были в гавани Фальстера, удача изменила нам, ибо там короля охватило безумие, и он объявил всему войску, что желает принять крещение. Он сказал, что тогда его удача в битве против короля Свейна сделается сильнее. Его подбили на это попы, которые приехали к нему из Саксонии и давно уже нашёптывали ему что-то. Воины не обрадовались этой вести, и самые мудрые из них прямо сказали королю, что не пристало королю шведов думать о такой глупости, которая, быть может, годится для данов и саксов, но не для него. Но он лишь гневно взглянул на них и ответил кратко. А поскольку они знали его как одного из мудрейших мужей, который всегда доверяет собственному чутью, они не стали докучать ему своими советами. Его жена, которая поплыла с нами на юг, дав все корабли, что она унаследовала от своего отца, ненавидела Христа и всех его споспешников самой лютой ненавистью и не позволила королю Эйрику заткнуть себе рот. Итак, между ними возникла страшная вражда, и среди воинов прошла молва, что Сигрид заявила Эйрику, будто бы в мире нет человека более достойного сожаления, чем крещёный король. А Эйрик пригрозил, что изобьёт её кнутом, если она ещё раз заговорит об этом. Из-за этой распри войско разделилось, так что обе стороны, мы, шведы, и люди Сигрид, поглядывали искоса друг на друга, обменивались язвительными замечаниями и насмешками и часто доставали мечи из ножен. Тут колдовство и овладело королём. Он принялся хворать, сделался беспомощен и не мог пошевелиться. Однажды утром, когда большинство наших людей ещё спали, дочь Скеглара — Тости бросила нас, уплыв со всеми своими кораблями. Когда мы узнали о её исчезновении, то подумали, что она уплыла к Свейну Вилобородому, и король решил так же. Мы ничего не могли поделать, а король тогда был настолько слаб, что едва мог говорить. Затем в войске возникло великое замешательство, и все предводители кораблей хотели как можно скорее отплыть и вернуться домой. Было много споров из-за королевского ларца с сокровищами. Ибо пререкались из-за того, как поделить богатство между споспешниками короля, дабы оно не попало в руки королю Свейну. Тогда король призвал меня к себе и велел отнести меч своему сыну в Уппсалу. Ибо это очень древний меч уппсальских королей, который был подарен им во владение Фрейей.[22] «Возьми мой меч, Спъялли, — сказал он, — и хорошенько присмотри за ним, ибо он приносит удачу всему моему роду». Затем он попросил у меня воды, и я понял, что ему осталось недолго жить. Вскоре после этого он, которого люди называли Победоносным, умер жалкой смертью в своей постели. При нём осталось достаточно много дружинников, дабы сложить погребальный костёр. Мы как можно лучше исполнили эту обязанность: убили двух его рабов и двух его попов и положили на погребальный костёр, в ногах у владыки, дабы он не предстал перед богами без сопровождения, как человек низкого происхождения. Когда костёр был уже объят пламенем, на нас напало множество обитателей островов. Увидев, что они приближаются, я немедленно обратился в бегство, не из боязни, но ради того, чтобы сохранить меч. Вместе с этими тремя людьми я добрался по воде на рыбачьей лодке до Сконе. Отныне я ношу меч, привязав его к ноге, под одеждой, поскольку лучше я его спрятать не могу. Что случится с этим мечом, я не могу предположить, но Эйрик был величайшим из королей, хотя его сгубили колдовские чары, и он лежит сейчас далеко, на фальстерском берегу, где нет даже кургана, скрывшего бы его пепел.

Таков был рассказ Спъялли, и все собравшиеся пребывали в изумлении, услышав такие новости.

— Плохие времена настали для королей, — произнёс наконец Орм. — Сперва Стирбьёрн, который был самым сильным, затем король Харальд, который был самым мудрым, а теперь король Эйрик, который был самым могущественным. Недавно мы слышали, что великая императрица Теофания тоже умерла. Она одна правила всей Саксонией и Ломбардией. Лишь король Свейн, брат моей жены, самый злобный из королей, не только не умирает, но процветает и жиреет. Хорошо бы знать, почему Господь не поразит его, оставив в живых королей получше?

— Господь поразит его, когда придёт время, — промолвил отец Вилибальд, — как он поразил Олоферна, чья голова была отрублена женщиной, Юдифью, или как царя ассирийского, который был убит своими сыновьями, когда он, преклонив колена, поклонялся своим идолам. Иногда случается так, что злые люди цепляются за жизнь. В северных странах, где царят холода, дьявол более силён и могуществен, чем в других, не столь жестоких краях. Правдивость этого рассказа подтверждает хотя бы то, что этот человек, Спъялли, сидя здесь, повествует нам о том, как он собственными руками убил двух служителей Христовых, дабы принести жертву на погребальный костёр. Столь зверские обычаи не распространены нигде в мире, кроме как на севере, да у некоторых племён вендов. Я даже и не знаю, как я могу противостоять подобным преступлениям. Что толку с того, что я скажу тебе, Спъялли, что ты будешь гореть в геенне огненной за этот поступок.

Спъялли задумчиво обвёл взглядом собравшихся.

— Вероятно, я сболтнул лишнего, — промолвил он, — и прогневил попа. Но мы поступили лишь сообразно древнему обычаю, ибо мы всегда поступаем так, когда шведский правитель отправляется на пир богов. А ты сказала мне, женщина, что среди вас нет врагов.

— Она сказала правду, — ответил Орм. — Тебе никто здесь не причинит вреда. Но ты не должен удивляться тому, что мы, верующие во Христа, считаем злейшим преступлением убийство священника.

— Они причислены к лику блаженных мучеников, — промолвил отец Вилибальд.

— Им хорошо там? — спросил Спъялли.

— Они сидят одесную Господа и пребывают в таком блаженстве, которое недоступно простым смертным, — ответил отец Вилибальд.

— Значит, им там лучше, чем было здесь, когда они были живы, — сказал Спъялли, — ибо домочадцы короля Эйрика помыкали ими, как рабами.

Ильва рассмеялась.

— Ты заслуживаешь больше похвалы, нежели хулы, — промолвила оно, — ибо помог обрести им блаженство.

Отец Вилибальд гневно сверкнул на неё глазами и сказал, что он с прискорбием слушает её легкомысленные речи.

— Столь пустые слова были бы простительны глупой девке, — заметил он, — а не мудрой матери троих детей, столь сведущей в христианской доктрине.

— Я дочь своего отца, — ответила Ильва. — И я не помню, чтобы он воспитывал меня духовно и рассказывал всё то, чему его поучали вы и епископ Поппо.

Отец Вилибальд печально кивнул и осторожно коснулся рукой своей головы, что он привык делать, когда при нём упоминали имя короля Харальда.

— Нельзя отрицать того, что король Харальд был великим грешником, — промолвил он. — И однажды, вы все об этом знаете, я чуть было тоже не был причислен к лику святомучеников. Но в остальном он был похож на царя Давида, это сходство станет очевидным, если сравнить его с королём Свейном, и я не думаю, что он был бы рад услышать, как одна из его дочерей посмеивается над убийством священника.

— Все мы грешники, — сказал Орм. — Даже мне приходилось поднять руку на священника, когда мы ходили в походы в Кастилию и Лэон, брали приступом христианские города и сжигали их церкви. Священники отважно защищались копьями и мечами, а мой господин, Альманзор, всегда приказывал убивать их первыми. Но это было в те дни, когда я ничего не знал о Христе, и я надеюсь, что Господь не покарает меня за это.

— Мне повезло больше, чем я думал, — заметил Спъялли, — ибо я вижу, что попал к знаменитым людям.

Четвёртый нищий, бледный молодой человек с чёрной короткой щетиной, до этого времени сидел молча, мрачно глядя перед собой. Но сейчас он вздохнул и произнёс:

— Все люди грешники. Увы, это истина! Но никто из вас не носит такой тяжести в душе, как я. Я — Рэйнальд, недостойный служитель Божий, каноник доброго епископа Эккарда из Шлезвига. Но родом я из Зюльниха, что в Лотарингии, и являюсь бывшим магистром семинарии в Аахене. На север я приехал потому, что я великий грешник и самый несчастливый из людей.

— Нужно здорово поискать, чтобы найти столь ценных попрошаек, как вы, — промолвил Орм, — ибо каждому из вас есть что рассказать. Если твоя история хороша, позволь нам её послушать.

— Всегда хорошо послушать истории о грехе, — заметила Ильва.

— Только если разум слушающего благочестив и они приносят пользу его душе, — сказал брат Вилибальд.

— Боюсь, из моей истории можно извлечь очень много пользы, — скорбно промолвил магистр, — ибо вот уже двенадцать лет, как я являюсь несчастнейшим из людей. Быть может, вам известно, что в пещере между Зюльнихом и Хеймбахеном живёт премудрая женщина по имени Радла, которая предвидит будущее. Меня к ней водила моя мать, которая хотела узнать, буду ли я счастлив, если приму сан священника, ибо у меня возникло великое желание сделаться служителем Христовым. Премудрая женщина взяла мою руку и долгое время сидела с закрытыми глазами, качаясь и постанывая, так что я чуть не умер от ужаса. Наконец она промолвила, что я буду хорошим священником и многое из того, что я задумал, удастся. «Но с тобой случится несчастье, — сказала она. — Ты совершишь три греха, и второй грех будет хуже, чем первый, а третий грех будет тяжелее всех. Такова твоя участь, и тебе её не избежать». Вот её слова, и к ним она ничего не добавила. Когда я и моя мать шли домой из пещеры, мы горько рыдали, ибо мы оба хотели, чтобы я был святым человеком, свободным от греха. Мы пришли к нашему старому священнику, дабы спросить его совета, и он ответил, что человек, совершив всего три греха за всю свою жизнь, должен считать, что он счастлив, но его слова меня мало успокоили. Итак, я поступил в семинарию в Аахене, и не было там ни одного студента, который выказывал такое рвение к учёбе, как я, и так усердно бы избегал прегрешений. В латыни и в литургике я был лучшим в семинарии. Когда мне исполнился двадцать один год, я знал наизусть Евангелие и все псалмы, а также Послания к Фессалоникийцам и Послание к Галатам, которые были сложны для большинства учеников, за что меня высоко ценил настоятель собора и декан семинарии Румольд и сделал своим дьяконом. У старого настоятеля Румольда была глотка как у быка и большие сверкающие глаза. Прихожане трепетали, когда он обращался к ним с проповедью, но больше всего на свете, кроме Святой Церкви, он любил две вещи: пряное вино и обширные познания. Он был сведущ в науках столь сложных и запутанных, что люди даже не понимали значения их названий, таких как астрология, хиромантия, алгоризм; говорил, что он может беседовать с императрицей Теофанией на её родном языке Византии. Ибо в молодые годы он побывал на Востоке вместе с учёным епископом Лютпрандом из Крэмоны и рассказывал нам удивительные истории о тамошних странах. Всю свою жизнь он собирал книги, и их у него уже набралось семьдесят. Часто вечером, когда я приносил ему в келью горячее вино, он обучал меня различным наукам или заставлял читать вслух труды двух древних поэтов, которые были в его библиотеке. Одного из них звали Стациус, он витиеватыми словами воспевал прежние войны, которые происходили между Византией и городом, который назывался Фэбес. Другого звали Эрмольдус Нигеллус, и его было понимать легче. Он рассказывал об императоре Людвиге, сыне императора Карла Великого, и о том, как он воевал с язычниками в Испании. Когда я делал ошибки при чтении Стациуса, старый декан ругал меня, бил своим посохом и говорил, что я должен читать его с любовью и благоговением, ибо он был первым поэтом в Риме, который сделался христианином. Мне хотелось сделать приятное настоятелю и избежать его посоха, поэтому я делал всё, дабы ублажить его, но как я ни пытался, я не смог полюбить стихи этого поэта. Был ещё третий поэт, книгой которого обладал декан, и она была переплетена лучше других. Я часто видел, как он сидит над ней и бормочет что-то. В такие вечера он был особенно благодушен и посылал меня принести побольше вина, но никогда не позволял читать ему вслух эту книгу. Меня снедало любопытство, что же содержится в этой книге, и однажды вечером, когда он навещал епископа, я вошёл в его келью и принялся искать эту книгу. Наконец я её нашёл, она была в маленьком ларце, который стоял под его креслом. Книга называлась «Правила для магистра», и в ней содержались советы святого Бенедикта, как жить праведной жизнью, за ними следовало рассуждение о целомудрии, написанное человеком из Англии по имени Альдхельм. Затем следовали длинные стихи, начертанные особенно красиво и тщательно. Они назывались Ars Amandi, что означает «Искусство любви», и были сложены поэтом Древнего Рима, которого звали Овидий и который, несомненно, не был христианином.

В этом месте повествования магистр скорбно взглянул на отца Вилибальда, а тот лишь задумчиво кивнул.

— Я слышал об этой книге, — промолвил он, — и знаю, что она особенно ценится среди глупых монахов и учёных монахинь.

— Это варево Вельзевула, — сказал магистр, — и всё же оно слаще, чем мёд. Мне было трудно в совершенстве овладеть ею, ибо там было множество слов, которые не встречались ни в Евангелии, ни в Посланиях, ни у Стациуса. Но моё рвение побороло мой страх. О том, что написано в книге, я не скажу ничего, кроме того, что там есть множество подробностей, касающихся ласк, сладких запахов, причудливой музыки и всех видов чувственных удовольствий, которым предаются мужчины и женщины. Сперва я боялся, что чтение этой книги будет великим грехом, но затем я подумал (дьявол подсказывал мне), и решил, что то, что не является злом для премудрого настоятеля, не окажется грехом и для меня. Этот похотливый Овидий был великим поэтом, но полностью одержимым дьяволом, и я был удивлён, что легко запоминал его стихи, не прикладывая к этому никаких усилий. Я продолжал читать, пока не услышал шаги настоятеля. Когда он вошёл, я сразу же получил сильный удар посохом за то, что не встретил его с факелом у дома. Но я терпеливо перенёс боль, ибо в голове у меня были другие мысли. Два других раза, когда он отсутствовал, я пробирался в его келью и дочитал стихи до конца. С тех пор во мне произошли великие перемены, ибо отныне голова моя была заполнена греховными помыслами, которые складывались в весьма благозвучные стихи. Вскоре после этого, благодаря моим познаниям, я сделался магистром кафедральной семинарии, где всё у меня складывалось хорошо, пока я не получил предписание явиться к епископу. Он сообщил мне, что богатый купец Дудо из города Моастриха, человек известный своей набожностью, который пожертвовал щедрые дары церкви, просил, чтобы ему послали хорошего и учёного священника, дабы наставлять его сына в христианской добродетели и обучать его счёту и письму. Епископ избрал меня, ибо настоятель отзывался обо мне как о лучшем из молодых учителей, особенно искусном в счёте. Для того чтобы я мог справлять службу для домочадцев купца, епископ сделал меня пресвитером, разрешив принимать исповедь. Я немедленно отбыл в тот город, где меня поджидал дьявол.

Он сжал голову руками и громко застонал.

— Не так уж много мы узнали из этой истории, — промолвил Орм. — Но, быть может, далее будет лучше. Позволь нам узнать, что произошло, когда ты повстречался с дьяволом.

— Я не встречал его во плоти. — сказал магистр, — но мне и без этого от него досталось. Купец Дудо жил в большом доме у реки. Он радушно принял меня, и каждое утро и каждый вечер я справлял службу для его домочадцев. Я прилагал все усилия, дабы обучить его сына, и иногда Дудо сам заходил и слушал нас, ибо он был воистину добрым человеком и часто просил меня не пренебрегать розгой, занимаясь с его чадом. Его жену звали Алкмунда. У неё была сестра, которая жила с ними в том же доме, и эту вдову звали Апостолика. Они были обе молоды и очень красивы, но вели себя крайне скромно и целомудренно. Когда они прогуливались, они двигались медленно, опустив глаза, а в часы молитвы никто не выказывал большего рвения, чем они. Но с тех пор, как в моей душе поселился непристойный поэт Овидий, я не осмеливался слишком долго смотреть на них и не заговаривал с сёстрами. Всё было хорошо, пока купец не отправился в длительное путешествие по делам на юг, в Ломбардию. Прежде чем пуститься в путь, он исповедовался мне и дал обет, что если он возвратится целым и невредимым, то он подарит церкви щедрые дары. Кроме того, он заставил меня пообещать, что я буду молиться за него ежедневно, простился с домочадцами и отбыл на коне вместе со своими слугами. Его жена и её сестра безудержно рыдали при расставании, но, как только он уехал, их слёзы иссякли, и они принялись вести себя совсем иначе, нежели раньше. Во время домашней молитвы они были по-прежнему благочестивы и набожны, но они часто приходили послушать, когда я занимался со своим учеником, и сидели, перешёптываясь и глядя на меня. Часто они тревожились, не переутомилось ли дитя, и предлагали ему пойти и поиграть, а однажды шепнули мне, что нуждаются в моём совете по одному крайне важному делу. Они были изумлены тем, сказали они, что я столь торжественен и серьёзен, вопреки моей молодости. А госпожа Апостолика спросила, правда ли, что все молодые священники застенчивы с женщинами. Она сказала, что они с сестрой теперь обе стали безутешными вдовами, нуждающимися в проповедях и увещевании. Они сообщили мне, что хотят исповедаться прежде Пасхи, а Алкмунда спросила, имею ли я право отпускать грехи. Я ответил, что епископ даровал мне такое право, поскольку, как он пояснил, этот дом славится своей набожностью и благочестием и здесь всегда найдутся люди, которые пожелают прийти на исповедь. Услышав это, оба от радости захлопали руками; с этого времени дьявол начал искушать меня и я всё больше и больше думал об этих женщинах. Ради их доброго имени должен сказать, что Дудо строго запретил им даже прогуливаться по городу и наказал своему управляющему следить за этим. Поэтому-то они так часто и заглядывались на меня и в конце концов ввели меня в грех. Увы, я должен был быть твёрд и уклониться от их домогательств, либо хотя бы избегать их присутствия, как поступал святой Иосиф в доме Потифара. Но Иосиф никогда не читал Овидия, поэтому он был не в таком опасном положении, как я. Когда я смотрел на них, я переставал быть набожным и целомудренным человеком и становился похотливым грешником, поэтому я трепетал, когда они приближались ко мне, но не осмеливался сделать что-нибудь, ибо был молод и неискушён в подобных делах. Эти женщины были греховны, как и я, бесстыдны, и дерзости им было не занимать. Однажды ночью, когда я спал в своих покоях, женщина разбудила меня, забравшись ко мне в постель. Я не мог говорить, ибо был преисполнен радости и ужаса одновременно, а она нашёптывала мне, что началась гроза, и она боится бури. Затем она обвила меня руками и принялась неистово целовать. Вдруг сверкнула молния, и при её свете я увидел, что эта женщина была Апостолика, и хотя я тоже боялся грозы, у меня не было времени думать об этом. Некоторое время спустя, после того, как я вдоволь насладился её прелестями, что было куда лучше, чем всё то, что описывал Овидий, я услышал удар грома прямо над крышей и ужаснулся, ибо решил, что Господь собирается покарать меня. Но этого не случилось, и в следующую ночь, когда Алкмунда пришла ко мне и была столь же ласкова, как её сестра, грозы не было, а моя похоть была столь велика, что я наслаждался грехом с холодной головой и жёстким сердцем. Эти женщины обладали покладистым и нежным нравом, никогда не укоряли меня и не бранились между собой; в них не было никакого зла, кроме великой, безграничной похоти. Они не чувствовали ни страха, ни раскаяния за то, что совершили, разве только тревожились, что о происходящем догадаются слуги. Но дьявол был силён в них, ибо что может быть приятнее для него, как не падение служителя церкви? Когда наступила Пасха, все домочадцы пришли ко мне, дабы исповедоваться в грехах. Последними подошли Алкмунда и Апостолика. Робко и застенчиво они изложили мне всё, что произошло между нами, и я не мог ничего сделать, кроме как объявить им об отпущении грехов. Воистину, я совершил ужасный поступок, ибо, хоть я к этому времени и погряз в грехе, но тогда я чувствовал, что умышленно предаю Господа.

— Я искренне надеюсь, что с тех пор твоё поведение изменилось к лучшему, — сурово промолвил отец Вилибальд.

— Я тоже на это надеялся, — ответил магистр. — Но судьба повернулась иначе, ведь премудрая женщина предостерегала меня от трёх грехов. Пока дьявол ещё не всецело завладел моей душой, ибо я, как и обещал, ежедневно молился за купца, дабы он не подвергался опасностям и невредимым вернулся домой. Через некоторое время я даже молился дважды и трижды в день, чтобы умерить ужас и раскаяние, которыми было переполнено моё сердце. Но мой страх возрастал с каждым днём, пока, наконец, на следующую ночь после празднования Воскресения Христова я не убежал из этого дома. Я прошёл пешком, питаясь подаянием, весь путь до моего дома, где тогда ещё жила моя мать. Она была добродетельной женщиной, и, когда я поведал ей обо всём случившемся, она горько рыдала. Затем она принялась успокаивать меня, говоря, что нет ничего удивительного в том, что женщины теряют благоразумие, увидев меня, и что такое случается гораздо чаще, чем люди предполагают. Единственное, что я могу сделать, считала она, это пойти к доброму настоятелю и рассказать ему всё. Она благословила меня, и я покинул свой дом, дабы исполнить её просьбу. Декан Румольд смотрел на меня с изумлением, пока я приближался к его дому, и спросил, почему я вернулся. Тогда, плача, я поведал ему всё, от начала и до конца. Он разгневался, когда узнал, что я прочёл Овидия без его дозволения, но, когда я рассказал ему, что произошло между мной и обеими женщинами, он хлопнул себя по коленкам и разразился оглушительным хохотом. Он пожелал узнать все подробности и спросил, остался ли я доволен женщинами. Затем он вздохнул и сказал, что ничто в жизни не сравнится с юностью и что её не заменит ни один титул декана и настоятеля во всей империи. Но когда я продолжил свой рассказ, его лицо стало мрачнеть, и по завершении он стукнул кулаком по столу и прокричал, что я вёл себя неподобающе и это дело должен решать епископ. Мы отправились к епископу и сообщили ему всё, после чего он и настоятель согласились, что я поступил позорно, дважды подорвав их доверие ко мне: во-первых, когда покинул место, на которое меня назначили, а во-вторых, когда нарушил тайну исповеди, рассказав всё своей матери. То, что я совершил блуд, было, конечно же, самым тяжёлым, но не самым редким прегрешением, которое нельзя сравнивать с остальными проступками. За все эти грехи на меня должна была быть наложена суровая епитимья. Но поскольку я совершил оплошность больше по молодости, чем из злых помыслов, они решили наказать меня как можно мягче. Итак, они дали мне на выбор три епитимьи: либо я отправляюсь священником к прокажённым в большой приют в Юллихе, либо я совершаю паломничество в Святую Землю и приношу оттуда масло с Масленичной Горы и воду из реки Иордан. Если же я не принимаю эти две епитимьи, то я еду на север, дабы обращать данов в правую веру. Подкреплённый их состраданием и загоревшись желанием искупить свои грехи, я выбрал самую суровую епитимью. Итак, они послали меня к епископу Эккарду в Хедебю. Он радушно меня принял и вскоре сделал меня своим каноником, поскольку мои познания во всём были велики. Я пробыл у него два года, ревностно блюдя своё благочестие и преподавая в семинарии, которую он там устроил, пока судьба вновь не сыграла со мной злую шутку, и я совершил второе прегрешение.

— Ты странный священник, — промолвил Орм, — вместе со своими грехами и безумными женщинами. Но ты ещё не сообщил нам, почему ты оказался здесь?

— Почему бы тебе не жениться, как разумному человеку, — спросила Ильва, — раз твоя похоть столь велика?

— Некоторые люди считают, что священник не должен жениться, — ответил магистр. — Ваш собственный священник дал обет безбрачия, хотя он, наверное, добродетельнее меня и лучше справляется с искушениями.

— У меня были дела поважнее, чем женщины, — ответил отец Вилибальд. — А сейчас, хвала Господу, я уже настолько стар, что для меня не существуют подобные искушения. Но святые апостолы придерживались различных точек зрения на это. Святой Пётр был женат и даже зашёл так далеко, что взял с собой жену, когда отправился скитаться среди язычников. Но святой Павел думал иначе и всю свою жизнь провёл в безбрачии; быть может, поэтому он больше странствовал и больше написал. Уже многие годы добрые люди склоняются к мнению святого Павла, а святой аббат Бенедикт из Франции считает, что священники должны избегать женитьбы и прочих плотских радостей. Но я убеждён, что пройдёт какое-то время, прежде чем священники сами откажутся от этого.

— Ты прав, — сказал магистр. — Я помню, что французский аббат Одо и его ученики говорили в своих проповедях, что женитьба есть зло для служителя церкви, и я придерживаюсь этого мнения. Но неизмеримы козни сатаны, и вы видите меня здесь именно потому, что я уклонился от женитьбы. Это второй из грехов, который предвидела прорицательница — такова моя участь! И я не осмеливаюсь даже предположить, каким будет третье прегрешение.

Все горячо попросили его продолжить свою историю и, после того, как Ильва поднесла ему крепкого пива и он подкрепился, магистр поведал им о втором прегрешении.

Глава восьмая

О том, как магистр совершил второе прегрешение, и о епитимье, которую на него наложили за это

— Продолжу свою историю, — промолвил магистр скорбным голосом. — Должен рассказать вам, что неподалёку от Хедебю живёт женщина по имени Тордис. Она знатного происхождения и одна из самых богатых людей в тех краях, у неё большие владения и много скота. Она родилась и выросла язычницей. Благодаря своему богатству она была замужем три раза, хотя ещё молода, и все её мужья умерли насильственной смертью, на войне или в распрях. Когда был убит третий, она очень опечалилась и добровольно припала к епископу Эккарду, дабы сказать, что ищет помощи у Господа. Епископ сам обучил её христианской доктрине и впоследствии окрестил её, после чего она стала исправно посещать обедню, приезжая в церковь во главе большой свиты, звенящей оружием, как и подобает дружине. Гордость её была велика, а нрав она имела строптивый и сперва не позволяла своим споспешникам снимать с себя оружие перед входом в церковь, ибо, если они сделают это, говорила она, у них будет жалкий вид. Тем не менее епископу удалось уговорить её. Он же просил нас относиться к ней с великим рвением, ибо она могла сделать много добра Святой Церкви. Несколько раз она подходила к епископу с богатыми дарами. Но с ней было трудно поладить, и особенно мне. Ибо, как только она увидала меня, она возжелала моей плоти. Однажды после обедни она дождалась меня одна на крыльце и попросила благословить её. Я благословил её, и в это время её глаза блуждали по мне, после чего она сказала, что, если я буду заботиться о своих волосах и бороде, как пристало любому мужчине, то сгожусь для более высоких обязанностей, чем отправление обедни. «Ты можешь когда угодно навестить мой дом, — добавила она, — и я позабочусь о том, чтобы ты не раскаялся в этом». Затем она взяла меня за голову и бесстыдно поцеловала, хотя неподалёку стояли мои дьяконы, и оставила меня в великом ужасе и замешательстве. С Божьей помощью теперь я стал достаточно силён, чтобы устоять перед искушением женщины, и решил вести себя безупречно, кроме того, она была не так прекрасна, как те две женщины. Поэтому я не боялся, что ей удастся соблазнить меня, но готовился к тому, что она может повести себя как безумная. Случилось так, что, к сожалению, добрый епископ Эккард уехал на церковный собор в Майнц. Я уговорил дьяконов не рассказывать о том, что они видели, хотя они сильно смеялись над случившимся по глупости и невежеству. В тот вечер я помолился Господу, дабы он помог мне с этой женщиной. Поднявшись с молитвы, я почувствовал в себе чудодейственные силы и подумал, что они ниспосланы мне, дабы побороть искушения плоти. Но, когда в следующий раз она пришла в церковь, я страшился её не меньше, чем прежде, и пока хор пел, я обратился в бегство и спрятался в ризнице, дабы избежать с ней встречи. Но, пренебрегая скромностью, она настигла меня прежде, чем я успел покинуть церковь, и осведомилась, почему я не навестил её вопреки приглашению. Я ответил, что всецело занят важными церковными обязанностями. «Ничего нет важнее этого, — сказала она, — ибо ты тот мужчина, за которого я хочу выйти замуж, хоть ты и стрижёшь волосы и бреешь бороду. Я думала, что ты окажешься благоразумнее и не будешь заставлять меня сидеть и ждать, после того доказательства моей любви, которое я дала тебе». Я был чрезвычайно смущён и сперва не смог придумать более подобающего ответа, чем тот, что я не могу оставить церковь, пока епископ находится в отъезде. Но затем ко мне вернулась отвага, и я сказал ей вполне определённо, что женитьба — это не то удовольствие, которое может себе позволить служитель Христа, и что святые отцы церкви не одобрили бы женщину, которая намеревается выйти замуж в четвёртый раз. Она побледнела, когда я обратился к ней, и угрожающе приблизилась, пока я ещё говорил. «Ты кастрат, — закричала она, — или я слишком стара для тебя?» Она была очень опасна во гневе, я схватил распятие и, держа перед ней, начал молиться, дабы злой дух покинул её. Она вырвала его из моей руки столь порывисто, что упала на спину и ударилась головой о большой сундук для облачений. Но она немедленно вскочила на ноги, громко призывая на помощь, и я… Исполнилось то, что было мне предназначено и чего я не мог избежать, ибо в схватке, возникшей в церкви, на крыльце и на площади, между её людьми, которые пытались помочь ей, и добрыми горожанами, которые пытались помочь мне, было убито много людей с обеих сторон, среди них архидьякон, которому отрубили голову мечом, и каноник Андреас, который выскочил из епископского дворца, дабы воспрепятствовать кровопролитию, и камень попал ему в голову, от чего он на следующий день скончался. Наконец, удалось оттеснить женщину и её приспешников, но велико же было моё отчаяние, когда я увидел поле битвы и узнал, что из-за меня было убито двое священников. Когда вернулся епископ Эккард и узнал новости, он решил, что я виноват во всём, ибо, сказал он, он же повелел, чтобы к этой женщине все мы относились с величайшей заботой и смирением, и я не подчинился ему. Я должен был, сказал он, исполнить её желание. Я просил его покарать меня самым жестоким образом, ибо мысль о свершённых мною прегрешениях терзала мне сердце, хотя я и знал, что никак не мог избежать их. Я поведал ему о пророчестве премудрой женщины и о том, что я совершил второй из трёх грехов, которые мне предначертаны. Епископ ответил, что предпочёл бы, чтобы меня не было в Хедебю тогда, когда придёт час третьего греха, и, наконец, придумал для меня подходящую епитимью. Он приказал мне совершить паломничество на север в те земли, где обитают дикие смоландцы, дабы выкупить у них ревностного слугу Божьего, отца Себастиана, который три года назад был послан к ним проповедовать Евангелие и с тех пор томится у них в заключении как раб. Вот с какой целью я пришёл сюда. Теперь вы знаете всё о моих злоключениях.

На этом он закончил свою историю. Ильва рассмеялась и налила ему ещё пива.

— Кажется, ты несчастлив с женщинами, как бы ты к ним ни подступался, — сказала она, — несмотря на то, что прочёл книгу, где рассказывалось всё об искусстве любви. И я не думаю, что тебе повезёт с ними в этих краях.

Но магистр Рэйнольд ответил, что всё это произошло от его тщеславия и суетности.

— Ты, должно быть, очень глуп, — промолвил Орм, — и твой епископ тоже, если вы рассчитываете выкупить священника у смоландцев или уйти от них целым и невредимым, не заплатив золота и серебра.

Магистр тряхнул головой и горестно улыбнулся.

— У меня нет ни золота, ни серебра, — сказал он, — ибо я не собираюсь обменивать отца Себастиана на железо. Я хочу предложить им самого себя вместо него. Я моложе, чем он, и сильнее, так что я думаю, они согласятся на такой обмен. Так я надеюсь искупить смерть двух священников.

Все были изумлены его ответом и сперва не поверили, что он говорит правду. Но магистр поклялся в этом.

— Думаю, что я такой же добродетельный христианин, как и большинство людей, сказал Орм, — но я скорее бы совершил вдвое больше грехов, чем предложил бы себя в рабы.

Отец Вилибальд заметил, что не всем доступно такое христианское рвение, но что магистр поступает правильно.

— Твоё рабство продлится недолго, — добавил он, — ибо осталось не больше пяти лет до пришествия Христа на землю. Поэтому, если ты будешь избегать женщин, дабы они не принесли тебе несчастья, быть может, тебе удастся крестить множество смоландцев прежде, чем этот день наступит, и ты предстанешь очистившимся перед Господом на Страшном Суде.

— То, что ты говоришь, правда, — ответил магистр, — и те же мысли приходили мне в голову. Но самое ужасное в том, что мне предстоит ещё совершить третий грех, а премудрая женщина сказала, что он будет самым ужасным из всех.

Никто не мог придумать, как утешить магистра, но Орм сказал, что он надеется, пройдёт много времени прежде, чем он совершит его.

— Ибо я не хотел бы, чтобы ты совершил его, будучи гостем в моём доме, — промолвил он. — Но будьте уверены в том, отец, и ты, Спъялли, и вы, ирландцы, что вы можете оставаться в моём доме сколько вам угодно.

— Я тоже этого хочу, — добавила Ильва.

Они поблагодарили их обоих, но Спъялли сказал, что может принять приглашение лишь на несколько дней.

— Ибо я не могу затягивать своё путешествие, — объяснил он, — когда к моей ноге привязана удача шведских королей.

Оба шута сказали, что они отправятся в путь вместе со Спъялли, поскольку тоже направляются в Уппсалу. Если им не понравится там, то повсюду найдутся короли, которые радушно их примут.

— Мы можем отправиться в Норвегию, — добавили они, — где королём стал Олаф Трюггвасон, ибо говорят, что он к тому же ревностный христианин. Либо мы можем поехать на восток к князю Вальдемару в Гардарики, который славится своим могуществом и богатством. Говорят, он хорошо принимает людей, занимающихся нашим ремеслом.

— Это будет длинное путешествие, — заметил Орм.

— У нас нет дома, — ответили они, — и всю нашу жизнь мы скитаемся по земле. Там, где есть короли, туда мы с радостью и направляемся, ибо короли всегда принимают нас радушно. За Гардарики находится королевство Василия, которого прозвали Молот Болгаров, и после того, как король Харальд и король Эйрик умерли, он один из самых могущественных правителей в мире. Хотя, может быть, молодой император Германии был бы недоволен, услышав нас, да и король Бриан, который правит Ирландией, тоже. Мы слышали от мореходов, что шуты императора Миклагарда пользуются большой славой и показывают чудо своего искусства; люди особенно вспоминали о проделках, которые они разыгрывали перед послами старого императора Германии в те дни, когда Никифорос правил Миклагардом. Рассказывают, что они каким-то особым чудесным образом забираются на шест, а нам эта шутка неизвестна, хотя мы и считаем, что знаем больше шуток, чем остальные. Поэтому нам, быть может, полезно отправиться туда, дабы взглянуть, насколько они искусны в нашем ремесле, и показать, на что способны ирландские умельцы. Кроме того, это большая честь — предстать перед императором Василием, а для него большая честь взглянуть на нас. Но прежде всего мы отправимся в Уппсалу, к молодому королю, и думаем, что лучше всего для нас пойти со Спъялли, ибо он подходящий человек для того, чтобы просить милостыню.

Так и порешили, и спустя несколько дней, подкрепившись и отдохнув, Спъялли ещё раз привязал королевский меч к ноге, после чего он и два ирландца взялись за свои нищенские сумы и посохи. Аса и Ильва дали им много еды в дорогу, на что они сказали, что и не надеются ещё раз встретить такое гостеприимство, которое им оказали в Гронинге.

Когда они расставались, Фелимид сказал Орму:

— Если мы ещё когда-нибудь встретимся, имей в виду, что ты всегда найдёшь в нас хороших друзей.

— Я очень надеюсь, что мы ещё когда-нибудь увидимся, — ответил Орм. — Но если вы отправитесь в Миклагард, боюсь, мои надежды не исполнятся. Ибо я остаюсь здесь, буду жить в мире и согласии, растить детей и заботиться о своих стадах. И никогда больше я не отправлюсь в поход по морю.

— Кто знает? — сказали маленькие длинноухие человечки. — Кто может поручиться? Они кивнули головами, получили благословения от отца Вилибальда и отправились вместе со Спъялли в путь.

Магистр Рэйнольд остался у Орма на некоторое время, решив, что так будет разумнее. Все согласились, что было бы безумием переходить границу в одиночку, ибо его схватят и убьют и он не успеет выполнить своё поручение. Решили дожидаться того времени, когда все приграничные жители соберутся на тинг[23] у Камня Краки. На этом тинге, добавил Орм, можно будет достигнуть какого-нибудь соглашения со смоландцами.

Глава девятая

О том как магистр разыскал тёлок и сидел на вишневом дереве

Итак, магистр Рэйнольд остался у них на всё лето. Он помогал отцу Вилибальду удовлетворять духовные потребности домочадцев и тех новоявленных христиан, которые сдержали своё слово и посещали церковные службы. Магистр высоко ценился среди них за своё пение во время обедни, которое было столь прекрасно, что ничего подобного не слышали в этих краях. Сперва новоявленные христиане неохотно появлялись в церкви каждое воскресенье, но, когда распространилась весть о пении магистра, всё больше и больше народа приходило туда, и можно было видеть, что, когда он пел, в глазах женщин стояли слёзы. Отец Вилибальд был очень благодарен ему за эту помощь, ибо сам не обладал благозвучным голосом.

Но магистр оказался совершенно непригоден к какой-либо другой работе. Орм хотел занять его чем-нибудь на неделе, но не смог подыскать для него подходящих обязанностей. Он не знал никаких ремёсел и не умел держать в руке ни один инструмент. Орм сказал:

— Это плохо, ибо вскоре ты будешь рабом в Смоланде, и если ты ничего не умеешь делать, кроме как петь, то тебе придётся туго. Лучше всего для тебя научиться чему-нибудь полезному, пока ты находишься здесь, ибо это спасёт тебя от многочисленных побоев.

Вздохнув, магистр согласился и взялся за самые простые обязанности, но не смог справиться ни с одной из них. Они заставили его косить траву, но он так и не научился держать правильно косу. Оказалось бесполезным обучать его плотницкому ремеслу, хотя Орм и Рапп потратили много времени на это. Когда же он попробовал нарубить дрова для пекарной печи, то попал себе по ноге, и, когда они пришли за поленьями, он лежал в луже крови и стонал. Оправившись от этой раны, он вызвался пойти с ещё одним человеком проверить верши на реке, но там на него напал огромный угорь, который обвился вокруг его руки. От ужаса он перевернул плоскодонку, и вся добытая рыба оказалась в воде, а они с напарником с трудом добрались до берега целыми и невредимыми. Итак, он был необходим в церкви и в доме, когда вечером все садились за ручную работу, а он рассказывал истории о святых императорах, но в остальном он был для всех обузой, поскольку не мог выполнить простейшей работы. Всё же никто не относился к нему с неприязнью, а все женщины, начиная с Асы и Ильвы и кончая молодыми работницами, постоянно хлопотали над ним и всегда высказывались в его защиту.

Ранней весной того года Рапп Одноглазый взял себе в жёны дочь крестьянина по имени Торгунн, чьего согласия он добился легко, несмотря на отсутствие одного глаза, ибо он прослыл как видавший виды мореход и человек, искусный в бою. Рапп заставил её креститься, и она сделала это без промедления и не пропускала с тех пор ни одной службы. Она была миловидна и умело справлялась со своими обязанностями по дому. Рапп и она были довольны друг другом, хотя он иногда принимался ворчать, что её трудно заставить умолкнуть и что она никак не принесёт ему ребёнка. Ильве она пришлась по душе, и они часто сидели вместе и доверительно беседовали, и им всегда находилось о чём поговорить.

Случилось так, что однажды всем домочадцам пришлось пойти в лес, дабы отыскать заблудившихся тёлок. Их поиски не увенчались успехом. К вечеру, когда Рапп с пустыми руками возвращался домой, он услышал какие-то звуки, доносившиеся из березовой рощи, и направился туда. Он увидел у большого валуна лежащую Торгунн и магистра Рэйнольда, склонившегося над ней. Больше он ничего не увидел, поскольку трава была высока, а заслышав его шаги, оба вскочили на ноги. Рапп стоял, не говоря ни слова, но зато Торгунн сразу нашлась и, прыгая на одной ноге, обрушила на него поток слов.

— Вот уж удача так удача, что ты оказался поблизости, — сказала она, — теперь ты поможешь мне добраться до дома. Я вывихнула колено, споткнувшись о корень, лежала здесь и звала на помощь, пока этот добрый человек не услышал меня. У него не хватило сил поднять меня и донести на себе, но он прочитал молитвы над моим коленом, и мне стало лучше.

— У меня всего лишь один глаз, — ответил Рапп, — но им я вижу хорошо. Так уж нужно ему было ложиться на тебя, когда он читал молитвы?

— Он не ложился на меня! — возмущённо вскричала Торкни. — Рапп, Рапп, что с тобой? Он опустился рядом со мной на колени, взял мою ногу и трижды помолился над ней.

— Трижды? — спросил Рапп.

— Не притворяйся, что ты глупее, чем есть на самом деле, — сказала Торгунн. — Сперва во имя Отца, затем во имя Сына, и, наконец, во имя Духа Святого. Получается — трижды.

Рапп взглянул на священника. Тот был бледен, губы его тряслись, но в остальном он выглядел как обычно.

— Если бы ты ещё и запыхался, — промолвил задумчиво Рапп, — то к этому времени был бы уже мертвецом.

— Я приехал в эту страну, дабы принять мучения, — кротко ответил священник.

— Тебе ещё придётся достаточно помучиться, — сказал Рапп. — Но сперва дай я взгляну на твои колени, женщина, если ты ещё помнишь, которое из них болит.

Торгунн заворчала и сказала, что с ней никто так не обходился прежде. Тем не менее она покорно села на камень и обнажила левое колено. Они долго спорили, есть там шишка или нет, но, когда Рапп нажал, она громко вскрикнула.

— Несколько минут назад было ещё хуже, — сказала она. — Но думаю, что с твоей помощью я кое-как доковыляю до дома.

Рапп стоял с мрачным лицом и что-то думал про себя. Затем он сказал:

— Случилось ли что-нибудь с твоим коленом, я не знаю, ибо твой крик ничего не означает. Но я не хочу, чтобы Орм говорил, будто бы я убил его гостя без повода. Отец Вилибальд хорошо разбирается в подобных вещах, он-то мне и скажет, повреждено ли твоё колено.

Они направились домой и шли довольно быстро, хотя Торгунн приходилось часто останавливаться и переводить дух от боли. Когда уже было совсем недалеко, она потребовала, чтобы оба мужчины поддерживали её, а сама обвила их шею руками.

— Ты достаточно тяжело повисла на мне, — сказал Рапп, — но я всё ещё не знаю, верить тебе или нет.

— Верь, чему хочешь, — ответила Торгунн, — но в одном я уверена, моё колено уже никогда не поправится. Я защемила ногу между двух корней, когда спрыгивала с поваленного ствола дерева. Вот как это случилось. И из-за этого я буду хромать всю оставшуюся жизнь.

— Если это так, — горько ответил Рапп, — значит, все его молитвы не достигли своей цели.

Они отнесли Торгунн в постель, и отец Вилибальд принялся осматривать её. Рапп отвёл в сторону Орма и Ильву, рассказал, что случилось и что он считает правдой в этой истории. Орм и Ильва согласились, что произошло большое несчастье, и будет очень жаль, если из-за этого между Раппом и Торгунн возникнет размолвка.

— Хорошо всегда подумать прежде, чем ты делаешь поступок, — сказал Орм, — иначе ты бы мог убить его, что было бы плохо, если бы он оказался невиновен. Ибо убийство священника обрушило бы на нас всех кару Господню.

— Я лучше думаю о Торгунн, чем ты, Рапп, — промолвила Ильва. — Очень легко вывихнуть колено, когда пробираешься через брёвна и камни. И ты сам признал, что не заметил, чтобы что-нибудь было между ними.

— Мне хватает того, что я видел, — ответил Рапп, — и, кроме того, они находились в тёмной части леса.

— Разумнее всего не судить поспешно в подобных делах, — заметил Орм. — Ты помнишь, какое решение вынес судья нашего господина, Альманзора, в Кордове, когда Токи, сыну Серой Чайки, благодаря ловкости и хитрости удалось пробраться в женские покои в доме пекаря-египтянина, который жил на улице Раскаяния? Тогда ветер приподнял занавеску, и четверо друзей пекаря, случайно прогуливавшихся во дворе, увидели Токи и пекарскую жену на постели.

— Я хорошо помню этот случай, — сказал Рапп, — но её муж был язычником.

— Что же произошло с женщиной? — спросила Ильва.

— Пекарь предстал перед судьёй с четырьмя свидетелями и просил, чтобы Токи и женщину забросали камнями, как прелюбодеев. Мой господин, Альманзор, повелел, чтобы они были наказаны строго по закону, хотя Токи и был его телохранителем. Судья тщательно выслушал четырёх свидетелей, и трое из них дали клятву, что видели всё то, о чём рассказывали. Но четвёртый свидетель был стар, и у него были слабые глаза, так что он видел хуже других. Закон Мухаммеда, который записан самим Аллахом в святой книге, гласит, что никто не может быть обвинён в прелюбодеянии, пока не найдутся четыре свидетеля, которые отчётливо всё видели своими глазами. Итак, судья признал Токи и женщину невиновными, а пекарю приказал дать несколько палочных ударов по пяткам за клевету.

— Хорошая страна для женщин, — заметила Ильва, — ибо много чего может произойти прежде, чем человек найдёт четырёх свидетелей. Но я думаю, что пекарю не повезло.

— Он тоже так думал какое-то время, — сказал Орм, — пока его имя не стало известно всем телохранителям, и мы стали частенько наведываться в его лавку, дабы поддразнить его и выпить сладкого сирийского мёду, так что его торговля возросла, и он возблагодарил Аллаха за мудрость судьи. Но Токи сказал, что хоть история и закончилась благополучно, но она послужила для него предостережением, и он уже не отваживался ходить к женщинам.

Отец Вилибальд пришёл к ним и сказал, что Торгунн говорила правду и действительно вывихнула колено.

— Вскоре, — сказал он, — её нога распухнет так, что даже у тебя не останется сомнений на этот счёт.

Все предполагали, что Рапп воспримет эту новость с облегчением, но он сидел мрачный, погрузившись в раздумья. Наконец он произнёс:

— Если это так, то магистр находился достаточно долго, держа её колено обеими руками, а может быть, и одной. Мне трудно поверить, что он ограничился только этим, ибо он сам признался нам, что слабоволен с женщинами и что прочитал в этой римской книге о тайных способах, при помощи которых можно одурачить женщину. Я уверен, что он не просто читал молитвы над её коленом, ибо, если бы он ограничился этим, то опухоли бы не возникло, раз он и вправду такой набожный.

Это была самая длинная речь, которую кто-либо когда-либо слышал от Раппа, и никому не удалось убедить его, что он не прав. Тогда сказала Ильва:

— Сперва ты был подозрителен потому, что ещё не видел опухоли, теперь ты подозрителен потому, что тебе сказали, что она есть. Но меня это не удивляет, ибо вы, мужчины, всегда останавливаетесь на той мысли, которая первой пришла вам в голову. Я сама пойду к Торгунн и расспрошу её, ибо мы с ней близкие друзья, и она скажет мне правду о том, что случилось. А если было что-то, о чём она не захочет рассказать, я из её ответа пойму, что она пытается скрыть правду. Ибо женщина всегда знает, говорит ли другая женщина правду или ложь, на что, слава Богу, не способны мужчины.

С этими словами она оставила их, и о чём говорили между собой она и Торгунн, никто не знает, поскольку никто не слышал их беседы.

— Можешь пока отдохнуть, Рапп, — сказал Орм, — ибо в скором времени ты узнаешь обо всём правду. Нет более хитроумной женщины во всём мире, чем Ильва, за это уж я тебе ручаюсь. Я это заметил при первой встрече.

Рапп хмыкнул, и они принялись обсуждать тех двух тёлок, которые пропали, и где их лучше искать на следующий день.

Ильва отсутствовала долго. Когда она наконец вернулась, то ещё издали погрозила кулаком Раппу.

— Я докопалась до правды, — сказала она, — и всё оказалось так, как я и предполагала. Можешь быть спокоен, Рапп, между ними ничего не произошло в лесу. Хуже всех повёл себя ты. Торгунн не знает, смеяться ли ей над твоей мнительностью либо плакать, вспоминая те жестокие и несправедливые слова, которые ты сказал ей. Она призналась мне, что жалеет, что не соблазнила священника, когда ей представилась такая возможность. «Мы могли вдоволь потешиться прежде, чем пришёл Рапп, — призналась она, — раз он и так подозревает меня и относится ко мне как к опозоренной женщине». Вот её слова, и, если бы ты был мудрым человеком, каковым все тебя считают, ты бы никогда больше не сказал ей ни слова и не вспоминал бы об этой истории. Если же ты упрекнёшь её ещё раз, то я не отвечаю за её поведение. Но если ты будешь относиться к ней с вежливостью, то она охотно забудет всё, что было между вами. Было бы ещё лучше, если бы ты дал ей ребёнка, тогда бы тебе не пришлось больше ревновать её к этому несчастному магистру.

Рапп почесал затылок и проворчал что-то вроде того, что она никогда не испытывала недостатка нежности и ласки с его стороны, но всем было видно, что он с облегчением выслушал Ильву и благодарен ей за то, что она решила это дело.

— Хорошо, что я оказался благоразумным человеком, — сказал он, — хотя я и не так мудр, как ты, Ильва. Ибо, будь я нетерпимым человеком, я бы сразу убил этого магистра и остался бы с носом, а ты и Орм перестали бы быть моими друзьями. Но теперь я пойду к Торгунн, утешу её, и как-нибудь всё устроится.

Когда Орм и Ильва легли в кровать, прежде чем заснуть, они беседовали о случившемся.

— Всё вышло лучше, чем я мог ожидать, — сказал Орм, — спасибо тебе за добрую услугу. Ибо, если бы призвали меня, дабы рассудить это дело, я бы решил, что они занимались чем-то большим в лесу, чем просто её коленом.

Ильва некоторое время лежала молча. Затем она сказала:

— Орм, ты бы решил правильно, но ты не должен никому рассказывать об этом. Я обещала ей, что никогда не повторю того, что она мне рассказала, и поговорю с Раппом так, как будто ничего не было. Мы должны оставить всё как есть, и никто ничего не должен узнать, даже отец Вилибальд, ибо, если обнаружится правда, то это станет большой бедой как для Раппа, так и для Торгунн, не говоря уж об этом помешанном на женщинах магистре. Но тебе я скажу правду: они не только молились над её ушибленным коленом. Она говорит, что он ей приглянулся сразу своим прекрасным певческим голосом и той несчастной участью, которая ему предначертана. Кроме того, она никогда не смогла бы отвергнуть святого человека. Всё её тело затрепетало, рассказывала она, когда он прикоснулся к её колену, но он совсем не казался смущённым, напротив, сразу же разгадал всё, что было у неё на уме. Их обуяла страсть, и она ничего не могла поделать. Позже, когда они утихомирились, он принялся стонать, рыдать и воссылать мольбы, но успел произнести лишь несколько слов, когда появился Рапп. Вот почему опухоль оказалась такой большой, ибо ему следовало трижды повторить свои молитвы, дабы они оказались действенны. Но она говорит, что всю свою жизнь будет благодарить Бога за то, что Рапп не пришёл на несколько минут раньше. Если ты расскажешь Раппу или кому-нибудь ещё правду, ты меня очень огорчишь, да и других тоже.

Эта история привела Орма в такой восторг, что он с радостью пообещал не пересказывать ничего ни Раппу, ни кому-либо другому.

— Пока Рапп не знает, что его обманули, — сказал он. — никакого вреда этот случай не принесёт. Но этот магистр воистину примечательный человек, поскольку во всём, что касается мужских обязанностей, он совершенно непригоден, но его обращению с женщинами можно только позавидовать. Нельзя, чтобы они теперь встречались с Торгунн с глазу на глаз, ибо если такое случится, всё может кончиться плохо. Рапп не позволит обмануть себя во второй раз. Итак, я должен подумать о какой-нибудь постоянной работе для него, что позволит им держаться друг от друга подальше, поскольку не знаю, кто из них больше жаждет второй встречи.

— Ты не должен обходиться с ним слишком сурово, — сказала Ильва, — ибо этому несчастному созданию ещё предстоит помучиться в руках у смоландцев. Я сама позабочусь о том, чтобы они держались друг от друга подальше.

На следующее утро Орм подозвал к себе магистра и сказал, что, кажется, нашёл ему работу, с которой тот легко справится.

— До сих пор, — сказал он, — ты не выказал особого умения в тех делах, которые мы тебе поручали. Но теперь тебе предоставляется возможность оказать нам настоящую услугу. Вот здесь ты видишь вишню, которая является самым лучшим моим деревом; так считаю не только я, но и вороны. Полезай-ка теперь на её верхушку, да я бы тебе советовал взять с собой побольше еды и питья, поскольку тебе не придётся спускаться до тех пор, пока вороны и сороки не прилетят сюда на ночлег. Ты будешь сидеть там каждый день, а влезать туда тебе придётся рано, ибо эти вороны просыпаются засветло. Надеюсь, тебе заодно удастся собрать немного вишен для нас, если ты, конечно, не съешь их все сам. Магистр уныло посмотрел на верхушку дерева; вишни там были больше, чем на обычных деревьях, и они только начали темнеть и созревать. Все птицы давно уже приметили ягоды, и Рапп с отцом Вилибальдом безуспешно пытались отогнать их, стреляя в них из лука.

— Это как раз то, чего я заслуживаю, — сказал магистр, — но я боюсь забираться столь высоко.

— Придётся тебе привыкнуть, — ответил Орм.

— Но у меня легко кружится голова!

— Если ты крепко будешь держаться, то головокружение никак на тебе не скажется. Если ты дашь понять, что у тебя не хватает духу взяться за эту работу, над тобой все будут смеяться, и больше всего женщины.

После долгих пререканий ему с большим трудом удалось влезть на середину дерева, в то время как Орм стоял внизу, постоянно призывая его пробираться дальше. Наконец, после многих молитв ему удалось достичь развилки, где сходились три ветви. Они закачались под его тяжестью, и, увидев это, Орм приказал ему оставаться там, поскольку это покачивание веток делает его более видимым для птиц.

— Там ты в безопасности, — крикнул он магистру, — и гораздо ближе к Царствию Небесному, чем мы, жалкие создания, которые вынуждены оставаться на земле. Там ты сможешь есть и пить сколько твоей душе угодно да беседовать о своих прегрешениях с Богом.

Так там он и остался, и вороны, которые слетались отовсюду поклевать ягод, улетали обратно в ужасе и изумлении, когда видели, что на дереве сидит человек. Они кружили над ним, каркая от ярости, а сороки рассаживались на деревьях вокруг него и насмехались над ним самым злорадным образом.

На шестой день, в полдень, когда зной был особенно силён, он упал. Его разморила жара, он задремал, а к дереву подлетел рой пчёл, который избрал его голову лучшим местом для отдыха. Пробудившись в ужасе, он яростно замахал руками, потерял равновесие и с криком упал на землю, а на него обрушился град ягод, пчёл и сломанных веток. Близнецы и их друг были первыми, кто оказались у места падения. Они с изумлением уставились на него, и мальчик Ульв спросил, почему он оказался внизу. Но он лишь издал стон и сказал, что до последнего мгновения был начеку. Дети радостно принялись собирать сбитые ягоды, но тут появились пчёлы, которые набросились на них, и они с криками обратились в бегство. Все домочадцы собирали тростник у реки, и Ильва и две девушки бросились им на помощь. Они отнесли магистра в ткацкую комнату и положили на кровать. Когда девушки услышали о несчастье, которое случилось с ним, они так развеселились, что Ильва потеряла всякое терпение, надавала им оплеух и приказала им пойти и позвать отца Вилибальда, который был у реки вместе со всеми остальными.

Ильва прониклась жалостью к магистру и делала всё, чтобы утешить его. Она собственноручно дала ему самого крепкого пива. Его не покусали пчёлы, но он подозревал, что при падении сломал плечо. Ильва предположила, что это может быть карой Господней за то, что они делали с Торгунн в лесу, и он с этим согласился.

— Что ты знаешь о том, что произошло между нами в лесу? — спросил он.

— Всё, — ответила Ильва. — Ибо я слышала об этом из собственных уст Торгунн. Но ты не должен бояться, что об этом узнает кто-нибудь ещё, поскольку и она и я умеем держать в случае нужды язык за зубами. Я могу ещё успокоить тебя тем, что она восхищалась тобой и совсем не раскаивается в своём поступке, хотя он чуть было не принёс вам обоим несчастье.

— Я раскаиваюсь, — сказал магистр, — хотя, боюсь, это мало что даёт. Ибо Господь проклял меня, и я не могу остаться с глазу на глаз с молодой женщиной без того, чтобы не воспылать к ней страстью. Даже эти три дня, что я провёл на дереве, не избавили меня от похоти, ибо мои мысли меньше всего были обращены к Богу, а больше к плотскому греху.

Ильва рассмеялась.

— Рой пчёл и падение с дерева помогли тебе, — промолвила она, — так как мы здесь одни, какое-то время никто не может нам помешать и, я думаю, я не менее миловидна, чем Торгунн. Но от этого искушения тебе удастся уйти, не совершив греха, бедный глупец.

— Ты не знаешь, — скорбно ответил магистр, — как сильно проклятье, — и протянул к ней руки.

Что затем произошло между ними, никто не знает, но когда отец Вилибальд подошёл к дому, дабы осмотреть раны магистра, тот спал, довольно посапывая, а Ильва прилежно сидела за прялкой.

— Он слишком хорош, чтобы лазить по деревьям, — сказала она Орму и домочадцам в тот вечер, когда они ели и веселились насчёт того, чем закончилось пребывание магистра на дереве, — и не надо больше принуждать его к этому.

— Я мало знаю о его добродетелях, — промолвил Орм, — но если ты считаешь, что он слишком неповоротлив для этой работы, то я соглашусь с тобой. Для чего он сгодится, я не знаю, но смоландцы, без сомнения, будут частенько бить его. Большинство ягод уже созрели, и их можно собрать прежде, чем их склюют птицы, так что мы ничего не теряем. Но всё-таки хорошо, что приближается время тинга.

— Пока это время не пришло, — твёрдо сказала Ильва, — я сама буду присматривать за ним. Ибо я не хочу, чтобы над ним насмехались те последние дни, которые он проведёт среди христиан.

— Что бы он ни делал, женщины всегда придут к нему на помощь, — сказал Орм. — Но ты можешь делать то, что находишь нужным.

Каждый человек в доме корчился от смеха, если кто-нибудь упоминал о магистре и рое пчёл. Но Аса сказала, что это хорошая примета, ибо она слышала от мудрых старцев, что если человеку на голову сели пчёлы, это означает, что он будет жить долго и у него будет много детей. Отец Вилибальд добавил, что, когда был молод, он слышал, как то же самое утверждали учёные мужи при дворе императора в Госларе, хотя он не ручается, что это применимо к священнику.

Отец Вилибальд не нашёл перелома плеча у магистра, но, как бы там ни было, последний предпочёл на несколько дней остаться в постели и даже после того, как он уже мог подниматься, большую часть времени он продолжал проводить в своей комнате. Ильва заботливо ухаживала за ним, приготовляла ему еду собственными руками и строго присматривала за тем, чтобы ни одна из её служанок не приближалась к нему. Орм поддразнивал её за это, говоря, что он хотел бы знать, не сходит ли она тоже с ума по этому магистру. Кроме того, говорил он, ему жалко той хорошей еды, которая ежедневно относится в ткацкую комнату. Но Ильва твёрдо отвечала, что она сама решит, что ей делать. Бедный неудачник, говорила она, нуждается в хорошей пище, дабы нарастить хоть немного мяса на костях прежде, чем он отправится жить к язычникам. А что касается служанок, то она просто хотела оградить его от злобных насмешек и соблазнов.

Итак, у Ильвы было своё мнение на сей счёт, и всё продолжалось по-прежнему до тех пор, пока не наступило время для обитателей обеих сторон границы собираться на тинг к Камню Краки.

Глава десятая

О том что делали женщины у Камня Краки, и о том, как зазубрилось лезвие Голубого Языка

Каждое третье лето, после полнолуния, когда начинал цвести вереск, приграничные обитатели Сконе и Смоланда встречались между собой, по древнему обычаю, у камня, который назывался Камень Краки, дабы объявить мир или войну.

Сюда съезжались предводители и люди, которых выбирал народ, из Финнведена и Вэренда и со всех концов Геинге. Начинался тинг, который длился обычно несколько дней. Ибо, даже когда мир царил на всей границе, всегда имелось множество вопросов, которые нужно было решить, касающихся охоты, прав на пастбища, убийств из-за распри, кражи скота, кражи женщин и выдачи рабов, которые сбежали на другую сторону границы. Все подобные дела рассматривались и решались мудрыми людьми со всей округи, которым иногда удавалось добиться полного согласия и примирения враждующих сторон, а иногда приходилось позволять платить за кровопролитие кровопролитием, а за насилие насилием. Когда же между упрямыми людьми возникали споры, так что было невозможно достичь какого-либо согласия, спор решался поединком враждующих сторон на ровном поле, неподалёку от камня. Это считалось лучшим развлечением, и тот тинг, после которого не осталось бы хотя бы три-четыре трупа, слыл неудавшимся тингом. Тинг снискал себе славу места, где можно поразвлечься, побеседовать с мудрыми людьми и самому принять решение. Обычно люди уезжали оттуда довольные, наслушавшись прекрасных историй, которые затем, по возвращении домой, пересказывали своим жёнам и домочадцам.

Там же происходила и купля-продажа. Торговали рабами, оружием и быками, кованым железом и тканями, шкурами, воском и солью, так что торговцы часто съезжались издалека, из Хедебю и Готланда. В прежние времена король Уппсалы и король данов посылали своих доверенных людей на тинг, отчасти для того, чтобы закрепить свои права, а отчасти для того, чтобы присмотреть за теми, кто был объявлен вне закона и ещё не попал к ним в руки. Но люди обычно принимали подобных послов, отрубали им головы, держали над костром из можжевельника, обкуривая их дымом, и посылали назад владыке, дабы дать понять королям, что обитатели приграничных земель предпочитают сами решать свои дела. Но управляющий и предводители кораблей ярла в Сконе всё же иногда приезжали сюда, чтобы набрать отважных воинов и отправиться с ними в поход.

Соответственно, тинг у Камня Краки был великим событием для жителей границы, и они часто считали время от тинга к тингу.

Люди говорили, что камень был установлен в прежние времена Хрольвом Краки, когда он путешествовал в этих краях. И ни короли, ни обитатели границы не осмелились уничтожить этот знак, которым он отметил, где заканчивается Дания и начинается Швеция. Это был высокий и тяжёлый камень, который хватало сил передвинуть лишь героям древних времён. Он стоял на холме, в тени боярышника, который считался священным и вырос в тот же год, что и камень. Вечером, перед тингом, жители Вэренда, согласно древнему обычаю, приносили в жертву на Камне двух козлов и исполняли причудливый обряд: их кровь разбрызгивали по земле, и считалось, что эта кровь вместе с той, которая прольётся во время поединка, придаёт силы дереву, и оно вновь зацветёт, несмотря на свои годы. Особенно пышно оно расцветало в год, следовавший за тингом. Но мало кто видел, как оно цветёт, кроме птиц, которые гнездились в его ветвях, орлов, коршунов и бродячих по земле зверей, ибо земля вокруг Камня Краки была пустынна и не заселена.

Когда Орм приготовился ехать на тинг, множество бондов приехало в Геинге, дабы сопровождать его. Среди них были Гудмунд из Уваберга, Чёрный Грим и другие. Орм оставил Раппа сторожить дом, а с собой взял обоих священников и двух своих людей. Все женщины плакали, ибо магистр покидал дом, дабы сделаться рабом, но он сказал, что у него нет другого выбора и должно быть так, как было предрешено. Аса и Ильва сшили ему новую одежду: рубаху, накидку и кожаные штаны. Орм сказал, что они хорошо сделали, поскольку им будет легче договориться об обмене, если он будет в хорошем платье, так как новый хозяин найдёт ему применение.

— Не думайте, — промолвил он, — что ему придётся носить его долго.

Торгунн принесла магистру корзину из березовой коры, наполненную едой, которую она собственноручно приготовила для него в дорогу. Рапп нахмурился, увидев это, но она настаивала, чтобы магистр взял корзину, говоря, что она дарит это ему в благодарность за те молитвы, которые он прочитал над её коленом. Кроме того, она надеется, сказала Торгунн, что получит взамен его доброе благословение. Магистр, сидя на коне, бледный лицом, благословил её и всех остальных, сказав им множество добрых слов, так что у всех женщин в глазах стояли слёзы. Отец Вилибальд, который тоже восседал на коне, помолился за удачное путешествие, попросив Господа, чтобы их не растерзали в пути дикие звери или разбойники и не угрожали те опасности, которые преследуют путешествующих. Затем они отправились на тинг, и их было много числом, и все хорошо вооружены.

Незадолго до сумерек они достигли Камня и расположились вместе с остальными в землянках, которые издавна занимали люди из Геинге и которые находились на берегу ручья, пробегавшего через березовую рощу и чащу на юге от Камня. Ещё были видны следы от костров вокруг того места, где они и их предшественники проводили предыдущие тинги. На другой стороне ручья расположились люди из Финнведена, и оттуда доносилось много шума и крика. Говорили, что им было в тягость сидеть за пивом вокруг Камня Краки, и поэтому издавна повелось между ними приезжать на тинг пьяными. Как обитатели Геинге, так и обитатели Финнведена расположились неподалёку от ручья, но подходили к нему лишь для того, чтобы напоить лошадей и наполнить свои ковши. Ибо они считали, что разумнее всего не подходить толпой слишком близко друг к другу, если этого не требует необходимость, так как неизвестно, будет ли долгим мир между ними на тинге.

Последними приехали люди из Вэренда. Каждый человек, взглянув на них, мог увидеть, что они сильно отличались от других людей. Все они были очень высоки, и в ушах у них были серебряные кольца. Мечи у них были длиннее и тяжелее, чем у остальных. Они брили подбородки, и их рот обрамляли усы, переходящие в бороды, а их глаза напоминали глаза мертвецов. Они были очень немногословны. Их соседи говорили, что причина их замкнутости в том, что ими управляли женщины, и поэтому боялись, что, если они заговорят, это сразу выяснится. Но немногие осмелились спросить их прямо, насколько правдива эта молва. Они расположились в роще на востоке от Камня, где ручей расширялся. Там они были в стороне от других, чего им всегда и хотелось. Они были единственными людьми, которые брали с собой на тинг женщин. Ибо среди обитателей Вэренда существовало старое поверье, что Камень Краки исцеляет женщин от бесплодия, если мужчина делает всё, что предписано древними мудрецами. И молодые замужние женщины, которые не понесли по вине своих мужей, охотно сопровождали мужчин на тинг. Чем они будут заниматься, могло бы выясниться этой ночью, при полнолунии, но весь вечер обитатели Вэренда владеют камнем и следят за тем, чтобы ни один чужак не увидел, что делают их женщины после того, как восходит луна. И обитателям Геинге и Финнведена это было хорошо известно. Ибо часто случалось так, что тот, кто желал удовлетворить своё любопытство, подходил слишком близко к Камню в то время, как там находились женщины, и последние, что он видел на земле, было — летящее копьё или занесённый меч. Всё это было так быстро, что люди не успевали заметить, что же происходит у Камня. Как бы там ни было, любознательные юноши из Геинге и те молодые люди из Финнведена, которые не были ещё пьяны, предвкушали этот вечер. И как только луна озарила верхушки стволов, некоторые из них поудобнее устроились на ветках деревьев, в то время как остальные прокрались сквозь чащу и подползли к Камню настолько близко, насколько у них хватило духу.

Отец Вилибальд был всем этим очень недоволен, а особенно тем, что молодые люди из свиты Орма, которые приняли крещение и уже несколько раз побывали в церкви, так же как и все остальные, сгорали от любопытства увидеть колдовство у Камня.

— Всё это козни дьявола, — ворчал он. — Я слышал, что в обычае у этих женщин бегать вокруг Камня, бесстыдно обнажившись. Каждый крещёный человек с помощью силы Христовой должен сражаться с этой нечистью. Лучше бы вам вырубить крест и поставить его у костра, дабы защитить нас всех от сил зла. Я уже слишком стар для такой работы, кроме того, я ничего не вижу в густом лесу.

Но молодые люди ответили, что ни крест, ни святая вода не могут помешать им взглянуть на вэрендских женщин у Камня.

Магистр Рэйнольд сидел рядом с Ормом перед костром, обвив колени руками, склонив голову на грудь и покачиваясь взад и вперёд. Ему дали, как и всем, хлеба и копчёной баранины, но он почти не притронулся к еде. Такое было с ним всегда, когда он обдумывал свои прегрешения. Но, услышав слова отца Вилибальда, он вскочил.

— Дайте мне топор, — сказал он, — и я сделаю вам крест.

Люди вокруг костра рассмеялись и выразили сомнение, способен ли он справиться с этой работой. Но Орм сказал:

— Хорошо, попытайся, быть может, это у тебя получится лучше, чем лазание по деревьям.

Они дали ему топор, и он удалился испробовать свои силы.

Облака начали заволакивать луну, так что сделалось очень темно. Но иногда любопытствующим удавалось рассмотреть, чем занимались люди из Вэренда у Камня. Там собралось множество людей. Некоторые из них только закончили вырезать длинные и широкие полоски дёрна и принялись поднимать их с земли и ставить под них шесты. Другие собирали хворост, который они складывали в четыре кучки, равноудалённые от Камня. Когда все эти приготовления были завершены, они взяли оружие и отошли на некоторое расстояние, в сторону того места, где расположились люди из Геинге и Финнведена. Там они остались на страже, повернувшись спиной к Камню, а некоторые даже почти спустились к ручью.

Послышалось блеяние, и со стороны вэрендских землянок появились четыре женщины, ведущие двух козлов. Вместе с ними шёл маленький лысый человек с седой бородой, старый и согбенный, и в руке он держал длинный нож. Его сопровождала толпа женщин, закутанных в плащи.

Когда они подошли к Камню, старые женщины связали козлам ноги и прикрепили к их спинам длинные верёвки. Затем все женщины помогали поднимать козлов на вершину Камня и крепко привязывать верёвки, так что козлы повисли с двух сторон камня вниз головой. Маленький старик размахивал руками и гневно покрикивал, пока они приводили их в нужное ему положение. Когда, наконец, он остался доволен, он приказал поднять его на вершину Камня, что они с трудом сделали. Они протянули ему нож на палке, и, взяв его, он уселся верхом на Камень, прямо над козлами. Затем он воздел руки над головой и прокричал громким голосом, обращаясь к молодым женщинам:

— Это первое! Пройдите теперь сквозь землю!

Женщины захихикали, принялись понукать друг друга и выглядели застенчивыми и нерешительными. Наконец они сбросили плащи и остались обнажёнными. Затем они подошли к приподнятым полоскам дёрна и принялись одна за другой проползать под ними. Ужасный треск вдруг раздался в тишине со стороны лагеря людей из Финнведена, затем послышались крики и стоны, сопровождаемые хохотом, ибо старое дерево, на ветви которого забралось множество молодых людей, сломалось под их тяжестью и придавило нескольких из них. Но женщины продолжали пролезать под дёрном, пока все не сделали это, после чего старик вновь воздел руки и прокричал:

— Это второе! Пройдите теперь сквозь воду!

Женщины спустились к ручью и зашли на его середину. Там, где было глубже всего, они встали на четвереньки, закрыли лица руками и с криками окунули голову под воду, так что их волосы распустились по её поверхности, после чего без промедления вышли из ручья.

Затем старые женщины подожгли кучки хвороста вокруг Камня, и, когда молодые женщины возвратились, старик прокричал:

— Это третье! Пройдите теперь сквозь огонь!

Женщины принялись бегать вокруг Камня и ловко прыгать через костры. Пока они делали это, старик зарезал козлов, так что их кровь стекала по обеим сторонам Камня, а он бормотал какие-то слова. Девять раз женщины обежали Камень, и девять раз они отведали крови, дабы она дала им силы и сделала их чрево плодоносным.

Огромное облако заволокло луну, но костры горели ярко, и женщины вокруг Камня были видны. Вдруг послышался голос, который пел песню, но слов никто из них не мог понять. И, когда луна опять показалась, все увидели подходящего к Камню магистра. Он пересёк ручей и беспрепятственно прошёл мимо стражников, ибо они обернулись в темноте и смотрели, как женщины танцуют. Он привязал к ивовой ветке два березовых прута, так что получился крест, и его он держал перед собой, неторопливо приближаясь к Камню.

Старые женщины завопили что было сил, отчасти от ярости, а отчасти от ужаса. Старик встал на вершине Камня, размахивая окровавленным ножом, как безумный, и громко крича. Женщины перестали прыгать и остановились, не зная, что делать. Но магистр вошёл в их круг, протягивая свой крест старику, и прокричал:

— Исчезни, сатана! Во имя Исуса Христа, изыйди отсюда, тёмный дух!

Лицо старика исказилось от ужаса, когда магистр пригрозил ему крестом. Он отпрянул, поскользнулся и навзничь упал с Камня на землю, где и остался лежать со сломанной шеей.

— Он убил жреца! — завопили женщины в замешательстве.

— Я сам жрец! — прокричал магистр. — И получше, чем он!

Послышались тяжёлые шаги, и властный голос пожелал узнать, что означают эти крики. Тело магистра затрепетало, и, стиснув крест обеими руками, он обернулся спиной к Камню. Прижав крест к груди, он закрыл глаза и принялся быстро бормотать:

— Я готов! Исус Христос и святые великомученики, впустите меня в Царство Божие! Я готов! Я готов!

Стража оставалась на своих местах, несмотря на вопли женщин. Они были поставлены туда, дабы следить, чтобы ни люди из Геинге, ни пьяные финнведенцы не вмешивались и не глазели на женщин их рода. Им не подобало подходить к обнажённым чужим жёнам, ибо, сделав так, они бы лишь посеяли раздор.

Но человек, пришедший из лагеря вэрендцев, был высок, властен с виду и не боялся подходить близко к обнажённым женщинам На нём была широкополая шляпа и синяя рубаха из дорогой ткани, в руке у него был красный щит, а на широком серебряном поясе висел меч. Женщины засмущались, когда он приблизился к ним, и попытались, как могли, прикрыть наготу. Некоторые вырвали пучки травы, дабы отереть кровь со своих уст, но все остались стоять там, где стояли.

Незнакомец пристально посмотрел на них и кивнул.

— Не бойтесь, — сказал он дружелюбным голосом. — Такие вещи не занимают меня, разве что только весной, и женщине, которая мне приглянулась, не нужно скакать через костёр. Не буду отрицать, что многие из вас более миловидны, когда обнажены, нежели, когда одеты. Но так и должно быть. А кто этот дрожащий малый с закрытыми глазами, что стоит в середине вашего круга? Он так недоволен вашим видом?

— Он — поп! — завопили старухи. — Он убил Стюркара!

— У попов в обычае драться друг с другом, — спокойно ответил человек. — Я всегда это говорил.

Оп подошёл к телу старика, заложив руки за ремень, и постоял, глядя на него. Потом он ногой перевернул труп.

— Мёртв, как селёдка, — промолвил он. — Вот ты и лежишь, Стюркар, несмотря на то, что был сведущ в колдовстве, и на ту дружбу, что ты водил с троллями. Не думаю, что многие будут оплакивать тебя. Ты всегда был злобной старой змеёй, как я тебе часто говорил. Но, конечно, никто не станет отрицать, что ты был искусным жрецом и знал многое. Иди теперь к троллям, которым принадлежишь, ибо боги вышвырнут тебя из своих покоев, если ты попытаешься войти к ним. Но вы, мои добрые женщины, почему же вы стоите обнажёнными на ночном холоде?

— Мы не завершили обряда, — ответили они. — Нам ещё осталось пробежать столько же кругов вокруг Камня. Но что же нам делать, если наш жрец, Стюркар, мёртв? Должны ли мы покинуть это место, ничего не получив? Мы не знаем, что же нам делать?

— Что было, то было, — сказал незнакомец. — Не печальтесь об этом, ибо я уверен, что найдётся снадобье от бесплодия получше, чем резвиться вокруг Камня. Когда мои коровы не приносят телят, я меняю быка. Обычно это помогает.

— Нет, нет! — уныло завопили женщины. — Ты не прав! Ты не прав! Мы не так глупы, как ты думаешь, это единственное средство, которое у нас осталось!

Человек засмеялся, повернулся и хлопнул по плечу магистра.

— Я стою здесь и говорю глупости, — сказал он, — хотя все вы знаете, что я один из самых смышлёных людей. Ваш жрец, Стюркар, мёртв, но его может заменить поп. Один поп всегда лучше другого, уж поверьте мне, ибо я их повидал на своём веку великое множество.

Он взял магистра за ногу и за шиворот, поднял его и усадил на вершину Камня.

— Давай, трепи языком, — сказал он, — если ты умеешь. Выше голову и произноси лучшие заклинания. Убьём мы тебя или оставим тебе жизнь — зависит теперь от тебя самого. Заговори их, не бойся, сделай так, чтобы их чрево приносило детей. Если сможешь наколдовать им близнецов, будет ещё лучше.

Стоя на Камне, магистр трепетал, и зубы его стучали. Но у человека, который стоял внизу, был меч, и взгляд у него был угрожающий и целеустремлённый. Итак, магистр вытянул перед собой крест и принялся бормотать молитвы. И чем дальше он читал их, тем мужественнее становился его голос.

Незнакомец стоял и слушал, кивая.

— Это настоящий поп, — промолвил он. — Нечто подобное я слышал и раньше. Не стойте на месте, женщины, пока он не ослаб и костры не прогорели дотла.

Приободрившись, женщины опять принялись прыгать вокруг Камня. И магистр, преодолев свой страх, воспрял духом, и, когда они подходили к Камню, дабы отведать крови, прикоснулся крестом к их головам, благословляя их. Женщины вздрагивали, когда крест касался их. Когда обряд был завершён, они согласились между собой, что поп был хорош и обладает большей священной властью, чем Стюркар.

— Не убивай его, — сказали они, — пусть он пойдёт с нами и сделается жрецом вместо Стюркара.

— Как угодно, — промолвил человек в шляпе. — Быть может, он принесёт вам больше удачи, чем Стюркар.

Когда он сказал это, чей-то властный голос громко произнёс у ручья:

— Дайте этого попа мне.

Орм и его люди видели, что старый жрец упал с Камня, и некоторое время спустя на его месте появился магистр, что заставило их изумиться.

— Быть может, он лишился разума, — заметил отец Вилибальд, — или, с другой стороны, его посетил дух Божий. В руке-то он держит крест.

— Его так и тянет туда, где есть женщины, — сказал Орм мрачно. — Но как бы там ни было, для нас будет большим позором, если мы позволим принести его в жертву, подобно козлу.

Они взяли с собой людей и направились туда. Луну затянуло облаками, и тогда Орм крикнул людям у Камня, поскольку ничего не было видно. Женщины в страхе обернулись, и магистр поспешил слезть с Камня. Но человек в широкополой шляпе шагнул к Орму, и к нему присоединились несколько человек из стражи.

— Кто это там кричит в ночи? — спросил он.

— Дай мне этого попа, — угрюмо промолвил Орм. — Он мой, и я ему не позволял отлучаться.

— Кто может быть этот громогласный малый? — вновь спросил тот.

Орм не привык к такому обращению, и его охватил такой гнев, какой редко нападал на него.

— Человек, который не боится научить тебя учтивому обращению, — крикнул он, — и желает это сделать прямо сейчас!

— Поднимайся, — ответил тот, — и мы посмотрим, кто кого научит.

— Твои приспешники не будут вмешиваться? — спросил Орм.

— Иди с миром, — спокойно ответили вэрендцы.

Орм выхватил меч и перепрыгнул через ручей.

— Ты быстро добрался сюда, — сказал незнакомец, — но ещё быстрее тебя унесут обратно.

Орм сошёлся с противником, и их мечи скрестились столь яростно, что посыпались искры. Тогда человек в шляпе произнёс:

— Не придётся мне запамятовать, как из Красной Скулы высекли искры!

Орм получил сильный удар по щиту, и его голос изменился, когда он ответил:

— Вовремя ты произнёс эти слова, друг, ибо не часто доводилось Красной Скуле встречаться с Голубым Языком.

Они опустили мечи и некоторое время стояли неподвижно.

— Привет тебе, Орм Тостисон, морской вождь. Что ты здесь делаешь, среди этих свирепых мужей из Геинге?

— Привет тебе, Токи, сын Серой Чайки, воин из Листера! А ты что делаешь среди людей из Вэренда?

Оба они одновременно принялись говорить, хохоча от радости, ибо дружба между ними была велика, и прошло уже несколько лет с тех пор, как они виделись в последний раз.

— Нам много о чём надо поговорить, — сказал Токи. — А ведь мы могли бы зарубить друг друга.

Он провёл пальцем по лезвию Красной Скулы.

— Здесь зазубрина от твоего меча, — добавил он, — а на моём мече никогда прежде не оставалось следов.

Орм пощупал лезвие своего меча.

— То же самое и с моим мечом, — промолвил он. — Андалузский клинок может зазубриться лишь от андалузского клинка.

— Надеюсь, — сказал Токи, — что наши мечи никогда больше не поцелуются.

— Я тоже, — ответил Орм.

— Хорошо бы узнать, где сейчас находится та, что дала нам эти мечи, — сказал Токи. — И как там наш господин Альманзор, развеваются ли его боевые знамёна и сопутствует ли ему удача?

— Кто знает? — ответил Орм. — Теперь эта страна далеко отсюда, и всё это происходило давно, правда, мыслями я часто возвращаюсь туда. Но пойдём, поговорим с глазу на глаз. Жаль, что у меня нет пива предложить тебе.

— У тебя нет пива? — с тревогой воскликнул Токи. — Как мы можем беседовать без пива? Пиво — это лучший друг друзей.

— Никто не привозит пиво на тинг, — сказал Орм. — Пиво толкает людей на ссору, что, думаю, тебе хорошо известно.

— Сегодня вечером наша удача велика, — ответил Токи, — и твоя удача лучше, чем моя. Ибо лишь один человек привёз на тинг пиво, и этот человек — я. Ты должен знать, что я теперь большой человек среди купцов Вэренда, так как я торгую шкурами, а ни одна сделка по продаже шкур не может обойтись без пива. Я привёл с собой на тинг пять вьючных лошадей, и все они нагружены пивом. Если всё пойдёт как следует, то ни одна из них не вернётся со своей ношей домой, ибо я хочу, чтобы назад они не везли ничего, кроме шкур. Поэтому пойдём со мной.

— Пусть будет так, как ты хочешь, — сказал Орм. — Быть может, я найду там моего заблудившегося попа.

— Его увели с собой женщины, — ответил Токи. — Они сказали, что им понравилось, как он произносит колдовские заклинания, так что можешь не беспокоиться о нём. Мне показалось, что он смелый малый, когда он подошёл к Стюркару со своим крестом. Но как с ним поступят за то, что он убил этого старого козла, решит тинг.

— Со мной ещё один поп, — сказал Орм. — Твой старый друг.

Отец Вилибальд перешёл через ручей, дабы узнать, что случилось с магистром.

Токи приветствовал его радушно.

— Я тебя хорошо помню, — сказал он. — Ты пойдёшь с нами и отведаешь моего пива. Я твой должник после того, как ты исцелил мою ногу в замке короля Харальда лучше, чем это мог сделать кто-либо другой. Но что здесь делаешь ты, так далеко от датского двора?

— Я служитель Божий и один из домочадцев Орма, — ответил отец Вилибальд. — В этих самых диких краях в мире я крещу язычников, как я в своё время окрестил его. Наступил твой черёд, хотя я помню тебя как человека, глубоко погрязшего в безверии. Длань Господня привела тебя сюда ко мне.

— На этот счёт можно поторговаться, — промолвил Токи. — Но я знаю одно, мы все трое должны присесть куда-нибудь и выпить за нашу дружбу. Bismillahi, er-rahmani, er-rahmit! Как мы говорили, когда служили у Альманзора.

— Что он сказал? — спросил отец Вилибальд. — Какой это язык? Ты тоже жертва южного колдовства?

— Этот язык — испанский, — ответил Токи. — Я помню его до сих пор, ибо моя женщина родом из этой страны и любит говорить на этом языке, особенно когда находится в весёлом расположении духа. Это и помогает мне не забыть его.

— А я могу сказать тебе, что означают эти слова, — заявил Орм. — Во имя Господа Милостивого и Сострадающего. Милостив — Христос, как известно всем, а под Сострадающим понимается Святой Дух, ибо кто ещё более Сострадающий, чем Он? Так что ты видишь, Токи уже почти сделался христианином, хотя притворяется, что ещё язычник.

Отец Вилибальд с сомнением пробормотал что-то самому себе, но они уже направились к Токи, в лагерь вэрендцев.

Глава одиннадцатая

О Токи, сыне Серой Чайки, и несчастье, постигшем его, и о том, какой подарок получил Орм из Финнведена

Они засиделись за пивом с Токи допоздна, беседуя обо всём, что случилось с ними с тех пор, как они расстались. Орм рассказал, как он ходил в поход с Торкелем Высоким в Англию, о большой битве у Мэлдона и о богатой добыче, которую они там захватили. Поведал он и о том, как повстречал отца Вилибальда, принял крещение, отыскал дочь короля Харальда и получил много серебра от короля Этельреда. Затем он рассказал о пути домой, о том, как навестил Еллинге и столкнулся с королём Свейном и как поселился после этого в приграничных землях, дабы избежать мести короля.

— Но его память не короче его руки, — сказал Орм, — так что он преследует меня, несмотря на столь далёкое расстояние. Этой весной мне пришлось сражаться в темноте у дверей моего собственного дома с какими-то проходимцами, которых возглавлял человек по имени Остен из Финнведена. Он пришёл ко мне со множеством своих приспешников, дабы убить меня и послать мою голову королю Свейну. Но вместо этого он потерял многих своих людей, лошадей и добро, а в придачу получил удар по черепу, что наверняка будет обсуждаться на тинге. Как только его голова зажила, я отпустил его с миром и двух его людей с ним, но принудил их всех принять христианство, ибо отец Вилибальд, которому я редко прекословлю, предпочёл, чтобы они крестились, а не погибли от моей руки.

— Иногда самые мудрые из людей совершают глупые поступки, — промолвил Токи, — а человек, который оставил жизнь своему врагу, должен пенять на самого себя. Я знаю, что иногда так поступают христиане, но в этих краях лучше забыть об этом и делать так, как делали наши предки. В следующий раз тебе уже будет трудно убить этого малого, но он попытается отомстить тебе за всё.

— Мы поступили правильно, — сказал отец Вилибальд. — И пусть слуги дьявола делают то, что замыслили.

— Кроме того, Токи, — заметил Орм, — длань Господня сильнее, чем ты думаешь. Но расскажи нам, что приключилось с тобой с тех пор, когда мы виделись в последний раз.

Токи принялся рассказывать свою историю. Он сказал, что не уходил надолго в поход и с ним не случилось ничего подобного тому, что случилось с Ормом. Но так или иначе, на его долю тоже выпало немало бед, а может быть, больше, чем на долю Орма.

— Ибо, вернувшись домой в Листер, я попал как будто в ров со змеями, — принялся рассказывать Токи. — Едва я достиг отчего дома, приветствовал всех старых жителей и разместил мою женщину и всё добро, как ко мне прибежали люди с новостями, и вскоре я был втянут в распрю, которая охватила всю округу. Эту распрю начали люди Орма Огмунд, Халли, Гунни и Гринульв, как только они вернулись домой на корабле Стирбьёрна из замка короля Харальда. По возвращении они обнаружили, что не одни выжили из дружины Крока. Семь лет назад Берси приплыл домой на своём собственном корабле всего с тридцатью двумя людьми на вёслах, но с богатой добычей из крепости Маркграфа, которую ему на двух кораблях удалось спасти от андалузцев.

Берси был очень умным человеком, продолжал Токи, даже если это правда, что он умер от обжорства по возвращении, ибо он был прожорливее других людей, что и привело его к гибели, когда он разбогател. Он потерял так много людей в битве с андалузцами, что у него едва хватило их вести корабль, но он взял всю добычу со второго корабля, и ему удалось доплыть до дома без дальнейших злоключений. Его люди едва не умерли на вёслах, но продолжали грести, ибо знали, что чем меньше людей из них выживет, тем больше добычи достанется уцелевшим. Отправляясь в поход с Кроком, все они были бедны, но, когда они вернулись, не было людей богаче их во всей округе. Так они и жили в достатке и благополучии, пока не вернулись наши люди.

— Но нашим людям хватало золота и серебра, — сказал Орм.

— Они были не бедны, — ответил Токи, — так как захватили много добычи в Испании и, кроме того, получили свою долю из вырученного от продажи андалузских рабов. И пока они не приплыли домой, все были довольны и думали, что им сопутствует удача. Но когда они узнали о людях Берси и увидали их тучный скот и хорошо оснащённые корабли, они приуныли. Сразу припомнились все тяготы и унижения, которые им пришлось испытать за последние семь лет, и они прониклись ненавистью к людям Берси.

— Люди всегда таковы, — заметил отец Вилибальд, — будь они язычники или крещёные. Они довольны тем, что у них есть, пока не встретят соседа, который владеет большим.

— Хорошо быть богатым, — ответил Токи. — Никто не станет этого отрицать.

— Гунни был единственным, которому было над чем посмеяться, — продолжал Токи. — Он был женат, когда ушёл в поход с Кроком, а когда Берси вернулся, всех, кого не было с ним, сочли погибшими. Его жена вышла замуж во второй раз, и у неё уже родилось много детей. Оказавшись свободным, он стал присматривать себе более молодую и красивую девушку, дабы надеть ей на руку свадебный серебряный браслет. Но, несмотря на это, он всё же чувствовал себя обманутым, и вскоре все четверо договорились между собой, что не смирятся с тем, что их так обделили добычей. Они собрали родичей и потребовали у людей Берси, чтобы те поделились с ними. Но ничего, кроме грубых ответов и угроз, они не получили. Это лишь распалило их, и они стали думать, что люди Берси не только должны им много марок серебра, но и что в своё время те поступили бесчестно и, как трусы, бежали, оставив Крока и всех на произвол судьбы. Дело дошло до того, что они объявили, что люди Берси повинны в захвате андалузцами наших кораблей.

— Они ничем не могли нам помочь, — сказал Орм, — ибо половина из них были убиты. Такова была наша участь.

— Может быть, — отозвался Токи, — но округа так и кишит родичами Крока. И вскоре они начали требовать, чтобы доля его, как предводителя, была выплачена им. Обе стороны сняли со стен оружие, и была объявлена распря между нашими людьми, родичами Крока и людьми Берси. К тому времени, когда я вернулся, Халли и Гунни были уже ранены и прикованы к постели, поскольку они попали в засаду. Но они были бодры духом и сразу же поведали мне о том, что происходит. Некоторые их враги, рассказали они, уже убиты: двое были сожжены в собственных домах Огмундом и братом Крока, а кое-кто из них уже заплатил за то, чтобы умереть своей смертью, от старости. Остальные же были упрямы и требовали, чтобы Огмунд, Халли, Гунни и Гринульв были объявлены вне закона. То же самое должно было бы случиться и со мной, если бы я принял участие в распре.

— Точно знаю одно, — сказал Орм, — а именно то, что ты недолго оставался в стороне.

Токи грустно кивнул и ответил, что предпочёл бы не вмешиваться в этот спор, а жить в мире и согласии со своей женщиной, с которой он хорошо ладит с того самого дня, как похитил её. Но он не мог отказать в помощи своим друзьям, поскольку, сделай он это, о нём пошла бы дурная слава. Поэтому он немедленно согласился принять участие в распре. Вскоре, на свадьбе Гунни и его новой женщины Токи постигло ужасное несчастье, которое стоило жизни нескольким людям.

— И вы оба должны знать, — промолвил он, — что, когда я расскажу вам о том, что случилось, вы можете смеяться, сколько душе угодно, несмотря на то, что я уже убил многих, которые лишь подтрунивали надо мной. Вечером, во время свадьбы, я, пьяный, вышел во двор и заснул там сидя, что часто случается на подобных празднествах. Там меня сзади ударили копьями два человека, которые притаились за стеной отхожего места. Я подскочил, проснувшись и протрезвев, будучи уверен, что меня тяжело ранили; судя по всему, такого же мнения придерживались и те двое, поскольку, захохотав довольным смехом, они убежали. Но они неудачно поразили меня, быть может потому, что у копий были чересчур длинные древки, и я отделался более лёгким ранением, чем опасался. Как бы там ни было, мне пришлось долго проваляться на брюхе в постели, и прошло ещё больше времени, прежде чем я смог сидеть на скамье. Из всего, что случалось со мной в моей жизни, это самое плохое и позорное событие, которое нельзя даже сравнить с пребыванием на галерах Альманзора.

— Ты так и не нашёл людей, которые ранили тебя? — спросил Орм.

— Я отыскал их, — ответил Токи. — Ибо они не стали держать язык за зубами и выболтали всё женщинам. Так эта история разнеслась по всей округе. Их звали Альв и Стейнар, оба из знатного рода и оба приходились племянниками Оссуру Хвастуну, который был кормчим на корабле Берси и который всегда бахвалился, что по матери он близкий родич короля Альва Женолюба из Мерэ. Я узнал, что именно они сделали это, когда ещё лежал с ранами в постели. Тогда я поклялся, что никогда не отведаю пива и не познаю женщины, пока не убью их обоих. Верите или нет, но я сдержал свою клятву. Встав на ноги, я принялся разыскивать их и, наконец, настиг, когда они как раз сходили на берег после рыбной ловли. Я чуть не зарыдал от радости, увидев их, и мы сразились — двое против одного. Мы бились, пока я не убил Стейнара. Тогда другой обратился в бегство, и я бросился за ним. Мы бежали через поля и луга, холмы и пастбища, и он направлялся к дому своего отца. Он бежал быстро, спасая свою шкуру, но мне тоже нужна была его шкура, дабы смыть с себя позор и сдержать свою клятву. Неподалёку от его дома, когда сердце уже выпрыгивало у меня из груди, я настиг его и разрубил ему голову до зубов на глазах у жнецов, которые убирали урожай на полях его отца. Никогда я не чувствовал себя так хорошо, как тогда, когда смотрел на него, лежащего у моих ног. Я вернулся домой с весёлым сердцем и остаток дня пил пиво, говоря своей женщине, что нас миновали все беды. Оказалось, я заблуждался.

— Какие же беды могли случиться с тобой после того, как ты столь славно отмстил своим обидчикам? — спросил Орм.

— Жители округи, как друзья, так и враги, — мрачно ответил Токи, — не могли забыть, как именно я получил эти раны, и не переставали насмехаться надо мной. Я полагал, что моя месть заставят их замолчать, поскольку я в схватке убил двоих, но это никак не укладывалось в их безмозглых башках. Много раз мне приходилось отучать людей от дурной привычки прикрывать рот ладонью, когда я появляюсь, но даже это мало помогало, и вскоре я поймал себя на том, что не могу выносить даже самое серьёзное выражение лица, ибо я знал, что скрывается за ним. Я сложил выдающиеся стихи об убийстве Альва и Стейнара, но вскоре обнаружил, что существуют уже три хулительных песни, в которых говорится о том, как именно я получил эти раны, и люди в каждом доме покатываются со смеху, когда слушают их. Тогда я понял, что не могу жить с позором, и, взяв с собой мою женщину и всё, чем владел, направился сквозь великие леса в Вэренд, где у меня есть родичи. Там я купил дом и поселился основательно, разбогатев благодаря торговле шкурами. У меня три сына, все они подают большие надежды, и дочь, чьим ухажёрам придётся жестоко биться на поединке за неё. Но никогда, вплоть до этого самого вечера, я не рассказывал никому, по какой причине я покинул Листер. Только тебе, Орм, и только тебе, маленький поп, я поведал обо всём, ибо знаю, что могу доверять вам обоим и вы никогда не расскажете об этом ни одной живой душе. Ибо, сделай вы это, я опять стану притчей во языцех, хотя с тех пор уже прошло четыре года.

Орм похвалил Токи за то, как он рассказал свою историю, и уверил того, что ему нечего бояться и никто о ней не узнает из его уст.

— Мне бы хотелось послушать, — добавил он, — те стихи, которые были сложены о тебе, но никто не повторяет с удовольствием хулу, направленную на него.

Отец Вилибальд осушил свой кубок и объявил, что истории подобного рода, о схватках и зависти или о мести и о насмешках, он слушает без особого удовольствия, как бы к ним ни относился Орм.

— Ты должен быть уверен в том, Токи, — сказал он, — что я не побегу болтать о подобных вещах людям, ибо у меня есть кое-что поважнее, дабы рассказать им. И если бы ты был человеком, которого чему-нибудь учит произошедшее событие, то ты бы мог извлечь выгоду из этого опыта. За то короткое время, что я видел тебя при дворе короля Харальда, и из рассказов Орма я понял, что ты смелый и бесстрашный человек, уверенный в себе и весёлый духом. Но несмотря на всё это, с тобой случилось несчастье, которое позволило глупым людям смеяться над тобой, а ты сразу же впал в уныние и сделался малодушен, так что тебе даже пришлось бежать из своей округи, как только ты понял, что не можешь заставить людей замолчать. Мы, христиане, более счастливы, ибо не заботимся о том, что о нас думают люди, а заботимся лишь о том, что о нас думает Бог. Я старый человек, и у меня уже мало сил, но, как бы там ни было, я сильнее тебя, ибо никто не может досадить мне насмешками, поскольку я не обращаю на них внимания. Тот, у кого за спиною Бог, не вздрагивает от людского смеха, и их ухмылки и сплетни не причиняют ему никакого вреда.

— Мудрые слова, — промолвил Орм, — и над ними стоит подумать. Будь уверен, Токи, в маленькой голове этого священника больше мудрости, чем в наших больших головах вместе взятых. Поэтому лучше всего всегда запоминать его слова.

— Я вижу, пиво уже начало сказываться на вас обоих, — ответил Токи. — Будь вы трезвы, вы бы не говорили мне этой чепухи.

Ты что, маленький поп, замыслил сделать из меня христианина?

— Да, — безмятежно ответил священник.

— Тогда ты поставил перед собой трудную задачу, — сказал Токи, — которая принесёт тебе больше хлопот, чем все твои церковные обязанности.

— Нет ничего постыдного для тебя в том, чтобы сделаться христианином, — промолвил Орм, — если ты вспомнишь, что я уже пять лет как принял крещение. Я не менее весел, чем раньше, рука моя не ослабела, и у меня не было причин сетовать на свою удачу всё это время.

— Быть может, это правда, — сказал Токи. — Но ты не торговец шкурами, как я. В этой стране ни один торговец шкурами не может позволить себе стать христианином, поскольку он сразу потеряет доверие у своих покупателей. Если он предал своих богов, вэрендцы скажут: можно ли на него положиться в остальном? Ради нашей дружбы я готов сделать для тебя многое, Орм, и для тебя тоже, маленький поп, но этого я не стану делать. Кроме того, моя женщина сойдёт с ума, узнав об этом, ибо она славится тем, что ненавидит христиан больше всего на свете. Поэтому бесполезно пытаться обратить меня в новую веру, хоть я и ваш друг и надеюсь таковым остаться.

Даже отец Вилибальд не смог ничего на это ответить, а Орм зевнул и заметил, что уже поздно и пора спать. Они очень тепло расстались с Токи, благодаря судьбу за то, что они встретились, и поклялись видеться чаще в будущем.

Орм и отец Вилибальд направились к своим землянкам. Всюду царили тишина и спокойствие, и луна освещала храпящих людей, над которыми расстилался дым от погасших костров. Но один из людей Орма бодрствовал и поднял голову, когда они приблизились.

— Здесь вам обоим послание, — сказал он сонно. — Посмотрите в этом мешке. Совы всё время ухают с тех пор, как мне это передали. Я был у ручья, когда ко мне подошёл человек из лагеря финнведенцев и спросил тебя, Орм. Я сказал ему, что ты ушёл к людям из Вэренда. Тогда он перебросил через ручей мешок, так что тот упал мне на ноги, и прокричал, что это дар для Орма из Гронинга и его длинноносого попа. Я спросил его, что лежит в мешке. Кочан капусты, ответил он, расхохотался и ушёл. Вот этот мешок, я к нему не прикасался.

Он положил мешок к ногам Орма, улёгся и сразу же заснул. Орм мрачно посмотрел на мешок, а затем на священника. Оба покачали головами.

— Там что-нибудь дьявольское, — сказал отец Вилибальд, — не иначе.

Орм распустил верёвки и вывалил содержимое мешка. Две человеческие головы покатились по земле, и отец Вилибальд со стоном упал на колени.

— У них нет бород! — вскричал священник. — Служители Христа, убитые язычниками! Как может ум человеческий понять волю Божью, когда подобные вещи позволяют торжествовать дьяволу!

Он пригляделся к двум головам и воздел руки к небу.

— Я знаю их, я знаю их обоих! — вскричал он опять. — Это отец Себастьян, благочестивый и достойный человек, которого безумный магистр должен был освободить из рабства. Но Господь освободил его и вознёс на Небеса к святым мученикам. А это брат Нитард из Реймса, который одно время был с епископом Поппо при дворе короля Харальда. Оттуда он отправился в Сконе, и с тех пор мы о нём ничего не слышали. Он тоже, наверное, сделался рабом. Я узнаю его по уху. Он всегда со рвением и усердием отстаивал правую веру, и однажды, при дворе императора, один из монахов императрицы Теофании, родом из Константинополя — того города, который норманны называют Миклагард, — откусил ему ухо во время диспута о природе Святого Духа. Он всегда говорил, что поплатился своим ухом за борьбу с ересью и что готов сложить свою голову в борьбе с язычеством. Его обет исполнился.

— Если он хотел этого, — сказал Орм, — то мы не должны его оплакивать, хотя я думаю, что финнведенцы сделали это не по его просьбе, какая бы благочестивая она ни была, они сделали это, дабы унизить и огорчить нас. Это награда нам за то, что мы крестили Остена с его приспешниками и отпустили их с миром вместо того, чтобы убить их, когда это было в нашей власти.

— Доброе деяние всегда останется добрым, и не пристало раскаиваться в нём, — ответил отец Вилибальд, — что бы оно ни повлекло за собой. Эти головы святых я похороню рядом с церковью, ибо от них исходит сила.

— Вонь от них уже исходит, — сказал Орм мрачно, — но, быть может, ты прав.

Затем, по просьбе отца Вилибальда, он набил мешок травой и листьями и с великой осторожностью поместил туда две головы.

Глава двенадцатая

О тинге у Камня Краки

На следующее утро были избраны двенадцать человек от каждой приграничной округи, от Вэренда, Геинге и Финнведена. Эти люди отправились на то место, которое им по обычаю предназначалось, и уселись там вместе в полукруге лицом к Камню. Оставшиеся столпились за ними, называя своих представителей, которые должны были выслушать этих мудрых людей. Дюжина вэрендцев сидела в середине полукруга, и их вождь поднялся первым. Его звали Угги Косноязычный, сын Оара. Он был стар, и все считали его самым мудрым человеком из Вэренда. Всегда, когда он выступал, он говорил очень невнятно и с большим трудом, но все соглашались, что это лишь признак глубины его мыслей. Говорили, что он выделялся своей мудростью ещё в юности, когда он все три дня тинга просиживал, не говоря ни слова, лишь медленно кивая головой.

Он подошёл к Камню, повернулся лицом к собранию и сказал:

— Мудрые люди собрались здесь. Самые мудрые люди из Вэренда, Геинге и Финнведена собрались здесь по древнему обычаю своих отцов. Это хорошо. Я приветствую вас всех и призываю, чтобы наши решения принимались мирным путём. Чем мудрее вы будете судить, тем благоприятнее это будет для нас. Мы собрались здесь, дабы говорить о мире. Обычно одни люди думают одно, а другие другое. Я стар и опытен и знаю, что я думаю. Я думаю, что мир — это хорошо. Лучше, чем раздор, чем пожар и кровопролитие. Мир царил между нами целых три года, и никакого вреда от него не было. Никакого вреда и не будет, если мир будет продолжаться. Те, кому есть на что сетовать, будут услышаны, и их жалобы рассудят. Те, кто хотят убивать друг друга, могут делать это здесь, у Камня, ибо таков закон и древний обычай тинга. Но мир — лучше всего.

Когда он закончил свою речь, вэрендцы остались очень довольны своим вождём и гордились его мудростью. Затем поднялся вождь людей из Геинге. Его звали Сони Зоркий, и он был так стар, что двое человек поддерживали его под руки, когда он вставал, но он гневно оттолкнул их, проворно проковылял к Камню и занял своё место рядом с Угги. Он был высоким и сухопарым человеком, согбенным годами, с длинным носом и редкими клочками бороды. И, хотя был ясный день позднего лета и палило солнце, он был одет в кожаный плащ, доходящий ему до колен, и толстую шапку из лисьего меха. Он был очень мудр и, сколько все его помнили, пользовался большой славой. Его прозорливость была известна, он находил спрятанные клады, предвидел грядущее и мог предсказать неудачу. Вдобавок ко всему прочему, он был женат семь раз, у него было двадцать три сына и одиннадцать дочерей, и говорили, что он не успокоится, пока у него не будет двойной дюжины сыновей, за что им восхищались и очень почитали в Геинге.

Он тоже призвал собрание к миру и искусно говорил о миролюбивых намерениях геингцев, которые подтверждаются тем, сказал он, что за целых четыре года они не предприняли ни одной вылазки против людей из Вэренда или Финнведена! Глупым чужеземцам, продолжал он, может показаться, что среди них процветает слабость и праздность, но если кто-нибудь так думает, он не прав, ибо они не менее своих предков готовы копьём и мечом сражаться с теми, кто желает причинить им зло. Не правы и те, кто полагает, что они предлагают мир, так как год был благоприятный для них, они собрали богатый урожай, пастбища их пышны, и их скот миновали хвори. Ибо воины из Геинге одинаково отважны и горды нравом, когда они сыты и когда голод и нужда затягивают им пояса. Истинная причина, пояснил он, в том, что в Геинге преобладают люди мудрые и опытные, а все остальные прислушиваются к их советам.

— Пока будут находиться люди, чьи советы будут услышаны, — заключил он, — мы будем преуспевать. Но с годами уменьшается и число мудрых людей, и я думаю, что таких мужей, на чьё суждение можно положиться, осталось в живых всего двое — Угги и я. Поэтому необходимо, чтобы вы, молодые люди, которых избрали представителями, тщательно прислушивались к тому, что мы говорим, и набирались мудрости, которой вам пока не хватает. Ибо молодому человеку полезно слушать старика и понимать, что он мало чего понимает.

У Камня к ним присоединился третий. Он был вождём из Финнведена, и звали его Олаф Летняя Пташка. Он уже пользовался большой славой и почётом, хотя был ещё молод. Он был прекрасно сложён, смугл, взгляд у него был гордый и пронзительный. Он бывал на Востоке, находился на службе у князя в Киеве и у императора Миклагарда и возвратился домой с богатой добычей. Прозвище Летняя Пташка он получил по возвращении, так как одевался в роскошные и яркие наряды. Сам он был очень доволен такой кличкой.

Все финнведенцы, и избранные, и те, которые стояли за ними, восторженно загудели, когда он поднялся на холм, ибо он выглядел как настоящий предводитель. А когда он занял своё место около тех двух вождей, разница между ним и остальными бросалась в глаза. На нём был зелёный плащ, вышитый золотой нитью, и сияющий шлем, покрытый серебром.

Призвав к миру собрание, как делали и другие, он сказал, что его доверие к стариковской мудрости, быть может, несоразмерно им самим. Мудрость, полагает он, можно найти и в молодых головах, многие даже думают, что чаще всего она пребывает именно там. Он согласен со стариками, когда они говорят, что мир — это хорошо, но все должны помнить, что сейчас мир становится всё труднее и труднее сохранить. Главная причина, сказал он, кроется в той смуте, которую повсюду распространили христиане — злые и коварные люди.

— Поверьте мне, — продолжал он, — когда я говорю о христианах, я знаю, о чём я говорю. Все вы знаете, что я провёл пять лет в Миклагарде и служил там двум императорам, Василию и Константину. Там я видел, как ведут себя христиане, когда их охватывает гнев, даже когда они вымещают злобу друг на друге. Они острыми клещами отрывают уши и носы за любую мелочь и иногда в отместку оскопляют друг друга. Их девушки, особенно если они красивы, заточены в каменные дома, и им запрещено общаться с людьми. И, если женщина не подчинится, они замуровывают её в стену, и она там умирает. Иногда случается, что они бывают недовольны императором или его указами, тогда они берут его и его сыновей, выжигают глаза раскалённым железом и отпускают на свободу слепыми. И всё это они делают во славу христианства, ибо они считают, что искалечить человека — меньшее преступление, чем убить его, из чего вы можете сами заключить, что это за люди. Если они поступают по отношению друг к другу подобным образом, то как они поступят с нами, нехристианами, если они сделаются достаточно сильны, чтобы напасть на нас? Поэтому каждый из нас должен остерегаться этой опасности, которая разрастается и может задушить нас. Разве вы не были свидетелями, как на этом самом месте, только вчера ночью христианский священник проложил себе дорогу к Камню и совершил здесь убийство на глазах у вэрендских женщин? Его привезли с собой люди из Геинге, быть может, именно для того, чтобы он совершил это деяние. Но это дело им предстоит решать с вэрендцами, и оно не касается финнведенцев. Но было бы хорошо, чтобы тинг постановил, что каждый поп, который появится в Геинге, Вэренде или Финнведене, должен быть убит, а не оставлен рабом, ибо тогда он сможет заниматься своим колдовством. Ибо иначе может случиться беда, и пойдут раздоры.

Так говорил Олаф Летняя Пташка, и многие задумчиво кивали головами, слушая его слова.

Он и двое других вождей уселись на предводительские камни, которые были расположены на травянистом склоне рядом с Камнем Краки, и тинг начался. Так повелось, что сперва решались те распри, события или споры, которые случились прямо на месте тинга. Поэтому первым делом обсуждался случай с магистром. Угги потребовал выкуп за смерть Стюркара и пожелал узнать, кому принадлежит поп и зачем его привезли на тинг. Орм, который был среди избранных двенадцати геингцев, поднялся и ответил, что можно считать, что поп принадлежит ему, хотя он не раб, а свободный человек.

— Долго придётся поискать, — добавил он, — чтобы найти более мирного человека. У него нет никакой склонности к насилию, и всё, что он умеет — это читать рукописи, петь и завоёвывать любовь женщин. А приехал он сюда с поручением, которое после того, что случилось, он никогда не сможет выполнить.

Затем Орм рассказал всем о магистре и его поручении, о том, как он был послан из Хедебю, дабы поменять себя на священника, который был рабом у финнведенцев, но которого они убили.

— О чём, — сказал он, — мы поговорим позже. Но пусть свидетели расскажут, как был убит Стюркар. Что касается меня, то я не думаю, что поп способен убить взрослого мужчину.

Сони Зоркий согласился с тем, что свидетели должны быть услышаны.

— Но какое решение не принял бы тинг, — добавил он, — оно не должно повлечь за собой битву между людьми из Геинге и людьми из Финнведена. Ты, Угги, один должен решить это дело. Этот человек — чужеземец и христианин в придачу, так что он немного потеряет от твоего решения. Но ты не можешь требовать выкупа от людей из Геинге, ибо этот поступок был совершён не нашим земляком.

Были выслушаны свидетели. Многие видели, как Стюркар опрокинулся навзничь и упал с Камня, но никто не мог сказать, что его ударили чем-то спереди. Даже Токи, сын Серой Чайки, который находился близко от Камня, среди женщин, и был первым, кто оказался на месте преступления, не знал ничего. Но он объявил, что крест, который держал в руках поп, был сделан из таких хрупких веточек, что вряд ли мог послужить орудием убийства и не мог испугать такую опытную старую лису, как Стюркар. Он полагает, заключил Токи, что старик поскользнулся и сломал себе шею, но больше всего, добавил он, знают женщины, поскольку они всё видели, в надо лишь заставить их говорить правду.

Угги сидел долго, погрузившись в размышления. Наконец он сказал, что ничего не остаётся, кроме как выслушать женщин.

— Согласно древнему закону, — промолвил он, — женщины допускаются как свидетели. Не в наших обычаях слушать показания женщин, если мы можем избежать этого, ибо, добираясь до истины, мужчина подобен человеку, который ищет кукушку в тёмном лесу, а женщина, добираясь до правды, подобна человеку, который ищет эхо от голоса кукушки в тёмном лесу. Но в нашем случае только женщины видели отчётливо то, что случилось, а убийство жреца на священной земле — это дело, которое надо обдумать тщательно прежде, чем решить. Пусть женщины будут выслушаны.

Женщины ждали, когда их позовут, и появились сразу же: молодые, которые танцевали вокруг Камня, и старые, которые помогали совершать обряд. Все надели на себя самые красивые платья и украшения, браслеты и ожерелья, широкие кольца и цветные покрывала. Сперва они смущались и робели, когда встали между законоговорителями и полукругом избранных мужчин. С ними был и магистр, который был очень удручён. Руки его были связаны, а на шее у него была верёвка, конец которой держали старые женщины точно так же, как они держали козлов у Камня в предыдущий вечер. Громкий хохот потряс собрание, когда все увидали его.

Угги склонил голову, почесал за ухом и посмотрел на них тревожным взглядом. Он повелел им рассказать, как погиб Стюркар, убил ли его пленник или нет. Они не должны говорить ничего, кроме правды, и было бы хорошо, добавил он, если бы два или три свидетеля не говорили сразу.

Сперва женщины как будто пугались звука собственного голоса, перешёптывались друг с другом, и было трудно заставить их говорить громче. Но вскоре их убедили, что им нечего бояться, и они начали говорить отчётливо. Их пленник, поведали они, подошёл к Камню и закричал громким голосом, затем ударил Стюркара крестом по голове, от чего тот тоже громко закричал, тогда он ткнул Стюркара крестом в живот, и тот упал с Камня. С этим согласились все, но некоторые говорили, что поп ударил один раз, а другие говорили, что он ударил дважды, и вскоре все женщины перессорились друг с другом.

Когда магистр услышал их показания, лицо его побелело от ужаса и изумления. Воздев связанные руки к небесам, он закричал: «Нет, нет!» — громким голосом. Но никто не стал слушать, что он скажет далее, а старые женщины рванули за верёвку, дабы он замолчал.

Угги сказал, что показания вполне исчерпывающие, хотя их речи и не внушают доверия, когда такое множество женщин говорят одно и то же. Ударил ли убийца один раз или дважды — не столь важно, перед нами, сказал он, явное убийство, совершённое попом на священной земле.

— Это преступление, — продолжал он, — издавна почитается за самое отвратительное из всех, какие можно совершить, и случается столь редко, что многие люди всю свою жизнь сидят на тинге, и им ни разу не приходилось выносить решение по столь мерзкому делу. Наказание, которое также издавно предписано законом, известно, я думаю, лишь двоим старикам, Сони и мне. Разве что ещё Олаф, который считает себя самым мудрым, тоже знает о нём.

Было очевидно, что Олаф Летняя Пташка остался недоволен этими словами. Тем не менее он смело ответил, что наказание за подобное деяние должно быть следующим: виновный должен быть повешен за ноги на самую нижнюю ветку дерева так, чтобы голова его покоилась на муравейнике. О таком наказании он в своё время слышал от стариков.

Угги и Сони засияли от восторга, услышав его слова.

— Нельзя было ожидать, что ты дашь верный ответ, — заметил Угги, — ибо ты слишком молод. Дабы стать мудрым и сведущим во всём, надо прожить дольше, чем ты думаешь. Надлежащее наказание за подобное преступление следующее: виновный должен быть подвешен на Игг, так в древние времена звучало имя нашего праотца Одина.[24] А теперь пусть Сони скажет, как именно это должно быть сделано.

— Должны быть найдены двадцать копий, — сказал Сони, — чьи древка не тронуты порчей, и на каждое копьё, прямо под наконечником, нужно прикрепить кусочки креста. Затем копья должны быть воткнуты в землю наполовину, рядом друг с другом, наконечниками вверх. На них и должен быть сброшен убийца, и там он и должен оставаться до тех пор, пока его кости не упадут на землю.

— Таков закон, — промолвил Угги. — Ты лишь забыл упомянуть, что на копья он должен быть сброшен спиной, дабы лицом он был обращён к небу.

Довольный ропот прошёл по всему собранию, когда все узнали столь древнюю и редкую пытку, которой никто никогда не видел. Магистр к этому времени успокоился и стоял с закрытыми глазами, бормоча что-то. Женщины же встретили эту новость гораздо менее спокойно. Они зашумели, что это чересчур жестокое наказание для него и они совсем не желали, когда свидетельствовали, чтобы так получилось. А две из них, которые были в родстве с Угги, протолкались к нему сквозь толпу, назвали его старым дураком и спросили, почему он не сказал об этом наказании до того, как они выступили свидетелями. Они дали те показания, сказали женщины, которые он слышал, дабы сохранить жизнь попу, который им нравился и который куда более могуществен, чем Стюркар. Они лишь боялись, что его оправдают, отпустят на свободу и он отправится назад в Геинге.

Неистовее всех возражала одна старая женщина, которая приходилась племянницей Стюркару. Ей удалось утихомирить остальных, так что теперь над толпой звучал лишь её голос. Она была большой и грузной и тряслась от ярости, когда предстала перед Угги. Она сказала, что в Вэренде ни одно решение не принимается без участия женщин, а мнения стариков вообще никто не спрашивает.

— Я нянчила Стюркара, этого тролля, много лет, — прокричала она, — и жила этим! Как я буду жить теперь, когда он умер? Слышишь ты меня, горбатый дурачок? Другой жрец, молодой и прекрасный видом, мудрый и сговорчивый, пришёл и убил его, и никто не станет отрицать, что это уже давно пора было сделать! Бросить этого юношу на копья! А я говорю, что он будет поручен мне, дабы заменить того жреца, которого я потеряла. Он хороший жрец, и когда танцы вокруг Камня были окончены, он исполнил ещё кое-какие обряды к нашему вящему удовлетворению. Через девять месяцев весь Вэренд сможет убедиться в силе и могуществе его колдовских чар. Многие нуждаются в услугах такого жреца, и все, кто приходит к нему, будут приносить дары. Так я смогу возместить свою потерю, кем бы он ни приходился мне — мужем или рабом. Чего вы добьётесь, бросив его на копья? Будет лучше, если вы сядете на них сами, ибо годы и познания в законах лишили вас рассудка. Он — мой, и это и будет платой за убийство, которое он совершил! Ты слышишь?

Она потрясла кулаком перед носом Угги и уже собиралась плюнуть ему в лицо.

— Она права, она права! Катла права! — завопили женщины. — Отдай его нам вместо Стюркара! Нам нужен жрец!

Угги замахал руками и закричал изо всех сил, пытаясь утихомирить их. Кроме того, Олаф Летняя Пташка чуть было не упал от хохота навзничь с Камня, видя замешательство мудреца.

Сони Зоркий поднялся со своего Камня и заговорил голосом, который заставил всех замолчать.

— Мир был объявлен в этом собрании, — сказал он. — Терпеливо переносить женщин — это признак мудрого человека. Было бы плохо, если бы мы позволили нарушить мир, и особенно плохо это было бы для вас, женщины. Ибо мы можем приказать высечь вас перед собранием березовыми либо ореховыми прутьями, что было бы большим позором для вас и ваших мужей. Если бы это случилось, все мужчины смеялись бы над вами остаток вашей жизни, и я полагаю, вы бы не хотели этого. Поэтому пусть будет положен конец вашей брани и визгам. Но один вопрос я задам вам прежде, чем вы покинете это место. Ударил поп Стюркара или нет?

Женщины утихомирились. Они ответили хором, что он даже не прикасался к Стюркару, а лишь прокричал что-то и поднял свой крест, от чего старик повалился навзничь и умер. Это, объявили они, настоящая правда, которую они могли бы сказать сразу, если бы знали, какой цели она послужит.

Женщинам во главе с Катлой повелели удалиться, в то время как Угги обсуждал со своими двенадцатью земляками подобающее решение. Некоторые из них считали, что поп должен быть убит, поскольку нет никаких сомнений в том, что он навёл порчу на Стюркара и своими колдовскими чарами убил его. Поэтому чем скорее они избавятся от попа, тем будет лучше. Но остальные возражали им, говоря, что человеку, которому удалось сглазить Стюркара и убить его, разумней сохранить жизнь. Ибо, если он сделал это, то наверняка он сможет оказать воздействие на женщин. Кроме того, были приняты во внимание слова старухи, ибо она была права в том, что с геингцев нельзя требовать возмещения за потерю её мужчины. Кончилось всё тем, что Угги объявил, что Катла должна оставить попа у себя рабом до тех пор, пока не соберётся следующий тинг. И Сони и все остальные признали такое суждение безошибочным.

— Я бы сам не смог решить это дело лучше, — сказал Орм отцу Вилибальду, когда позже они говорили об этом. — Ему будет хорошо со старухами. Кроме того, он ведь собирался сделаться рабом у смоландцев.

— Несмотря на всю его слабость, — ответил отец Вилибальд, — быть может, дух Божий вселился в него той ночью, когда он пришёл, дабы разоблачить языческого жреца и его отвратительные козни. Быть может, отныне он совершит великое деяние во славу Господа.

— Может быть, — ответил Орм. — Но лучше всего то, что мы от него избавились. Когда человек в викингском походе, он имеет право предаваться блуду с женщинами, даже если они принадлежат не ему, но нехорошо, когда служитель Христа заставляет женщин одним взглядом терять стыд и благоразумие. Так не должно быть!

— У него будет много возможностей искупить свои грехи, — промолвил отец Вилибальд, — когда он попадёт в руки этой старой карги Катлы. Я бы предпочёл оказаться в клетке с голодными львами и пророком Даниилом, чью историю ты слышал от меня, чем на его месте. Но такова воля Божья.

— Будем надеяться, — сказал Орм, — что она по-прежнему будет совпадать с нашей.

Тинг продолжался четыре дня, и на нём было решено много дел. Все воздавали хвалу мудрости Угги и Сони, кроме тех, не в чью пользу принимались решения. Олаф Летняя Пташка тоже показал себя опытным и проницательным мужем, вопреки своей молодости, так что даже Угги был вынужден признать, что с годами он станет очень мудрым человеком. Когда возникали трудности и противоборствующие стороны не могли прийти к соглашению, а представители родов спорили между собой, по древнему обычаю призывался третий законоговоритель, который и принимал решение. Два раза, когда спор разгорался между вэрендцами и геингцами, Олаф Летняя Пташка выносил своё суждение и снискал общее уважение.

Пока всё шло хорошо. Но иногда некоторые участники тинга выказывали признаки нетерпения, поскольку время шло, а не намечалось ни одного стоящего поединка. Один поединок всё же был объявлен на второй день тинга, поскольку спор между геингцами и финнведенцами о конокрадстве ничем не кончился, так как не нашлось свидетелей, а обе стороны были очень упрямы и искусно увиливали от закона. Но когда противники расположились друг против друга, они оказались столь неумелы, что сразу же ударили друг друга мечами и мёртвыми упали на землю подобно расколотому надвое полену, так что никому это зрелище не доставило удовольствия. У всех был очень кислый вид, поскольку тинг обещал быть скучным.

На третий день, однако, все приободрились, поскольку речь шла о сложном и запутанном деле, исход которого мог оказаться совершенно неожиданным.

Два вэрендца, люди известные и достойные, по имени Аскман и Глум, вышли и объявили о случае двойной кражи женщин. Оба они лишились дочерей, миловидных девушек в самом расцвете, которые были похищены двумя охотниками на выдр из Геинге в дикой части страны на востоке, у Брода Великого Быка. Приметы воров были известны: одного звали Агни из Слэвена, сын Кольбьёрна Сожжённого в Дому, а другого Слатти, известного как Слатти Лиса, племянник Гудмунда из Уваберга, который был одним из двенадцати представителей людей из Геинге. Кража была совершена год назад, и обе девушки всё ещё находились, как выяснилось, у похитителей. Аксман и Глум требовали тройной выкуп за каждую девушку, как разумную плату за оскорбление, которое было нанесено Гудни Вдове, сестре Глума, которая была с девушками во время кражи и напугалась так, что некоторое время была не в себе. Эта добрая вдова, пояснили они, привезена на тинг. Она была известна всем своей честностью, и после того, как все убедятся, что к ней вернулся рассудок, они требуют, чтобы собрание выслушало её как лучшего свидетеля.

Гудни Вдова выступила вперёд. У неё был властный и устрашающий вид, хотя она ещё была не стара и не отпугивала мужчин. Она отчётливо и искренне поведала о том, как всё это случилось. Она и девушки отправились в эту дикую местность, дабы собирать целебные травы, и им пришлось потратить на это целый день, ибо эти травы редки и их трудно найти. Они зашли в поле дальше, чем собирались, и над ними вдруг разразилась ужасная буря, с громом, градом и проливным дождём. Испуганные и промокшие до нитки, они заблудились, и, тщетно пробродив какое-то время, нашли выдолбленную пещеру, где и укрылись. Там они почувствовали холод, голод и усталость. В пещере уже находились два человека, охотники, которые жили в ней, когда ставили ловушки на выдр. Но они не были похожи на опасных людей. Они учтиво и дружелюбно приняли их, освободили место у огня и дали еды и горячего пива. Там они и оставались, пока буря не прекратилась, что произошло только ночью, когда было очень темно. Тогда, продолжала она, её заботила только буря и боли в спине, которые появились оттого, что она простудилась в мокрой одежде. Но затем она стала бояться за девушек, ибо мужчины были в весёлом расположении духа и говорили, что ничего лучшего с ними не могло случиться, поскольку они уже давно не видели женщин. Они были щедры на пиво, бочонок которого они хранили в пещере, и часто подогревали его, дабы не простудиться, так что девушки вскоре захмелели, будучи молоды и неопытны. Вдова учтиво попросила мужчин, чтобы те объяснили ей путь к дому, что они и сделали. Они совершенно не заботились о безопасности девушек, разве только сидели чересчур близко от них и проверяли, не высохло ли на них платье. Они зашли так далеко, что вскоре Слатти Лиса схватил две палочки и сказал девушкам, чтобы те тянули жребий, дабы решить, с кем из них они будут спать. На это она гневно заявила, что девушки немедленно отправятся домой, несмотря на то, что уже темно и не видно дороги. Сама же она вынуждена была остаться в пещере из-за болей в спине.

— Я сказала это, — добавила она, — поскольку полагала, что мужчины оставят девушек в покое, если я сама останусь с ними. Я была готова пойти на это ради девушек, ибо, что бы они со мной ни сделали, всё это будет не так ужасно, как если бы они то же самое сделали с ними. Но вместо этого мужчины разъярились, наговорили мне грубых слов и вышвырнули из пещеры, сказав, что будут подгонять меня стрелами, если я немедленно не уберусь с этого места. Целую ночь я плутала по лесу в страхе пред дикими зверями и привидениями. Когда я дошла до дома и рассказала всё, что случилось, люди отправились к пещере и нашли её пустой. Никаких следов мужчин, девушек и выдровых шкурок не осталось. Долгое время я была больна и не в себе после того, что мне пришлось пережить в руках этих отвратительных головорезов.

На этом Гудни Вдова закончила свой рассказ, произнеся последние слова голосом, который сотрясался от рыданий. Поднялся Гудмунд из Уваберга и объявил, что он будет представлять это дело от лица обоих молодых людей. Он вдвойне вправе это делать, отчасти потому, что он мудрее их и более искусно подбирает слова, а отчасти потому, что он слышал чаще других изложение событий, сперва от Агни из Слэвена и своего племянника Слатти, а затем из уст этой молодой женщины. Поэтому он лучше других понимает, что к чему. Что же касается речи Гудни Вдовы, которую они только что слышали, то многое в ней соответствует действительности, но многое и противоречит ей.

— Слатти и Агни говорят, — продолжал он, — что пересиживали в своей пещере бурю, которая была столь сильна, что они едва смогли разжечь костёр, когда услышали стоны снаружи. Слатти выглянул и увидел трёх женщин под дождём, которые накинули себе на голову юбки. Сперва он испугался, что это тролли, и женщины подумали о нём то же самое, когда увидели, как из скалы появилась вдруг мужская голова, так что они завопили и завизжали от ужаса. Но, догадавшись, что это простые смертные, он приблизился и успокоил их. Они приняли приглашение зайти в пещеру и сели у огня. Девушки были очень утомлены и плакали, но вдова была спокойна и, казалось, вовсе не устала. Она не спускала с них глаз, сидя у костра и просушивая одежду. Вдова потребовала, чтобы ей растёрли спину и согрели всё тело шкурками выдр. Затем, когда она выпила своё горячее пиво, как жаждущая кобыла, она сняла с себя почти всю одежду. Вдова сделала это, как она объяснила, затем, чтобы лучше чувствовать жар, ибо жар был ей сейчас необходим.

— Агни и Слатти оба молоды, — продолжал Гудмунд, — но не глупее большинства людей. И они прекрасно знали, какие мысли появились у вдовы, когда её взгляд пал на мужчин. Поэтому, когда она предложила девушкам пойти поспать в углу пещеры, а сама сказала, что останется здесь и будет присматривать, чтобы им не причинили вреда, подозрения мужчин стали оправдываться, и они обменялись понимающими взглядами. И Агни и Слатти уверяли меня, что они бы с удовольствием сделали одолжение вдове, если бы она пришла одна, но им казалось бесчестно и не по-мужски делить между собой вдову, когда есть две красивые женщины, которые, может быть, хотят получить удовольствие не меньше её. Ибо, сделай они так, их бы поднял на смех любой здравомыслящий человек, которому бы рассказали об этом событии. Поэтому они сели рядом с молодыми женщинами, мирно заговорили с ними и помогли согреть ноги у костра. К этому времени девушки повеселели, поскольку после еды и питья они согрелись. Тем не менее они не осмеливались взглянуть на мужчин, были застенчивы и едва разговаривали. Это вызвало лишь уважение со стороны мужчин, ибо они убедились в их скромности и хорошем воспитании. И они так приглянулись им, что мужчины решили тянуть жребий, дабы не ссориться из-за того, кому какая достанется. Но когда они предложили это, вдова, которая становилась всё более и более беспокойной, поскольку на неё никто не обращал внимания, вскочила на ноги и дико завизжала. Она принялась возражать, говоря, что девушки сейчас же должны идти домой, иначе случится нечто ужасное. Они молоды, говорила она, и легко могут не спать и добраться за ночь до дому. Ей же придётся просить, чтобы ей оказали гостеприимство до утра, поскольку она устала и её мучают боли в спине, и она не в силах бродить всю ночь. Подобное предложение изумило молодых людей, и они спросили её, не собирается ли она убить девушек, ибо она определённо сделала бы это, клялись они, если бы вместе с девушками оказалась в диком лесу, в темноте и под дождём, среди всей той нечисти, которая скрывается там. Подобной жестокости и бессердечия им никогда не доводилось видеть прежде, и они никогда бы не допустили этого, поскольку решили уберечь девушек от её безумных причуд. Они решили изгнать её из пещеры, ибо если бы они оставили её, то они не были бы уверены в своей безопасности, и могло бы случиться что угодно, пока они спали. Итак, они приказали ей удалиться. Она выглядела сильной, как бык, рассказывали они, так что с ней вряд ли могло что-нибудь случиться в лесу, ибо, если бы она столкнулась с волком или медведем, звери при виде её сразу же бы обратились в бегство. Схватив её, они вытащили её из пещеры наружу и бросили ей одежду. На следующее утро они решили, что им лучше уйти, и девушки, узнав об их решении, согласились сопровождать их и помогать носить силки и шкурки. На тинге присутствуют свидетели, которые слышали эти слова из уст девушек. Эти молодые женщины вышли замуж за Агни и Слатти, все довольны друг другом, и они уже успели родить своим мужьям детей.

— Я не думаю, — заключил Гудмунд, — что это дело может быть названо кражей женщин. Эти люди спасли жизнь этим женщинам, и не один раз, а дважды: сперва, когда приютили их в пещере, обогрев их и дав еды, и затем, когда помешали вдове выгнать девушек в лес. Посему эти люди охотно заплатят обычный выкуп за них и ничего больше.

Так рассудил Гудмунд, и его слова горячо приветствовали люди из Геинге. Но вэрендцы были более сдержанны, и Аскман и Глум не ослабили своих требований. Если бы молодые люди украли вдову, говорили они, тогда бы они дёшево отделались, но нельзя же приравнивать девственниц к вдове. Кроме того, защита Гудмунда не внушает доверия ни одному здравомыслящему человеку. Вдова Гудни тоже должна получить возмещения за те унижения и оскорбления, которые она претерпела от них. Они знают её хорошо, и она никогда не была одержимой, как расписал её Гудмунд. Но что касается платы вдове, то они готовы принять столько, сколько будет предложено, но они не собираются торговаться за своих дочерей.

Затем были выслушаны свидетели с обеих сторон: те, что слышали эту историю из уст самих женщин, и те, к которым обратилась Гудни Вдова, когда возвратилась домой. Угги и Сони согласились, что подобное дело рассудить трудно. Любопытство собрания росло, ибо все ожидали поединка между четырьмя противниками, который обещал быть увлекательным.

Угги сказал, что склонен предоставить Сони право рассудить это дело, поскольку тот очень мудр и их давно связывает дружба. Но он не смог убедить двенадцать своих человек согласиться с этим, и тогда был призван третий судья — Олаф Летняя Пташка. Эта честь, сказал он, приносит ему мало радости, ибо многое зависит от исхода дела, поэтому, как бы он ни рассудил, его решение не принесёт ему ничего, кроме ненависти и оскорблений от многих людей. Сперва он предложил уладить дело полюбовно: пусть мужья заплатят двойной выкуп вместо тройного, который требовала противная сторона, но ни люди из Геинге, ни люди из Вэренда не пошли на эту уступку. Гудмунд сказал, что Слатти и так беден, поскольку трудно нажить имущество ловлей выдр и бобров, особенно сейчас, когда за их шкуры платят столь скудную цену. Агни же из Слэвена потерял всё своё наследство после того, как его отец сгорел в доме. Большее, что они могут предложить, это обычный свадебный выкуп, и даже для этого им понадобится помощь и поддержка друзей и родичей. Но вэрендцы считали, что Аскман и Глум спрашивают в пределах разумного.

— Ибо мы, вэрендцы, — сказали они, — издавна оказываем почести нашим женщинам, и мы не позволим нашим соседям думать, что они могут запросто так затащить вэрендскую девушку в лес.

Некоторые считали, что самое разумное — решить дело поединком, ибо полагали, что Аскман и Глум, несмотря на преклонные годы, с честью выйдут из него победителями.

Эта распря обсуждалась долго, но Сони и Угги были не склонны объявить поединок.

— Никто не может сказать, — промолвил Угги, — что одна из этих женщин виновна в этом деле. И было бы плохим решением, если бы мы позволили этим женщинам лишиться либо мужей, либо отцов.

— Если мы собираемся вынести единогласное решение, — заметил Олаф Летняя Пташка, — то мы должны сперва решить, была ли совершена кража или нет.

Угги ответил, что у него нет сомнений на этот счёт, ибо то, что случилось, иначе как кражей назвать нельзя.

— И то, что говорят, будто бы девушки пошли с молодыми людьми по своей воле — не оправдание, — сказал он. — Ибо они не сделали этого, пока не наступило утро, но в то же время они провели с ними ночь. Это нам известно, ибо было отмечено, что юноши тянули жребий, выбирая их. А каждый мудрый человек знает, что девушка готова пойти с тем мужчиной, с которым она делила ложе, особенно если он был первым в её жизни.

Сони долго колебался прежде, чем объявил своё решение. Наконец он сказал:

— Законоговоритель обязан говорить правду, даже если она противоречит воле его собственных земляков. Была совершена кража женщин, и, я думаю, этого никто не станет отрицать. Ибо, выбросив вдову из пещеры, они насильственным образом лишили девушек её покровительства и тем самым похитили их.

Многие люди из Геинге возмущённо зашумели, когда услышали подобные речи от Сони, но никто не осмелился сказать, что он не прав, ибо он был знаменит своей мудростью.

— Хотя бы в этом, наконец, мы согласились, — промолвил Олаф Летняя Пташка. — Ибо я тоже считаю, что была совершена кража женщин. Теперь мы должны признать, что нужно выплатить большую плату, а не просто свадебный выкуп, как предлагал Гудмунд. Но мы всё ещё далеки от удовлетворительного завершения этого дела. Ибо как мы заставим противоборствующие стороны согласиться с нашим решением, если мужья не хотят платить двойной свадебный выкуп, а отцы не хотят принять его? Моё мнение таково: если кто-нибудь и вправе отстаивать свои требования, то это вэрендцы.

До этого времени Орм сидел молча на своём месте. Но теперь он поднялся на ноги и спросил, какова цена свадебного выкупа в быках или шкурах и как вэрендцы предпочитают, чтобы с ними рассчитались.

Угги ответил, что люди из Вэренда издавна выплачивают свадебный выкуп шкурами, и он составляет тридцать шесть шкур куницы за дочь хорошего крестьянина, которая молода, сильна и в которой нет никакого изъяна. В таком случае это должны быть добротные зимние шкуры без дырок от стрел на них. Вместо этого можно заплатить тридцать бобровых шкур. При этом невесте не полагается приданого, кроме платьев и башмаков, что она носит, новой льняной рубашки на первую ночь, костяного гребня, трёх иголок с ушком и ножниц.

— Тройной выкуп, — продолжал он, — равняется восемнадцати дюжинам шкур куниц или пятнадцати дюжинам шкур бобров, если мои подсчёты верны. Получается довольно много, и подсчитать, сколько это будет стоить серебром, мне не под силу.

Некоторые из его земляков, которые были более опытны в подсчётах, пришли ему на помощь, и среди них Токи, сын Серой Чайки, который считал сразу шкурами и серебром. Некоторое время спустя они объявили, что тройной свадебный выкуп составляет семь марок серебра с четвертью, не больше и не меньше.

Когда Гудмунд из Уваберга услышал названную сумму, он разразился оглушительным хохотом.

— Нет, нет! — ревел он. — На это я не могу согласиться! Что вы думаете, я сумасшедший? Пусть они сражаются, независимо от исхода поединка, это обойдётся дешевле.

И другие голоса послышались из толпы:

— Пусть сражаются!

Орм вновь поднялся и сказал, что ему пришла в голову мысль, которая может вывести всех из затруднения. Ибо он присоединяется к тем, кто против схватки.

— Гудмунд прав, — промолвил он, — когда говорит, что семь марок с четвертью — это большая сумма. Среди вас даже немного наберётся таких, кто держал в руках такое богатство, кроме тех, кто ходил в викингские походы на франков, или тех, кто присутствовал при том, как мой господин, Альманзор, делил добычу, или тех, кто принял деньги от короля Этельреда в Англии или служил у императора Миклагарда. Но если мы возьмём треть этой суммы, то получится две марки и одна треть, к этому ещё прибавим одну двенадцатую марки. А если мы разобьём эту треть на две части, то получится одна марка и одна седьмая, к этому прибавим ещё одну двадцать четвёртую марки. Недавно нам сказали, что Агни и Слатти готовы заплатить обычный свадебный выкуп. Это означает, что нам не хватает двух шестых от общей суммы. Я подумал, что родичам и соседям этих людей ничего не стоит дать такую сумму. Я знаю Гудмунда из Уваберга, и мне не хотелось бы думать, что он менее щедр, чем остальные люди. А одна и одна седьмая марки, да к этому одна двадцать четвёртая марки не разорят его, даже если он столь плохой помощник. Я уверен, что среди остальных найдутся люди, которые захотят помочь Слатти, и, без сомнения, то же самое сделают родичи Агни. Если они готовы заплатить, то у нас будет четыре шестых от общей суммы, и осталось найти всего треть. Я подумал, что среди двенадцати избранных есть люди, которые могли бы заплатить, ради того, чтобы сохранить хорошие добрососедские отношения и своё славное имя. Я бы желал быть богаче, чем я есть, но, как бы там ни было, я готов выплатить свою долю. Если же мы найдём ещё троих или четверых, которые сделают то же самое, то последняя треть суммы будет выплачена, и дело будет решено ко всеобщему удовольствию.

Когда Орм кончил и сел на место, представители всех трёх округ переглянулись между собой, и некоторые из них прошептали что-то одобрительно. Сони Зоркий был первым, кто высказал своё мнение.

— Отрадно слышать, что мудрость сохранится в тех приграничных землях, где умру я и Угги. Орм из Гронинга, несмотря на твою молодость, ты сказал мудрые слова. Я не буду довольствоваться лишь тем, что назову твоё предложение достойным, я сам заплачу недостающую часть той трети от всей суммы. Некоторых из вас это может удивить, ибо всем известно, сколько у меня детей, и всем им я должен помогать. Но есть преимущество и в том, чтобы иметь большую семью. Даже если я решу внести четверть этой трети, я смогу это себе позволить, ибо я соберу эту сумму с моих шестнадцати взрослых сыновей, которые большую часть времени проводят в лесу. Итак, если я возьму с каждого из них по две шкуры, то я смогу заплатить свою долю, и у меня ещё немного останется на собственные нужды. Я готов помочь Агни из Слэвена, ибо его мать была одной из двоюродных сестёр моей четвёртой жены. Но пусть все не сидят, прикусив языки, пусть каждый, кто желает, присоединится ко мне, открыто скажет об этом и добудет себе славу в этом собрании.

Токи, сын Серой Чайки, поднялся и заявил, что не в его привычках скупиться, когда другие люди щедры.

— И я говорю это, — добавил он, — хотя я только торговец шкурами, которого, увы, самого часто обдирают. У меня немного добра, но я никогда и не добивался большего. Многие из вас это знают, ибо я платил им хорошие деньги за плохие шкуры. Но мне хватит добра, чтобы присоединиться к Орму и Сони, сколько бы они ни дали.

Угги Косноязычный начал запинаться и заикаться, что с ним случалось всегда, когда он волновался. Наконец ему удалось сказать, что это решение принесёт славу как людям из Геинге, так и людям из Вэренда, и он сам готов дать столько же, сколько дадут те, кто говорил перед ним.

Два человека из Геинге, Чёрный Грим и Торкель Волосатые Уши, выкрикнули, что не позволят, чтобы вэрендцы превосходили их в щедрости, и они тоже собираются войти в долю. Олаф Летняя Пташка сказал, что не видит причины, по которой другие люди должны снискать славу, поэтому он готов дать вдвое больше, чем кто-либо другой.

— Вот мой шлем, — добавил он, — кладите всё сюда, а Токи, сын Серой Чайки, раз уж он купец, будет взвешивать деньги, дабы не получилось ошибки.

Токи послал раба за весами, и всё больше и больше людей из Геинге и из Вэренда готовы были заплатить часть денег, ибо они видели, что дёшево могут добыть славу, поскольку чем больше людей войдут в долю, тем меньше будет сама доля.

Но Олаф Летняя Пташка напомнил, что никто ещё не слышал от Гудмунда из Уваберга, сколько готовы дать он сам и другие родичи.

Гудмунд поднялся на ноги с замешательством на лице и сказал, что над этим делом нужно хорошенько подумать, ибо шестая часть всей суммы — это довольно много для него и его родичей.

— Никто не может назвать меня скупым, — сказал он, — но я всего лишь бедный крестьянин, и Орм из Гренинга заблуждается, полагая, что я кто-то иной. В моём доме мало серебра, и, я думаю, его немного в домах остальных родичей Слатти. Эта ноша слишком тяжела для нас. Но если нас попросят внести половину шестой части, я думаю, всем вместе нам удастся наскрести эти деньги. Среди вас столько богатых и известных людей, чьи кошели набиты серебром, и им ничего не стоит дать лишнюю половину шестой части в придачу к той трети, которая уже была обещана. Сделайте это, и ваша слава увеличится, а меня вы избавите от нищеты.

Услышав это, законоговорители, их избранные земляки и остальные участники тинга заревели от хохота, ибо всем было известно, что богатство Гудмунда превышала лишь его скупость. Когда он понял, что не найдёт поддержки своему предложению, он наконец уступил, и два человека, которые выступали от родичей Агни, пообещали, что их доля будет выплачена.

— Будет лучше, — сказал Сони Гудмунду, — если ты тоже соберёшь эти деньги сейчас, раз здесь присутствует такое множество твоих родичей и друзей. А я сам соберу деньги, причитающиеся с родичей Агни.

К этому времени Токи принесли его весы, и он пытался подсчитать, сколько должен заплатить каждый человек.

— Тринадцать человек вошли в долю, — сказал он, — и каждый из них даёт одну и ту же сумму, кроме Олафа Летней Пташки, который даёт вдвое больше. Получается четырнадцать частей, которые мы должны подсчитать. Не так-то легко сказать, сколько будет одна четырнадцатая от одной трети из семи и к этому ещё четверть марки серебра. Думаю, что нам этого не скажут сразу даже самые мудрые купцы из Готланда. Но человек проницательный всегда найдёт выход из трудного положения, и если мы пересчитаем это на шкуры, то всё станет ясно. Итак, одна четырнадцатая от шести дюжин шкур куниц — это одна седьмая от трёх дюжин шкур, и каждая доля должна подсчитываться по верхней шкуре, ибо она всегда теряет немного в весе, что я знаю по опыту. По моим подсчётам каждый человек должен выплатить сумму серебра, равноценную шести шкурам куниц, — небольшая плата, но почётная. Вот весы, вот гирьки, все, кто желает, могут проверить их прежде, чем я начну взвешивать.

Люди, которые знали толк в подобных вещах, тщательно проверили весы, ибо купеческие весы часто искусно недовешивали товар. Но весы могли быть проверены лишь прикосновением, и когда несколько человек выразили сомнение насчёт их точности, Токи немедленно ответил, что готов сражаться с любым, дабы доказать, что они точны.

— Это часть купеческого ремесла, — сказал он, — сражаться за свои весы. А тот, кто боится этого, считается ненадёжным, и с ним нельзя иметь дело.

— Не будет никакого поединка из-за весов, — строго промолвил Угги. — А серебро, которое соберётся в шлеме, будет отдано Аскману и Глуму. И зачем тебе, Токи, взвешивать неправильно, если твоё серебро будет взвешиваться вместе с остальным?

Все те, кто обещал выплатить свою часть, вынули серебро из своих кошелей на поясе и принялись взвешивать. Некоторые давали маленькие серебряные колечки, другие — мотки серебряных нитей, а третьи давали серебро, разрубленное на мелкие кусочки. Но большинство платили серебряными монетами из самых разных стран и редких уголков земли, некоторые из них были отчеканены в столь далёких землях, что ни один человек не знал их названий. Орм расплачивался андалузскими деньгами, которые у него ещё оставались, а Олаф Летняя Пташка византийскими монетами прекрасной чеканки, которые он получил от великого императора Иоанна Земескиса.

Когда все деньги были собраны, Токи положил их в матерчатый мешок и взвесил ещё раз все вместе. Весы показали, что его подсчёты были верны, ибо получилась треть от общей суммы с небольшим остатком.

— Здесь слишком мало, чтобы заново делить и отдавать вам обратно, — сказал Токи, — я даже не могу взвесить на моих весах такую малость серебра.

— Что делать с этим? — спросил Угги. — Кажется, нет необходимости в том, чтобы Аскман и Глум получили больше, чем они требовали.

— Отдадим это Гудни Вдове, — сказал Орм. — Ибо она тоже должна что-то получить за тот ущерб, который ей нанесли.

Все согласились, что это самое разумное решение. Вскоре Сони и Гудмунд вернулись со своей шестой частью, которую они собрали среди родичей и друзей. Шестая часть Сони была взвешена, и всё сошлось, но доля Гудмунда была неполной, несмотря на то, что он положил вдобавок к серебру груду шкур и два медных котелка. Он громогласно сетовал на недостачу, говоря, что готов дать клятву, что здесь всё, что ему удалось добыть, и просил, чтобы кто-нибудь богатый из двенадцати избранных дал ему взаймы недостающие деньги. Но никто не хотел этого делать, ибо все знали, что одалживать деньги Гудмунду — всё равно, что выбрасывать их в море. Наконец Сони Зоркий сказал:

— Ты упрямый человек, Гудмунд, и это нам хорошо известно. Но кого угодно можно заставить изменить свои намерения тем или иным способом, и я думаю, ты не исключение из этого правила! Мне кажется, я помню, что Орм из Гронинга сделал это с тобой вскоре после того, как приехал сюда, когда ты не хотел продавать ему хмель и корм для скота по сходной цене. Я полагал, что хорошо знаю эту историю, но теперь не могу вспомнить в точности, что случилось, ибо я становлюсь стар. Поэтому, пока Орм поведает нам о том, как он уговорил тебя, ты, Гудмунд, подумай, где ты можешь найти оставшуюся невыплаченной часть твоей доли. Будет любопытно послушать, каким способом он воспользовался.

Это предложение было горячо поддержано собранием, и Орм, поднявшись на ноги, коротко и просто рассказал о том, что случилось. Но его повествование было прервано Гудмундом, который вскочил на ноги и проревел, что не желает, чтобы эта история пересказывалась.

— Мы с Ормом уже давно решили это дело полюбовно, — провозгласил он. — И эта история не стоит того, чтобы её слушать. Подождите немного, ибо мне кажется, я вспомнил человека, которого я могу попросить и который даст мне то, чего недостаёт.

Сказав это, он поспешно направился к своей землянке. Как только он скрылся, многие закричали, что во что бы это ни стало хотят дослушать эту историю. Но Орм ответил, что пусть кто-нибудь другой расскажет им её.

— Ибо то, что сказал Гудмунд, — правда, — промолвил он, — мы решили это дело полюбовно уже давно. Зачем мне бесить его, если он уже пошёл за серебром?

Прежде, чем кто-либо успел что-то сказать, Гудмунд вернулся, запыхавшись, с недостающими деньгами. Токи взвесил их, и всё сошлось. Итак, две трети свадебного выкупа от Слатти и Агни были переданы Аскману и Глуму, после чего те признали двух мужчин, которые похитили их дочерей, зятьями. Оставшуюся треть, которую должны были выплатить Слатти и Агни сами, каждый тесть должен был получить зимой, так чтобы молодые люди смогли откупиться шкурами.

Но, как только дело было решено, Олаф Летняя Пташка заявил, что хотел бы теперь выслушать историю, которая была обещана им, о том, как Орм заставил Гудмунда пойти на попятную. Все оживились, и сам Угги поддержал это предложение.

— Всегда полезно послушать поучительную историю, — сказал он, — а эту я ещё не слышал. Быть может, Гудмунд предпочёл бы, чтобы мы ничего не услышали, но ты должен помнить, Гудмунд, что ты сам своим поведением толкнул нас на это. Если ты хочешь рассказать эту историю сам, то рассказывай, а Орм Тостисон, без сомнения, напомнит тебе те мелочи, которые ты уже позабыл.

Гудмунд рассвирепел и принялся реветь. Это была его старая привычка, когда он впадал в гнев, и именно благодаря ей люди прозвали его Грозным. Он наклонил голову, содрогнулся всем телом и, размахивая кулаками, заревел как оборотень. Он надеялся, что люди примут его за берсерка, и в молодые годы ему удавалось так устрашить многих, но теперь уже никто не покупался на это, и, чем больше он ревел, тем громче хохотали собравшиеся.

— Я — опасный человек, — сказал он, — и тот, кто задевает меня, не уходит безнаказанным.

— Когда избранный вождь нарушает мир на тинге, — промолвил Токи, — угрозой или бранью, пьяными речами или предумышленными обвинениями, он должен быть присуждён к выплате… Я забыл, сколько именно, но, без сомнения, здесь найдутся люди, которые напомнят мне точную сумму.

— По законам тинга он должен быть выведен за пределы огороженного круга для вождей и законоговорителей, — подсказал Сони. — А если он будет сопротивляться или попытается вернуться обратно, он должен поплатиться за это своей бородой. Таков древний закон.

— Лишь дважды в моей жизни на моих глазах вожди лишались своей бороды, — задумчиво сказал Угги, — и ни один из них не прожил долго, ибо не вынес такого позора.

Многие рассердились на Гудмунда не потому, что он ревел на них, на что никто не обращал внимания, но потому, что слава, которую они добыли, стоила им много серебра, и теперь они винили во всём Гудмунда. Поэтому они гневно закричали, чтобы он покинул тинг, поклявшись, что иначе они лишат его бороды. У Гудмунда была очень красивая борода, длинная и мягкая, за которой он ежедневно тщательно ухаживал. Поэтому он уступил их требованиям и покинул тинг, не желая подвергать опасности бороду. Но, уходя, он пробормотал:

— Тот, кто задевает меня, не уходит безнаказанным.

Орма призвали рассказать историю о его первой встрече с Гудмундом и о том, как он убедил его пойти на попятную. Рассказ развеселил собрание, и большинство людей одобрительно шумело, но сам Орм был не очень доволен, что ему приходится пересказывать всё это, и закончил он тем, что ему теперь придётся всё время быть начеку, ибо Гудмунд попытается ему отомстить.

Итак, трудное дело о краже женщин было удачно завершено. Многие добыли себе славу в этом деле, но все согласились между собой, что наибольшей похвалы заслуживают Олаф Летняя Пташка и Орм из Гронинга.

С самого первого дня тинга Орм ожидал услышать обвинения от финнведенцев по поводу того, как он обошёлся с Остеном из Ори, или какие-нибудь объяснения по поводу двух отрубленных голов, которые были присланы ему в первый вечер. Но поскольку никто не вспоминал об этом, он решил сам узнать, способны ли они постоять за своего соплеменника, которому было нанесено оскорбление. Поэтому вечером, на третий день тинга, он отправился один к землянкам людей из Финнведена с самыми мирными намерениями, собираясь переговорить об этом с Олафом Летняя Пташка.

Тот радушно принял его, как и подобает вождю. Он расстелил овечьи шкуры и пригласил Орма сесть, предложил ему кровяной колбасы, кислого молока и белого хлеба и приказал слугам побыстрее принести его праздничный кувшин. Это был высокий глиняный кувшин с ручкой, с очень узким горлышком, на котором красовалась тяжёлая пробка из свинца. Всё было принесено и тщательно расставлено на земле перед ними вместе с кубками.

— На тинге ты ведёшь себя как предводитель, — сказал Орм.

— Плохо беседовать без пива, — ответил Олаф Летняя Пташка. — И, когда предводитель принимает предводителя, на столе должно быть что-нибудь покрепче, чем вода из ручья. Ты, как и я, много путешествовал, и, быть может, тебе доводилось уже отведать этот напиток, который редко предлагают гостям у нас на севере.

Он вынул пробку из горлышка кувшина и наполнил кубки. Орм кивнул, увидев цвет напитка.

— Это вино, — сказал он. — Римский напиток. Я пробовал его в Андалузии, где большинство людей пьют его тайно, ибо это запрещено им тамошним пророком. Затем я его пробовал однажды при дворе короля Этельреда в Англии.

— В Константинополе, который мы называем Миклагард, — промолвил Олаф Летняя Пташка, — этот напиток пьют все, утром и вечером, а особенно попы, которые смешивают его с водой и пьют втрое больше, чем кто-либо другой. Они считают его священным напитком, но я думаю, что пиво лучше. Добро пожаловать ко мне!

Оба выпили.

— Сладость вина приятна горлу, когда человек съел много кровяной колбасы с солью, — сказал Орм, — хотя я согласен с тобой, что пиво — самый лучший напиток. Но пора мне сказать, с чем я пришёл к тебе, хотя, я полагаю, что ты и без того знаешь причину. Я желаю знать, не посланы ли те две отрубленные головы, которые перебросили мне через ручей, родичами Остена. Эти головы принадлежат двум священникам, которые были у вас рабами. Я также желал бы знать, собирается ли всё ещё Остен убить меня. Если собирается, то он не имеет на то оснований, ибо я даровал ему жизнь и отпустил на свободу, когда он был в моей власти, после того как он проник ко мне в дом и замыслил отрубить мне голову, которую он посулил королю Свейну. Ты знаешь, что я человек крещёный и верю в Христа. Я же знаю, что ты считаешь христиан злыми людьми, ибо ты видел, что они творят в Миклагарде. Но я уверяю тебя, что я не таков, а здесь, на тинге, я узнал, что и ты — человек, ненавидящий злодеяния и насилие. Только потому, что я знаю это, я пришёл к тебе сегодня вечером, иначе было бы незачем мочить ноги в ручье, переходя его.

— Я не могу понять, как ты мог сделаться христианином, — ответил Олаф Летняя Пташка. — Ничего я не понимаю и в твоём маленьком попе, ибо я слышал, что он исцеляет недуги всех людей на тинге, которые приходят к нему, но не принимает платы за свою работу. Итак, я считаю вас обоих хорошими людьми, как если бы вы не были испорчены христианством. Как бы там ни было, ты должен признать, Орм, что ты и твой поп возложили тяжёлое бремя на моего родича Остена, принудив его принять крещение. Он лишился разума от стыда, хотя этому наверняка помог удар секирой по голове, который нанёс ему кто-то из твоих домочадцев. Он чурается людей и большую часть времени проводит у себя дома, стеная о чём-то, или бродит по лесу. Он отказался приехать на тинг, но выкупил двух попов у их владельцев, заплатив огромную цену, сразу же отрубил им головы и послал сюда вместе со слугами, дабы те передали их тебе как приветствие. Он уже достаточно наказан за покушение на твою жизнь, ибо он был крещён, потерял все свои товары и разум в придачу. Но всё же он мой родич. Я не скажу, что он не получил того, чего заслуживал, ибо он был слишком богат и слишком знатен, чтобы заключать подобную сделку с королём Свейном. Всё это я и сам ему говорил; кроме того, я сказал, что не объявлю распри с тобой и не буду мстить за него. Но, без сомнения, он с радостью убьёт тебя, если ему представится такая возможность. Ибо он уверен, что вновь станет храбрым и весёлым, каким был ранее, когда убьёт тебя и твоего маленького попа.

— Я благодарю тебя за эти известия, — промолвил Орм. — Отныне я знаю, как мне быть. Теперь уже ничего не сделаешь для тех двух священников, которым он отрубил головы, и я не буду мстить за их смерть. Но я буду всё время начеку на тот случай, если этот безумец опять покусится на мою жизнь.

Олаф Летняя Пташка кивнул и вновь наполнил кубки вином.

К этому времени в лагере было тихо, и не слышалось никаких звуков, кроме храпа спящих людей. Лёгкий ветер шевелил ветви деревьев, и шелестела осиновая листва. Они налили ещё вина, и, когда Орм пил, он услышал, как за его спиной в лесу хрустнула ветка. Когда он наклонился вперёд, чтобы поставить кубок на землю, он неожиданно услышал короткий свист у своего уха. Олаф Летняя Пташка проворно вскочил на ноги и издал крик, а Орм, полуобернувшись, заметил какое-то копошение в лесу и пригнулся к земле.

— Мне повезло, что я хорошо слышу и быстро двигаюсь, — говорил он позже, — ибо копьё поцарапало мне шею.

В лесу раздался вой, из него выскочил человек с занесённым мечом. Это был Остен из Ори, и было видно, что он безумен, ибо его глаза были налиты кровью и выпучены, как у утопленника, а на губах была пена. У Орма не было времени подняться на ноги или схватить меч, который лежал в стороне. Откинувшись навзничь, он сумел схватить сумасшедшего за ногу и опрокинуть его, но в тот же момент он получил удар мечом в бедро. Затем он услышал звук другого удара и стон, а когда он поднялся на ноги, то увидел Олафа Летнюю Пташку с мечом в руке и Остена, неподвижно лежащего на земле. Его родич попал ему в шею, и он был уже мёртв.

Отовсюду к ним сбегались люди, разбуженные шумом. Олаф Летняя Пташка был бледен и, не отрываясь, смотрел на мёртвого.

— Я убил его, — промолвил он, — хотя он и был моим родичем. Но я не желаю мириться с тем, что на моего гостя нападает сумасшедший. Кроме того, его копьё разбило мой праздничный кувшин. Я бы убил его хотя бы за это.

Кувшин был расколот вдребезги, и он очень жалел об этой потере, ибо подобный сосуд было трудно найти здесь.

Он приказал отнести труп к болоту и бросить туда, проткнув его перед этим острыми кольями, ибо, если не сделать этого, сумасшедший мог подняться из своей могилы и начать опять докучать людям.

Орм отделался мелким рубцом на шее и раной в бедро, но она была не опасна, поскольку лезвие меча ударилось в его нож и ложку, которые висели у него на поясе. Поэтому он смог пойти к себе в землянку, и, когда он прощался с Олафом Летняя Пташка, они пожали друг другу руки.

— Ты потерял кувшин, — сказал Орм, — и это досадно. Но ты приобрёл друга, если это тебя, конечно, утешит. И я был бы счастлив думать, что добился того же самого.

— Ты добился того же самого, — ответил Олаф Летняя Пташка. — Мы с тобой получили немалую награду.

С этого времени дружба между ними была велика.

В последний день тинга все согласились, что мир должен царить в приграничных землях до следующего тинга. Итак, тинг у Камня Краки завершился, хотя многие были разочарованы и им нечем было похвалиться, ибо не произошло ни одного стоящего поединка.

Отец Вилибальд отправился в лагерь вэрендцев, дабы взглянуть на магистра и попрощаться с ним, но старуха Катла уже увезла его. Орм хотел, чтобы Токи поехал с ним в Гренинг, но тот отказался, сказав, что ему нужно ещё купить шкуры. Но они условились часто ездить друг к другу в гости и всячески поддерживать дружбу.

Все разъезжались по домам. Орм, наконец, почувствовал облегчение, избавившись от магистра и своего врага Остена из Ори.

Когда наступило Рождество, Токи и его жена из Андалузии Мира приехали в Гронинг. И всё, что собирались рассказать друг другу Токи и Орм, не шло ни в какое сравнение с тем, сколько всего должны были сказать друг другу Ильва и Мира.

В начале весны жена Раппа, Торгунн, родила мальчика. Рапп был очень доволен этим, но когда он принялся отсчитывать месяцы назад, то сделался подозрителен, ибо получалось, что день зачатия приходился примерно на то время, когда магистр читал молитвы над повреждённым коленом Торгунн. Все домочадцы, мужчины и женщины, хвалили младенца и находили в нём сходство с отцом, и это успокоило Раппа, но не избавило от страхов. Единственным человеком, на чьё слово он всецело полагался, был Орм, поэтому он отправился к нему, попросил посмотреть на ребёнка и сказать, на кого тот похож. Орм долго всматривался в младенца и наконец сказал:

— Очевидно, что между тобой и ним — огромная разница, которая бросается в глаза. У мальчика два глаза, а у тебя один. Но было бы глупо негодовать на это, ибо ты появился на свет с двумя глазами. Если же не учитывать этого, то я никогда не видел дитя более похожего на своего отца.

Рапп совершенно успокоился после этих уверений и очень гордился своим сыном. Он хотел, чтобы отец Вилибальд окрестил его как Альманзора, но тот не захотел давать ребёнку языческое имя, и отцу пришлось довольствоваться именем Орм. Орм сам нёс ребёнка в церковь на крестины.

Две недели спустя после рождения этого ребёнка Ильва родила второго сына. Он был смугл и черноволос, почти не кричал, а осматривал всё вокруг себя большими и серьёзными глазами. И, когда ему поднесли кончик меча, он лизнул его с большей жадностью, чем это сделал Харальд Ормсон. Все согласились между собой, что он рождён быть воином, и это пророчество сбылось. Ильва считала, что он похож на Золотого Харальда, племянника короля Харальда, который, насколько она помнила, был великим викингом с детства. Но Аса была с ней не согласна и утверждала, что у него все приметы Свейна Крысиного Носа, который был тоже смугл. Но он не мог быть окрещён как Свейн, и у них уже был один ребёнок по имени Харальд. В конце концов Орм назвал его просто Черноволосый. Он вёл себя очень спокойно и важно во время крестин, покусывая отца Вилибальда за большой палец руки. Он сделался любимцем родителей, а со временем величайшим воином приграничных земель. И много, много лет спустя, когда уже случилось множество событий, никто не пользовался столь великой славой при дворе Кнута Могучего, короля Дании и Англии, как двоюродный брат короля — Ормсон Черноволосый.

Глава тринадцатая

О конце света и о том, как выросли дети Орма

Наконец наступил тот год, когда должен был случиться конец света. К этому времени Орму было тридцать пять лет, а Ильве двадцать восемь. Все добрые христиане верили, что в тысячный год от Рождества Своего Исус Христос появится на Небесах, окружённый войском сияющих ангелов, и будет судить каждого мужчину и каждую женщину, живых и мёртвых, отправляя одних в Рай, а других в Ад. Орм столь часто слышал об этом от отца Вилибальда, что уже смирился с этим. Ильва же никак не могла решить, верит ли она, что это событие воистину должно случиться, или нет. Но Аса была счастлива, что всё произойдёт при её жизни и она предстанет на Страшном Суде как живой человек, в своих лучших нарядах, а не как труп в саване.

Тем не менее две вещи беспокоили Орма. Первой было то, что Токи по-прежнему не хотел обратиться в правую веру. Последний раз, когда он навещал Гронинг, Орм попытался убедить его, что наиболее разумно сейчас — изменить свою участь, и перечислил все преимущества, которыми вскоре будут пользоваться христиане. Но Токи был упрям и посмеивался над рвением Орма.

— Вечера покажутся длинными и скучными в Раю, если там не будет Токи, — много раз говорил Орм Ильве. — Многие великие люди, которых я знал, не окажутся там. Крок и Альманзор. Стирбьёрн и Олаф Летняя Пташка и многие другие достойные воины помимо них. Из людей, которые наиболее дороги мне, рядом со мной будут наши дети, ты, отец Вилибальд, мать, Рапп и домочадцы; да ещё епископ Поппо и твой отец, король Харальд, которого будет приятно встретить вновь. Но я бы хотел видеть среди них и Токи. Это его женщина удерживает его.

— Пусть они делают то, что считают лучшим, — сказала Ильва. — Всё может выйти не так, как ты ожидаешь. Что касается меня, то я не думаю, что Господь поспешит разрушить этот мир после того, как Он приложил столько сил, дабы сотворить его. Отец Вилибальд говорит, что у нас всех отрастут крылья, и, когда я представляю себе его, или тебя, или Раппа с крыльями, я не могу удержаться от смеха. Не хочу я никаких крыльев, а хочу, чтобы мне позволили взять с собой моё золотое ожерелье, хотя отец Вилибальд не думает, что мне это позволят. Так что я не очень-то жду этого события, в отличие от него, и поверю в него, только когда оно случится.

Вторая забота Орма была такова: разумно ли в этом году, накануне конца мира, засевать поля. Ему не терпелось узнать, в какое время года ожидается явление Христа, но отец Вилибальд не мог ничего сообщить ему на сей счёт. Орм сомневался, стоит ли работать, раз он может никогда больше не собрать годовой урожай, да он ему и не понадобится, даже если он и поспеет ко времени. Но вскоре ему удалось разрешить все сомнения.

С первого дня года каждая молодая женщина-христианка была охоча до плотских наслаждений куда больше, чем прежде, ибо они не были уверены, что им позволят вкусить этих наслаждений в Раю. Поэтому они спешили получить как можно больше, пока у них было время, поскольку, какая бы любовь ни существовала в Раю, они сомневались, что она будет походить на земную. Те из служанок и работниц, кто были не замужем, сделались совершенно непослушны и бегали за каждым мужчиной, которого видели. Но даже и с замужними женщинами произошли перемены, и они целомудренно льнули к своим мужьям, полагая, что бесстыдно поступать иначе, когда близится день Страшного Суда. Кончилось всё тем, что большинство женщин в Гронинге сделались брюхаты. Когда Орм обнаружил, что в том же положении находятся Ильва и Торгунн, он вновь воспрял духом и приказал, как обычно, засевать поля.

— Дети не могут рождаться в Раю, — сказал он. — Поэтому все они родятся на земле. Но этого не может произойти до начала следующего года. Значит, либо добрые люди ошиблись в подсчётах, либо Господь изменил свой замысел. Когда пройдёт девять месяцев, и ни одна женщина не забеременеет, тогда мы узнаем, что грядёт конец света, и сможем подготовиться к нему. Но пока этого не произошло, мы можем жить, как жили прежде.

Ничем не смог отец Вилибальд убедить его, что он заблуждается в своих догадках. Но когда год почти миновал и ничего не произошло, у самого священника появились сомнения на этот счёт. Быть может, говорил он, Господь изменил свой замысел, ибо на земле осталось ещё много грешных людей, для которых ещё непостижимо Евангелие.

Той осенью толпа чужеземцев появилась с востока, и они пешком направились вдоль границы. Все они были воинами, и все были ранены, и раны некоторых ещё кровоточили. Их было двенадцать числом, и они плелись от дома к дому, прося еды и ночлега. Там, где их принимали, они оставались на одну ночь, иногда на две, и затем опять пускались в путь. Они говорили, что они норвежцы и возвращаются домой, но больше от них ничего нельзя было добиться. Они вели себя мирно и никому не причиняли зла. Когда им отказывали в ночлеге, они продолжали свой путь, не сетуя ни на что, как будто их не заботило, удастся ли им поесть и поспать или нет.

Наконец они прибыли в Гронинг, и Орм вышел в сопровождении отца Вилибальда, дабы поговорить с ними. Когда они увидели священника, они пали на колени и попросили у него благословения. Он охотно благословил их, и, казалось, они были вне себя от радости, оказавшись в христианском доме, где к тому же был священник. Они с жадностью набросились на еду и питьё, а затем, когда они насытились, сидели в молчании и глядели куда-то задумчиво, не отзываясь на вопросы, с которыми к ним обращались, как будто что-то другое занимало их больше. Отец Вилибальд осмотрел их раны, но они больше нуждались в его благословении, и казалось, что им по-прежнему его не хватает.

В то воскресенье стояла ясная погода, и множество людей съехалось в церковь, помня о том обещании, которое они дали отцу Вилибальду. Чужеземцев усадили на передних скамьях, и они принялись внимательно слушать всё, что говорил священник. Как всегда в этом году, он говорил в своей проповеди о конце мира, уверяя всех, что он ожидается очень скоро, хотя трудно сказать, когда именно. Поэтому каждый христианин должен покаяться, дабы ему не пришлось делать этого, когда сей день наступит. Когда он произнёс эти слова, всем показалось, что некоторые чужеземцы презрительно заулыбались, хотя многие из них плакали так, что все видели слёзы у них на щеках. После обедни они попросили опять благословить их великим благословением, что отец Вилибальд, как всегда, и сделал.

Приняв благословение, они сказали:

— Вы добрый человек, святой отец. Но вы даже не знаете, что событие, о котором вы предупреждали нас, уже произошло. Конец мира наступил: Христос взял к Себе нашего короля и забыл о нас.

Никто не мог понять, что они подразумевают, а они не желали говорить ничего больше. Наконец они объяснили, что с ними случилось. Они говорили скупо и загробными голосами, как будто отныне всё на свете потеряло для них цену. Они поведали, что король Норвегии Олаф Трюггвасон, лучший из людей, кто когда-либо жил на земле, не считая самого Христа, пал в великой битве с датчанами и шведами. Их самих шведы захватили в плен живыми. Их корабль окружило множество вражеских кораблей, и они, утомлённые, изнемогали под щитами, будучи не в силах сопротивляться из-за своих ран. Многие их товарищи, более удачливые, последовали за своим королём к Христу. Они же были взяты, вместе со многими другими, на шведские корабли и увезены в Швецию. На корабле их было сорок человек. Однажды ночью они стояли на якоре в устье реки, и кто-то заметил, что эта река называется Святой Рекой. Они решили, что это знамение Божье, и многие из них, у кого оставались силы, порвали узы и напали на шведов. Они убили всех на корабле, но большинство их товарищей тоже погибли, так что в живых их осталось всего шестнадцать. Они сели на вёсла и шли вверх по реке, пока у них не иссякли силы. Пятеро, наиболее тяжело раненных воинов, умерли на вёслах с улыбкой на устах, а они, двенадцать, оставшиеся в живых, взяли оружие у убитых шведов и покинули корабль, намереваясь пройти через всю страну до халландской границы и попасть оттуда в Норвегию. Ибо, понимая, что они самые недостойные из дружины короля Олафа, раз лишь они остались в живых, тогда как всем их товарищам было дозволено сопровождать короля в его последний поход, они не осмелились лишить себя жизни, боясь, что он не пожелает знаться с ними. Они верили в то, что на них наложена епитимья: они должны вернуться в Норвегию и принести своим землякам весть о кончине их короля. Ежедневно они повторяли молитвы, которые они знали, хотя их было не так много, как они хотели бы, и напоминали друг другу все заповеди короля относительно того, как подобает себя вести воину-христианину. Для них было великой радостью, сказали они, наконец найти священника, вновь посещать обедни и получать Божье благословение. Но теперь им надлежит продолжить свой скорбный путь, дабы, не теряя времени, принести печальные новости своим землякам. Они верили, что, когда они сделают это, им будет послано знамение, быть может, самим королём, что они, наконец, достойны того, чтобы присоединиться к нему, хоть они и самые плохие из его людей.

Они учтиво поблагодарили Орма и священника за их доброту и отправились в путь. И больше в Гронинге ничего не было слышно ни о них, ни о конце света.

Год кончился без малейшего знамения, появившегося на небе, и в приграничных землях наступило время спокойствия. Отношения со смоландцами продолжали быть мирными, и никаких важных событий не происходило, кроме обычных убийств на пирах и свадьбах, да несколько человек были сожжены в домах из-за распрей между соседями. В Гронинге жизнь протекала спокойно. Отец Вилибальд прилежно трудился во славу Христа, хотя от него нередко можно было услышать сетования на медлительность, с которой увеличивалась его община, несмотря на все его усилия. Особенно ему досаждали люди, которые приходили и говорили, что охотно примут крещение в обмен на телёнка или тёлку. Но даже он признавал, что всё могло бы быть и хуже, и те люди, которых ему удалось обратить в правую веру, сделались, быть может, менее чёрствы, чем они были прежде крещения. Аса делала всё, что могла, дабы помочь ему, и, хотя она уже начала стареть, она была такой же хлопотливой, как и раньше, неутомимо присматривала за детьми и прислугой. Она и Ильва сделались добрыми друзьями и редко ругались, ибо Аса помнила, что в жилах её снохи течёт королевская кровь. Когда они были не согласны друг с другом в чём-то, Аса всегда уступала, хотя было видно, что ей это приходится не по душе.

— Ибо очевидно, — говорил Орм Ильве, — что старая женщина куда более упряма, чем ты. Хорошо, что всё получилось так, как я и ожидал, и она никогда не пыталась оспаривать твоё главенство в доме.

У Орма и Ильвы по-прежнему не было повода жаловаться друг на друга. Когда они ссорились, оба они не жалели слов и говорили без обиняков, но такое случалось редко, проходило быстро, и никто не таил зла на другого. Странной особенностью Орма было то, что он никогда не бил свою жену, даже когда им овладевал великий гнев, он обуздывал свой нрав, так что ничем, кроме перевёрнутого стола и сломанной двери, это не заканчивалось. Со временем он понял, что все их ссоры завершаются одинаково — он вынужден был чинить те вещи, которые он сломал, а то, из-за чего они ссорились, всегда решалось в пользу Ильвы, хотя она не переворачивала столы и не ломала двери, лишь иногда швыряла ему в лицо тряпку либо разбивала тарелку об пол у его ног. Осознав это, он подумал, что продолжать ссориться с ней — накладно, и иногда целый год они жили в мире и согласии, которые не нарушались жестокими и грубыми словами.

У них было ещё двое детей: сын, которого они назвали Ивар, в честь Ивара Широкие Объятья, и который, как надеялась Аса, со временем мог стать священником, и дочь, которую они назвали Сигрун. Токи, сын Серой Чайки, был приглашён главным гостем на её крестины, и именно он дал ей это имя после долгих споров с Асой, которая хотела, чтобы у девочки было христианское имя. Но Токи утверждал, что нет женского имени прекраснее, чем Сигрун, которая бы столь часто восхвалялась в древних песнях. Поскольку Орм и Ильва желали оказать ему как можно больше почестей, то поступили так, как настаивал он. Если всё будет хорошо, сказал Токи, то со временем её отдадут в жёны одному из его сыновей, ибо он и не надеялся иметь снохой одну из сестёр-близнецов, поскольку ни один из его сыновей не подходил им по возрасту. Это печально, сказал он самому себе, глядя на Оддни и Людмилу, воистину прискорбно.

Ибо к этому времени обе девочки выросли, и никто не сомневался, что они будут очень миловидны. Обе они были рыжеволосы и хорошо сложены, и мужчины уже заглядывались на них. Разница между ними бросалась в глаза. У Оддни был мягкий и покладистый нрав, она была искусна в женской работе, охотно слушалась родителей и редко вызывала досаду у Ильвы или Асы. Когда же это случалось, то винили в основном её сестру, ибо с самого начала Оддни подчинялась Людмиле во всём, в то время как Людмиле было скучно слушаться взрослых. Когда её наказывали; она визжала больше от гнева, чем от боли, и затем утешала себя тем, что вскоре она станет совсем большой и сама будет наказывать кого заблагорассудится. Она терпеть не могла работу на маслобойне или за прялкой, предпочитая стрелять из лука, что она вскоре уже делала также искусно, как и её наставник, Ульв Счастливый. Орм не мог с ней справиться, но её упрямство и дерзость были ему приятны. И когда Ильва сетовала на её необузданность и на то, что она всё время проводит в праздности, стреляя из лука в лесу вместе с Ульвом Счастливым и Харальдом Ормсоном, он лишь отвечал:

— Чего ты ещё хочешь? В её жилах течёт королевская кровь. Её надо мерить двойной мерой: её собственной и мерой Оддни. Она молодая кобылка, которую трудно объездить и, дай Бог, не нам с тобой придётся этим заниматься.

Зимними вечерами, когда все сидели у очага за какой-нибудь работой, она иногда вела себя мирно и даже работала за прялкой, при условии, что Орм расскажет о том, что с ними приключилось в чужих землях, либо Аса вспомнит прежние времена и жизнь своего рода, либо отец Вилибальд поведает о великих событиях, произошедших во времена Йошуа или царя Давида, либо Ильва расскажет о своём отце, короле Харальде. Она была счастлива, когда Токи навещал Гронинг, ибо он был хорошим рассказчиком и знал множество саг о древних героях. Когда он уставал, она первая бросалась наполнить ему кубок пивом и умоляла его продолжить рассказ, и у него редко хватало духу отказать ей.

Так уж повелось с Людмилой Ормсдоттир, что с самой её юности мужчины редко прекословили ей. Она была бледна, кожа туго обтягивала её щёки, и у неё были тёмные брови. И хотя у неё были серые глаза, как у большинства девушек, мужчинам, которые пристально смотрели в них и отводили взгляд, казалось, что её глаза не могут сравниться ни с чьими глазами во всей приграничной стране.

Первый раз она столкнулась с мужчинами летом, когда ей исполнилось четырнадцать. Гудмунд из Уваберга приехал верхом с двумя мужчинами. Он хотел, чтобы Орм взял в работники.

Гудмунд не показывался в Гронинге с тех пор, как Орм обидел его на тинге. С того дня он не приезжал и ни на один тинг. Но теперь он приехал с дружелюбными намерениями, улыбаясь, и сказал, что хотел бы оказать Орму услугу, дабы покончить с их застарелой ссорой.

— Со мной здесь, — сказал он, — два лучших работника, которые когда-либо существовали, и я предлагаю их тебе. Они не рабы, а свободные люди, и каждый из них работает за двоих. Поэтому, предлагая их, я оказываю тебе хорошую услугу, а ты окажешь мне услугу не хуже, если примешь их. Ибо они ужасно прожорливы и, хотя они были у меня четыре месяца, я не могу больше кормить их. Я не так богат, как ты, а они едва не опустошили мой дом. Я не мог их ограничивать, ибо они сказали, что если я сделаю это, то они станут крайне опасны. Если они не насытятся в полдень и вечером, их охватывает безумие. Но они охотно работают на того, кто их кормит, и ни один человек не видел работников, равных им.

Орм с подозрением отнёсся к этому предложению и дотошно расспросил и Гудмунда, и обоих работников прежде, чем принять их. Эти люди не утаивали своих недостатков и искренне рассказали, как обстоят дела с ними и чего бы они хотели, а поскольку Орм нуждался в хороших работниках, в конце концов он взял их к себе, а Гудмунд, довольный, отправился домой.

Этих двоих звали Улльбьёрн и Грейп. Они были молоды, длиннолицы, и у них были льняные волосы. Достаточно было только взглянуть на них, чтобы понять, что они сильны, но с умом и смекалкой им не так повезло. По их говору можно было понять, что они родом из отдалённой части страны, они сказали, что родились в стране, которая расположена далеко за Восточным Готландом и называется Рудоносной Землёй, где люди могучи, как медведи, с которыми они ради забавы иногда меряются силой. Но великий голод обрушился на их страну, и им пришлось покинуть её и отправиться на юг в надежде найти такую страну, где они смогут прокормиться. Они работали на многих хуторах и усадьбах в восточном Готланде и Смоланде. И, если еда была скудной, пояснили они, они убивали своих хозяев и шли дальше.

Орм подумал, что они наверняка хорошенько приручили многих своих хозяев, раз те позволили так легко убить себя. Но оба работника серьёзно посмотрели на него и попросили принять во внимание всё, что они сказали.

— Ибо, если мы делаемся голодны, мы становимся берсерками, и никто не может противостоять нам. Но, если нам дают еды в избытке, мы ведем себя мирно и делаем то, что нам приказывает хозяин. Так уж мы устроены.

— Еды у вас будет сколько угодно, — ответил Орм, — если вы и вправду такие хорошие работники, как говорите. Но будьте уверены, что, если вам нравится быть берсерками, то это не самое подходящее место для вас, ибо я терпеть не могу берсерков.

Они взглянули на него задумчивыми глазами и спросили, долго ли ещё до дневной еды.

— Мы уже проголодались, — сказали они.

Случилось так, что как раз в доме накрывали на стол. Оба новоприбывших с готовностью сели и принялись есть так жадно, что все смотрели на них с изумлением.

— Вы оба едите за троих, — сказал Орм. — А теперь посмотрим, как каждый из вас работает за двоих.

— Сейчас увидишь, — ответили они, — ибо это была еда, которой мы вполне насытились.

Орм сперва приказал им выкопать колодец, и вскоре должен был признать, что молва о них не преувеличена, ибо они быстро выкопали хороший колодец, широкий и глубокий, и выложили его сверху донизу камнями. Дети стояли рядом и наблюдали за работой. Работники ничего не говорили, но было заметно, что они часто поглядывают на Людмилу. Она не выказала никакой боязни перед ними и спросила, как это люди становятся берсерками, но не получила никакого ответа.

Когда они закончили эту работу, Орм повелел им построить добротный сарай для лодок у реки, и с этим они справились быстро и хорошо. Ильва запретила своим дочерям подходить к ним близко, когда они трудились там, ибо, сказала она, никто не знает, что вдруг выкинут эти полутролли.

Когда лодочный сарай был готов, Орм заставил их чистить хлев. Все коровы были на пастбищах, и в хлеву оставался только бык, который был слишком злобен нравом, чтобы свободно пастись. Помёт не убирался из загонов с зимы, так что Улльбьёрну и Грейпу предстояла многодневная и тяжёлая работа.

Дети и домочадцы немного побаивались этих двух людей, поскольку они были очень странными и сильными. Улльбьёрн и Грейп почти не разговаривали друг с другом, а если и начинали, то они всегда хвалились своей силой и подвигами и рассказывали о том, как они душили или ломали хребет людям, которые не давали им достаточно еды.

— Никто не может противостоять нам, когда мы в гневе, — говорили они. — Но здесь нам хватает еды, и мы довольны. Пока дела обстоят так, как они обстоят, нечего нас бояться.

Одна Людмила не боялась их и иногда приходила посмотреть на их работу в хлев. Обычно её сопровождали братья и сёстры, но чаще она приходила одна. Когда она находилась там, мужчины не отрывали от неё глаз, и, хотя она была совсем юной, она прекрасно понимала, о чём те думают.

Однажды, когда она была с глазу на глаз с ними, Грейп сказал:

— Ты из тех девушек, что мне по душе.

— Мне тоже, — сказал Улльбьёрн.

— Я бы порезвился с тобой на сеновале, — сказал Грейп, — если ты не боишься этого.

— Тебе бы было веселее со мной, чем с Грейпом, — сказал Улльбьёрн. Людмила рассмеялась.

— Я приглянулась вам обоим? — ответила она. — Жаль. Ибо я девственница, да королевской крови в придачу, и не стану спать в одной постели с любым проходимцем. Но мне кажется, что я предпочту одного из вас другому.

— Меня? — сказал Грейп, отбрасывая лопату.

— Меня? — сказал Улльбьёрн, опуская метлу.

Оба загорелись желанием и молча смотрели друг на друга.

— Возможно, — мягко добавила Людмила, — я позволю самому сильному из вас посидеть со мной недолго у реки.

Услышав это, они сделались ужасны, как оборотни, и схватились друг с другом. Казалось, они были равны силами, и никто из них не мог одержать победу над другим. Балки и стены сотрясались, когда они ударялись о них. Людмила отошла к двери, дабы не мешать им.

Когда она стояла там, подошёл Орм.

— Что за шум? — спросил он её. — Что они здесь делают?

Людмила улыбнулась, повернувшись к нему.

— Дерутся, — сказала она.

— Дерутся, — промолвил Орм, шагнув к ней. — Из-за чего?

— Из-за меня, — ответила довольная Людмила. — Быть может, это они и называют — сделаться берсерком.

Затем она в испуге отбежала в сторону, ибо увидела взгляд Орма, который был нов для неё, и поняла, что его обуял великий гнев.

Старая метла была прислонена к стене. Орм выдернул из неё палку, и это было единственным оружием, которое было у него, когда он шагнул внутрь хлева, захлопнув за собою дверь. Затем его голос был различим среди рычания двух работников, а затем на какое-то время в хлеву воцарилось молчание. Но сразу же рычание раздалось снова и с удвоенной силой. Служанки вышли во двор и стояли, прислушиваясь, но никому не хотелось открыть дверь хлева и посмотреть, что случилось. Некоторые стали звать Раппа, говоря, чтобы он не забыл прихватить свою секиру, но его не нашли. Затем одна из дверей распахнулась, и из хлева, обезумев от ужаса, выскочил бык с петлёй, болтавшейся на его шее, и помчался в лес. Все громко вскрикнули, увидев его. Теперь Людмила уже испугалась и начала плакать, ибо поняла, что затеяла нечто большее, чем собиралась.

Наконец рёв и шум прекратились, и наступила тишина. Орм вышел наружу, тяжело дыша, и отёр рукой лоб. Он хромал, одежда его была разорвана, а из бороды на щеке был выдран клок. Служанки бросились к нему с тревожными криками и расспросами. Он взглянул на них и сказал, что вечером им не придётся накрывать на стол для Улльбьёрна и Грейпа.

— И завтра тоже, — добавил он. — Но что с моей ногой, я не знаю.

И он поковылял к дому, дабы его увечье осмотрели Ильва и священник. Внутри хлева царил беспорядок, а в углу друг на друге лежали два берсерка. Острый конец палки был вонзён в горло Грейпа, а у Улльбьёрна изо рта вывалился язык. Оба были мертвы.

Людмила боялась, что теперь её высекут, и Ильва считала, что она того заслуживает, после того как пошла одна к двум берсеркам. Но Орм заступился за неё, мягко убеждая, что она отделалась легче, чем могла бы, и то слава Богу.

Тогда Людмила так рассказала о том, что случилось до схватки, что все согласились, что её не в чем винить. Орм не был огорчён случившимся, после того как отец Вилибальд осмотрел его ногу и сказал, что увечье скоро пройдёт. Ибо отныне, зная, что Гудмунд из Уваберга подарил ему двух работников из мести, он был доволен своим подвигом, когда он одолел двух берсерков без какого-либо подобающего оружия.

— Ты мудро поступила, Людмила, — сказал он, — стравив их друг с другом, когда они стали докучать тебе, ибо я не уверен, что смог бы победить их, если бы они уже не устали друг от друга. Поэтому я советую тебе, Ильва, не сечь её, хоть она и поступила опрометчиво, пойдя туда одна. Ибо она слишком юная, чтобы понимать, какие мысли лезут мужчинам в голову, когда они смотрят на неё.

Ильва с сомнением покачала головой, но не стала спорить.

— Всё кончилось благополучно, — промолвил Орм. — Никто не станет отрицать, что эти два головореза потрудились на славу. Теперь у нас есть колодец, лодочный сарай, моя слава увеличилась, а Гудмунд посрамлён. Всё так, как должно быть. Но я дам ему знать, что, если он ещё раз заденет меня, я навещу его, и он об этом никогда не забудет.

— Я отправлюсь с тобой, — горячо сказал Черноволосый, который сидел здесь же и прислушивался к беседе.

— Ты слишком мал, чтобы носить меч, — промолвил Орм.

— У меня есть секира, которую Рапп сделал мне, — ответил тот. — Он сказал, что немного найдётся секир более острых, чем у меня.

Орм и Ильва рассмеялись, но отец Вилибальд покачал неодобрительно головой и сказал, что прискорбно слышать такие речи от ребёнка-христианина.

— Я тебе должен ещё раз сказать то, Черноволосый, — промолвил он, — что ты слышал от меня пять, если не десять раз: ты должен поменьше думать об оружии и почаще повторять молитву, которая называется «Отче Наш», дабы выучить её, что я приказал тебе сделать уже давно и даже подробно объяснил её. Твой брат, Харальд, мог читать эту молитву, когда ему было семь лет, а тебе уже двенадцать, и ты всё ещё не знаешь её.

— Харальд может читать её за нас двоих, — ответил дерзко Черноволосый. — Я не тороплюсь стать священником.

Так проходило время в Гронинге. На этом заканчивается история об Орме Тостисоне и его удаче. Он не отправлялся более в походы, но хозяйство его процветало, и он старился в довольстве и достатке. Иногда он сетовал лишь на боли в спине, которые доставляли ему много хлопот и от которых его не мог избавить даже отец Вилибальд.

Олаф Летняя Пташка принял крещение и взял в жёны Людмилу. Они были счастливы вместе, хотя люди поговаривали, что он не пользуется такой властью в доме, к которой он привык.

Ульв Счастливый и Черноволосый ходили вместе в долгий викингский поход. Когда они вернулись, Ульв Счастливый женился на Оддни, а Черноволосый отправился в Англию и сражался там в битве на Святой Реке на собственном корабле короля Кнута Могучего.

Токи, сын Серой Чайки, продал свой хутор в Вэренде и построил ещё больший дом неподалёку от Гронинга. Орм и Ильва были довольны этим, хотя ни Токи, ни его жена, Мира, так и не приняли крещение. Младшая дочь Орма была отдана в жёны старшему сыну Токи, так как отцы уже давно решили, что они подходят друг к другу.

И Орм и Токи дожили до преклонных лет и были довольны жизнью. И всегда, до самого дня своей смерти, они без устали вспоминали о прошлом и рассказывали о тех временах, когда они сидели на вёслах на галерах калифа и находились на службе у своего господина, Альманзора.

А дикие зубры всё же появились в этих краях, чем вызвали великое изумление у обитателей приграничных земель. Видя их своими собственными глазами, люди поговаривали, что что-то должно случиться, и напоминали, друг другу древнее предсказание, что в этих краях не появится ни одного короля, пока дикие зубры не вернутся в страну. Мудрые старцы качали головами, и убеждали своих соседей и земляков приготовиться к худшему и держать под рукой луки и копья. Крещёный люд думал, что Христос появится в Геинге в огромной повозке, запряжённой дикими быками, но мало кто согласился с подобным предположением. Большинство полагало, что король Свейн выступит с войной против них. И когда дошли вести, что он умер в Англии, почернев от гнева на своих подданных и тамошних жителей, великое ликование наступило в Геинге; было выпито всё пиво, и людям, охрипшим от восторженных криков и с пересохшим горлом, нечем было наполнить свои кубки, кроме молока.

Но те, кто прожил долго, видели, как исполнилось древнее предсказание, когда Кнут Свейнсон Могучий, король Дании и Англии, зашёл в устье реки с такой большой флотилией, какой никто никогда ещё не видывал, и сразился с королём Швеции и с королём Норвегии на Святой Реке. Тогда-то все и вспомнили древнее предсказание, что в этих краях не появится ни одного короля, пока дикие зубры не вернутся в страну.

Историческая справка

События, происходящие в романе, относятся приблизительно к 980—1010 гг. В те времена южные провинции Швеции принадлежали Дании; поэтому Орм, родившийся и выросший в Сконе, считал себя датчанином.[25]

В течение 200 лет, с конца VIII до начала XI столетия, викинги опустошали страны Северной и Западной Европы. Большинство набегов на Западную Европу были совершены датчанами и норвежцами. На долю шведов выпали походы на территории Балтии и на недавно основанные города славянского северо-востока, а потом и на Киевские земли, которые существовали независимо 350 лет, вплоть до татаро-монгольского нашествия. Излюбленной западной областью, на которую викинги совершали свои грабительские набеги, была Ирландия. Так продолжалось до 838 года, когда (сорок лет спустя после первого нападения на Ирландию) викинги принялись за Англию. Последующие шестьдесят лет они (особенно великий Рагнар Кожаные Штаны со своими легендарными сыновьями) безжалостно опустошали страну до тех пор, пока не встретили противостояния со стороны короля Альфреда Великого, который вынудил их пойти на мирное соглашение. Затем, с 896 года по 979-й, для Англии наступает восьмидесятилетний, почти ни разу не нарушавшийся период спокойного существования. Во Франции набеги норманнов вызывали такой ужас, что в 911 году Карл Простоватый уступил им часть своего королевства, известную сегодня как Нормандия, страна норманнов. Викинги заселили Исландию в 860 году, а Гренландию в 986-м. Некоторое время спустя от берегов Гренландии отошёл корабль викингов и, взяв курс на запад, вскоре достиг Америки. Поскольку там были найдены прекрасные виноградные плантации, страна была названа «Виноградной Страной». В последующие двадцать лет ещё несколько кораблей викингов дошли до берегов Америки.

Битва у Хорундарфьорда, столь часто упоминающаяся в романе, была одной из самых известных битв на севере в эпоху викингов. Сражение происходило между норвежцами и йомсвикингами. Йомсвикинги (согласно профессору Турвилль-Петеру) были «замкнутым обществом, живущим по своим собственным законам и обычаям. Никто из них не мог быть моложе восемнадцати лет, и никто из них не мог быть старше пятидесяти. Они не должны были ссориться друг с другом, и каждый должен был мстить за другого как за своего брата». Ни одна женщина не допускалась в их крепость Йомсборг, которая находилась на южном берегу Балтийского моря. Согласно исландским источникам, отец Кнута Могучего, Свейн Вилобородый, пригласил йомсвикингов на пир. Когда пиво потекло рекой, король Свейн дал клятву вторгнуться в Англию и убить Этельреда Неразумного или хотя бы изгнать его из страны. Предводитель йомсвикингов Сигвальд поклялся, в свою очередь, что он поплывёт в Норвегию и убьёт мятежного ярла Хакона или хотя бы изгонит его из страны. Все йомсвикинги, включая двух вождей из Сконе, Буи Толстого и Вагна Акиссона, дали клятву следовать за ним. Они поплыли в Норвегию на шестидесяти кораблях, но до Хакона дошли слухи о цели их похода. Поэтому, когда они наконец вошли в Хорундарфьорд, он уже поджидал их с флотилией, состоящей не меньше чем из 180 кораблей. Несмотря на то, что противник превосходил их числом, сперва йомсвикинги одерживали верх, но погода обернулась против них, и после ожесточённой схватки они были разгромлены и истреблены все до единого.

Это было в 989 году. В следующую весну другая жестокая битва произошла в Швеции, на Полях Фюри, рядом с Уппсалой. Там грозный Стирбьёрн, изгнанный племянник шведского короля Эрика, попытался завоевать королевство своего дяди, но был убит случайным копьём в первые минуты сражения. Отголоски именно этих двух битв слышатся уже в начале романа.

Примечания

1

Йоль — языческий праздник середины зимы. После христианизации этим же словом стало называться Рождество.

2

Берсерк — свирепый воин, который в битве приходил в иступление, выл, как дикий зверь, кусал свой щит и согласно поверью был неуязвим. Берсерками называли также людей, которые притесняли мирных жителей, вызывая их на поединок и отнимая у них жён и добро.

3

Современные Латвия и Литва.

4

Мера длины.

5

Морской великан в скандинавской мифологии.

6

Пролив Гибралтар.

7

Виса — короткое стихотворение или строфа в поэзии скальдов.

8

Богиня моря, жена морского бога Эгира.

9

Люди с озёр.

10

То есть норвежец или датчанин.

11

«Знамёна несут впереди царей».

12

Развяжи путы мира.

Принеси свет слепым,

прогони наши беды,

и все блага проси.

13

Отец короля Кнута Могучего.

14

Константинополь.

15

Авессалом — третий сын царя Давида, славившийся длинными, густыми волосами, поднял восстание против отца и изгнал его из Иерусалима. Но близ Иордана царь Давид разбил его войско, и Авессалому пришлось бежать. Проезжая на муле через лес, он повис своими густыми волосами на сучьях дуба и был убит (2 Цар., гл 18).

16

То есть в Валгалле — загробном мире скандинавов, куда попадают лишь воины, павшие на поле битвы.

17

То есть негры.

18

Анкер — мера жидкости (1 анкер = 31 литру).

19

Подразумевается одна из песен «Старшей Эдды» — памятника древнескандинавского мифологического и героического эпоса.

20

Согласно древнему обычаю, тот, кто получил имя, должен был принять подарок от того, кто дал имя, или от кого-либо другого.

21

Хель — преисподняя в древнескандинавской мифологии.

22

Древнескандинавская богиня, которая, по легенде, правила в Уппсале.

23

Тинг — нечто похожее на всенародное вече; собрание, на котором принимались законы и производился суд по разным делам.

24

Один — верховный бог в древнескандинавском пантеоне.

25

Дания также претендовала на феодальную власть над Норвегией, но норвежцы считали себя независимыми.

Content

Франц Г. Бенгтссон
Драконы моря
Сага «Эпохи викингов»

Пролог

Часть 1 Затянувшееся путешествие

Глава первая О вожде Тости и его домочадцах

Глава вторая О походе Крока и о том, как Орм отправился в своё первое путешествие

Глава третья О том, как они поплыли на юг, и о том, как они нашли себе хорошего проводника

Глава четвёртая О том, как люди Крока достигли королевства Рамиреса, и о том, как они с пользой посетили его

Глава пятая О том, как Кроку дважды изменила удача, и о том, как Орм сделался левшой

Глава шестая Об иудее Соломоне и госпоже Субайде и о том, как у Орма появился меч Голубой Язык

Глава седьмая О том, как Орм находился на службе у Альманзора, и о том, как он пустился в плавание с колоколом святого Иакова

Глава восьмая О пребывании Орма у монахов святого Финньяна и о том, как великое чудо свершилось в Еллинге

Глава девятая О том, как король Харальд Синезубый справлял праздник йоль

Глава десятая О том, как Орм лишился своего ожерелья

Глава одиннадцатая О гневе брата Вилибальда и о сватовстве Орма

Глава двенадцатая О том, как Орм вернулся из своего долгого путешествия

Часть 2 В королевстве Этельреда

Глава первая О сражении, что произошло у Мэлдона, и о том, что случилось после него

Глава вторая О делах духовных

Глава третья О женитьбе, крещении и серебре короля Этельреда

Глава четвёртая О том, как брат Вилибальд преподал королю Свейну одну заповедь из Священного Писания

Часть 3 У пределов страны

Глава первая О том, как Орм построил дом и церковь, и о том, как были названы его рыжеволосые дочери

Глава вторая О том, как Орм замыслил задать пир в честь внука короля Харальда

Глава третья О незнакомцах, которые приехали с солью, и о том, как король Свейн потерял голову

Глава четвёртая О том, как Орм проповедовал торговцу солью

Глава пятая О большом пире и о том, как первый смоландец принял крещение

Глава шестая О четырёх странных нищих и о том, как ирландские шуты пришли на помощь отцу Вилибальду

Глава седьмая О меченосце шведского короля и о магистре из Аахена и его грехах

Глава восьмая О том, как магистр совершил второе прегрешение, и о епитимье, которую на него наложили за это

Глава девятая О том как магистр разыскал тёлок и сидел на вишневом дереве

Глава десятая О том что делали женщины у Камня Краки, и о том, как зазубрилось лезвие Голубого Языка

Глава одиннадцатая О Токи, сыне Серой Чайки, и несчастье, постигшем его, и о том, какой подарок получил Орм из Финнведена

Глава двенадцатая О тинге у Камня Краки

Глава тринадцатая О конце света и о том, как выросли дети Орма

Историческая справка

Примечания