Нора Сакавич

Элизиум

Посвящается Адриану, который не остался в стороне, когда начались кошмары

ELYSIUM

by Nora Sakavic

Книга издана с согласия автора.

Перевела с английского Мария Шмидт

Text copyright © Nora Sakavic, 2019

© Мария Шмидт, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Cover art © by Kiia Kanerva

Глава 1

– Эви, во дворе пожар.

Я поднимаю взгляд и вижу Каспер, которая тайком пробралась ко мне в ванную и сидит на раковине. Ничуть не смущаясь собственной наглости, она выжидательно сверлит меня взглядом, пока я наконец не отвечаю:

– Бывает.

– Твои волки недовольны, – сообщает Каспер, будто мои волки хоть когда-то хоть чем-то бывают довольны. – Они уже целый час под дверью бродят.

– Чушь, – отрезаю я. В том, что мой недружелюбный приветственный комитет на такое способен, я не сомневаюсь – просто знаю, что просидела в ванной куда меньше часа. После смерти Каспер утратила чувство времени и с каждым днем все больше забывает, что это такое. Она еще пытается с этим бороться, потому что умерла не так давно и пресловутая «вечность» до сих пор ее пугает, но в конце концов Каспер уступит неизбежному. И, надеюсь, покинет Элизиум прежде, чем это произойдет. – Вели им проваливать.

Каспер испепеляюще смотрит на меня.

– Ты же прекрасно знаешь, что они меня не видят.

– Но почувствуют, если ты вцепишься пальцами им в хребты. Можно мне теперь помыться спокойно?

Она наклоняется ближе и проводит бледной рукой по моей темной коже.

– Можно, конечно.

– Без посторонних глаз, если это не очевидно.

– Ханжа, – фыркает Каспер, но с раковины слезает. – Ладно, пойду тогда посмотрю, как спит Александра.

– Она не спит, – замечаю я, но Каспер уже ускользает сквозь стену в соседнюю спальню.

Я включаю воду, решив, что увещевать Каспер бесполезно, но ее предостережение не выходит у меня из головы. Разумеется, во дворе пожар. С самого моего прибытия он происходит каждый год третьего февраля.

«С моего прибытия». Злосчастные слова ядом разъедают мне горло и обжигают язык, но этот яд мне хорошо знаком. В шкафчике, где должен лежать ополаскиватель для рта, стоит бутылка «Джека», и я беру ее с собой в душ.

Все стены в Элизиуме звуконепроницаемые – и слава богу, учитывая, чем питаются некоторые местные жильцы, – так что никто не слышит, как я фальшиво пою «С днем рожденья». После каждой строчки отхлебываю по глотку «Джека» – отчасти в качестве тоста, а отчасти – чтобы выжечь ком, который застрял в горле. После пятнадцати с лишним лет работы в баре я так легко не пьянею, но и этого хватает, чтобы смягчить жар, который раздирает мне грудь. Затем я иду одеваться и по пути ставлю бутылку на место.

Обычно на работу я хожу в джинсах и самой чистой на вид рубашке, но на этот раз пытаюсь нарядиться чуть достойней. В короткой юбке будет холодно, но она мне идет и даже слегка ободряет, а мне сегодня это совсем не повредит. Я наношу на ноги лосьон, излишки втираю в предплечья и по дороге к выходу беру из шкафа пару сандалий.

Каспер не обманула: Мэрилин и Хоган в самом деле ждут меня в коридоре. В волчьем обличье они наверняка бы щетинились, но даже в человеческой форме эти двое ухитряются сохранять точно тот же свирепо-встревоженный вид. Я едва удостаиваю их взглядом, направляясь к лестнице, и Мэрилин преграждает мне путь.

– Во дворе пожар, – говорит она.

– Ну да. – Я напоминаю себе, что в прошлом году Мэрилин здесь еще не было, но мой ответ все равно звучит едко, словно это само собой разумеется. Мэрилин смотрит на меня, будто ждет подробностей – например, нормальных объяснений, – но мне сейчас не до того. Я жестом велю ей уйти с дороги, зная по опыту, что сама сдвинуть Мэрилин с места не смогу. Она крохотная, но весит целую тонну. Возможно, потому что, помимо человеческого, у нее есть еще одно тело. – Соседи ничего не заметят, и дом от пожара не сгорит. Просто не обращай внимания, к полуночи все погаснет.

– Но ты должна…

– …через пятнадцать минут быть на работе, – перебиваю ее я. – Я скажу Фалькору и Смергу присмотреть за двором. Ты довольна?

Мэрилин скалится на меня. От тревоги ее подбородок принимает звериные очертания. Мне становится слегка не по себе при виде того, как странно и неестественно выглядит ее рот, но я слишком долго прожила в Элизиуме, чтобы показывать страх. Я главная хозяйка этого сверхъестественного пристанища и по совместительству его стержень, а потому тронуть меня даже пальцем здесь никто не может, но вот всячески портить мне жизнь все имеют полное право. Чтобы выжить в Элизиуме, мне, как единственному человеку, приходится постоянно притворяться, что главное чудовище тут я, и за годы я научилась делать это мастерски. Я медленно и плавно поднимаю руку, а затем указываю на пол.

– К ноге.

Я с огромным трудом сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, когда Мэрилин щелкает зубами, метя мне в горло. К счастью, меня отвлекает резкий голос Хогана:

– Сара.

Уже несколько месяцев я не слышала настоящего имени Мэрилин. Всем жильцам в день прибытия я даю прозвище и упорно не признаю, что прежде у каждого из них была иная личность. Эта привычка у меня с детства: я всегда любила придумывать людям другие имена. Моя мать говорила, что таким образом я стремилась взять все в свои руки. Теперь же это просто способ держать моих жильцов, нередко очень жутких, на коротком поводке. Даже девушка-призрак по имени Каспер не смогла избежать этой участи.

Мэрилин, названная в честь Мэрилин Монро за стильный внешний вид, с яростью смотрит на Хогана. Потом она еще поймет, почему он ее не поддержал, но сейчас Мэрилин зла на него так же, как на меня. Мне, впрочем, совершенно без разницы, потому что теперь нас двое против одного, и Мэрилин без дальнейших споров отступает в сторону. Я оставляю их разбираться друг с другом и иду вниз вызывать такси. В иное время я бы доехала до работы на велосипеде, но горький опыт подсказывает, что мини-юбки и велосипеды – вещи несовместимые.

«Сглаз» находится в паре улиц от центра Огасты, штат Джорджия. Это довольно дешевый кабак, но все же он успел стать для меня домом в той же мере, что и Элизиум. Когда я пыталась пережить жестокое предательство мужа, «Сглаз» стал не первым баром, куда я забрела, но первым, где никто не додумался потребовать у меня документы.

Больше полугода я сидела за стойкой в углу и рыдала, пока Даллас не сказал, что я могу оплатить свой заоблачный счет, если отработаю пару смен. И тут же отправил меня на кухню, едва узнал, как мало мне лет. Не такой карьеры я для себя ждала, но, в общем-то, и присматривать за чудовищами Элизиума я тоже никогда не мечтала.

На двери бара висит истрепанная за годы табличка: «3 февраля мы будем закрыты на ремонт». Я касаюсь таблички ладонью и одними губами благодарю Далласа за то, что он до сих пор помнит о моем горе. Уж не знаю, по доброте ли душевной или ради лишнего ежегодного выходного, но, если честно, мне плевать.

Я захожу и вижу у стены доску с объявлением: «Закрыто. Пожалуйста, приходите завтра». Доску я ставлю на тротуар прямо у входа, но дверь не запираю, а вместо этого иду готовить стойку к работе.

Ночь будет тихая, потому что только самые давние наши завсегдатаи знают, что мы сегодня не совсем закрыты, и менее половины из них решат, что сегодняшняя распродажа «Все за четверть цены» стоит того, чтобы заявляться на мой личный праздник жалости к себе. Я беру из подсобки кассу, достаю мелочь и бросаю несколько монет в музыкальный автомат в углу.

Порядковый номер песни Sunday Morning я знаю наизусть и поэтому жму кнопку снова и снова до тех пор, пока автомат не заявляет, что мелочь у меня кончилась. Как и всегда, первые ноты пронзают мне сердце насквозь, и я просто стою у автомата несколько секунд, слушая, как скрипка и фортепиано поют пустому бару печальный дуэт. До сих пор не понимаю, почему выбрала свадебной песней такую скорбную мелодию. Может быть, отчасти я уже тогда чувствовала, что меня ждет, и пыталась предостеречь об этом себя саму.

Под гнетом этих безрадостных мыслей я возвращаюсь обратно за стойку и наливаю в большой стакан виски со стеллажа. Пары глотков хватает, чтобы потушить полыхающий в душе огонь, и я продолжаю наводить порядок в баре. Управляюсь я быстро и почти успеваю закончить к тому времени, как в зал, неся с собой морозный ветер, заходят офицеры Родригес и Майлс.

Майлс придерживает дверь ботинком, чтобы вернуть на место объявление у входа, но Родригес его не ждет. Он огибает пустые столики, подходит к бару и вручает мне четвертак в обмен на стопку. Я уже достаточно выпила, поэтому без особых усилий улыбаюсь и несу монету к автомату. Когда я возвращаюсь, Родригес снова производит ровно тот же обмен и заодно дает мне еще четвертак, чтобы я могла выпить вместе с ними.

Мы молча поднимаем тост за мою дочь и одновременно опрокидываем шоты. В качестве аванса за остальные напитки первые посетители суют мне еще мелочи, и я ставлю перед ними бутылку. Они берут стаканы и уходят за маленький столик в углу, а я снова несу деньги в жертву автомату. «А‑26» – я жму кнопку вновь и вновь, пока не начинает ныть палец. Sunday Morning, Sunday Morning, Sunday Morning.

Уже несколько лет никто из наших завсегдатаев не спрашивал, как я потеряла Сиару. Бетти говорит, что самая популярная версия – автомобильная авария, потому что я призналась, что в один день лишилась и новорожденной дочери, и мужа. Бетти поделилась этой сплетней в надежде, что я расскажу, как все было на самом деле, но мне до сих пор тяжело говорить и о предательстве Адама, и о смерти Сиары, и о нечестивом союзе, в который я вступила с лей-линией штата Джорджия после всего этого. Мои клиенты все равно не верят в колдовство, а Бетти мучения смертных считает своего рода мимолетной забавой. Даже обидно, что в ней есть эта безжалостная жилка. Из всех моих жильцов только Бетти мне более-менее приятна, и из всех моих знакомых она лучше прочих смогла бы понять, как сильно я ненавижу Элизиум.

Элизиумом я зову дом, которым заправляю, но вообще-то изначально так назывались врата Огасты. Вся Земля пронизана лей-линиями, к которым могут подсоединяться члены сверхъестественного Общества и магические люди, а там, где энергии достаточно много и она просачивается из земли, можно найти врата. По сути, это портал, соединяющий разные точки планеты. Общество использует такие порталы, чтобы безопасно перемещаться по миру, скрываясь от глаз смертных, которые с каждым днем становятся все любопытней. У этой сети есть свои пределы, поскольку порталов известно всего сорок девять и Элизиум уже почти что не считается одним из них, но пока Общество следует правилам секретности GLOBE, вариантов получше у них все равно нет.

Запрещено пользоваться порталами только вампирам, потому что между ними и Хранителями врат тлеет очень давняя вражда. Ходят слухи, что двадцать лет назад они развязали тотальную войну за лей-линии, но подробностей я не знаю. Когда я была маленькой, мама ни разу об этом не рассказывала, и мне хватало ума не спрашивать ничего у единственного мужчины на свете, который мог мне все объяснить.

Честно говоря, мне глубоко по барабану, в чем там было дело. Куда интересней вышел исход: вампиры проиграли, Хранители снова взяли власть в свои руки, но Элизиум все равно предоставил убежище Бетти. Это было запрещено, но он создал для нее комнату прямо рядом с моей – даже прежде, чем я вообще поняла, кто Бетти такая. Хранители целую неделю пытались оспорить это, но Элизиум не пожелал приносить Бетти в жертву. В первый и единственный раз Хранители не смогли настоять на своем. Теперь им даже нельзя находиться в одной комнате с Бетти – именно по этой причине она, в общем-то, и пришлась мне по вкусу. У этого соглашения обнаружился единственный недостаток: теперь Бетти застряла здесь, совсем как я. Хранители ждут, пока она выйдет и останется без защиты Элизиума, чтобы прикончить ее на месте.

Из темной пучины мыслей меня выдергивает звон дверного колокольчика. Очередная парочка копов явилась выпить, и это неудивительно. Большинство наших завсегдатаев – пожарные или полицейские, потому что Даллас балует их скидками. Его отец был инспектором дорожно-патрульной службы, поэтому, когда Даллас наконец открыл свой бар, он постарался завоевать расположение местных стражей порядка как можно скорее. Для чернокожего парня на Юге это мудрый шаг, но вот мне еще несколько лет рядом с ними было неуютно. По правилам дома мои чудовища не могут меня тронуть, но вот простые смертные ничуть не обязаны следовать законам Общества.

К закату в «Сглаз» заходят еще только шестеро посетителей, и я понимаю, что уже совсем стемнело, когда в баре наконец появляется Бетти. Бетти – а на деле та самая Александра, нынешний предмет бестелесных воздыханий Каспер – одета даже менее скромно, чем я, и все взгляды в комнате тут же обращаются к ее бесконечным ногам. Я подумываю сказать ей, что на улице плюс пять, но Бетти не волнуют такие мелочи, как холод. Она ведь уже пару столетий как мертва. «Тепло» для нее теперь не более чем слово, даже не воспоминание – так давно оно позабыто.

Мановением длинных пальцев с еще более длинными ногтями Бетти призывает меня выйти из-за стойки и оценивающе осматривает мой наряд.

– Ты что-то пополнела. Тебе стоит прикупить юбку побольше.

– А тебе – выпить чашечку ароматного и бодрящего «Тебя не спрашивали», – парирую я. Бетти лениво усмехается. Я понимаю, что моя отповедь ее не слишком впечатлила, и красноречиво показываю Бетти оба средних пальца. – Каспер, кстати, говорит, что ты сегодня прекрасно выглядишь. И еще – что ты храпишь.

Этого хватает, чтобы улыбочка Бетти растаяла. Не знаю, откуда у живых мертвецов столько предубеждений насчет мертвецов обыкновенных, но приятно знать, что даже вампира может пробрать нервная дрожь.

– Сколько раз тебя просить не пускать своего призрака ко мне в комнату?

– Она не мой личный призрак, – напоминаю я Бетти. – И ходит куда вздумается.

– За тобой хвостом, – возражает та. – Как и все ей подобные.

Это, в общем-то, правда, так что мне остается только пожать плечами. От матери я не унаследовала никаких умений, кроме способности видеть мертвых. В Орландо это было делом обычным, но здесь, в Огасте, кроме меня, подлинных медиумов только штуки три, причем с лей-линией связана лишь я. Каспер говорит, что я мерцаю как яркая вывеска. Тогда ясно, почему за последние шестнадцать лет каждый призрак в округе хоть раз да посещал меня. А еще Каспер говорит, что неисправные врата очень ее нервируют – хотя у нее и нервов-то больше нет. Вероятно, поэтому только она из всех призраков осталась со мной. Элизиум пугает Каспер, но и манит ее, поэтому она не желает уходить, пока не выяснит, почему ее к нему так влечет.

Бетти снова жестом прогоняет меня с рабочего места, и я беру бутылку и обхожу стойку с другой стороны. С сегодняшней скудной толпой Бетти справится без моей помощи, так что я могу спокойно топить свои печали в спиртном, сидя на барном табурете, на котором когда-то подумывала вырезать свое имя.

Стоит мне усесться, как в бар заходит Джуд Пантини – как всегда, ожидаемо. Я одариваю Бетти выразительным взглядом, но если она и замечает это, то виду не подает. Бетти приветствует Джуда улыбкой, которую все посетители обычно пытаются выманить из нее чаевыми. Когда Джуд устраивается за стойкой в трех сиденьях от меня, напиток для него уже готов. Я знаю, что это безалкогольный рутбир, потому что Джуд нынче приходит в «Сглаз» исключительно пофлиртовать с Бетти. Она на удивление к нему добра, ведь с тех самых пор, как Бетти узнала, что Джуд ходит на местные собрания анонимных алкоголиков, она ни разу не попыталась подмешать ему что-нибудь в газировку или уговорить его выпить чего покрепче.

Мне хотелось бы спросить у Бетти, есть ли ей дело до Джуда, но лучше, наверное, не знать. Главное – она не трогает его запястья. Во всех страшилках обычно рассказывают, как вампиры впиваются людям в шею, но в наше время, судя по всему, в моде запястья. Бетти говорит, что так проще выдать смерть за суицид. Впрочем, никто из местных бы не поверил, что Джуд способен покончить с собой. Он сын шерифа, убежденный баптист, и друзей у него навалом. Надеюсь, Бетти вспомнит об этом, когда соблазн неизбежно возьмет верх.

Бетти передает Джуду стакан, и я вижу, как соприкасаются их пальцы, вижу, как Бетти наклоняется ближе и шепчет что-то Джуду на ухо, как она выглядит не просто оживленной, но даже почти живой, и в эти короткие мгновения я почти ненавижу их обоих за то, что с виду они так счастливы. Я допиваю виски, тщетно стремясь выжечь боль из груди, и чувствую, как мой желудок протестующе содрогается.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела. Обычно Даллас во время смены носит мне тарелки, но сегодня кухня у нас закрыта. В холодильнике, однако, полно еды, поэтому я встаю и, слегка шатаясь, иду в подсобку. Открываю дверь плечом, направляюсь к холодильнику и вдумчиво изучаю его содержимое. Сырный тост мне съесть очень хочется, но вот сковороду после него мыть – нет. С вероятностью в пятьдесят на пятьдесят мне удастся подкупить Бетти и уговорить ее прибраться после меня, так что я тянусь за маслом.

Но едва успеваю его коснуться, как вдруг не столько слышу, сколько чувствую глухой удар. На испуг у меня есть всего секунда: за ударом следует волна жара, такого яростного, что он грозит вскипятить мне кровь и расплавить плоть. В ушах так гудит, что я даже не слышу собственный крик.

Я чувствую, что вот-вот лопну, как перезрелый плод. Жизнь стремительно ускользает прочь, покидая мое тело. За пеленой боли – далеко-далеко, в тысяче миль – я чувствую, как вцепляюсь руками в пол, как мне в предплечья впиваются острые ногти, как женский голос пытается воззвать ко мне, оттащить от самого края. Но колдовство Бетти никогда на меня не действовало, и я могу лишь нестись волной навстречу мучительной смерти.

Все проходит так же быстро, как и началось. Остается лишь воспоминание – болезненное, как гематома на все тело. Я задыхаюсь, кашляю и пытаюсь перевернуться набок. Бетти отпускает меня, и я беспомощно плюхаюсь на живот. К щекам приливает жар, и я провожу рукой по лицу. Ожидая увидеть на пальцах кровь, я вижу, что скользкая влага, которую я ощущаю, – всего лишь слезы. Прерывисто дыша, я крепко сжимаю кулаки.

– Эвелин, – Бетти чеканит каждый слог. – Ты с на- ми?

Она намеренно подчеркивает это «с нами», но мне не так-то легко поднять голову и посмотреть, что происходит у нее за спиной. Посетители вошли следом за Бетти в подсобку, надеясь чем-нибудь помочь, и теперь стоят вокруг, бледные и изумленные. Бетти сидит на корточках рядом и сверлит меня напряженным взглядом, поджав губы. Я смотрю на нее в ответ. Не знаю, что Бетти видит у меня на лице, но она кивает и переводит взгляд на остальных – на каждого из посетителей по очереди.

– Спасибо, у нас все в порядке, – говорит она, и хотя колдовство Бетти на меня не действует, я все равно слышу его в ее уверенном голосе. – Я выйду через минутку. Всем бесплатная доливка, я угощаю.

Все уходят, не задавая вопросов, – совсем как овцы, которым и в голову не придет ни о чем спрашивать волка, – и я знаю: если Бетти велит им забыть о произошедшем, они даже не вспомнят мой срыв. Она ждет, когда уйдет последний из них, затем берет меня под локоть и помогает сесть. Я приваливаюсь к стойке и пустым взглядом смотрю на Бетти. По спине бегут мурашки, и лишь отчасти это следствие недавней мучительной боли. Я закрываю холодильник, и моя рука безвольно опадает.

– Элизиум, – говорю я. – Там что-то неладно. Я должна…

Я доблестно пытаюсь подняться, но ноги не желают повиноваться. Бетти беззвучно встает, а затем поднимает и меня. Кухня кружится перед глазами, и я чувствую, как все выпитое за вечер подступает к горлу. Я дважды сглатываю и предостерегающе сжимаю плечо Бетти. Она уже достаточно долго здесь проработала, чтобы догадаться, в чем дело, поэтому быстро отступает в сторону. Я жду, пока прилив рвоты закончится, и киваю.

Бетти ведет меня в зал, и по пути я задеваю бедром дверь кухни. Sunday Morning все еще льется из колонок, но из-за звона в ушах я едва слышу это.

– Солнце, иди сюда, – говорит Бетти. На короткий миг мне кажется, что это она так посмеивается надо мной, но пару мгновений спустя рядом возникает Джуд. Он забирает меня из рук Бетти и поддерживает за плечи. – Она слегка перебрала и не взяла с собой велосипед. Ты не подвезешь ее домой?

– Конечно, – отвечает Джуд, и по его тону ясно, что он даже луну для Бетти готов с неба достать, если она попросит его об этом таким голосом.

Джуд помогает мне добраться до дверей и выйти на улицу. Он приехал сюда прямо с работы, поэтому его патрульная машина припаркована совсем рядом. Я падаю на пассажирское сиденье и всю дорогу до Элизиума смотрю в окно.

Меня уже не в первый раз подвозит домой коп, и в частности Джуд, но сегодня завести светскую беседу он не пытается. И даже ничего не спрашивает про крики, ведь Бетти сказала, что все в порядке, и выводить меня на неприятный разговор в годовщину Джуд не хочет. Я благодарна ему за тишину, потому что сейчас мне слишком плохо и хороший собеседник из меня все равно не выйдет.

«Сглаз» находится у реки Саванна, и до дома оттуда ехать недалеко – пара миль к юго-западу по дороге и пара поворотов направо. Поскольку Джуду не впервой меня возить, он знает, как добраться до места. И даже знает, что, если предложит проводить меня до двери, я снова откажусь, но все равно предлагает.

Я знаю, что он перед отъездом подождет, пока я войду в дом, поэтому по пути к крыльцу достаю ключи и не обращаю никакого внимания на своих так называемых стражей, которые восседают на постаментах по обе стороны от входа. Джуд их не видит, потому что в нем нет ни капли магии, но ко всяким необъяснимым явлениям внимание полиции лучше не привлекать.

С третьей попытки мне удается открыть замок, и, переступая порог, я чувствую знакомый трепет колдовства Элизиума. Затем оборачиваюсь, чтобы помахать Джуду. Он машет в ответ и отъезжает. Стоит ему скрыться из виду, как полупрозрачные драконы, призванные защищать дом, начинают шипеть и недовольно плеваться. На самом деле они даже не драконы, а скорее драконьи феи, но зваться драконами эти двое любят – чувствуют себя от этого солидными персонами. Для пущей важности я даже сказала своим ревностным стражам, что Фалькор и Смерг, в честь которых я их назвала, были устрашающими мифическими чудовищами.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Фалькор не обращает внимания на мой тихий, но строгий вопрос.

– Кого, кого, кого она впустить на наш двор?

– Вам уже доводилось видеть полицейских, – говорю я. – И во двор он не заходил. Даже не выходил из машины. – Я осторожно касаюсь ладонями дверной рамы и закрываю глаза. Колдовство Элизиума, словно бальзам, унимает боль, которая все еще ноет в моих костях. Похоже, я ошиблась. Что бы ни случилось сегодня, это было связано не конкретно с моей лей-линией, а с линиями вообще. Моя стала лишь посредником. Я неспешно делаю вдох, чтобы успокоиться, и снова спрашиваю:

– Что произошло с лей-линиями?

Смерг очень занят – как всегда, грызет себе плечо, которое постоянно чешется, – поэтому отвечает мне Фалькор.

– Хронос пал, пал, пал. Снова началось или не кончалось? Скучно, скучно, скучно. Мы думали, они будут спать вечно.

– Стоп, – перебиваю я его, заглушая лихорадочный стук сердца. Хронос – это врата у Солт-Лейк-Сити, шестые по величине в континентальной части США. Я знаю, что означать слова Фалькора могут лишь одно, но просто не могу в это поверить, поэтому все равно спрашиваю: – Что значит «Хронос пал»?

Драконы запрокидывают головы, разинув пасти и беззвучно смеясь. Представить не могу, что здесь смешного, но, в общем-то, Фалькор и Смерг живут в Элизиуме тоже не по своей воле. Возможно, феи и не настоящие драконы, но точно такие же собственники. Хранители врат подарили им меня, а значит, теперь я золото в их сокровищнице. И пока ничего дороже меня у Фалькора и Смерга нет, они будут ценой своей жизни охранять Элизиум. А поскольку я здесь застряла, выходит, что и они не могут покинуть это место и ненавидят меня за это так же сильно, как и любят.

– Как мы могли потерять очередные врата? – спрашиваю я резко.

– Мы, мы, мы, – эхом отзывается Смерг. – Она забывать, забывать, что человек.

– Но она драгоценна для нас, – встревает Фалькор. – Так что мы оставить ее себе.

– Навсегда-навечно, – соглашается Смерг.

– Навечно-вечно-вечно, – поддакивает Фалькор, и они снова безмолвно хохочут.

Ясно, что больше толку от них не добиться, поэтому я захожу в дом и захлопываю за собой дверь. На первом этаже свет не горит, но древесные духи мгновенно возникают вокруг. Ручейком сверкающих огоньков они вьются над полом, направляясь ко мне, и облепляют мои ботинки в тихом, но волнительном приветствии. Древесные духи обитают в этом доме так же долго, как я, и поскольку они не могут говорить, из всех жителей Элизиума они наименее невыносимы.

Духи смиренно ждут, пока я согреюсь у дверей. Отопление в Элизиуме впечатляющее, поэтому уже через минуту я забываю, что на улице холодно. Через пару часов станет даже жарковато, но пока что – замечательно.

Перед тем как двинуться дальше, я предостерегающе покашливаю, и духи первыми устремляются к лестнице головокружительными вихрями.

У дверей спальни меня встречает Каспер, скрестив руки на груди.

– Бетти просила от ее имени послать тебя куда подальше, – докладываю я ей вместо приветствия.

– Не Бетти, а наместница Александра, – поправляет меня Каспер слегка мечтательно.

Я хмуро смотрю на нее.

– Откуда ты знаешь, что у нее есть титул?

Каспер сочувственно смотрит на меня.

– Она так представляется, когда на звонки отвечает. Какой вообще толк быть призраком, если нельзя шпионить за людьми? Эй, а вот это уже невежливо! – заявляет она, просачиваясь сквозь дверь, которую я попыталась захлопнуть между нами. – Во дворе все еще пожар, если хочешь знать.

– Не хочу.

Я скидываю туфли и выпутываюсь из юбки. Бетти была права: чертова тряпка теперь сидит так туго, что ее почти и не стянуть. Пытаясь это сделать, я определенно сдираю слой-другой кожи, так что в следующий раз надевать эту юбку наверняка будет уже попроще. Я ожидаю от Каспер какой-нибудь колкости о том, что я перед ней раздеваюсь, но она сидит на корточках у дверей и наблюдает, как древесные духи танцуют на половицах. Я пользуюсь тем, что Каспер отвлеклась, и снимаю заодно и рубашку. Затем, проведя пальцами по уродливым шрамам на животе, быстро хватаю ночнушку.

– Кто это был? – спрашивает Каспер вдруг ни с того ни с сего.

Одевшись, я отвечаю:

– Кто? Полицейский?

– Мальчик в подвале, – отвечает она.

Я немало призраков за жизнь повидала, и все они рано или поздно начинают чудить – тем больше, чем дольше цепляются за мир смертных. Но вот видеть, как призрак сходит с ума, мне еще не доводилось. Может, отсюда и берутся все легенды о полтергейстах? Я не знаю: моя мама всех своих привидений держала в узде. На секунду я даже задумываюсь, не позвонить ли ей за советом, но мгновение спустя реальность напоминает о себе, и к горлу подступает ком. Я не говорила с мамой с тех самых пор, как покинула дом. Она предупреждала меня, что, если я уеду с Адамом, нам придется проститься, но я не думала, что мама это всерьез. Истину я осознала на горьком опыте, когда позвонила домой после смерти мужа. Телефон у мамы был отключен, а все письма, которые я ей посылала, возвращались обратно с пометкой «Неверный адрес».

– Эви? – зовет меня Каспер.

Чувствуя, как глаза начинает щипать, я моргаю.

– У нас нет подвала.

– Ну, значит, в подземном бункере, – нетерпеливо говорит Каспер. – Так кто это?

– Ты не могла бы съехать с катушек в какой-нибудь другой день? – вздыхаю я. – Я сегодня правда, правда совсем не в настроении.

Каспер смотрит на меня так, будто ждет, когда я наконец перестану валять дурака. Я сверлю ее взглядом в ответ, надеясь, что Каспер поймет намек и оставит меня в покое. Она не выдерживает первой и хмурится.

– Ты понятия не имеешь, о чем я, да? – спрашивает она, но ответа не ждет. Вместо этого Каспер указывает себе за плечо – причем она стоит так близко к двери, что ее рука проходит прямо сквозь дерево. – Пока тебя не было, в Элизиуме случилось что-то вроде перебоя энергии, и в гостиной в это время все прямо-таки жужжало. Я заглянула посмотреть, не залетели ли пчелы, и нашла половицу, сквозь которую смогла пройти. Так вот, у тебя в подвале лежит мертвый мальчик. Посмотреть хочешь?

– Я похожа на человека, который любит глазеть на покойников?

Каспер указывает на себя.

– Ау, я призрак, если что.

– А я и не говорила, что мне нравится глазеть на тебя, – парирую я, но, оглянувшись на постель, иду к Каспер. До переезда в Элизиум я любила время от времени поспать, но теперь сон больше походит на смерть. На бесконечное падение в пропасть, остановить которое невозможно. В конце концов меня будит именно ужас от мысли, что мне уже не выбраться из этой бездны, и, хотя часы твердят, что прошло время, я не высыпаюсь никогда. – Поверить не могу, что в мою годовщину ты вздумала заставить меня любоваться на кости.

– Вовсе не кости, – слегка чопорно отвечает Каспер. Она не двигается с места, поэтому мне приходится пройти прямо сквозь нее, чтобы выйти из комнаты. – Он отлично сохранился. Как варенье.

– Еще одно такое живописное сравнение, и я тебя неделю буду игнорировать.

– Ты поймешь, когда его увидишь.

– Да уж, мне прямо резко полегчало.

Я жестом велю ей показывать дорогу и иду в гостиную. Затем включаю свет, а Каспер между тем начинает бродить по комнате кругами. На пятом заходе у меня начинает кружиться голова, и я хочу окликнуть Каспер, но тут она вдруг проваливается немного вниз и испуганно взвизгивает. Я подступаю ближе, не слушая ее самодовольный лепет, и сажусь на корточки, чтобы рассмотреть пол повнимательней. Приходится приглядеться, но в итоге мне удается различить среди досок едва заметный контур. В половицах определенно есть квадратный пласт. Его почти не видно, и поддеть его, ухватившись за край, невозможно. В такой зазор разве что мои ногти пролезут.

– Это не люк, – говорю я Каспер. – Никто явно не рассчитывал, что его будут открывать.

– Выходит, этого мальчика здесь просто замуровали. Как в том рассказе, – отвечает она и тихо щелкает пальцами, размышляя. Судя по тому, как напряжены ее плечи, Каспер куда больше беспокоят провалы в памяти, чем гробница, которую она нашла. При жизни Каспер была учительницей английского, и теперь она вечно пытается убедить меня почитать книги из ее школьной программы. Вспомнив, она светлеет лицом и с улыбкой указывает на меня. – «Бочонок амонтильядо».

– Вот почему у нынешних детей проблемы, – ворчу я. – Заставляете их всякую жуть читать.

– Это Эдгар Аллан По, – возражает она.

– Да мне без разницы. Слушай, эту штуку никак не открыть. Я просто… – Я осекаюсь, вдруг ощутив, как одна из половиц проваливается у меня под пальцами. Я медлю, затем надавливаю на нее еще сильней – и как будто жму на рычаг. Подвальный люк скрипит и слегка приподнимается. Я жду, что снизу повеет затхлостью и гнилью, но чувствую дуновение прохлады. – Что за чертовщина?

Каспер радостно хлопает в ладоши пару раз и отворачивается от меня. Затем постепенно опускается вниз и скрывается из виду, и до меня не сразу доходит, что она спускается по лестнице. Я начинаю сомневаться, что затея хорошая, но поворачивать назад уже бессмысленно. Я подцепляю люк, тяну его на себя и наконец поднимаю, извлекая из тугой рамы. Затем откидываю его в сторону, очень надеясь, что мои жильцы не проснутся среди ночи и не решат похоронить меня заживо, и соскальзываю с края. Спуск не слишком низко, но я уже заранее знаю, что подниматься обратно будет неудобно, и ухитряюсь подвернуть лодыжку, когда спрыгиваю вниз.

Каспер ждет меня на лестнице. В полумраке ее едва видно. Я оглядываюсь, ища выключатель, но ничего не нахожу и цепляюсь за бетонную стену, прежде чем двинуться вперед.

Чем дальше я ухожу от гостиной, тем больше меркнет и без того тусклый свет, и впереди все теряется во тьме. Я сбавляю шаг: на лестнице поскользнуться не хочется. В такой темноте я даже носа своего не вижу.

Другую руку я вытягиваю перед собой для равновесия. Древесина уже сменилась камнем, и вокруг становится все холодней. В конце концов мне начинает казаться, что я оказалась в чьей-то морозилке. Пальцы немеют от ледяных камней, но я не смею отнять их, чтобы согреть. Слишком сильно боюсь уже не нащупать эту стену снова.

– Далеко еще? – спрашиваю я, потому что готова поклясться, что мы спустились уже этажа на три. Мой голос эхом разносится по ступеням и растворяется во мраке. Каспер не отвечает, и я чувствую, как у меня внутри раздражение борется с тревогой. – Каспер, ау…

Сделав еще шаг, я вдруг наступаю на что-то комковатое и мокрое. Неведомое нечто продавливается подо мной и лопается меж пальцев. Я вскрикиваю, отшатываюсь и падаю пятой точкой на лестницу. Затем лихорадочно трясу ногой, пытаясь стряхнуть странную массу, на которую наступила, а в голове уже вертятся мысли о трупе, который чем-то напомнил Каспер варенье. Живот скручивает, и я чувствую, как к горлу подступает желчь. Сцепив зубы, я глубоко дышу, надеясь не заблевать все вокруг, и тихо ненавижу Каспер за то, что она меня во все это втянула.

– Господи, господи, господи.

– Эви! – вдруг говорит Каспер, причем так громко и резко, будто уже минуту не может меня дозваться. – Успокойся.

– Почему ты мне позволила на него наступить?! – взвизгиваю я.

– Что? – изумляется она. – Да нет, Эви, это не… а, ты ведь не видишь здесь ничего, да?

Мгновение спустя Каспер вдруг вспыхивает бледно-серым светом, который после долгой прогулки в темноте режет мне глаза. Я быстро смотрю вниз и вижу, что наступила не на труп, а на что-то красное. Секунду спустя до меня доходит, что это и впрямь похоже на лужу разлитого малинового варенья. Вот только у варенья корней нет, а у этой комковатой массы есть щупальца, которые исчезают в каменном полу. Не знаю, что это за масса, но в подвале ее много. Оглядывая комнату, я насчитываю по меньшей мере двадцать красных куч.

В центре комнаты стоит стол, а на столе лежит тело. Убедившись, что я цела, Каспер устремляется к нему. Я заползаю еще на несколько ступеней повыше, чтобы потереть ступню о лестницу. Смелости, чтобы своими руками стереть с пальцев прилипшие комки, мне не хватает, поэтому я, шаркая ногой, иду к Каспер.

И чем ближе подхожу, тем быстрее забываю о странной красной массе, потому что воздух вокруг стола буквально вибрирует от энергии. У меня по шее и спине бегут мурашки, волоски на руках встают дыбом.

Мальчик на столе и впрямь сохранился отлично. Полагаю, он человек, вот только вряд ли люди бывают такого серого цвета – как истлевший уголь, который вот-вот рассыплется в пепел. Волосы у мальчика короткие и растрепанные, красные, как свежая кровь и лепестки роз. Он полностью одет, даже в ботинки. На фоне черного костюма его кожа кажется еще темнее. Вокруг холодно, но все равно немыслимо, что мальчик выглядит так идеально, если он и правда мертв. Скорее похоже, что он просто прилег вздремнуть на часок. Но когда я касаюсь шеи мальчика, она холодна и тверда, как глыба льда, и пульс нащупать мне не удается.

– Странно, да? – спрашивает Каспер. – Ты точно не помнишь, чтобы его кто-нибудь тут хоронил?

– Элизиум всегда меня предупреждает о новых посетителях, и неважно, дома я в это время или нет, – отвечаю я. – Если бы кто-то его принес, я бы знала, и по всему выходит, что этот мальчик здесь находится дольше меня. Не знаю, кому принадлежало это место до того, как… как я сюда попала.

Услышав эту секундную запинку, Каспер косится на меня, хмурясь, но спросить ни о чем не успевает – я продолжаю:

– Можно узнать у полиции, нет ли у них записей об этом, но, даже если мы выясним, кто этот мальчик, так уж ли это важно?

– Важно, чтобы человека помнили, – очень тихо отвечает Каспер.

Я хочу возразить, но теряю дар речи, ощутив, как что-то словно дотронулось до кончиков моих пальцев. Я смотрю на мальчика, который все еще лежит между нами, на свою руку, которая все еще касается его кожи. Каспер или не замечает моей реакции, или просто не обращает на нее внимания, увлекшись собственной личной трагедией. Минута проходит в полной тишине, затем еще одна, и наконец я чувствую это снова. Не прикосновение. Сердцебиение.

Я едва могу дышать.

– Каспер, он не мертв.

Услышав это, Каспер отвлекается от своих печалей и переводит взгляд с меня на мальчика.

– Что?

Я невольно вспоминаю странные слова драконов: «Мы думали, они будут спать вечно». Я знаю, что даже предполагать подобное безумно, но также знаю, что я права. Просто чувствую это той самой мрачной частицей своей души, которая никогда не задавалась вопросом, почему на свете существуют призраки и чудовища. Я поднимаю взгляд на Каспер.

– Он не мертв, – повторяю я. – Он просто спит.

Глава 2

Каспер медленно ходит кругами вокруг стола, скрестив руки на груди, и изучает спящего мальчика. Время от времени она проходит прямо сквозь меня, отчего перед глазами на миг все размывается, но Каспер, видимо, этого не замечает, а меня подобная бесцеремонность не слишком смущает. Куда важнее мальчик, который лежит передо мной и не подозревает, как пристально мы его рассматриваем. С виду он человек, но человеком быть не может, явно не с пульсом по удару раз в две минуты.

– Разбуди его, – говорит Каспер уже в четвертый-пятый раз.

– Нет, – снова отвечаю я. – Сначала я хочу узнать, что он за существо.

– То есть его биологический вид тебя волнует, а имя – нет?

– Каспер, вспомни, с кем ты разговариваешь, – говорю я, намеренно подчеркнув тоном ее прозвище. Каспер корчит рожицу, но я не обращаю на это внимания. – Даже если бы я знала, как зовут этого парня, по имени его звать я бы все равно не стала. Но вот что он за существо, действительно важно узнать, особенно сегодня. Перебои, которые ты видела, случились из-за того, что на западе пали врата. И я подозреваю, что мальчик как-то к этому причастен. Не конкретно он сам, – уточняю я, когда Каспер остро смотрит на меня, – но кто-то ему подобный. Драконы говорили о том, что некие «они» могли спать вечно. Полагаю, здесь есть связь.

– Ты думаешь, что у этого парня есть приятель и кто-то этого приятеля разбудил, – догадывается Каспер и оценивающе оглядывает мальчика снова. – С виду не скажешь, что наша Спящая красавица способна разрушить врата.

– Спящей красавицей мы его звать не будем.

– Мимо сути, – замечает Каспер.

Я знаю, что она вела не к тому, но не хочу говорить Каспер, что врата на самом деле куда хрупче, чем мы могли полагать. Не хочу говорить, что я видела падение Элизиума, что мой собственный муж его разрушил, и по нему тоже нельзя было сказать, что он на это способен. Вот почему вместо всего этого я отвлекаюсь на задачку попроще: нужно придумать незваному гостю имя. Спящая красавица – слишком длинно, но у нее ведь были и другие имена. Аврора? Дикая Роза? Я снова смотрю на ярко-красные волосы мальчика. Они и впрямь цвета роз. Роз? Да, пожалуй, пока что назовем мальчишку Роз.

– Разбуди его, – настаивает Каспер снова, когда молчание затягивается.

– Не стоит так рисковать, Элизиум и без того на волоске держится, – говорю я ей. – Дай мне сначала разузнать что-нибудь.

– Скука, – ворчит Каспер, но идет обратно к лестнице вслед за мной.

Идти приходится дольше, чем я ожидала, и, когда я наконец вылезаю из люка в гостиной, ноги у меня уже горят огнем. Пока Каспер поднимается следом, я закрываю люк. Теперь, когда крышка на месте, ее очень легко снова упустить из виду. Я провожу ладонью по половицам, ища заветный зазор и опасаясь, что мы лишились единственного шанса разбудить спящего мальчика. Но рычаг все еще работает, так что я оставляю Роза в его гробнице и иду на кухню.

Дернув пару раз за украшенную бусинами веревочку, я отодвигаю жалюзи, закрывающие черный ход. Во дворе и правда до сих пор пожар, если можно назвать настоящим огнем это черно-красное свечение. Я в этом не уверена, потому что стеклянная дверь на ощупь до сих пор холодная, а ветхий заборчик все еще стоит на месте, но выходить на улицу и проверять свою догадку мне не хочется.

Как я понимаю, пожар – следствие событий, произошедших в этот самый день шестнадцать лет назад. Я бы сказала, Элизиум таким образом оплакивает свое былое величие, равно как я оплакиваю Сиару, устраивая вечеринку в честь дня ее рождения, но я не знаю точно, насколько разумно колдовство Элизиума. Он может сам выбирать себе жильцов и решил защитить Бетти от Хранителей, но на мои просьбы и требования никогда не отвечал.

Странно, что Хронос пал в тот же день, что и Элизиум. Мой разум видит в этом совпадение, а сердце просто болит. Я прижимаю ладонь к животу, пытаясь нащупать шрамы сквозь плотную ткань ночнушки. Шестнадцать лет назад в этот вечер Хранители врат вцепились в меня когтями и вывернули наизнанку на этом самом полу. Я все еще помню, как это было, все еще помню хлюпанье разорванных органов и истерзанной плоти.

Только благодаря Элизиуму я смогла выжить. После выходки Адама он извергал магию по всей Огасте, ища якорь, чтобы стабилизироваться, и вслед за Хранителями нашел меня. По некой причине Элизиум решил, что мне хватит сил все восстановить и отстроить, а вместе со мной он прихватил и весь дом, потому что моя кровь к тому времени уже насквозь пропитала половицы. Теперь мы втроем – я, Элизиум и этот дом – повязаны вместе и уже не будем прежними.

Теперь Элизиум-врата могут лишь отправлять странников в другие точки, а не принимать их. Вероятно, потому что изначально врата находились в полумиле к юго-востоку отсюда. Элизиум-дом частично разумен и может выбирать себе жильцов и меняться изнутри, подстраиваясь под их изменчивое число и личные нужды. А я не могу отойти от крыльца дома дальше чем на пять миль. На границе я словно врезаюсь в кирпичную стену, а любое такси на этой отметке просто ломается.

– Ты можешь это прекратить как-нибудь? – спрашивает Каспер.

До меня не сразу доходит, что она говорит про пожар.

– Все само погаснет.

Не закрывая жалюзи, я иду к холодильнику. Чтобы отыскать там мою личную еду, приходится повозиться. Львиную долю пространства занимает пища волков, потому что у них обмен веществ в разы быстрее, чем у нормальных людей. Другому жильцу, вирну, нужно совсем чуть-чуть места для банок с червями, и то только зимой. Летом он сам ловит себе добычу, и я даже перестала испытывать брезгливость по этому поводу, когда поняла, что именно он уничтожает бóльшую часть стрекотливых цикад возле дома.

Бетти питается ни о чем не подозревающими жителями Огасты, как и остальные двое моих жильцов, когда им сходит это с рук. В остальное время они добывают пищу в специальном продовольственном приюте Общества – на ферме, где людей и скот выращивают в качестве корма. Много лет я думала, что это просто легенда. Бетти развеяла мои иллюзии, когда дала мне список всех подобных ферм в континентальной части США. Ближайшая находится в Атенсе, почти в двух часах к западу отсюда.

Сырных тостов мне все еще хочется, но хлеба нет, поэтому приходится взять что-нибудь из полуфабрикатов для микроволновки. Я тянусь к кнопкам, чтобы задать время приготовления, и вдруг замечаю светящиеся цифры на экране. Моя микроволновка утверждает, что уже пол-одиннадцатого, но такого не может быть. Я ведь пришла домой к восьми. Я оборачиваюсь и смотрю на часы над входом в кухню. Они согласны с микроволновкой.

Я бросаюсь к Каспер.

– Сколько времени мы провели в подвале?

– Зашли и вышли, – говорит Каспер, но я уже отмахиваюсь, зная, что ее ответ мне не поможет. У нее последней стоит спрашивать про ход времени. Я снова смотрю на часы и пытаюсь разобраться, что произошло. Каспер следует моему примеру, желая понять, в чем дело. Но цифры передо мной для нее ничего не значат.

– Ты не знаешь, лей-линии не могут искажать время?

– Ты всерьез у меня такое спрашиваешь? – Каспер с некоторой жалостью смотрит на меня. – Я когда-то думала, что на свете нет ничего сверхъестественней доски Уиджи.

– Бред какой-то, – ворчу я, оставляю ужин в микроволновке и иду к дверям. – Пойдем. Я должна вернуться туда и проверить, и ты мне тоже там нужна. Я не знаю, где мой фонарик, так что придется тебе им поработать.

– Вот спасибо, обожаю приносить людям пользу.

Я не обращаю внимания на ее язвительный комментарий и уже ищу почти невидимый люк в гостиной. Я всего несколько минут назад сидела рядом с ним, но отыскать его снова в тысячу раз сложнее, чем по идее должно быть. Я уже хочу привлечь к поискам Каспер, чтобы она опять провалилась сквозь пол, но тут слышу звонок в дверь. Я колеблюсь, отчаянно желая поскорей найти ответы, но все же встаю и прохожу сквозь Каспер, направляясь в прихожую.

– Найди его! – говорю я ей, оглядываясь.

– А волшебное слово? – щебечет Каспер мне вслед.

Я открываю дверь. Элизиум еще на пороге может распознать в каждом госте сверхъестественную природу и дает мне об этом знать особым двухтональным звонком, совсем не похожим на тот, обычный, что звучит, когда приходят люди. Я это ценю, потому что люблю знать заранее, пришел ко мне монстр или агент по продажам. На этот раз звонок сверхъестественный, так что я ожидаю увидеть на пороге какую-нибудь дрянь. Но обнаруживаю всего лишь щуплого человечка ростом немногим выше меня.

Я удивленно застываю, молчание затягивается, и мужчина властно взмахивает рукой.

– Приказом Оливии, герцогини Атлантского Гнезда, я явился сюда за наместницей Александрой. Немедля приведите ее ко мне.

– Пахнешь ты не как вампир, – замечаю я и вижу, что незваный гость оскорбился за своих хозяев, услышав это. Вампиры пахнут очень характерно, пусть и не сказать, что совсем уж неприятно. Как хлеб, который вот-вот тронет плесень. Я нагло усмехаюсь посетителю – той самой ухмылкой, за которую мать давала мне пощечины, – и продолжаю: – А значит, ты всего лишь корм. Как насчет на этот раз попросить повежливей?

– Гнездо ни о чем не просит людей, – отрезает он, будто ходячая вампирская закуска в чем-то превосходит нормальных людей статусом. – Ты обязана исполнить приказ без возражений.

– Я – Элизиум, – поправляю его я. – И ты либо попросишь меня как следует, либо отправишься восвояси.

Я блефую, потому что не могу решать, кому можно и нельзя оставаться в Элизиуме, но очень надеюсь, что посетитель об этом не знает. И не додумается усомниться, потому что мне хочется знать, с чего вдруг Оливии хватило недальновидности прислать сюда своего слугу.

Быть может, сейчас этот мужчина все еще человек, который кормит своих господ и ждет, пока его сочтут достойным и примут в ряды бессмертных, но в нем уже хватает Гнездовьей скверны, чтобы Элизиум счел его сверхъестественным существом. Не знаю, отправил ли Элизиум Хранителям предостережение о незваном госте или же сделает это, лишь если тот попросит здесь убежища. Приходится предположить, что времени у нас мало, а я должна знать, уж не прибежал ли этот парень сюда из самой Атланты как раз потому, что пал Хронос. Здесь просто обязана быть какая-то связь.

– Я жду, – тороплю его я, когда молчание снова затягивается.

Посланник смотрит на меня так, будто я просто жвачка на подошве его недешевых ботинок, и цедит:

– Могу ли я войти и побеседовать с наместницей Александрой?

– Уже лучше, – говорю я и отхожу в сторону.

Мужчина перешагивает порог, и колдовство Элизиума дрожит у меня под кожей. Я смотрю на драконов, ожидая их реакции, но Фалькору и Смергу нет дела до политики Общества, и ненависти Хранителей к вампирам они не разделяют. И зашевелятся, только если посетитель окажется для меня угрозой. Под их зоркими взглядами я закрываю дверь и веду незваного гостя в глубь дома. Каспер опять наполовину увязла в полу, а значит, нашла лестницу. Она с любопытством смотрит на нас.

Я провожаю гостя на кухню и указываю на стационарный телефон. Он переводит взгляд с телефона на меня и обратно, и наконец я объясняю:

– Она сейчас на работе, и нет, я вам не скажу, где мы работаем. Еще не хватало, чтобы Гнездо стало охотиться на моих клиентов. Можете позвонить ей отсюда и сказать все, что требуется. Номер на стикере рядом с телефоном.

Гость, похоже, злится, что я его обманула, но он сейчас не в том положении, чтобы спорить. Я выхожу, якобы чтобы оставить его наедине с телефоном, но прямо у порога приникаю к стене гостиной. Каспер вылезает из-под пола и идет ко мне. Я прижимаю палец к губам, пока она не начала задавать бессмысленные вопросы. Секунду Каспер размышляет над этим, затем пожимает плечами и проходит сквозь стену, чтобы шпионить за гостем было удобнее.

До Бетти вампирский слуга дозванивается очень долго. Формально «Сглаз» сегодня все-таки закрыт, поэтому она не обязана отвечать на звонки. Но автоответчика у нас нет, поэтому телефон будет трезвонить до тех пор, пока кто-нибудь не возьмет трубку. Нормальные люди сдаются через десять-двенадцать гудков и перезванивают через несколько минут. Но этот парень явно из настырных, поэтому он не отступает, пока вечность спустя Бетти наконец не отвечает. Услышав подхалимский тон слуги, я закатываю глаза, но все равно подползаю поближе к порогу, чтобы лучше все слышать.

– Госпожа наместница, покорно прошу простить меня за то, что потревожил вас сегодня. Я Томас Везер и прибыл сюда по указанию Атлантского Гнезда. Герцогиня Оливия не сумела связаться с вами по мобильной связи и потому отправила меня на личную встречу. Да. Да, миледи. Нам это известно, но недавние события требуют вашего внимания и знаний. Мы надеемся, что вы простите нас за подобное вторжение. Мы бы не нарушили договоренности, не будь на то веских причин. – Уже чуть тише он продолжает: – Хронос был побежден в битве. Да, миледи. Есть жертвы, по последним подсчетам – пятеро лиманцзичей.

Он выговаривает слово «лиманцзичи» с куда большей легкостью, чем я. Так называется вид, к которому принадлежат Хранители, и эту сложную комбинацию согласных я давно уже не пытаюсь произнести правильно. Но времени завидовать такому идеальному произношению нет, потому что остальное сказанное в тысячу раз важнее. Я не думала, что Хранители смертны. От вести о смерти этих пятерых по моим опьяневшим венам проносится волна адреналина. Но радость тает мгновенно, когда я слышу:

– У нас есть основания полагать, что это дело рук Нотта.

Я будто проглотила горсть гвоздей: горло рвет на части, а за волной боли следует всепоглощающий жар, который почти сшибает меня с ног. Больше десяти лет никто не произносил имя Адама Нотта в этом доме. Когда-то его шептали как ругательство, и моих жильцов упоминание о нем приводило в ярость – почти так же сильно, как и меня. Я ненавидела его за то, что он предал меня и убил мою дочь, а они знали его как человека, который разрушил Элизиум. Я очень быстро поняла, что не стоит никому говорить свою фамилию по мужу, а остальные еще быстрей усвоили, что произносить эту фамилию под крышей Элизиума крайне нежелательно. Хранители установили в доме особую сигнализацию, и слово «Нотт» призывает их сюда быстрее, чем что-либо иное. Они карают всякого, кто скажет это, и выжить в результате никому еще не удавалось.

И уже совершенно неважно, что Томас явился сюда не просить убежища и что он сомнительным образом связан с Бетти. Его шансы остаться в живых только что свелись к нулю. Я бросаюсь на кухню, зная, что спасти его уже не смогу. Мне просто нужно, чтобы он отказался от своих слов, прежде чем явятся Хранители.

– Ты лжешь! – визжу я.

Томас чуть из кожи не выпрыгивает от неожиданности, но быстро приходит в себя и одаривает меня гневным взглядом. Вместо ответа он напряженно говорит Бетти:

– Мои извинения, миледи. Ваша домовладелица подслушивает чужие разговоры и… да, конечно же, вы можете ее услышать, – быстро отвечает он, переобуваясь на лету, как умеют только лучшие слуги. Томас снова поворачивается ко мне спиной, и я бросаюсь к нему. – Гнездо Солт-Лейк утверждает, что у них под защитой находятся двое свидетелей, и герцогиня Оливия предложила вашу кандидатуру для руководства процессом. А Зола сказала…

Я вырываю у него из руки трубку и швыряю ее на стол.

– Отвечай!

Я не вижу, как Томас замахивается, но определенно чувствую, как его кулак врезается мне в щеку. Я отшатываюсь на пару шагов в сторону и падаю, прихватив с собой стул. Падение больнее, чем удар по лицу, но по крайней мере я могу ухватиться за эту боль, спасаясь от головокружения.

Вот и вторая роковая ошибка. Колдовство Элизиума мгновенно отзывается у меня внутри и рычит на обидчика, в груди становится тесно: дом готовится выдворить его силой. Сквозь звон в ушах я слышу крик Фалькора и Смерга.

– Стойте! – кричу я, но поздно. Мы уже не одни.

Между мной и Томасом стоят двое Хранителей. Я целых шестнадцать лет мучительно наблюдала, как эти твари являются сюда и исчезают когда вздумается, но все равно каждый раз, когда они возникают вот так беззвучно и внезапно, не могу сдержаться, чтобы не отпрянуть. Хранители превосходят статусом всех в Обществе, потому что связаны с вратами, но никто никогда им не рад. Они больше всего отравляют мне жизнь.

Под градусом, вот как сейчас, я могу сравнить их лишь с полярными совами – разве что ростом Хранители под три метра и в десять раз страшнее. Лица у них лишены всяческих черт, ноги скрючены, а все тело покрыто идеально гладкой белой шкурой. Куда деваются их руки, когда они им не нужны, я даже не представляю. Куда ближе я знакома с их когтями, и, как всегда, когда они так близко, у меня начинает болезненно ныть живот.

С тех самых пор, как стабилизировался Элизиум, Хранители являлись сюда только по одному. И я знаю, что сейчас традицию они нарушили не из-за меня, а из-за того, что кто-то ударил их в самое больное место, повредил их драгоценные врата и убил их сородичей. Это не подтверждает слов Томаса, но я все равно тянусь к нему.

– Скажи, что ты лжешь! – кричу я, потому что должна узнать ответ прежде, чем они убьют его.

Томас, похоже, даже меня не слышит. Просто смотрит на Хранителей как на стаю бешеных волков – в равной мере с ужасом и отвращением. Я никогда не видела, чтобы кто-то на них так смотрел. Даже Бетти хватает осторожности их не злить, а ведь на ее стороне сам Элизиум.

«УХОДИ», – говорят Хранители мне, и их голоса омерзительным хором разносятся эхом у меня в черепе.

Я в таком отчаянии, что не обращаю внимания на приказ.

– Скажи мне, что его там не было!

Один из Хранителей оборачивается ко мне, и мои шрамы вмиг накаляются добела. Я хватаюсь за живот, словно пытаясь погасить огонь внутри, но голос Хранителя скребет мой мозг острыми когтями: «УХОДИ СЕЙЧАС ЖЕ».

Он предостерегающе цокает когтями по линолеуму, и мой инстинкт самосохранения сметает прочь все мысли об Адаме. Я вскакиваю и выбегаю из комнаты со всех ног. Шатаясь, взбегаю по ступеням, и древесные духи летят за мной. Дверь в спальню отпирается мгновенно, стоит мне только коснуться ручки, и вместе с духами я прячусь там. Захлопываю дверь за собой и приваливаюсь к ней. На этом ноги наконец отказывают, и я медленно сползаю на пол.

Секунду спустя сквозь меня проносится Каспер. Она нетвердой походкой идет к моей кровати, издает отвратительный гортанный звук и хватается за изножье, чтобы устоять на ногах.

– Эви, – еле выговаривает она, и вид у Каспер такой, будто ее вот-вот стошнит, хоть я и знаю, что теперь это невозможно. – Они его там на части рвут. Но почему они… с чего они?.. Ты даже не попыталась их остановить! Просто бросила его умирать!

– Я бы не смогла его спасти. – Я потираю грудь, пытаясь смягчить боль под ребрами. Толку от этого мало, поэтому я просто прижимаю колени к груди и приникаю к ним щекой. – Он произнес запретное слово, и назад уже ничего не вернешь. Только не повторяй за ним, ладно? Я понимаю, что ты и так уже мертва, но не хотелось бы на горьком опыте выяснять, есть ли у Элизиума какой-нибудь обходной путь, чтобы насовсем тебя прикончить.

– Но что это слово значит, о чем оно? – спрашивает Каспер.

– Не о чем, а о ком. Этот человек разрушил Элизиум. Но он уже много лет как мертв.

– Ты в этом уверена? – спрашивает Каспер и указывает куда-то в сторону кухни. – Этот парень, похоже, считал иначе, да и Хранители как-то слишком уж бурно отреагировали на имя человека, который мертв уже сколько там, двенадцать лет?

– Шестнадцать, – поправляю я. – Он мертв, Каспер.

Она смотрит на меня, ожидая дальнейших объяснений, но сказать правду я не могу. Не могу сказать, что Адам был моим мужем. Что мы с ним сбежали, когда я была на восьмом месяце. Что вместо церкви Адам привел меня сюда, к Элизиуму. Я тогда еще подумала, что этот дом – сюрприз для меня, что здесь Адам хочет создать со мной семью. А он вместо этого направил свое колдовство вглубь земли, схватил лей-линию и дернул ее так сильно, что обрушил врата Элизиума. Никогда не забуду те звуки, то чувство, когда магия врат хлынула в ночь.

И уж точно никогда не забуду, как Адам бросил линию и кинулся на меня с кулаками. Он избил меня так сильно, что я родила Сиару прямо там и тогда, на месяц раньше срока, и с помощью колдовства Адам вырвал ее из моего тела быстрее, чем оно того желало.

Я лишь на две секунды успела увидеть лицо дочери, а в следующий миг Элизиум настиг нас, и мне оставалось лишь смотреть, как они оба испаряются под сверхмощной волной магии. Когда несколько минут спустя Хранители нашли меня, я лежала на полу и кричала. Не найдя поблизости больше никого, они решили наказать за утрату врат меня.

– Я была здесь, когда это случилось, – наконец говорю я, потому что Каспер садится рядом со мной. – И знаю, что я видела.

Я и правда знаю, что видела, но Томас говорил так уверенно и утверждал, что у них есть два свидетеля. Паника клокочет в моих венах, грозя в любой миг вскипеть, поэтому я закрываю глаза и стараюсь дышать ровней.

Несколько минут Каспер молчит, позволяя мне прийти в себя, а затем спрашивает:

– А теперь что делать?

– Ждать Бетти, – отвечаю я. – Мне нужно выяснить правду.

– Ты всерьез считаешь, что она что-то знает?

– Сегодня пал Хронос, и Гнездо Атланты прислало гонца прямо сюда, – говорю я. – Сюда, к вратам, где Гнезду совсем не рады. Только потому, что Бетти выключает телефон на работе. Они отчаянно пытались ее найти. Ты сама слышала: сейчас им нужны знания Бетти. Они хотят, чтобы она отправилась в Юту и все там осмотрела.

– Думаешь, она знает этого парня?

– Знала, – резко поправляю я Каспер. – Он мертв.

– Больно уж близко к сердцу ты это принимаешь.

– Не забудь, что заодно с Элизиумом он разрушил и мою жизнь, – рявкаю я. – А теперь помолчи и дай мне подумать.

Адам мертв. Иначе просто быть не может, потому что я сама это видела, потому что я поверить не могу, что все сотворенное со мной могло сойти ему с рук. И не желаю верить, что он бросил меня умирать и за шестнадцать лет ни разу за мной не вернулся.

Но в пучине всей этой мучительной тревоги и горького гнева зреет безумное и отчаянное «а вдруг». Если Адам в самом деле пережил подобное, могла ли спастись и Сиара тоже? Она была у него на руках, Адам закрывал ее своим телом, и, если колдовство не смогло уничтожить его, может быть…

Идти по этому пути очень опасно. Именно такие догадки могут стать последней каплей, которая меня добьет. Я чувствую это, потому что горло у меня сжимается, а в желудке бурлит тошнота.

Я твержу себе, что Бетти все знает и объяснит, потому что просто с ума сойду, если не поверю в это. Но поверить сложно, учитывая, как долго Бетти живет сама по себе. Вампиры-одиночки, подобные ей, в наше время встречаются редко. Бессмертие вообще дорогое удовольствие, а технологии между тем продолжают развиваться, и живым мертвецам становится все сложнее со временем не привлекать излишнего внимания. Союзники в Обществе могут помочь заручиться рекомендациями и алиби, а Гнездо собирает оброк со всех своих членов и слуг, но скрываться от любопытных глаз все равно сложно.

Бетти считает, что все самое интересное легко не дается, и говорит, что именно поэтому почти двадцать лет назад покинула Мэдтаунское Гнездо в Сан-Франциско. До сегодняшнего дня я полагала, что она лжет и ее выставили насильно, потому что кто в здравом уме покинет самый влиятельный центр Общества в США? Но теперь я знаю, что ошиблась, потому что и Томас, и Каспер назвали ее наместницей. Знания вампирской иерархии у меня хромают на обе ноги, но я в курсе, что этот титул определенно находится в верхах пищевой цепочки. Если бы Бетти изгнали из Мэдтауна, титула ее бы лишили. Она была важной персоной, и связи у нее явно до сих пор есть.

Колдовство Элизиума гудит у меня под кожей, возвещая о возвращении Бетти. Видимо, мне это чудится, потому что бар закроется только через несколько часов, но из шока меня выдергивает вспышка открывающихся врат. Я поднимаюсь на ноги и бросаюсь открывать дверь. Мне ни за что не добежать до главного входа прежде, чем Бетти войдет в призванный портал, поэтому я просто кричу в коридор:

– Подожди!

Но увы. Несколько болезненных секунд мою кожу сильно тянет, а затем колдовство исчезает. И Бетти тоже.

Я стою в коридоре до тех пор, пока меня не находит Каспер.

– Ничего, скоро вернется, – говорит она.

Но сегодня Бетти не вернется точно – просто не сможет. Прыжок происходит почти мгновенно, но неизвестно, как быстро Бетти разгребет бардак с Хроносом. Даже если ей потребуется всего пара минут, чтобы осмотреть место происшествия и каким-то образом не попасться в лапы Хранителям, Элизиум работает только на выход. Возвращаться Бетти придется через другие врата и добираться сюда на своих двоих, как обычному человеку. До рассвета осталось не так много времени, а потому вернуться она не успеет. Я могла бы объяснить все это Каспер, но тогда она спросит, почему нельзя просто подождать с вопросами. Так что я говорю:

– Да пошла ты, – и бросаюсь к себе в комнату, захлопнув дверь. В кои-то веки Каспер хватает ума не идти следом.

Полдня я наговариваю Бетти на мобильный голосовые сообщения, требуя, чтобы она сразу после заката мне позвонила, и еще полдня сижу в кровати, жалея себя. Пробую читать, чтобы отвлечься, но в итоге снова и снова перечитываю одни и те же строки, не понимая смысла.

Мне плевать на все это. Вообще на все плевать. И уж точно мне не хочется идти сегодня на работу и видеть посетителей. Соблазн взять больничный велик, но, кроме нас с Бетти, у Далласа больше никого нет, и после всего, что он для меня сделал, бросить его на произвол судьбы я не могу.

В три часа дня я наконец вылезаю из кровати и начинаю собираться на работу. Включив душ, я жду, что появится Каспер, но ее почему-то нет, и я даже ухитряюсь спокойно одеться. Я твержу себе, что отвлечься мне поможет именно работа, и на четвертый-пятый раз даже начинаю в это верить. А потом открываю дверь спальни, и день катится к чертям.

Смрад смерти кувалдой бьет мне под дых, и я бросаюсь к мусорной корзине у кровати. Стоит мне проблеваться, как в коридоре хлопает дверь. У моей комнаты тяжелые шаги стихают, и дверная рама со скрипом сотрясается от удара кулака. Я сплевываю пару раз, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса тошноты, и оглядываюсь. В дверях стоит Мэрилин, обвязавшая вокруг рта и носа кофту в попытке спастись от вони. Я пытаюсь провернуть тот же трюк с банным полотенцем, но толку от этого мало.

– Проснулась наконец, – рычит она невнятно из-за самодельной маски. – Мы несколько часов пытались тебя разбудить.

На самом деле я не спала с одиннадцати, просто все это время пряталась в комнате, погрязая в собственном горе.

– Ты же прекрасно знаешь, что двери звуконепроницаемые, – отвечаю я, беру из корзины для белья рубашку и вяжу ее поверх полотенца. Смерть я все еще чую, и это зловоние так сильно и отвратительно, что буквально давит мне на язык. У меня внутри все содрогается, и я сглатываю, пытаясь сдержать очередной рвотный позыв. – А еще ты знаешь, что я встаю поздно, потому что работаю по ночам. Вы могли бы сами со всем разобраться, вместо того чтобы дожидаться меня.

– Твой сородич, – говорит Мэрилин. – Твой дом. Твоя забота.

– Формально он уже не человек, – начинаю объяснять я, но Мэрилин не слушает и уходит.

Долгую минуту я смотрю на порог, ища способ спастись от этого кошмара, но идей нет. Я не хочу идти вниз и видеть хаос, который Хранители оставили после себя. От одной только мысли об этом у меня подкашиваются ноги, потому что я знаю: если запах так отвратителен, вид будет еще страшней. Я мысленно припоминаю всех своих жильцов, надеясь уговорить кого-нибудь из них прибраться за меня, но тщетно.

В конце концов выбора не остается – я беру себя в руки и выхожу в коридор. Уже подойдя к лестнице, я понимаю, что придется попотеть. Меня захлестывает мимолетный, но сильный порыв разрыдаться, и я прижимаю самодельную маску к лицу так крепко, что немеет нос.

С Томасом Хранители обошлись неласково. Когда я видела его в последний раз, он стоял у кухонной стойки возле телефона. Теперь же он разбросан по кускам от стойки до моего кабинета, а вдоль коридора валяются его конечности. На ватных ногах я спускаюсь вниз, останавливаюсь на последней ступеньке и смотрю на кисть руки, которая лежит совсем рядом ладонью вверх.

Затем я иду на кухню, и очень зря. Нижняя челюсть Томаса застряла под холодильником, а остальная голова – на ножке стола. При виде того, что Хранители оставили от туловища, я хватаюсь за свой собственный испещренный шрамами живот. Затем мир вокруг подергивается чернотой, и я приваливаюсь к перилам.

– Со мной все нормально, нормально, нормально. – Кажется, это мой голос, но он не похож на мой.

Мне и прежде доводилось прибирать трупы в Элизиуме, но так ужасно все выглядит впервые, и жара тело Томаса тоже не пощадила. Я даже не знаю, с чего начать. В совок человеческую руку не заметешь. Подумав об этом, я начинаю истерически хихикать, пока до меня не доходит, что другой руки недостает. И куска ноги, и приличной доли внутренностей. Нетвердой походкой я обхожу нижние комнаты, не желая делать очевидных выводов, но, когда снова добираюсь до лестницы, правду приходится признать.

Мэрилин и Хоган предпочитают держаться подальше от этой вони, вирн ест только насекомых. Бетти нужна кровь, а не плоть, и вчера она все равно покинула Элизиум. Оставшиеся два жильца, однако, хищные монстры, которые ненавидят людей. А значит, вчера, пока я спала, один из них полакомился останками Томаса. Наверняка это йети. На миг я почти вижу, как она стоит на четвереньках и вгрызается в растерзанную грудь мужчины. Я отступаю назад, трясу головой, чтобы отвратительная картина выветрилась из мыслей, и голой ногой наступаю прямо на левую кисть Томаса.

Она слегка продавливается подо мной, и я понимаю, что больше вынести не смогу. Я мчусь к выходу, распахиваю дверь и выбегаю на тротуар. Сдергиваю рубашку и полотенце с лица и жадно, до боли в груди, глотаю свежий воздух. Но успеваю вздохнуть лишь пару раз: пустой желудок выворачивает наизнанку, я вцепляюсь себе в колени, и меня снова рвет, хотя уже особо и нечем.

Фалькор и Смерг суетятся у меня за спиной, неодобрительно шипят и плюются, а потом один из них довольно похоже пародирует меня в приступе тошноты. Я устало показываю им обоим средний палец и сажусь на тротуар.

Недолго думая, Фалькор покидает свой пост. Он прижимается шершавой мордочкой к моей щеке и втягивает воздух так глубоко, что заодно вдыхает и прядь моих волос. Затем чихает и яростно трясет головой. Я плечом смахиваю со щеки липкие волосы и хмуро смотрю на Фалькора. Он скалится в ответ.

– Она вонять, да-да. Больше, чем обычно, вот уж точно.

Я едва не высказываю ему все, что о нем думаю, но тут на меня снисходит озарение.

– Вы же меня сильно любите, да?

– О, она для нас бесценна, – отвечает Фалькор, но ни капли любви в его голосе не слышно. – Она это знать, да-да, знать. Почему она задавать такой очевидный вопрос?

– Хранители оставили в доме кое-что, от чего мне больно, – говорю я ему. – Уберите это.

Фалькор переминается с лапы на лапу, размышляя.

– Она знать, что мы не ходим в дом!

– Не ходите, – соглашаюсь я. – Но ведь можете, правда? Разве вы не хотите мне помочь?

Фалькор склоняет голову набок и смотрит на своего собрата. Смерг молчит – его куда больше интересует беспрестанный зуд в левом плече, – но тут Фалькор вдруг отворачивается от меня и вразвалку бежит к дверям.

Отчасти я жду, что он вернется к себе на постамент, потому что знает, что Хранители никогда не оставили бы в доме ничего действительно опасного для меня. Но, задержавшись ненадолго на крыльце, Фалькор заходит в дом. Смерг спрыгивает со своего места и следует за ним.

Я стою во дворе пару минут, пока драконы не возвращаются. Немного порезвившись, они вдруг резко успокаиваются и располагаются на постаментах.

– Вы все убрали? – спрашиваю я, когда они усаживаются на места.

– Нам кажется, она нам лгать, – говорит Фалькор. – Но мы ей не лгать, нет-нет. Она наша навечно-вечно-вечно.

Можно было бы просто сказать «да», но и такой ответ сойдет. Меня захлестывает волна облегчения, такого сильного, что я обмякаю и, поддавшись порыву, ложусь на землю. Но лежу так лишь минуту, потому что у меня все-таки есть соседи и им наверняка станет любопытно, с чего это я разлеглась на пешеходной дорожке как ненормальная. По пути к двери я подбираю рубашку и полотенце, но снова соорудить себе маску не пытаюсь. С крыльца я чувствую лишь жар и запах серы. Моему желудку это тоже не на пользу, но еще недавно было куда хуже.

– Спасибо, – говорю я и закрываю за собой дверь.

От тела не осталось ничего. Только обугленные дыры в ковре гостиной и длинные подпалины на полу коридора. Стол разломан, потому что драконы сожгли две ножки, когда доставали голову Томаса. Я знаю, что уже скоро дом сам себя починит, но древесные духи лихорадочно трепещут в углу гостиной.

– Все целы? – спрашиваю я их. Они тревожно пляшут и жмутся друг к другу. – Ничего, все с вами будет хорошо.

Я иду наверх, бросаю полотенце и рубашку в сторону и беру с комода ключи: тот, что поменьше, – от велосипеда. Дверь Элизиума я за собой не запираю. Мой велосипед все там же, где я его оставила два дня назад, – прикован к калитке, ведущей на задний двор. Я обматываю цепь вокруг ручки и отправляюсь в центр. До «Сглаза» я добираюсь легко и быстро, и, пока до открытия еще полчаса, на парковке всего одна машина.

Мой ключ подходит к обеим дверям, но, когда Даллас приезжает на работу раньше меня, захожу я всегда через кухню. Он уже наводит там порядок, пританцовывая под музыку, которая льется из колонок сверху. Причем льется так громко, что нам с Далласом пришлось бы кричать во все горло, чтобы поздороваться, поэтому я просто ему машу. Даллас указывает на кассу, которую уже достал из сейфа. Я тащу кассу к стойке и начинаю все расставлять к работе. Когда Даллас разрешает, я переворачиваю табличку на двери стороной «ОТКРЫТО», и мы опрокидываем по шоту, начиная смену.

Через двадцать минут приходит первая парочка, а дальше посетители начинают течь мерным ручейком. В такое время чаще всего заказывают ранний ужин. Я ношу тарелки от окошка Далласа к столикам, доливаю газировку, время от времени взбалтываю коктейли.

Я часто поглядываю на часы, ожидая заката. Бетти должна сегодня выйти на работу, и Даллас не говорил, что она брала больничный. Это, впрочем, не значит, что она не придумает в последний момент какой-нибудь форс-мажор, но я так отчаялась, что не теряю надежды. Каждый раз, стоит двери открыться, я смотрю, кто пришел, и снова и снова испытываю разочарование.

В пять сорок пять я вижу на пороге незнакомца. Он стоит там почти минуту, медленно оглядывая все вокруг, и наконец замечает меня. Я пытаюсь выдержать его взгляд, но у меня заказывают выпивку, и надолго отвлекаться нельзя.

Как можно скорее я разбираюсь с заказом, обменяв стаканы на кредитку, и, проведя картой по терминалу, снова смотрю на незнакомца. Он стоит у дальнего края стойки. Владелец карты даже не замечает, что я пытаюсь вернуть кредитку ему, потому что и сам таращится на новопришедшего. Я ничуть не возражаю и даже радуюсь возможности тоже на него взглянуть.

Даже и не знаю, на что смотреть сначала – на красные, почти светящиеся глаза или на перевернутый белый кельтский крест, вытатуированный у мужчины на пол-лица. На самом деле это скорее даже юноша: с виду он молод, максимум лет двадцати, с растрепанными черными волосами до плеч. Одет он в белый костюм, который подчеркивает его оливковую кожу. На шее у юноши висит с полдюжины четок разных форм и цветов, и в его наряд это не слишком вписывается. Ощутив, как кредитку вырывают у меня из руки, я подскакиваю, но не нахожу в себе сил извиниться или улыбнуться ее владельцу. Я просто не могу отвести взгляд от странных красных глаз. По идее это должны быть контактные линзы, но мурашки, которые бегут у меня по коже, подсказывают, что нет.

Этот человек из Общества, и он определенно опасен. Но есть в нем что-то… знакомое, только не могу понять, что именно. Все равно что встретить кого-нибудь из посетителей бара в очереди в продуктовом: знаешь, что видела человека где-то, но не понимаешь где. Или учуять запах духов, которые любила в детстве, но с тех пор никогда не встречала.

Я сдерживаюсь, чтобы не вытереть потные ладони о штаны, и иду к нему.

– Добрый вечер, – говорю я так спокойно, что сама собой горжусь. – С чего желаете начать?

– Ты Эвелин из Элизиума, – отвечает он. – И у тебя есть кое-что, что принадлежит мне.

Глава 3

В «Сглазе» тихо не бывает никогда, но тишина, воцарившаяся между мной и незнакомцем, бездонна, как пучина. Когда становится очевидно, что без подсказки незваный гость ничего объяснять не станет, я жестом велю ему подождать и обхожу стойку. Один раз оборачиваюсь убедиться, что он наблюдает за мной, затем шагаю к дверям. По меньшей мере секунд десять вдумчиво изучаю вывеску с названием нашего бара, картинно киваю, а затем возвращаюсь на место за стойкой.

– Вы сказали «Элизиум», – говорю я. – Однако, судя по всему, находитесь в баре под названием «Сглаз». И меня это не устраивает, потому что я очень четко всем дала понять, что Обществу здесь не рады.

Незнакомец пытается в меня вцепиться, да так быстро, что я готова поклясться: в нем есть змеиная природа. Я отшатываюсь и врезаюсь в кого-то, кого еще секунду назад рядом не было. К счастью, этот неведомый кто-то оказывается быстрее меня, хватает незнакомца за запястье и отбрасывает его руку прочь прежде, чем тот успел бы схватить меня за горло. Но еще немного – и он бы успел, так что сердце у меня колотится как бешеное и в висках пульсирует боль. И тут я слышу над ухом напряженный голос Бетти.

– Прошу, – говорит она. – Мы ведь это обсуждали.

Чужак выдергивает руку из хватки Бетти и мрачно смотрит на нее.

– Ты говорила, что она будет нам содействовать. Ты снова мне солгала, Александра?

Бетти касается моего плеча и осторожно отодвигает в сторону, чтобы встать рядом. Я перевожу взгляд с нее на незнакомца и вижу у него в глазах враждебность, а у нее – тревогу. Бетти быстро опускает взгляд, но поднимает руки, то ли пытаясь его успокоить, то ли прося прощения. Я никогда не видела, чтобы Бетти кому-то в чем-то уступала, и мне становится не по себе: сердце определенно пропускает удар, и не один, а этак с полдюжины. Борясь с нервной дрожью, я сглатываю и снова оглядываю незваного гостя.

– После стольких лет ты все еще мне не доверяешь? – спрашивает Бетти.

– Насчет него ты ошиблась, – не сдается чужак. – А насчет нее?

– Она человек, – говорит Бетти. – Они любят спорить, такова их природа. В конце концов она все поймет и не станет перечить.

Краем глаза я замечаю движение и использую это как предлог, чтобы уйти. Поспешно отойдя подальше, я наливаю выпивки паре гостей в другом конце стойки. Но знаю, что вернуться все же придется, потому что Бетти известно то, что хочу узнать я, и выяснить, что здесь забыл этот тип, тоже было бы неплохо.

На трезвую голову, однако, я точно к ним идти не хочу, поэтому по пути прихватываю бутылку виски. У Бетти уже наготове стаканы: по «олд фешену» для них с незнакомцем и «коллинз» для меня. Ей даже хватает чуткости подождать, пока я выпью половину, и только потом начать разговор. За пару минут Бетти успела подуспокоиться, поэтому голос у нее почти что прежний. Но ей меня не обмануть: я все еще вижу, как напряжены ее плечи. А я-то думала, вампиры никого на свете не боятся.

– У нас к тебе пара вопросов, – говорит Бетти.

– Никаких «мы» тут вообще быть не должно, – отрезаю я. – Ты прекрасно знаешь, что им сюда нельзя.

Чужак дергается, будто снова хочет на меня прыгнуть, но на этот раз остается на месте. К напитку он так и не притронулся – просто медленно крутит стакан в руках.

– У тебя есть еще один-единственный шанс оказать нам содействие. Если не станешь, я оторву тебе голову, распотрошу мозги и сам найду там все, что мне нужно знать.

– Это вряд ли, – парирую я. – Я стержень Элизиума. Ты не можешь причинить мне вред и не вызвать тем самым гнев Хранителей. А будучи мертвым, найти ты уже ничего не сможешь, правильно? Так что давай, пригрози мне еще разок и увидишь, что будет.

Он отодвигает стакан, будто собирается проверить, не вру ли я, но Бетти оказывается быстрее и разворачивает меня к себе. Пальцами она впивается мне в плечи почти до крови, но вырваться я не могу.

– Эвелин, это важно, – говорит Бетти и легонько трясет меня, чтобы подчеркнуть свои слова. – Обычно твой нрав меня забавляет, но сейчас не время для споров. Просто расскажи все, что нам необходимо знать, и мы уйдем.

– У меня есть вопросы, – настаиваю я.

– Наши важнее, – возражает она.

– Да иди ты к черту. – Я снова тщетно пытаюсь высвободиться из хватки Бетти, а затем беспомощно тыкаю ее пальцем в грудь. – За все время, что мы знакомы, ты вообще хоть раз отвечала на мой вопрос нормально? И вот теперь ты заявляешься сюда, притащив с собой человека из Общества – а ведь ты обещала, что ноги их здесь не будет, – и ждешь, что я стану помогать? Нет уж. Сначала отвечай, – я повышаю тон, видя, что Бетти хочет возразить. – Томас был прав насчет Хроноса? Насчет того, кто… – Я слышу, как начинает дрожать мой голос, и прочищаю горло, прежде чем продолжить: – Кто все это устроил?

Бетти задумчиво смотрит на меня, будто пытается понять, почему мне так важен ответ. Она знает о произошедшем не больше Каспер: лишь что Нотт изменил мою жизнь навсегда, уничтожив Элизиум. Но ведь когда я умоляла Томаса взять свои слова назад, Бетти была на другом конце провода. Неизвестно, оставалась ли она на линии до самой его смерти или ушла играть с посетителями «Сглаза» в игры разума, чтобы разогнать их и поскорее вернуться домой.

Я еще сильней толкаю ее пальцем в грудь.

– Да или нет?

Бетти отпускает меня.

– Да.

Весь воздух мгновенно испаряется из комнаты, и я падаю на колени: Бетти больше не держит меня и не может помочь мне устоять на месте. Я сжимаю кулаки и сквозь ноги Бетти смотрю в пустоту. Чувствую, как жжет щеки – то ли от слез, то ли от криков, которые разъедают мне грудь изнутри. Наконец сумев вдохнуть, я давлюсь, кашляю и чуть не прокусываю себе губу, пытаясь сдержать рыдания. Не знаю, с чего я решила, что мне полегчает, если я узнаю ответ. Мне тошно от того, что я вообще об этом спросила.

Адам жив. Он пережил все, что сотворил со мной и Элизиумом, и шестнадцать лет занимался черт знает чем. Растил Сиару? Не знаю. Даже если Адама видели, это не значит, что и Сиара тоже жива. И я с ужасом осознаю, что, даже если она жива, я все равно ничего не могу поделать. Если Адам не подойдет к Элизиуму ближе чем на пять миль, я никогда не увижу их обоих.

Бетти берет меня за щеки и тем самым выдергивает из пучины мыслей. Я обнаруживаю, что она присела на корточки возле меня. Бетти ждет, пока я посмотрю на нее в упор, и только потом спрашивает:

– Ты меня слушаешь?

Мне приходится пару раз себя ущипнуть, чтобы расставить мысли по местам. Я киваю, и Бетти оглядывается на гостя. Когда я упала на колени, наблюдать за мной с табурета ему стало неудобно, поэтому он подошел к узкому проему, через который мы с Бетти обычно выходим из-за стойки. Чужак коротко кивает, разрешая Бетти продолжать расспросы, и она оборачивается ко мне.

– Мы ищем одного человека, – говорит она. – У Сульфура есть основания полагать, что он находится в Элизиуме…

– Именно там он и находится, – встревает юноша так резко, что Бетти поджимает губы. – В радиусе пятидесяти километров я могу найти его везде. Он там, хотя ты сказала, что нет.

– Я сказала, что за все три года, что жила там, я его не видела, – говорит Бетти так примирительно, как только может. – Вот почему мы пришли поговорить с тобой, Эвелин. Ты живешь в Элизиуме куда дольше меня и уникальным образом связана с ним, а значит, у тебя найти этого человека шансов куда больше. Ты знаешь всех, кто приходит и уходит из Элизиума, верно?

Я знаю, к чему ведет эта беседа, но отвечаю лишь:

– Да.

– Он пропал без вести…

– Был похищен, – снова перебивает Сульфур.

В его голосе слышится ярость, но на этот раз она обращена не к нам. Губы Бетти слегка подрагивают – не испуганно, а сочувственно. Она оборачивается к Сульфуру и тихо говорит:

– Мы вернем его, я обещаю.

– Не пришлось бы и возвращать, если бы его не похищали, – рявкает Сульфур, но резко отмахивается и замолкает. Потом отворачивается от нас и взлохмачивает себе волосы, да так яростно, что царапает виски. Затем выпаливает нечто на непонятном языке, возможно испанском, и снова оборачивается к нам со словами: – Спроси ее, где он.

Бетти поворачивается ко мне.

– Его похитили восемнадцать лет назад, и вернуть его необходимо сегодня. Без него у Общества нет будущего. Так что, прошу тебя, скажи: нет ли в Элизиуме гостей, о которых ты мне никогда не рассказывала и которых никто больше там не видел?

– Ты про Роза, – говорю я. Бетти непонимающе качает головой, и я объясняю: – Серый парень с красными волосами, да? Каспер вчера ночью нашла его в подвале, в коме. Я хотела тебя о нем спросить, но ты отправилась в Юту исследовать Хронос сразу же, как вернулась домой. Кто он, Бетти? Неужели он правда проспал там все это время?

Бетти открывает рот, но первым голос подает Сульфур:

– Как ты, блядь, его сейчас назвала?

Я смотрю на Сульфура. Его взгляд до странности пуст.

– Роз. Потому что Спящую красавицу…

Сульфур бросается на нас, и хотя Бетти пытается защитить меня, она не успевает. Он хватает ее за руку и рубашку и перебрасывает через стойку, прочь с дороги. Я слышу звон стекла и грохот столов и стульев: то ли Бетти неудачно приземлилась, то ли посетители в испуге вскакивают на ноги, то ли и то и другое. Я быстро встаю, но Сульфур слишком близко – сбежать не выйдет.

Он сжимает меня за горло и впечатывает в дальнюю стену. Стойка не спасает, и я врезаюсь спиной и затылком в полки на стене. Бутылки сыплются мне на плечи, а одна попадает и по голове. Я вцепляюсь в руку Сульфура, пытаясь ослабить его хватку и сделать вдох. Посетители окружают его, пытаются оттащить от меня, кажется, Даллас кричит где-то на фоне. Бетти расталкивает всех и хватает Сульфура за локоть.

– Мы должны уйти, – говорит она. – Сейчас же.

Но поздно. В облаке искр над головой Сульфура возникают Фалькор и Смерг. С криками ярости они набрасываются на него, и по стойке, задевая посетителей, которые стоят слишком близко, бежит синее пламя. Я чувствую в воздухе всплеск незримой энергии – и огонь чернеет.

Я всю жизнь прожила на юге, но ни в одно лето не знала такого жара, какой ощутила сейчас. Бутылки с ликерами лопаются на стеллаже, а за ними и те, что стоят вдоль стены. Кажется, я плавлюсь – мои пальцы соскальзывают с руки Сульфура, и я не знаю, стекает ли по моей руке пот или кожа. Отовсюду слышны крики, а пламя раздирает бар на части.

Фалькор прыгает на Сульфура, навострив клыки и когти, но тот отшвыривает его в сторону, как комара. Смерг подлетает сзади и избегает той же участи, но черное пламя на стойке принадлежит не ему. Я вижу, как оно касается крыла Смерга, и с оглушительным криком он взмывает в воздух.

Я выпускаю руку Сульфура, и сил сопротивляться у меня больше не остается. Недостаток воздуха берет верх над паникой, все вокруг подергивается чернотой. Мы все здесь умрем, и я никогда не узнаю, жива ли Сиара.

Я не помню, как падала. Не помню, как Сульфур меня отпустил. Но вдруг раз – и я лежу на барном коврике, съежившись и не видя ничего вокруг, кроме лап Фалькора. Задыхаясь, я ловлю ртом воздух так яростно, что легкие будто рвет на куски. Пытаюсь поднять голову и посмотреть, куда делся Сульфур. До меня не сразу доходит, что потолок исчез. Его просто сорвало со здания, а небо надо мной кишмя кишит Хранителями.

Смерг падает рядом со мной, и я с трудом приподнимаюсь на локте, чтобы его осмотреть. Пламя со Смерга спало, но половина его тела уже обуглилась. Прямо на моих глазах по его туловищу расползается тень. Смерг стонет, тщетно пытаясь встать. Фалькор тянется к брату, завывая, но не может броситься к нему и оставить без защиты меня. Смерг запрокидывает голову, бьется, как дикое животное, и чернота достигает его горла. Он уже не может говорить и только безмолвно хрипит, глядя в небо над нами. Затем ожог доходит до его челюсти, и Смерг безвольно падает на пол.

Фалькор все еще издает ужасные звуки. Оцепенев, я не сразу понимаю, почему слышу его. Рев пламени стих, как и крики моих посетителей. Все либо сбежали, либо мертвы. И у меня страшное предчувствие, что я знаю, какой вариант верен.

Совсем рядом мелькают когти, и я прижимаюсь к Фалькору. Он опускается на корточки и теперь почти что на мне лежит, а его завывания перерастают в гортанный рев, который я не столько слышу, сколько чувствую. Я жду, что Хранители потребуют объяснений, но они молчат. Вероятно, они поняли все сами или же спорят между собой так, что я не слышу. Я осмеливаюсь снова взглянуть на небо и чувствую, как мое нутро выворачивается наизнанку при виде того, как их много. В последний раз я видела столько Хранителей в день, когда пал Элизиум.

Я касаюсь дрожащими пальцами бока Фалькора, и тот слезает с меня. На ноги я встаю со второй попытки, потому что, дотронувшись до стойки в первый раз, едва не поджариваю себе пальцы. Наконец я все же встаю и в немом ужасе взираю на руины, которые еще недавно были «Сглазом». Стены и пол черны от сажи, везде, где стояли чашки и бутылки, лежат груды битого стекла. Металлическая стойка и полки покоробились от жара. Трупов нигде не видно, но входная дверь все еще закрыта. Значит, выйти отсюда не смог никто. Я слышу испуганный вопль, и, вероятно, он мой, но я не узнаю собственный голос. Я зажимаю себе рот, но задыхаюсь от воспоминаний о криках посетителей.

Хранители один за другим исчезают из виду, и вокруг начинают звенеть сирены. Пожарные и полиция уже в пути, но спасти они никого не смогут. Огонь возник и погас слишком быстро, он был слишком горяч, а потому потушить его было невозможно и спасти хоть что-то под этой крышей тоже. Когда пожарные вышибают дверь, никого, кроме меня, в баре нет.

Первый пожарный успевает пройти лишь несколько шагов, когда дверь кухни рядом со мной вдруг распахивается, и в зал вваливается Бетти. Она едва стоит на ногах и падает на барную стойку. Ее волосы обгорели – осталась лишь тревожно короткая копна, а сама Бетти промокла до нитки. Вода стекает по ее изорванной одежде, а вдоль спины и живота струится кровь. Я мгновенно понимаю, что это раны от когтей Хранителей. Эти уродливые царапины я узнаю где угодно.

– Алекс! – Джуд пробивается в зал, не обращая внимания на пожарных, которые пытаются выволочь его назад. – Эви!

Бетти отрывисто дышит и смотрит на меня.

– Эвелин, мы должны уйти.

Времени на споры она мне не дает и на Джуда даже не смотрит – просто хватает меня за запястье и тащит на кухню. Кухня почти цела, потому что черный огонь бушевал в главном зале, и я едва сдерживаю всхлип, увидев, как Даллас полулежит на плите. Он так неподвижен, что кажется мертвым, но ран не видно – только отпечаток окровавленной руки на рубашке. Похоже, он пытался выйти в зал, но кто-то с нечеловеческой силой оттолкнул его назад.

– Бетти, – еле выговариваю я. – Ты спасла…

Бетти открывает заднюю дверь и волочет меня к велосипеду. Судя по крикам сзади, кто-то за нами гонится, но Бетти смотрит не туда, а на реку Саванна. Хранители уже там: они длинной вереницей парят над поверхностью воды. «Ищут Сульфура», – осознаю я и вдруг понимаю, почему Бетти вся мокрая. Она вытащила его из «Сглаза» прежде, чем Хранители добрались до них обоих. Бетти говорила мне, что Хранители ненавидят воду, но только пожала плечами, когда я спросила почему. Но если Сульфур в самом деле там, рано или поздно ему придется всплыть, чтобы сделать вдох. И я знаю: именно этого-то Хранители и ждут.

– Мы не можем так просто уйти, – говорю я.

Бетти хватает замок моего велосипеда и одним мощным рывком ломает его.

– Я не допущу, чтобы твой длинный язык завел нас обеих в могилу. Живо возвращайся в дом, а я встречу тебя там, как только смогу. Авлин! – зовет она, и рядом со мной возникает Фалькор. Он скалится на Бетти и приваливается к моей ноге. На миг он даже кажется страшным – для полупрозрачного малыша-дракона это почти подвиг. – Береги ее. У нас есть всего несколько минут, пока лиманцзичи не поняли, что Сульфур не в реке.

– Кусаки кусают куски себе не по зубам, о да, всегда, – говорит Фалькор хмуро. Я никогда не слышала в его голосе такой злобы. – Кусаки думают, что не могут умереть. Мы думать, они забыть, как легко они сгореть в прошлый раз.

– Сейчас не время, – напряженно говорит Бетти, потому что остальные члены спасательной бригады уже идут к нам.

От одной мысли об уходе я чувствую себя тварью: отчасти потому, что тогда спасателям покажется, будто я в чем-то виновата, а в основном потому, что я поверить не могу, что вот так легко бросаю людей, которые погибли из-за Бетти. И все же я сажусь на велосипед и на всех парах еду на Главную улицу. Я не знаю, сможет ли Бетти в самом деле так надолго загипнотизировать столько людей, чтобы обеспечить мне побег, но верю, что она знает свое дело, и не оглядываюсь. Не хочу видеть, на что теперь «Сглаз» похож снаружи. Не хочу видеть, как пожарные идут за мной, пока их не останавливает Бетти, или как Хранители безмолвно и яростно парят над мутной водой.

Врезаться в какую-нибудь машину и разбиться насмерть я, впрочем, тоже не хочу, поэтому на светофорах по пути в Элизиум торможу как полагается. Когда я сворачиваю на свою улицу, волна облегчения бьет меня под дых. Но развеивается оно быстро: на лужайке перед домом я вижу Хранителей, которые уже дожидаются меня. Я проезжаю последние пару домов, до белых костяшек крепко вцепившись в руль, и останавливаюсь у почтового ящика. Медленно слезаю, гадая, ждут ли они именно меня или просто охраняют свою собственность. Затем осторожно шагаю вперед и отшатываюсь, когда один из Хранителей широко распахивает крылья.

Словно камни, Хранители падают с небес, и на лужайке Элизиума их становится все больше.

«ТЫ ДОЛЖНА БЕЖАТЬ».

Лишь это предостережение я успеваю услышать, прежде чем вокруг вспыхивает черное пламя. Я кричу и припадаю к земле. Мой велик летит в меня, врезается мне в плечо и падает набок. Я оглядываюсь и вижу Сульфура. Он стоит через улицу напротив, привалившись к соседской машине, чтобы удержаться на ногах. Сульфур прижимает руку к животу – судя по тому, сколько крови у него на белой одежде, если бы не это, у него бы вывалились внутренности. Его огонь пылает лишь несколько секунд, а затем гаснет.

– Я не позволю тебе забрать его, – говорит он хриплым, булькающим от крови голосом. – Мне плевать, чего хочет Нотт. Я убью тебя, но не позволю забрать его.

Услышав фамилию Адама, я застываю как вкопанная, и Сульфур хватается за последнюю соломинку. Он отскакивает от машины и мчится на меня. От боли и увечий бежит он с трудом, но все равно быстрее, чем я. Сульфур хватает меня за лицо, но его руки скользки от его собственной крови, и удержать меня как следует он не может. Фалькор вцепляется ему в запястье, тем самым ослабив хватку еще больше, и я ухитряюсь вывернуться. Затем пинаю Сульфура в живот, как раз туда, где зияет рана, причем пинаю с такой силой, что сама чуть не падаю. Тот отшатывается назад, и Хранители вступают в дело. Как один, они бросаются вперед. Черное пламя, словно щит, вспыхивает вокруг Сульфура, но затем вместе со своим колдовством он тонет в груде извивающихся тел Хранителей.

Я отступаю к дому по тротуару, не в силах отвести взгляд от целой горы белых чудовищ, и спотыкаюсь о крыльцо. Схватившись за косяк, чтобы не упасть, я чувствую, как от моего прикосновения оживает Элизиум. Колдовство ревет во мне громче, чем грохотали взрывы в баре. Кажется, что еще немного – и оно разорвет меня на кусочки. Не только дом отвечает на зов, но и сама лей-линия. Молнией беспощадного жара она проносится по моим венам и мчится к лужайке. Ее мощь так велика, что мне приходится сесть, чтобы не рухнуть на месте.

Энергия искрится в траве вспышками белого света, и передняя стена дома идет трещинами и начинает с грохотом обваливаться. Куски штукатурки и кирпича летят в груду тел на лужайке, и я запоздало понимаю, что дом защищает не меня, а Сульфура. Я изумленно наблюдаю, как портал восстает против собственных стражей и раскидывает их, как котят.

Я чувствую, как у меня на кончиках пальцев словно хрустит лед, – и лишь это предостерегает меня о том, что портал вот-вот откроется.

Никогда на моей памяти Элизиум не открывал врата по собственной воле, но, когда я оборачиваюсь, серебристый свет, исходящий с порога, почти слепит меня. Это незамкнутые врата – экстренный выход без определенного пункта назначения. Я больше десяти лет такого не видела – с тех самых пор, как Хранители впервые ополчились на моих жильцов за то, что те произнесли вслух имя Нотта. Увы, фея, которая призвала эти врата, не успела добраться до них живой.

На одно безумное мгновение мне кажется, что врата предназначены мне, но я понимаю, что нет. И смотрю на то, что еще осталось от Сульфура. Он стоит на четвереньках, почти припав лицом к бетону. Пока что огненный щит все еще его защищает, но уже заметно слабеет. Вероятно, потому что Хранители нанесли слишком много ударов, или же потому что Сульфур потерял слишком много крови. Без сомнения, если бы не вмешательство Элизиума, дольше нескольких секунд этот щит бы не продержался. Я моргаю, и перед глазами предстают останки Томаса Везера в кухне. Это сотворили всего лишь двое Хранителей. Готова спорить, когда эта гигантская стая закончит с Сульфуром, от него не останется вообще ничего.

Я решительно намерена бросить его умирать. После всего, что он сделал с моими посетителями в «Сглазе» и пытался сделать со мной, у меня нет ни единой причины за него вступаться и помогать. Но когда колдовство Элизиума сотрясает меня снова, я чувствую в нем отчаянную, почти испуганную нотку и до сих пор слышу эхо имени Нотта на устах Сульфура. Так что встаю, стараясь не обращать на хор криков «Не надо», мечущихся у меня в мыслях, и иду по тротуару к нему.

Он знал, как рискованно идти за мной сюда, но, как и Томас, все равно пришел. Ему нужен юноша, который спит под Элизиумом, то самое существо, которое, как считает Бетти, служит ключом к выживанию Общества. Не могу сказать, что после всего произошедшего меня очень волнует судьба Общества, но я должна знать, как все это связано со мной. Судя по всему, Адам предупреждал обо мне Сульфура, а значит, все это время он знал, что я пережила падение Элизиума и с тех пор застряла здесь. Адам привел меня сюда и оставил не просто так.

Я уже на полпути к Сульфуру, когда его огонь с шипением гаснет. Один из Хранителей бросается на него, но очередной кусок стены Элизиума отшвыривает его на другую сторону улицы. Еще двое пытаются напасть и получают столь же мощный отпор. Я беспрепятственно добираюсь до Сульфура, хватаю его под локти обеими руками и тащу к дому.

«ТЫ ДОЛЖНА ОСТАНОВИТЬСЯ».

– Да иди ты на хуй, – говорю я, но даже не знаю точно, обращаюсь ли к Сульфуру, к Элизиуму или к Хранителю. Я вцепляюсь в Сульфура крепче и подтаскиваю его за собой еще на шаг. Он что-то хрипит – неразборчиво, но все равно на удивление враждебно. Я яростно дергаю его за локоть.

– Если не поможешь мне, сдохнешь здесь и сейчас!

Встать Сульфур не может, но более-менее способен ползти. Он позволяет мне поволочь его дальше по тротуару. Когти щелкают в дюйме от моего лица, и Элизиум опрокидывает очередного Хранителя на лужайку.

Кровь у Хранителей синяя, и это новое знание придает мне сил.

На этот раз я оглядываюсь, проверяя, куда иду, чтобы опять не споткнуться о крыльцо. Но добраться до него мало: Сульфур уже почти без сознания, а мне попросту не хватает сил, чтобы затащить этот мертвый груз наверх на последние семь дюймов. Я смотрю на Фалькора, но тот сгорбился на своем постаменте и оглядывает происходящий на лужайке хаос, разинув рот. Я едва ухитряюсь выдавить «Пожалуйста», как он вскакивает и издает визг. Я снова оглядываюсь на двор и успеваю увидеть, как Хранитель едва не сносит Бетти голову. Передняя стена у Элизиума закончилась, и теперь снарядами служит мебель. Вращаясь, мимо Бетти пролетает диван. Она пригибается и бежит к нам.

Бетти взмахивает рукой, безмолвно приказывая мне отойти. Я отшатываюсь с дороги, и она хватает Сульфура под руки и швыряет его в дверной проем. Сульфур исчезает в лучах серебристого света, и колдовство Элизиума потрескивает у меня в груди, соединяя портал с дальним уголком мира. Еще мгновение – и врата исчезают. Бетти так крепко обхватывает меня руками, что становится трудно дышать, и затаскивает в дом.

Наконец колдовство Элизиума с рокотом затихает. Оно выполнило свою задачу – помогло Сульфуру спастись – и теперь возвращается в привычное состояние покоя. Хранители, однако, успокоиться не спешат: я слышу, как они кричат, снова и снова атакуя здание. Мы с Бетти успеваем добраться до гостиной, когда Хранители пытаются войти следом. Один пробует запрыгнуть внутрь со стороны разрушенной стены, но поскольку Хранители не могут войти в любую комнату, где находится Бетти, его вышвыривает наружу. Бетти медлит секунду, словно убеждаясь, что защита работает, а затем тащит меня к лестнице.

Она что-то говорит, но я не слышу и позднее даже не вспомню об этом, потому что Хранителям незачем находиться рядом, чтобы мне навредить. Я связана с их вратами, и от этой связи Бетти защитить меня не сможет. Они все еще кричат, но теперь уже у меня в мыслях: гнев вероломства, жажда убийства – я все это слышу. Колдовство Хранителей совсем не похоже на магию Элизиума – оно больше напоминает зазубренный, маслянистый хаос, который наполняет мои легкие и душит меня.

Я зажимаю уши, будто это в самом деле может помочь, но хор становится все громче, пока и я сама не начинаю кричать, и весь мир вокруг превращается в бездну ослепляющей боли.

Я просыпаюсь, вижу рядом мертвеца и призрака и тут же жалею, что я сама не призрак и не мертвец. Мне больно, что ни делай – от первого вздоха до опрометчивой попытки сесть. Будто кто-то во сне раскатал меня скалкой в лепешку. Черт, да даже глаза у меня болят и как будто пересохли. Я снова их закрываю, но облегчение обманчиво, потому что из-за такой боли уснуть снова я точно не смогу.

– Эви? – зовет меня Каспер откуда-то справа. – Ты очнулась?

– Да, – пытаюсь ответить я, но мой язык превратился в кусок мела, а горло – в наждачку. Секунду я чувствую жжение, затем давлюсь и мучительно кашляю, не в силах сдержаться. Боль настолько адская, что я наконец ухитряюсь пошевелиться и сворачиваюсь на боку в позе эмбриона, сжавшись в комок так крепко, как только могу. Надеюсь, мне просто кажется, что мои ребра сминаются друг о друга.

Каспер что-то утешительно бормочет, но толку от ее утешений никакого. Я бы велела ей заткнуться, но боюсь снова открывать рот. Так и лежу, безмолвная и несчастная, пока наконец мне не удается сделать вдох так, чтобы не запершило в горле. Я осмеливаюсь снова открыть глаза и вижу, что Каспер слезла с кровати и сидит на коленях рядом, всматриваясь мне в лицо.

– Кошмарно выглядишь, Эви, – говорит она.

Показать ей средний палец сил у меня хватает. Она усмехается – одними губами – и указывает на тумбочку. Я вижу там кувшин с водой, пузырек обезболивающего и письмо, написанное изящным почерком. Письмо я пока не трогаю, а вместо этого забрасываю в рот сразу четыре таблетки. Поначалу глотать воду так больно, что мне хочется рыдать, но затем мое горло слегка расслабляется, и наконец я могу напиться вволю.

– Александра говорит, что, пока она не проснется, из этой комнаты тебе выходить нельзя, – сообщает Каспер. – А я должна за тобой приглядывать. Она жутко разволновалась, кстати. Не видела, что я здесь, совсем рядом, и звала меня снова и снова. Как минимум раз семь сказала мне за тобой присмотреть. Хорошо еще, что мне нравится ее голос, а не то надоело бы это слушать. Вот только я не понимаю, почему она не стала ничего объяснять, – продолжает Каспер хмуро. – Не сказала, с чего вдруг Хранители слетели с катушек, почему твои жильцы разбежались и почему…

– Стоп, – перебиваю я, уставившись на нее. – Что?

– Это ты о чем? – переспрашивает Каспер.

Только теперь, услышав ее слова, я чувствую в колдовстве Элизиума что-то неладное. В доме осталось только двое обитателей: Бетти и я сама. Все остальные покинули пристанище, чтобы не попасть под раздачу. Хранители, конечно, изрядно их перепугали – сначала расчленив представителя Атлантского Гнезда, а потом напав на Элизиум, – но ведь Хранителям не впервой обходиться с Обществом жестоко.

– Никого нет, – говорю я, потому что мне нужно услышать это, чтобы поверить.

– Ты ничего не помнишь? – спрашивает Каспер, а потом отмахивается от собственного вопроса и продолжает прежде, чем я успеваю ответить: – Мы ждали вас обеих в коридоре, когда Александра наконец затащила тебя внутрь. Остальные хотели знать, почему Элизиум противостоит Хранителям, но потом ты психанула. Добиться от тебя ответов мы так и не смогли, в итоге ты вырубилась, а Александра только и сказала, что в город прибыл Сульфур Сон. И пуф! – Каспер хлопает в ладоши, но хлопка не слышно. – Твой вирн даже не задержался, чтобы поспорить. Умчался так быстро, будто в доме начался пожар. Остальные решились не сразу, но последний ушел как раз перед тем, как ты проснулась. Я хотела что-нибудь подслушать, разузнать, не скажет ли кто из них чего-нибудь интересного, но Александра уже попросила меня присмотреть за тобой, и отказать прекрасной барышне в беде я просто не смогла.

– Бетти никакая не барышня.

– Но она в беде. На дворе уже темно, а она все спит, – замечает Каспер. – Хранители чуть ли не в клочья ее порвали, но теперь, похоже, она наконец исцеляется.

– Она не спит, – напоминаю я Каспер, оглянувшись на Бетти. Моя квартирантка-вампирша даже не потрудилась переодеться, когда ложилась в постель. Ее постельное белье пропитано кровью почти до черноты, а изорванная одежда держится на честном слове. Но Каспер права: раны от когтей Хранителей уже не так глубоки. Потеряв столько крови, Бетти наверняка проснется очень голодной. Придя к этой мысли, я чувствую, что находиться в одной комнате с Бетти, когда та очнется, мне совсем не хочется.

– Так кто такой этот Сульфур Сон? – спрашивает Каспер.

– Мудак распоследний.

– Поподробней, пожалуйста, – просит Каспер, пока я снова глотаю воду.

– Не знаю, – признаюсь я и утираю рот рукавом. – Бетти сегодня привела его в «Сглаз», и…

Вспомнив о «Сглазе», я сбиваюсь с мысли. Достаю телефон и открываю его. Батарея почти разрядилась, но, судя по уведомлениям, у меня двадцать один пропущенный. Есть еще несколько сообщений, и я просматриваю список, не открывая их. Среди отправителей я вижу имя Далласа и обмякаю от облегчения. Поверить не могу, что Бетти додумалась его спасти. Уж не знаю, намеренно ли или он просто стоял у нее на пути, когда Бетти пыталась вытащить Сульфура из бара, но, если честно, меня это не волнует. Мне достаточно знать, что он все еще жив.

Напоследок я замечаю время: еще только слегка за полночь, а значит, я пролежала без сознания примерно часов пять. Я откладываю телефон, так никому и не ответив. Я не знаю, что за легенду Бетти всем скормила, и потому не представляю, что нужно говорить, чтобы все подтвердить.

– И‑и-и? – спрашивает Каспер, явно слегка сердясь, что ей приходится постоянно меня тормошить.

– И он там все сжег. Он… – Я тяжело сглатываю и начинаю снова, чувствуя, как слова кинжалами терзают мне грудь. – Он убил семерых посетителей и одного из моих драконов, лишь бы до меня добраться. – Но закончить вот так я не могу, потому что не хочу думать об этом и не вынесу потрясенных требований Каспер все объяснить подробней. Я снова тяжело сглатываю, пересиливая боль с привкусом предательства, и твердой рукой выбрасываю «Сглаз» из головы. – Он искал Роза.

Каспер трясет головой, и я вспоминаю, что так и не рассказала ей о прозвище, которое в итоге придумала для загадочного жильца. В объяснения я не пускаюсь, потому что мысли о Розе меня отвлекают. Вместо этого я размышляю о реакции Сульфура. Бетти держала его в узде, пока мы разговаривали, с осторожностью смягчала его гнев и враждебность, но все полетело к чертям, как только они узнали то, что хотели. И не потому что Бетти и Сульфуру я стала больше не нужна, а просто потому, что я дала спасителю Общества дурацкое прозвище.

– Спаситель Общества, – тихо говорю я вслух, потому что это наводит меня на новый тревожный вопрос. – Эй, Каспер. Если Роз и впрямь так важен для Общества, с чего бы Хранителям хоронить его заживо?

– Ничего не понимаю, – говорит Каспер.

Я тянусь за письмом Бетти, надеясь найти там хоть какие-нибудь ответы, но в записке сказано лишь: «Эвелин, постарайся никого больше не угробить, пока я отдыхаю. А когда я встану, мы с тобой побеседуем о том, чего едва не стоила Обществу твоя беспечность. До тех пор держись рядом со мной, чтобы лиманцзичи не смогли тебе навредить. Сегодня ты выбрала сторону, даже если не собиралась, и простят ли они тебя за это – вопрос спорный».

– Порой я искренне не выношу людей, которые меня окружают, – говорю я Каспер. Она наклоняется прочесть письмо, и я переворачиваю его, чтобы ей было удобнее. Дочитав, Каспер присвистывает и наконец говорит:

– Видимо, это все.

– Нет, – отрезаю я и сминаю письмо в шарик. – Мне надоело ждать объяснений, особенно учитывая, что Бетти вряд ли что-то скажет мне напрямик. На этот раз мы пойдем к источнику всех бед. Сделай мне одолжение – проверь, здесь ли до сих пор Хранители.

Каспер вскакивает на ноги и убегает. А через минуту возвращается с мрачным видом:

– Двое на кухне, один в гостиной. Они никогда раньше вот так не оставались ждать, по крайней мере на моей памяти. Они на тебя очень сильно злы, да?

– Рада, что ты заметила, – ворчу я, поднимаясь. Стоять больно, но я медленно потягиваюсь, унимая жгучую боль в конечностях. И одновременно продолжаю говорить, отчасти чтобы отвлечься от боли, а отчасти – потому что мне нужно услышать все это, чтобы разобраться самой. Картина, которую я рисую, нисколько не радует, и я все больше жалею, что во все это сегодня ввязалась.

– Думаю, происходящее связано с войной, – говорю я. – Других вариантов придумать не могу, учитывая времен- ны´е рамки и участников событий. С одной стороны у нас Хранители, а с другой – вампиры и Сульфур. И Роз, – добавляю я. Каспер хмурится, и я наконец объясняю: – Серый парнишка из подвала. Наверняка есть и другие люди, подобные ему, потому что Фалькор и Смерг говорили во множественном числе о «спящих», которые связаны с разрушением Хроноса. Но по некой причине именно Роз – ключевой элемент событий. Бетти сказала, что от него зависит будущее Общества. И поэтому восемнадцать лет назад его похитили. Хранители похоронили его здесь и с тех пор держат под присмотром.

– Вот почему уничтожили Элизиум, – заключает Каспер. – Вампиры пытались его вернуть, но не смогли. Но почему не попробовали снова?

Ответа на этот вопрос я не знаю и только чувствую в горле кислый обжигающий привкус, от которого меня тошнит. Я знаю, что Адам сражался на этой войне. Он пришел к нам, ища спасения от кошмаров, и мама сразу его впустила. Она давала ему снадобья и самоцветы, чтобы держать худшие страхи в узде, и велела мне не спрашивать его о них. Сказала, что сыпать соль на незажившие раны будет жестоко. Мне было всего шестнадцать, я впервые влюбилась и была твердо намерена послушаться. И даже не задумалась о том, на чьей стороне сражался Адам.

Детский голосок в моей груди твердит: нет никаких доказательств, что Адам действовал заодно с Бетти и Сульфуром против Хранителей. Конечно же, у него могли быть и другие причины поступить так. Может быть, Адам пытался убить Роза, но Хранителям пришлись не по вкусу его методы, или же их рассердила его неудача. Может, он бросил меня, потому что мне было безопасней остаться здесь, чем пуститься в бега вместе с ним. Может, он обещал Сульфуру, что я поступлю правильно и никому не позволю забрать Роза. Может, Бетти узнала почерк Адама в Солт-Лейк-Сити только потому, что сражалась против него на поле боя.

Но за пеленой всех этих нелепых иллюзий скрывается как минимум одна неизбежная истина: Адам уничтожил Хронос, равно как уничтожил Элизиум шестнадцать лет назад. Я не знаю почему, не знаю, зачем он ждал так долго, прежде чем нанести удар снова, но союзник Хранителей точно не поступил бы так дважды.

Мне хочется вытрясти правду из Бетти, но живые мертвецы – народ крайне ненадежный. Разбудить ее я не смогу, она может только ожить сама. Это досадно, но, как я и сказала Каспер, я не стану сидеть без дела, сходя с ума от вопросов и догадок. Мне нужны недостающие кусочки мозаики. Мне нужна вся правда целиком.

Я хватаю Бетти и подтягиваю поближе к себе. Все тело у меня до сих пор болит, и волочь ее по дому будет тяжело, но других вариантов нет, поэтому я беру Бетти под локти и стаскиваю с кровати. С глухим ударом она падает на пол.

– Ох, – сочувственно вздыхает Каспер. – Это вообще-то довольно грубо.

– Она все равно ничего не почувствует, – напоминаю я ей.

– Это дело принципа, – возражает она и повторяет: – Грубо.

– Заткнись и иди ищи люк, – велю я. Каспер колеблется, будто хочет поспорить, но я резко ее перебиваю: – Мы разбудим Роза.

Глава 4

Тащить Бетти вниз даже сложнее, чем можно было ожидать, но я знаю, что, если хочу добраться до гостиной живой, бросать ее нельзя. Плюс в том, что на поиски люка у Каспер тонна времени, и, когда я подхожу к порогу, она уже наполовину увязает в полу. Минус же в том, что Хранитель, которого выталкивает из гостиной, как только я заношу туда Бетти, отступает недалеко – в кухню.

Но вот чего я не учла, когда в сердцах придумала свой сумасшедший план и взялась его выполнять, так это того, что Хранители все равно могут меня достать. Сглупила я изрядно, особенно учитывая, что сама только недавно пережила их нападение. Но теперь поворачивать назад уже поздно, и мне остается лишь поморщиться, ощутив, как голоса Хранителей вгрызаются мне в мозг.

«БРОСЬ ВАМПИРА И СДАВАЙСЯ».

– Я этим и занимаюсь, – вру я, повысив голос. – Хочу вынести ее наружу и посмотреть, разорвет ли Элизиум связь с ней.

«СЕГОДНЯ ТЕБЕ ДАЛИ ВЫБОР, И ТЫ СОВЕРШИЛА ОШИБКУ».

– Может, и не совершила бы, если бы пару лет назад кое-кто рассказал бы мне все в деталях. Это так, пища для размышлений на досуге.

Меня накрывает волной боли, и я падаю на безжизненное тело Бетти. Судорожно пытаюсь сделать вдох, царапаю ногтями половицы. Кажется, слышу голос Каспер, но вяло отмахиваюсь, жестом веля ей оставаться на месте. Люк из виду терять нельзя, уж точно не теперь, когда Хранители так взбесились. Я крепко-крепко жмурюсь и пытаюсь переждать боль. Я знаю, что в конце концов Хранителям придется прекратить эту пытку, ведь они хотят услышать правду о том, в самом ли деле я выставляю из дома Бетти.

Я вздрагиваю, услышав цоканье когтей по дереву, но затем чувствую знакомый запах и тут же изумленно открываю глаза снова. Отозвавшись на мою боль, Фалькор вошел в дом. Теперь он стоит надо мной и скалится куда-то в пустоту, разрываясь между потребностью меня защитить и четким пониманием того, насколько сильно Хранители превосходят его по статусу. Я глажу его каменный бок и рассматриваю замысловатый узор его полупрозрачных крыльев, ожидая, когда боль наконец отхлынет.

На ноги подняться я уже не могу, но ползти еще способна. Перед собой, слегка кряхтя, я толкаю Бетти, и в конце концов мы добираемся до Каспер. Та, явно очень встревоженная, указывает мне, где люк, и дрожащей рукой я провожу вдоль его края. Затем наконец нащупываю нужную половицу. Люк слегка приподнимается, и теперь я могу поддеть его пальцами, но вот поднять не могу: слишком уж сильно все болит. Фалькор обнюхивает люк и случайно приподнимает его еще выше. Затем шумно фыркает и говорит:

– Мы считать, она идет не туда.

– Тихо, – говорю я, но, конечно, уже поздно.

Очередной удар магии Хранителей омывает мой мозг кислотой. Я кричу так громко, что чувствую привкус крови во рту. Кажется, мой собственный крик вот-вот разорвет меня на части. Вокруг лишь шум, невыносимый жар и тени, а потом – смутное чувство падения. Колдовство рассеивается за долю секунды до того, как я падаю на холодный каменный пол. Бетти грохается сверху, вышибая из меня дух.

Каспер садится на корточки рядом, и я чувствую щекой холод ее рук. Сквозь Каспер я вижу Фалькора. Он сжимает в пасти локоть Бетти, но выпускает его, заметив мой взгляд.

– Ты меня спас, – говорю я, но так невнятно, что даже не знаю, поймет ли он меня.

– Она наше сокровище, – говорит Фалькор.

Я смеюсь, но смех больше походит на всхлипы.

– А ты начинаешь мне нравиться.

Фалькор вцепляется в штанину Бетти и тащит ее вниз по лестнице. Каспер ждет, пока я сяду, затем отходит с дороги и первой идет вниз, источая тусклое свечение. Я пытаюсь встать, решаю, что рисковать не стоит, и просто съезжаю с лестницы. Десять ступенек спустя спина у меня начинает болеть, задница немеет, но я не сдаюсь, пока мои ноги не касаются пола. Фалькор оставляет Бетти у подножия лестницы и обходит комнату, обнюхивая красные кучки на полу. Убедившись, что угрозы нет, он ковыляет к столу в центре комнаты. Фалькору приходится встать на задние лапы, чтобы как следует разглядеть спящего, и он рычит то ли от удивления, то ли от тревоги.

– О да, все начинаться снова, начинаться снова или не кончаться никогда.

Я опираюсь на стену, чтобы встать, и хромаю к нему.

– Ты его знаешь?

– Мы знать о нем, – отвечает Фалькор. – Всем известно возлюбленное чадо богов.

– Он до сих пор говорит «мы», – подмечает Каспер. – Будто не понимает, что его собрата больше нет.

Я жестом велю ей замолчать, пусть даже Фалькор ее не слышит. О Розе Фалькор говорит не с трепетом, но, кажется, со страхом.

– Кто он?

Фалькор влажно щелкает челюстями, будто размышляя, как много стоит мне рассказывать. Я уже решаю, что объяснения придется выуживать из него насильно, но в конце концов Фалькор запрокидывает голову под неестественным углом и смотрит на меня. Вероятно, он понимает, что подписал себе смертный приговор, когда помог мне сегодня, а значит, если теперь он снова мне поможет, то в итоге и самому себе окажет услугу.

– Он Сульфур.

– Нет, – возражаю я и опираюсь на стол. – Сульфур ушел. Ты же сам видел, как Бетти зашвырнула его в портал.

– Люди ничего не знать, – заявляет Фалькор и снова опускается на четвереньки, уже не глядя на Роза. – Сон пришел вернуть утраченное, похищенное много лет назад. Свою вторую половину, свою ответственность, свою незаменимую ценность. Своего Кошмара. Но уже поздно, о да, слишком поздно. Сон ушел, а Кошмар все спит. Не стоило ей сюда приходить. За это они ее не простить.

Бетти тоже так сказала. С ее стороны это еще могло быть картинным преувеличением – может, она просто была недовольна, что вечер пошел не по плану, – но из уст Фалькора это уже звучит правдиво.

– Что-то этот Кошмар Общества слишком молодо выглядит, чтобы заиметь такой титул, – говорю я, хотя скорее просто тяну время, чтобы перебороть дрожь. Я не хочу, чтобы меня пугало это имя, но оно служит болезненным напоминанием о том, что бóльшая часть всей этой истории мне неизвестна. Иных вариантов у меня все равно больше нет, но я начинаю подозревать, что угодила из огня да в полымя. – Мне стоит знать, чем именно он его заслужил?

– Кошмары поступают по своей сути, – заявляет Фалькор.

Услышав это слово во множественном числе, я смотрю на него.

– Так я не ошиблась? Их много?

– Мы не знать, сколько их остаться, – отвечает Фалькор.

– Пока я его не разбудила, есть еще какие-нибудь туманные советы, которыми ты не хочешь со мной поделиться? – спрашиваю я.

Фалькор скалится на меня.

– Глупая человечка, глупая, глупая. Она не может разбудить чужое.

– Мне уже надоело, что люди вокруг твердят, что я могу, а что нет.

Несмотря на эту смелую отповедь, к Розу я подступаю только через минуту. На ощупь он до сих пор холоден как глыба льда – даже странно, если настоящее имя у него такое… серное. Я собираюсь с духом и слегка его трясу. Ноль реакции. Я смотрю на Каспер, которая пожимает плечами, и трясу Роза уже посильней. Хвост Фалькора вьется вокруг моей лодыжки в знак то ли протеста, то ли поддержки, и Каспер едва заметно пятится от стола. Голова Роза уже болтается туда-сюда, но он даже бровью не ведет. Я бью его по щеке, сначала легонько, потом с каждым разом все сильней, но ответа нет и нет.

– Эй! – говорю я, а потом уже громче: – Алло!

Я касаюсь его горла и жду, но сердце Роза по-прежнему бьется так же невыносимо медленно. Я вцепляюсь ему в рубашку, поднимаю его со стола и отпускаю. Он камнем падает обратно, и его голова очень громко ударяется о холодный стол. Я снова хватаю Роза за воротник и опять яростно его трясу.

– Подъем! Просыпайся, Роз, черт тебя подери!

Как мощный заряд статического электричества, у меня на руках трещит энергия. Мгновение спустя земля уходит из-под ног. Я падаю так стремительно, что не успеваю закричать: у меня перехватывает дух. Я жду, что в любой момент грохнусь на пол, но вместо этого словно целую вечность лечу сквозь мрак. Это падение снилось мне каждую ночь с тех самых пор, как я оказалась в ловушке в Элизиуме, но сейчас оно пугает ничуть не меньше, чем впервые. Я беспомощно хватаюсь за воздух, ища, за что бы уцепиться, но вокруг ничего нет.

– Проснись! – говорю я самой себе. – Проснись, проснись, проснись!

Снова волна энергии бежит по коже – и вот я уже стою в чьей-то гостиной. Я не помню, как приземлилась – просто в один миг вместо бездны вокруг возникает эта чисто прибранная комната. Шок наконец берет свое, я теряю равновесие и падаю на пятую точку. Изумленно осматриваю кремовые стены, ровно увешанные пейзажами, кожаную мебель, от которой так и веет дороговизной. Одинокая лампа на столе слишком мала, чтобы осветить такое помещение, но ни люстры, ни окон нет. Тревожно оглядевшись, я замечаю, что и дверь тоже отсутствует.

Я поднимаюсь на ноги и начинаю ощупывать стены, но спустя два круга убеждаюсь, что выхода нигде нет. Я иду на третий круг и снимаю со стен все портреты. Тайных туннелей за ними не обнаруживается. Эта комната, считай, просто коробка. Я не знаю, как сюда попала, и не представляю, как теперь выбираться. Я вцепляюсь в последнюю картину, будто она может помочь мне во всем разобраться. На ощупь она вполне реальна: холодная деревянная рама, шероховатый холст. Но все это никак не может происходить взаправду.

– Каспер? – зову я.

Но отвечает мне не она.

– Неожиданно, однако.

Я резко оборачиваюсь, выставив картину перед собой как оружие, и вижу на том самом месте, где недавно материализовалась, юношу. Ему лет восемнадцать, а может, и меньше. Кожа у него бронзовая, волосы темные, подстриженные неровно и коротко, а глаза похожи на угольки. Ничуть не меньше меня тревожит его черная татуировка на пол-лица – вычурный перевернутый кельтский крест, точно как у Сульфура, за исключением цвета. Не считая темного костюма, этот парень ничуть не похож на существо, которое спит у меня в подвале, но по некой причине я чувствую, что это один и тот же человек.

Ведет он себя непринужденно и, оглядывая комнату, прячет руки в карманах, но я все равно держу картину наготове на случай, если так называемый Кошмар Общества вздумает на меня напасть. Наконец он смотрит на меня, и его взгляд так тяжел, что я каждой клеточкой кожи чувствую эту тяжесть. Не знаю, дело ли в том, какие у него жуткие черные глаза, или в том, что от него ощутимо исходит необузданная энергия. От безотчетного страха у меня сжимается горло, и мне четыре раза приходится сглотнуть этот ком, чтобы дышать свободно.

– Мне снится сон, – говорит он.

– Да, когда спишь, такое часто бывает, – отвечаю я. – А дверь насновидеть тебе очень сложно было?

Я смотрю прямо на Роза и готова поклясться: он не движется с места. Но вдруг мгновение спустя он уже придавливает меня к стене своим телом, и разделяет нас лишь картина. Несмотря на разницу в возрасте, он сантиметров на пять меня выше. Вблизи его глаза похожи на бездонные провалы, и я отчетливо ощущаю, что могу упасть в них, если буду смотреть слишком долго. От мысли об этом у меня екает в животе, и я быстро перевожу взгляд на его переносицу. Заметно спокойнее от этого не становится, но глаза я упорно не отвожу.

– Немного личного пространства, пожалуйста, – говорю я.

– Мне снится сон, – говорит Роз снова, чуть громче. – Но где Фараон?

– Я почти уверена, что последний фараон умер пару тысяч…

Роз меня перебивает.

– Где мой Сон?

– Сульфур? – догадываюсь я. – Мексиканец с белой татуировкой и хреновым характером?

Роз предостерегающе сжимает мне горло – постепенно, палец за пальцем.

– Осторожней. – Его голос тих, будто ветер. – Тебе не стоит дурно говорить о нем при мне, особенно учитывая, что от тебя им пахнет.

Я слишком много лет прожила в Элизиуме, чтобы позволить этому парню мне угрожать, поэтому я поднимаю картину и упираю ее ему в кадык. Затем снова смотрю ему в глаза, и в животе опять екает, но я продолжаю сверлить Роза пристальным взглядом, как и каждого зарвавшегося монстра, которому доводилось оказаться под моим надзором. Главное – не думать о том, чем может оказаться этот Кошмар и почему Фалькор назвал его возлюбленным чадом богов.

– Отпусти, – говорю я.

– Я спрашиваю в последний раз…

– А я отвечаю, – цежу я так твердо, как только могу. – Отпусти меня сейчас же, и тогда я скажу, кто прикончил твоего сволочного бойфренда.

Лампа за спиной Роза трещит и мерцает, и на миг мы оказываемся в кромешной тьме. Но меня куда больше интересует лишь на секунду промелькнувшее в лице Роза потрясение, от которого его хватка на моем горле слабнет. Я не трачу времени даром и пользуюсь преимуществом – отталкиваюсь от стены и наваливаюсь на Роза, картиной отпихивая его от себя. Я не думала, что он способен побледнеть еще больше, но на миг его лицо становится почти что серым.

– Ты лжешь, – шепчет Роз.

– Возможно, – признаю я. – Мы провели его через незамкнутый портал – судя по ощущению дальности связи, куда-то в Индию или в Россию. Но я сомневаюсь, что на той стороне он протянет долго. Хранители врат пытались вывернуть его наизнанку у меня во дворе.

– Нет, – настаивает Роз. – Нет! Я бы знал.

– Ты уверен? – уточняю я.

– Ты лжешь. Это просто очередной сон.

– Тогда проснись и спроси меня снова.

Роз делает шаг ко мне, но застывает как вкопанный, едва его ботинок касается пола. На миг мне кажется, что вместе с ним замер весь мир, но затем Роз медленно опускает взгляд. Я тоже смотрю вниз, почти уверенная, что это уловка, и в ужасе вижу, как под ногами Роза темнеет ковер. Лишь спустя еще секунду до меня доходит: невесть откуда в нашу комнату, просачиваясь между бежевых досок, проникает вода.

– Нет, – произносит Роз снова и отшатывается назад. – Только не это. Я не…

– Видимо, стоило тебе все-таки насновидеть для нас дверь. – Я отшвыриваю ставшую бесполезной картину и в четвертый раз обхожу комнату, на этот согнувшись и взявшись за край ковра. Никаких дыр я нащупать не могу – ничего, что можно было бы заткнуть, чтобы вода не заполнила комнату. Я так сосредоточена на деле, что даже не замечаю, как быстро она прибывает, пока не возвращаюсь к началу и не встаю в полный рост. Мои колени едва успевают привыкнуть к холоду, как вода уже доходит мне до середины бедер.

Роз между тем взгромоздился на спинку дивана, как огромный кот. Я следую его примеру и забираюсь на ближайшее кресло.

– И что будем делать?

– Фараон, – произносит Роз, и из его уст это звучит как молитва. – Фараон, разбуди меня!

– Он мертв, – напоминаю я, возможно, слишком резко. Вода уже снова мне по колено, и я сомневаюсь, что подлокотник кресла выдержит мой вес. Но я все равно пытаюсь – тянусь к потолку, надеясь обрести побольше равновесия. Пинком брызгаю водой в Кошмара, который оцепенело стоит напротив, и рявкаю: – Сейчас же проснись и вытащи нас отсюда! Ау! Роз!

Его взгляд мгновенно обращается ко мне. На секунду мне явственно чудится, что штукатурка, которой я касаюсь, – это его бесчувственное тело. Роз слишком далеко, и я не смогла бы услышать, как у него перехватывает дыхание, но я сама чувствую это, будто мы с ним находимся в одном теле. Бездна в его глазах вдруг уже не кажется такой глубокой. Мне кажется, что если я сейчас отпущу руки, то просто упаду в подвал – туда, где стою над возвышением, на котором лежит Роз.

– Как ты смеешь, – шипит он, и в его голосе я слышу лютую ярость.

Каждой клеточкой кожи я чувствую, как потрескивает сила Роза – статический заряд, готовый в любой миг высвободиться. Эта энергия мне не принадлежит, но я с необъяснимой уверенностью знаю, что могу ею управлять. Я опускаю руку и касаюсь ладонью воды, которая уже мне по грудь.

– Фараона тут нет, но есть я, и умирать здесь я не собираюсь, – говорю я Розу.

– Нет, – бросает он. – Не смей…

Роз кидается ко мне, но вода его замедляет, и мне хватает лишь одного слова:

– Проснись.

Белый шум заполняет все вокруг. Пара секунд – и меня сшибает с кресла ударной волной. Я с такой силой врезаюсь в стену, что наверняка ломаю все кости. Вода взбирается по моему горлу, и теперь она обжигающе горяча. Я пытаюсь закричать, и огонь поглощает меня целиком.

Я прихожу в себя в подвале. Роз все еще лежит передо мной, а позади в ногах вертится Фалькор, и только поэтому я не отступаю от каменного ложа. Горло ноет, как будто я снова кричала, но Каспер смотрит на меня с любопытством, а не с тревогой. Я осторожно касаюсь шеи, морщась от боли, но тут же забываю о ней, увидев, как шевелится Роз.

Фалькор плюется и отходит в дальний угол комнаты. Мне хочется последовать его примеру, но я лишь опасливо отхожу на два шага. Роз не спешит вставать – сначала поочередно подергивает серыми пальцами, затем невыносимо медленно поворачивается на бок. Со второй попытки он приподнимается на локте, а затем кашляет, и с его губ срываются завитки черного пламени.

Груды желе по всей комнате лопаются и сдуваются, а на их месте остаются лужицы темно-красной крови. Роз ждет, когда в комнате снова все стихнет, и наконец садится. Энергия, исходящая от него, почти удушает – в подвале ее мощь почему-то угнетает даже больше, чем в той затопленной комнате. Мне очень хочется растереть себе руки, чтобы перебороть дрожь, но я сдерживаюсь.

– Фараон, – говорит Роз так невнятно, что я с трудом различаю его слова.

– Его здесь нет, – напоминаю я.

Роз застывает. Затем, целую вечность спустя, оборачивается ко мне. При виде его зловещего взгляда у меня по спине бегут мурашки. Я жду, не бросится ли он на меня снова, но вместо этого Роз просто окидывает комнату долгим взглядом.

– Должно быть, это снова сон, но даже мой разум прежде не был так жесток, – произносит он.

Затем рассматривает свою ладонь, будто в ней сокрыты все ответы. Поочередно сгибает пальцы в кулак и сжимает его так крепко, что костяшки не просто белеют, а окрашиваются серебром.

– Это невозможно. Я отвергаю это. Отвергаю тебя.

– Очень неблагодарно с твоей стороны, – говорю я. – Разве я только что не спасла жизнь нам обоим?

– Я не принадлежу тебе, и использовать меня ты не можешь, – цедит Роз, и я буквально чувствую жар его гнева. – Как ты смеешь заявлять права на чужое?

– Мне просто нужны ответы. Расскажи мне про…

Имя Адама встает комом у меня в горле. Я уже привыкла не произносить его, пусть даже знаю, что здесь нам ничто не грозит. Присутствие Бетти защитит меня, и, судя по тому, что Фалькор спас меня от пытки Хранителей, здесь, в подвале, они не способны проникнуть в мой разум. Я играю желваками, собираясь с духом, но Роз вдруг придвигается к краю постели, будто хочет встать и броситься на меня. Я быстро меняю тему.

– Как ты можешь двигаться? – спрашиваю я резко. – Разве твое тело за все это время не должно было сгнить и превратиться в пудинг? Почему ты здесь оказался? Что такое Кошмар?

Роз замирает и эхом повторяет мои слова:

– «Все это время». Как долго я спал?

– Насколько я знаю, восемнадцать лет.

Услышав это, Роз вскакивает, но я едва успеваю напрячься, как у него подкашиваются ноги. Выходит, не в такой уж он все-таки превосходной форме. Стоя в стороне, я наблюдаю, как Роз упирается руками в пол, чтобы не рухнуть ничком. Каспер забирается на его опустевшее ложе, садится в центре, скрестив ноги, и оглядывает Роза с ног до головы. Фалькор припадает к земле, и до меня не сразу доходит, что он пятится прочь. Двигается Фалькор очень медленно, словно боится поспешить и привлечь излишнее внимание.

– Нет. Я должен был лишь… Фараон обещал разбудить меня, когда мы… – Роз трясет головой и трет глаз тыльной стороной ладони. – Он бы не позволил мне проспать так долго. Что случилось?

– Тебя похитили. – На мой взгляд, объяснение весьма дельное, но для Роза оно, похоже, бесполезно. – Остальных подробностей я не знаю, но, когда оживет Бетти, ты сможешь спросить у нее.

Роз резко переводит взгляд на меня, и я указываю ему на тело Бетти. При виде нее Роз со второй попытки встает на колени, затем пошатывается и снова обмякает. Он тоже указывает на Бетти, и поначалу мне кажется, что он хочет, чтобы я подтащила ее тело к нему. Но вместо этого сила Роза испускает жгучую волну жара, которая рикошетом прошибает мне нутро. Бетти с придушенным криком оживает и тут же сворачивается в позу эмбриона.

– Это… – начинаю я, но поскольку сказать «жутко» не могу, говорю лишь: —…довольно удобно.

Бетти только-только возродилась и еще не может нормально разговаривать, но все равно ухитряется желчно прохрипеть:

– Эвелин.

Она явно вознамерилась прочесть мне совершенно незаслуженную нотацию, но Роз перебивает ее:

– Наместница Александра.

Бетти вскидывает голову, услышав его голос. Секунду она с нескрываемым потрясением таращится на него, а затем лукаво усмехается. Любопытно, что ее глаз улыбка не касается, учитывая, как она рвалась найти этого парня. Бетти встает на колени – очень медленно, уж не знаю, от напряжения ли или от боли после колдовской выходки Роза.

– Сульфур, – говорит она. – Ну наконец-то.

– У тебя есть лишь один шанс все объяснить.

Бетти успокаивающе поднимает руки.

– Спрашивай о чем угодно.

Я жду, что Роз спросит о Фараоне, но он указывает на меня.

– Начни с нее.

Бетти едва удостаивает меня взглядом. Не знаю, кем этот Кошмар приходится Обществу, но ее внимание всецело обращено к нему.

– Эвелин Дауни. Посредственный медиум, неприветливый бармен, недружелюбная домовладелица, но в целом достойна того, чтобы ее терпеть. Именно она тебя здесь нашла.

– Это я его нашла! – встревает Каспер, но слышу ее только я.

– Ну, спасибо за лестный отзыв, – бурчу я.

Роз меня не слушает.

– Она одна?

Странный вопрос, учитывая, что рядом со мной эти двое, и судя по тому, как Бетти хмурится, она тоже это понимает. Она не сразу решает, что ответить, и в итоге говорит лишь:

– У нее есть питомец-призрак и в среднем ежедневно по четыре – восемь жильцов.

– Эй, я не питомец! – возмущается Каспер. Я отмахиваюсь от нее, и Каспер сердито замолкает.

Роз сверлит взглядом Бетти, словно ждет чего-то еще. Бетти снова косится на меня, будто я могу помочь ей с ответом. Я пожимаю плечами.

Наконец Роз говорит:

– В таком случае теперь она находится под защитой Сульфура, и мы нанесем ответный удар с особой жестокостью.

Вспомнив слова Каспер, я подмечаю:

– Ты все еще говоришь «мы», будто не…

– Он жив, – яростно перебивает меня Роз. – Я бы знал, если бы утратил его.

Секунду Бетти молчит, ожидая продолжения, а затем произносит:

– Тебе придется отвоевать опеку у лиманцзичей. Они привязали ее к вратам Элизиума.

– Это не Элизиум.

– Это его останки. После того как твой господин попытался уничтожить Элизиум шестнадцать лет назад, они пожертвовали Эвелин, чтобы стабилизировать линию.

На миг все мое тело немеет.

– Что значит его «господин»?

Роз отвечает куда тише:

– Что-что они сделали?

Я встаю между ними и начинаю щелкать пальцами, пока Роз не переводит взгляд на меня.

– Вывернули меня наизнанку на полу, а потом Элизиум отстроился заново на моей крови. – Мой голос так сух и страшен, что просто не может принадлежать мне. – Потому что мой муж бросил меня здесь умирать. Бетти сказала, он был твоим господином. Что это значит?

В ответ на мой жаркий выпад Роз отвечает ледяным тоном:

– Нотт не принадлежит тебе, невежественное дитя.

Кто-то хватает меня за запястье. От адреналина у меня кружится голова. Только сейчас я осознаю, что занесла руку, пытаясь его ударить, а Бетти бросилась к нам через всю комнату, чтобы не позволить мне совершить эту роковую ошибку. Я втягиваю воздух, и этот вдох сотрясает меня с головы до пят. Тщетно попытавшись взять себя в руки, я пинаю Роза в плечо. Он еще слишком слаб после сна, чтобы отразить удар, поэтому отлетает назад и врезается в собственный пьедестал. Я пытаюсь вывернуться из хватки Бетти и едва не ломаю себе запястье.

– Да иди ты! – рявкаю я. – На хуй иди! Да что ты вообще знаешь?

Роз неспешно поднимается на ноги. Затем снова смотрит на меня, и в его бездонном взгляде я вижу смерть, но, когда он тянется ко мне, я бросаюсь вперед, а не отстраняюсь. Он вцепляется мне в волосы так крепко, что едва не снимает скальп. Если сейчас он дернет посильнее, я останусь не только без волос.

– Я знаю, что, не будь ты той, кто ты есть, сейчас ты была бы уже мертва, – говорит Роз. – Непростительные проступки бывают порой допустимы, но вечно бездействовать мы не сможем. Чуткость не в нашей природе. Ты должна научиться сдержанности, прежде чем встретишься с Меридиан, в противном случае она убьет тебя, а мы не можем тебя лишиться.

– Меридиан мертва, – говорит Бетти. – Мы потеряли ее семнадцать лет назад.

Пальцы Роза обмякают и выскальзывают из моих волос.

– Нет. Нотт ведь еще жив.

– Согласно показаниям нескольких свидетелей – да, но с падения Элизиума его видели впервые. Мы не знаем, где он сейчас, – признаёт Бетти. – Он появился ненадолго и успел разбудить твоего Сна, но вскоре…

– Разбудить, – повторяет Роз, но так тихо, что я сомневаюсь, не показалось ли мне.

Может быть, и не показалось, потому что Бетти осекается и смотрит на него. Затем, не дождавшись ничего больше, продолжает:

– Но вскоре исчез. Ведьмы сейчас его ищут, кроме того, уже идет восстановление старых каналов на случай, если его заметят снова. Мы попросили сирен созвать ваше братство, но, чтобы заручиться их помощью, твое имя всегда служило лучшим козырем.

– Без Фараона я для них никто, – говорит Роз, и Бетти кивает – то ли согласно, то ли понимающе. – А теперь – объясни. Ты сказала, что Нотт разбудил Фараона.

До Бетти слишком поздно доходит, что она совершила ошибку.

– Я лишь повторяю чужие слова, – говорит она медленно и осторожно. – Гнездо Солт-Лейк вызволило его из-под обломков врат Хроноса и доставило в безопасное место. После того как они положенным образом выразили свое облегчение от его возвращения, он спросил, как долго отсутствовал. Восемнадцать лет, равно как и ты. Мы всегда полагали, что вы просто залегли на дно вместе.

С виду Роз похож на человека, но это определенно не так, и яростная сила, с которой он восклицает: «Я его прикончу!» – зловеще напоминает мне об этом. Комната словно сжимается под грузом его нечестивого колдовства, и воздух тисками сдавливает мне тело и обжигает горло. Мои глаза воют от боли, и даже ногти на ногах пытаются вгрызться глубже в плоть, стремясь спастись. Я крепко стискиваю зубы и чувствую привкус крови.

Я пытаюсь заговорить, закричать, велеть ему прекратить, но могу лишь едва разомкнуть губы. В следующий миг мои нервные окончания немеют: их словно закоротило от перегрузки. Не чувствуя собственного тела, я ощущаю другую силу, которая всегда будет глубже колдовства Роза, – силу Элизиума. Не знаю, почему Элизиум не нанес ответный удар, когда Роз причинил мне боль, но я отчаянно вцепляюсь в линию, которая пронизывает мою душу насквозь. Вспоминаю, как она восстала против Хранителей, и сосредоточиваюсь на этой мысли.

В комнате снова становится просторно – с яростным треском давление сходит на нет. Я судорожно ловлю ртом воздух и щупаю собственные зубы. Кажется, с ними все в порядке – я смотрю на свои руки, и крови на них нет. Перевожу взгляд на Бетти, чтобы проверить, как она держится, но ей хоть бы хны. Я в ярости смотрю на Роза, а он взирает на меня так, будто увидел призрака.

– Если ты это называешь защитой, я бы предпочла остаться в Элизиуме. Однако! – Я для пущего эффекта тыкаю в Роза пальцем – прямо в горло, потому что он еще в шоке и не успевает отпрянуть. Бетти что-то предостерегающе мне шипит, но я не слушаю. – Полагаю, под «я его прикончу» ты подразумеваешь не своего драгоценного Фараона, а Адама. Поскольку я нахожусь под твоей защитой, ты обязан взять меня с собой, ну а я, в свою очередь, обязана сообщить тебе, что убью его я.

– Мой враг – Нотт.

– Адам Нотт, – говорю я, и мне одновременно страшно и волнительно произносить его полное имя вслух.

– Не зови его так, – говорит Роз. – Он не принадлежит тебе, и давать ему имена ты не вправе.

– О, – выдыхает Бетти изумленно. Она наконец сложила два и два, но, судя по ее лицу, выводы мы с ней делаем очень разные. Не знаю, стоит ли мне знать, о чем Бетти думает, потому что в ее пристальном взгляде видится подлинный голод. И выглядит это особенно зловеще, потому что Бетти с пылом говорит: – Сульфур, я не знала. Если бы знала, никогда не привела бы его к ней.

– Ты и не могла знать, – отвечает Роз. – Но лиманцзичи все поймут, когда узнают, что я пробужден. Мы уходим.

– А меня отсюда вытащить ты сможешь? – спрашиваю я. – Элизиум держит меня на поводке длиной в пять миль.

– Ты привязана к линии, – говорит Роз.

До меня не сразу доходит, что какие-либо объяснения помимо этого он считает излишними.

– Да, я в курсе. Хранители не хотят, чтобы я далеко уходила. Так тебе хватит сил разорвать эту связь или нет?

Бетти успокаивающе поднимает руку. За последние сутки она не раз делала это, как обороняясь, так и в знак поддержки, но прежде этот жест был обращен не ко мне. Прежде Бетти всегда относилась ко мне снисходительно. Не знаю, в том ли дело, что она узнала о моих отношениях с Адамом, или же в том, что Роз обещал защитить меня, но эта перемена в Бетти слегка пугает.

– У Кошмаров куда больше прав на лей-линии, чем у лиманцзичей, Эвелин. Если он решит взять тебя с собой, остановить его они не смогут. Есть еще, однако, затруднение с драконьей феей, – добавляет она, косясь на Роза. – Эвелин служила сокровищем для двоих, одного Сульфур убил, но второй остался.

– Фалькор спас нас сегодня, – замечаю я, когда тяжелый взгляд Роза обращается к последнему живому существу в комнате. Фалькор уже успел добраться до дальней стены и так вжался в пол, что стал похож на блестящую лужицу. – Он не доставит хлопот.

Бетти медлит секунду, ожидая от Роза возражений, а затем говорит:

– Я вызову для вас портал в Мэдтаун, но сама с вами пойти пока не смогу. Дайте мне день-два, чтобы уйти от лиманцзичей и связаться с нужными людьми в Атланте, и я присоединюсь к вам. Мы созовем силы Гнезда и Гвардии. Минутку.

Я и моргнуть не успеваю, а Бетти уже оказывается в другом конце комнаты и взбегает по ступеням.

Когда Бетти уходит, Каспер поднимает руку.

– Я совершенно не понимаю, что только что произошло.

– Я тоже, – говорю я.

– Так это правда? – спрашивает Каспер, соскальзывает с пьедестала, проходит прямо сквозь Роза и встает передо мной. – Тот парень, что сломал врата, из-за которого Хранители недавно убили человека, – он твой муж? И он просто… бросил тебя здесь умирать? Это он с тобой сделал? – Она указывает на мой живот. – Господи, Эви. Ты вообще собиралась мне рассказать об этом?

– Вряд ли.

Роз косится в мою сторону.

– Призрак-питомец, – догадывается он.

– Все еще не питомец, – говорит Каспер. – Давай, Эви, скажи ему.

– Я назвала ее Каспер, – вместо этого отвечаю Розу я.

– Твое невежество опасно, – заявляет Роз. – Ты даешь имена чужому, вступаешь в связи, которые не могут и не должны существовать. Неужели Нотт ничему тебя не научил?

– Он был слишком занят – готовился ударить меня ножом в спину.

– Он за это ответит, – отвечает Роз, и его слова так похожи на обещание, что у меня екает сердце.

Колдовство Элизиума бурлит у меня под кожей, и я невольно смотрю на лестницу. Врата Мэдтауна я не ощущала уже очень давно. В конце концов, Элизиум – это пристанище, и большинство жильцов оказываются здесь именно потому, что больше их нигде не приняли.

На меня вдруг снегом на голову обрушивается осознание, что все это, возможно, происходит взаправду. Что Роз в самом деле может разорвать цепи Хранителей и вытащить меня отсюда. Шестнадцать лет я провела в заточении в Огасте, подавая напитки и стараясь держаться подальше от собственных жильцов, и все это скоро закончится. От мысли об этом у меня кружится голова, но за восторгом по пятам следует мучительное чувство вины. «Сглаз» сгорел дотла, Даллас чуть не погиб. А я после всего этого просто возьму и исчезну бесследно, никому не сказав ни слова?

Бетти бежит обратно к нам, и я выпаливаю:

– А как же Джуд?

Опешив, Бетти останавливается на полпути, протянув к Розу руку. Отчасти я жду, что она отмахнется и признает, что Джуд последние пару лет лишь служил ей развлечением, но вместо этого Бетти говорит:

– Сейчас ты должна уйти, Эвелин. Слишком многое стоит на кону. Я замету наши следы, не волнуйся.

Роз выжидательно протягивает Бетти ладонь, и она дает ему черную монету.

– Этого должно хватить, чтобы вас пустили в «Парию». Я свяжусь с вами, как только окажусь в городе.

– Найди Фараона, – говорит ей Роз.

– Любой ценой, – обещает Бетти. – Гнезда призовут его домой.

Свободной рукой Роз хватает меня за запястье.

– Держись рядом.

И он тащит меня за собой вверх по лестнице. Я осмеливаюсь оглянуться через плечо и ухитряюсь удариться пальцем о первую же ступеньку.

– Ай! Фалькор, Каспер, мы уходим! – Я говорю это, но сама себе не верю и, поднимаясь вслед за Розом сквозь тьму, чувствую лишь страх. Сердце бешено, до синяков, колотится у меня в груди, и в этот миг я уверена, что Роз ошибается, что, когда мы доберемся до врат, он пройдет через них, а мне останется только смотреть ему вслед. Я думаю об Адаме, Сиаре и Мэдтауне и чувствую, что вот-вот разрыдаюсь: так отчаянно мне хочется, чтобы Роз оказался прав. Отчаяние пожирает меня изнутри, и тут вдруг Роз выпускает меня.

– Стой! – вскрикиваю я, но он уже вылезает из люка в моей гостиной. Затем поднимает следом меня, как мешок с картошкой, и я оглядываю руины вокруг. Поскольку нас с Бетти в Элизиуме не было и защитить его оказалось некому, здание разнесли в щепки. Стая разъяренных Хранителей заслонила небо. Неким образом врата еще держатся, хотя раму вокруг них разорвали на части свирепые когти. Здесь, наверху, я куда отчетливей чувствую боль Элизиума: как две искалеченные гусеницы, лей-линия и дом обвиваются друг вокруг друга.

Всего за секунду Хранители понимают, что я вернулась, – и еще быстрее они осознают, кто со мной рядом. Хором они издают гневный крик и бросаются на нас, но Бетти оказывается быстрее. Она возникает рядом со мной, а с ней – и защита Элизиума. Первого Хранителя отбрасывает прочь невидимый барьер. Элизиум начинает отстраиваться заново вокруг нас, кирпич за кирпичом, пользуясь тем, что мы здесь, а Хранители отвлеклись. Бетти отступает в сторону, и Фалькор выпрыгивает из подвала и прижимается к моей ноге.

– Боже, – выдыхает Каспер, увидев наш приветственный комитет. – Эви?

– СОН, – шипят Хранители яростно, обличительно. – УБИТЬ СНА.

Один из них, громче всех, трубит: «СУЛЬФУР, СУЛЬФУР», – будто призывает своих собратьев к оружию. Кажется, что здесь уже собрались все без исключения Хранители Общества, но на моих глазах появляются новые и новые.

Роз надевает капюшон, которого только что не было, и натягивает его на лицо.

– Не останавливайся.

– Обещай мне, – говорю я, потому что их так много, а нас так мало.

– Ты принадлежишь Сульфуру, – отвечает Роз. – Я тебя не оставлю.

Он хватает меня за запястье и бросается бежать к вратам. Мне остается или кинуться следом, или позволить ему поволочь меня по земле, поэтому я бегу, стараясь поспевать и едва не наступая ему на пятки. Я не оглядываюсь, не поднимаю головы. Смотрю только на мерцающие врата, которые, кажется, бесконечно далеко от нас.

«Отпустите меня, – мысленно молю я врата. – Отпустите, отпустите».

В последний миг я закрываю глаза, сжимаясь и ожидая, что меня оттолкнет назад – обжигающе и болезненно. Колдовство Роза пронизывает меня, заглушая знакомое потрескивание Элизиума, и я врезаюсь во что-то холодное – такое холодное, что из меня вышибает дух. Доля секунды сопротивления – и мы проходим через врата.

Я свободна.

Глава 5

Мы с разбегу вылетаем на улицы Мэдтауна и мчимся дальше. Я пытаюсь обернуться и разглядеть, смогли ли Каспер с Фалькором пройти сквозь врата вслед за нами, но мы так несемся, что я спотыкаюсь на ровном месте. Роз подхватывает меня прежде, чем я успеваю расшибить обе коленные чашечки о тротуар. Я матерю на чем свет стоит сначала ушибленные пальцы, а потом и Роза, который еще крепче вцепляется мне в запястье. Ответить он не утруждается и просто тащит меня за собой мимо очереди пассажиров, ожидающих, когда врата Мэдтауна будут готовы к новому перемещению. Толпа сливается в смутное пятно – рог-другой тут, чешуя там, – и я надеюсь, что и нас на такой скорости как следует разглядеть тоже сложно.

Мы почти успеваем повернуть за угол, когда Хранители всем скопом возникают над нами. Они все еще яростно ревут, с ненавистью выискивая нас внизу. Их гнев, впрочем, приходится даже кстати, потому что жители Мэдтауна пугаются и бросаются врассыпную, увидев столько Хранителей разом. Нам с Розом легко удается затеряться в толпе беглецов. Мы пробегаем еще шесть улиц, дважды переходим дорогу, и Роз находит проулок, в котором можно спрятаться. Он наконец выпускает меня и выглядывает проверить, нет ли погони.

Я хватаюсь за живот и смотрю на свои руки. Я ожидала увидеть кровь, испытать боль, ощутить себя как-то по-другому – может быть, почувствовать легкость, освободившись от оков Элизиума. Но чувствую я себя ровно так же, как и вчера, и на прошлой неделе, и шесть лет назад.

– Это сон? – спрашиваю я. – Я правда свободна?

– Подлинная свобода неведома никому из нас, – говорит Роз. – Нужно идти.

Я поднимаю голову и оглядываю крохотный клочок неба, которой видно из проулка.

– Может, стоит лучше подождать.

– Там безопасней, чем здесь.

Я оглядываюсь на проулок, который выглядит совершенно безобидно, но не спорю. Роз снова ловит меня за запястье и выводит на улицу.

Мэдтаун – такая же часть Сан-Франциско, как Чайнатаун или Маленькая Италия, но на туристических буклетах в ближайшее время он не засветится точно. Особенно мощные врата искажают реальность вокруг себя – как Элизиум, способный сжиматься и расширяться изнутри, чтобы вместить гостей, число которых постоянно меняется. Мэдтаун же настолько силен, что сумел на полшага рассинхронизировать три квадратные мили Земли со всем остальным миром. Если человек не знает, где войти, и в нем недостает магии, чтобы пережить переход, побывать в настоящем Мэдтауне он никогда не сможет.

Порядка пяти тысяч монстров обитают здесь, а потому Мэдтаун считается самым крупным округом Общества и забитым до краев свинарником, посетить который я не рвалась никогда. Улицы и пороги здесь широки, чтобы чудовища побольше могли пройти, а дома разномастны в зависимости от нужд жильцов. Бельмом на глазу неподалеку маячит башня вампиров – черный небоскреб без окон и с одной-единственной дверью.

– Мы потеряли остальных, – говорю я Розу.

– Они меня не интересуют, – отвечает тот.

Звать Каспер и Фалькора я не осмеливаюсь – уж точно не когда Хранители всего в паре улиц от нас. Остается надеяться на невидимый поводок, который соединяет меня с Фалькором, – и на то, что Каспер хватит ума остаться с ним.

Вскоре Роз снова останавливается – перед каменной дверью, на которой выгравировано: «ПАРИЯ». Я запоздало вспоминаю, что Бетти произносила это название. Роз кладет мне на ладонь черную монету, которую дала ему Бетти, и отпускает мою руку. Я верчу монету в пальцах, изучая незнакомую символику.

– Деньги? – предполагаю я.

– Услуга, – отвечает Роз. – Две ночи. И не называй им наши имена.

– Две ночи, – эхом повторяю я и с сомнением смотрю на дверь. – Так это отель для сверхъестественных созданий?

– Вроде того.

Я толкаю дверь, а Роз опускает голову и натягивает капюшон еще ниже. На пороге явственно чувствуется колдовство. Оно потрескивает у меня на коже и рычит, коснувшись Роза. В фойе очень просторно, но из мебели только стол и маленький фонтан в углу. Вместо кресел по деревянному полу разбросаны десятка два подушек. Пятеро подростков-людей разлеглись на них и болтают о недавних экзаменах, а в дальнем углу дремлет лев. Замечает нас с Розом только мужчина за столом.

Я иду к нему.

– Нам нужен номер на две ночи. Сколько человек на комнату?

Он вскидывает до странности кустистую бровь.

– А сколько вас будет?

– Три человека и драконья фея, – говорю я. – Остальные присоединятся позже. Этого хватит?

Я показываю мужчине монету. Быстрее молнии он выхватывает ее у меня и прижимает ко лбу. Монета зеленеет. Полагаю, таким образом администратор проверял ее подлинность, потому что затем он прикарманивает ее и берет из верхнего ящика большой ключ. После он встает и оборачивается к лестнице, которой, клянусь, еще несколько секунд назад попросту не было. Я оглядываюсь проверить, не заметил ли Роз чего-нибудь странного, но капюшон полностью скрывает его лицо.

Наш номер на четвертом этаже. Администратор отпирает дверь, просто приложив к ней ключи, и снимает нужный ключ со связки, будто срывает с цветка лепесток. Я беру ключ и оглядываю его – на ощупь он совершенно цел, как и связка, которую держит администратор. Я решаю не спрашивать, как он провернул такой трюк, и позволяю ему уйти. Затем открываю дверь и вместе с Розом захожу в комнату. Два шага – и я понимаю, что вокруг совершенно пусто. Но пожаловаться не успеваю: из пола с грохотом вырастают кровати. По стене, возникнув из ниоткуда, растягивается тонированное окно. Судя по звяканью и лязгу из предполагаемой ванной, нужная сантехника раскладывается по местам. То же колдовство использует и Элизиум, просто мне редко доводилось наблюдать это воочию.

Роз ворчит на иностранном языке и смахивает что-то с плеча. Я на всякий случай отступаю на пару шагов и смотрю на пол, но там ничего нет. Я перевожу взгляд на Роза, который продолжает что-то стряхивать с пальто. Видимо, просто паутина в переулке прицепилась, хотя я ее и не вижу.

Я оставляю Роза за этим делом и занимаю ту кровать, что стоит ближе ко входу. Только усевшись на матрас, я понимаю, что никаких вещей из Элизиума с собой не взяла. Ни запасной одежды, ни туалетных принадлежностей. Я качаюсь туда-сюда и охлопываю карманы в поисках бумажника, который, к счастью, находится.

Роз идет в другой угол комнаты, и я поднимаю голову. Из дальней стены поднимается панель, за которой обнаруживаются всякие циферблаты и регуляторы. Пара щелчков – и вентиляторы начинают задувать в комнату горячий воздух. И это при том, что тут и так жарковато.

– А без этого никак? – спрашиваю я.

– Здесь холодно.

– Нет, это тебе холодно, потому что ты сто лет в холодильнике проспал. Это Хранители тебя усыпили?

– Только Сон может усыпить Кошмара.

– Так это Фараон с тобой так поступил? Довольно жестоко, не находишь?

– Выбора не было. – Роз садится на соседнюю кровать. Закутывается поглубже в пальто и смотрит в пустоту. – И усыпил он меня не в Элизиуме. Я не знаю, как оказался там.

Пару минут я молчу, позволяя ему поразмыслить, затем говорю:

– Обещай мне, что мы найдем Адама.

– Прекрати звать его так, – предостерегает меня Роз. – Ты не можешь давать ему имен.

– Формально я и не давала, – замечаю я. – Он звался Ноттом, пока не предложил мне сбежать вместе с ним. Я ему сказала, что не могу выйти за него, пока он не скажет, как его зовут. Мое имя он любил сокращать как Ева, поэтому решил, что будет моим Адамом. Я знала, что это ложь, но мне все равно понравилось. Мне ведь было шестнадцать, – добавила я, пытаясь оправдаться. – Тогда это казалось мне романтичным.

– Нет. Кошмарам запрещено придумывать себе имена, – настаивает Роз. – Это право принадлежит их Снам.

Я вскидываю руку.

– Что?

– Он не мог назвать себя сам, – говорит Роз. – Ты ошибаешься.

– Это ты ошибаешься, – отрезаю я. – Он не был Кошмаром.

– Смело сказано для Сна, который снова и снова заявляет права на чужое, – огрызается Роз. – Если ты не научишься сдержанности прежде, чем встретишь своего Кошмара, ему придется убить всех, к кому ты себя привязала. Кошмары не способны делиться. Мы должны быть для своих Снов важнее всех на свете: на этом зиждется само наше существование.

Я изумленно смеюсь – недолго и так остро, что мне режет горло.

– Ты меня с кем-то перепутал. Я всего лишь бездарный медиум с юга.

– И медиумом, и Сном ты быть не можешь, – говорит Роз. – И все же ты та, кто ты есть. – Он всматривается в меня так внимательно, что мне приходится сложить руки на коленях, чтобы перестать беспокойно ими вертеть. – Ты зря тратишь силы на бессмысленные возражения. Кошмары всегда могут распознать Снов, как не может никто другой. Это необходимо, чтобы сохранить вам жизнь, пока вы не нашли свою вторую половину.

– Нет, – настаиваю я. – Я даже не знаю, что вообще такое Сон.

– Но как ты можешь не знать? – рявкает Роз. Я уже хочу гаркнуть что-нибудь в ответ, но вдруг понимаю, что злится он не на меня. Роз продолжает, распаляясь все больше: – Он подверг тебя угрозе. Как и всех нас. Почему он до сих пор… – Он отмахивается и замолкает, но я вижу, как он зол: губы у него сердито поджаты, плечи напряжены.

Бетти сказала, что Нотт – его господин, но злые слова «Я его убью» были не вспышкой сиюминутной злости. Роз определенно питает к моему не-слишком-то-и-покойному мужу глубинную, ядовитую ненависть. Четыре глубоких вдоха – и, не без труда успокоившись, Роз говорит:

– Расскажи мне все, что знаешь, и будем отталкиваться от этого.

– Да ничего, – отвечаю я. – Я не знала, что твой вид вообще существует на свете, пока мы не нашли тебя в подвале. Фалькор назвал тебя Кошмаром, но ничего не объяснил. Бетти, видимо, считает тебя великим спасителем, но, насколько я знаю, вампиры сражаются с Хранителями за власть над вратами. Похоже, вы с вампирами союзники, но я не знаю, зачем тебе врата. Может, чтобы их уничтожить, – если судить по успехам Адама.

– Не смей, – тихо и холодно цедит Роз, – судить о нас по его деяниям.

– Тогда, может, по деяниям Фараона? – парирую я. – Он убил моих посетителей и собрата Фалькора безо всякой на то причины.

– Причина была, – возражает Роз, будто сам там был и все видел. – С людьми Фараон не враждует.

Я лихорадочно размышляю над ответом и тут вспоминаю, что именно рассердило Фараона. Он и так весь разговор был на грани, но совсем с катушек слетел, когда я упомянула Роза.

– Просто из любопытства интересуюсь: когда ты говоришь, что другим людям не позволено давать имена Кошмарам, это потому, что подобное просто невежливо, или же за этим кроется что-то еще? Ты без конца намекаешь, что здесь все несколько сложнее.

– Нет, – выдыхает Роз, и в его голосе слышится скорее ужас, чем гнев. – Только не говори, что назвала меня так при нем.

– Значит, все-таки кроется, – заключаю я.

Роз закрывает ладонями глаза и опять стонет что-то на чужом языке. Я даже представления не имею, на каком. Фараон говорил на испанском, но это что-то другое, и точно не китайский, который мне изредка доводилось слышать в Огасте. Я размышляю, не спросить ли об этом, но прикусываю язык и жду нормальных объяснений.

Роз впивается ногтями себе в лоб, да так, что костяшки белеют, медленно делает вдох, успокаиваясь, и опускает руки на колени.

– Начнем с начала. Ты слишком опасна, когда ничего не знаешь.

– Я тут не виновата, – замечаю я.

Роз не обращает внимания на мои слова, но я замолкаю, потому что он начинает рассказ:

– Существа, которых ты ошибочно называешь Хранителями, не были стражами врат с самого начала. Лиманцзичи лишь беженцы из другого измерения Земли – всего таких измерений девять, – стервятники, которых необходимо истребить. Они питаются жизненной силой измерений, обгладывают их до костей и отправляются на следующую Землю, чтобы повторить все снова. Мы пока не знаем, сколько миров они уже разрушили, но знаем, что будет, если не спасем от них этот.

– Хорошо, – говорю я, когда Роз ненадолго замолкает, хотя ничего хорошего во всей этой истории я не вижу. – Начало сильное, ничего не скажешь.

– Измерения соединяются между собой в пяти точках, которые мы называем Перстами, – продолжает Роз. – Так лиманцзичи и явились сюда. И таким же образом Гея ощутила смерть своих измерений-собратьев. Ее кровь и без того была отравлена деяниями людей, новый же недуг вынудил Ее очиститься, чтобы исцелиться. Гея породила Кошмары – живые воплощения Ее скверны, телесные проявления Ее ран, призванные изгнать лиманцзичей из этого мира. Но в природе необходимо равновесие, и когда мы стали ядом, потребовалось противоядие. Так появились Сны – люди, рожденные спасти нас от самих себя. Они помогают нам сохранить рассудок, и без них наша сила разорвет нас на части. Благодаря им наше колдовство исходит отсюда, – он указывает на свой висок, затем обводит рукой пространство между нами, – сюда.

– Ты сказал Бетти, что без Фараона ты ничто, – говорю я. – Это правда?

– Чем дольше его нет рядом, тем выше вероятность, что моя собственная сила уничтожит меня, – говорит Роз. – Моя способность восприятия реальности ослабнет, защита рухнет, и мой разум поглотят те, кто некогда звал меня господином. Я знаю, что Фараон жив, потому что все еще владею собой, но скоро его отсутствие даст о себе знать.

– И ты думаешь, что я одно из этих… противоядий.

– Не думаю, а знаю, – отвечает Роз.

– Но я человек.

– Нет, и никогда им не была.

– Моя мать – медиум, – настаиваю я. – А отец был ведьмаком.

– Это несущественно. Иначе почему Нотт пришел к тебе?

– Потому что он… – Я хочу выпалить «любил меня», но осекаюсь. Это ложь, и верить в нее я перестала в первое же утро, когда очнулась в Элизиуме одна, приклеенная к полу собственной кровью. Раны от когтей Хранителей тогда уже исцелило колдовство Элизиума, остались лишь отвратительные шрамы, но боль от недавних увечий едва заглушала агонию после мучительных родов. Если Адам и любил меня когда-то, под конец разлюбил точно.

А потому вопрос Роза остается открытым, и за ним скрыто множество других «почему». Почему он заявился в мой дом в Орландо? Почему мою мать нисколько не смутил внезапный интерес взрослого мужчины к ее шестнадцатилетней дочери? Почему Адам уговорил меня сбежать с ним и привел в Элизиум? Почему он похитил Сиару и бросил меня умирать?

Этот вопрос больше всего не дает мне покоя, потому что теперь я понимаю: Адам с самого начала знал, что я выжила. Фараон узнал обо мне от Нотта. И вздумал, что я хочу забрать у него Роза. И, видимо, я подтвердила его мысли, произнеся это прозвище при нем.

– Если я в самом деле противоядие, почему он меня бросил? – спрашиваю я тихо.

Роз всерьез размышляет над этим, но отвечает лишь:

– Я не знаю. Это непростительное преступление. Сны слишком важны, слишком бесценны. Даже если Нотт выполнил свой долг, когда спас меня, он все равно должен был знать, что тебя бросать нельзя.

Долгую минуту я смотрю на него, затем резко отмахиваюсь.

– Мы к этому еще вернемся, потому что сейчас я даже не знаю, с чего начать.

Роз не спорит и продолжает с места, на котором остановился:

– Долгожители Общества обычно на нашей стороне, потому что они лучше понимают, чем грозит истощение мира, но большинство либо просто не поверят в истину из-за особенностей нашего альянса, либо прожили слишком мало лет, чтобы осознать, что будет с Геей, если не покончить с лиманцзичами. Мы зовемся Гвардией. GLOBE считает нас угрозой, за которой нужно пристально наблюдать. Если бы вампиры не служили Обществу финансовой опорой, не приходится сомневаться, что их бы активно преследовали за союз с нами.

– Бетти сказала, что соберет Гвардию, – вспоминаю я. – Думаешь, из них еще хоть кто-то остался? Война ведь давно закончилась. И вы проиграли.

– Мы с Фараоном слишком надолго исчезли, а Нотт лишился Меридиан, – говорит Роз. – Неудивительно, что лиманцзичи победили. Но сейчас на кону слишком многое, и Гвардия не сможет не прислушаться, если прозвучит призыв к оружию. Сегодня мы получим отчет и хотя бы будем знать, с чего начать.

– Начать войну заново. – Удивляться нет смысла, точно не после того, как Адам уничтожил Хронос, и после всего, что я узнала за последние пару дней. Но я все равно чувствую, как от страха по коже бегут мурашки. Я была слишком юна, чтобы постичь суть прошлой войны, но, если Роз решил сыграть в телохранителя, избежать новой я никак не смогу. – Бетти назвала тебя спасителем Общества. Это правда?

– Я самый сильный из Кошмаров, – говорит Роз, и в его голосе не слышится ни капли гордости. – Я ценен для Общества в той же мере, что и опасен. Именно из-за моей силы Фараон и усыпил меня.

– Звучит нелогично.

– Мы дети Геи, а Гея умирает, – отвечает Роз. – Она чувствует, как вокруг нее гибнут измерения, а они чувствуют, как слабеет она. У богов нет особых причин задерживаться в разрушенных мирах, но нет и способов отправиться сюда, на более процветающие земли. Во всяком случае, не было, пока не родились Кошмары. Мы живые частицы Геи и потому тоже связаны с Перстами. Чем мы сильнее, тем больше наша мощь воздействует на Гею и тем выше вероятность, что мы перейдем не туда. Боги ждут, пока мы пересечем грань миров, надеясь последовать за нами обратно сюда.

– Фалькор назвал тебя возлюбленным чадом богов, – говорю я.

– Я знаю богов поименно, – говорит Роз. – Мне знакомы их лица, их земли. Знакомо чувство, как они душат меня, когда я не успеваю убежать от их вездесущих рук. Нивелировать эту связь я могу, только если Фараон усыпит меня. Когда я сплю, я не вижу снов, и потому они не могут меня найти.

Настает мой черед тереть глаза, потому что это уже почти что слишком. Дети Геи, девять миров, угроза вторжения чужеземных богов? Я дорого бы дала, чтобы сейчас выпить, но «Сглаз» остался на другом конце страны, да и все бутылки там полопались от черного огня Фараона. Мне снова вспоминаются семеро сгоревших посетителей. К горлу подступает желчь, и я насильно выбрасываю эту картину из головы.

– Выходит, Фараон усыпил тебя, потому что боги через тебя пытались захватить Гею, а потом забыл разбудить? И война вот так легко закончилась?

– Нет, – очень тихо говорит Роз. – Фараон никогда не усыпляет меня дольше чем на день, а значит, Нотт не стал медлить, прежде чем вмешаться. Он посмел тронуть то, что принадлежит мне одному, и ответит за это. Я разорву его на части, и тебе будет приятно полюбоваться на то, что от него останется.

– Да уж, вот тебе и «господин».

– Господин есть у каждого Кошмара, – объясняет Роз. – У Кошмаров не так много правил, но все они нерушимы и крайне важны для того, чтобы мы остались в живых и сохранили рассудок. Второе правило зовется «правилом одного»: каждый Кошмар должен найти и спасти как минимум одного своего собрата. Нотт исполнил свой долг и защищал меня, пока мы не нашли Фараона. Это дает ему над нами уникальную власть и влияние на нашу связь, но, когда я найду твоего Кошмара, этой власти Нотт лишится. Ты ключ к моей свободе и, вероятно, причина тому, что Нотт вообще до сих пор представляет для нас проблему. Он должен был умереть вместе с Меридиан.

Я не ревную. Нет. Не ревную.

– Кто такая эта Меридиан?

– Она была Сном Нотта, – говорит Роз. – И мы снова возвращаемся к твоим проступкам. Первое правило Кошмаров очень простое: на каждого Кошмара приходится по одному Сну и наоборот, мы друг для друга единственны и неповторимы. Даже если наши силы порой перекрывают друг друга, на всем белом свете есть лишь одно противоядие против нашего личного яда. Однако твои узы с нами обоими оказались достаточно крепки, чтобы ты смогла разбудить меня и сохранить жизнь Нотту без Меридиан. Но ты не можешь и не должна заявлять права ни на кого из нас.

– Это не будет проблемой.

– Это уже проблема, – настаивает Роз. – Имена закрепляют нашу связь. На моей шее надет ошейник Фараона, но ты, дав мне имя, попыталась нацепить на меня еще и свой. Фараон – ключ к моему выживанию. К моему рассудку. Каждый раз, когда он делает вдох, мой мир замирает и оживает вновь, а ты посмела оспорить его права. Ему стоило убить тебя, чтобы защитить меня.

Мысль о том, что простая барменша могла стать угрозой одному из Кошмаров Общества, подлинному сыну Геи, одновременно восхищает и смешит меня.

– Он пытался, – напоминаю я. – Бетти его остановила, а потом заявились Хранители и попытались его покромсать.

От напоминания о том, что Хранители ранили Фараона, в лице Роза проступает гнев. Он играет желваками, явно сдерживая злобу.

– Я без колебаний поступил бы так же, если не хуже, если бы кто-то подверг угрозе мою связь с Фараоном. Однажды ты это еще поймешь, но до тех пор ты должна запомнить, что черту переступать нельзя. Поскольку ты Сон, склонность давать имена близким людям заложена в твоей природе, но я тебе не принадлежу, поэтому ты не можешь ни управлять мной, ни призывать к действию.

– Значит, я должна звать тебя Сульфуром? – уточняю я. – Имя отвратное, если что.

– Мы с Фараоном вместе составляем сущность Сульфура, – говорит Роз. – Вне кругов Снов и Кошмаров наши личные имена малоизвестны, и редко кто осмеливается произнести их вслух, поскольку это слишком интимное обращение. С большинством Кошмаров все обстоит именно так. Нотт с Меридиан были исключением, потому что Меридиан считала, что имена могут неким образом помочь расположить к нам людей. На войне они хотели стать послами нашего вида. Имя «Глубина» никому ни о чем не говорило, но вот «Нотт», вероятно, мог стать тем, кто поведет за собой войско.

– Надо срочно доверить кому-нибудь другому придумывать для вас имена, – заявляю я. – И то и другое – жуть.

– Наши имена отражают суть наших сил, – говорит Роз.

– Сульфур, – с некоторым сомнением говорю я, а затем вспоминаю черное пламя, которое Фараон наслал на нас в «Сглазе». Я глубоко вдыхаю и сдерживаю воспоминание чистым усилием воли. – Стой. Выходит, это ты назвал его Фараоном, да? А он тебя как назвал?

Роз так долго молчит, что я начинаю сомневаться, ответит ли он вообще. Но затем он все же говорит едва слышно:

– Соль.

– Соль? – фыркаю я. – Это на тему кулинарии или музыки?

– Сол, – поправляет меня Роз сердито. – Как «солнце».

– А, испанский, – догадываюсь я. – Фараон в баре говорил по-испански, но ты иногда говоришь на каком-то другом языке.

– Я родился в Египте.

Стоило, вероятно, и самой догадаться, учитывая имя «Фараон», которое он дал партнеру. Но свое невежество я признавать не собираюсь, а вместо этого осмеливаюсь задать очень личный вопрос:

– Наверняка международные звонки стоят космических денег, но ты разве не собираешься позвонить родителям и рассказать, что снова очнулся?

Одного взгляда Роза хватает для ответа, но затем он произносит:

– У нашего рода семей нет. Кем бы прежде ни были для Фараона его родители, теперь из-за меня они ничего для него не значат. В противном случае возник бы конфликт интересов, – добавляет он, когда я пытаюсь возразить. – Я всегда должен оставаться самым важным для него человеком, а он – для меня. Когда связь между Сном и Кошмаром закрепляется, все остальное в мире сливается в фоновый шум.

– Да уж, вот так здоровые отношения. – Все это звучит как полный бред, но я смелею, осознав, что на мой вопрос он так и не ответил. – Я спросила о твоих родителях, а не Фараона. Они что, для тебя совсем не важны?

– Я их не помню, – отвечает Роз. – Они отдали меня в лечебницу, когда проявились мои силы.

До меня не сразу доходит смысл этих слов.

– …в лечебницу?

– С нашими сородичами это бывает часто. Наши силы проявляются на восьмом году жизни, и родители не знают, что делать с такой внезапной переменой. Мы видим ужасы, которые они увидеть не способны, которые им не суждено постичь, и защитить нас от нас самих они не могут. Но все же пытаются: больницы и психиатрические лечебницы, электрошоковая терапия и экзорцизм – все что угодно, лишь бы снова превратить нас в людей, хотя людьми мы никогда и не были. Большинство Кошмаров не осознаю´т, что безумие, которое им открывается, вовсе не безумие, а отчаянные крики истекающего кровью бога. Самые слабые умирают, окончательно лишившись рассудка. Потому мы и ввели «правило одного», но пока нас не спасут, оставаться в живых и в здравом уме очень сложно.

– А сколько тебе было лет?

– Девять, когда меня нашли Нотт с Меридиан, и двенадцать, когда мы с ними нашли Фараона, – отвечает Роз. – Я прожил так долго во многом именно благодаря помощи Глубины.

– Адам спас тебе жизнь, – говорю я. – Но ты его ненавидишь. Верно?

– Всей душой.

Я нащупываю шрамы на животе.

– Я тоже. Как думаешь…

Что-то скребется к нам в дверь, и я с опаской смотрю на нее, забыв о вопросе. Краем глаза я вижу, как Роз ерзает на месте, но не встает. Мгновение спустя дверь отпирается сама и распахивается. В комнату своим привычным галопом хорька вбегает Фалькор. За ним по пятам следует Каспер, и вид у нее ошарашенный.

– Никогда не встречала дверь, сквозь которую не мо- гла пройти, – говорит она. – Что это за место такое, Эви?

Я сама удивляюсь тому, как рада их видеть. Фалькор запрыгивает ко мне на кровать, и я тянусь к нему. Приласкать его как котенка он мне не позволяет, но тычется носом в ладонь и выгибает шею во все стороны, оглядывая меня в поисках увечий. Дышит Фалькор часто, отрывисто и хрипловато – видимо, разволновался. Не знаю, оттого ли, что ему пришлось на время расстаться со своим драгоценным сокровищем, или оттого, что мы осмелились восстать против власти Хранителей. Так или иначе, я предпочитаю порадоваться тому, что ему не все равно.

– Понятия не имею, – говорю я Каспер и ворчу, когда Фалькор всем телом обвивается вокруг меня. – Пока что я склоняюсь к тому, что это мини-гостиница Общества.

– Призрак, – догадывается Роз.

– У меня имя есть, – возмущается Каспер. – Давай, Эви, скажи ему.

Я закатываю глаза, но послушно оборачиваюсь к Розу.

– Каспер велит называть ее по имени.

– Ей стоило бы прежде обратиться с этой претензией к тебе, – замечает Роз.

– «Каспер» ей подходит лучше, да и придумано здорово. Ты хоть знаешь, к чему отсылка, или слишком мал для этого?

– Ее зовут не так, – говорит Роз. – Ты должна избавиться от этой привычки.

– Нет, правда, скажи, сколько тебе лет, – настаиваю я, потому что вспоминаю, как молод он был в том первом сне. Роз смотрит на меня молча, и я вздыхаю и говорю: – Если ответишь на вопрос, я тебе скажу, как зовут Каспер.

– Семнадцать, – отвечает он. – Может, восемнадцать. Я не помню.

– Семнадцать, – эхом отзываюсь я. – Что за чертовщина?

Восемнадцать лет в Элизиуме прошли для Роза совершенно бесследно. Уж не знаю, вмешалась ли Гея или дело в его силах, но все это время, похоже, он провел в стазисе. Такое чувство, что жизнь Роза просто поставили на паузу до тех пор, пока Фараон не призвал бы его вновь. Напоследок мне на ум приходит мысль настолько болезненная, что становится тесно в груди: он сейчас немногим старше Сиары. И уже даже неважно, что он Кошмар и по американским законам совершеннолетний. Этот паренек почти годится мне в сыновья, а Нотт отправил его на передовую в войне, где все земные боги могли его найти. У меня так и чешутся руки придушить Адама сию же минуту.

Роз вздрагивает и потирает ладони.

– Прекрати.

Губы у меня онемели так же, как и сердце в груди, но я спрашиваю:

– Что прекратить?

– То, что ты делаешь сейчас. Я это чувствую.

Я ничего не делаю, но он явно растревожен и вряд ли в это поверит. Я решаю отвлечь Роза, выполнив свою часть уговора:

– Каспер звали Эмили Уайт. Она была учителем в старшей школе, пока ее не сбил пьяный водитель. Говорит, что даже до приезда скорой не дожила. Она любила читать детям всякие страшилки.

– Эдгар Аллан По – гений литературы, – заявляет Каспер. Потом задумчиво хмыкает и говорит: – Эмили. И правда. А я уже почти и забыла. Странно, правда, что я чуть не забыла собственное имя?

– Эмили, – говорит Роз и манит ее к себе, глядя в пустоту. Посмотреть в сторону Каспер он даже не пытается, зная, что все равно ее не увидит. Вместо этого он смотрит на меня, желая знать, идет ли она к нам. Дважды Каспер просить не приходится. Она так радуется тому, что к ней еще кто-то обратился, что в один миг оказывается рядом. Я киваю Розу, и он пальцем рисует на матрасе символ. Затем ждет секунду и рисует снова. – Нужно, чтобы ты отыскала этот знак. Поищи его на порогах и уличных фонарях. Сможешь?

– Еще разок, – просит Каспер, и я передаю это Розу. Тот послушно обводит символ снова, и Каспер показывает мне большой палец. – Поняла. Нужно просто сказать вам, где он, или?..

– Запомни, где ты его нашла, – подтверждает Роз, когда я передаю ему вопрос. – Нам нужно будет пойти туда, когда стемнеет. Этот символ обозначает конспиративные дома Гвардии, – объясняет он скорее мне, чем Каспер. – Мы покажемся там, посмотрим, как обстоят дела, и, если повезет, раздобудем новости от Гнезд о том, где находится Фараон.

– Понял-принял, – с притворной серьезностью говорит Каспер. Надолго, впрочем, ее не хватает: она начинает хихикать, как глупый ребенок, и подмигивает мне, прежде чем выйти.

Не сразу, но дверь спальни закрывается и запирается сама собой. Я смотрю на Роза, пытаясь понять, что он об этом думает, но он мрачно смотрит на драконью фею, которая обвилась вокруг моих бедер.

– Твой Кошмар убьет его, – говорит он. – Этому существу придется отказаться от своих прав на тебя.

– Не нужен мне никакой Кошмар, – отрезаю я. – Моя жизнь и без того кошмар как он есть.

– Не будь эгоисткой, – тихо предостерегает меня Роз. – Выживание и рассудок твоего Кошмара зависят от того, примешь ты его или нет.

– Если бы я хоть что-то значила для моего так называемого Кошмара, мое счастье и безопасность были бы на первом месте, – парирую я.

– Ты будешь счастлива, – обещает Роз. – Ты полюбишь его или ее, потому что просто не сможешь иначе.

– Во-первых, это уже похоже на промывку мозгов, – говорю я, – а во‑вторых, выходит, женщины-Кошмары тоже бывают?

– В каком-то смысле это и есть промывка мозгов, – признаёт Роз, причем без капли стыда, и мне становится не по себе. – Это закладывается в нас с рождения. И да, когда я в последний раз бодрствовал, несколько женщин-Кошмаров еще существовали. Если не повезет, ты еще успеешь встретить Гнев. Они самые сильные после нас с Фараоном, но утратили веру в наше дело, когда Нотт зашел слишком далеко. Как и он, ради высшей цели они легко избавятся от нас.

– Восхитительно.

– Прекрати, – говорит Роз.

– Я все еще ничего не делаю, – напоминаю я.

Роз просто молча сверлит меня злобным подозрительным взглядом. Я закатываю глаза и смотрю на Фалькора, который только теперь начал дышать чуть ровнее. Воцаряется тишина, и я вдруг осознаю, как сильно устала. Вряд ли у меня есть еще силы на разговор с Розом, и до возвращения Каспер мы явно никуда не пойдем, поэтому я ложусь на Фалькора, как на подушку. Я жду, что он станет возмущаться, но Фалькор молчит и только с опаской смотрит на Роза. Я успеваю лишь на секунду задуматься, усну ли вообще после стольких безрадостных открытий, как мир вдруг ускользает прочь, и я – в кои-то веки – погружаюсь в глубокий сон без сновидений.

Глава 6

В ночи Мэдтаун предстает перед нами в новом свете, который мне совершенно не по вкусу. На улицах очень мало фонарей – видимо, в знак уважения ночным тварям, обитающим здесь, – а искристые пикси, которые мечутся туда-сюда, толком ничего вокруг не освещают. Существа, мимо которых мы проходим, подобны черным теням во мраке, и я не раз задеваю их, сначала даже не заметив. Я чую животный запах, зловоние мертвой плоти и крови и вцепляюсь Розу в пальто так крепко, что наверняка сминаю его окончательно и бесповоротно. Жаль, что Роз не позволил нам взять с собой Каспер и Фалькора, но Каспер велено подслушивать местные сплетни, а Фалькору – сторожить нашу комнату.

Чем дальше мы идем, тем тише становится вокруг, и эта тишина даже страшней, чем невидимые создания. У меня по коже бегут мурашки от любопытных взглядов, и хоть я твержу себе, что это лишь игра воображения, но слышу шелест смеха на ветру. Я уже готовлюсь совершить глупость и громко окликнуть наших незримых наблюдателей, как Роз вдруг резко поворачивает за угол. Стоит нам подойти ближе, как впереди на крыльце зажигается тусклый свет, и я недовольно щурюсь. Впрочем, только благодаря свету я не спотыкаюсь на каменных ступенях и наконец отпускаю Роза.

Роз нажимает на дверной звонок. Я оглядываю дверь, украшенную затейливой резьбой с цветами и шипами. В самом центре, едва заметный среди остальных узоров, изображен символ, который Роз показывал Каспер. Неудивительно, что она так долго искала это место.

Уже почти три утра, но кто-то мгновенно подходит к двери. Я слышу, как отпираются по меньшей мере четыре замка, и дверь наконец открывается. Розовокожая женщина стоит на пороге и держит в руках нечто среднее между дробовиком и ракетницей. Судя по размеру ствола, ей даже целиться особо не придется, чтобы разнести нас в клочки на месте.

Роз снимает капюшон.

– Впусти меня.

Женщина закидывает дробовик на плечо и быстро что-то произносит, снимая с двери защитные чары. Алый свет сверкает в воздухе трещинками, словно паутина, а затем опадает на землю между нами и гаснет. Роз первым заходит внутрь, и мы ждем, пока женщина снова наложит чары и запрет дверь.

Бóльшую часть заклинания я не слышу, потому что замечаю, что открывать дверь женщина пришла не одна. У дверей в укромном углу, держа в руках арбалет, стоит полурослик. Я задумываюсь на секунду, зачем они вообще живут в Мэдтауне, если им каждый раз приходится открывать двери вдвоем и вооружаться при этом до зубов, но потом предполагаю, что их просто растревожило вторжение Хранителей.

– Пойдемте, – говорит женщина и ведет нас по коридору к кухне. В кладовой у нее на удивление много еды. Отодвинув пару пакетов сахара, она нажимает кнопку возле все того же символа, который обнаруживается на стене. Дальняя стенка кладовой беззвучно открывается, словно дверь, а за ней я вижу хорошо освещенную лестницу, ведущую вниз. Роз шагает вперед, не потрудившись даже поблагодарить женщину, а я, напоследок бросив на нее взгляд, иду следом.

Мы успеваем спуститься всего на пару ступеней, когда дверь позади сменяется сплошной деревянной стеной, а лестница вовсе исчезает, и мы вдруг оказываемся в баре. Столики здесь расположены довольно далеко друг от друга, но сама барная стойка круглая и находится в центре комнаты. За большинством столиков теснятся люди. Они бурно жестикулируют, обсуждая недавние события в городе, произошедшие из-за нас.

Музыкальный автомат затихает, и поочередно все оборачиваются к нам. Разговоры замолкают, и в воцарившейся тишине один-единственный голос произносит:

– Кошмар.

Слово шепотом разносится по комнате. В основном люди удивляются, но некоторые даже радуются, наконец понимая, что именно взбудоражило Хранителей. Роз идет мимо посетителей, направляясь к стойке. Бармен с явным облегчением смотрит на нас, и когда мы садимся прямо перед ним, достает из ниоткуда два стакана и бутылку. Стоит нам сесть, как разговоры в баре продолжаются, но теперь уже куда оживленнее, и временами я даже слышу смех.

Я беру стакан и одним отчаянным глотком выпиваю все до дна, как воду. Алкоголь оставляет во рту слабый привкус дыма и патоки. Я ставлю стакан на стойку, и он тут же наполняется вновь сам собой. Я жадно придвигаю его к себе.

– Это стакан волшебный или просто такие чары? – спрашиваю я, и, если бармен ответит, что дело в стакане, я однозначно унесу его с собой.

Роз только отмахивается и спрашивает:

– Где Барли?

Бармен, похоже, удивлен.

– Его уже шесть лет как нет.

Стакан лопается в пальцах Роза. Жидкость заливает стойку, но в итоге кончается, так что, видимо, посудина все-таки не волшебная. Досадно, но осушить вторую порцию мне это нисколько не мешает. Бармен опускает ладони на стойку, стараясь ни единым жестом не выказать ни капли враждебности. Роз медленно разжимает кулак. Осколки стекла сверкают у него на коже, но сама рука почему-то остается невредима.

Несмотря на эту вспышку гнева, Роз спокойным тоном повторяет сказанное барменом:

– «Нет».

Средним и безымянным пальцем бармен накладывает чары на стойку. Жидкость испаряется, кожа Роза очищается от стекла, и вместе с осколками со стойки оно летит к ближайшей урне. Затем бармен осмеливается поставить перед Розом другой стакан. На этот раз Роз его не ломает, но подносит к губам и не пьет.

– Он пропал среди линий, – говорит бармен. – Говорят, поспешил, потому что за ним гнались лиманцзичи. Шагнул не вперед, а в сторону. Когда он не вернулся, за ним десятерых послали, но с тех пор так никто о нем и не слышал.

– Это был кто-то важный? – спрашиваю я.

– Один из элементалей, – отвечает Роз.

Я недоуменно пожимаю плечами, и бармен решает сжалиться надо мной.

– Мало кто способен сливаться с магией Геи так, как элементали. Чтобы перемещаться по линиям, им не нужны врата. Их главная задача – как можно тщательнее очищать линии, чтобы поддерживать поток магии и по возможности исцелять все уязвимые места. Самые сильные элементали пытаются менять расположение линий и находить их стражей.

Вероятно, под «стражами» он имеет в виду изначальных Хранителей врат. Я смотрю на Роза.

– Значит, элементали – твои дальние родственники?

– В каком-то смысле, – говорит Роз. – Элементалей сумела создать Гея, прежде чем начала гибнуть.

– Вам стоит поболтать с Золой, – советует бармен. – Она из огненных, поэтому уверена, что справится там, где не смог Барли. Говорила что-то там про единство с земным ядром. Я не все понял. Пару недель назад тут была, но надолго не задержалась. Как всегда. У нее, конечно, не все дома, – он вертит пальцем у виска, – но все-таки в чем-то она может быть права. Феи говорят, что ветер уже переменился, они это чувствуют. Кто знает, может, как раз она-то нам и поможет. Нужно только ее сберечь.

Роз размышляет над этим, затем отодвигает свой стакан.

– Мы покинем город, как только заручимся поддержкой Западного Совета, но если найдешь Золу – не теряй ее из виду. Мы за ней вернемся. А между тем вы должны сотрудничать с Гнездами и согласовывать с ними свои действия. Нужно, чтобы Кошмары вернулись в Северную Америку. Передай это по всем каналам, что еще остались.

– Если позволите спросить, от чьего имени я должен передать послание?

– Я Сульфур, – отвечает Роз.

Бетти называла его спасителем, а сам Роз говорил, что он сильнее всех из Кошмаров. Судя по мгновенной реакции бармена, обе версии правдивы. Бóльшую часть разговора он и без того казался расслабленным, но после упоминания имени Роза бармен будто обмякает от облегчения. Я явственно чувствую в нем измождение повстанца, который оказался на стороне проигравших и которого вынудили залечь на дно высшие силы. Бармен смотрит на Роза как на луну, на волшебное созвездие, способное исполнить все его заветные желания и ответить на все молитвы.

Я перевожу взгляд на прочих посетителей, и до меня доходит: это и есть Гвардия, которую упоминала Бетти. Вот оно, сопротивление, желающее отвоевать врата у Хранителей, пока не поздно. Жизнь изрядно их потрепала, они измотаны, их ряды заметно поредели, но все же они здесь и готовы к бою.

– Ты жив, – говорит бармен так тихо, что мне, быть может, просто чудится.

– Пока что, – отвечает Роз. – Скажи мне, кто остался.

Все, что дальше, я пропускаю мимо ушей: список незнакомых имен и мест, о которых мне даже спрашивать лень. Поначалу я еще пытаюсь поспевать за беседой, но в итоге отвлекаюсь на свою выпивку и продолжаю оглядывать остальных повстанцев. Это тоже успевает мне наскучить, но тут бармен произносит кое-что, отчего я давлюсь напитком:

– Сейчас у канадской границы Шеннонам помогают Дауни…

Мой приступ кашля отвлекает их от разговора. Бармен поднимает руку, будто размышляет, не похлопать ли меня по спине, а Роз просто смотрит на мои мучения. Я наконец ухитряюсь вдохнуть по-человечески.

– Дауни, – выдыхаю я хрипло, – где они?

– Возле Великих озер, как я слышал, но точно не могу сказать.

Роз жестом просит меня объясниться, но меня и просить незачем:

– Дауни – моя девичья фамилия. Моя мать уехала из Орландо и исчезла, когда я сбежала с… – Я благоразумно не называю Нотта по имени, пусть даже бармен явно на нашей стороне. Не хочется, чтобы эта беседа превратилась в очередной спор из-за Адама. – А можно как-нибудь с ними связаться? Я хочу знать, туда ли она поехала.

Я не говорю «и почему», потому что у меня возникает тревожное чувство, что я наконец поняла ответ. Мама сказала, что, если я уйду с Ноттом, нам с ней придется проститься, но я знаю, дело было не в том, что она не одобряла наших отношений. Мама ведь никогда не пыталась помешать ему ухаживать за мной, несмотря на нашу разницу в возрасте и его предполагаемое послевоенное ПТСР. Она разорвала отношения со мной, потому что знала то, о чем сегодня рассказал мне Роз: стоит Снам сойтись со своими Кошмарами, для семьи уже не остается места. Она ждала, что я уйду с Ноттом и забуду о ней навсегда. Мама всегда знала, что я не совсем человек. Тошнотворная боль предательства выжигает мне нутро, и я залпом осушаю стакан, а потом еще раз.

– Могу попробовать разузнать, – обещает бармен. – Кого именно нужно искать?

– Кендру Дауни.

– Посмотрим, что получится выяснить.

Я благодарно киваю, и они с Розом продолжают свой разговор. На этот раз я слушаю уже внимательней, потому что до тех пор даже не подозревала, что медиумы тоже участвовали в войне. Мама никогда не упоминала, что ее близкие и друзья противостояли Хранителям, она лишь мельком говорила о войне и растила меня во Флориде одна. Жутковато узнавать, что за всем этим кроется нечто большее и что эта женщина не просто моя мать, но еще и мятежница, которая сражалась на передовой за выживание самой Геи.

Они успевают обсудить почти все семь чинов медиумов, как вдруг Роз осекается на полуслове. На миг его взгляд стекленеет, а рука замирает в воздухе. Я уже прилично выпила и даже подумываю его потрясти, но не успеваю даже дотянуться. Роз поворачивает голову и сгибает пальцы по одному – а затем разгибает и распрямляет ладонь. Потом что-то снимает с плеча. Видимо, к нему прилипла очередная невидимая нить, совсем как в «Парии», но я не понимаю, как он вообще ее заметил. Роз снимает нити одну за другой, но я не вижу ни одной, хотя вглядываюсь очень пристально. Может быть, бармен видит, потому что опасливо отступает на шаг-другой.

– Ты Дауни, – говорит он вдруг, видимо, запоздало осознав это. Затем переводит взгляд с меня на Роза и обратно. – То есть медиум. Ты не Сульфур Сон.

– Нам пора, – очень тихо говорит Роз.

Я напоследок делаю еще глоток и встаю. Воздух окутывает мою кожу теплом, бар слегка кренится вбок, но мне хватает координации, чтобы добраться до Роза. Он тоже встает и не возражает, когда я опираюсь на него, чтобы не упасть. Роз поднимает взгляд и смотрит мимо бармена в дальний угол комнаты. Я тоже смотрю туда и на секунду мне чудится, что с потолка что-то свисает. Размытое и темное остроугольное пятно. Миг – и оно исчезает, стоит мне только моргнуть.

– Дверь исчезла, – говорю я.

Роз, не сводя глаз с угла комнаты, кивает куда-то в сторону, и в дальней стене я вижу новую дверь. Не знаю как, но я ухитряюсь довести до нее нас обоих, и Роз позволяет мне первой выйти в ночь. Мне приходится от него отвернуться, и в этот миг я чувствую порыв холодного ветра. Я изумленно смотрю на полумесяц, а потом встревоженно – на океан, который омывает берег меньше чем в десяти шагах от нас.

– Мы на пляже, – говорю я, будто, если произнести это вслух, все станет понятней. – Почему мы на пляже? Я почти уверена, что Мэдтаун находится на другой стороне полуострова.

– Лиманцзичи ненавидят воду. Это безопасный выход.

Я хочу подметить, что это не объясняет, каким образом мы смогли перенестись так далеко, но мгновенно забываю об этом, увидев, как кто-то идет к нам по воде. Роз шагает навстречу незнакомке и несколько минут тихо с ней говорит. Я обнимаю себя за плечи, пытаясь согреться, и жду, когда она наконец уйдет. Незнакомка возвращается в море и исчезает среди волн. Роз снова идет ко мне, и я опять на него опираюсь. И очень зря: он даже холоднее ветра.

– Много у тебя странных знакомых, надо сказать.

– Сирены всегда были за нас. У обитателей морей нет причин бояться или уважать лиманцзичей.

– Что там произошло? – спрашиваю я. – В баре?

– Я должен найти Фараона, – говорит Роз тихо. Я стою к нему очень близко, но скорее чувствую его слова, чем слышу их. – Моя сила начинает замечать, что его нет рядом.

– И как скоро это станет проблемой?

– Неизвестно, – признаёт Роз.

– Потрясающе. – Я веду его прочь от океана по песку – к шоссе. В такой час на улицах пусто, но в конце концов я вижу впереди свет фар. Быстро натягиваю на Роза капюшон и отчаянно машу водителю, чтобы он остановился. Отчасти я жду, что он проедет мимо, но машина замедляется и съезжает на обочину. Судя по одежде, водитель едет домой из офиса после долгого рабочего дня, и нам он явно не рад. Я решаю, что не стоит просить его нас подвезти.

– У меня телефон разрядился, – говорю я. – Вам не сложно вызвать для нас такси?

Он картинно смотрит на часы, но затем берет телефон из держателя между передними сиденьями. Диспетчер отвечает только через минуту, но водитель не сдается и в конце концов сообщает ему наше примерное местоположение. Когда он вешает трубку, я отступаю от машины подальше.

– Большое спасибо.

Водитель уезжает, оставляя нас на милость ночи, но уже через десять минут нас находит такси. Я понятия не имею, где расположен материальный вход в Мэдтаун, поэтому дорогу показывает Роз. Ехать приходится дольше, чем я ожидала, и поскольку бумажник есть только у меня, именно мне приходится раскошелиться на поездку, когда мы наконец добираемся до пирса. Последние два квартала мы проходим пешком и исчезаем в проулке между двумя зданиями. Я успеваю на миг засомневаться, пролезу ли вообще в такое узкое пространство, но тут реальность ускользает прочь, и мы оказываемся на широких улицах Мэдтауна.

Роз снова идет впереди, потому что лучше видит в темноте. Я перевожу дух, увидев «Парию», и Фалькор с Каспером рады видеть нас ничуть не меньше. Каспер пытается пересказать сразу все, что успела разузнать, пока нас не было, но я перестаю ее слушать, едва увидев подушку. Пробормотав невнятное «Угу», я скидываю ботинки, заползаю в постель и засыпаю под возмущенное ворчание Каспер.

Я просыпаюсь, потому что в комнате у нас жарче, чем в Джорджии летом. У меня так пересохло в горле, что я даже возмущенно застонать не могу, и, кажется, я так вспотела, что прилипла к простыне. Я выбираюсь из кровати и, шатаясь, иду к пульту управления, с которым Роз недавно возился. Включаю кондиционер на максимум и одариваю Роза сердитым взглядом. Он ничего не замечает, потому что неподвижно лежит в своей постели, погребенный под тремя одеялами. Мини-кухни в номере нет, поэтому я просто пью воду из-под крана в ванной. Фалькор лежит в ванне: только там все еще более-менее прохладно.

– Он смерти нашей хочет, – говорю я.

Фалькор тяжело дышит, высунув язык.

– Она наше сокровище. Наше, наше. Мы ему не позволим ей навредить.

Смело сказано для дракона, который до смерти боится Роза, но уличать в этом Фалькора у меня настроения нет. Вместо этого я жестом велю ему отвернуться, пока я не сделаю свои дела. Фалькор скрипит зубами и не обращает на приказ никакого внимания. Ровно с тем же уважением к моему личному пространству Каспер врывается в комнату сквозь дверь несколько секунд спустя. Она столько раз заставала меня в неглиже, что уже даже не пытается злорадствовать над тем, как мои трусы болтаются в районе лодыжек.

– Когда придет Александра? – спрашивает она.

– Надеюсь, что сегодня, – отвечаю я.

Каспер картинно вздыхает и наклоняется над раковиной. В зеркале она не отражается, но все равно вертит головой, будто пытается рассмотреть на своем лице изъяны. Я как раз успеваю закончить и тянусь сквозь Каспер к раковине, чтобы помыть руки.

– Грубо, – ворчит Каспер.

– Кто бы говорил.

– Поговорить нам, кстати, и впрямь надо, – заявляет она. – Ты вчера уснула и не рассказала мне, как прошла ваша суперсекретная встреча. Я хочу знать все детали.

– А я есть хочу, – отрезаю я. – За стенами номера обсуждать эту тему мы не сможем, так что узнаешь все, когда вернемся. Пойдем.

Я не могу прилюдно обращаться к Каспер, но она знает, что ее никто не может подслушать, и поэтому настойчиво зудит мне в ухо, пока мы спускаемся вниз. Дойдя до последнего пролета, я вдруг чувствую, как у меня на коже потрескивает холодная энергия. Каспер где-то позади осекается и замолкает. Обычно колдовство просто проходит сквозь нее, поскольку очень немногие люди и существа обладают силой, способной воздействовать на призрака. Я резко оглядываюсь и вижу, как Каспер встревоженно потирает грудь в области сердца.

– Что это было? – спрашивает она.

– Сейчас и выясним, – говорю я и веду ее в вестибюль.

Об этом решении я жалею мгновенно, потому что у стола регистрации стоят семеро незнакомцев в мантиях. Их капюшоны подняты, но разглядеть лица чужаков я не могу по другой причине. Там, где по идее должны быть их головы, виднеется лишь бесконечная тьма, и эту зияющую бездну я узнаю с той же легкостью, что и символы, вышитые у них на рукавах. Я уже больше двадцати лет не встречала хокси, но моя мать позаботилась о том, чтобы я могла узнать их с первого взгляда.

Мертвецам в этом мире живется ровно так же неспокойно, как и живым. Те, кто не может или не желает как можно скорее перейти на ту сторону, становятся добычей дюжины разных видов, способных обуздать энергию души. Если призраков не найдут безобидные медиумы или озорные дети с досками Уиджи, их судьбу могут насильно решить Судьи, либо же их сожрет кто-нибудь из четырех рас, питающихся душами. Хокси из них самые настырные, и они давно уже усвоили, что медиумов можно использовать как рыболовный крючок для призраков. Мама столько раз с ними сражалась, что я и не упомню, а в конце концов наняла кого-то посильнее, чтобы возвести баррикады вокруг Орландо.

Я смотрю на женщину, которая теперь сидит за столом.

– Им нельзя здесь остаться.

– Они внесли плату, – возражает она. – У меня нет оснований им отказать.

– Я пришла раньше, – рявкаю я. – И привела с собой призрака. Этого должно быть достаточно.

– «Пария» не может и не станет гарантировать безопасность своих гостей.

– Эви? – спрашивает Каспер тихо и нервно. – Эви, кто это?

Фигуры в капюшонах переговариваются свистящим шипением. Всего за несколько секунд они приходят к согласию, и тот, что стоит ближе ко мне, поднимает костлявую руку. У хокси есть кожа, но вот под кожей мало что найдется, поэтому их тела похожи на скелеты, туго обернутые в полиэтиленовую пленку. Он тянет ко мне три пальца с полыми кончиками, призванными втягивать души кусок за куском.

– Проведи черту, медиум, – говорит хокси, и голос его шелестит, как листья на асфальте. – Возведи защиту мудро. Все, что выйдет за твои границы, будет наше.

Эти слова мне знакомы, как детский стишок, но после стольких лет я уже почти и не помню, что нужно делать. Это ритуальное приветствие – самое большее, на что способны хокси в знак уважения и предостережения. Но прежде этим всегда занималась моя мать. Меня она этому никогда не учила, потому что я не должна была унаследовать ее силу. У меня остались лишь обрывки воспоминаний, и я не знаю, насколько важно все произнести как полагается. Что-то там было насчет границ и их пересечения? Я трясу головой, будто это поможет расставить мысли по полочкам.

– Эви, пожалуйста, – просит Каспер. – Мне от них очень не по себе.

– Медиум не предъявляет прав, – заключает хокси, когда молчание затягивается.

– Не торопите меня, – отрезаю я. – Я думаю.

Они начинают медленно подступать к нам. Вместе с ними по полу ползет их колдовство – туманное зеленое облако, которое становится все темнее. Добравшись до подножия лестницы, оно разжижается и змеится вверх по ступеням к нам. Я вскидываю руку, жестом веля Каспер отойти, но не могу отвести взгляда от хокси и не вижу, слушается ли она. Каспер издает болезненный стон, и я понимаю, что она не успевает. Я выставляю ладонь перед собой, будто могу как-то отогнать хокси, но моя рука вдруг начинает двигаться сама по себе. Страх задевает во мне нужную струну, и я вывожу символы в воздухе между нами.

– Я Эвелин Нотт из Дауни, клана четвертого чина. Мои владения начинаются там, где я стою. Я замыкаю границы на тех, кого привела с собой: драконьей фее, призраке и Сульфуре Кошмаре.

Произнеся это, я чувствую, как из меня тянется паутина. Она проходит через знакомую мне энергию Каспер и исчезает наверху, сливаясь с поводком, который неотвратимо связывает меня с Фалькором и с черным колдовством Роза. Я сжимаю кулак, затягиваю нити и прижимаю узел к своей груди. Ощутив, что защита работает, я резко произношу:

– Вы стоите за чертой, которую не должны пересекать. Если я должна счесть это объявлением войны мне и тому, что мне принадлежит, скажите об этом здесь и сейчас.

Они явно надеялись на другой ответ, особенно когда еда оказалась так близко. Тот хокси, что стоит ближе всех, вдруг бросается вперед, словно надеется пробиться к Каспер прямо сквозь меня. Я испуганно вскрикиваю:

– Мое!

Будто от удара, хокси отлетает назад и врезается в своих собратьев. Они отступают за стол регистрации и злобно спорят между собой. Я едва вижу их за пеленой энергии, которая гудит внутри меня. Меж моих пальцев струится свет. Я переворачиваю руку ладонью вверх и вижу на ней кружащийся шарик размером не больше четвертака. Я снова сжимаю кулак – отчасти потому, что шар слепит глаза, а отчасти потому, что я боюсь его уронить.

Один за другим хокси исчезают, уступая «Парию» мне. Свет наконец гаснет, и без него в вестибюле становится как-то до странности пусто. Я прижимаю руку к груди, стремясь утихомирить лихорадочное биение сердца.

– Эвелин Нотт, – придушенно говорит женщина за столом.

Не стоило мне произносить имя Адама на людях, но краеугольными камнями колдовства всегда были и будут искренность и воля, и как бы Адам ни поступил со мной, считать себя Эвелин Дауни я не могу. Хорошо это или плохо, но вся суть моей личности стоит на его любви и предательстве.

– Эви, – начинает Каспер. – Это было…

Вдруг, испугав меня до чертиков, мне на плечо ложится тяжелая рука. Я оборачиваюсь и вижу, что наполовину внутри Каспер стоит Роз. Вид у него прямо-таки свирепый.

– Что ты только что сделала?

– Не знаю, – говорю я, но это правда лишь отчасти. Я смотрю на свою ладонь, теперь уже пустую, и чувствую, как подступает тошнота. – Моя мать говорила, что магия мне не подвластна. Что я могу разве что видеть призраков, но не более того. Я не должна была оказаться способна на такое.

– Я же велел тебе никогда не заявлять на меня права!

– Они хотели сожрать Каспер, – возражаю я. – Что еще мне оставалось делать?

– Отмени то, что сделала.

– Я не знаю как. – Роз замахивается, будто собирается снести мне голову, и я повторяю: – Мама говорила, что магии во мне нет. Она не учила меня, как это делается, и я не знаю, как это отменить. Я просто знала, что должна уберечь Каспер. Если ты хочешь, чтобы я сняла защиту, придется найти кого-нибудь, кто понимает, что за чертовщина только что произошла.

Роз злобно отдергивает руку и беспомощно взлохмачивает себе волосы.

– Мы уходим. Нельзя больше здесь оставаться.

– Каспер, приведи Фалькора, – говорю я, но тот уже и сам возникает рядом, притянутый моей паутиной, совсем как Роз. Он прокрадывается мимо Роза и утыкается мне в бедро.

– О, быть может, она все-таки не человек, – говорит Фалькор.

– Быть может, – тихо соглашаюсь я.

– Что же мы натворить, когда принять в свою сокровищницу такую вещицу, – задумчиво произносит Фалькор, косясь на меня. – Слишком ценна, чтобы отдать, слишком опасна, чтобы оставить. В конце концов она сведет нас в могилу.

– Нет, – возражаю я. – Я вовсе не собираюсь…

Роз не дает мне закончить – ловит за плечо и толкает к входной двери. Я первой выхожу из «Парии» на солнечную улицу Мэдтауна.

Роз зол, но не настолько, чтобы забыть об осторожности: прежде чем выйти следом, он надевает капюшон. Я отхожу в сторону, чтобы пропустить его вперед, и Роз без колебаний шагает в толпу.

Я опасливо рассматриваю мимохожих людей и существ, не зная, много ли они успели выяснить с тех пор, как мы прибыли сюда вчера. Вряд ли Общество станет развешивать всюду плакаты о розыске, но, если Хранители потрудились кому-нибудь описать наши лица, это чревато большими неприятностями. Каждый раз, когда на мне задерживается чей-то взгляд, я придвигаюсь ближе к Розу, но нас никто не трогает.

Мы возвращаемся в тот же дом, который посещали вчера ночью, и розовая женщина без лишних слов впускает нас в бар. Бармен куда-то делся, поэтому я сама встаю за стойку. Здесь все совсем не как в «Сглазе», даже стеллажа нормального нет, но в третьем по счету шкафчике я нахожу стаканы. Пока я изучаю коллекцию бутылок на дальних полках, Роз сверлит меня тяжелым взглядом, и мне остается лишь притворяться, что я ничего не замечаю.

Роз молчит, пока я не наливаю себе первый стакан, а когда наконец подает голос, даже простой вопрос из его уст звучит как полное ненависти обвинение:

– Медиум какого уровня тебе нужен?

– Мама – медиум четвертого чина и умеет то, что только что сделала я, – говорю я, глядя в стакан. – Так что нужен четвертый или выше.

Роз уходит в дальний угол бара и садится там в одиночестве. Свой напиток он с собой не берет, поэтому Каспер окунает в него пальцы и наклоняется ко мне.

– Ты меня спасла, – сказала она. – Не знаю как, но сомневаться в этом не приходится. Спасибо.

– Я ведь тебя во все это втянула, – говорю я. – Так что теперь я вроде как за тебя отвечаю.

– Но ему это не по вкусу.

– Ты здесь ни при чем, – говорю я. Каспер явно ждет объяснения получше, и я вздыхаю. – Это долгая история.

– Я учитель английского языка, – напоминает мне Каспер. – Истории я люблю.

Я перевожу взгляд на нее с Роза и осушаю стакан.

– Все началось с войны.

Глава 7

Я просыпаюсь и вижу, что в баре полным-полно народу. Я очень смутно помню, как меня сморило после десятого-двенадцатого стакана, но уверена, что тогда, кроме нас, здесь никого не было. Растирая следы от одежды на лбу, я оглядываю толпу. Некоторых посетителей я видела вчера, но большинство мне незнакомы. Роз стоит посреди комнаты – разглядеть его несложно. Он взволнованно жестикулирует, обращаясь к слушателям, которые внимают каждому слову. Я отворачиваюсь от Роза и замечаю, что мой стакан уже послушно наполнился сам собой.

Я жду, что при виде ликера на меня накатит тошнота, особенно учитывая, что я сегодня и так хлебнула достаточно, чтобы вырубиться, но в голове почему-то ясно, а в желудке спокойно. Ни следа похмелья. Теперь мне вдвойне необходимо выяснить, что за колдовство бармены используют здесь, даже если мне самой никогда не хватит магических способностей, чтобы провернуть подобное.

От мыслей о колдовстве меня все-таки настигает головная боль иного рода, и я осушаю стакан залпом.

– Серьезно, Эви? – спрашивает Каспер, садясь рядом. – Все по новой?

– А ты бы на моем месте не забухала после всего, что я тебе рассказала?

– Я не пью, – заявляет Каспер. И уточняет, прежде чем я успеваю подметить очевидное: – Точнее, не пила, когда была жива, так что нечего на меня так смотреть.

– Долго я спала? – спрашиваю я, а потом вспоминаю, с кем разговариваю. – Хотя неважно, забудь.

Вдруг я чувствую чей-то тяжелый взгляд. Вчерашний бармен сидит в дальнем конце стойки. Рядом с ним его коллега, облик которой меняется каждую секунду: то человек, то древесная нимфа. Представления не имею, зачем она заморачивается с маскировкой в подобном месте, но довольно странно наблюдать, как при каждом вдохе ее кожа превращается в кору и обратно.

Бармен с нимфой далеко от меня, и вокруг слишком шумно, чтобы расслышать их разговор, но оба они наблюдают за мной. Еще несколько секунд бармен беззастенчиво сверлит меня взглядом, а затем оборачивается к Розу. Нимфа указывает на меня, но он резко качает головой. Еще пару мгновений она медлит, но в конце концов обходит его и идет ко мне.

– Эвелин Дауни-Нотт, – говорит она вместо приветствия.

Я застываю на месте.

– Я тебе не представлялась.

– Ты называла свое имя в «Парии», – отвечает она. – Теперь эту тайну тебе уже не сохранить.

– И? У кого-то есть ко мне претензии по этому поводу?

По моему тону очевидно, что претензии не принимаются, и, судя по натянутой улыбочке, предостережение нимфа уловила очень ясно. Ее глаз улыбка не касается, но все же искажает черты лица, и маскировка снова исчезает. Мягкий мох прорастает меж трещин в темной коре, а лозы плюща свиваются в затейливую косу. Пара секунд – и вот она уже снова человек. Вблизи от этого зрелища мутит еще больше, и мне это порядком надоело.

– Если будешь и дальше так мерцать, у меня голова заболит, – говорю я. – Зачем вообще заморачиваться с дымкой, если ты дольше секунды удержать ее не можешь?

Настает черед нимфы застыть неподвижно. Ее глаза чернеют, как оникс.

– Что-что?

– Что за дымка? – удивляется Каспер. – Она же просто человек, разве нет?

Я слегка качаю головой в ответ, но на Каспер не смотрю. Просто не могу, потому что дриада сверлит меня взглядом, будто играет со мной в гляделки. А я не для того столько времени провела в Элизиуме, чтобы дать слабину перед какой-то нимфой-перевертышем в Сан-Франциско. И верно, меньше чем через минуту она отводит взгляд. И тут же снова смотрит на меня, но мы обе понимаем, что я победила. Наконец она отвечает на мое предостережение спокойным тоном:

– Нотт нам не враг. Нас смущает только твой спутник.

– Призрак, дракон или… – Я чуть не говорю «Роз» и лишь чудом успеваю сдержаться. – Сульфур?

– Мы уже знаем о том, что произошло в Джорджии, – говорит дриада. – Знаем, что Сульфур Сон ушел с пустыми руками, и Гнездо сообщило, что никому не известно, где он. Даже его собственному Кошмару, – добавляет она напряженно.

Дриада смотрит мне за спину, и я даже не глядя понимаю, что она наблюдает за Розом. Равно как и бармен. Я вспоминаю, как он повел себя, когда понял, что я не Сон Роза, и как Роз признал, что его сила может стать проблемой, если мы не найдем Фараона как можно скорее. Я молча жду, пока нимфа сама не скажет, в чем дело.

– Мы лишь просим гарантий, – говорит она, с явным усилием переводя взгляд на меня. – Я не намерена одобрять возрождение Гвардии без уверенности в том, что он останется с нами до конца. Его внезапное исчезновение в прошлый раз привело к катастрофе. Я не стану снова просить своих людей посвятить себя заведомо проигрышной цели.

Я могла бы сказать ей правду: что я ничего не могу решать за Роза, что война меня волнует очень мало, что мне важно лишь найти Нотта, вцепиться ему в горло и выяснить, что стало с нашей дочерью. Я чувствую, что честность сейчас придется очень не к месту, но и лгать, просто чтобы успокоить дриаду, тоже не хочу. Пока я размышляю, насколько размыто могу ответить, Каспер вдруг оживленно восклицает:

– Александра!

Я оборачиваюсь и смотрю туда, куда она указывает. Даже в такой толпе Бетти заметить несложно. В Огасте люди замолкали и смотрели ей вслед, и то же самое происходит и здесь. Это любопытно, учитывая, что обитатели Мэдтауна живут в тени башни Западного Совета. Они смотрят на Бетти с трепетом и благоговением, но на этот раз все дело не в том, какого она вида, а в том, кто именно она такая. Бетти покинула Мэдтаун двадцать лет назад, но Гвардия сразу же ее узнала. Я понимаю это, когда они с Розом встречаются взглядами. Бетти ведет себя с Розом и Фараоном опасливо и почтительно, но я помню, что она сказала Фараону в «Сглазе»: «После стольких лет». Бетти сражается в этой войне очень давно.

На миг я задумываюсь, хорошо ли она знает Нотта, и от этой мысли голова идет кругом.

Роз выходит из толпы и направляется ко мне, и Бетти тоже подходит к стойке. Каспер приходится слезть с табурета, чтобы Бетти не уселась прямо в нее, но отходить далеко она не собирается – кладет ладони Бетти на плечи и зарывается лицом в ее густые волосы.

Бетти одаривает дриаду холодным взглядом и щелкает пальцами, отправляя ее восвояси, а затем поворачивается ко мне.

– Ты сняла для нас номера?

– Ага, а потом из-за меня же нам пришлось уйти, – отвечаю я. – А ты укусила Джуда?

– Пришлось уйти? – Бетти хмурится. – Ты способна хоть день вести себя прилично?

– Мы с «Парией» разошлись во мнениях насчет прав Каспер в качестве гостя. Она, кстати, передает привет.

– Убери свою собачонку от меня подальше.

Розу некогда слушать нашу перепалку.

– Новости есть?

Бетти осторожно смотрит на него: она явно понимает, о чем вопрос.

– Пока нет, но я попросила Гнезда передавать всю информацию и слухи Западному Совету. – Она смотрит на часы и добавляет: – Скоро башня откроется для посетителей. Я запросила аудиенцию с советником Фрима- ном.

Роз хмурится.

– Не с Маттиасом?

Взгляд Бетти вдруг стекленеет, становится таким пустым и отстраненным, что она в кои-то веки в самом деле начинает походить на живого мертвеца. Отвечает она только через минуту, причем так тихо, что я лишь чудом ухитряюсь расслышать это сквозь шум музыки.

– Маттиаса сожгли, когда лиманцзичи захватили Мэдтаун.

Роз сжимает себе переносицу и что-то невнятно рычит. Я его не слушаю: меня куда больше интересует реакция Бетти. Этот Маттиас явно был для нее не просто коллегой, но за все время, что мы знакомы с Бетти, никого из Общества она не упоминала.

– Вы с ним были друзьями? – спрашиваю я.

Бетти с таким презрением смотрит на меня, что, кажется, вот-вот набросится, но все же быстро берет себя в руки.

– Маттиас две сотни лет состоял в Западном Совете. Он был моим создателем, эрцгерцогом Мэдтаунского Гнезда и одним из главных старожилов Северной Америки. Мы прибыли в эту страну вместе.

Все встает на свои места.

– Так вот почему ты не вернулась в Мэдтаунское Гнездо после войны. Не хотела оставаться здесь без него.

– Бессмысленная констатация очевидного всегда была твоим отличительным изъяном.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Можно было бы просто сказать «да». – На этом стоило бы замолчать, но я тыкаю пальцем в Роза и говорю: – Ты лишилась Маттиаса, потому что Гвардия проиграла войну, а войну Гвардия проиграла, потому что этот тип исчез без предупреждения. Ты всерьез веришь, что на этот раз он никуда не денется? Потому что они – не верят, – продолжаю я настойчиво, когда Бетти пытается возразить. Мгновение она колеблется, и я оборачиваюсь к Розу. – Они знают, что я не твой Сон. Некоторые понимают, что это значит, и не хотят пока что за тебя впрягаться.

– Их стремлениями и убеждениями займутся вампиры, – говорит Роз. – Меня заботят исключительно Фараон, Гея и братство Кошмаров. Поддержка Общества для нас важна, но в конечном счете малонадежна. Они недостаточно ясно осознаю´т суть вещей, равно как и ты, а потому не стоит понапрасну раздувать конфликт еще больше.

– Я просто хотела убедиться, что мы все на одной волне.

– Мы пока что даже не в одном море. Сейчас важнее всего Фараон, а потом нужно разобраться с Ноттом. Только тогда мы сможем вплотную заняться войной.

Вероятно, не стоит сейчас ему говорить, что я вообще не планирую участвовать ни в какой войне. Роз наверняка заведет очередную лекцию об эгоизме и о том, что я дитя Геи, но я-то знаю: я всего лишь бездомная барменша, которая может разговаривать с призраками и выигрывать у чудовищ Общества в гляделки. В этой битве мне места нет, и ничего полезного я тут сделать не могу. Как только я узнаю все необходимое и отомщу, найду какое-нибудь спокойное местечко подальше от Общества и обоснуюсь там. Это меньшее, что я заслужила после всего, что пережила.

Роз ошибочно принимает мое молчание за знак согласия и смотрит на Бетти.

– Проведи нас в башню.

Бетти соскальзывает с табурета и жестом велит бармену подойти. Тот без колебаний повинуется. Мы с Розом идем следом за ними к ближайшей стене, и Бетти касается ее ладонью. Тремя пальцами бармен рисует вокруг нее невидимую руну заклинания, подведя края к запястью Бетти. Справа от нас со скрипом возникает дверь, и Бетти не отнимает ладонь от стены, пока Роз ее не открывает.

На этот раз бар выпускает нас не на пляж, а в Мэдтаун. Поскольку к нам пришла Бетти, я догадывалась, что уже стемнело, но вид тускло освещенных улиц все равно сбивает с толку. Похоже, я проспала дольше, чем полагала.

Видимо, благодаря содействию Бетти чары сработали как следует, потому что башня Западного Совета обнаруживается прямо за углом. На входной двери нет ручек, но она бесшумно открывается сама, когда Бетти смотрит наверх, на охранную камеру. Мы заходим в небольшое помещение, где нас ждут очередные закрытые двери.

– Ай! – восклицает Каспер у меня за спиной. Я оглядываюсь и вижу, как она прижимается ладонями к невидимой преграде. – Эви, я войти не могу. Что за двери такие отстойные в этом городе?

– У вас тут есть защита от призраков? – спрашиваю я Бетти.

– Духам здесь не рады, – отвечает она. – Наши враги и конкуренты могут подсылать их шпионить за нами. В большинстве зданий Мэдтауна установлена та же защита.

Я смотрю на Каспер.

– Видимо, на этот раз ты с нами не пойдешь.

– Так нечестно! – возмущается Каспер. – Не хочу ждать снаружи!

Я подзываю Фалькора.

– Присмотришь за ней?

– Он ведь меня даже не видит, – возражает Каспер.

– Мы не можем оставить нашу блестяшку одну с кусаками, – говорит Фалькор. – Мы им не доверяем.

Бетти некогда это слушать.

– Советник Фриман считает фей очень изысканным блюдом.

Секунду Фалькор скалится, затем объявляет:

– Мы защитить призрака.

Он ковыляет к тротуару и усаживается ждать. Бетти машет внутренней камере, и входные двери закрываются и запираются. В тот же миг открываются следующие. Учитывая, что обитатели башни запросто могут сгореть на солнце, неудивительно, что здесь такие серьезные меры безопасности, но когда за второй дверью обнаруживается третья, это уже начинает походить на перебор.

Наконец мы оказываемся в вестибюле, который больше похож на музейный зал, чем на фойе бизнес-центра. К столу приемной ведет ряд мраморных статуй в стеклянных витринах, а на стенах висят картины в рамах, с виду поистине древние. Посреди стены висит черная шелковая перетяжка со списком дат экскурсий. Похоже, Гнезда транспортируют свои сокровища из штаба в штаб. Уж не знаю, любят ли они похвастаться своим богатством или в самом деле желают поделиться с народом историей, которую оберегали сотни и тысячи лет.

Бетти беседует со стильно одетой ресепшионисткой, которая нажатием кнопки вызывает для нас лифт. Внутри неожиданно обнаруживаются зеркала, и я смотрю в пустоту между мной и Розом – туда, где по идее должно быть тело Бетти.

Музыки в лифте нет, равно как и индикаторов, которые могли бы указать, на каком мы этаже. Мы просто едем и едем вверх, будто на небеса, и я даже начинаю испытывать приступ легкой клаустрофобии, хотя против замкнутых пространств особо ничего не имею.

– Жаль немного, что у вас тут не зловещий особняк, – говорю я.

– Ты хоть знаешь, сколько в Сан-Франциско стоит недвижимость? – парирует Бетти.

Не отвечая на это, я смотрю на Роза.

– Ты мне так и не сказал, зачем мы здесь.

– Невежливо устраивать сражение на территории Гнезда, не предупредив об этом как полагается. Поскольку я жду, что они вернут мне Фараона, лишний раз портить отношения с ними я не хочу. Пока что, – добавляет Роз, покосившись на Бетти. Она лишь слегка пожимает плечами, без возражений восприняв предупреждение о том, что мнение Общества будет заботить Роза только до поры до времени. Что ж, если она не ответит на это как следует, придется мне.

– Устраивать сражение, – эхом повторяю я. – Ты ведь говорил бармену, что мы скоро уедем. Так где тут правда?

– Да, – отвечает Роз. Мне очень хочется влепить ему затрещину и вытрясти из него нормальный ответ, но он продолжает прежде, чем я успеваю набраться храбрости: – Мы начнем сражение, но завершить его не сможем. Я не смогу, – поправляется он, – без Фараона, который должен сдерживать мою силу. Дальше дело будет за Гнездом и Гвардией.

Наконец лифт медленно останавливается. Бетти выходит первой и лишь мельком задерживается поговорить с секретарем Фримана. Тот почти мгновенно понимает, кто пришел, и тут же пропускает нас в кабинет шефа. Я захожу последней и секунду медлю у входа, оглядывая все вокруг.

Не считая отсутствия окон, кабинет похож на обычный офис любого бизнесмена. На ближайшей стене ровными рядами висят сертификаты и дипломы из парочки дюжин университетов, а на столе вместо фотографии стоит картина – портрет женщины. Другие две стены уставлены книгами. Я даже замечаю мини-бар, хотя очень сомневаюсь, что в самой большой бутылке налит гренадин.

Я отчасти жду, что Фриман встанет, приветствуя нас, но он лишь спокойно говорит:

– Наместница Александра. Сульфур. И… гостья, – добавляет он, покосившись на меня. – Прошу вас, устраивайтесь поудобнее.

Свободных стульев в кабинете только два, но Бетти подталкивает меня к одному из них, уступая место. Такого почтительного жеста я от нее точно не ожидала, и Фриман внимательно оглядывает меня, видимо, переосмысливая степень моей важности. Я смотрю на него в ответ и предсказуемо чувствую спиной прохладное покалывание вампирского колдовства. Я успеваю на долю секунды встревожиться, не подействует ли оно на меня теперь, когда я так далеко от Элизиума, но магия рассеивается почти мгновенно. Фриман слегка сощуривается, ощутив это, и я не скрываю самодовольной усмешки.

– Странных знакомых ты завела взамен прежнего своего круга, – говорит Фриман Бетти.

– Она и правда странная, – соглашается Роз, но в подробности не вдается.

Когда Фриман выжидательно смотрит на Бетти, она объясняет подробнее:

– Эвелин – стержень Элизиума и Сон, который еще не нашел себе пару. Она находится под защитой Сульфура.

Фриман без возражений принимает этот ответ и поворачивается к Розу.

– Общество полагало, что ты мертв, Сульфур. От имени всего Западного Совета могу сказать, что мы рады узнать обратное. Ты весьма и весьма забавен. – Он улыбается натянуто, сдержанно. Меня удивляют его слова. – Так давай же – позабавь нас. Ты не пришел бы к нам так скоро, если бы не надеялся чего-либо от нас добиться.

– Я собираюсь разрушить врата Мэдтауна, – говорит Роз.

Я таращусь на него.

– Что-что?

Фриман вскидывает брови. Роз не отвечает мне и ждет реакции советника, но молчание так затягивается, что от него становится не просто неловко, а очень ощутимо не по себе. Наконец Фриман моргает, и его черты смягчаются.

– Любопытно, – говорит он. – Ты в самом деле считаешь, что способен на это?

– Только мне и хватит на это сил, – отвечает Роз.

– Похоже, смерть столь же временное затруднение для Кошмаров, сколь и для вампиров, – задумчиво произносит Фриман. – Однако нельзя не признать наличие в этом замысле очевидного изъяна. Александра уже подала прошение на поиск и спасение твоей недостающей половины. Без своего Сна ты никак не можешь надеяться на успех подобного стремления.

– Я возвращаю этот город в руки Западного Совета, – говорит ему Роз. – Это не мое стремление, а ваше. Я должен знать, что вы примете эту ношу, когда я оставлю ее вам. На разрушение врат уйдут почти все мои силы, и когда портал падет, остаться здесь я не смогу.

Фриман переводит взгляд на потолок, будто мысленно подсчитывает ресурсы Совета. Наконец он говорит:

– Я предложу правлению рассмотреть этот вопрос. Тебе требуется еще что-нибудь?

– Поддержка, – говорит Роз. – Конкретно сейчас – транспорт.

Фриман кивает и кладет руку на телефон.

– Это не займет много времени.

Тем самым он выставляет нас за дверь, и потому следом за Бетти мы выходим в приемную. Там стульев хватает на всех, но я жду, пока сядет Роз, и встаю у него над душой.

– В каком это смысле ты собрался разрушить врата? – спрашиваю я. – Неужели после Элизиума ты ничему не научился? Врата в Мэдтауне самые крупные на западном побережье, с чего ты взял, что Сан-Франциско выдержит такой взрыв?

– Выдержит, – отвечает Роз. – Лиманцзичи явятся сюда толпой, чтобы защитить город.

– Насколько я помню, защищать Гею должен ты.

– Когда источник питания лиманцзичей находится под угрозой, они слабеют как никогда, – замечает Бетти. – По известным данным, пятая часть всей их стаи черпает силы от Мэдтауна. Если врата разрушатся, погибнут и они. Позволить им сохранить Мэдтаун мы не можем, – продолжает она, перебивая мои возражения. – Война должна начаться здесь. Всегда здесь.

– Да, Гее это навредит, – признаёт Роз. – Но не больше, чем пиявка, которую нужно приложить к ране. Мы должны пустить Гее кровь, чтобы помочь ей исцелиться позднее.

– Во-первых, фу, а во‑вторых, нет.

– Найти Нотта и Фараона нам это тоже поможет, – говорит Роз. – Новость о подобном не станет тайной, никто не сможет и не пожелает ее скрыть. Если они оба окажутся в пределах слышимости Общества, то за несколько часов узнают, что произошло и кто за это в ответе.

– Но без врат они не смогут сюда явиться, – возражаю я.

– Но и мы здесь не останемся, – напоминает мне Роз. – Большинство участников американского сопротивления живет у северной границы. Когда Фараон и Нотт узнают, что мы на западном побережье, они поймут, что искать нас стоит на тихоокеанском северо-западе.

– Я и носки-то свои в комнате с трудом нахожу, а ты предлагаешь искать на целом западном побережье одного-единственного человека. Не думала, что ты такой оптимист.

– Я могу учуять Фараона за триста километров, – говорит Роз. – А за пятьдесят точно узнаю, где он.

– Жуть, – отвечаю я, но вспоминаю, что Фараон говорил нечто подобное Бетти, когда они пришли в «Сглаз». Видимо, эта способность необходима Снам и Кошмарам, ведь их выживание зависит друг от друга, но все равно это странно. Не мне, впрочем, спорить об этом, учитывая, что я сделала с Розом в «Парии». Я до сих пор чувствую, как мое колдовство тугой нитью тянется между нами. – Кстати, если что, в США мы измеряем расстояние в милях, а не в километрах.

– Приму к сведению ваше невежество.

– Сто восемьдесят, – говорит Бетти. Я хмурюсь, не понимая, о чем речь, и она пожимает плечами. – Сто восемьдесят миль, плюс-минус.

Я решаю отложить эту деталь на потом и снова смотрю на Роза. Мне остается либо до поры до времени прикусить язык, либо продолжить разговор, но это может закончиться тем, что Роз все-таки получит от меня затрещину прямо на глазах у своих прихвостней-вампиров. Я выбираю путь молчания и сажусь на стул от него подальше. Бетти без колебаний усаживается возле Роза, пусть даже ей в его присутствии очевидно неуютно. Мы упорно игнорируем друг друга, пока Роза не вызывают обратно в офис Фримана. Бетти смотрит, как за ним закрывается дверь, а затем быстро подходит ко мне и садится рядом.

– Эвелин Нотт, – произносит она, чеканя каждый слог. Бетти оглядывает меня так напряженно, что по коже бегут мурашки, но я сверлю ее взглядом в ответ и жду, пока она продолжит. Судя по выражению лица Бетти, она не уверена, стоит ли вообще продолжать, но в конце концов она косится на ресепшионистку и понижает голос. – Похоже, твои муж и дочь все-таки не погибли в автокатастрофе, да? Но ты всегда говорила, что потеряла их в один день. Дочь, – повторяет она опять, едва слышно. – Она была от него?

Я тяжело сглатываю, чувствуя, как жар раздирает мне горло.

– Да.

– Я очень долго прожила на этом свете, Эвелин, – говорит мне Бетти. – Я помню рождение Кошмаров. Я видела расцвет и гибель целых поколений их вида. И ни разу не слышала, чтобы хоть у одного из них рождался ребенок. – Она жестом призывает меня наклониться ближе, но, не дожидаясь моей реакции, тут же спрашивает: – Так что случилось с твоей дочерью?

– Не знаю, – произносить эту горькую истину вслух чуть ли не больнее, чем чувствовать, как она рикошетом мечется в моих мыслях. – Когда взорвался Элизиум, Адама и Сиару накрыло ударной волной. Я полагала, они сгорели при взрыве, но теперь все твердят, что Адам жив. Вряд ли он похитил ее у меня, лишь чтобы бросить на произвол судьбы, а значит, есть вероятность, что Адам забрал ее с собой. Я должна его найти. Должна выяснить, что с ней на самом деле стало.

– Любопытный конфликт интересов, – говорит Бетти. Я хмурюсь, и она объясняет: – Сон, у которого есть ребенок. Полагаю, это станет проблемой, когда ты найдешь свою пару.

– Нет здесь никакого конфликта интересов, потому что Кошмара искать я себе не планирую, – отрезаю я. Но обсуждать это сейчас не хочу, поэтому пытаюсь отвлечь Бетти: – Я не говорила тебе, что я Сон, но ты все равно как-то узнала. Ты меня так представила. Когда ты это поняла и когда собиралась мне рассказать? Из всех людей на свете ты позволила мне узнать это от него!

Бетти с жалостью смотрит на меня.

– Ты разбудила Сульфура.

Я сделала то, на что человек, по словам Фалькора, просто не способен. Если задуматься, я даже могу точно вспомнить, когда Бетти обо всем догадалась: когда я назвала Нотта Адамом и попыталась ударить Роза, потому что он стал отрицать мои отношения с мужем. Она извинилась перед Розом за то, что привела ко мне Фараона, и стала относиться ко мне с тем же почтением, что и к паре Сульфура. Роз сказал, что Хранители все поймут, когда увидят, что он пробужден, и верно: они закричали «Убить Сна», как только мы выбрались из подвала. Они имели в виду меня.

– Что ж, как минимум мы наконец знаем, почему Элизиум тебя спас, – задумчиво говорит Бетти.

– Почему?.. – переспрашиваю я, и тут до меня доходит.

Шестнадцать лет назад Хранители распотрошили меня в руинах разрушенных врат. Я никогда не понимала, почему лей-линия сделала меня своим якорем и исцелилась благодаря этому, но, быть может, Бетти права. Быть может, Гея ухватилась за меня именно из-за того, кто я есть. Бетти говорила, что у Кошмаров прав на линии куда больше, чем у большинства существ, а Роз – что мы дети Геи. Врата спасли меня, потому что я Сон, а я спасла их, потому что я – такая же часть Геи, как и лей-линия.

– Чтоб меня, – тихо говорю я, но лишь через минуту полностью осознаю суть всего этого. А когда осознаю, наконец понимаю и остальное. – Тогда понятно, почему Элизиум терпел тебя, в то время как остальные врата не выносят вампиров. Он распознал в тебе союзника, потому что я была связана с линией, а в подвале спал Роз. Ты ведь давно его знаешь, да?

– Я помню, как Нотт его нашел, – отвечает Бетти и переводит взгляд на потолок. – Гнезда – надежная сеть, на которую Кошмары могут положиться, потому что мы способны охватить значительно бóльшую область поисков. Когда находится Кошмар или Сон, мы сообщаем об этом, чтобы остальные пары знали, что нужно искать недостающую половину. Это я рассказала Нотту о Сульфуре Сне.

– Так ты знала Адама, – говорю я. – Насколько хорошо?

– Мы много лет сражались плечом к плечу на войне, – говорит Бетти. Я тяжело сглатываю, сдерживая порыв спросить, каким Адам был раньше. Но мне и не приходится, потому что Бетти говорит: – Вкус в мужчинах у тебя просто кошмарный, Эвелин.

– Да, я заметила, – ворчу я.

Дверь кабинета Фримана открывается, и Роз снова выходит к нам. Бетти встает, медлит секунду и смотрит на меня взглядом, в котором невозможно ничего прочесть. На миг мне кажется, что она сейчас расскажет Розу о Сиаре. Но она только молча заходит в кабинет Фримана и закрывает за собой дверь. Я жду, что Роз сядет вновь, но он идет к лифту и жмет кнопку вызова.

– Мы уходим, – говорит он.

– Обратно в бар? – спрашиваю я.

– Просто уходим, – повторяет он и протягивает мне руку.

Я беру у него бумажник и связку ключей.

– А как же Бетти?

– Наместнице Александре полагается находиться здесь, – говорит Роз и заходит в лифт, стоит ему открыться. Я не двигаюсь с места, и ему приходится придержать для меня двери. – Отправиться на север с нами она не может. Ее состояние чревато сложностями.

– Так она остается здесь? – удивляюсь я. – Но…

Я не знаю, что хочу сказать. Многие жильцы приходили и уходили из Элизиума на моих глазах, но Бетти – одна из самых давних моих знакомых. Да, она мне не подруга и, вероятно, даже не союзница, но все же константа – постоянная величина в моей жизни. И вот теперь она просто исчезла, даже не попрощавшись.

– У нас с ней разные пути, пусть даже в конце концов они пересекутся вновь, – говорит Роз. – Она еще вернется к нам – это неизбежно. Но сейчас нам пора.

Я в последний раз оглядываюсь на дверь Фримана и захожу в лифт. Мы едем вниз – ровно так же мучительно долго, как и вверх, – а затем я вслед за Розом молча иду по вестибюлю и выхожу в ночь. Фалькор и Каспер тут же подскакивают к нам, и Фалькор быстро обнюхивает меня на предмет увечий.

Башня расположена неподалеку от входа в Мэдтаун, и это, вероятно, логично, потому что жители Сан-Франциско служат Гнезду главным источником пищи. Роз приводит меня к гаражу, который находится в двух кварталах от башни. Он закрыт на ночь, но ключи от машины, как пропуск, позволяют нам войти. Роз ждет, пока я открою дверь, и только потом подает голос.

– Найди машину и заведи двигатель, – говорит он. – Когда врата рухнут, лиманцзичи налетят сразу. Мы должны быть готовы уехать сразу после того, как я вернусь.

Он разворачивается и снова шагает к Мэдтауну, а мы с Каспер и Фалькором идем в гараж. Я тыкаю ключами во все стороны, нажимая кнопку, и наконец в ответ вспыхивают фары. Сначала я открываю заднюю дверь, впуская Фалькора, и он сворачивается кольцами на подушке. Каспер не спешит сесть рядом и настороженно смотрит на автомобиль.

– Когда я в последний раз была так близко к машине, она буквально лежала на мне.

– Фалькор тебя защитит. Садись.

Каспер тяжко вздыхает и устраивается на заднем сиденье.

– К слову о Фалькоре: у тебя нет вообще никакого морального права критиковать книги, которые я люблю, потому что ты его назвала…

Я закрываю дверь, не слушая ее претензий. Каспер показывает мне язык, а я закатываю глаза. Но тут же отвлекаюсь, ощутив, как туго натягивается нить между мной и Розом. Я быстро оглядываюсь, будто в самом деле могу увидеть его за барьерами Мэдтауна. Страх и предвкушение сцепились в ледяной ком у меня внутри. Я все еще помню, каково было чувствовать разрушение Элизиума. Более того, я помню отдачу от Хроноса. А Мэдтаун ведь в несколько раз больше.

– Хреново будет, – шепчу я, прижимаюсь спиной к машине и сползаю на корточки. Крепко обхватываю себя за плечи и сжимаюсь, готовясь к неизбежному удару.

Когда удар меня настигает, вынести его оказывается легче, чем от Хроноса, – пусть даже чисто потому, что первый же яростный треск поджаривает все нервные окончания в моем теле. Я перестаю дышать, перестаю существовать, от меня остается только онемевшая шелуха, через которую проходит слишком много энергии. Я остаюсь жива только благодаря паутине, которая связывает меня с Розом. Его неумолимое пламя обжигает даже жарче, чем разрушенное колдовство Мэдтауна, и кусочек за кусочком эта огненная нить возвращает меня в дрожащее тело.

Фараон.

Роз от меня далеко, но я отчетливо слышу этот отчаянный шепот и вспоминаю, как дышать. Я резко и прерывисто втягиваю воздух, и моя грудь словно разрывается на части. Я обнимаю себя еще крепче и вдыхаю снова, на этот раз осторожней. Перед глазами мерцают черные точки, и вовсе не потому что на дворе ночь, а потому что я задыхаюсь. Я быстро моргаю, мне тесно и неудобно в собственном теле – я уже почти позабыла, что оно принадлежит мне. И тут я снова слышу голос Роза:

Помоги мне.

Я не помню, как решила сдвинуться с места, не помню, как встала. Просто чувствую, как металл бьет меня по ладоням, распахиваю дверь гаража и осознаю, что уже мчусь на зов. Страх Роза болезненно сдавливает нить между нами, и мое сердце испуганно колотится как сумасшедшее. Я со всех ног бегу по тротуару, но на входе в Мэдтаун голова резко идет кругом, и я спотыкаюсь на ровном месте. Падая, я успеваю подставить руки и обдираю ладони. Потом будет чертовски больно, но сейчас зов Роза куда важнее.

Когда мы уходили, улицы Мэдтауна казались полузаброшенными, но взрыв врат собрал вокруг целую толпу. Я пробираюсь через нее, все толкаются, и меня мотает туда-сюда. Кто-то наступает мне на ногу, и я слегка подворачиваю лодыжку, но в конце концов ухитряюсь добраться до передних рядов.

Свернув за угол, я наконец оказываюсь перед вратами Мэдтауна, и исходящий от них свет почти мгновенно меня ослепляет. Роз стоит возле врат один, погрузив в них руки. Небо кишмя кишит Хранителями, я слышу их истошные крики. Не знаю, почему они до сих пор не набросились на Роза, но вряд ли это надолго.

– Беги, – шепчу я, но Роз вдруг начинает мерцать. Вот он здесь, а вот его нет, и вот он снова здесь. Я подступаю на полшага ближе, решив, что мне почудилось, но затем это происходит снова. – Роз, беги!

Роз просто никак не мог ничего расслышать в таком шуме, но он все равно оглядывается и смотрит на меня. Затем снова исчезает, на этот раз дольше, чем на миг. Борясь со страхом, я бью кулаком по стене и бросаюсь к Розу. Не знаю, пытаются ли врата затянуть его внутрь или же происходит что-нибудь похуже, но уже через пару секунд Хранители заметят, что Роз отвлекся, и поймут, что я тоже здесь. Чем бы ни занимался Роз, безопаснее всего мне находиться рядом с ним, поэтому я бегу к нему, упорно не глядя на смертоносную стаю в небе.

Роз исчезает вновь, затем почти сразу еще раз, и я наконец ухитряюсь вцепиться ему в локоть. Я тяну его за собой, прочь от ворот, но вдруг опора уходит у нас из-под ног, и мы оба летим в пропасть.

Глава 8

Мы падаем на землю бесформенной грудой – сначала Роз, а сверху я. Первым делом я смутно удивляюсь тому, как мы ухитрились рухнуть с огромной высоты и не расшибиться в лепешку. Затем замечаю, что вокруг слишком уж тихо для Мэдтауна и разрушенных врат я больше не чувствую. Опершись на плечи Роза, я приподнимаюсь и оглядываюсь.

Здание, в котором мы оказались, возможно, когда-то было церковью, но теперь больше походит на руины. Несколько скамей выдержали испытание временем, но и те уже полуразвалились. Опорные балки еле-еле держатся, засыпанные щебнем, и от всех окон, кроме одного, остались только пустые рамы. Если когда-нибудь здесь и была дверь, теперь среди полуразрушенных стен ее уже не видно.

Я смотрю на Роза, слегка удивляясь, что он до сих пор не скинул меня с себя. Он лежит с закрытыми глазами, причем так неподвижно, что я почти уверена: он мертв. Только его лихорадочное сердцебиение, которое я ощущаю через незримую нить между нами, говорит об обратном. Мне уже совершенно не хочется знать, что с нами происходит, потому что ко всему, что может напугать Кошмара, я даже близко подойти не рискну.

– Привет, – говорю я.

– Тихо, – выдыхает Роз едва слышно.

Он не глядя тянется вверх и со второй попытки нащупывает мои руки. Осторожно, очень осторожно Роз отстраняет меня от себя. Эта его опаска заразительна, и я сначала смотрю себе под ноги, прежде чем встать. Роз еще минуту лежит на спине, затем открывает глаза. При виде картины вокруг в его взгляде отражаются мучительная боль и горькое смирение, и он закрывает ладонями глаза. Но я вижу, как злобно кривятся его губы, и от этого меня пробирает дрожь. Я растираю себе предплечья и жду, пока Роз встанет.

Наконец он опускает руки и садится. Роз уже собрался с духом, и его выражение снова стало бесстрастным, но меня не проведешь.

– Мы не… – я собираюсь сказать «в Мэдтауне», но замолкаю, увидев раздраженный взгляд Роза.

Он поднимается на ноги и, точно кошка, крадется к окну. Я следую за ним почти вплотную и дважды чуть не наступаю ему на пятки. Роз прислоняется к стене у окна – лишь на минуту, но кажется, что на целую вечность, – а затем набирается храбрости и проводит пальцами по оконной раме. Ничего не происходит, и он делает это вновь и вновь, палец за пальцем выходя все дальше за край. В конце концов Роз высовывает всю руку наружу и, снова не получив ответа, осмеливается выглянуть из окна. Секунду я жду, не отпрянет ли Роз обратно, а затем подаюсь вперед, чтобы посмотреть, где мы.

Город снаружи мне незнаком, и выглядит он ничем не лучше церкви. Соседние дома похожи на костяные остовы, вокруг которых грудами лежит щебень. Похоже, это место заброшено, но Розу от этого явно не легче. Он касается моего плеча и выбирается через окно на улицу. Я вылезаю следом, уже куда менее грациозно. Роз помогает мне спуститься, крепко в меня вцепившись, лишь бы только я не шумела.

Я жду, что мы будем жаться к стенам и скрываться в тени, но Роз хватает меня за запястье и выводит на дорогу. Я опасливо осматриваю здания вокруг. Меня не покидает смутное тревожное чувство, что за нами наблюдают, и я не знаю, правда ли это или же мне все просто чудится из-за страхов Роза. Я оглядываю каждое темное окно и переулок по пути, но никого не вижу.

Только благодаря этому я и замечаю, что мы ходим кругами. Примерно через пять минут мы снова проходим мимо церкви, и дальше идут знакомые дома. Я перевожу взгляд с Роза на дорогу, но не вижу никаких поворотов и развилок – непонятно, каким образом мы сделали круг. Еще пять минут – и снова вот она церковь, но на этот раз на земле у окна я вижу тень, которой раньше не было.

Отпустить ладонь Роза я боюсь, поэтому свободной рукой дергаю его за локоть. Он смотрит вперед, но, судя по напряженному выражению лица, знает, в чем дело. Я нервно оглядываюсь на тень. Каждый раз, когда мы проходим мимо церкви, она подползает ближе к дороге, и на жухлой лужайке позади нее появляются новые, еще и еще. Я вжимаюсь в Роза, пытаясь оттеснить его подальше, но он вместо этого меняется со мной местами, вставая между мной и бордюром.

Когда мы подходим к церкви в следующий раз, тень уже ждет нас прямо посреди дороги. Она похожа на бесформенный ком, будто кто-то набросил на кучу обломков черную ткань и позволил ей двигаться, вот только эта тень в полтора раза меня выше и у нее пять ярко-белых глаз. Я выворачиваю руку в хватке Роза и переплетаю наши пальцы, в беззвучной мольбе впиваясь ногтями ему в кожу. В ответ он сжимает мою руку, будто тисками, но продолжает упорно идти навстречу тени. В самый последний миг он отступает в сторону и тянет меня за собой.

Тень бросается на Роза. Удар так силен, что нас обоих едва не сшибает с ног. Я изо всех сил стараюсь не упасть и притягиваю Роза ближе к себе. На миг я чую запах крови, и наконец мы бросаемся бежать. На этот раз мы добираемся до окраины города, за которой обнаруживается обширная пыльная пустыня. Мы бежим и бежим, и вот я уже не могу дышать, а в боку колет так, что кажется, будто боль вот-вот разорвет меня пополам. Наконец Роз сбавляет шаг. Я едва успеваю перевести дух, как он спотыкается и падает.

Запах мне вовсе не почудился. Пальто Роза разорвано от плеча до бедра, и когда он падает наземь, на песок хлещет кровь. Я хватаюсь за пальто и стягиваю его до локтя. И тут же об этом жалею, потому что вид у Роза такой, будто его чуть ли не распилили надвое. Кожа загибается у краев зияющей раны, и, клянусь, я вижу среди окровавленных останков грудной клетки дрожащее легкое.

– Тебе нужен врач, – говорю я не задумываясь.

Роз с размаху зажимает мне рот, но поздно. Порыв внезапного ветра несет к нам шепот – хор голосов, которые я скорее чувствую, чем слышу. Роз мгновенно выпускает меня и набирает в горсти песка. Затем прикладывает его к ране, будто это может как-то спасти ему жизнь, и жестом велит мне помочь ему встать.

Безвольное тело Роза теперь весит чуть ли не тонну, и мне приходится закинуть его руку себе на шею. Роз наваливается на меня и шипит от боли. Мы снова шагаем вперед, но ветер становится все сильней и грозит сбить нас с ног. Я хочу где-нибудь укрыться, пока он не стихнет, но чувствую, как кровь Роза заливает мне бедро.

И вдруг разом происходят сразу две вещи: ветер резко замолкает, а прямо перед нами проваливается земля. Я так целеустремленно шла навстречу ветру, что чуть не падаю вместе с Розом в пропасть. Приходится резко отпрянуть назад, и я выпускаю Роза. С тошнотворным глухим ударом он валится на землю и даже не пытается встать. Я падаю на колени и лихорадочно его трясу.

– Вставай, – говорю я так тихо, как только могу. – Очнись! Ты только держись, ладно?

Роз что-то отвечает, но я не слышу ни слова. Приходится наклониться к нему и буквально прижаться ухом к его губам, и даже тогда я не сразу разбираю:

– Он близко.

– Фараон? – предполагаю я.

– Никог.

Я слышу грохот камней и оглядываюсь на пропасть. На моих глазах она растягивается, устремляясь вдаль. Но тут до меня доходит, что звук слышится и сзади тоже. Я оборачиваюсь и вижу, как пропасть несется к нам с горизонта, разрастаясь все больше. Я пытаюсь поднять Роза, будто мне хватило бы сил унести его отсюда, но вдруг земля замирает, и все стихает. Мы оказываемся в ловушке на клочке земли шириной в пятнадцать футов, а с обеих сторон расстилается бездна бог знает какой глубины.

– Нужен план спасения, – говорю я, когда шепот ветра слышится снова. – Сейчас же.

– Не могу… – выдыхает Роз хрипло, и я смотрю на его искромсанную грудь. Кровь уже почти смыла с раны весь песок. Я не знаю, что делать, поэтому зачерпываю еще горсть и пытаюсь помочь – заталкиваю песок Розу в грудь, чувствуя ладонью, как дрожат его легкие, и сдерживая тошноту. Роз снова пытается заговорить, но буквально выдавливает слова по крупицам: – Не могу… перейти… без Фараона.

Он произносит слово «перейти», и я вдруг понимаю, где мы находимся. Мы пересекли черту миров.

– Фараона здесь нет, – говорю я. И почти забываю, о чем речь, когда через край каньона вдруг переползают огромные белые камни. За ними следом выбираются белые палки длиной и толщиной с деревья. Миг спустя я понимаю, что вижу перед собой гигантскую руку скелета, и отвести взгляд уже просто не могу. Но все же пытаюсь и слишком крепко впиваюсь пальцами Розу в рану. Он стонет от боли, и у меня наконец получается отвернуться от неведомой твари и снова посмотреть на него. – Но есть я, и я тоже Сон. Используй меня.

– Нет, – отрезает Роз так гневно, как еще только может. – Нет. Он узнает.

– Незачем сливаться со мной навсегда, просто используй меня, чтобы вытащить нас отсюда. Ты ведь это можешь, да?

Роз не отвечает, но в этом и нет нужды. Взгляд у него затравленный.

– Да твою же мать, Роз…

– Не смей, – рычит он. – Не зови меня так. Не здесь.

Из-за края пропасти показывается вторая рука. Костлявые пальцы зарываются в землю, а затем из глубин выныривают витые рога. Они тянутся вверх и вверх, каждый высотой чуть ли не с башню Западного Совета, и наконец следом появляется конский череп. Из его глаз, точно из зараженной раны, сочится тошнотворная зеленоватая чернота. Я лишь несколько секунд выдерживаю это зрелище, а затем паника берет верх, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сброситься со скалы, спасаясь от устрашающего бога, который явился нам. Я с усилием вновь обращаю взгляд к Розу и наклоняюсь ниже, чтобы видеть только его и больше ничего вокруг.

– Прошу тебя, Роз, – шепчу я. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Голос Никога прокатывается, словно гром, над волной неразборчивого шепота.

– Я вас вижу, – говорит Он и барабанит пальцами по земле, да так, что она сотрясается у нас под ногами. – Совсем одни. Так далеко от дома.

Краем глаза я замечаю, как Никог вскидывает руку. Я вздрагиваю, ожидая удара, но Он лишь смыкает пальцы, заключая нас в костяную клетку. На моих глазах кости Никога начинают трескаться, расслаиваться и в конце концов покрываются неровной чешуей. Никог яростно выдыхает, и чешуйки дождем осыпаются с Его руки прямо на нас. Они остры как ножи, и спасения от них нет. Чешуйки вонзаются мне в плечи, в спину, и я кричу от боли. Одна из них пронзает мне руку насквозь и погружается в грудную клетку Роза, другая чуть не отсекает мне ухо. Я пытаюсь вытащить чешую из своей руки, но попросту отрезаю себе кончики пальцев.

– Где твой Сон? – спрашивает Никог. – Ты наконец уничтожил его? Признаться, я даже завидую. Мне хотелось бы поиграть с ним еще разок.

Роз не отвечает. Не может: у него из горла торчит чешуя. По обе стороны от нее густая темная кровь струится из раны. Дрожащей рукой Роз тянется к чешуе, беззвучно ловя ртом воздух, но сделать вдох он больше не способен.

Мгновение – и чешуя исчезает, оставив лишь увечья, а рядом с нами внутри клетки возникает Никог в уменьшенном виде. Уродливый бог садится рядом с Розом и засовывает костлявые пальцы прямо в рану у него в горле. Я хочу закричать, хочу прогнать Его прочь и защитить от Него Роза. Я хочу и должна, но могу лишь в немом ужасе смотреть на происходящее – а ведь еще недавно я не боялась перечить Хранителям, пинать Роза и работать в Элизиуме, где мне много лет удавалось одним своим нравом держать жильцов в узде. Но это существо – подлинный бог, а я никто, и свою ничтожность я чувствую явственно, до самой глубины души.

– Полагаю, это неважно, – продолжает Никог и отнимает руку от раны, оттягивая серую кожу Роза, как резину. Она покрывает пальцы Никога: прямо у меня на глазах бог начинает принимать облик Роза, похищая его тело. – Я его найду.

– Нет, – выдыхает Роз едва слышно, но я чувствую его муку через нить, которая все еще связывает нас. – Нет.

– Я сожру его, – обещает Никог. – Кусок за куском сожру за все, что он сделал мне наперекор. И когда у меня будет твое лицо, он мне это позволит.

Роз издает животный рев и бросается вперед – но не на Никога, а на меня. Окровавленными сломанными пальцами он вцепляется мне в локоть, и его сила пробуждается – вокруг вспыхивает черное пламя. Никог яростно кричит, но мы уже исчезаем.

Я думала, что разрушение врат – это больно. И жестокость Никога тоже. Но сила Роза – это нечто совершенно иное, нечто отвратительное, яростное и слишком мощное для моего хрупкого тела. Моя кожа рвется, чтобы дать волю этой силе, а когда и этого оказывается мало, все мое тело распадается на части. Вокруг рывками мерцают цвета – такие яркие и ослепляющие, что мне режет глаза, а во рту я чувствую металлический привкус крови, и он так остер, что мне режет язык.

В один миг Роз разрывает меня на куски и так же быстро собирает воедино. Я оживаю на пылающем кукурузном поле. Отчаянно пытаюсь сбить пламя, которое терзает нас, и вдруг запоздало осознаю, что мне не больно. Даже наоборот: огонь выжигает наши раны, исцеляя их и оставляя лишь целую и невредимую кожу.

Роз касается моего уха холодными губами.

– Очнись.

Мы снова в Мэдтауне, а вокруг уже вовсю бушует война. Слишком много перемещений за такой короткий срок, слишком много боли и травм. Сейчас все, на что я способна, – лишь стоять на месте и молча смотреть на Роза. Мне хочется убежать прочь от него и от этого ужасающего колдовства, но я даже дышать не могу.

В Розе я чувствую ту же самую агонию, что пожирает меня изнутри, и почему-то это пугает больше всего. Может, это Сон во мне так отзывается на необузданную силу Кошмара, а может быть, призрак матери, которой я так и не стала, отвечает на неодолимый страх ребенка. Не знаю. Мне остается лишь хриплым дрожащим голосом шептать утешения, в которые не поверит никто из нас:

– Все хорошо, все хорошо, с нами все хорошо.

– Пока что… – говорит Роз тихо и бесконечно устало. – Нужно идти.

Вокруг клокочет битва, и нам это одновременно на пользу и во вред. Почти все члены Общества слишком увлечены сражением и не замечают, что мы пытаемся сбежать. Один оборотень почти что бросается на нас, но розовая женщина из бара стреляет ему из дробовика прямо в лицо. Мгновение спустя рядом из ниоткуда возникает Фалькор: как и всегда, он ощутил мою боль и явился на зов. Клыками и когтями он расчищает нам путь. Я слышу позади крики, но не оборачиваюсь посмотреть, нападает ли Фалькор только на врагов или на друзей тоже.

Мы с Розом выбегаем из Мэдтауна со всех ног. Двери гаража на месте нет – Фалькор сорвал ее с петель, когда помчался к нам, – да и дверь машины поживает немногим лучше. Каспер нервно ходит кругами у багажника, но застывает, увидев нас.

– Эви? – тревожно вскрикивает она. – Что такое?

– Залезайте, залезайте! – говорю я, и Фалькор прямо сквозь Каспер запрыгивает на заднее сиденье. Она забирается следом, и Роз с нечеловеческой силой захлопывает покореженную дверь. Я замечаю на бетоне возле переднего колеса ключи – там я их и уронила, когда ощутила зов Роза, – и хватаю их. Но в машину сесть не успеваю: вокруг нас возникают трое Хранителей.

Не задумываясь, я снова вцепляюсь в Роза.

– Убей их.

Роз связал нас воедино, чтобы спастись от Никога, поэтому ослушаться меня сейчас он просто не может. Черное пламя ударной волной обрушивается на Хранителей и плавит их в ничто. Я потрясенно смотрю на пепельные тени, которые от них остались. Роз издает отвратительный звук и вырывается из моих рук. Я не пытаюсь схватить его снова, а только падаю на водительское кресло. Роз отчаянно растирает себе щеки, а затем касается своего исцеленного горла. Он так трясется, что, кажется, вот-вот упадет. Я не понимаю, что он говорит, но слышу в его голосе муку.

– Эй, – говорю я, зная, что не смогу подобрать нужных слов, чтобы его утешить.

Роз сжимает пальцами свою шею, а затем его рука безвольно опадает. Он обходит капот, и я вставляю ключи в замок зажигания. Слава богу, хоть коробка передач автоматическая, потому что я не водила машину с тех самых пор, как получила права. Я нервно оглядываю приборную панель и педали, очень надеясь вспомнить, что тут для чего нужно, и чуть не забываю включить задний ход.

Что ж, по крайней мере тормоз с газом не перепутала, но я все равно тянусь за ремнем безопасности.

– Не думала, что ты умеешь водить, – говорит Каспер.

– Умею. Ну, вроде как, – напряженно отвечаю я, но все же ухитряюсь выехать из гаража, не врезавшись ни в одну машину.

– Ясно, нам конец.

– Тебе конец пришел уже давно, – напоминаю я.

Роз достает из-под своего сиденья стопку карт, а я между тем смотрю на дорогу, ведущую к Мэдтауну, и мысленно тороплю его. В середине стопки Роз наконец находит карту Калифорнии и вертит ее в руках, пытаясь отыскать Сан-Франциско. Обведя серым пальцем нужный маршрут, Роз указывает мне путь. Понадеявшись, что Каспер с Фалькором мне скажут, если кто-нибудь за нами погонится, я начинаю сосредоточенно вспоминать основы вождения.

На дворе уже почти четыре утра, так что по идее на дорогах должно быть пусто, но по пути к повороту на мост «Золотые ворота» мы проезжаем по меньшей мере две дюжины машин. Стоит нам съехать с моста, как Роз велит свернуть с межштатной автомагистрали на шоссе поменьше. Здесь машин нет, и меня это тревожит, но, когда я говорю об этом Розу, он только качает головой.

– Как можно дольше держись ближе к берегу. В Куз Бее сирены найдут нам место для отдыха.

Я понятия не имею, где находится Куз Бей, но решаю, что это неважно. По крайней мере, на малой дороге меньше людей, которые могут угодить мне под колеса, а у меня больше времени разобраться, что я вообще творю. Только через пару миль мне становится чуть спокойней ехать хотя бы по прямой, и я наконец слегка расслабляюсь и смотрю на Роза. Он все еще держит в руках карту, но, судя по потерянному выражению лица, даже ее не видит. Я перевожу взгляд на горло Роза и чувствую тошноту, вспомнив о том, как Никог рвал его рану. Протягиваю руку, чтобы коснуться шеи Роза, но он так вздрагивает, что я шарахаюсь прочь.

Я резко отвожу взгляд и вспоминаю, что нужно следить за дорогой. Но тяжелые мысли затягивают меня все глубже во мрак, и наконец еще пару миль спустя я говорю:

– Эй, это же был… один из богов, да? Ты перенес нас в другое измерение?

– Я не намеревался брать тебя с собой.

– Я и не требую за это извиняться, – огрызаюсь я, потому что каждый раз, закрывая глаза даже на миг, вижу Никога над истерзанным телом Роза.

– Я и не извиняюсь, – тихо говорит Роз. – Ты не должна была отправиться со мной. Если я сумел затянуть тебя туда, это означает, что связь, которую ты создала между нами, крепче, чем я опасался. Мне хватило глупости ответить на твой зов в da-Vìncǘn, и это… – Он затихает и яростно трясет головой. – Если бы третье правило Кошмаров не допускало подобных жертв при встрече с богами, я бы позволил нам обоим погибнуть там. Кошмар не может отвечать на зов двух Снов.

– Ты готов был дать ему тебя убить, – строго говорю я. – Ты предпочел бы умереть, лишь бы не использовать меня. Пока он не стал угрожать жизни Фараона.

Роз ничего не отвечает, но по его молчанию и так все ясно.

– Он проспал ради тебя восемнадцать лет, – продолжаю я, с каждым словом все громче. – Осмелился выступить против Хранителей, и они распотрошили его у меня во дворе. Ты отправил всю Гвардию и Гнезда на его поиски. И после всего этого ты готов был просто умереть, сдаться без боя? Ты погубил бы нас обоих, только бы не использовать меня. Быть не может, что ты это всерьез.

– Он ключ к моему выживанию, – напряженно говорит Роз. – К моему рассудку. Он служит основой всего моего мира и самого моего существования. Это возможно именно благодаря святости уз, которые нас связывают. Ответив тебе, впустив тебя в свой мир, я осквернил эти узы, и в конце концов это все равно нас погубит. Я не могу и не буду рисковать Фараоном. Ты должна перестать звать меня чужим именем. Не отрицай, – настаивает он, когда я пытаюсь возразить, – ты и сама чувствуешь, что сделала с нами.

Я захлопываю рот и мрачно смотрю в лобовое стекло. Минуту спустя Роз продолжает:

– Ты Сон, который слишком много раз оказывался опасно близок к заветной цели. Твоя душа знает, для чего рождена, и отчаянно ищет свою вторую половину. Но эта половина не я. Ты должна научиться сдержанности, пока я не разыщу твоего Кошмара.

– Не хочу я никакого Кошмара, – отрезаю я. – Не хотела раньше и уж точно не хочу теперь, после того, что только что видела. Я лишь хочу найти Адама, а потом оставить все это в прошлом.

– Нельзя, – предостерегает меня Роз. – Где-то на свете твой Кошмар из последних сил цепляется за жизнь, стремясь продержаться до тех пор, пока в его жизни не появишься ты. Если ты откажешься принять истину, тем самым обречешь его на безумие и погибель.

Секунду Роз ждет моего ответа, но я молчу, не уступая, и это снова его злит.

– Если бы мы нашли твоего Кошмара завтра же, как бы ты поступила? Неужели в самом деле дала бы ему умереть? Обнаружила бы его в какой-нибудь палате в кандалах и просто ушла бы прочь, а он остался бы там кричать и рыдать, беспрестанно терзаемый собственным даром?

Роз говорит так пылко и яростно, что я понимаю: это не просто гипотетический пример, а нечто куда более личное. Только со второй попытки я обретаю дар речи и выдавливаю лишь робкое:

– Так Адам и нашел тебя.

– Найти Сна не так сложно, как заставить его согласиться на союз, – говорит Роз так, будто сам себя ненавидит за то, что рассказывает мне об этом. – Кошмар инициирует связь, но Сон должен по доброй воле принять ее. Очень болезненно оказаться так близко к спасению, – он тянется к моей руке, которая лежит на руле, и замирает, почти коснувшись ее, – зная, что ты не можешь сделать ровным счетом ничего, чтобы перешагнуть эту пропасть. Даже наша сила не способна причинить нам столько же боли, сколько ожидание у самого края.

– Так Фараон тебе отказал, – догадываюсь я.

– Разумеется, – говорит Роз. – Ни один Сон не желает подобной силы. Сны рождаются без знания о своей сути, а потому строят свою жизнь без нас. Они знают, от чего откажутся, если согласятся на этот союз. Фараон принял меня почти что через год, и я чуть не погубил нас обоих, отчаянно стремясь его убедить. Не поступай со своим Кошмаром так же, как он со мной. Постарайся как можно скорее смириться со своим предназначением.

Я хочу сказать очень многое, но прикусываю язык и повторяю:

– Так Адам и нашел тебя.

Роз открывает рот, закрывает и отворачивается к окну.

– Да.

На подобной кошмарной ноте разговор лучше не заканчивать, но нам обоим больше нечего сказать. Я оставляю Роза наедине с мыслями и веду автомобиль по Первому шоссе вдоль побережья. Каждый раз, когда дорога сворачивает прочь от Тихого океана, сердце у меня начинает колотиться быстрее, но каждый раз мы снова возвращаемся к морским волнам. Захолустные городишки пролетают мимо один за другим, и наконец с рассветом на дороге показываются машины. Едем мы очень медленно, но вид вокруг красивый и Роз обещал, что этот маршрут безопасен, и только поэтому я волнуюсь чуть меньше.

В конце концов мы останавливаемся заправиться и перекусить. Роз остается в машине, но отправляет меня в магазин за завтраком. Продавец за стойкой, увлеченный книгой, не глядя здоровается, пока я осматриваю стеллажи. Вскоре, однако, он решает, что я интереснее книги, потому что всякой вредной еды я набираю столько, что приходится носить ее к кассе за несколько подходов.

– И еще бензина на тридцатку, третья колонка, – говорю я, направляясь за кофе. Набираю самую большую чашку, которую только нахожу, и добавляю туда столько сливок и сахара, что с зубами можно попрощаться.

– В дорожное путешествие собрались? – спрашивает продавец, когда я возвращаюсь назад.

– Ага, прямиком в ад, – отвечаю я. – И очень спешу.

Продавец понимает намек и пробивает мои покупки молча. Итоговая сумма выходит совершенно неадекватной, учитывая, что накупила я в основном сахара да жира, так что очень кстати, что платят за все вампиры. Я плачу наличкой, мелочь сую в карман, а не в бумажник, и тащу сумки к машине. Дверь, которую Фалькор сломал, а Роз захлопнул в Сан-Франциско, все еще покорежена и открываться в ближайшее время явно не планирует, поэтому я пинаю дверцу Роза, пока он ее не распахивает. Я бесцеремонно швыряю пакеты ему на колени и иду заливать бензин. Закончив и усевшись обратно на водительское кресло, я обнаруживаю, что Роз брезгливо держит в пальцах палочку вяленого мяса.

– Это не еда.

Я выхватываю у него палочку и в два присеста ее съедаю.

– А я думала, дети любят всякие вредности.

– Любят-любят, – с серьезным видом говорит Каспер с заднего сиденья.

Стоит мне запустить двигатель, как Роз включает обогреватель. Я тыкаю его в щеку и без удивления обнаруживаю, что он холодный, как и всегда. Роз сердито смотрит на меня, а я корчу ему рожицу и спрашиваю:

– Как Фараон вообще тебя трогает? Ты же ледяной как айсберг.

– Фараон и есть тепло моего тела.

– Я серьезно. Какой толк носить пальто, если оно тебя не греет?

– Это щит, – поправляет меня Роз. – Защитные чары вплетены в ткань. Мы с Фараоном заполучили их у Арктического ковена в обмен на услуги.

Я вспоминаю черную монету, которую мы использовали в «Парии».

– И что это за услуги такие?

– Обещание помочь в будущем. Это самая распространенная валюта в Обществе.

– То есть долговая расписка.

– Только куда опаснее, и ее можно передать кому-нибудь другому без ведома и согласия изначального владельца. Невозможно узнать, как ковен поступил с нашей – оставил ли у себя или отдал кому-нибудь ради своей выгоды. Любой, кто завладеет такой монетой, имеет право призвать на помощь меня и Фараона. Существуют лазейки, которыми мы можем воспользоваться, отвечая на просьбу, но тем или иным образом соблюсти договоренность необходимо.

Дернув плечом, Роз сует пальцы в решетку обогревателя.

– Кошмары пришли в ярость, узнав о нашей выходке. Такие могущественные создания, как мы, не должны отдавать свое колдовство во власть другим людям. Мы понадеялись, что ковен побоится нас вызывать, но, если он все-таки сделает это, мы явимся.

– А зачем вы это сделали?

– На всем белом свете есть только один Фараон, – говорит Роз. – Я не стану рисковать его жизнью.

– Значит, у Фараона тоже такое есть? – уточняю я. – В Огасте он ничего подобного не носил.

Роз смотрит на меня.

– Ты лжешь.

– Фалькора спроси, если не веришь мне. Такая броня Фараону бы пригодилась, учитывая, что с ним сделали Хранители.

Роз в сердцах бьет по двери кулаком.

– Черт бы его побрал.

Говорит он явно не о Фараоне. Я молчу минутку, позволяя Розу успокоиться, а потом говорю:

– Я знаю, почему его ненавижу. А ты почему?

– Это неважно.

– Для меня – важно.

– Неважно, – повторяет Роз.

В его тоне я слышу предостережение, но мне все равно хочется продолжить расспросы, потому что конфликтов избегать я не люблю. Промучившись немного, я все же решаю пока оставить Роза в покое. День и без того выдался отвратный, а мы даже близко не добрались до границы Орегона. Спрошу потом, когда мы хоть немного отойдем от произошедшего с Никогом.

Что ж, если объяснений мне никто не даст, хоть последнее слово будет за мной:

– Пока что.

Роз игнорирует меня, и я отвечаю тем же – отворачиваюсь и смотрю на бесконечную дорогу, которая стелется впереди.

Глава 9

Мы останавливаемся в отеле, который находится буквально метрах в десяти от океана. Учитывая, что на дворе только начало февраля, неудивительно, что парковка почти пуста. Ветер чертовски холодный, и стоит мне открыть дверь машины, как я тут же жалею об этом. Дрожь пробирает до костей, и я стискиваю зубы и иду открывать дверь Каспер. Им с Фалькором мороз, похоже, совершенно нипочем, поэтому я недовольно ворчу и беру с заднего сиденья наши пакеты с едой. Ну хоть Роз мучается, судя по тому, как он весь съежился и напрягся.

– Спроси Дина, – велит Роз. – Он должен был подготовить для нас номер.

В вестибюле тесновато и безлюдно, не считая женщины за столом в центре. Она беседует по телефону с потенциальным гостем, обсуждая что-то на тему времени подъема и бесплатного завтрака. Я совершенно бесстыдно подслушиваю их разговор, растирая руки. Женщина дружелюбна, но времени понапрасну не тратит, поэтому уже через минуту кладет трубку.

– Добро пожаловать в Куз Бей, – говорит она приветливо. – Вы только прибыли?

– Я ищу Дина.

– О, конечно, дорогая, сейчас я его позову.

Она снова берет трубку, и я слышу, как где-то неподалеку звонит телефон. За спиной женщины находится короткий коридор, вероятно, ведущий к кухням и к кабинету начальства. Не знаю, где офис этого Дина, но, видимо, достаточно далеко, потому что я слышу, как звонок стихает, но не слышу его голоса. Приходит Дин так быстро, что я уверена: он бросил все дела, когда его позвали. Я с ним определенно не знакома, но Дин улыбается мне так, будто мы давние приятели.

– Эвелин! – Он быстро и крепко меня обнимает, а ресепшионистка с любопытством наблюдает за нами. – Вы добрались! Лили очень порадуется, мы ведь не знали, решитесь ли вы ехать в такую даль. Мы помним, какой у тебя муж трудоголик.

– Ага, – подыгрываю я не слишком убедительно. – Ну вот мы и тут.

Дин оглядывается на свою подчиненную.

– Кристин, это Эвелин, подруга Лили. Лили наверняка давала тебе ключи от люкса для нее. Тебе не сложно зарегистрировать наших гостей? Уверен, после долгой поездки они едва стоят на ногах.

Кристин кивает и начинает что-то печатать. Дин снова поворачивается ко мне, все еще улыбаясь.

– У Лили на носу очень важный дедлайн, так что до вечера она засела дома. А я уйду в шесть. Вот, – добавляет он и выуживает из кармана визитку. Внизу на ней выведен дополнительный номер с пометкой «мобильный». – Это мой рабочий телефон, если вдруг вам что-нибудь понадобится. Постарайтесь отдохнуть, и сегодня вечером мы как следует повеселимся. Выпивка за наш счет!

– Ага, – повторяю я, на этот раз уже гораздо бодрее. – Выпивка будет очень кстати.

– Прошу. – Кристин открывает шкафчик и достает ключ-карту. Затем, привстав, вбивает в компьютер еще пару команд и наконец с улыбкой вручает карту мне. – Ваш номер 512, один из хозяйских люксов. Вид на океан, верхний этаж, курение запрещено. Справа есть лестница, а возле входа лифты, вы мимо них проходили. Если вам что-нибудь потребуется, пожалуйста, наберите на внутреннем телефоне ноль, чтобы меня вызвать.

– Спасибо, – говорю я, прячу карту в карман и одариваю Дина долгим взглядом. – И вам тоже спасибо.

– Не за что, – отвечает Дин.

Он возвращается к себе в кабинет, а я иду ко входу, чтобы впустить остальных. Роз мгновенно заходит внутрь, а Фалькор медлит, стараясь держаться подальше от него, футах в десяти. Каспер вообще не спешит войти – просто стоит возле машины и смотрит на волны.

– Каспер, – зову ее я. – Тут адская холодина.

– Я никогда не видела океан, – отвечает она. – Иди, я догоню.

Вряд ли отель защищен теми же чарами от призраков, что и здания в Мэдтауне, так что я говорю:

– Мы в номере 512, – и иду к остальным, к лифту.

Роз не снимает капюшона до тех самых пор, пока мы не оказываемся в номере. Я уже не удивляюсь, видя, как он первым делом идет к обогревателю и включает его. Сама же я между тем изучаю номер. Для хозяйского люкса выглядит он скромновато, немногим лучше других номеров, в которых мне доводилось останавливаться, но и отель здесь определенно не экстра-класса. Просто местный сетевик, который пытается удержаться на плаву и цепляется за элитное здание на пляже как за спасательный круг.

– Кто такие эти Дин и Лили? – спрашиваю я.

– Лили – сирена, она живет в заливе Куз Бей. Дин – ее муж, он человек.

– Он пригласил нас выпить сегодня вечером.

– И мы пойдем, – говорит Роз. – Я должен точно знать, что говорят в народе после падения Мэдтауна. На ближайшие два дня эти люди – наши глаза и уши.

– Мы же вроде спешим.

– Спешить не значит бездумно торопиться, – замечает Роз. – Пока что мы мало что можем предпринять. Нужно потянуть время, пока ко мне не вернется Фараон и Кошмары не вступят в битву вновь. А до тех пор не стоит пороть горячку, иначе мы просто обречем себя на смерть.

Я потягиваюсь, разминая тело после мучительно долгой поездки, а потом жестом велю Фалькору отползти, чтобы можно было лечь прямо по центру второй кровати. Как же приятно вот так лежать мешком и ничего не делать. Я потираю глаза и оглядываюсь в поисках часов. Уже почти полшестого – что ж, по крайней мере, не придется долго ждать встречи с новыми знакомыми. Я толкаю Фалькора, бормочу ему разбудить меня, когда пора будет идти, и пытаюсь урвать часок-другой драгоценного сна.

Но стоит мне задремать, как пронзительный визг телефона вырывает меня из забвения. Несколько секунд я еще пытаюсь не слушать его, надеясь, что Роз возьмет трубку первым, но телефон трезвонит не умолкая. Наконец я со стоном перекатываюсь на бок, вслепую нащупываю на тумбочке трубку и подношу ее к уху.

– Алло? – с трудом выговариваю я.

Ответом мне служит длинный гудок, будто никакого звонка и вовсе не было. Я приоткрываю глаза и разглядываю трубку, а затем кладу ее на рычаг и смотрю на часы. Они мигают красными нулями. Я потираю глаза, потихоньку просыпаясь, и свешиваю ноги с кровати. На удивление с немалым трудом я встаю и иду в туалет. Пару раз сбрызнув лицо холодной водой, я лишь слегка взбадриваюсь, но тут смотрю в зеркало – и сна как не бывало.

Белки моих глаз сменили оттенок: теперь они выраженно и тревожно розовые. Я осторожно касаюсь кожи вокруг глаз, проверяя, не опухли ли они. В последний раз я плакала сегодня в четыре утра, когда мы вернулись на Землю из мира Никога. Странно, что я до сих пор так выгляжу. Я вытираю дрожащие руки первым попавшимся полотенцем и иду требовать у Роза объяснений.

Но стоит мне его увидеть, как я мгновенно забываю все, что хотела сказать. Не знаю, как я вообще ухитрилась пройти мимо Роза пару минут назад и не заметить, что с ним что-то всерьез неладно. На постели, скрестив ноги, сидит тот Роз, которого я видела в самом первом его сне, – довольно обычный с виду, никаких красных волос и серой кожи. Он неподвижно сидит посреди кровати, закрыв глаза и сложив переплетенные пальцы на коленях. Роз что-то мурлычет себе под нос – или нет. До меня не сразу доходит, что голос я слышу женский. И даже щупаю собственное горло, проверяя, не начала ли сама издавать такие звуки от волнения.

– Привет, – говорю я.

Роз открывает глаза, и еще мгновение спустя я понимаю, что он не один. Вокруг него на кровати сидят четыре женщины. Я мельком успеваю заметить длинные спутанные волосы и голые ноги, и в следующий миг женщины исчезают. Я трясу головой, чтобы выбросить морок из головы, но они из-за этого только появляются снова. Возникают и исчезают, как мигающий свет стробоскопа, и когда начинают двигаться, походят больше на кукол в покадровом мультфильме, чем на реальных людей. Одна за другой женщины оборачиваются ко мне. Рты у них неестественно широки, пальцы остры, кожи слишком много – я уже почти убеждаюсь, что они не совсем люди, как вдруг женщины выпрямляются, и я вижу, что у них искромсаны животы. Эти создания будто проглотили маленькие бомбы: грудь и живот у каждой разорваны изнутри, и черные края грязно-красных ран отгибаются наружу.

– Что за херня? – вскрикиваю я. Роз сурово смотрит на меня. – Это кто еще такие?

– О, – шепчет одна девушка, и сестры вторят ей до тех пор, пока их голоса не начинают походить на смех. – Она нас видит. Что на этот раз натворил наш братец? А Фараон знает, что за сделки ты заключаешь у него за спиной?

– Уйди, – говорит мне Роз. – Сейчас же.

– Нет, нет, нет. – Девушки жмутся к нему, хватают длинными пальцами, зарываются улыбчивыми лицами ему в пальто и волосы. Их длинные локоны рассыпаются по плечам Роза и извиваются, точно змеи. Роз осторожно убирает их, один локон за другим. С тех пор как мы отправились в путь, я не раз видела этот его жест. Мне всегда казалось, что он просто стряхивает паутину, но правда оказалась в сотню раз страшней. – Нет, нет. Пусть остается.

Я делаю вдох, пытаясь успокоиться.

– Тебе снится сон, верно?

– Тебе здесь не место, – говорит Роз.

Та девушка, что сидит ближе всего ко мне, соскальзывает с кровати.

– Давай-ка поздороваемся как следует, ты не против? Нам без тебя было очень одиноко. Спасибо, что привел к нам новую подругу.

– Ясмин, – произносит Роз. – Не надо.

– Брось, братец. Мы оказываем тебе услугу.

– Тебе снится сон, – повторяю я, потому что – пусть я и уверена в этом – мне нужно, чтобы он сам все подтвердил. Только надежда и помогает мне не отпрянуть, когда Ясмин, шаркая, шагает ко мне. У нее поврежден позвоночник, и бедра и плечи кренятся под странными углами. Именно поэтому ходит она неуклюже, совсем как зомби из ужастиков. Я ровно дышу ртом, боясь учуять запах внутренностей Ясмин, если вдохну через нос, и не свожу взгляд с ее лица. – Да или нет?

– Да, – отвечает Роз.

– Тогда быстро проснись и убери эту жуть с глаз моих.

Холодные пальцы касаются моей губы, проводят по подбородку.

– Почти так же невежлива, как и он. Позволь нам забрать ее домой. Она пахнет совсем как я.

– Ясмин, – произносит Роз, и голос его предвещает недоброе. – Я не стану повторять дважды.

Ясмин еще немного медлит, но в конце концов отходит от меня.

– Вечно ты портишь нам веселье.

Роз не отвечает, но вряд ли его молчание что-то изменит. Одна за другой девушки исчезают, и кожа Роза постепенно темнеет, приобретая тот самый знакомый мне угольный оттенок. Я наконец замечаю, что на кровати спит Фалькор, а в кресле у окна, ссутулившись, сидит Каспер. Они все это время были здесь, я просто их не видела сквозь сон Роза. Судя по встревоженному взгляду Каспер, как минимум ту половину этого цирка, что происходила в реальности, она застала.

– Эви, – медленно и осторожно произносит Каспер. – Ты себя хорошо чувствуешь?

Уже шестнадцать лет как нет, но я все равно едко отвечаю:

– Просто шикарно.

– Чтоб тебя, – с чувством говорит Роз. – Прекрати соваться туда, где тебе не место.

Я только отмахиваюсь, потому что спорить об этом мне уже надоело.

– Почему во сне у тебя меняется кожа? Я полагаю, ты все-таки не родился серокожим, как сейчас, иначе твои родители заподозрили бы неладное куда раньше, чем у тебя проявились силы. На самом деле ты выглядишь как во сне, да?

– Нет, именно так, как сейчас, я и должен выглядеть, – говорит Роз. – Кошмары всегда разных оттенков серого. Мы меняемся, когда наша связь окончательно закрепляется.

Я прикусываю язык, чтобы не задать очевидный вопрос, и вместо этого интересуюсь:

– Но Сны ведь не меняются, да? Фараон выглядел обычным человеком, только… – Мое сердце тревожно екает, раньше меня осознав истину. Я впиваюсь пальцами себе в щеку. – У него глаза стали красными.

– Твои глаза меняются точно так же, – говорит Роз прежде, чем я набираюсь храбрости спросить об этом. Из его уст это звучит как осуждение, будто я хоть в чем-то тут виновата, но я слишком удивлена, чтобы препираться на эту тему. – Ты не должна меняться, пока не встретишь своего Кошмара, но связь, которую ты создала между нами, все еще держится. Пусть не полностью, но у тебя есть доступ к моим силам, а они, в свою очередь, пробуждают твои силы в тебе.

– У меня есть силы? – спрашиваю я.

– Ты разве не помнишь ту крутую штуку, которую провернула в «Парии»? – напоминает Каспер.

– Это фишка медиумов, – возражаю я. – Это другое.

– Свою силу будь добра открывать со своим Кошмаром, – отрезает Роз. – А меня не трогай.

Можно было бы сказать ему, что я все это не специально, но куда проще вернуться к вопросу, который я отложила на потом:

– Если Кошмары должны быть «разных оттенков серого», почему тогда Адам выглядел как человек? Потому что Меридиан мертва?

– Возможно.

– Так ты не знаешь?

– Снам и Кошмарам жить друг без друга вообще не полагается, – объясняет Роз. – Если Кошмары теряют своих Снов, собственная сила их поглощает. Возможно, ты служила для Адама временной заменой, но если ты ни разу не видела, как он меняется, это значит, что сохранять его рассудок сил тебе не хватало. Он должен был погибнуть давным-давно. И если он выжил, выходит, что он совершил одно из двух немыслимых преступлений.

– Помимо попытки меня убить? – уточняю я.

– Наиболее вероятно, что он исчез в Пустошах, – говорит Роз. Увидев мой красноречивый взгляд, он объясняет: – Проще всего считать это рубцовой тканью на теле Геи, вакуумом, где Ее сила более не действует.

– Да уж, – говорю я. – Теперь все резко стало ясно.

Роз смотрит куда-то вправо, и, заметив этот долгий взгляд, я задумываюсь, не видит ли он тех девушек до сих пор. Мне хочется помахать перед собой рукой, но я сдерживаюсь.

– Но в Пустошах слишком много правил и переменчивых местностей. Шестнадцать лет там прожить невозможно, а значит, Нотт наверняка укрылся бы в катакомбах, которые расположены посреди них. И в таком случае за все это время он должен был как минимум ополоуметь, если не хуже.

– Чисто из любопытства вопрос: ты вообще хоть иногда в каких-нибудь приятных местах бываешь? – интересуюсь я.

– Я Кошмар, – отвечает Роз, явно подчеркивая очевидное.

Звонит телефон. Роз даже не пытается ответить, и я сама иду к аппарату и беру трубку. Отчасти я жду вновь услышать гудок, но слышу лишь молчание и говорю:

– Эвелин.

– Здравствуй, Эвелин, – говорит Дин. – Я только-только узнал, что Лили почти добралась до дома. Вы сможете встретиться со мной внизу минут через пятнадцать?

– Мы придем, – отвечаю я, кладу трубку и смотрю на Роза. – Рано или поздно нам придется обзавестись какой-нибудь новой одеждой, тебе не кажется? Я и на простое чистое белье согласна, но от меня уже пованивает, а ты вообще лет двадцать не переодевался. Грязнуля.

– Это второстепенная проблема.

– Ну да, ну да. Наверняка Фараону понравится, если от тебя будет вонять как из склепа. Серьезно, – настаиваю я, заметив, что он колеблется. – Вели своим местным знакомым найти для нас чистую одежду, а не то придется идти в ближайший магазин. Нельзя и дальше так ходить.

Роз не отвечает, но я предпочитаю воспринять его молчание как знак согласия. За пятнадцать минут я успеваю помыться, хотя натягивать после этого все ту же грязную одежду очень досадно.

Роз первым выходит наружу, за ним следом – Каспер и Фалькор, поэтому я запираю дверь и иду за ними к лифту.

Дин ждет нас у стойки регистрации. Он выводит нас на улицу, к своему седану, и жестом приглашает сесть в машину. Роз качает головой и указывает на наш арендованный автомобиль. Он садится на пассажирское сиденье, а я запихиваю остальных назад и вслед за машиной Дина выезжаю с парковки.

Пару миль мы едем на юг по шоссе, добираемся до окраины Куз Бея и едем мимо вразброс стоящих вокруг домов. Дин подъезжает к дому, в котором не горит свет, и берет из багажника две сумки. Но в дом мы не заходим, а вместо этого идем на задний двор, который тянется до самого края воды.

Сирены – ночные создания, и ступить на берег днем они не могут. Солнце уже давно зашло, но Лили явно не спешит покинуть свою природную среду обитания. Она сидит на песке у самого берега, скрестив ноги, и вода омывает ее бедра. При виде нас она не встает, но улыбается и целует Дина в ответ, когда тот наклоняется к ней. Дин устраивается рядом с Лили, даже не задумываясь о том, что все еще одет в костюм. Он указывает на холодильный ящик, который лежит чуть дальше от воды. Я открываю его и обнаруживаю внутри пиво и лед.

Лили переходит сразу к делу.

– Мэдтаун горит огнем, Кошмар. Ты доволен?

– Это зависит от того, кто побеждает, – отвечает Роз.

Лили изящно пожимает плечами.

– Пока рано судить. К счастью для нас, лиманцзичи по большей части заняты тем, что пытаются запечатать врата. Междоусобица в Обществе началась и без их участия. Вампиры сражались на передовой, как ты и хотел, но с рассветом им пришлось отступить и оставить Гвардию без присмотра. Мои сестры подсчитают мертвецов, как только смогут, и обо всем сообщат. Через пару часов мы узнаем, как прошел день. – Лили смотрит на юг, будто способна увидеть отсюда Сан-Франциско. – Море поет о Кошмарах и о твоем возвращении, – говорит она, вновь всецело обращая внимание к Розу. – Все врата ощутили падение Мэдтауна, и твое братство не медлило с ответом. Буря и Гнев дали о себе знать. Мы пока не знаем, смогли ли они безопасно добраться до Южной Америки, но с осторожностью предполагаем, что скоро они свяжутся с нами.

– А мой Сон? – спрашивает Роз.

– Пока о нем нет вестей, и мы этому рады. Лучше ему не высовываться, пока Общество рвется на части. – Лили замолкает ненадолго. Дин едва заметно качает головой, но она отвечает ему тем же, куда решительней, и продолжает: – Они знают, что ты один, Сульфур. Не всех, кого ты встретил в Мэдтауне, можно назвать твоими союзниками. За его голову назначена награда. Пока не знаю, кто объявил об этом и сколько обещал, но сообщили об этом многие, и потому я верю, что это правда. Если союзники лиманцзичей побоятся открыто выступать против тебя, они бросят все силы на то, чтобы найти его.

От взгляда Роза у меня кровь стынет в жилах. Инстинкт выживания подсказывает мне отойти от него подальше, а привычки из жизни в Элизиуме заставляют меня задержать дыхание до тех пор, пока я не пойму, что не дрогну. Дин подается вперед, стремясь хотя бы отчасти заслонить свою жену от Роза, а Лили слегка ерзает на месте, и я понимаю: она готовится в случае чего прыгнуть в океан.

– Они умрут уже лишь за то, что позволили себе подобную мысль, – цедит Роз. – Мне нужны имена.

– Имен пока нет, – говорит Лили снова – со спокойной, но тихой уверенностью, которая звучит искренне. – Предательство изобличить не так легко, Сульфур. Уж кому, как не тебе…

– Молчать.

Лили мгновенно затихает. Роз еще секунду сверлит ее напряженным взглядом, а затем мрачно смотрит на меня.

– Где твой призрак?

Я за секунду нахожу Каспер. Она уселась на ящик и с явным интересом наблюдает за разговором. Я маню ее пальцем, и она наклоняется ближе, радуясь, что о ней вспомнил и спросил кто-то, кроме меня.

– Эмили, – говорит Роз, тем самым наверняка зарабатывая еще десяток баллов симпатии Каспер. – Ты должна вернуться в Сан-Франциско.

У Каспер отваливается челюсть.

– Что? Он шутит, что ли?

– Не похоже, что шутит, – говорю я.

По моему ответу Роз догадывается, что Каспер недовольна, и оборачивается в ее сторону.

– В рядах Гвардии затесалась крыса, и лишь ты сможешь без опаски послужить нам глазами и ушами. На кону не только наши с Фараоном жизни, – настаивает он, увидев мое выражение лица. – Человек, готовый отдать нас на растерзание лиманцзичам, может непоправимо навредить всей Гвардии. Мы и без того изранены и разбиты и сейчас попросту не выдержим предательства, а мир не переживет второй утраты в этой войне.

– Он хочет, чтобы я вернулась в тот бар и шпионила за всеми, кто там сидит? – спрашивает Каспер.

– Насколько я помню, шпионить за людьми – твое хобби, – сухо отвечаю я. – Начать лучше всего, наверное, с того бармена, что мы встретили в первую ночь, если ты помнишь, как он выглядит. Он первым понял, что я не Сон… Сульфура, – говорю я, прикусив язык прежде, чем назвала бы его Розом. Вроде пронесло, но, судя по недоброму взгляду Роза, он прекрасно понял, почему я на секунду замялась. Я делаю вид, что ничего не заметила, и спрашиваю: – Допустим, Каспер в самом деле сможет узнать, кто предатель. Но каким образом ты собираешься узнать об этом от нее?

– Если я правильно помню, ты подвязала ее к себе, – с прохладным неодобрением замечает Роз.

– Да ты хоть знаешь, когда я в последний раз пыталась устроить спиритический сеанс? – вздыхаю я.

– Это уже твоя проблема, – парирует Роз. – Так она согласна или нет?

Я смотрю на Каспер.

– Ну что?

Она барабанит пальцами по нижней губе, размышляя, и наконец говорит:

– Сверхъестественная супершпионка. Звучит неплохо. – Просияв, Каспер широко улыбается мне. – И Александра тоже осталась в Сан-Франциско, значит, решено!

– Ты ведь все равно в Западную башню пробраться не сможешь, – замечаю я. Вспомнив об этом, Каспер немного сникает, но я не даю ей передумать и оборачиваюсь к Розу: – Согласна. Завтра поедем обратно?

– Нет времени, – отвечает Роз. – Дин с Лили этим займутся.

– Из Юго-Западного регионального аэропорта есть рейсы до Сан-Франциско, – говорит Дин. – Я могу отвезти ее на самолет, если дальше она найдет дорогу сама. – Он пытается посмотреть на Каспер, но промахивается на пару футов. Хочется указать ему, где она, но я сдерживаюсь и молчу. – Если найду номер рейса, она сможет по табло найти нужный выход, а уже от аэропорта в Сан-Франциско поедет на скоростном поезде, плюс еще около мили от станции – и она в Мэдтауне.

– Никогда еще призраком не летала на самолетах, – вставляет Каспер.

– Ты уверена, что сквозь него не провалишься? – интересуюсь я.

Она смеряет меня хмурым взглядом, а потом решительно кивает и выпрямляется.

– Я справлюсь. Если уж я смогла всю Джорджию проехать, чтобы найти тебя в Элизиуме, до Мэдтауна добраться не проблема. К тому времени, как ты вспомнишь о том, чтобы мне позвонить, у меня уже будет тонна новостей.

Я киваю, и Дин достает телефон и начинает искать рейсы на юг. Лили некоторое время наблюдает за этим, а потом смотрит на меня.

– У нас есть послание для спутницы Сульфура, – говорит она. – Ты подавала прошение на поиск Кендры Дауни. Четыре недели назад клан Дауни призвали к Великим озерам на помощь Шеннонам. Нам не говорили, что именно вызвало необходимость в таком количестве медиумов, но, по официальным сведениям, сейчас Шенноны не могут себе позволить никого отпустить. Через три дня, – она загибает три пальца, – Кендра найдет тебя в Сиэтле.

Я оборачиваюсь к Розу.

– Мы же будем в Сиэтле в это время?

– Неизвестно, – отвечает Роз. – Мы будем проезжать там, но вряд ли задержимся.

– На самом деле это был не вопрос, – говорю я. – Нам нужно в Сиэтл. Мама может помочь исправить то, что произошло в «Парии», и напомнить мне, как связаться с Каспер на расстоянии.

– Ты не слишком старательно скрываешь свои собственные желания и нужды под маской насущных проблем.

– В конечном счете нам всем это будет только на пользу.

Пару секунд Роз сверлит меня взглядом, вероятно, размышляя, как бы возразить, но в итоге говорит лишь:

– Наши поиски имеют наивысший приоритет. Если ради них потребуется покинуть Сиэтл до прибытия твоей матери, я ничего не сумею сделать, чтобы мы смогли задержаться там. Ты поняла?

– Как скажешь, – соглашаюсь я.

Он медлит секунду, будто ожидал споров, но в конце концов кивает и оборачивается к Дину и Лили. Я этому рада, потому что объяснять свои чувства совсем не рвусь. Да, я отчаянно хочу снова увидеть мать, но при этом понятия не имею, что ей скажу. Когда я потеряла Сиару, материнская поддержка была мне очень нужна. И когда Хранители меня распотрошили, и когда Элизиум мной завладел. Столько раз за эти долгие кошмарные годы я нуждалась в маме, а она все это время сражалась на войне, суть которой мне так и не объяснила. Даже не знаю, кинусь ли на нее при встрече с кулаками или с объятиями.

– Есть рейс завтра рано утром, – говорит Дин. – Полагаю, проще всего ей остаться на ночь у нас.

– Не вздумай сунуться к ним в спальню, – предупреждаю я Каспер.

– Ишь чего, – отрезает она. – Я должна знать, храпят сирены или нет.

Дин не слышит ее ответ, но ему явно становится неуютно. У меня, однако, уже нет сил даже объяснять, что я скорее шучу, нежели говорю всерьез. Вместо этого я допиваю пиво и встаю.

– Где у вас тут туалет?

– Черный ход не заперт, – говорит Дин. – Вторая дверь налево по коридору.

По пути я маню за собой Каспер, но только на крыльце оглядываюсь посмотреть, идет ли она следом. Мы молча идем по первому этажу, пару минут тянем время, разглядывая шкафчики и каморки, и наконец я оборачиваюсь к Каспер.

– Будь осторожна, – говорю я. – Не знаю, часто ли встречаются хокси в Мэдтауне, но в следующий раз, когда они явятся за добычей, меня рядом не будет и защитить тебя я не смогу. Не знаю, будет ли наша территориальная связь действовать на таком расстоянии, и на горьком опыте выяснять это не хочу. Если найдешь там какого-нибудь медиума, прицепись к нему как можно скорее. Только, ну, не говори ему, зачем ты в Мэдтауне.

– Я мертвая, а не тупая, – заявляет Каспер. Ей, видимо, не нравится слушать чужие указания, но, судя по тому, что она вздрагивает, борясь с воображаемым ознобом, хокси она боится, и не зря. – А если я увижу хокси раньше, чем медиума? Что делать?

– Уносить ноги, – говорю я. – Если они тебя хоть раз попробуют, ты повсюду будешь оставлять след.

– Это… обнадеживает.

– Я смогу к тебе вернуться, когда найду Адама, – обещаю я ей. – Чтобы убедиться, что ты хорошо устроилась, ну или чтобы забрать тебя с собой, когда буду уходить, – там посмотрим.

– Так ты правда собираешься уйти? – спрашивает Каспер. – После всего, что рассказала мне о войне, всего, что стоит на кону в случае поражения Гвардии, ты готова просто сбежать?

– Я утратила все, что было мне важно, и только недавно вернула себе собственную жизнь, – тихо говорю я. – Если я пойду с Розом, то позволю ему связать меня с Кошмаром и от этой сделки уже никогда не смогу освободиться. У меня больше нет ни сил, ни желания привязываться ни к кому и ни к чему в этой жизни.

– Даже ты должна признать, что это чистой воды эгоизм.

– Это он любимец богов, а не я. Исход войны явно зависит не от моей способности к самопожертвованию. А теперь пойдем обратно, – говорю я прежде, чем Каспер успевает возразить. – Пока Дин не решил, что я ему тут трубы засоряю.

На лице Каспер читается явное неодобрение, но она без дальнейших споров идет за мной. Роз выспрашивает у Дина и Лили все, что им известно о Золе. Я беру новую бутылку пива, твердо намереваясь отгородиться от всего мира. Смотрю на океан, пью и изо всех сил стараюсь не думать о том, что Каспер права.

Я считаю волны, потом звезды, потом тени, похожие на ракушки, хотя на самом деле это, скорее всего, просто камни – что угодно, лишь бы отвлечься от своих бед. Меня хватает до самого нашего отъезда. Оставлять Каспер одну в чужом доме почему-то на удивление странно и непривычно, и я без конца смотрю в зеркало заднего вида. Обратно к отелю мы едем молча, и сразу подниматься с Розом наверх мне совсем не хочется. Он быстро замечает, что я не иду следом, оглядывается, и я качаю головой.

– Я еще тут пока посижу, – говорю я. В вестибюле пусто, не считая нас и ночного администратора за столом, поэтому я усаживаюсь в удобное кресло возле телевизора. – Хочу попробовать разобраться, что нам теперь делать.

Отмазка сомнительная, учитывая, что вариантов у нас особо нет, но Роз даже не пытается спорить. Просто идет к лифту, и я жестом велю Фалькору следовать за ним. Жду, пока закроются двери, а потом смыкаю глаза и отправляю мысли в свободное плавание. Эх, жаль, я не взяла у Дина побольше пива. И особенно жаль, что он не предложил нам чего-нибудь покрепче. Тогда было бы легче забыться после всего, что случилось за последние три дня.

В конечном счете я до сих пор не сошла с ума лишь благодаря мысли о том, что сейчас важнее всего Адам и Сиара. Я отправлюсь с Розом на север, помогу ему найти Фараона, а потом узнаю, что стало с моей дочерью. Только тогда я смогу хотя бы просто сделать вид, что всерьез размышляю о требованиях Роза.

– Эвелин?

Я поднимаю взгляд и вижу перед собой охранника.

– Да?

– Подойдите, пожалуйста, в канцелярию, вам звонят.

Я полагаю, что это Дин и Лили до сих пор волнуются насчет своей невидимой гостьи и потому сначала пытались позвонить нам в номер, а в итоге их перенаправили в офис. Так или иначе, отвлечься от шаткого мысленного компромисса, к которому я пришла, будет не вредно, так что я встаю и иду за охранником. Ночной администратор поднимает голову, когда мы проходим мимо, смотрит на нас, потом еще разок бросает взгляд на охранника и возвращается к своим бумагам. Мы идем дальше по коридору, и я первой подхожу к офису канцелярии, который находится в самом конце. Кто-то ждет нас в углу комнаты, но замечаю я это, лишь когда охранник закрывает за нами дверь.

После совместной жизни с Мэрилин и Хоганом мне слишком хорошо знаком процесс обращения оборотней. Это отвратительное, кошмарное действо, которое приводит к еще более ужасному итогу. Ладно бы еще оборотни могли превращаться в зверей с хотя бы отчасти похожим ДНК, но человеческие тела просто не способны преобразовать достаточно массы, чтобы добиться идеального облика. В результате получаются неповоротливые зверюги, как из старых ужастиков. Женщина, которую я вижу, уже наполовину обратилась, и черты ее лица слишком остры, чтобы походить на собачьи.

Я оборачиваюсь к охраннику, уже занося кулак, чтобы пробиваться к выходу с боем, если придется, но застываю как вкопанная, увидев прямо перед собой дуло пистолета. Зубы, когти и апломб – ко всему этому я привыкла, но пистолетом в нос мне ткнули впервые в жизни. И почему-то это в тысячу раз страшнее, ведь от такого оружия меня не спасут никакие правила Общества. Я стержень Элизиума, и пусть даже теперь я оказалась еще и Сном, по идее монстры все равно должны как минимум усомниться, стоит ли меня убивать. Но это пистолет, и держит его человек, а я знаю, как мало мои сородичи ценят чужую жизнь.

Словно прутья, у меня за спиной лопаются хрящи, и я осмеливаюсь оглянуться вновь. На голове у женщины вырастают остроконечные кошачьи уши. Челюсть с хрустом ломается, превращая лицо в морду, губы тончают и темнеют. Несколько секунд оборотень скалится, растягивая кожу на щеках, и издает хриплое шипение, от которого у меня трясутся поджилки. Я быстро отворачиваюсь, чтобы не видеть, как в качестве довершающего штриха у нее выкручивается позвоночник, и свирепо смотрю на охранника.

– Сядь, – говорит он и предостерегающе вдавливает дуло мне в щеку.

Я осторожно отступаю на шаг, потом еще, все дальше, к столу. На полпути я вижу, как охранник открывает дверь и выходит, а затем слышу, как он со звяканьем запирает офис снаружи. Я замираю на месте и оглядываюсь на кошку. Уже почти завершив обращение, она наклоняется чуть вперед, и ее лапы, до странности длинные, касаются пола. Я быстро просчитываю пути к спасению и вижу только один: до двери я не доберусь, не подойдя слишком близко к оборотню, а значит, единственный путь отхода – окно по другую сторону стола.

– Элизиум, – говорит она. – Вот ты и здесь, как они и обещали.

– Кто обещал? – резко спрашиваю я.

Ответ, конечно, важен, но я не собираюсь его дожидаться. Мне просто нужно отвлечь противницу на долю секунды, и стоит ей открыть рот, как я разворачиваюсь и бросаюсь прочь.

Оборотень врезается в меня со спины, как мешок кирпичей весом в тонну, и вдвоем мы впечатываемся в стол, да так, что он отлетает в стену. Одной рукой я цепляюсь за окно, нащупывая шпингалет, а другой пытаюсь ухватить подставку для ручек. Кошка вцепляется зубами мне в косы, пытаясь добраться до горла, и в панике я чуть не роняю все ручки. Каким-то чудом одну мне все же удается поймать, и я вслепую размахиваю ею у себя за спиной, нанося удар за ударом.

Видимо, мне удается воткнуть ручку куда-то в чувствительное место, потому что оборотень воет, и я бью туда же снова и снова. Кошка отшатывается, плюясь и шипя, и я с такой силой распахиваю окно, что оно чуть не захлопывается обратно само собой. Я уже успеваю наполовину вылезти, как меня за лодыжку хватает рука. Ощутив, как когти впиваются мне в кожу, я визжу и пинаю кошку.

Передо мной возникает изумленный и разъяренный Фалькор. Он выдыхает синее пламя сквозь открытое окно. Кошка сдавленно кричит, и я неуклюже падаю на землю.

Я так сильно ударяюсь бедром, что, наверное, неделю не смогу сидеть нормально, но по крайней мере ухитряюсь не разбить себе лицо. Фалькор падает рядом и обнюхивает мой затылок.

– Я цела, – говорю я, потому что это вроде бы правда, и, пошатываясь, встаю на ноги. Я пытаюсь похлопать Фалькора по голове, но он уворачивается и своим привычным галопом хорька устремляется к углу здания. Я довольно легко его догоняю, но предупредить о предателе-охраннике не успеваю: у нас на пути появляются трое противников.

Фалькор мгновенно заслоняет меня собой, и я только чудом успеваю не споткнуться об него и не опрокинуть нас обоих. Он яростно хлещет меня по бедру хвостом – наверняка останутся синяки, – но лучше не тратить силы на просьбы это прекратить. Новые оборотни-кошки возникают из тени и окружают нас. Целая стая оттесняет нас обратно к зданию, и я понятия не имею, скольких сможет одолеть Фалькор. Больше абсолютного нуля, но все равно слишком мало, чтобы спастись.

– Роз, – шепчу я, молясь, чтобы он услышал, как я услышала его в Мэдтауне. – Роз, помоги.

Кошки расступаются – не чтобы выпустить меня, а чтобы впустить кого-то еще. Стоит мне заметить иззубренные отметины, которые тянутся по ее горлу к уголкам рта, как я понимаю, что серьезно попала. Элизиум в ранние годы однажды служил приютом Шептуну. Статус домовладелицы защищал меня от его чар, но вот жильцам повезло меньше. Он за несколько минут проник в их разум и натравил их друг на друга. Когда все погибли, он отправился охотиться в другое место. После этой резни Элизиум поменял правила для безопасности местных обитателей.

Я пытаюсь отодвинуть Фалькора и загородить его собой, но он стоит на месте как вкопанный и тихо предостерегающе рычит.

– Эвелин из Элизиума, – говорит Шептунья, не обращая внимания на маленького дракона между нами. – Вернее, полагаю, ты звалась так прежде, ведь теперь ты очень далеко от своего поста. Тебе не стыдно? Лиманцзичи возложили на тебя священный долг, а ты отплатила им предательством. Оставить Элизиум было с твоей стороны по меньшей мере безответственно, если не непростительно.

– Мне плевать.

– Где же твое чувство долга?

– На помойке, где ему и место.

Она вздыхает и одаривает меня долгим жалостливым взглядом.

– Как же это по-человечески.

– По-человечески? – эхом повторяю я, слишком удивившись и поэтому не сумев промолчать. Хранители поняли, кто я, еще когда я разбудила Роза в Джорджии, а Гвардия предполагала, что я его Сон, пока не узнали, что я медиум. Довольно странно, что никто не потрудился сказать им правду. И я даже не знаю, защищают ли меня Роз с Бетти или же Хранители не хотят предавать огласке тот факт, что объявился новый Сон, которому предстоит слиться с Кошмаром в убийственный союз.

– Она наша, – говорит Фалькор, скаля пираньи зубы. – Мы не позволить тебе ей навредить.

Шептунья наконец пристально смотрит на него, и по характерному красному свечению ее глаз я понимаю, что она готовится разрушить его разум. Я прыгаю на нее, чуть не пнув на лету Фалькора, и со всей силы отталкиваю назад, вцепившись ей в горло. Этого хватает, чтобы на секунду отвлечь Шептунью, но на эту битву она явилась не одна. Я больше ничего не успеваю сделать: меня оттаскивают прочь. Не успеваю я моргнуть, как Фалькор бросается на Шептунью и рвет ей зубами и когтями лицо, а вокруг нас бушует синее пламя. Разразившись нескладными воплями ярости, стая разбегается, и я снова кидаюсь к единственному созданию, против которого у меня есть хоть какие-то шансы. Чья-то тяжелая рука снова хватает меня за плечо и дергает назад так сильно, что я чувствую, как у меня смещаются все позвонки. Фалькор мгновенно оставляет свою жертву и бросается защищать меня, и стоит ему прыгнуть, как я понимаю, что это ошибка.

Он слишком отвлекся на меня – как и всегда – и потому не замечает другую кошку, пока не становится слишком поздно. Тварь хватает его за основание крыла, раскручивает и швыряет в сторону, как ядро. С оглушительным хрустом Фалькор врезается в стену и падает на землю. Его задняя лапа дергается, сведенная сильной судорогой, голова безвольно обмякает, и узы, которыми я связала себя с ним в Сан-Франциско, лопаются с такой силой, что я чувствую привкус крови.

Проходит секунда, другая, а я все смотрю на изломанное тельце Фалькора. Жду, что он встанет, верю, что он вот-вот придет в себя. Три секунды. Четыре. Пять. Он не шевелится.

– Фалькор, вставай, – говорю я и сама не узнаю свой голос. Шептунья поднимается на колени рядом со мной, но сейчас она так мало меня волнует, что мне даже не страшно. – Фалькор. Авлин.

– Эвелин.

Но отвечает мне не Фалькор. Это голос Роза, исполненный ненависти столь же знакомой, сколь и опасной. Он идет к нам, на поле битвы, так спокойно, будто даже не видит, насколько противник превосходит нас числом. Я наконец отвожу взгляд от полупрозрачного трупа Фалькора и вижу, как Роз буквально разрывает одну из кошек напополам.

Как нож масло, он режет стаю – просто проходит сквозь нее, не встречая сопротивления, а затем хватает Шептунью за горло, выдавливая из нее жизнь не спеша, со смаком, – так, будто между ними есть некие личные счеты.

Я смотрю, как Шептунья пытается сопротивляться, считаю секунды до тех пор, пока ее гнев не перерастает в отчаяние и страх. Почти как кукла, она разевает и закрывает рот, а потом в конце концов замирает без движения.

– Фалькор мертв, – говорю я, и мой голос так пуст, что я сама едва узнаю его. – Он мертв. Роз…

Роз оборачивается ко мне, и его глаза черны от немыслимой ярости.

– Спи, Эвелин.

Земля уходит у меня из-под ног, и падать мне предстоит очень долго.

Глава 10

Я просыпаюсь, чувствуя, как капли дождя мягко барабанят меня по щекам. Я лежу на спине и смотрю на темно-серое небо и незнакомые окрестности. Тучи так низко, что я готова поклясться: они уже касаются крыш и вот-вот обрушатся прямо на меня. Я слегка ерзаю на месте, и мне в ухо тут же заливается вода. Улица, посреди которой я лежу, затоплена – вода не слишком высоко, а потому не опасна, но холод все равно пробирает меня до костей. Я перекатываюсь набок и поднимаюсь на ноги. Все тело ноет.

Даже не глядя я чувствую, что Роз сверлит меня свирепым взглядом.

– Мне стоит знать, где мы?

– Мы, – цедит Роз, сердито подчеркнув это слово, – у меня в голове.

Я оглядываюсь и понимаю, что он не лжет. Роз снова в своем человеческом обличье.

– Это ты меня усыпил, так что нечего теперь жаловаться.

Роз пинается в меня водой. Судя по его лицу, он жалеет, что у нас под ногами не лава.

– Я же говорил тебе не звать меня так! Говорил тебе навсегда перестать звать меня этим именем. Ты заставила меня выбирать между твоей смертью и гнусными узами, которые связали нас. Как ты смеешь? Если бы ты не была нужна своему Кошмару, не была нужна мне, чтобы освободиться от оков Нотта, я бы позволил им сожрать тебя с потрохами.

Мне очень не хочется гадать, преувеличивает он или нет.

– Прости. – На миг Роз опешивает, и я ухитряюсь не поморщиться, повторив снова: – Прости меня. Их было так много. Я испугалась и сказала первое имя, которое пришло на ум.

– Сотри его из памяти. Прямо сейчас. Оно не должно быть первым и даже последним быть не должно. Просто… – Роз снова пинает воду, забрызгивая меня еще больше. Но я понимаю: дело не в том, что он еще больше разозлился, а в том, что вода прибывает. Она уже плещется у моих колен, и это немыслимо, учитывая, что мы на городском перекрестке. Мне вспоминается первый сон Роза, в котором я оказалась, и, видимо, Розу тоже, потому что он выпаливает:

– Ну почему каждый раз вода?

Он говорит это так громко и с надрывом, что я понимаю: вопрос обращен не совсем ко мне. Я смотрю на Роза, а он разворачивается и широким шагом идет прочь по затопленным улицам. Мне остается только поспешить за ним, и приходится повысить голос, чтобы плеск воды не заглушал мои слова.

– Ты боишься воды, – обвиняю я Роза. – Серьезно, Сульфур? Адское пламя, Хранители, боги – пожалуйста, и вот от такой ерунды у тебя поджилки трясутся? От воды? Я даже слегка разочарована.

Роз оборачивается ко мне так резко, что я чуть не врезаюсь в него. Приходится вцепиться ему в плечи, чтобы удержаться на ногах, и я замечаю, как он вздрагивает от моего прикосновения.

– Я говорил тебе, что чуть не погубил себя и Фараона, когда он отказался стать моим Сном, – говорит Роз, глядя мне за спину пустым взглядом. – Нотт уже знал, что не может потерять никого из нас, знал, что я нужен ему, чтобы начать войну. Он четко обозначил грань между моими нуждами и согласием Фараона. Он погрузил меня в подобный сон и позволил мне тонуть.

Услышав это, я чувствую, как мое сердце леденеет. Даже вода, которая уже доходит мне до бедер, не так холодна.

– Что?

– Три дня, – говорит Роз медленно и остро, будто каждое слово убивает его. – Он позволил мне тонуть три дня. Я не мог умереть, но и очнуться тоже не мог.

Роз открывает рот, будто хочет сказать что-то еще, но тут же захлопывает его, вырывается из моих рук и шагает дальше. Я беспомощно смотрю ему вслед, и слова колючей проволокой рвут мне горло.

Но произнести мне удается лишь:

– Тебе ведь было двенадцать лет.

Если Роз и слышит меня, то виду не подает.

Тысячу раз с тех пор, как Адам бросил меня умирать, я грезила о том, как изобью его до смерти, но теперь эта жажда возмездия выжигает меня изнутри скорее отчаянием, нежели гневом. Я хочу, чтобы он умер. Мне это нужно. Нужно знать, что он никому больше не причинит такой боли, какую причинил нам.

Роз застывает на месте.

– Прекрати.

– Да ничего я не делаю, – говорю я онемевшими губами.

– Я же чувствую, – возражает Роз и оглядывается на меня, сощурившись. – Гнев, который ты испытываешь за меня, – напрасная трата сил и нарушение прав Фараона. Защищать меня – его долг, а не твой, и твоим он никогда не будет.

– Нельзя вот так просто рассказать мне, что мой муж топил ребенка, и ждать, что мне будет все равно.

– Должно быть все равно, – настаивает Роз.

Я шагаю к нему и недоверчиво спрашиваю:

– Неужели тебе в самом деле плевать на всех, кроме Фараона? Серьезно? Вообще на всех?

– Я просто не могу иначе, – говорит Роз, не двигаясь с места, когда я подхожу к нему вплотную. – Я уже не помню, каково это. Я осознаю важность людей для моей цели, узнаю лица тех, кого могу выносить или на кого полагаться, но моя способность чувствовать большее испарилась, когда я встретил Фараона. У него все так же, и ровно так же будет у тебя. Любовь к другим людям отвлекала бы нас от друг друга, поэтому наша связь заглушает это чувство.

– А я? – спрашиваю я. – Я исключение, потому что я Сон?

– Ты для меня важна, – говорит Роз. – Я буду защищать тебя до тех пор, пока это не начнет угрожать благополучию Фараона. – Он не говорит прямо, что чихать на меня хотел, но в этом и нет нужды. Роз ждет некоторое время, позволяя мне осмыслить сказанное, а затем продолжает: – Я повторяю тебе снова и снова: когда мы найдем твоего Кошмара, тебя перестанет волновать все остальное. Твой вампир, твой призрак, твои мертвые драконы – все это лишь фоновый шум, просто ты пока этого не понимаешь.

– Ну а ты?

– Возможно, ты возненавидишь меня, когда переродишься. Если твой разум решит, что мы представляем угрозу друг для друга из-за этого, – Роз указывает на меня и на себя, и я предполагаю, что речь о полусвязи, которую я продолжаю укреплять, – он соответствующим образом примет меры, чтобы отвадить нас друг от друга.

– Да я и так уже почти тебя ненавижу, – заявляю я ему.

– Лгунья, – отрезает Роз. – Не ненавидишь, хотя должна. Я виню во всем эту гнусную связь.

– А я – твой возраст, – парирую я. – Ты мне почти в сыновья годишься.

– Я не твое дитя.

Это верно, но… когда Роз собирается отвернуться, я хватаю его за локоть и выдавливаю:

– Сиара.

Эта истина, произнесенная вслух, причиняет мне боль, даже если Роз пока ничего не понимает. Но эту тайну я не смогу скрывать от него вечно, и мне кажется, что будет правильно рассказать ему о ней сейчас, после той неприглядной правды, которой он сам поделился со мной. И все же, прежде чем все объяснить, мне приходится облизать пересохшие губы и откашляться.

– Когда Адам бросил меня умирать, он кое-что у меня забрал. Кое-кого, – поправляюсь я. – Когда я пришла в Элизиум, я была на восьмом месяце беременности. Сиара – моя дочь.

Роз застывает как вкопанный.

– Нет. Мы не можем иметь детей.

– По твоим собственным словам, я не могу быть одновременно и Сном, и медиумом, но все же вот она я, уж какая есть.

– В таком случае твоя дочь служит доказательством тому, что Нотт так и не закрепил с тобой подлинную связь, – говорит Роз. – Если бы он принадлежал тебе, а ты ему, вы устранили бы ребенка еще во чреве – или кто-то один, или вместе. Вы бы распознали в нем угрозу и должным образом избавились бы от него.

Роз едва успевает поймать меня за запястья прежде, чем я вцепилась бы ему в горло. Сердце отрывисто выбивает в моей груди стаккато, грозя вырваться наружу, и я сама слышу, каким страшным голосом рычу:

– Не смей говорить мне подобного, если сам никогда не терял ребенка. Я бы никогда не навредила ей.

– Не навредила бы, если бы была человеком, – говорит Роз медленно, но твердо. – Но ты не человек. Ты лишь тень и, когда выберешь своего Кошмара, утратишь все остатки своей человечности. Это не преувеличение и не догадка, – настаивает он, когда я пытаюсь возразить. – Сколько раз мне еще повторить, чтобы ты приняла эту истину? Рано или поздно Эвелин перестанет существовать, и поделать здесь ты ничего не сможешь.

– И ты все равно мне твердишь, что я обязана через это пройти, – рявкаю я. – Может, ты не понимаешь, о чем просишь, потому что всегда был Кошмаром, но в любом случае – иди на хуй. Если бы я была твоим Сном, ты бы все равно велел мне прежде всех выбрать тебя, да? Прежде Сиары, прежде себя самой, прежде всего, что я могла бы полюбить и пожелать в этой жизни. Ты бы сказал мне забыть обо всем и утонуть здесь вместе с тобой?

– Без колебаний, – говорит Роз. – Кошмары не способны выжить без своих Снов, а Гея – без своих Кошмаров. Ты забываешь о судьбе мира и низводишь ее в нечто незначимое, когда не желаешь отказаться от собственных нужд. Все остальные люди – лишь приемлемый побочный ущерб.

Я пытаюсь вырваться и уйти, но Роз держит крепко.

– Ты права, – говорит он, и услышать это так неожиданно, что я просто вынуждена посмотреть ему в глаза. – Кошмарам не дано понять, каково быть Сном. Как ты и сказала, это наш крест с рождения, а потому мы всегда чувствуем свое предназначение. Мы оружие, выкованное ради единственной цели – искоренить болезнь, которая губит нашу Мать. Клинок всегда остается клинком. И лишь рука, которая берет его, знает, что было на свете и нечто иное, за что стоило держаться.

Не знаю, должно ли это признание считаться извинением, но ничего лучше мне наверняка не светит. Я хмуро смотрю на Роза, снова пытаюсь вырвать руки, и на этот раз он меня отпускает. Но дальше не идет, а вместо этого тяжелым взглядом осматривает меня с ног до головы.

– Кто ты такая? – спрашивает Роз наконец. – Сон – это всего лишь Сон, и совместим он всегда только с одним Кошмаром. И все же ты сохранила жизнь Нотту после смерти Меридиан и привязала себя ко мне. В твоих венах течет Элизиум, ты носишь его с собой повсюду, и призраки следуют за тобой по пятам. Ты не можешь быть всем этим одновременно. Не должна, – поправляется он, поскольку мы уже прошли ту стадию, когда отрицание способно хоть сколько-нибудь утешить. – Если Кошмары и Сны начали эволюционировать, это не сулит нам ничего хорошего.

– Вообще-то пока что это тебе только на пользу, – замечаю я. – Сколько уже раз я тебе жизнь спасала?

– Мы таковы, какими нужны Гее, – говорит Роз. – Если мы меняемся, это значит, что прежними помочь ей мы уже не способны. И если так… – Он сбивается с мысли, взмахнув рукой и забрызгав нас обоих. Вода уже доходит нам до талии. Роз открывает рот, закрывает и отворачивается от меня. – Нужно найти сушу.

– Эй, – говорю я прежде, чем он успевает сделать первый шаг. Роз не оглядывается, но ждет меня. Я размышляю обо всем, что могла бы сказать, но говорю лишь: – Я умею плавать. И не позволю тебе утонуть.

– Когда до этого дойдет, ты ничего не сможешь поделать, – отвечает он.

И уходит прочь. Некоторое время я смотрю ему в спину, а затем мысленно целую на прощание прозвище, которое ему дала, и отпускаю в глубины вод. Я оставляю «Роза» здесь, среди ледяных волн и страха, и шагаю вслед за Солом – так быстро, как только могу на такой глубине. Пока что вода не мешает мне идти, но холод замедляет меня почти так же сильно, как невидимые препятствия, которые я то и дело задеваю пальцами ног. В конце концов я начинаю слегка подпрыгивать, чтобы не разбить ступни в кровь.

Спустя примерно квартал пути что-то кусает меня за ляжку. Я взвизгиваю, и Сол оглядывается.

– Меня что-то цапнуло! – Я пытаюсь нащупать в воде неведомое существо.

– Не вздумай бежать, – говорит Сол. – Ни в коем случае, иначе нам конец.

Что-то задевает мою голень, потом подколенье и на секунду вжимается мне в спину. В темной воде ничего не видно, и мне остается только беспомощно барахтать руками.

Сол шипит, стиснув зубы. Поначалу я думаю, что он так предупреждает меня не двигаться, но затем замечаю, что и он тоже смотрит на воду. Я быстро его догоняю и тут же чувствую укус в колено.

Я растопыриваю пальцы и держу руку под водой неподвижно. Неизвестное нечто клюет на наживку быстро. С шестой попытки мне удается вывернуть руку и поймать злополучную рыбу. Я вынимаю ее из воды, твердо намереваясь раздавить к чертям. Но, едва увидев добычу, я мгновенно отшвыриваю ее от себя подальше. Это никакая не рыба, а отрубленные пальцы – указательный и большой, – соединенные лоскутком плоти. Нас не кусают – нас щиплют.

– Прочь из воды, – напряженно говорю я. – Живо.

Мы бок о бок идем вперед, а хваткие пальцы следуют за нами по пятам. Вода добирается до моей груди, и я выставляю руки перед собой и встаю на носки. Пальцев становится все больше, и чем дольше мы пытаемся не обращать на них внимания, тем настойчивей они становятся. Когда один из них вцепляется мне в горло, я едва не теряю самообладание, но тут Сол хватает меня за локоть и ведет в другую сторону. До меня не сразу доходит, куда он направляется – к закрытой металлической сеткой лестнице, которая тянется вверх по стене одного из зданий. Сол толкает меня к ней, и я так спешу выбраться из воды, что бьюсь плечом о сетку. Руки и ноги у меня почти онемели от холода, и за перекладины цепляться не так-то легко, но я упорно карабкаюсь вверх так быстро, как только могу. Мне уже начинает казаться, что мы сможем спастись и переждать потоп на крыше, как вдруг я врезаюсь головой в невидимую преграду. Сол упирается мне рукой в пятую точку, и только благодаря этому я не падаю. Он держит меня, пока я не вцепляюсь в лестницу покрепче. Я снова пытаюсь подняться повыше и вновь сталкиваюсь макушкой с незримым препятствием.

– Сол? – зову я и свободной рукой ощупываю воздух наверху. Там совершенно ничего нет, но ощущение такое, будто я трогаю твердый камень. Я прижимаю ладонь к преграде и толкаю изо всех сил. Костяшки у меня белеют от натуги, но все тщетно. Я нервно охлопываю барьер целиком и убеждаюсь, что он сплошной. Не знаю, что за препятствие не дает нам подняться выше, но перелезть его никак нельзя. Зазоры в сетке тоже слишком малы, и протиснуться через них наружу не получится. Я вжимаюсь в сетку и смотрю вниз, на Сола. – Нужно спускаться. Наверх пути нет.

Я хлопаю по воздуху, подчеркивая свои слова, и Сол даже не спрашивает, уверена ли я. Просто без лишних слов начинает спускаться обратно, а следом лезу и я, стараясь не выпустить мокрые перекладины. Шагов через десять Сол резко останавливается. Он смотрит вниз, пинает что-то, по звуку совсем не похожее на металл, и сходит с лестницы, буквально вставая на воздух. Лестница сомкнулась с обоих концов.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Я же говорил, – произносит Сол тоном, которого я никогда прежде от него не слышала и, надеюсь, никогда больше не услышу. – Ты ничего не сможешь поделать.

– Сол, найди выход.

– Обещай, что не станешь взывать ко мне, – говорит Сол и испуганно смотрит на меня. – В конце концов ты очнешься, поэтому вытерпи. Не взывай ко мне.

Не будить его – вот что он имеет в виду. Как тогда, когда я пробудила его в Элизиуме и когда вытащила из другого измерения. Стоит Солу сказать это, как я понимаю, что способна сделать это снова. Теперь будет достаточно всего пары слов, ведь мне известно и его настоящее имя, и то, которое я ему навязала. От общего страха абсурдная связь между нами натягивается так туго, что я почти ее вижу – неровная черная нить, которая соединяет наши сердца. Я пытаюсь ее коснуться, и она режет мне руку. Моя кровь буквально сочится неправильностью этой связи, а от привкуса железа во рту у меня ноют зубы.

– Эвелин, – говорит Сол, когда вода с легкостью проходит нижний невидимый барьер и поднимается выше, касаясь его икр. – Обещай мне.

– Это просто сон, – говорю я.

– Это просто сон, – соглашается он. – Мы очнемся.

Не знаю, кого из нас Сол пытается успокоить, но я вижу его взгляд, чувствую, как сердце отбойным молотком колотится в груди, и понимаю, что эти слова не помогут никому из нас. Я не могу обещать Солу, что не стану спасать нас обоих, – слова застревают у меня в горле, слепленные страхом в бессвязный ком.

Сол не ждет моего ответа. Он медленно опускается на колени и цепляется локтями за ближайшую перекладину. Затем хватает себя пальцами за волосы, так крепко, что его костяшки становятся серебристо-серыми, и ждет неминуемой смерти. Кажется, я слышу гортанное бульканье, когда вода смыкается у него над головой, и до крови закусываю себе руку, чтобы не позвать его.

Мгновение спустя вода касается моих ботинок и начинает взбираться по ногам. Я снова лезу вверх – быстро, но осторожно, зная, что скоро врежусь в потолок. Пять перекладин – и все, больше лезть некуда. Я вжимаюсь в сетку, чтобы не упасть, и обеими руками упираюсь в воздух. Толкаю, пинаюсь, кричу, но преграда не поддается. Когда вода добирается до подбородка, я уже успеваю сломать три ногтя, пытаясь расцарапать барьер, и мне вдруг вспоминается, как хрипела Шептунья, умирая в руках Сола. Подобная смерть от медленного, слишком медленного удушья вот-вот настигнет и меня.

Я ему не обещала. Ничего не сказала вслух. Если я позову Сола сейчас, то не нарушу слово.

Холодная вода накрывает мое лицо, и я почти кричу. Дергаю перекладины – один раз, потом еще дважды. Оглушающе громкий голос в моих мыслях снова и снова твердит имя Сола, словно импульс страха, приказывающий мне спасаться. Сердце начинает вторить ему, вцепляясь мне в кожу:

«Сол, Сол, Сол».

Чистым усилием воли я не разжимаю зубы, стараясь держаться за остатки воздуха в легких, но смерть неизбежна, и спастись от нее можно лишь одним способом. Еще секунда-две – и я забуду обо всяком уважении к желаниям Сола. Забуду, как близка к тому, чтобы разрушить их с Фараоном связь, вытащу нас отсюда, а с последствиями мы будем разбираться в реальном мире.

Собрав остатки власти над собой, я вдыхаю воду. Наполняю легкие смертью и позволяю потоку мыслей закоротиться и угаснуть. Сол исчезает – я остаюсь одна во тьме со смертельным грузом в легких. Я бы сломала руки о лестницу, если бы еще могла, но мне остается лишь дергать перекладины, пока последние силы не оставляют меня. Мой рот сам собой втягивает воду, отчаянно ища воздух, и я выпускаю лестницу: мое тело уступает неизбежности. Я соскальзываю с перекладин и падаю на асфальт.

Услышав яростный кашель Сола, я понимаю, что жива, но осознаю, что мы на суше, только когда перекатываюсь на живот и извергаю рвоту. Я вцепляюсь пальцами в землю, загибая два ногтя, и меня снова рвет. Я пытаюсь избавиться от всей воды, которую вдохнула, но поскольку вода была лишь у меня в мыслях, тошнит меня желчью. Я царапаю себе грудь, будто способна вытянуть наружу эту полую боль, но могу лишь трястись, хрипеть и кашлять. Целую вечность спустя я наконец осмеливаюсь посмотреть на Сола. Он даже не попытался встать и лежит пластом на животе, сложив руки за головой. Я вижу, как он дрожит, и не знаю, от холода ли, от кашля или от ужаса пережитого.

Я еще даже не уверена, что тело не откажется мне повиноваться, но все равно подаюсь к Солу. Обхватываю его за плечо, не задумываясь о том, как асфальт раздирает мне костяшки пальцев, и прижимаю его к себе как можно крепче. Где-то у меня в спине засел тревожный колкий узел, в который сплелись гнев за то, через что Сол заставил нас пройти, и страх перед тем, что мы только что пережили. Я не знаю, что в итоге возьмет верх, поэтому прикусываю язык и не позволяю себе подать голос.

Через несколько минут Сол перестает дрожать, а я за это время успеваю заново научиться дышать. Наконец он ерзает, и я понимаю намек и сажусь. Мы не смотрим друг на друга и оглядываем окрестности. Отеля нигде поблизости не видно, хотя я точно помню, что мы были прямо перед ним, когда погрузились в сон Сола. Вокруг вообще нет никаких домов – только деревья, едва видимые в первом свете зари.

– Еще пару минут назад была ночь, – говорю я.

– В снах время идет иначе, – отвечает Сол и с большим усилием поднимается на ноги.

Получается, мы всю ночь шли по этой дороге, не видя, что на самом деле находится вокруг. Тогда понятно, почему у меня так ноют ноги, но спросить об этом я не успеваю. Сол протягивает мне руку, чтобы помочь встать, и это такой неожиданный жест, что я забываю обо всем, что могла бы сказать. Я колеблюсь секунду, но все же принимаю его руку, и Сол поднимает меня на ноги легко, как мешочек с мукой. Интересно, чудится ли мне или на миг он сжимает мои пальцы, прежде чем отпустить их? Может быть, это благодарность, произнести которую вслух он не может, – благодарность за обещание, которое я не дала, но сдержала.

– Пойдем назад к машине? – предлагаю я.

– У тебя еще остался бумажник?

Я охлопываю карманы и нахожу его в заднем, в целости и сохранности. Киваю, и Сол устремляется вперед по дороге.

– Тогда найдем другую машину. Мы не знаем, как стая нашла нас в Куз Бее, так что лучше замести следы.

– Отсюда до Сиэтла пешком идти лет восемь.

Сол не отвечает, но, когда на дороге в следующий раз наконец-то появляется машина, он останавливает ее очень настойчиво. Я удивлена, что водитель съехал на обочину ради нас, но, вероятно, он удивился еще больше, увидев двух людей на шоссе в такой глухомани. Я быстренько придумываю парочку усталых и неубедительных отговорок о том, что у нас сломалась машина и нам нужно только добраться до ближайшего города и позвонить друзьям, которые нас заберут. Этот водитель соглашается помочь охотнее, чем тот в Сан-Франциско, и пару миль мы едем на заднем сиденье. Высаживают нас на заправке в городке еще захолустней тех, что встречались нам прежде, и водитель уезжает сразу же, как только мы обещаем, что дальше справимся сами.

Сол ждет, пока мы останемся одни, и взламывает ближайшую машину. Он даже обходится без отмычки – просто использует свою устрашающую физическую силу, чтобы сломать замок на задней двери.

Я пугливо оглядываюсь вокруг, пока Сол перелезает на передние кресла и возится с проводами. Мне интересно, где он вообще научился заводить машину без ключа и сколько раз ему доводилось этим заниматься, но я боюсь, что, если спрошу об этом, кто-нибудь услышит и сдаст нас полиции. Если, конечно, в этом городишке вообще есть полиция, но на горьком опыте это выяснять не хочется.

Зажигание срабатывает, запускается двигатель. Сол закрывает заднюю дверь и открывает для меня пассажирскую, устроившись за рулем. Я быстро забираюсь внутрь и как можно тише закрываю дверь за собой. Мне все еще не верится, что все это сойдет нам с рук, но никто не выбегает с парковки и не пытается нас догнать. Когда городок исчезает позади, я перевожу дух и смотрю на Сола.

– А если бы нас поймали?

Сол смотрит на меня в ответ.

– Я никому не позволю остановить нас.

Я особо не задумываюсь над тем, что он подразумевает под этим, и просто откидываю спинку сиденья пониже и закрываю глаза. Вскоре я засыпаю под шум дороги, и, к счастью, собственные сны мне не снятся.

От резкого качка в сторону я рывком просыпаюсь, врезаюсь локтем в дверь и пытаюсь сесть ровней. Сквозь лобовое стекло я вижу, как машина через встречку съезжает на обочину, и ожидаю снова увидеть Хранителей или оборотней-кошек. Впереди ничего нет и по бокам тоже, но Сол так резко бьет по тормозам, что нас заносит.

Когда машина наконец останавливается, я оборачиваюсь к Солу, насколько позволяет ремень, и вижу, что он сгорбился над рулем. Сол хрипит, ловя ртом воздух, будто снова тонул, и поначалу мне кажется, что он заснул и ему снится кошмар.

– Сол? – зову я и тянусь к нему. Но не успеваю поднести руку близко, потому что вдруг чувствую исходящий от Сола жар. С самого пробуждения он всегда был ледяным, поэтому я изумленно отшатываюсь к двери. – Сол!

– Фараон, – выдавливает Сол. Он вцепляется в руль и выворачивает его. Кожаная обшивка тревожно скрипит. – Он ранен, но он там. Он там.

Я ищу в бардачке карту и вместо нее нахожу навигатор. За минуту он запускается и находит наш сигнал, а затем я уменьшаю масштаб карты, пока на экране не умещаются вместе и Орегон, и Вашингтон. Расстояние оценить сложновато, но я провожу по карте пальцем, отмеряя промежутки в пятьдесят миль.

– С ума сойти, – говорю я. – Наверное, он прилетел в Ванкувер. Но как бы он пересек границу?

– Кто из людей смог бы его остановить? – отвечает Сол.

Я выключаю навигатор и забрасываю на место. Не успеваю я захлопнуть бардачок, как Сол уже жмет на газ и возвращается на полосу. Меня швыряет к окну, я вцепляюсь в него и запоздало возвращаю спинку сиденья на место.

– Если мы из-за тебя умрем, я вернусь призраком и буду тебя преследовать, – предупреждаю я Сола.

– Я призраков не вижу, – напоминает он мне.

– Ничего, придумаю что-нибудь.

Мои угрозы Сола явно ничуть не испугали, и он не пытается даже притворяться, что сбавляет скорость.

Сто восемьдесят миль – это много, и искать придется долго, особенно если жаться к океану на самом медленном шоссе планеты, но я полагаю, что Фараон тоже поймает сигнал Сола на своем сверхъестественном радаре и встретит нас на полпути. А пока что мне остается сидеть и гадать, что будет, когда мы с Фараоном встретимся снова.

– Фараон меня ненавидит, – говорю я Солу. – Если он захочет, чтобы ты мне навредил, ты сделаешь это?

– Ты нам нужна, – напоминает мне Сол. – Я не допущу, чтобы он тебя убил.

– Я сказала «навредил», – замечаю я.

– А я сказал «убил», – парирует Роз и указывает на себя и на меня: – Клинок – рука. Сны всегда будут во главе связуемых пар, потому что именно благодаря их всецелой жертве возможно наше существование. Если Фараон решительно намерен навредить тебе, я мало что смогу сделать, чтобы его сдержать.

– О, еще как решительно, – говорю я. – Он со стаей Хранителей не побоялся сразиться, лишь бы добраться до меня.

– Ты сама виновата.

Потому что назвала Сола Розом при Фараоне – вот что он имеет в виду. Но ведь я тогда не знала, что так нельзя. Оправдывать меня Сол совершенно не желает, поэтому я хмуро смотрю на него и продолжаю:

– Ты говорил, что только Кошмары способны узнать Сна без пары, так что в самоубийственной выходке Фараона лучше вини Адама. Фараон бы не счел прозвище подлинной угрозой, если бы Адам не предупредил его обо мне.

– «Предупредил», – эхом отзывается Сол, не понимая, о чем я.

– Адам сказал ему, что я попытаюсь забрать тебя у него, – объясняю я. – Но, наверное, Фараон не понимал, что речь именно обо мне, пока я не назвала тебя…

Сол снова бьет по тормозам, так сильно, что ремень вдавливается мне в грудь. У меня вышибает дух, голова дергается вперед, и я запоздало упираюсь рукой в бардачок. Потом вцепляюсь в ремень, пытаясь хоть немного его оттянуть, но ухитряюсь сделать вдох, только когда его расстегиваю. Я провожу рукой от плеча до бедра и морщусь, чувствуя синяки, а потом осторожно смотрю на Сола. Пугающе бесстрастным взглядом он смотрит в лобовое стекло.

– Повтори, – говорит он.

Лишь секунду я размышляю, не стоит ли солгать.

– Фараон сказал, что ему плевать, чего хочет Адам, и что он убьет меня, но не позволит тебя забрать.

Сол буквально срывает с себя ремень, выскакивает из машины и захлопывает дверь с такой силой, что она, возможно, уже больше никогда и не откроется. Я верчусь на месте, пытаясь наблюдать за Солом, который обходит машину. Позади нас есть еще парочка автомобилей, но они уступают ему дорогу. Один из водителей сигналит, а пассажирка приникает к окну и смотрит, не сломалась ли у нас машина. Я поспешно им машу, призывая уехать: не стоит им находиться поблизости, если Сол выйдет из себя. Надолго, впрочем, Сола не хватает: он издает яростный крик.

Его гнев сухим жаром обдает мне кожу, как бывает, если сесть слишком близко к открытому огню. Я знаю, что рано или поздно за этим предостережением последует удар, и лишь несколько секунд спустя это происходит. Сол бьет по багажнику так сильно, что капот отрывается от земли, а меня отбрасывает назад, и я вижу, какую огромную вмятину Сол оставил на крышке. Когда машина снова падает на передние шины, я чуть не откусываю себе язык и потираю шею, которая теперь тоже болит. Судя по тому, что ярость Сола все еще выжигает мне нутро, эта вспышка гнева ему не слишком помогла, но он стоит неподвижно, пытаясь взять себя в руки.

Я чуть из кожи не выпрыгиваю, когда рядом кто-то говорит:

– Похоже, мы не ошиблись.

Еще две секунды назад Ясмин в машине не было, но теперь она лежит боком на заднем сиденье во всей своей обнаженной распотрошенной красе. Ясмин задумчиво смотрит на Сола через заднее стекло, ковыряя обломок торчащего ребра, а затем оборачивается ко мне. С тех пор как мы виделись в прошлый раз, плоти у нее стало еще меньше – например, куда-то пропала большая часть верхней губы и кусок щеки. В кошмарной улыбке Ясмин скалится на меня окровавленными зубами.

– Здравствуй снова, дорогая. Ты уже готова отправиться домой с нами?

Я закрываю глаза и загадываю, чтобы Ясмин исчезла, но проходит пять секунд, а она все там же. Я размышляю, не стоит ли просто не обращать на нее внимания, а потом смотрю ей за спину на Сола, который все еще не движется с места, безмолвный и разгневанный.

– Не ошиблись в чем? – спрашиваю я.

– Мы говорили ему, что вы оба оказались в Элизиуме неспроста. – Ясмин с явным трудом садится, и я слышу хруст позвонка. Кровь стекает из уголка ее рта, когда она подается ближе и жестом велит мне наклониться к ней. Я не собираюсь этого делать, но Ясмин не ждет моей реакции и продолжает: – Мы знаем, как сильно господин ненавидел нашего умничку-зятя.

– Фараона? Чем он не угодил Адаму? Ну, не считая обаятельнейшего характера, конечно.

– Она шутит, – говорит Ясмин, кажется, с одобрением. – Хозяин никогда не шутил. Недостойный – так он говорил. Трус. Слишком слабый, чтобы защитить нашего братца от тех, кто хотел его использовать. Он усыплял нашего братца каждый раз, когда боги его настигали.

– Сол сказал, что только так можно нивелировать его силу, – говорю я.

– Хозяин утверждал, что более могущественный Сон смог бы найти другой способ, который не стопорил бы войну так сильно, – отвечает Ясмин. Лениво ковыряя лицо, она еще больше рвет себе щеку. Мой желудок, кажется, вот-вот вывернется наизнанку, и мне приходится сглотнуть, сдерживая волну тошноты. – Хозяин говорил, что, если умничка-мальчик не будет достоин своей роли, он найдет другого, кто сгодится получше. Наш братец не поверил, решил, что это жалкая, но пустая угроза, что хозяин не посмеет нарушить святость их связи. Он не слушал нас, когда мы твердили иное, но вот ты здесь, верно? Там, где положено находиться только им двоим.

Сол по доброй воле заснул восемнадцать лет назад, но он сказал мне, что усыпили его не в Джорджии. Это Нотт переместил его в Элизиум – сразу после того как усыпил Фараона за то, что тот предпочел Сола войне. Всего за год он нашел во Флориде меня и извилистой тропой привел в Элизиум. Я все это время гадала, зачем он загнал нас в угол у врат, зачем утрудился разрушить Элизиум и похитить Сиару, но даже не попытался спасти меня от Хранителей.

Нотт бросил меня, потому что не собирался оставлять меня себе. Он лишь хотел, чтобы я нашла Сола и заняла место Фараона. В том, что именно отчаянная попытка Фараона разрушить планы Нотта и послужила началом их воплощения, есть некая жестокая ирония. Теперь Фараон уже знает, что не преуспел: наверняка он прослышал, что Сол пробужден и путешествует с чужачкой. Они стремятся навстречу друг другу, зная, что Нотт сделал из меня оружие, чтобы разрушить их связь.

– Я всего этого не хотела, – говорю я, будто это может что-то изменить. – Я ведь не знала. Как мне все исправить?

– Мы не знаем, – отвечает Ясмин.

Я сердито смотрю на нее, и она протягивает мне руки ладонями вверх. На одной лежит замок, на другой ключ. Дрожащими пальцами я беру и то и другое. Ключ легко входит в скважину, но не поворачивается. Я смотрю на Ясмин, и она снова одаривает меня кровавой улыбкой.

– Наш братец – замок, а ключ – это ты. Сейчас ты худо-бедно можешь для него сойти, но не подойти по-настоящему. Как переделать ключ, чтобы в замок он больше не вошел? Может быть, нам стоит изломать тебя так, чтобы ты не смогла протиснуться в скважину.

– А может быть, не стоит, – отвечаю я. – Сол говорит, я нужна ему, чтобы освободиться от власти Адама.

– Да? – Ясмин снова начинает ковырять щеку, и мне очень хочется ударить ее по руке, но я сдерживаюсь. – Какие смелые планы! Любопытно, получится ли у вас. Мы были бы рады встретить своих братьев свободными от его оков. Нет? – спрашивает она, увидев, как я хмурюсь. – Братец не рассказал тебе, как боялся умничка, как не хотел встречаться с нами?

– Он говорил, что Фараон не хотел становиться его парой, – отвечаю я, но тут Сол дергает водительскую дверь. Он рывком садится на кресло, и я замолкаю, но Ясмин явно ничего не намерена скрывать.

– Наш хозяин – кукловод, – говорит Ясмин. Она снова улыбается, но на этот раз улыбка не касается ее глаз, и в голосе ее куда больше яда, чем веселости. – Он вцепился когтями в силу умнички и назвал это защитой, он использовал эту опору, чтобы задушить нашего брата. Мы пытались его предостеречь, но он не понимал. Все хозяева могут управлять своими детьми, так он сказал, но перестал притворяться в первый же раз, когда хозяин заставил их танцевать. Нам не по вкусу яд на языке, если этот яд мы выбрали не сами.

– Иди домой, Ясмин, – говорит Сол, и голос его дрожит от гнева. – Сейчас же.

Она забирает у меня замок и ключ и прячет в останках своего живота.

– Пока что мы пощадим тебя, сестрица-не-наша, и посмотрим, оправдаешь ли ты ожидания. Вера в лучшее не в нашей природе, но все же нам любопытно.

Ясмин растворяется в воздухе, но кровь на обивке исчезает не сразу. Я жду, пока испарятся последние ее следы, и осторожно смотрю на Сола. Наверняка присутствие Ясмин только больше его рассердило, ведь она служит доказательством тому, что связь, которой так желал Нотт, все еще есть между нами. Я жду очередной вспышки гнева и изрядно удивляюсь, когда ее не происходит.

Проходит минута, затем еще одна, и наконец я произношу:

– Поведу я. В таком состоянии за руль тебе лучше не садиться.

Ему хватает ума не спорить. Мы обходим капот, чтобы поменяться местами, но вдруг Сол железной хваткой ловит меня за локоть. Я поднимаю взгляд на него, но Сол смотрит прямо вперед. Я жду, что он что-нибудь скажет – что угодно. Судя по выражению лица Сола, он жаждет излить в слова очень много ненависти. В конце концов он выпускает меня и идет дальше к пассажирской двери. Я наблюдаю за Солом, пока он не захлопывает ее за собой, и гадаю: может быть, это мне стоило попытаться его ободрить, пусть и тщетно. Впрочем, ничего нового сказать я все равно не смогу, поэтому прикусываю язык и иду к водительскому креслу.

Четыре мили спустя я выбираю другой способ его утешить:

– Если бы мне сегодня предстояло встретить Фараона впервые, что бы мне стоило о нем знать? – Сол не отвечает, и я пробую иную тактику: – Что тебе в нем нравится?

– Все.

Я сдерживаюсь, чтобы не съязвить, и устало говорю:

– Сол.

– Все, – повторяет он.

Сол говорит это так спокойно и уверенно, что я осмеливаюсь отвести взгляд от дороги и посмотреть на него. При мысли о своей второй половине он заметно расслабляется, и не знай я Сола хорошо, подумала бы, что край его губ тронула улыбка. Сейчас он даже выглядит на свои восемнадцать, что случается очень редко, и я снова вспоминаю, что Сол немногим старше Сиары. От мысли об этом у меня скручивает нутро, и я крепче сжимаю руль. Судя по тому, как напрягся Сол, он ощутил во мне этот прилив заботы. Мгновение проходит так же быстро, как настало.

– Эвелин, – тихо предостерегает меня Сол.

– Я ничего не могу с собой поделать, – напоминаю я. – Ты же еще так… юн.

– Я тебе не дитя.

– Ты мне не сын, – соглашаюсь я. – Но, может, я разрешу тебе стать моим младшим братиком.

– Гея, пошли мне смерть, – ворчит Сол.

Услышав этот суровый тон, я начинаю смеяться и поправляю прядь его волос.

– А я-то думала, у тебя нет чувства юмора. Если бы я знала, что Фараон дарит тебе не только тепло своего тела… нет, подожди, это как-то сомнительно прозвучало. Забудь. Ничего не говори. – Я тыкаю в Сола пальцем, а потом осмеливаюсь на него покоситься.

Я уже полдюжины раз отпускала шуточки насчет Сола с Фараоном, но не получала внятного ответа, и только теперь мне хватает духу спросить:

– Повезло тебе найти Сна-гея, да?

– Дело не только в везении, – отвечает Сол. – Кошмары и Сны рождаются друг для друга. Каждый из нас становится для партнера тем, в ком тот нуждается, чтобы выжить. В большинстве пар возникает плотская связь, но есть и те, что зиждутся на иных нуждах. Буря, к примеру, братья, а Тени нужен был отец. Я полагал, что твоим Кошмаром станет взрослый мужчина, который будет всегда верен тебе, что бы ему ни грозило. – Сол задумчиво смотрит на меня. – Но теперь подозреваю, что это скорее будет замена твоему ребенку.

Он будто потрошит меня этими словами, и я чувствую это так явственно, что даже прижимаю руку к животу. И удивляюсь, увидев, что крови на ней нет. И еще больше удивляюсь, когда слышу свой спокойный голос:

– Ребенка заменить нельзя.

Сол, похоже, хочет возразить, но я ничего не желаю слышать о психозе, который накрывает Сна при слиянии с Кошмаром. Я включаю радио и делаю погромче. Сол красноречиво смотрит на приемник, будто размышляя, не выключить ли его, чтобы завершить нашу беседу. Не знаю, почему он не делает этого, но, когда Сол покорно оставляет меня наедине с мыслями, я чувствую прилив скорее злости, чем облегчения.

Глава 11

Добравшись до Реймонда, мы покидаем побережье и сворачиваем в глубь материка. Я наблюдаю, как сто пятая трасса постепенно исчезает из виду, и пытаюсь отделаться от подозрения, что мы направляемся прямиком в ловушку. Мне хочется попросить Сола показать мне навигатор, чтобы понять, как далеко нам предстоит ехать. И еще больше хочется спросить, далеко ли Фараон. Я, конечно, надеюсь, что мы стремимся навстречу друг другу с одинаковым рвением, но очень может быть, что задерживают Фараона не только его многочисленные увечья. Если за его голову назначена награда и ни вампиры, ни сирены не смогли его найти, все это время Фараону никто не помогал.

Миль пятнадцать спустя дорога снова начинает уводить на запад, но Сол упорно хочет ехать на восток. Судя по табличке на съезде, до Олимпии уже недалеко, и я остро смотрю на Сола.

– В Олимпии есть врата, – говорю я, но он ведь наверняка и сам это знает.

– Не только врата, – отвечает Сол. Он сидит, наклонив голову, будто к чему-то прислушивается, но радио выключено с тех самых пор, как Сол велел мне свернуть с маршрута. Губы у него сжаты в нитку, и это оптимизма не внушает, а плечи вроде бы напряжены, и я очень надеюсь, что мне это только кажется. Сол давит большим пальцем на лоб и яростно трясет головой. – Выход на Пустоши тоже находится там.

– Да к черту Пустоши, – отмахиваюсь я. – Рядом с вратами будут и Хранители, вот что важно.

– Вези нас в Олимпию.

Рисковать подобным образом крайне глупо, и я очень хочу сказать Солу об этом, но прикусываю язык и делаю как велено. В двадцати милях от Олимпии мы начинаем ощущать магию Даровела, а если мы чувствуем врата, врата тоже чувствуют нас. Хранители наводняют небеса очень быстро, и при виде того, как их тени падают на дорогу, у меня леденеет кровь.

Я осмеливаюсь посмотреть наверх сквозь лобовое стекло. Глаз у Хранителей нет, но их гладкие белые лица смотрят вниз, на нашу машину.

– Давай, подбодри меня, – говорю я. – Скольких ты сможешь одолеть за раз?

– Без Фараона я слабее, – напоминает Сол. – Сейчас мне придется полагаться лишь на силы, которыми поделятся со мной врата, и даже для того, чтобы почерпнуть их, нужно сначала пробиться через лиманцзичей. Чем дальше мы от врат, тем будет сложнее.

– В следующий раз лучше просто соври, – ворчу я.

– Это несущественно, – говорит Сол быстро, пока я не развернула машину и не погнала обратно к океану. – Лили обещала сообщить союзникам наш маршрут, а Даровел – единственные врата между Куз Беем и Канадой. Наши сторонники уже должны быть поблизости, а значит, сражаться мы будем не в одиночку.

Хранители издают предостерегающие крики, и я чувствую, как их ментальные когти впиваются мне в мозг. Сол реагирует мгновенно и вцепляется рукой мне в затылок. Его прикосновение обжигает, но именно оно и отражает атаку Хранителей. Мысленно помолившись всем богам, что еще могут меня услышать, я вдавливаю педаль газа в пол. Машина дергается вперед так резко, что мой желудок отскакивает миль на шесть назад. Я не смотрю на Хранителей, а вместо этого слежу за дорогой – автомобили вокруг сливаются в одно сплошное тошнотворно-размытое пятно.

Хранитель прыгает на землю перед нами, но Сол просто отшвыривает его в сторону яростным взмахом свободной руки. Черное пламя вьется вдоль приборной панели, выжигая на лобовом стекле паутинку трещин. Следующий Хранитель размазывается в лепешку о наш капот, и я дворниками стираю его синюю кровь со стекла. Нас заносит, машины вокруг истерически сигналят, и я слишком сильно выворачиваю руль, пытаясь выровнять автомобиль. Шина отрывается от земли, сила тяжести резко кренится вбок, и я едва успеваю протиснуться между двумя машинами и не вломиться в зад огромного грузовика.

– Через озеро, – говорит Сол слишком спокойно, учитывая происходящее.

Мне приходится пересечь две полосы, чтобы выехать на пятую автостраду, и, судя по лязгу металла и визгу шин, позади меня творится сущий хаос. Я оглядываюсь посмотреть, насколько все плохо, и цепляю полицейскую машину. Реакция следует мгновенно: на миг коп оказывается к нам так близко, что своей мигалкой освещает нашу машину изнутри, будто стробоскопом. Сквозь крики Хранителей я едва слышу, как он нам сигналит.

Я понятия не имею, где находятся врата. Остается лишь следовать зову их магии и постараться не угробить нас по пути. Я съезжаю с автострады – слава богу, съезд идет по прямой, – но в итоге оказываюсь на людной улице, и скорость приходится сбавить. Еще две полицейские машины пускаются за нами в погоню. Впереди светофор загорается красным. Я вжимаюсь в руль, сигналю и снова давлю на газ еще сильней. Две машины уступают нам путь, но вот развозной грузовик повернуть не успевает. Я жму тормоз, шины визжат, машина снова кренится, и нас бесконтрольно заносит в сторону.

Лишь на секунду я успеваю испугаться грядущей смерти, и тут Сол вдруг оказывается у меня на коленях. Он укрывает нас обоих своим пальто, и все вокруг чернеет. Мы переворачиваемся в воздухе, снова и снова, оказавшись в ловушке среди брызжущего стекла и сминающегося металла. Спустя то ли пару секунд, то ли целую вечность мы врезаемся в нечто неподвижное, и мир застывает. Но по некой необъяснимой причине у меня ничего не болит, я только чувствую невыносимый жар, исходящий от Сола. Настолько вблизи он буквально выжигает воздух у меня из легких. Доля секунды – и Сол отстраняется. Он пинком открывает дверь машины, и та отваливается. Сол выходит на тротуар, и тут я наконец вижу, что сотворила с машиной. От ужаса сердце прогрызает мне горло. Мы наполовину вломились в витрину магазина, упершись в останки фундамента. Машина сложилась вокруг меня аккордеоном, сморщившись, как помятая банка из-под газировки. Ни я, ни Сол просто никак не могли выжить, и все же вот они мы, целые и невредимые.

– С ума сойти, – выдыхаю я и позволяю Солу вытащить меня из машины. – Пусть Кошмары возмущаются сколько хотят, это пальто просто охуенное.

До меня вдруг доходит, как удачно, что у Фараона не было такого пальто в Огасте, потому что в противном случае он не побоялся бы Хранителей и точно бы прикончил меня. Интересно, не потому ли Адам забрал у Фараона пальто, прежде чем отправить его ко мне – может, он надеялся, что Фараон попросту погибнет по пути. Но на размышления об этом у меня есть всего секунда. Вокруг нас собралось полдюжины полицейских машин, а небо кишмя кишит Хранителями. Бесконечным предательствам Нотта придется подождать: для начала нам надо пережить очередную передрягу.

Пешеходы собираются в группки полюбоваться на веселье – об опасности, что грозит сверху, они не подозревают. Двое полицейских пытаются отогнать толпу подальше, на безопасное расстояние. Третий что-то говорит по рации, прикрепленной к его плечу. Остальные времени даром не теряют и уже достают оружие. Так мало времени прошло, а в меня уже снова тыкают пистолетом. Сол лениво поднимает руку, чтобы опустить капюшон еще ниже, и, клянусь, я слышу, как все полицейские разом предостерегающе взводят курки.

– На землю! – кричит один полицейский и указывает пушкой на нас с Солом по очереди, будто и без того не ясно, что он приказывает это нам обоим. – Живо лечь на землю, руки за голову!

– У меня, если что, пальто нет, – тихо говорю я.

Сол медленно опускается на колени. Я ожидала другой реакции, но чувствую, как меня захлестывает облегчение. Я следую примеру Сола и осмеливаюсь взглянуть наверх, на Хранителей, что все еще парят в небе.

– Лечь! Лицом вниз!

На этот раз Сол игнорирует приказ: похоже, ему и на коленях вполне удобно. Полицейские кричат, угрожают, осторожно подступают к нам на пару шагов, но Сол снова наклоняет голову, не слушая их. Как и меня, его куда больше волнуют Хранители. Они, конечно, существуют отдельно от Общества и потому не обязаны подчиняться законам, с помощью которых GLOBE скрывает сверхъестественных созданий от мира людей, но есть вероятность, что они сначала дождутся, пока люди уйдут, и только потом нас сожрут. Волнения в мире смертных чреваты серьезными проблемами для Общества, а у Хранителей и без того немало хлопот с лей-линиями.

Наконец один коп бросается вперед, явно намереваясь опрокинуть Сола на асфальт. Сол позволяет ему схватить себя за локоть, а затем вскакивает на ноги. Он поднимает изумленного полицейского в воздух и швыряет его в собратьев по оружию. В тот же миг Сол бросается бежать – услышав треск выстрелов, я падаю на землю, однако Сол быстро поднимает меня на ноги. Но лишь на миг – в следующую секунду он перекатывает меня через крышу нашей покореженной машины и кидается к копам, а я без возражений прячусь в укрытии.

Я знаю, что Сол их убьет, и понимаю, что должна его остановить. Они ничем не заслужили его гнев и возмездие, равно как посетители «Сглаза» не обязаны были гибнуть от руки разгневанного Фараона. Но сейчас предстоит умереть или им, или мне, и с жестокой несправедливостью этого выбора мне придется смириться позднее. Мне хочется зажать уши, лишь бы не слышать испуганные крики разбегающихся прохожих и вопли полицейских, но я не могу заглушить все эти звуки. Колдовство Хранителей все еще гудит у меня в черепе, и защита Сола едва сдерживает его. Стоит мне вспомнить об этом, как я понимаю, что совершила ошибку, потому что сейчас мне нужны вовсе не уши.

Доля секунды – и, открыв глаза, я вижу, что Хранители уже в магазине рядом со мной. От страха у меня сводит разом все мышцы, и я просто таращусь на Хранителей, разинув рот. Когти сверкают в свете флуоресцентных ламп – один из лиманцзичей бросается на меня, и я беспомощно вскидываю руки, пытаясь защититься. Еще секунда – и он бы располосовал мне лицо надвое, но я успеваю схватить лиманцзича за пальцы ног и со всей силы отбрасываю его в сторону. С удивлением я слышу треск костей и с еще бóльшим удивлением понимаю, что кости трещат не мои. Что-то трещит и у меня в груди, причем как будто бы даже громче. Волна холода захлестывает меня, затрагивая все нейронные связи до единой, и по идее она должна была бы заморозить меня на месте, но вместо этого обжигающая стужа просачивается сквозь лазейки, которые еще не должны были во мне открыться. Я чувствую, как эта волна оживает внутри меня, подобно силе, которую я призвала в «Парии», – беспокойная, ненасытная, глубинная. За долю секунды я успеваю подметить, что эта сила мне не угроза, а затем желание не погибнуть от рук Хранителей заглушает все. Я со всей силы отшвыриваю Хранителя от себя через весь магазин, а следующего бью в грудь – во всяком случае, в ее подобие. От моего кулака по его телу расходятся трещины, как по витражному окну, и я трачу одну драгоценную секунду, чтобы понаблюдать за тем, как паутина трещинок разбегается во все стороны от моих костяшек. Это изумление почти стоит мне жизни – краем глаза я вижу когти, которые несутся к моему лицу, – но очень вовремя мне на помощь бросается Сол.

Одному когтю все же удается полоснуть мне лицо от подбородка до скулы, и я резко приседаю, чтобы увернуться. Сол встает между мной и Хранителем и просто отрывает ему ногу. Волшебное пальто не позволяет первому Хранителю распотрошить Сола, и тот, видимо, решает, что ни к чему пытаться одолеть их по очереди. Магазин охватывает черное пламя, и оставшиеся два Хранителя исчезают из виду, спасаясь от ада, что воцаряется вокруг.

Сол подхватывает меня, но вздрагивает, ощутив, как моя магия пульсирует между нами. Наши силы будто трутся друг о друга, как наждачная бумага об асфальт. Я ясно ощущаю, как местами они сочетаются идеально, а местами цепляются и царапаются. Я вспоминаю замок и ключ, которые мне показала Ясмин, и ощущаю, как клыки моей силы цепляются за иглы силы Сола. Связь между нами идет трещинами под грузом этой вопиющей неправильности, и мне приходится вырваться из хватки Сола, пока этот диссонанс не сожрал меня заживо.

– Все-таки не так уж мы и совместимы, – говорю я. – Больновато.

– Ты пробудила свое колдовство, – говорит Сол.

Из его уст это звучит как осуждение.

– Наорешь на меня потом, для начала надо спастись.

И мы бросаемся бежать к ближайшей припаркованной полицейской машине. Я едва успеваю захлопнуть пассажирскую дверь, а Сол уже жмет на газ, и мы тараним по меньшей мере два других автомобиля, прежде чем ухитряемся вырваться из толпы. Какой-то добрый самаритянин пытается преградить нам путь, но Сол вовремя успевает промчаться мимо. От людей мы избавились, но это решает лишь часть проблем, и я смотрю на небо, прижавшись к окну.

– Они близко, – говорю я.

– Мы почти у Даровела. Готовься прыгать.

Дома сменяются деревьями. Я моргаю – и деревья идут рябью, как потревоженная поверхность воды. До меня не сразу доходит, что это значит: Даровел рассинхронизирован с Землей так же, как и Мэдтаун. Даже если разница составляет лишь долю от рассинхрона Мэдтауна, этого хватит, чтобы сбить со следа людей.

Сол съезжает на обочину и выскакивает из машины. Я выпрыгиваю следом, оббегаю капот и хватаю Сола за руку. Снова ощутив противодействие наших магий, я стискиваю зубы и бегу за Солом сквозь деревья. Корни и кусты цепляются за мои ноги, мешая пройти, и, чтобы не упасть, мне приходится хвататься за стволы. С каждым шатким шагом мы все ближе к Даровелу, а затем земля слегка подскакивает у меня под ногами: мы проходим через зазор в реальности.

Остановившись, мы наблюдаем, как полицейские пробегают мимо.

– Что теперь? – спрашиваю я.

– Теперь будем надеяться, что я не ошибся, – говорит Сол и идет дальше.

Я утираю кровь с подбородка и морщусь от боли в щеке.

– Отличный план, ничего не скажешь.

До врат еще полмили, и всю дорогу я оглядываюсь, пытаясь как следует рассмотреть небо. Меня тревожит, что Хранители не спешат разорвать нас на части – ведь теперь они наверняка знают, куда мы направляемся. Их отсутствие наводит на мысли, к которым я пока что не готова.

Впрочем, меня никто не спрашивает, к чему я готова, а к чему нет. Когда мы наконец выходим из рощи в поле, то видим Хранителей, которые стоят плечом к плечу, дожидаясь нас.

Я и сама знаю ответ, но не могу не спросить:

– Сможешь одолеть их всех?

– Это не наше сражение. Встань за мной.

Я прячусь за Сола, и он опускается на колени и бьет по земле – да так сильно, что рука уходит в почву по самый локоть. Это не удар по вратам, но Даровел все равно стонет в ответ и испускает в небеса луч черного света. Слегка стушевавшись, Хранители запрокидывают головы и наблюдают за этим зрелищем. Они вцепляются когтями в землю – видимо, ждут взрыва, – но ничего не происходит. Я с ужасом понимаю, что Сол не сражается с ними – просто посылает сигнал, зовет на помощь, которой, возможно, и не будет.

– А если никто… – начинаю я.

И вдруг чувствую резкое покалывание: врата открываются. За толпой Хранителей я никого не вижу, но вокруг довольно тихо, и я слышу мелодичное приветствие. Судя по всему, это французский – язык, который я даже не пыталась учить, не считая очень косноязычного «бонжура». Тем не менее я понимаю слова:

– Ты уже лет двадцать как мертв, Сульфур, а в передрягу угодить все равно умудрился.

Сол отвечает новоприбывшему на другом языке. Я могу лишь предположить, что этот совершенно неразборчивый клубок слов – арабский. Представления не имею, с чего я вдруг резко стала его понимать. И тем более не могу постичь, каким образом они понимают друг друга.

– Я бы и оживать не спешил, если б знал, что на помощь первыми придете вы.

Слова довольно резкие, но говорит Сол их совершенно беззлобно, а в ответ ему звучит смех.

Хранители шарахаются туда-сюда, пытаясь одновременно уследить и за нами, и за нашими собеседниками. Теперь большинство из них смотрят уже не на Сола, а на врата. И только до меня доходит с запозданием: теперь главную опасность представляем не мы. Я вопросительно смотрю на Сола, но он не обращает на меня внимания, грациозно встает и отряхивает землю с локтя.

К беседе присоединяется третий голос – уже на третьем языке.

– Ох, жду не дождусь, когда Гнев узнает, что мы их опередили. Еще сто лет потом будет беситься. Она вечно перед тобой зазнавалась, правда же? Но к слову о дамах – так это правда, что с тобой одна такая путешествует? Мы будем очень рады познакомиться с новой сестрицей. Разглядеть бы только ее как следует.

Это не похоже на угрозу, но в следующий миг поле буквально взмывает в воздух и начинает вращаться. Я не сразу осознаю, на что именно смотрю, потому что ураганы раньше видела только в кино и в прогнозах погоды и с неба прямо передо мной они прежде не падали. Немыслимо, что здесь разбушевалось торнадо, и куда более немыслимо то, что мы с Солом к нему так близко, но внутрь нас не затягивает. Хранителей, впрочем, очень даже затягивает, и их белые тела бьются друг о друга, как рыбины в бочке.

Небо вокруг смерча становится угольно-черным, но дело не в простой буре. Целый рой летучих мышей накрывает смерч, и в конце концов тот превращается в воронку темных тел. Мое лицо обдает туманом, но это не вода. Я вижу, что мои пальцы синие: Хранителей кусочек за кусочком разрывают на части.

Двое мужчин проходят сквозь шторм совершенно невредимыми и встают перед Солом. У Кошмара кожа серая, как неограненный сланец, и волосы лишь чуть темнее оттенком, а его Сон – улыбчивый кореец. Сон толкает Кошмара локтем и указывает на Сола. Ему приходится перекрикивать ветер, и мне едва удается расслышать его слова:

– Мне кажется или он даже моложе стал?

Наверное, это такая шутка, но вот Сол разглядывает новоприбывших так, будто у него от урагана перехватило дух. Все-таки он исчез из мира на восемнадцать лет и с тех пор успел встретить в основном только незнакомых людей из Гвардии. Эти двое служат первым реальным, наглядным доказательством тому, что время без Сола продолжало идти своим чередом. С виду они лишь немногим младше меня, а значит, когда Сол погрузился в сон, они еще были детьми. Он пропустил всю их жизнь.

Сон, видимо, понимает, что сказал что-то не то, потому что косится на меня. Его улыбка быстро исчезает, а красные глаза изумленно округляются.

– Стойте-ка, а это еще что? Сульфур, что ты натво- рил?

– Боги не теряют времени даром, – отвечает Сол. – Мы провалились в da-Vìncǘn.

Видимо, Сон учуял на мне колдовство Сола или же почувствовал узы между нами. Связаны мы не из-за богов, но Сол говорил, что только встреча с ними допускает исключения во взаимодействии Снов и Кошмаров. Я решаю не рассказывать этим чужакам, почему мы с Солом превратились в спутанный клубок сил. И это определенно разумный шаг, потому что взгляд Сна мгновенно смягчается.

– Пока тебя не было, Никог охотился на Гнев, – говорит Кошмар и стирает с плеча пиджака синюю кровь Хранителей. Теперь под ее слоем поля почти и не видно. – Даже не знаю, кто из них больше рад твоему возвращению.

Снова брызжет кровь, и на этот раз она красная. Кошмар запрокидывает голову и разглядывает свой смерч.

– О, вот и они.

Вероятно, ему и удалось застать Хранителей врасплох, но они уже смыкают ряды.

Я чувствую, как Даровел дрожит, и вдруг смерч разрывается на части. Хранителей поубавилось вполовину, но их все еще немало. Наших союзников, впрочем, это совсем не тревожит – Сон жестом велит нам уходить.

– Найди нас, когда найдешь его, – говорит Сон. – Буря всегда будут за тебя, даже если ты все еще дитя.

– Мне нужен один из них, – говорит Сол, указывая вверх. – Скиньте его на берег.

– Ладушки-ладушки, – отвечает Кошмар, и Хранитель отправляется в полет. – Развлекайся.

Сол ловит меня за запястье.

– Готовься.

Я не успеваю спросить к чему, потому что Хранители всей толпой устремляются к нам. Сон задорно хохочет, будто целый год так не веселился, и они с Кошмаром поднимают руки. Сол не дожидается сражения, а вместо этого бросается бежать туда, откуда мы пришли. Он едва не выворачивает мне руку, когда до моих ног наконец доходит, что пора бежать, и я спешу за Солом через рощу.

– Погоди! Мы разве им не поможем?

– Они вместе, – отвечает Сол. – Не волнуйся за них.

От этого не легче. Как и от криков, которые раздаются, когда мы исчезаем из виду. Мне прежде доводилось слышать мучительные стоны агонии, но все же не такие. Я оглядываюсь, но за деревьями уже ничего не разглядеть, а под ногами слишком много кустарников – приходится смотреть вниз.

В конце концов деревья редеют, а впереди расстилается озеро. На мелководье бродят девушки, и, едва завидев нас, они указывают на искалеченное тело Хранителя. Видимо, это значит, что они не простые смертные, но Хранитель сейчас важнее. Сол отпускает меня, подходит к нему и толкает обеими руками, не позволяя встать.

– Джулувея Маха’рен, – говорит Сол. Не знаю, что это за язык – значения слов я не понимаю. – У меня для тебя подарок.

Воздух идет рябью, и я вижу, как из ниоткуда передо мной возникает толстая чешуя. Она все разрастается слой за слоем, превращаясь в массивный канат, который обвивает нас со всех сторон. Я успеваю догадаться, что это, еще до того как материализуется змеиная голова, но переварить подобное зрелище все равно непросто. Я наконец понимаю, почему мыши даже не пытаются спастись от такой твари. Взгляд змеи пронизывает насквозь и надежно пригвождает меня к месту.

– Глядите-ка, – говорит змея, не шевеля челюстями. Она склоняет голову набок и молниеносно щелкает языком, почти коснувшись виска Сола. – Давно не виделиссссссь, Сссссульфур. Ты что-то сссссказал о подарке?

Сол окунает руку в кровь Хранителя и показывает ее змее.

– Как ссссславно. Сссс каждой вссстречей ты мне вссссе больше по нраву.

– Считай это заблаговременной оплатой, – говорит Сол. – Скоро мы призовем тебя.

– Очередные непрошеные госссссти, – шипит змея. – Быть может, я даже впущщщщу вассс.

Она открывает пасть, и Сол встает и отходит назад. Нижняя челюсть змеи опускается все ниже к земле, один мучительный дюйм за другим, а клыки становятся все длинней и острей – ни одна змея не может похвастаться такими. Подобное чудище могло бы родиться от тройного плотского союза питона, аллигатора и пираньи. Я была бы в ужасе, если бы не одна деталь: змея начинает пожирать Хранителя с головы. Протестующе дергая когтями, лиманцзич исчезает в пасти чудовища, уже не в силах сопротивляться.

– Зови своих детей на пир, – говорит Сол. – Скоро Буря наводнит мертвецами целое поле.

Размышляя над этим, змея снова смыкает пасть и направляется к лесу. Она слишком велика, чтобы протиснуться между деревьев, но неким образом ухитряется свободно пройти, не задев ни листочка.

Сол не дожидается, пока она исчезнет из виду, и разворачивает меня к воде.

– Мы это обсудим или как? – спрашиваю я.

– Не сейчас, – отвечает он, и вместо объяснений мы спешим все к тем же девушкам, которые уже ждут. Когда мы подходим ближе, незнакомки тянутся к нам. Стоит мне взять одну из них за руки, как та с неожиданной силой отрывает меня от земли и тащит в воду. Секунду девушка всматривается мне в лицо, затем как будто бы что-то жует и выплевывает себе в ладонь нечто медово-золотистое и липкое. Я отстраняюсь, когда она пытается втереть это нечто мне в кожу, но девушка настойчиво дергает меня к себе.

– Это спасет от воды, – говорит она. – Позволь.

Я смотрю ей за плечо на водную гладь и перестаю сопротивляться. Она продолжает втирать в меня теплую массу, а я едва сдерживаю тошноту. Закончив, девушка вплотную прижимает меня к себе, обвив руками за пояс, и блаженно мне улыбается.

– Дыши, – произносит она.

Я делаю глубокий вдох, но девушка наклоняется ближе и прижимается к моим губам своими. Я пытаюсь отпрянуть, но она держит крепко.

– Мы долго будем под водой, – говорит она. – Дыши.

Незнакомка прижимает ладонь к моему затылку и снова притягивает меня к себе. На этот раз, когда она впивается мне в рот, я не сопротивляюсь. Девушка нечеловеческим образом извивается, ныряет под воду – и мы стрелой мчимся вперед. Я задерживаю дыхание как могу, зная, что рано или поздно нам придется всплыть снова.

С каждой секундой время тянется все медленней, и нет даже намека, что нам пора подняться на поверхность. Я уже почти снова чувствую в пальцах металлические скобы лестницы и, вспомнив об этом, вцепляюсь в девушку. Но не у меня одной бешено колотится сердце: пока мы несемся сквозь бесконечные волны, я явственно чувствую страх Сола, подобный чудовищу, готовому вот-вот вырваться на волю.

Я начинаю сопротивляться, но тут девушка сильно щиплет меня за бок, и я невольно вскрикиваю.

Мои легкие наполняет свежий воздух. Я пытаюсь посмотреть на свою спутницу, но вода слишком холодна и плывем мы слишком быстро. Девушка ослабляет хватку и продолжает дышать за меня – ровно и совершенно спокойно. Она нащупывает мою руку у себя на поясе и опускает ее ниже, к своим ребрам. Ее кожа шевелится у меня в пальцах – мерно, вверх-вниз.

У нее жабры. Я плыву по озеру с русалкой. С ума сойти.

Теперь я понимаю, что не утону, и от этого становится легче, но лишь чуть-чуть. От холода у меня почти онемели ладони, я будто в невесомости, не понимаю, где нахожусь, и только чувствую, как быстро мы несемся по волнам и как сердце стучит у меня в горле.

И вот когда я уже решительно готова удариться в панику, мы наконец вырываемся на поверхность. Земля смазывается в размытое пятно на горизонте, а солнце светит так красиво и ярко, что мне хочется выцарапать себе глаза. Вдали я вижу рыболовные лодки, но их владельцы на таком расстоянии больше походят на кляксы. Я чувствую, как русалка сжимает меня за пояс, и после этого мимолетного предупреждения мы снова ныряем на глубину. Я считаю секунды, надеясь, что это поможет мне не сойти с ума, и на шестисотой снова вижу небо. Теперь мы уже ближе к суше, и русалки несут нас по воде на животах, больше не ныряя. В конце концов они ловко выбрасывают нас на мель, и я чувствую приступ небывалого счастья, ощутив, как у меня под ногами скользит песок. Шатаясь, я иду к берегу, судорожно ловя ртом воздух, будто вовсе и не дышала все это время.

Я падаю на четвереньки, и Сол с удовольствием плюхается на пятую точку рядом со мной.

– Здесь можно немного передохнуть, – говорит одна из русалок, выписывая бочку на мели. – Это остров Харстин. Никто из Общества здесь не живет.

Никогда не слышала про такой остров, но поверю на слово.

Видимо, на моем лице все написано, потому что русалка указывает направление:

– Отсюда сорок миль до Сиэтла. Доставлять вас прямо туда будет дольше, потому что в местных водах слишком много островов. Вы хотите этого?

– Просто отнесите нас на материк, – говорит Сол. – Дальше мы разберемся.

– Как пожелаете.

Я растираю руки, пытаясь снова их согреть, и вдруг понимаю, что жар, исходящий от Сола, долгая подводная дорога ничуть не уняла. Я так тесно прижимаюсь к нему, будто пытаюсь в него зарыться. Видимо, Сол дожидается, пока у меня перестанут стучать зубы, потому что стоит мне наконец перебороть дрожь, как он поднимается на ноги.

– Пора.

Я бы и рада поспорить, но Сола под воду тянет даже меньше, чем меня, а потому я иду следом за ним к нашим необычным проводницам.

– Уже недалеко, – обещает русалка, вновь целует меня и увлекает в холодный мрак.

Глава 12

На берег мы выходим в аду.

Я не могу подобрать иного слова, чтобы описать кошмарное место, где оставляют нас русалки. Стоит им высадить нас на мели у Вашингтона, как весь мир вокруг превращается в отвратительный пейзаж, порожденный сном Сола. Вода бурлит и обжигает меня, оттесняя к берегу, и я, шатаясь, выхожу на пляж, на котором теперь куда больше стекла и костей, чем песка. Прилив у моих ног багровеет кровью, и ее запах так силен, что я едва сдерживаю тошноту. Я хватаюсь за горло, будто это может помочь, и пристально смотрю на Сола.

Сол, похоже, ничуть не удивлен, что оказался здесь, и скалистую местность, которая стелется впереди, оглядывает с усталым смирением, словно видит все это не впервые. Из земли, словно невысокие горы, торчат зазубренные черные выступы, такие острые, что на них может напороться птица. Многим довелось разделить эту участь, и теперь все они безвольно висят на остриях, постепенно разлагаясь. Если ветер переменится и трупный запах дойдет до нас, я определенно проиграю битву с собственным желудком. Надо стараться смотреть только на Сола и себе под ноги.

– Что с Фараоном? – спрашиваю я, подойдя к нему.

– Он близко, – отвечает Сол. – Потому мы и здесь, в средоточии.

В средоточии его силы, догадываюсь я. Пожалуй, неудивительно, что силе человека по имени Сульфур опорой служит подобное мрачное место. Кошмары по сути своей – телесное воплощение упадка Геи, и Сол несет в себе кошмары человечества в том виде, который для его дара проще всего. Он – адское пламя и проклятие, потому что слишком многие верят в это и боятся. Может быть, слишком много людей на свете страшатся этого места, или же первый удар нанесли религиозные семьи, которые покинули и Сол, и Фараон. Ведь в своем рассказе о детстве Сол упоминал не только электрошоковую терапию, но и экзорцизм.

Небо окрашено в омерзительный серо-багровый цвет, и клубы облаков летят по нему так быстро, что даже кружится голова. Почти беспрестанно между ними мелькают молнии, щелкая, искрясь и насыщая воздух электричеством. Каждый волосок на моем теле встает дыбом, а птицы в попытке взмыть в небо падают как подкошенные от удара током.

Сол идет первым, обходя шипы и переступая через умирающих птиц. Вскоре нам встречается новая преграда: впереди землю рассекает река лавы. Я таращусь на нее, не веря своим глазам. Лава – это ведь что-то из фильмов и учебников. Мы находимся не в реальности, но, увидев подобное своими глазами, я чувствую одновременно страх и трепет.

Я осматриваюсь в поисках моста, но вижу один-единственный путь – тропу из полузатонувших камней с берега на берег. Вариант явно не слишком надежный, и вряд ли есть необходимость говорить об этом Солу, но мгновение спустя он уже прыгает с камня на камень.

– Ни за что, – говорю я, когда он добирается до противоположного берега. Сол оборачивается ко мне, и я решительно трясу головой. – Просто иди на хуй, ни за что на свете я туда не полезу.

Кто-то смеется у меня за спиной, и от чужого цепкого взгляда мурашки у меня по коже бегут даже ощутимей, чем от электричества в воздухе. Я оглядываюсь, но никого не вижу.

– Эвелин, мы должны идти дальше, – зовет Сол.

Я отхожу на пару шагов, чтобы разбежаться. Камни проваливаются у меня под ногами – не так глубоко, чтобы лава добралась до ног, но достаточно, чтобы я напрочь лишилась равновесия. Я кручусь на месте, поскальзываюсь, подпрыгиваю как испуганный кролик, и Сол подхватывает меня, как только я оказываюсь рядом. Вцепившись в него, я оглядываюсь посмотреть, какой кошмар только что пережила. На том берегу уже скапливаются тени, и сотня светящихся желтых глаз оглядывает нас с большим интересом.

– Можно уже бежать? – спрашиваю я.

– Только не оглядывайся, – предостерегает Сол.

Дважды повторять незачем. Мы бросаемся прочь со всех ног, ломая стекло и кости на песке. Слышится крик, и я стараюсь не гадать, откуда он доносится. На последнем зубчатом участке из земли вырываются руки и начинают хватать нас за штаны. Они с легкостью рвут джинсовую ткань, добела обжигают мне бедра и голени, но я не сбавляю шаг и не пытаюсь бороться.

Сол указывает направление, и я меняю курс. Пейзаж вокруг нас преображается, и прямо у меня на глазах из земли медленно начинает расти гора. Когда мы до нее добегаем, она уже походит на отвесный обрыв, но я вижу узкий выступ, до которого никак не достать. Я все равно подпрыгиваю и отчаянно царапаю камни, пытаясь дотянуться, а потом Сол вдруг ловит меня за ногу и задницу и подбрасывает вверх. Я не ждала помощи, поэтому взвизгиваю, но все же ухитряюсь уцепиться за выступ. Неуклюже подтягиваюсь и прижимаюсь к земле, протянув руку Солу. Гора все еще растет ввысь, поэтому с первой попытки Сол не достает до меня.

– Ну же! – кричу я ему, и Сол прыгает с разбега. Своим весом он чуть не стягивает меня вниз, но я хватаю его обеими руками. В конце концов ему удается собраться и подтянуться наверх. Попутно он хватает меня за рубашку и тащит за собой, и мы приваливаемся к стене, чтобы отдохнуть.

– Серьезно, – выдыхаю я. – В следующий раз давай попадем в местечко поприятнее, потому что это уже вообще…

– СОЛ!

Я с запозданием в секунду узнаю этот голос. Сол узнаёт его мгновенно и тут же вскакивает на ноги. Позади нас в горе разверзается отверстие, туннель за которым ведет прямо на другую сторону. Даже не задумываясь, ловушка это или нет, Сол бежит туда. Мгновение я таращусь на него, затем не без труда встаю и бегу следом. Сол достигает цели на пару секунд раньше меня, и этого времени ему хватает. Когда я добираюсь до выхода, небо уже ярко-голубое, даже слишком, а солнце так сияет и режет глаза, что мне приходится отпрянуть и заслонить лицо.

Целую вечность спустя мое зрение наконец приходит в норму, и когда я наконец решаюсь опустить руки, то вижу перед собой жухлое пшеничное поле. Кто-то бежит по нему к горе, протаптывая неровную тропу, а навстречу, тоже сминая пшеницу на своем пути, несется Сол. Это может быть только один человек, и при виде Фараона я чувствую как облегчение, так и опаску.

Когда я наконец добегаю до них, Сол и Фараон уже сливаются воедино. Они обнимают друг друга так крепко, будто боятся, что просто умрут, если отпустят. Фараон вцепляется в пальто Сола, а тот крепко-крепко держит в ладонях его лицо. Я никогда прежде не видела такого страстного поцелуя, а ведь мне далеко не раз приходилось осаживать в «Сглазе» парочек, которые излишне увлекались друг другом. Все чувства к Нотту, которые у меня, вероятно, были, кажутся дешевкой в сравнении с такой отчаянной преданностью и решимостью.

Я чувствую приступ зависти, но ненадолго. Только теперь, подойдя к ним достаточно близко, я понимаю, что что-то всерьез неладно. Лишь спустя минуту я догадываюсь, в чем дело, и то только потому, что мое колдовство наконец пробудилось.

Когда мы с Фараоном впервые встретились, он показался мне знакомым, но я не понимала почему – как бывает, когда почувствуешь в магазине запах из детства и застываешь как вкопанный, сраженный волной ностальгии. Но я ощущаю не аромат одеколона или лосьона после бритья – нет, это колдовство Нотта. Фараон носит его на себе, словно вторую кожу.

Из водоворота безумных мыслей меня вытягивает голос Фараона, но говорит он неразборчиво, целуя каждый дюйм кожи Сола. Сол, однако, его понимает и еще глубже запускает пальцы ему в волосы.

– Я здесь, – шепчет он. – И ты здесь. Мы здесь.

Фараон улыбается и на мгновение буквально сияет от счастья. Но только до тех пор, пока не понимает, что они не одни. От его лица так быстро отливает кровь, что удивительно, как он не падает без сознания. Фараон крепко прижимает Сола к себе. Тот пытается извернуться, чтобы увидеть, куда так изумленно смотрит Фараон.

При виде меня на короткий пугающий миг Сол словно теряется, будто не понимает, кто я вообще такая и что здесь забыла. Видимо, ему снесло голову от поцелуев, потому что секунду спустя Сол все же меня узнаёт. Я натягиваю на лицо насмешливую ухмылку, и он слабо хмурится в ответ.

– Фараон, это…

– Ты! – Тот пытается кинуться на меня, но Сол ловит его и оттаскивает назад. – Надо было тебя убить, когда представился шанс, вороватая лживая сука! Как ты смеешь находиться рядом с нами? Как смеешь касаться того, что тебе не принадлежит?

– Господи, опять пластинку заело, – вздыхаю я так, будто мое сердце только что не подскочило до небес от испуга. – Может, лучше как взрослые люди начнем все сначала, поскольку знакомство у нас явно не задалось? – Я протягиваю Фараону руку, прекрасно понимая, что с вероятностью пятьдесят на пятьдесят он может мне и запястье сломать, и заставляю себя назваться именем, которое явно скажет ему больше: – Меня зовут Эвелин Нотт.

Фараон изумленно смотрит на меня.

– Сол, что за чушь она…

– Она ищет Нотта, – встревает Сол. – Я взял ее под нашу защиту.

– Я отказываюсь, – выплевывает Фараон. Он пытается вырваться из хватки Сола, но тот слишком силен. Тогда Фараон набрасывается на него самого, колотя в грудь и пытаясь оттолкнуть. Затем спотыкается, Сол подхватывает его, и, несмотря на вспышку гнева, Фараон снова крепко прижимает его к себе. – Дай мне убить ее. Просто дай! Я скормлю ее стервятникам, и мы сможем поспать спокойно.

– Она под нашей защитой, – повторяет Сол. – Нужно подобрать ей пару.

– Подобрать пару, – повторяет Фараон, и в его голосе слышится мука. – Похоже, ты уже занялся этим. Почему она здесь, Сол? Что ты натворил? Она пытается забрать тебя у меня, как и предупреждал Нотт. Я говорил ему, что ты никогда меня не оставишь, даже не подумаешь об этом. Но она здесь, где положено находиться только мне, а значит, ты и правда ее использовал. Почему ты не дождался меня?

Я слишком зла, чтобы слушать примирительные увещевания Сола, поэтому бесцеремонно влезаю в разговор:

– Он меня использовал, потому что Никог лоскут за лоскутом рвал с него кожу.

Фараон застывает намертво.

– Нет.

– Сол был готов умереть, но Никог сказал, что воспользуется его телом и сожрет тебя. Ему оставалось или спасти тебя с моей помощью, или отдать на растерзание Никогу. Он выбрал единственный возможный путь, так что можешь идти на хуй вместе со своим праведным негодованием.

Удивительно, как быстро ярость может обернуться паникой и ненавистью к себе. Фараон резко забывает о моем существовании и обнимает Сола еще крепче. Тогда, передо мной, Сол не хотел показывать слабину, но перед Фараоном свой страх он не скрывает. Сол зарывается лицом в шею Фараона и так яростно тянет его за рубашку, что я слышу, как рвутся нити. Оба они молчат, но в словах и нет нужды. Сол и Фараон черпают силу друг у друга и постепенно расслабляются.

– Слушайте, – говорю я, наконец решив, что они достаточно успокоились и не прикончат меня. Ощутив недобрый взгляд Фараона, я начинаю в этом сомневаться, но отступать уже поздно. – Ну, ошиблась я разок-другой, ясно? Когда Бетти привела тебя в «Сглаз», я не знала ничего о Снах и Кошмарах. Я считала себя просто медиумом, который любит давать прозвища всем подряд. Сола я пробудила, потому что он мог привести меня к Адаму – к Нотту, – уточняю я, зная, что Фараон не поймет это имя. – Остальное я узнала уже от него. Я здесь не для того, чтобы забрать у тебя Сола, – говорю я тихо и медленно, подчеркивая каждое слово. – Я просто хочу забить Нотта до смерти самой большой кувалдой, какую только найду.

– Она ненавидит его почти так же сильно, как мы, – говорит Сол.

– Это вряд ли, – отвечает Фараон, но уже не так едко.

– Она опасна, – продолжает Сол. – Но уже не для нас. В это я верю.

Фараон смеряет меня долгим суровым взглядом, а затем оборачивается к Солу.

– А я верю тебе.

Кажется, ему самому больно произносить эти слова, но Сол улыбается в ответ. При виде его довольного лица Фараон уже не может злиться и заметно обмякает. Он наклоняет голову и снова целует Сола. Поцелуй явно затягивается, учитывая, что я стою прямо рядом с ними. От нечего делать я уже начинаю размышлять, где бы переждать, пока они милуются, но, поскольку Сол получил желаемое, нужно убедиться, что он выполнит свою часть сделки. Перепихнуться успеют потом, сначала мне нужно узнать, что стало с Ноттом и Сиарой.

– Ты резвиться-то не спеши, если помнишь, его только пару дней назад распотрошили, – говорю я Солу.

– Русские колдуны почти все исцелили, – отвечает Фараон, но поздно. Сол отстраняется и опускает взгляд. Расстегивает Фараону рубашку, но лишь затем, чтобы оглядеть многочисленные бинты, обернутые вокруг его живота. Взгляд Сола мрачнеет, и Фараон быстро целует его в висок.

– Я все еще здесь, все так же неуязвим и готов задать всем жару в прямом и переносном смысле.

– Какой же ты легкомысленный, – тихо говорит ему Сол. – Как и всегда.

Они стоят молча, похоже, не желая в очередной раз затевать давний спор, а затем Сол, слава богу, снова застегивает Фараону рубашку.

– Нотт поймет, что мы воссоединились, – произносит он. – Нужно его найти.

– Когда он пробудил меня, то отправился в Пустоши, – говорит Фараон. – Как знать, когда он вернется?

– А я и не собирался его дожидаться.

Фараон изумленно смотрит на него.

– Ты же не вознамерился всерьез пойти следом за ним? Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда мы попытались пробраться в Пустоши?

– Я предупредил Джулувею, что мы придем, – говорит Сол.

Далее следует многозначительное молчание. Целую вечность спустя Фараон обретает дар речи.

– Что-что?

– Пустоши доросли до Даровела, – говорит Сол, и Фараон резко втягивает воздух сквозь зубы. – У нас была возможность поторговаться за вход, и я ее не упустил.

– Ты пошел на сделку с Джулс, – не сдается Фараон. – С той самой, которая обещала отправить нас к южному входу, если мы посмеем хоть пальцем ступить на ее земли? Сол, ты совсем рехнулся?

– С Маха’рен, – уточняет Сол. – Не с А’фридавой.

– Это, конечно, в корне меняет дело, – напряженно отвечает Фараон. – Насколько я помню, она нас ненавидит лишь самую чуточку меньше, чем ее сестры.

– У нас нет выбора, придется ей довериться. Нотт ждал восемнадцать лет, прежде чем пробудить тебя, потому что не был готов к встрече с нами. Но теперь готов, а значит, мы не должны позволить ему нанести первый удар, иначе нам ни за что не победить.

Фараон нервно постукивает Сола по нижней губе.

– У нас и так шансов победить немного. Что будет, когда мы проиграем, Сол? Он нас никогда не простит.

– Значит, не проиграем, – парирует Сол. – Будь со мной.

– Всегда, – отвечает Фараон, и, несмотря на все мрачные предостережения, в этом его обещании нет ни капли страха или сомнений.

Сол отстраняется и снимает пальто. Фараон поджимает губы, поняв, что тот намерен делать, но Сол одним взглядом велит ему не возражать. Фараон надевает пальто с опаской, будто оно может его укусить, и протягивает руки Солу – ладонями вверх. Сол жестом призывает меня подойти, и я намеренно встаю ближе к Фараону, чем к нему. Затем Сол указательными пальцами рисует на руках Фараона символы. Черное пламя окутывает их руки, вьется меж пальцев, и на невидимых порезах на кончиках пальцев Фараона выступает кровь.

– Всегда, – тихо обещает Сол в ответ и сжимает руки Фараона.

В тот же миг земля уходит у меня из-под ног, а вместе с ней исчезают и Фараон с Солом.

Я зову их, но ветер заглушает мой голос, а вокруг между тем разрастается новый мир. Пшеничные поля и открытое небо сменяются каменными стенами. Я остаюсь совсем одна в туннеле, и светят мне только клочки люминесцентного мха.

Вдали что-то виднеется, и, возможно, мне это лишь чудится, но я все же надеюсь на выход. Держась за стены, я шагаю вперед. Несколько минут спустя становится светлее, и я понимаю, что иду по верному пути, но опасливая вера в лучшее рассеивается, стоит мне дойти до выхода. Меня дожидаются четыре огромные змеи.

– О, ссссстранная она, правда? – говорит одна из них. – Интерессссная.

– Грядущщщая эволюция во плоти, – соглашается другая. – Как неприятно, что нам довелоссссь ее зассстать.

Я осмеливаюсь взглянуть вниз с выступа и обнаруживаю, что земля совсем близко. Но выйти из туннеля не успеваю: одна из змей своей огромной головой преграждает мне путь.

– Осссссторожней, дитя. Ты не знаешь, куда сссступаешь.

Я смотрю вдаль, но вижу лишь серую пустыню.

– Где я? И где Сол?

– Ты у западных врат. Ссссульфур оказалсссся у ссссеверных. Это их излюбленный вход.

Змеи вроде как улыбаться не могут, но при виде этих тварей я начинаю в этом сомневаться. Уж не знаю, смеются ли они над тем, как не повезло Солу или мне, но сейчас стоит больше поволноваться за себя. Я скрещиваю руки на груди и оглядываю каждую из змей поочередно.

– Зачем вы нас разделили?

– Зачем? – хором вторят мне змеи, и одна продолжает: – Мы ничего не ссссделали. Ты ссссама в этом виновата.

– Я здесь вообще ни при чем. Я даже не знаю точно, что это за Пустоши такие.

– Быть может, ты ссссделала это не намеренно, но сссссути дела это не меняет.

– Сссссамоубийство или глупоссссть? Любой Кошмар готов исссстечь кровью досссуха, лишь бы не угодить к этим вратам.

– Они лишшшились троих пар здессь, а ты надеешься уцелеть в одиночку?

Я тяжело сглатываю ком ужаса, застрявший в горле.

– А вы не можете просто отправить меня к Солу и Фараону?

Одна из змей цокает языком.

– Поздно. Ты уже прибыла ссссюда.

– Поворачивать нельзя, – поддакивает вторая. – Ты можешшшь только идти вперед.

– Должна идти вперед, – уточняет третья. – Будь оссссторожна, Ссссон Ссссмерти. Есть правила. Ссссделав первый шаг, ты всссступаешь в игру и не можешшшь осссстановиться, пока не победишшь или не умрешшшь.

– Ты не должна осссстанавливаться.

– Если осссстановишься, будешь потеряна и никогда не найдешшь путь назад.

С каждой секундой эта затея нравится мне все меньше, но иных вариантов я не вижу.

– Чем-чем вы меня назвали?

– Лишь тем, кто ты есссть. Разве ты недовольна?

– Не очень, – отвечаю я.

– Мы тоже, – признаётся одна из змей. Она щелкает меня по лбу языком. – У Кошшшшмаров и без того сссслишком много власссти. Вероятно, рано или поздно они вссе равно явилиссь бы покуссситься на то, что принадлежит нам. Наверняка ты будешшшшь менее зловредным хозяином, чем тот, кто был прежде.

– Адам, – догадываюсь я. – Нотт здесь?

– Здесссь? Нет. Глубина в катакомбах, где ему не месссто. Мы бы хотели избавиться от него, если ты не против.

Очередная жуткая усмешка.

– Ты же не против, верно?

– Я здесь как раз за этим, – говорю я. – Я хочу убить его.

– Сссмелые ссслова для Сссна, у которого еще даже нет собссственного Кошмара.

– Это же Пустоши, верно? – спрашиваю я. – Сол говорил, что силы Кошмаров здесь приглушены.

– В Пустошшшах – да. Катакомбы, однако, чуть менее дружелюбны к твоим сссородичам.

– Без защщитника Сссон определенно там погибнет.

– Ну, спасибо за поддержку, – ворчу я и снова смотрю на Пустоши. Паника уже грозится взять верх, и я спрашиваю о том единственном, что еще может заставить меня отправиться навстречу верной смерти: – А девушки с Ноттом случайно нет?

– Ах, эта девушка. Она красссавица, правда?

Мое сердце замирает.

– Так она жива.

– Она живет, – подтверждает змея. – Живет и плачет. Как плакал бы всякий Сссон, взращщщенный в катакомбах.

Я словно вновь оказалась в Мэдтауне: все до единого нервные окончания охватывает боль. В ушах стоит оглушительный звон. Я медленно прихожу в себя, но лишь целую вечность спустя решаюсь взглянуть на ту змею, что это сказала. Я вцепляюсь себе в рубашку, пытаясь нащупать шрамы сквозь грязный хлопок. На короткий миг, клянусь, я чувствую дыру, которую когти Хранителей оставили во мне.

– Ты лжешь.

– Посссмотри ссссама, но тебе не понравитссся то, что ты увидишшшь.

Я спускаюсь вниз по камням так быстро, как только могу, стараясь не свернуть шею, и иду в пустыню.

Еще много миль я слышу змеиный смех.

Глава 13

Пустоши представляют собой бесцветную блеклую серость. Ни единого четкого края – даже в горах, которые виднеются вдали на горизонте. Все самую чуточку размыто, будто кто-то чихнул, когда пытался сфотографировать этот пейзаж. Но даже больше тревожит то, что здесь нет совершенно никаких звуков. Ветер не шумит, мои шаги не слышны на земле, вдалеке не поют птицы и не шуршат земные создания. Тишина давит на уши, и стоит мне кашлянуть, чтобы нарушить ее, как мой кашель оглушает меня саму.

Я мчусь вперед, пока не начинает колоть в боку, затем перехожу на бег трусцой, но, кажется, даже не двигаюсь с места. Костлявые деревья вдали как будто бы не приблизились ни на шаг, горизонт выглядит все так же. Змей и западных ворот у меня за спиной уже нет, и только это служит доказательством тому, что я прошла хоть сколько-нибудь. Не в силах сдержаться, я часто оглядываюсь, чтобы убедиться в этом, но каждый раз вижу, что на песке не остается моих следов, и быстро отвожу взгляд: слишком уж жутко мне становится. Остается только смотреть вперед и пытаться идти дальше.

Повсюду царит недвижное безмолвие, и мне страшно говорить вслух, но в тишине мысли звучат только громче:

– Она не Сон.

Быть того не может. Однако, хоть я и не позволяю себе допустить подобную мысль, но все же понимаю, что это могло бы стать логичнейшим ответом на самые важные вопросы: зачем Нотт рисковал угодить в плен, только чтобы забрать у меня Сиару, и каким образом он ухитрился столько времени прожить без Меридиан и без меня. Сол не раз повторял, что Кошмар не может взять себе в пару второго Сна, но Нотт пытался убить Фараона, а значит, желает научиться заменять Снов. Он оставил меня Солу и взял Сиару себе.

Я вспоминаю Никога, Ясмин, агонию, которая питает силы Сола, и от мысли о том, что с этим миром ребенка познакомил Нотт, из моего горла рвется истошный крик.

– Я его прикончу. – От этого резкого, хриплого обещания лучше мне не становится ни на йоту. Горизонт все так же неизменен, и, глядя на него, я визжу: – Я его прикончу!

Минуты растягиваются в часы, сливаясь в бессмысленный гул. Я иду и иду вперед, и в конце концов перестаю чувствовать собственные ступни, а голени и бедра начинают ныть при каждом шаге, и мне приходится их разминать. В иное время я уже сдалась бы, но ярость подталкивает меня вперед, а ненависть помогает переставлять ноги и не сходить с пути. Мне плевать, как сильно я устала и сколько еще мне придется идти до катакомб. Нотт втянул в эту магию нашу новорожденную дочь, и за это я убью его во что бы то ни стало.

Девять, десять часов я иду по Пустошам. Наконец боль в ногах чуть стихает, превратившись в глубокую усталость, и я изо всех сил стараюсь рассеять туман, который уже окутывает мой разум. Вспоминаю по названиям все коктейли, которые знаю, с ингредиентами и пропорциями, затем перечисляю своих посетителей и жильцов «Элизиума». Называю и произношу по буквам все пятьдесят штатов, без особой уверенности вспоминаю их столицы и считаю, пока не немеет язык.

Мир вокруг остается прежним.

Спустя почти день пути я начинаю засыпать на ходу. Сначала пытаюсь взбодриться, щипая себя за предплечья, порой даже до крови, но через пару часов этого становится мало. Я снова начинаю говорить сама с собой, но от усталости меня уже бесит даже собственный голос. Мне хочется просто мирно отдохнуть в тишине и покое.

Каждый раз, когда злость начинает брать верх, я шепчу имя Сиары. Этого хватает, чтобы напомнить мне о цели, – по крайней мере, пока что. Наверняка временами я засыпаю на минуту-другую, но тело продолжает идти, и это главное.

На второй день в Пустошах я замечаю движение. Еще не успев сообразить, что произошло, я бросаюсь бежать – назад, туда, откуда пришла. От удивления меня накрывает приливом бодрости и адреналина, но только через четверть мили я понимаю, от чего вообще убегаю. Я разворачиваюсь и иду обратно, лихорадочно оглядываясь в поисках того, что потревожило безлюдную пустыню.

Где-то между мной и вечным горизонтом движется фигура, и она становится тем больше, чем ближе я подхожу. Это женщина – она бродит кругами на цыпочках. Краем глаза заметив меня, женщина застывает и смотрит, как я приближаюсь.

– Не останавливайся! – в ужасе кричу я.

Она таращится на меня, а затем бежит навстречу. Я сбавляю шаг, и, добравшись до меня, женщина разворачивается и идет рядом. Сказать ей о том, что останавливаться здесь нельзя, я не успеваю – женщина обвиняюще тычет в меня пальцем и говорит:

– Ты меня видишь. Как это возможно?

– Что?

– Ты в Пустошах, – слегка раздраженно продолжает она. – Как ты сюда попала?

– Так же, как и ты? – предполагаю я.

– Это вряд ли. Я уже по меньшей мере шесть лет как мертва.

Мой мозг не сразу осознаёт смысл сказанного.

– Так ты призрак.

– А ты медиум, и это значит, что тебе здесь не место.

– Я пришла сюда с двумя спутниками, но мы разделились.

– Выходит, ты заблудилась. – Женщина сочувственно цокает языком. – Ужасная смерть.

– Я не заблудилась. Я все еще на своей тропе.

Она улыбается, но больно уж жалостливо.

– Ну и как успехи в походе?

Эта дамочка не слишком-то вежлива, но мне так не хватает общения, что я не пытаюсь ее осадить.

– Ужасно. Я уже день с лишним иду, и здесь… просто ничего нет. – Я указываю на неизменный мир вокруг.

– Всего день? – спрашивает она, заслоняет глаза от несуществующего солнца и смотрит на горы. – Я как-то проследила за Сном и Кошмаром, которые опрометчиво пришли на Пустоши через западные врата. Продержались три дня. Почти четыре. Я пыталась их будить, но они меня не видели и не слышали. Только они сами были друг у друга, и в конечном счете этого не хватило. В конце он нес ее пару миль, а потом она решилась на то, на что не смог решиться он. Своей песней она убаюкала их обоих, и они уснули навсегда.

– Три дня, – мрачно повторяю я. – Не вопрос.

– Ну, по крайней мере, у тебя есть я, – весело говорит призрак. – Правда, пою я совсем не так хорошо.

Это ничуточки не утешает.

– А что это были за Сон и Кошмар?

– Понятия не имею. А какая разница?

– Сол наверняка захочет узнать, – говорю я. – Я расскажу ему, когда его нагоню.

– Нагонишь? – эхом отзывается она. – Если вы разделились, то найти его ты уже не сможешь. Для каждой группы живых странников Пустоши сбрасываются, приходя в исходное состояние. Этот твой Сол может стоять в двадцати шагах от тебя, а ты никогда и не узнаешь. Свободно перемещаться между слоями могут только мертвецы.

– Потрясающе. А хорошие новости будут?

– Я мертва, а тебя занесло в Пустоши. Сама-то как думаешь?

Я закусываю губу до крови.

– Ненавижу свою жизнь.

– Ничего, это ненадолго. – Женщина пожимает плечами, заметив мой сердитый взгляд, а затем говорит: – Джессика Лорелл. Так меня зовут, – объясняет она. – Хотя ты об этом и не спрашивала.

– Не спрашивала, – соглашаюсь я, и дальше мы идем молча.

Отчасти я жду, что призрак покинет меня, когда ей наскучит тишина, но, видимо, с той самой встречи со Сном и Кошмаром ничего интереснее меня в Пустошах она не видела. Джессика идет за мной не отставая, ковыряет ногти и временами напевает что-то себе под нос.

В конце концов ужас происходящего неизбежно уступает усталости, и часа через два я снова начинаю засыпать на ходу. Я впиваюсь ногтями больших пальцев себе в слезные протоки. Остается либо заснуть, либо снова завести беседу с женщиной, которая просто ждет моей смерти. На меньшее зло ни один из вариантов не походит, но сейчас важнее всего Сиара.

– А долго тут вообще идти? – спрашиваю я.

– Точно не скажу, – отвечает Джессика. – В прошлый раз от врат до врат я шла двадцать три дня, но теперь, может быть, и дольше. Пустоши ведь постоянно растут, ты же знаешь, да?

На миг я уже готова сдаться здесь и сейчас, но тут до меня доходит, что она неверно поняла мой вопрос, и этого хватает, чтобы зажечь во мне искру отчаянной на- дежды.

– Мне не нужно к другим вратам. Я иду в катакомбы. Они далеко?

Джессика остро смотрит на меня.

– Да ты шутишь. Ты идешь не туда. – Увидев мое недоумение, она тычет пальцем в землю. – Катакомбы находятся не на этом слое, а на один ниже. Северный слой – единственный прямой маршрут, если ты переживешь странствие, и даже тогда надо идти полтора дня, если заранее не знать дорогу.

– Нет, – хрипло выдавливаю я. – Отсюда тоже должен быть путь.

– Если ты так жаждешь смерти, села бы да подождала здесь со мной. По милости полубезумного короля катакомб там уже много лет как творится сущий хаос. Лучше уж заснуть здесь, чем угодить в брюхо какой-нибудь твари там, ты разве не согласна?

– У меня нет выбора, – настаиваю я. – Там моя дочь. Я должна ее найти.

Я жду, что Джессика посмеется надо мной, но вид у нее потрясенный. Она опускает взгляд, и я вижу на ее пальце обручальное кольцо. Другого шанса выбраться из этой дыры у меня не будет, поэтому я мягко, но настойчиво продолжаю:

– Если тебе доводилось быть матерью, ты знаешь, что останавливаться сейчас нельзя. Помоги мне найти мою малышку. Отсюда должен быть путь к катакомбам – может, люк или какое-нибудь средство, с помощью которого мертвецы перемещаются туда-сюда. Позволь и мне использовать его.

– Нет никаких гарантий, что тебе оно поможет.

– Я Сон Смерти и медиум, – говорю я. – Поможет.

Говорю я это куда уверенней, чем себя чувствую, но Джессика принимает мои слова за чистую монету. Секунду она кусает нижнюю губу, а затем сходит с тропы прямо в пустыню. Мне остается лишь пойти следом, надеясь, что она не заведет меня невесть куда. Оглянувшись, я вижу, что тропа исчезла в тот же миг, как я с нее сошла. В животе екает холодный страх, и я бегом бросаюсь следом за Джессикой.

Мы идем так еще час, и вот наконец, когда паника уже грозит накрыть меня с головой, Джессика вдруг останавливается и жестом призывает меня идти дальше самой.

– Приятно было пообщаться, – говорит она.

Сквозь лоскуток холодного воздуха я ступаю в мир густого теплого тумана. От изумления я едва не останавливаюсь и раскидываю руки, чтобы не упасть. Левой рукой я нащупываю толстую веревку, а правой беспомощно размахиваю, пока не обнаруживаю еще одну такую же. Земля с каждым шагом проседает и качается под ногами, но от усталости и растерянности я только через минуту понимаю, что оказалась на подвесном мосту. Я осторожно сбавляю шаг: за край свалиться очень не хочется. Дальше собственного носа я не вижу ничего. Возможно, это и к лучшему: не придется любоваться на пропасть, которую пересекает мост.

Здесь воздух куда свежее, чем в затхлых мертвых Пустошах, но вот тепло таит в себе опасность. Оно убаюкивает меня, и сохранять остатки бодрости приходится изо всех сил. Меня не раз кренит вперед, и каждый раз, испуганно встрепенувшись, через несколько секунд я снова начинаю клевать носом. Я тру ладонями веревки, надеясь, что ссадины немного взбодрят меня, но это лишь незначительное неудобство, которое мое тело с готовностью заглушает.

Позади слышатся тихие шаги, и вот это бодрит меня куда больше. Я медлю и прислушиваюсь. Шаги все ближе, причем принадлежат они явно не одному человеку. Я всматриваюсь в туман, а затем начинаю быстро шагать вперед. Теперь я слышу лишь биение собственного сердца и тихий стук моих ботинок по деревянным доскам. Если сумею перебраться через мост, смогу и кинуться бежать, вот только бог знает, куда мне идти дальше.

План не больно-то хорош, но другого нет – по крайней мере, до тех пор, пока моя нога не ступает на доску, которой не существует. Она проваливается вниз, и я падаю следом. Вслепую я больно бьюсь голенью о доски, и прогнившее дерево ломается под моим весом. Изо всех сил я вцепляюсь в веревку, лишь раз пытаюсь подтянуться, а затем вытягиваю ноги в отчаянной глупой надежде, что где-то рядом найдется опора.

– На помощь! – кричу я. – Помогите!

Снова шаги, на этот раз быстрее, и вдруг меня за запястья хватают горячие руки. Этот жар мне знаком, но я едва успеваю это осознать – долю секунды спустя меня снова затаскивают на мост. Я хватаюсь за перила, убеждаясь, что держусь крепко, и слепо тянусь к тем, кто наконец меня нагнал. Сола я не вижу, но со второй попытки нащупываю его плечо и цепляюсь за него, пока не перестают дрожать ноги.

– На этот раз ты успел вовремя, – слабо говорю я.

Чуть дальше слышится голос Фараона:

– Джулс сказала, что отправила тебя к западным вратам. Там никто не выживает. Как ты сюда добралась?

– Призрак показал мне черный ход, – отвечаю я и вдруг вскрикиваю: – Ой! Мы же не движемся! Змеи сказали, нельзя останавливаться, не то мы заблудимся! Что я натворила? И что теперь делать?

– Это правило касается только западных Пустошей, – отвечает Сол. – А ты почти у катакомб с северной стороны.

Волна облегчения чуть не сбивает меня с ног.

– Сол, как же я устала.

– Пока спать нельзя, – настаивает Сол. – Мы слишком близко, отступать поздно.

Я знаю, что он прав. Разум и сердце твердят мне, что мы прошли точку невозврата, что нельзя поворачивать назад теперь, когда Нотт и Сиара уже рядом. Мое тело пытается торговаться и умолять – ведь как мы вообще будем сражаться с Ноттом, если засыпаем на ходу? Я оцепенело смотрю вниз, туда, где должны быть мои ноги, и ничего не могу решить. На короткий миг жалкого эгоизма мне хочется просто лечь и умереть прямо здесь, лишь бы отдохнуть наконец.

– Я ей помогу, – говорит Фараон, и его пальцы вдруг обжигают мне виски. Его магия не так жестока, как колдовство Сола, но кажется вдвойне смертоносной, проходя через меня. Мне чудится, что у меня по венам ползают жуки, и на секунду я готова поклясться, что вижу, как они шевелятся у меня под кожей. А затем вдруг все приходит в норму и я чувствую резкий прилив бодрости. Мир вокруг все еще походит на сумрачный хаос, но для меня словно настало утро, и я чувствую себя отдохнувшей.

– Как? – спрашиваю я, когда Фараон опускает руки. – И почему?

– Мы вчера шесть часов про тебя спорили, – говорит он. – Я тебе до сих пор не доверяю, но верю Солу, а он говорит, что ты нам нужна, чтобы выжить в этой битве.

Мост слегка покачивается: Сол проходит мимо, обдав меня волной жара, и проверяет дорогу впереди. Наконец он подает голос, отойдя куда-то подальше, вот только его слова обнадеживают куда меньше, чем ему кажется:

– Зазор невелик, перепрыгнуть можно.

– Дамы вперед, – говорит Фараон, когда я начинаю пятиться.

Я встаю поровнее, держась за веревки, и прыгаю в никуда. По ощущениям прыжок выходит в сотню раз дольше и выше, чем на самом деле, а приземлившись, я неуклюже врезаюсь в Сола. Он кряхтит и отшатывается назад. Я не трачу время на извинения и оббегаю его, чтобы уступить место для Фараона. Сол кричит ему, что пора, и мост сильно качается: Фараон прыгает к нам.

Мы добираемся до противоположной стороны, и туман постепенно рассеивается, но в сумраке все равно почти ничего не разглядеть. Я схожу с моста, проникшись новой любовью к твердой земле, и оглядываюсь на остальных. Сол застыл неподвижно на самом краю моста и смотрит куда-то мимо меня. Я оборачиваюсь и вижу дверь, которая стоит сама по себе.

– Сол, – говорит Фараон, и я снова смотрю на них обоих. Похоже, Сол даже его не слышит. Фараон ждет еще секунду, а затем берет его за локоть. – Сол, вернись ко мне.

– Он их уничтожил, – говорит Сол. – Чувствуешь?

– Да, – мрачно соглашается Фараон. – Видимо, он и правда ее заменил.

– Он использует Сиару, – произношу я очень тихо. Оба молчат, и это говорит о многом.

Мне до смерти хочется выцарапать Солу глаза.

– Ну и как давно ты это понял?

– Кошмар не способен выжить без Сна, и продержаться в Пустошах шестнадцать лет – тоже, – отвечает Сол. – Я подозревал, что Нотт нашел себе другого Сна, поскольку нам уже известно, что тебя он использовал как временное средство для сохранения рассудка. Я не знал, кого он выбрал, пока ты не рассказала про свою дочь. Сроки сходятся, это просто не мог быть никто другой.

– Змеи мне рассказали, – говорю я. – Сол, она…

У меня просто нет слов. Сол ждет минуту, позволяя мне собраться с мыслями, а затем качает головой и жестом велит мне отойти.

– Подожди нас здесь. Мы вернемся за тобой, когда все будет кончено.

– Нет.

– Я уже сотню раз предупреждал тебя о Снах, – настаивает Сол, но в кои-то веки в его предостережении не чувствуется гнева. Он решителен, но не жесток – и все же мое сердце кровоточит от этих слов. – Если ты хоть что-то слушала, то понимаешь, почему должна остаться здесь. Она не знает тебя.

– Она моя дочь.

– Не дури, – говорит Фараон. – Она тебе больше не дочь. Она – его Сон. Нотт для нее – весь мир, а ты лишь Сон без пары, который вознамерился перерезать глотку ее Кошмару. Думаешь, это я тебя ненавижу? Да она на столько лоскутов тебя покромсает, что все на свете забудут о твоем существовании.

Я слышу их слова, но не желаю понимать сказанное. Я не могу сейчас это слушать. Не могу позволить гневным речам Фараона и бесконечным нотациям Сола стать реальностью, иначе я сойду с ума прежде, чем увижу Нотта. Я слушаю биение своего сердца, свое напряженное сдавленное дыхание и чистым усилием воли заглушаю все остальное. Затем с вызовом вздергиваю подбородок и смотрю на Сола сверху вниз, подначивая его снова мне возразить.

Фараон хмурится и отпускает Сола.

– Что ж, тогда пусть все увидит сама.

– Все уже решено, – говорит Сол, и это звучит как предупреждение. – Сегодня Нотт должен умереть. Я не позволю тебе передумать.

– Я не передумаю.

– Ты об этом еще пожалеешь, – вздыхает Фараон, но больше они со мной не спорят.

Сол первым идет к двери и открывает ее. За проемом обнаруживается смоляная чернота. Я осторожно тянусь туда рукой, медленно ощупывая тьму. Наклоняюсь осмотреть дверь с другой стороны, но моей руки там не видно, равно как и Сола с Фараоном. Я смотрю на них и тут же жалею об этом: судя по напряженному взгляду Фараона, он совершенно не одобряет эту затею.

– На счет три? – предлагаю я.

Но не успеваю даже начать считать: Сол уже шагает внутрь, и Фараон, выругавшись, идет за ним. Я спешу следом, боясь снова их потерять.

Черное пламя оживает вокруг нас, а затем разрывается и разлетается на части. Повсюду растут сталагмиты, да так тесно, что ступать почти некуда. Огонь Сола застывает на их остроконечных вершинах, как на фитиле свечи. Обжечь нас всерьез это пламя не может, но жар оно источает совершенно нестерпимый. Почти мгновенно я начинаю обливаться потом, и мне приходится потрогать себя за лоб, чтобы убедиться, что я не таю. В глаза словно насыпали песка – такие они сухие. Удивительно, что Фараон не сбрасывает пальто на месте.

Мы доходим до поворота, и катакомбы наконец отзываются, ощутив наше присутствие. Сталактиты падают с потолка, рассыпаясь на осколки и пыль, а затем собираются воедино, обернувшись в каменных волков. Колдовство Сола гудит у меня под кожей: они с Фараоном наносят ответный удар. Из земли вместе со сталагмитами выбираются огромные пылающие скорпионы. Скорпионы мчатся мимо нас, предостерегающе щелкая когтями, а волки рычат и воют на них, расступаясь. Даже не сбавляя шага, Сол и Фараон бегут в образовавшийся проем, и я бросаюсь следом. Одному из волков почти удается прыгнуть на Сола и выпустить ему кишки, но острый хвост пронзает зверя в воздухе и тащит назад.

Отвлекшись на битву, я врезаюсь в Фараона. Он удерживает меня на ногах и заслоняет своим телом, зажав между собой и Солом. Мы без помех огибаем поворот и успеваем пробежать полкоридора, как вдруг что-то капает мне на голову. Я тянусь ощупать волосы, отчасти ожидая увидеть кровь или что похуже, но мои пальцы остаются чисты. Я озадаченно хмурюсь и вижу, как мне на ладонь падает капля.

Я смотрю на Сола. Разумеется, он это заметил – его плечи сгорблены и напряжены. С потолка на нас обрушивается ливень. Вода шипит, касаясь одежды Сола, и за ним вьется паровой след.

Земля грохочет у нас под ногами, а позади слышится низкий гул. Я оглядываюсь и тут же забываю про странный шум, увидев Фараона. Он застыл неподвижно в нескольких шагах от нас и выставил руки перед собой. Сначала я полагаю, что он испугался дождя, но, судя по взгляду, есть и более насущная угроза.

– Сол, – зову я.

Солу хватает взгляда, чтобы все понять, и он проталкивается мимо меня.

– Фараон?

Тот медленно поднимает взгляд на Сола. Его губы беззвучно шевелятся. Вместо звуков с его уст течет вода – просачивается меж губ, льется по горлу, заливает пальто.

Прямо у нас на глазах все краски в теле Фараона выцветают, и через несколько секунд на его месте уже бурлит вода, которая невесть как держится в воздухе в форме человека. Я еще даже не успеваю понять, что вижу перед собой, как вода разливается наземь, и Сол лихорадочно взмахивает рукой – не чтобы подхватить разжиженное тело Фараона, а чтобы загасить жаркие огни, которые все еще освещают нам путь. В коридоре мгновенно становится темным-темно, и жар сменяется пронизывающим холодом. Сол хватает меня за локоть, и его кожа в сравнении с этим холодом обжигающе горяча.

– Иди дальше, – рычит Сол скорее как зверь, нежели человек.

– Но Фараон…

Сол толкает меня, и я замолкаю. Впрочем, я все равно не представляю, что должна сказать. Свободной рукой я тянусь к стене и быстро шагаю во тьму.

Земля снова дрожит, и по туннелю разносится очередной гул. Он еще не успевает стихнуть, как слышится раскат грома. Белый шум наполняет воздух – поначалу едва слышно, словно вдалеке, но постепенно он становится все громче, и наконец я понимаю, что именно слышу.

Я вырываюсь из хватки Сола и ловлю его за руку. Сол толкает меня вперед и прижимает к себе. Мне приходится перехватить его руку, чтобы он не вывернул мне плечо, и едва я успеваю это сделать, как вода обрушивается на нас, словно целая тонна кирпичей.

Напор так силен, что нас отшвыривает вперед, но упасть на землю мы не успеваем: вода быстро нагоняет и подхватывает нас с Солом. Волны захлестывают нас и мотают туда-сюда. Голова кружится, и я смутно чувствую, что меня несет вверх. Тело Сола принимает на себя удар о потолок, затем нас обоих отбрасывает в сторону, и я успеваю удариться плечом о стену, а потом яростный поток снова увлекает нас во тьму. Он так неистово бурлит, что почти вырывает меня из рук Сола, но благодаря жестокой удаче мы вместе снова врезаемся в стену. Меня опять впечатывает в Сола, за долю секунды мы ухитряемся вцепиться друг в друга покрепче, и нас волочет дальше вдоль неровной стены.

Боль, которую испытывает Сол, жалит меня через связующую нас нить, освещая все пути, до сих пор проложенные между нами. Я знаю, что жар, вихрящийся вокруг нас, – не только природное тепло тела Сола, но и его собственная кровь. Сол мог бы мгновенно испарить всю воду вокруг нас своим огнем, но тем самым он уничтожил бы Фараона. Ему остается лишь нестись вместе со мной в потоке, грозящем разорвать его надвое. Я тянусь ногой к стене, надеясь оттолкнуться и оказаться поближе к центру туннеля, где будет безопасней, но мы мчимся слишком быстро. Мне удается лишь отбить себе всю ступню, и, судя по острой боли в голени, я чуть не вывихнула лодыжку.

Моя грудь как будто распухает изнутри, легкие напоминают воздушные шары под слишком сильным давлением. Я стискиваю зубы и издаю гортанный стон, сдерживаясь, чтобы не вдохнуть. В последний раз, позволив себе утонуть, я проснулась, но сейчас мы не во сне. Это место реально, и мои увечья тоже, а значит, и смерть будет долгой и мучительной. Сдаваться нельзя, но выбора нет. Я делаю вдох прежде, чем осознаю это, и когда ледяная волна заливает мне глотку, у меня в мозгу разом срабатывают все сигнализации. Я кашляю и содрогаюсь, мое тело сопротивляется, и с каждым инстинктивным вздохом я втягиваю еще больше воды.

Я еще не успеваю понять, что остановилась, когда меня прижимает к земле рука, и сквозь мое тело с неистовой силой проносится волна колдовства. Меня рвет водой, затем отвратительной смесью воды и желчи, и наконец я хватаюсь за живот, который все еще сводит. Сделав вдох, я кашляю, затем снова, но я все же дышу – я дышу, и я жива. От паники и облегчения меня трясет, и целую вечность спустя до меня доходит, что звон в ушах, который я слышу, – это на самом деле голос.

– Эй, эй, эй.

Кажется, сил сесть у меня нет, поэтому я просто переваливаюсь на бок. Фараон снова с нами, и он прижимает Сола к груди. На один страшный миг мне мерещится, что Сол мертв, потому что его тело кажется неестественно обмякшим, но затем я слышу его влажный прерывистый хрип. Будто когтями, он впивается пальцами Фараону в колени и каждые несколько секунд сжимает еще крепче, словно чтобы убедиться, что Фараон все еще перед ним во плоти.

– Я рядом, – говорит Фараон тихо, настойчиво и испуганно. – Я рядом.

Я не без труда встаю на четвереньки, шатаясь, будто руки и ноги у меня стали резиновыми, и ползу к ним. Пытаюсь заговорить, но горло все еще слишком болит. Вместо этого я тянусь к Солу, но колдовство Фараона обжигает мне пальцы вспышкой ненависти, когда я подбираюсь слишком близко. Я вздрагиваю и смотрю на него. Фараон не смотрит на меня в ответ и, кажется, даже не помнит о моем существовании. Похоже, он чисто инстинктивно атаковал меня, потому что сейчас все его внимание обращено к пострадавшему возлюбленному.

Я медленно протягиваю руку вперед, пытаясь нащупать, где начинается барьер Фараона. Нахожу я его быстро, но на этот раз толкаю, а не отшатываюсь назад. Барьер щелкает и потрескивает, и Фараон изумленно вскидывает голову. Сол наконец открывает глаза и смотрит сначала на Фараона, а потом на меня. Он пытается сесть, но тут же снова наваливается на Фараона с тихим хрипом.

Барьер Фараона пропускает меня, но его испуганный взгляд действует не хуже колдовства. Вместо Сола я тянусь к нему и касаюсь крови на его пальто. Я знаю, что это кровь Сола, потому что тот отдал свое пальто Фараону, прежде чем завести нас в эту ловушку.

– Вечно… эта… блядская… вода, – выдыхает Сол, и голос его походит на скрип наждачной бумаги. – Насколько все плохо?

– По меньшей мере три ребра сломано, – тихо отвечает Фараон. – Одно торчит наружу.

– А ты как?

– Нормально, – говорит Фараон скорее виновато, чем успокаивающе. Сол с видимым усилием выпускает его колено и тянет руку вверх, но Фараон ловит его ладонь и сжимает ее. Сол морщится, и Фараон очень бережно наклоняет голову и целует костяшки его пальцев. Вид у него совершенно разбитый. – Сол, прости меня.

Сол не успевает ответить – рядом слышится новый голос.

– Ты всю жизнь только и делаешь, что извиняешься.

Этот голос мне знаком. Я уже не тону, но дышать все равно не могу. Фараон поднимает взгляд, исполненный искренней ненависти.

– Ах ты, предатель…

– Что-то видок у твоего Кошмара не очень, Фараон. Что, ты опять не смог его уберечь?

– Да пошел ты.

Не знаю как, но я встаю и на нетвердых ногах оборачиваюсь к своему давно потерянному мужу. Шестнадцать лет спустя Нотт наконец совсем рядом, только руку протяни, но на этот раз я вижу его в истинном обличье. Непрактичный костюм-тройка все тот же, как и нарочито-вальяжная поза, которую я смогла бы узнать в любой толпе. Вот только теперь кожа стала серой, как пасмурное небо, а глаза зияют на лице белыми провалами. Колдовство Нотта всегда было при нем, как далекий гул, статический заряд, который все никак не мог разрядиться. Но теперь оно буквально исходит от него с такой силой, что едва не сдавливает мне кости.

Губы Нотта подрагивают в той самой медовой улыбочке, которую я помню слишком хорошо.

– Здравствуй, Эвелин.

Я замахиваюсь, чтобы пощечиной смахнуть с его губ свое имя, но чьи-то пальцы хватают меня за запястье и с нечеловеческой силой отдергивают назад. Мне приходится уступить, чтобы не вывихнуть руку. Позвоночник стонет от боли, но еще громче стонет сердце, потому что юное лицо, которое я вижу перед собой, одновременно незнакомо и бесконечно знакомо мне. Моя темная кожа, широкая улыбка Нотта на губах, которые Сиара унаследовала от бабушки. Красивее человека я не встречала и страшнее – тоже, потому что глаза у нее такого же угольно-красного цвета, как и у Фараона.

Шестнадцать лет. Юный, нежный возраст. Прямо сейчас Сиара должна была бы обмениваться записочками в школе. Учиться водить, болеть за футболистов на матчах, тайком курить, пить пиво и ходить на свидания. Она не должна была оказаться здесь, в этих убогих катакомбах с двуликим Ноттом посреди всего этого омерзительного колдовства.

Свободной рукой я тянусь к Сиаре. Она предостерегающе выворачивает мне плечо еще сильнее, но остановиться я не могу. Осторожно касаюсь ее мягкой щеки, изгиба скулы. Лицо Сиары размывается пятном – к глазам подступают слезы, и я смаргиваю их, потому что просто не могу на нее не смотреть.

– Сиара?

Улыбнувшись еще шире, она смотрит на Нотта.

– Эту я не знаю. Мне убить ее?

Секунду Нотт размышляет над этим.

– Пока нет, Альба. Сейчас она нам не угроза.

– Но явно хочет ею стать, – говорит Сиара. – Стоит по крайней мере отгрызть ей пальцы.

Каждое ее слово острым лезвием вонзается мне под ребра. Она не шутит, не бросается праздными угрозами. Яд в ее голосе очень красноречив.

– Потерпи чуть-чуть, – отвечает Нотт. – Успеешь позже.

Сиара еще немного медлит, а затем рывком заставляет меня выпрямиться и отталкивает в сторону. Затем смотрит на Сола и Фараона, покорно признавая их большей угрозой. Мое плечо пульсирует болью, но она меркнет в сравнении с лавой, которая разъедает мне грудь. Сиара отвлеклась, но я продолжаю смотреть на нее, впитывая каждую мелочь. Она уже моего роста, так что, когда станет взрослой, наверняка будет немногим ниже отца. Сиара куда худее меня, и дело вовсе не в ширине кости. Я с ужасом замечаю, что пальто буквально висит на ней: Сиара явно немало времени прожила впроголодь.

Мгновение спустя до меня доходит, что на Сиаре пальто Фараона, потому что ровно за таким же пальто я следую вдоль западного побережья уже почти неделю. Нотт забрал его у Фараона и дал Сиаре, чтобы уберечь ее в катакомбах. От чудовищ или от неизбежной мести Сульфура?

– Сиара, – говорю я снова, потому что мне необходимо, чтобы она на меня посмотрела. Не сразу, но Сиара лениво оборачивается ко мне. Я беру ее лицо в ладони, стараясь не думать о том, какая она холодная. – Привет, милая. Ты знаешь, кто я?

– Она знает, что ты за создание, – отвечает Нотт. – Этого достаточно.

Я не обращаю на него внимания и улыбаюсь Сиаре, но улыбка держится недолго: слишком уж сильно дрожат мои губы.

– Как ты смеешь, Адам, она…

Мне уже доводилось совершать эту ошибку и вот теперь хватило глупости совершить ее снова. Лицо Сиары искажается сначала изумлением, затем гневом, и я слышу щелчок: она все же вывихнула мне плечо. Мир вокруг окрашивается белым, я кричу и лишь смутно ощущаю, как мои ноги волочет по полу. Сиара разворачивает меня и швыряет в сторону. Я с такой силой врезаюсь в стену, что на секунду теряю сознание. И тут же прихожу в себя, упав на больную руку. Закричать я уже не могу – не хватает воздуха – и просто безмолвно шевелю губами, лежа на полу.

– Как ты его назвала? – Сиара почти визжит от ярости. – Я тебя прикончу!

Стуча каблуками, она шагает ко мне, но затем останавливается. Я поднимаю взгляд и вижу, что Нотт положил ладонь ей на макушку. Он бесстрастно оглядывает меня.

– В самом деле, Эвелин, тебе пора бы уже понять, что нельзя давать имена тому, что тебе не принадлежит.

– Не смей поднимать на нее руку, – говорит Сол, все еще слегка хрипло. – Мы взяли ее под опеку.

Нотт смотрит на Сола – очень мрачным взглядом.

– Что-что?

– Почему ты не использовал меня? – спрашиваю я резко, и Сиара снова с ненавистью смотрит на меня. При виде этого остатки моего сердца, о которых я даже не подозревала, разбиваются на кусочки, и мне приходится закрыть глаза, лишь бы не видеть ее убийственный гнев. – Она была совсем малышкой, а ты позволил ей увидеть все это. Навредил ей, чтобы спасти собственную шкуру. Почему? Я ведь была прямо под рукой и любила тебя. Я была готова ради тебя на что угодно. Почему ты не пощадил ее и не взял меня?

– Ты несовместима, – отвечает Нотт. – Я пытался, но не смог.

– И поэтому лишил ее детства? Какая же ты сволочь.

– Я поступил так, как поступил бы любой Кошмар на моем месте, чтобы выжить.

– Не любой, – возражает Сол. Он пытается сесть, но кривит губы – видно, что ему еще слишком больно. Он слегка толкает Фараона в колено, безмолвно прося помощи, и тот осторожно помогает ему выпрямиться. Наконец снова обретя равновесие, Сол продолжает: – Нам позволено иметь лишь одного Сна. Как ты посмел нарушить святость этих уз? Ты должен был умереть вместе с Меридиан.

Во взгляде Нотта сквозит немыслимый холод.

– Для тебя, мой лицемерный протеже, это не более чем гипотетические рассуждения о том, что еще только может случиться. Если бы я прикончил Фараона прямо здесь и сейчас, как бы ты поступил?

Забыв о сломанных ребрах, Сол почти успевает встать, и только Фараону удается его сдержать. Сиара, которую все еще держит Нотт, ощутимо напрягается, скалит зубы в маниакальной усмешке и готовится к бою. Нотт опускает ладонь ей на затылок и ждет, пока Фараон утихомирит Сола. Сол слишком ослаб и не может вырваться из хватки своего Сна, но все равно впивается ногтями ему в руки.

– Я бы тебя убил, – выплевывает Сол. – Стоило бы прикончить тебя уже лишь за то, что ты посмел обмолвиться об этом.

Нотта гнев Сола ничуть не смущает.

– Но, если бы я это сделал, разве ты смог бы убить меня без Сна, который служил бы якорем твоей силе? Да, безусловно, ты бы попытался, но уже сейчас ты понимаешь, что все было бы тщетно. Ты все равно вступил бы в заведомо проигрышный бой и умер бы неудачником или же связал бы себя с Эвелин, чтобы отомстить мне?

– Фараон – мой Сон, – с жаром отвечает Сол. – Я бы никогда его не предал.

– Я ни с кем не стану его делить, – говорит Фараон. – Ни при жизни, ни после смерти.

Нотт холодно смотрит на Фараона.

– Как эгоистично с твоей стороны. Ты готов позволить ему умереть вместе с тобой, лишь бы сохранить то, что уже не будет твоим? Ты не застанешь это позже, поэтому позволь сказать тебе сейчас: я буду убивать его медленно. Много дней. Заставлю его умолять о смерти, просто чтобы осквернить жалкую память о тебе.

Фараон пытается кинуться на Нотта, но Сол упирается, не отпуская его. Ему это не слишком удается, но Фараон, услышав его мучительный стон, забывает обо всем. Он спешит к Солу, подхватывает его за плечи и помогает устоять на ногах. Виновато и испуганно он просит прощения, и Сол берет его за щеки и притягивает к себе.

– Будь со мной, – говорит он Фараону снова, так тихо, что я едва слышу. – Прошу.

Опустошенность во взгляде Фараона болезненно мне знакома. Таков взгляд человека, который вот-вот потеряет все и понимает, что наверняка в какой-то момент мог что-то предпринять и предотвратить беду, но также знает, что теперь спасать положение давно уже поздно.

Именно этот взгляд я видела у себя в зеркале ванной каждый день первые четыре года жизни в Элизиуме. Тогда я еще оплакивала Нотта в той же мере, что и Сиару. Пыталась понять, как могла подарить ему больше любви, что могла сказать, чтобы унять его кошмары, и почему не предвидела его предательства.

Вспомнив об этом, я чувствую приступ отвращения – к былой себе, за то, что винила во всем себя саму, и к Нотту, который сейчас обещал пытки Солу с той же легкостью, с какой когда-то обещал подарить мне целый мир. Словно провод под током, ненависть извивается у меня под кожей, и, подпитываясь ею, я встаю.

– Если тронешь их, я тебя убью, – говорю я.

– Попробуй, – предупреждает Сиара. – И я разорву на тебя на части.

– Не сейчас, милая.

– Любопытно, – произносит Нотт. Он встает рядом с Сиарой и одаривает меня долгим взглядом. – Похоже, в конечном счете я в тебе не ошибся. Я знал, что эта скверна в твоей силе поможет вам с ним сойтись. И после этого Фараон с Солом еще смеют читать мне нотации об уникальности связи Снов и Кошмаров?

– Подобное кощунство порой бывает допустимо, – отвечает Фараон, не сводя глаз с Сола.

– Надо же, как удобно, – хмыкает Нотт.

Я протягиваю руку к Сиаре.

– Сиара, прошу. Пойдем со мной. Позволь мне увести тебя отсюда. Позволь помочь тебе.

– Ты вознамерилась спасти ее от меня? – уточняет Нотт. – От меня, ее Кошмара? Кто из нас двоих в самом деле хочет ее погубить, Эвелин?

– Ей просто придется научиться жить без тебя.

– Не говори ерунды, – отрезает Нотт. – Лишившись своего Кошмара, Сон не становится обратно человеком. Он доживает свои дни разбитым пережитком прошлого, вечно помня об этой утрате. Взгляни на своих пренеприятнейших спутников. – Он указывает в сторону Сола и Фараона, и я невольно смотрю на них. – Когда-то у Фараона была свобода воли, но он разрушил ее ради Сола. Если сейчас я убью Сола, Фараон вовсе не возрадуется обретенной свободе. Он не «научится жить» без Сола, а будет ненавидеть меня до конца жизни – равно как Альба будет ненавидеть тебя вечно уже за один лишь намек на желание мне навредить.

– Я не собираюсь тебе вредить, – говорю я. – Я просто убью тебя на хуй.

Нотт отпускает Сиару, и она мчится ко мне. Словно таран, она снова впечатывает меня в стену, и я кричу, ударившись больным плечом. Сиара вцепляется мне в горло и тянет к себе. Я успеваю заметить, как она заносит кулак для удара, но тут между нами вспыхивает черное пламя, и Сиара, изумленно выругавшись, отшатывается прочь. Я спотыкаюсь, кашляю и смотрю на Сола.

– Не смей, – повторяет он Нотту, – поднимать на нее руку. Она наша.

– Значит, с вами она и умрет, – говорит Нотт. – Ровно так же медленно.

Земля смещается у меня под ногами. Баюкая больную руку, я подступаю ближе к Солу и Фараону: они измучены, но их защита, хоть какая-нибудь, мне все равно нужна. Воздух шипит от магий, которые скапливаются вокруг: с одной стороны ад, с другой – неумолимый океан. Сол говорил, что он сильнее всех Кошмаров, но здесь все запятнано рукой Нотта. Шестнадцать лет он обустраивался в катакомбах как у себя дома. И что куда важнее, он напитал Фараона своим колдовством до краев. Удивительно, как тот еще вообще способен дышать.

Нотт был прав: Фараон слишком слаб. Когда-то он так испугался встречи с Солом, что доверился Нотту, а Нотт запер его в клетке, тем самым навсегда лишив пару Сульфура возможности с ним бороться. Если я ничего не предприму, мы просто умрем здесь. Но, даже размышляя о чуде, я понимаю, что ничем не смогу помочь. Я всего лишь Сон без пары, неподготовленный медиум с лей-линией, прицепленной к моей собственной душе. Лучшее мое оружие сейчас – это «Роз», но если я назову Сола так, то уничтожу их с Фараоном даже раньше, чем это успели бы сделать Нотт и Сиара.

У нас нет ровным счетом никаких шансов выйти отсюда живыми, но я все равно тянусь к Солу.

– Прошу тебя, Сол. Прошу, не тронь мою малышку.

– Замолчи, – предостерегает меня Фараон.

– Сиара, – зову я. – Прошу. Прошу, пойдем со мной.

– Меня зовут по-другому, – говорит Сиара. – Нотт, так мы будем их убивать или нет?

Нотт – так она его зовет. Будто он ей вовсе не отец и вообще никогда не был никем, кроме этого полного ненависти чудовища. Я смотрю на Сиару, затем на Нотта, и на меня снисходит головокружительное озарение. Мне нужен не Роз.

Нотт сказал, что пытался связать себя со мной, но безуспешно – может быть, так же, как я тщетно попыталась сблизиться с Солом. Ключ, который подходит к замку, но не проворачивается, – так говорила Ясмин. Сон Смерти – так назвали меня змеи. Если я – Смерть, логично, что я смогла уравновесить и Сола, и Нотта достаточно, чтобы сохранить им жизнь. В конце концов Смерть побеждает всех, особенно когда речь о расе, порожденной умирающей матерью. Я могу заявить свои права на них, даже если не смогу оставить их себе навсегда.

Сол спросил меня, кто назвал Нотта Адамом, и я ответила честно: он был моим Адамом, а я – его Евой. Только я на всем белом свете звала Нотта Адамом, и только он звал меня Евой. Для всех остальных я Эви или Эвелин. Это крошечная мелочь, малозначимая в общей картине, но в страшном мире, где я теперь живу, нет ничего важнее этой мелочи.

– Да, Альба, – говорит Нотт, но голос его так далек. – Мы убьем всех.

Я встаю тверже, поднимаю здоровую руку и начинаю быстро выводить в воздухе символы.

– Я Эвелин Нотт из Дауни, клана четвертого чина. Моя территория начинается там, где я стою. Я замыкаю границы на каждом дюйме кожи Адама. Любое посягательство на эту черту означает объявление войны мне и тому, что мне принадлежит. Да будет так.

Я ничего не вижу, но чувствую: болезненный рывок, надлом в колдовстве, которое бурлит между Ноттом и Сиарой. Лицо Сиары искажается болью предательства.

– Тварь! – визжит она. – Тебе конец!

Щупальца вырываются из земли и крепко хватают меня за ноги, явно норовя оторвать. Я едва успеваю испытать ощутимую боль в бедрах, как щупальца окутывает пламя. Уничтожив их, Фараон перенаправляет огонь на Нотта и Сиару. Нотт вовремя успевает создать водяной щит и заслониться им, но огонь мгновенно уничтожает магический барьер, и чету Глубины окутывают клубы пара.

Нотт задумчиво смотрит на меня, а потом вдруг протягивает руку. Он хватает нечто незримое, и у меня на глазах между нами возникает голубая нить. Такая же грубая и неровная, как и черная нить между нами с Солом, она лихорадочно дергается в воздухе, и, попытавшись ее удержать, я чувствую привкус соли во рту.

Я совершила роковую ошибку. Привязав к себе Нотта, я привязала себя к нему, а гневная сдержанность Сола определенно ему чужда.

– Жалкий глупый Сон, – говорит Нотт. – Засыпай, Ева.

Я слышу предостерегающий крик Сола, но уже поздно. Опора у меня под ногами исчезает, и я лечу в пучины магии Нотта.

На землю я падаю с такой силой, что подворачиваю обе лодыжки, и мне едва удается устоять на ногах. Раскинув руки, чтобы сохранить равновесие, я теряю драгоценную секунду, радуясь, что во сне мое плечо, похоже, исцелилось. Я ощупываю его, наслаждаясь тем, что все суставы на месте, и осторожно осматриваюсь. Здесь обстановка куда менее зрелищная, чем в снах Сола. Когда разберусь, как проснуться, надо будет поиздеваться над Ноттом и сказать, что в воображении у него довольно уныло. Вместо затопленных городов и берегов ада здесь есть лишь длинный коридор, посреди которого я стою одна.

Непонятно, что тут где и куда мне идти: с обеих сторон лишь железные стены и закрытые двери, и все вокруг заливает серовато-белый свет люминесцентных ламп. Я подхожу к ближайшей двери и касаюсь ручки – сначала осторожно, лишь пальцем, а потом дергаю ее, но дверь заперта. С тем же успехом я пробую открыть еще три двери, а затем на минутку останавливаюсь поразмыслить, что делать. Оставаться здесь точно не вариант, но совершенно непонятно, куда двигаться дальше. Я ищу в карманах четвертак, обнаруживаю вампирский бумажник и в итоге вместо монетки подбрасываю кредитку.

Определив направление, я пускаюсь в путь. Мои шаги тихим эхом разносятся по коридору. Попробовав открыть еще пятнадцать дверей, я оставляю попытки, решив, что они здесь не более чем декорация. Конца коридора так и не видно, но поворачивать уже поздно. Остается просто смотреть вперед и наслаждаться временной свободой от боли.

Я знаю, что это затишье долго не продлится, но все же успеваю почти проникнуться ложным чувством безопасности. Когда у меня над головой начинает мерцать первая лампочка, я лишь мельком это замечаю. Но когда начинает мигать вторая, до меня доходит, что вокруг наконец вот-вот начнет что-то меняться. Я поднимаю взгляд, затем оглядываюсь и вижу, что в коридоре у меня за спиной уже темно. Через несколько секунд гаснет свет и у меня над головой, и я ускоряю шаг, чтобы не оказаться в кромешной темноте.

Вероятно, коридор угадал мои намерения, потому что весь остальной свет тоже гаснет. На несколько бесконечных секунд воцаряется тьма, а затем впереди я вижу ярко-красный свет. Пытаясь отразить этот уродливый оттенок, металлические стены принимают вид в сотню раз более зловещий. Я даже касаюсь ближайшей стены, чтобы убедиться, что она не истекает кровью, и тут позади во тьме слышу скрежет металла о металл. Я оглядываюсь, пытаясь хоть что-то разглядеть, а потом бегом устремляюсь вперед.

Психовать сейчас будет бессмысленно, поэтому я напеваю Sunday Morning, чтобы держать себя в руках. По некой причине это даже кажется уместным – петь нашу свадебную песню здесь, на моих грядущих похоронах.

Я уже почти дохожу до припева, когда сзади снова скрежещет металл. Голос меня подводит, но это уже неважно: незнакомец во тьме подпевает мне. Хрипло, приглушенно, едва разборчиво, но эту мелодию я не смогла бы перепутать ни с чем и никогда.

Позади меня снова загорается лампа, затем еще одна, и постепенно коридор вновь заливается светом. В десяти лампах от себя я вижу человека – такого высокого и широкоплечего, что он почти заполняет собой весь проем. Незнакомец несет топор, раскачивая им туда-сюда. Каждый раз, когда лезвие касается пола, металл жалобно стонет.

Все мое спокойствие развеивается как дым. Я разворачиваюсь и со всех ног бросаюсь прочь по коридору. Еще пару минут назад моя рука была цела, но я чувствую, как боль возвращается, и в конце концов она начинает при каждом шаге прошивать мне бок. Я обнимаю больную руку здоровой, но упорно не сбавляю шаг. В ушах грохочет, и в кои-то веки это не биение моего сердца, а топот человека с топором, который бежит за мной.

Впереди с одной стороны распахивается дверь, и остановиться я не успеваю. Я врезаюсь в створку и отлетаю в стену. Из сломанного носа хлещет горячая кровь, передний зуб надколот. Я моргаю, пытаясь прийти в себя, но когда додумываюсь протянуть руку к двери, та уже закрывается снова. Пытаясь успеть, я дергаю ручку, но, как ни пытаюсь, она не поворачивается.

Краем глаза я замечаю блеск металла и успеваю увернуться – мужчина с топором наносит удар. Забыв об этой двери, я бегу дальше, но теперь и другие начинают наобум распахиваться и закрываться передо мной. Одна из них задевает мое больное плечо, и от боли меня почти что рвет.

Каким-то чудом мне удается опередить одну из открытых дверей, и за ней я успеваю заметить лестницу. Я хватаюсь за край створки, пытаясь подтянуться к ней, но дверь меня не дожидается. Она резко захлопывается, придавив мне руку.

Я кричу от боли. Кровь кажется черной на фоне алого металла, и как я ни дергаю ручку, открыть дверь снова не получается. Я пинаю сначала стену, потом незнакомца с топором, когда он подбирается ко мне, но деваться некуда. Он замахивается и наносит удар снизу вверх.

Лезвие его топора рассекает мне грудную клетку и застывает, врезавшись в ключицу. Мое левое легкое разрезано пополам, а правое проткнуто осколками сломанных ребер. Я пытаюсь закричать, сделать вдох, предпринять хоть что-то – но искромсанные легкие мне больше не помощники. Мужчина наклоняется ближе, позволяя мне как следует рассмотреть его гнилые зубы, а затем со всей силы дергает меня к себе. Кости трещат, плоть рвется со звуком, который я надеюсь больше никогда не услышать, и мои пальцы остаются в двери.

Мужчина яростно толкает меня, чтобы выдернуть клинок, и я падаю на землю. Хватаюсь за грудь и живот, тщетно пытаясь зажать зияющую рану. Я не хочу снова вот так умирать. Не хочу снова захлебываться. Мой рассудок этого не выдержит. Я просовываю пальцы себе в грудь, пытаясь удержать легкие на месте. Указательным пальцем я нащупываю что-то мягкое, мягче мышц и костей, но не могу просунуть второй палец поглубже, чтобы схватить это нечто покрепче.

Сиара возникает рядом и садится возле меня. В ее взгляде нет жалости – лишь холодный гнев и ледяное удовлетворение.

– Прости, – одними губами говорю я ей. – Прости меня.

– Я не позволю тебе его у меня забрать, – говорит она и придавливает мою руку к полу ногой. – Даже не пытайся сопротивляться, никчемная ты тварь. Скоро все будет кончено.

Сиара прикладывает ладони к ране у меня в животе, делает глубокий вдох и вскрывает меня.

Я не могу закричать, но все равно пытаюсь. Я пинаюсь, извиваюсь, но мне слишком больно, и я искромсана на слишком много частей. Мне остается лишь беспомощно царапать Сиаре плечо, пока она наклоняется вперед и зарывается лицом в мой вспоротый живот. Я чувствую, как ее нос скользит по моему желудку, как ее усмехающиеся губы касаются моих почек. Дюйм за дюймом она проникает в мое тело, и оно открывается ей навстречу. Теперь я отчаянно жажду смерти, которой так боялась еще несколько минут назад, но сила Нотта не позволяет мне умереть. Я могу лишь лежать, ощущая, как руки Сиары проникают в мои собственные.

– Я пришла сюда за тобой, мама, – говорит Сиара, и ее голос эхом слышится в моем горле. Она смеется – весело и омерзительно. – Разве не этого ты хотела? Разве я не послушная дочурка?

Вот только она мне не дочь. И никогда не была ею. Моя дочь умерла в миг, когда Нотт вытащил ее из меня в Элизиуме. Эта девочка, так похожая лицом на нас обоих, – всего лишь Сон, погубленный Кошмаром, который не должен был и пальцем ее коснуться. Мне не хватило сил, чтобы спасти ее шестнадцать лет назад, и, чтобы спасти ее теперь, сил мне тем более не хватит. Я никак не смогу до нее достучаться, не сумею развеять ее ненависть ко мне, и от этого мне даже больнее, чем от всего, что она со мной сотворила.

Я перестаю сопротивляться и позволяю себе упасть в бездну.

Кто-то настойчиво стучит пальцами по моей щеке, пытаясь разбудить, хотя возвращаться в реальность мне пока что совершенно не хочется. Дремота уходит, ей на смену является острая боль в руке, и я со стоном пытаюсь открыть глаза. Я лежу, свернувшись калачиком на окровавленном камне, и смотрю на чьи-то поношенные джинсы. Вокруг пахнет серой и солью, да так сильно, что меня тошнит, вот только блевать уже просто нечем. Вспомнив об этом, я быстро ощупываю живот под футболкой. Кожа цела и невредима. Это был лишь сон, но легче мне не становится. Мое сердце не просто разбилось – оно рассыпалось в пыль.

– Как вижу, дела у вас тут идут не очень.

Я не без труда поднимаю взгляд и вижу, что на коленях рядом со мной стоит Джессика.

– Я мертва? – спрашиваю я и отчасти – слишком уж сильно – надеюсь, что это так.

– Пока нет, – отвечает она.

Рыдать при Джессике мне не хочется, поэтому я смотрю на тех, кто стоит у нее за спиной.

– Ты привела друзей.

– Они сами пришли, – отвечает она. – Магия в катакомбах их призвала, но они не знали, как войти. Так и ходили кругами снаружи, когда я их нашла и решила показать проход. Ты хотела узнать их имена, да? Знакомься – это Нова.

Выходит, это те самые Сон и Кошмар, сгинувшие в Пустошах. Даже после смерти кожа Кошмара сверкает чистым серебром.

– Не за что, – говорит Джессика. – Если честно, я себя здесь ужасно чувствую, так что лучше подожду тебя у западных врат. Такими темпами ты скоро за мной поспеешь.

Я пытаюсь возразить, но ее уже нет рядом.

Нова барабанит длинными пальцами по нижней губе.

– Это весьма неожиданно.

– Невозможно, ты хотела сказать, – говорит ее Сон, неверяще глядя на меня. – Так ты медиум или Сон?

– К сожалению, и то и другое.

– И как Сон без пары оказался в одиночестве в катакомбах?

«В одиночестве»? Только теперь до меня доходит, что я уже не в том помещении, где находилась прежде. Я все еще чувствую противоборство колдовства Сола и Нотта, но не вижу их обоих. Меня захлестывает волной вины за то, что я тут уже собралась умереть, пока Сол с Фараоном все еще в руках Нотта, и этого чувства хватает, чтобы поднять меня на ноги. Впрочем, они тут же подкашиваются, так что за стену ухватиться приходится.

Я быстро моргаю и жду, пока мир снова обретет четкие очертания. Мне не сразу удается разобраться в колдовстве, которое во мне бушует, но, кажется, я по меньшей мере смутно могу определить нужное направление. Я шагаю вперед, и дуэт Нова следует за мной.

– Я здесь не одна, – запоздало отвечаю я. – Я пришла с Солом и Фараоном. С парой Сульфура, – уточняю я, когда становится очевидно, что эти имена им ничего не говорят.

Нова светлеет лицом.

– Так он наконец пробудился? Мы опасались, что он навечно останется во сне.

– Пробудился и сражается с Ноттом. С Глубиной, – добавляю я, хотя в этом нужды нет. Эти двое явно знают, кто такой Нотт, и услышать его имя они определенно совсем не так рады.

– Немыслимо, – хмыкает Нова Сон. – Они с Меридиан давно погибли.

– Меридиан – да. А Нотт нашел себе нового Сна.

Нова пытается меня схватить, но ее руки просто проходят сквозь меня.

– Не смей мне лгать, Сон. Кошмары не способны устанавливать новые связи. Мы друг для друга…

– Единственны и неповторимы, – договариваю я, потому что сейчас у меня нет времени снова выслушивать рассказы о святотатстве. – Когда найдем Нотта, так ему и скажи. Затем мы и здесь. Сульфур хочет казнить Нотта за его преступления.

– В честной схватке Сульфуру его не победить, – говорит Нова Сон. – После того, как его чертов Сон…

Остальное я услышать не успеваю: мы сворачиваем за угол и видим их. Комната уже затоплена водой, и сумрачные чудовища преследуют друг друга, пробиваясь сквозь поток. Нотт с Сиарой стоят у дальней стены, а Фараон и Сол – в центре. Только пламя Сола и спасает их с Фараоном: оно вращается вокруг них так быстро, что выпаривает всю воду прежде, чем та успела бы их потопить.

Вода служит доказательством высшей измены Нотта, и Нова Сон издает мучительный крик.

– Как он мог так поступить с Меридиан?

Нова берет его за руку и крепко сжимает ее.

– Черт бы его побрал.

Отвести взгляд от Сиары невыносимо трудно – вряд ли у меня еще осталось столько сил. Я снова и снова мысленно произношу ее имя, стараясь запечатлеть его в памяти, запомнить этого демона как Альбу, драгоценную пару Нотта, а не как свою похищенную дочь. Это не столько дарит мне утешение, сколько причиняет боль, но в конце концов я смотрю на мертвецов, которые стоят рядом со мной.

– Помогите мне, – прошу я. – Пожалуйста.

– В катакомбах у нас нет силы, – говорит Нова. – Мы мертвы.

– В том и суть.

Мертвецы не видят снов. И кошмаров тоже. А Сульфур и Нотт не видят этих призраков, следовательно, не представляют для них угрозы. Использовать этих двоих могу только я.

Нова ничего не понимает, но смотрит на Нотта и согласно кивает. Я рисую на коже призраков символы и тихим шепотом привязываю их к себе. Ощутив силу заклинания и осознав, что я заявляю на них права, Нова вздрагивают, но я, не поднимая взгляда, произношу:

– Да будет известно, что моя власть над вами лишь временна; исполнив свое обещание, вы будете вольны уйти, не связуемые со мной ничем.

Это не слишком утешает призраков, но отступать уже поздно. Я опускаю руки и смотрю на Нову Сон.

– Обещайте мне, что это спасет ее, – говорю я. – Обещайте, что, когда все закончится, она будет спать спокойно.

Он переводит взгляд с меня на Альбу.

– Смерть освободит ее.

О большем я просить не могу и большего не могу сделать. Я иду к Солу и Фараону, чувствуя, что ноги были бы рады унести меня куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Я вхожу прямо в водяной пузырь, и у моих ног вьются змеи и акулы. Я зажмуриваюсь и пробиваюсь вперед, в центр, где относительно безопасней. Не знаю, как мне пройти через огонь Сола, но оказывается, что волноваться не стоило. Он понимает, что я рядом, потому что об этом знают порожденные им создания. Темная рука ныряет в воду и притягивает меня к нему.

Фараон смотрит на меня так, будто увидел привидение.

– Твою мать, как ты вообще ухитрилась проснуться сама?

Ответа я не знаю, поэтому просто качаю головой и смотрю на пару Нова, которые проходят мимо. Если я сомкну глаза достаточно надолго, то смогу увидеть все нити, которые создала: бледно-серую, которая связывает меня с призраками, неровную черную, которая ведет к Солу, и ярко-голубую, которая тянется к Нотту. Последнюю я хватаю железной хваткой и тяну на себя изо всех сил.

– Чтоб тебя, Адам, ты мой!

Связь между ним и Альбой надрывается снова, и водяной пузырь вокруг нас лопается, заливая комнату водой нам по колено. Уже не встречая сопротивления, огонь взмывает к потолку, но Сол быстрым мановением пальцев возвращает его назад. Я чувствую пристальный взгляд Фараона, но, открыв глаза, смотрю на Нову. Она тянется к Нотту и кладет ладони ему на грудь. На миг я пугаюсь, что ничего не выйдет, но тут Нова толкает его – и Нотт отлетает в стену.

Она мертва, а он не медиум, но оба они связаны со мной. В конечном счете только это и важно. Я ведь все-таки стержень, связующее звено – и все по милости Нотта, который бросил меня шестнадцать лет назад. Теперь именно это его и погубит.

Альба потрясенно делает шаг к Нотту, чувствуя, как их связь снова выходит за берега.

– Нотт? Нотт!

Нова Сон впивается Нотту в запястья, и сила Нотта отбрасывает Альбу к дальней стене. Пальто защищает ее от увечий, но она все же падает на колени и не сразу переводит дух.

– Сол, – говорю я. Голос уже почти меня подводит, подступают рыдания, но к ним я еще не готова. Я шевелю губами, затем еще раз, но не могу выдавить слова. Мне удается лишь придушенно выдохнуть: – Прошу.

– Фараон, – зовет Сол.

Мгновение – и Фараон уже рядом с Альбой. Он поднимает ее за горло и впечатывает в стену. Магия Нотта яростно сотрясает воздух, но я изо всех сил вцепляюсь в нее, и ей удается лишь ободрать мне пальцы. На второй раз сдержать Нотта я не смогу, но шанса для новой атаки у него уже не будет. Свободную руку Фараон кладет Альбе на грудь, под пальто, и я чувствую отдачу от его колдовства: он выжигает ей сердце. На миг глаза Альбы расширяются, а затем ее тело пугающе обмякает. Когда Фараон выпускает ее, она снова падает на колени, как брошенная марионетка.

Колдовство Нотта взрывается ударной волной, но Сол не ждет, пока оно поглотит его. Он метает черное пламя в Нотта и смотрит, как тот горит заживо. Я чувствую запах обугливающейся плоти, слышу предсмертные крики Нотта. Ощущаю, как с треском рушится наша с ним связь и – чуть тише – рвутся узы между мной и парой мертвецов, которые нас спасли.

Стоило бы понаблюдать, как умирает Нотт, чтобы убедиться, что на этот раз он не уцелеет, но я не могу. Меня это уже не волнует.

Меня волнует лишь прекрасная девочка, которая слишком мало прожила, чтобы успеть побыть человеком. На моих глазах ее тело медленно кренится набок. Она погружается под воду и застывает неподвижно на каменистом дне.

Я начинаю кричать, не зная, смогу ли хоть когда-нибудь остановиться.

Эпилог

Проснувшись, я слышу звон колокольчиков и вижу синее небо. Ловцы солнца на окне отбрасывают разноцветные блики света на покрывало. От колдовских благовоний, которые моя мать зажгла вчера, чтобы помочь мне уснуть, осталась только горстка серого пепла на тумбочке, но аромат специй все еще витает в воздухе. Я поглубже вдыхаю, стараясь уловить остатки успокаивающих чар. Вроде бы помогает – по крайней мере, мне удается сдержать приступ паники. Но перестать дышать навсегда мне хочется все так же отчаянно.

Матрас сбоку слегка сдвигается, и я понимаю, что именно меня разбудило. Я переворачиваюсь на спину и смотрю на свою мать. Вид у нее совершенно спокойный. За последние шестнадцать лет она мало изменилась, не считая седых прядей, которых стало чуть больше. Однако теперь в ее хватке чувствуется некая сталь, которой я раньше не ощущала. Вероятно, это следствие бесконечной войны: моя мать попросту позабыла, что такое мягкость. Шестнадцать лет назад она меня похоронила, и вот я снова вернулась в ее жизнь, сломленная, вся в крови. Мы обе знаем, что это ненадолго, ведь я Сон без пары, а война все еще продолжается.

– Я поступила правильно? – спрашиваю я, выглядывая в лице матери ответ, который и так уже слышала от нее сотню раз. Может, в сто первый я даже ей поверю.

– Пойдем вниз, – говорит она. – Чай готов, еда на плите.

Мне не хочется вставать, но все же как-то удается, и следом за мамой я иду вниз. Мы проходим столовую: там владельцы дома собрались и изучают какую-то карту. Они оглядываются на нас, но молчат – слишком заняты спорами о логистике. Мэдтаун сейчас под нашим контролем, по крайней мере, так мне вчера сказала мама, но вот удержать его будет уже сложнее. Они хотят послать еще Гвардейцев на юг в подмогу. Мама не говорила, что отправить хотят меня и моих опекунов, но я вижу это в каждом долгом взгляде, которым меня одаривают ее коллеги.

Сол с Фараоном стоят у плиты и опасливо ворошат содержимое сковородки. Сол до сих пор не потрудился раздобыть себе рубашку, поэтому все его повязки я вижу прекрасно. Целители не могут просто щелкнуть пальцами и его вылечить, но по меньшей мере способны значительно ускорить процесс исцеления, да и покровительство самой Геи служит лучшим на свете лекарством. От моих собственных травм уже остались только синяки да струпья, но изнутри меня разъедает боль совсем иного рода.

– Кто вообще вздумал доверить им готовку? – Каспер сидит на кухонной стойке. Она только вчера вернулась: ее призвал прямиком из Мэдтауна самый большой спиритический круг, в котором только участвовала на моей памяти мама. Каспер быстро устроилась тут как дома. – Надеюсь, вы не против снова завтракать тостами.

– Наверняка с едой все в порядке, – говорит моя мать, но покорно идет осматривать ущерб. Далее следует красноречивое молчание, и в конце концов она вздыхает: – Я всегда не прочь отведать тостов с вареньем. А ты, Эви?

Не хочу я тостов. Вообще ничего не хочу. Разве что погрузиться в сон без сновидений и никогда больше не просыпаться. Но вслух говорить такое я не могу и не стану, поэтому остается только открыть холодильник и тупо уставиться на его содержимое. Я уже забыла, что искала и вообще искала ли хоть что-то. Надо бы закрыть холодильник и отойти, но мое тело не желает шевелиться, пока обжигающая рука не берет меня за запястье.

– Эвелин, – говорит Сол.

Его голос, как ничто иное, возвращает меня в реальность, и я отступаю в сторону.

– Я не голодна.

– Эви, – начинает моя мама.

– Эвелин, – повторяет Сол, но смотрит уже не на меня, а мимо – на закрытую дверь кухни. – Они здесь.

Я непонимающе таращусь на него, и тут вдруг разом срабатывают тревогой все защитные чары в доме. Дверное окно закрывают цветочные занавески, но я успеваю заметить на них тень, а затем кто-то властно стучит по стеклу.

Ближе всех к двери стоит Фараон, но, судя по тому, как он кривит губы, открывать его не слишком тянет. Моей матери остается самой впустить незваных гостей, и стоит ей распахнуть дверь, как я понимаю, почему Фараон не спешил их принять.

На пороге стоит женщина с невозможно черной кожей – она походит на бездну, которой придали облик человека. На пятнадцатисантиметровых каблуках она выше моей матери. Мама быстро уступает ей дорогу, и незнакомка идет прямиком к Солу. Другая женщина перешагивает порог следом и переводит взгляд красных глаз с Фараона на меня.

– Гнев, – ледяным тоном говорит Сол.

– Сульфур, – отвечает Кошмар, вставая прямо перед ним. – Как любезно с твоей стороны снова к нам присоединиться и так быстро взяться за дело. Мы полагали, что ты слишком любишь кандалы Нотта, чтобы сбросить их. Я бы сказала, что мы тебя недооценили, но, возможно, тебе просто повезло.

– Хотелось бы верить в обратное, – говорит ее Сон, но скорее насмешливо, чем ободряюще. – Нам как никогда прежде нужен ты и твоя былая хватка.

– И она нам тоже нужна. – Гнев кивает на меня. – Мы забираем ее у вас.

– Она не ваша.

– Вы ее не заслуживаете, – не уступает Гнев. Она оборачивается ко мне, но Сол осторожно встает между нами. Гнев предостерегающе касается пальцем его горла и проводит по шее Сола к сонной артерии. – Отойди.

– Я не отдам ее вам.

– В этом нет нужды, – отвечает Гнев, и в ее голосе отчетливо слышится угроза. – Я намерена забрать ее силой. Я нашла ее Кошмара, а потому она пойдет со мной.

– Пусть они ее забирают, Сол, – говорит Фараон. – Может, она и их прикончит тоже.

– Звучит заманчиво, – соглашается Сол. – Но пока что они нам и живыми пригодятся.

– Ах, так вы не знаете, – усмехается Фараон, когда Гнев Сон косится на него. – Вы что, всерьез думали, что это мы прикончили Нотта? Мы просто его добили.

– Твоя ложь так же жалка, как ты сам, – цедит та. – Сон без пары ни для кого не представляет угрозы.

– Еще одно нелестное слово о Фараоне – и ей конец, – говорит Сол Гневу Кошмару. – Лучше надень своему Сну намордник, если не хочешь ее лишиться.

– Не смей угрожать ей, – рычит Гнев.

– А я и не угрожаю, – отвечает Сол, но его холодная улыбка говорит сама за себя.

– Хватит, – говорю я резко, и оба Кошмара смотрят на меня. Я указываю пальцем сначала на Сола, а потом на Гнев. – Ты – не вздумай затеять драку в этом доме. Он не наш, и прибирать я потом за вами не буду. А ты – заткнись на хуй. Я вам не вещь, чтобы меня из рук в руки перебрасывать. И с вами я никуда не пойду. Говорите, зачем пришли, и проваливайте.

– Дура, – говорит Гнев. – Они погубят тебя так же, как погубили друг друга.

От улыбки у меня уже лицо трещит по швам.

– Нечего больше губить. Ничего не осталось.

Бесконечную минуту Гнев сверлит меня взглядом, а затем сдается, с отвращением фыркнув, и указывает на дверь кухни.

– Ну тогда иди, попробуй примерить ее на себя. Если решишь заявить на нее права, сделай это прямо сейчас. Если нет – мы уйдем. Нам предстоит много где побывать и много чего завоевать.

Я смотрю на порог, а затем на Сола.

– Не позволь им меня забрать.

– Я прикончу их, но не позволю, – обещает Сол.

Это не слишком утешает, но помогает мне дойти до двери. Я выхожу на улицу и обнаруживаю на лужайке ту пару, что мы встретили в Олимпии. Они знают, кого я ищу, и указывают на припаркованную у тротуара машину. На багажнике сидит маленькая фигурка и качается вперед-назад так сильно, что удивительно, как она до сих пор не упала и не сломала шею об асфальт. Вцепившись пальцами себе в волосы, явно не мытые по меньшей мере неделю, она испуганно бормочет молитву на русском языке.

Я подхожу к девочке, но не могу разглядеть ее лицо под копной волос. Я осторожно беру ее за плечи и, едва коснувшись, понимаю, что Гнев была права.

Этот ребенок принадлежит мне так, как никогда не смогли бы принадлежать Сол и Нотт. Ее смертельно-холодная магия ощущается совсем как моя собственная, просачиваясь мне под кожу.

Сол предупреждал, что мой Кошмар окажется ребенком, но, даже зная это, видеть ее теперь ничуть не легче. Слишком рано мне подкинули еще одну дочь – сейчас, когда смерть Альбы все еще преследует меня постоянно. Отчасти мне хочется развернуться и уйти, как я всегда и грозилась. Но отчасти – и эта часть моей души куда больше – я испытываю небывалое облегчение от того, что это перепуганное дитя наконец оказалось в моих объятиях. Сол обещал, что, когда я найду своего Кошмара, человеческая жизнь перестанет меня волновать. Поскольку лечь и умереть здесь, в Сиэтле, я не могу, перестать испытывать чувства – тоже вполне себе вариант. Это кажется жестоким предательством памяти Альбы, но иного способа выбраться из этой удушающей тьмы я просто не знаю.

– Привет, – говорю я. Мой голос срывается, и я откашливаюсь. – Теперь все будет хорошо.

Даже я сама слышу, как это похоже на ложь, ведь о каком «хорошо» вообще может идти речь? Я – Сон, который общается с мертвецами, а она – ребенок-Кошмар. Мы дети умирающего бога, пехотинцы на войне, о которой никогда не просили.

Но когда девочка наконец поднимает голову и смотрит на меня, мир вокруг слегка покачивается и размывается пятном. Единственное, что я вижу, единственное, что важно, – это личико передо мной.

При виде испуганных голубых глаз и маленьких ручек, ищущих, за что бы ухватиться, моя жизнь подходит к концу.

И начинается заново.

Благодарности

На небосводе не найдется сколько звезд, сколько нашлось людей, которые помогли мне не бросить этот проект, – от дружного круга WK до замечательных ребят из Courting Madness. Огромное спасибо Джин, Джилл и Z за то, что попытались превратить мою книгу в нечто читаемое, и моей сестре, которая ее прочитала и с пугающей меткостью швырнула в меня. И еще миллион благодарностей К.М. Смит – на основе самого туманного описания в мире она сотворила такую красивую обложку, что даже не верится[1].

Примечания

1

Имеется в виду оригинальная обложка. Обложку для русского издания нарисовала финская художница Кия Канерва.

Content

Нора Сакавич
Элизиум

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Благодарности

Примечания