Генис Александр Александрович

Люди и праздники. Святцы культуры [litres]

Александр Генис

Люди и праздники. Святцы культуры

© Генис А.А.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

* * *

От автора

Любовь к этому жанру у меня началась с “Ежедневного календаря Мартьянова”. Я знал его составителя. Когда-то он стрелял в Ленина, и друзья-эсеры не простили ему промаха. Они приходили об этом поговорить, а я спускался в книжную лавку Мартьянова из типографии, где тогда работал, и смотрел на них с восторгом и ужасом – как на привидения.

На обычную жизнь Мартьянов зарабатывал отрывным календарем. По нему отмечали церковные праздники православные всех стран, кроме родной, где всё еще хотели расстрелять его издателя. В своем календаре дряхлый Мартьянов менял только даты, а занимательные факты на обратной стороне сохранялись с 1920-х. Я до сих пор натыкаюсь на заложенные между страницами брошенных книг листочки. “Радиола, – делится один, – позволяет слушать музыку без оркестра”. Несмотря на архаизм, календарь внушал мне уважение безусловным доверием к случаю. Мерная череда именин и праздников освящала ход времени, превращая его в литургию.

Завидуя и подражая Мартьянову, я начал собирать собственный календарь, который теперь самонадеянно окрестил “святцами культуры”. Многими десятилетиями я отмечал короткими или длинными эссе дни рождения любимых писателей, художников, режиссеров и других героев искусства. Считая каждого персональным праздником, я вставлял их в список общепринятых и причудливых торжеств, которыми с нами делятся традиция и ЮНЕСКО.

Соблазн такого рода сочинения в том, что автор пользуется не им придуманной формой, которая играет роль своеобразной просодии. Если поэту облегчают жизнь размер и строфа, то календарь позволяет его автору отпустить вожжи и следовать за сменой красных дат и важных лиц.

Наконец я решился переворошить всю груду календарных текстов, чтобы собрать близкую мне компанию и отдать долги всему, что меня так радовало за долгую жизнь. Следуя календарной поэтике, я сделал ставку на лаконизм, но старался отжать не засушив. Чтобы не соревноваться с “Википедией”, тщательно избегал тривиального и пытался выудить у себя беглую, но оригинальную мысль, неожиданную метафору, незамусоленную шутку, вскрывающее суть определение. Постепенно из календарной мозаики сложилось панно, на котором без воли автора отразились его черты. Видимо, иначе у меня не получается.

Я пишу эти строчки в черные дни, когда эта книга, как и все другие, кажется беспомощной. Культура, которой поклоняется мой календарь, не спасает мир. Но она бережет тех, кто не может без нее жить. Сохраняя этот слой, она образует всемирное, разноязыкое и анахроническое братство духа, вступить в которое может всякий, кто хочет, “чтоб не пропасть поодиночке”.

Дело в том, что в любом месте, даже самом глухом, и в любое время, включая самое мрачное, живут три сестры. В горькие минуты им кажется, что других таких больше нет. Но они есть, и этим “трем сестрам” я посвящаю свою книгу.

Нью-Йорк, 22 апреля 2022

Январь

1 января

Ко дню рождения Джерома Сэлинджера

Сэлинджер стремился к невербальной словесности. Из языка он плел сети, улавливающие невыразимое словами содержание. О его присутствии догадываешься лишь по тяжести туго натянутых предложений. Чжуан-цзы (его не мог не любить такой знаток Востока, как Сэлинджер) говорил: “Слова нужны, чтобы поймать мысль, когда мысль поймана, про слова забывают. Как бы мне найти человека, забывшего слова, и побеседовать с ним”. В поисках такого собеседника Сэлинджер обрек себя на вызывающую немоту.

Его молчание началось уже тогда, когда писатель заразил героя своим неврозом. Все, что Холден Колфилд сказал в книге “Над пропастью во ржи”, неважно. Он не говорит, а ругается от беспомощности высказать нечто важное. Мир ни в чем не виноват перед ним. Беда Холдена Колфилда в том, что он не может пробиться к людям. Каждого окружают ватные, словно в сумасшедшем доме, стены, фильтрующие всякий искренний порыв.

Это неизбежно – сама цивилизация есть лицемерие, делающее нашу жизнь возможной и фальшивой. Язык – уже ловушка, ибо он пересказывает чувства готовыми словами. Борясь с языком, Холден мечтает и сам стать глухонемым, и найти себе жену такую же. Сэлинджер почти так и поступил. Но прежде чем отказаться от общения вовсе, он испробовал последнее средство: заменил слово голосом.

Критики называли Сэлинджера “Достоевским для яслей”. В этом есть своя правда. В рассказах он постоянно снижал возрастную планку, чтобы застать человека в тот момент, когда он равен себе, когда общество еще не успело оставить на нем неизгладимый отпечаток чужого опыта. У Сэлинджера этому человеку редко бывает больше пяти лет. Такие персонажи согласны говорить лишь о том, что их по-настоящему волнует: почему в кино люди целуются боком.

2 января

Ко дню рождения Василия Перова

Охотник – ключевая фигура любой культуры. Он – трансформатор, переводящий пещерный промысел в цивилизованное хобби, необходимость – в роскошь. Суммируя нашу историю, начиная с мамонтов, охота служит наглядной формулой эволюции. Реликт первобытной демократии, она разрушает социальные преграды. Как война, охота всех уравнивает в правах и обязанностях. Поэтому в “Войне и мире” егерь в сердцах называет графа “жопой”. Поэтому лишь тогда, когда Тургенев взял ружье, ему удалось по-настоящему познакомиться с крестьянами. Поэтому все кандидаты в американские президенты, включая баптистского проповедника и немолодую даму, бахвалятся перед избирателями охотничьей добычей.

Значительность охотничьего мотива намекает на подлинную драму перовского полотна. Она, если присмотреться к этому таинственному холсту, вовсе не сводится к водевилю, каким поколения учителей тешили школьников.

Перов собрал свою картину “Охотники на привале” из трех видов живописи, которые друг с другом не сливаются, а стыкуются, причем так, что видны швы.

Задник отдан пейзажу – дикому, неочеловеченному и безнадежно холодному. Это – зона доисторической природы, еще не тронутой нашей рукой. Здесь водятся птицы, но могли бы и птеродактили.

В центре картина переходит в жанр – в “сцену из текущей жизни”. Участники представляют три возраста и, судя по костюму, три сословия провинциальной России. Мужик в армяке, мещанин в картузе и помещик, одетый в пальто на стеганой подкладке и обутый в английские – веллингтоновские – сапоги. Как положено в просветительской по происхождению передвижнической живописи, герои картины не только люди, но и типы. В пьесах таким дают говорящие фамилии.

Передний план Перов отвел натюрморту. Тщательно, по-голландски, выписывая мех и перья, художник демонстрирует выучку и рассказывает притчу. В ней изображен путь от живой природы к мертвой, который благодаря охотникам проделал зритель: было болото, будет ужин.

2 января

Ко дню рождения Оскара Рабина

Его называли “Солженицын живописи”. Организатор “бульдозерной” выставки в 1974 году, на которой бульдозер чуть не оторвал ему ноги, Рабин по праву считается отцом русского нонконформистского искусства.

Оскар Рабин жил в том же мире, который живописал на кабельных работах Венедикт Ерофеев. И им было бы о чем поговорить, ибо “свинцовая мерзость” (Горький) этих будней отнюдь не исчерпывала барачный опыт. Чтобы воплотить его в искусстве, нужна была другая, неавангардная оптика. Вместо истерики самовыражения – “новая объективность”, живо напоминающая ту, что в германском искусстве Веймарской эпохи боролась с хулиганским дадаизмом. Примерно так, как писал один из лучших поэтов той же лианозовской школы Игорь Холин – без страха и упрека:

Дамба. Клумба. Облезлая липа.

Дом барачного типа.

Коридор. Восемнадцать квартир.

На стенке лозунг: МИРУ – МИР!

В этих декорациях разворачивается драма рабинских натюрмортов, которые критики с его же подачи назвали “бытовым символизмом”. Взять, например, знаменитую селедку на газете. Изображенная Рабиным рыба помнит всех предшественниц – от родственниц, символизирующих Христа на застольных холстах малых голландцев, до натюрмортов Сутина, писавшего снедь не живой и не мертвой.

Но главное, селедка у Рабина – вещь, и ее грубую материальность подчеркивает жирный абрис. Обведя густой сажей рыбу, художник вырывает ее из окружающего и превращает в объект для напряженного до болезненности созерцания. Важно, что ту же функцию на картине выполняет и газета. Она не случайно называется “Правдой”. Только тут, заменяя скатерть, она и становится правдивой: обрывки испачканной бумаги, не предназначенной для чтения. В картине Рабина происходит десакрализация печати, слова как такового, причем не только партийного.

Беда в том, что, по словам Рабина, “советское государство подходило политически к вопросам искусства”. Так Рабин оказался в Париже, где его муза осиротела без привычного антуража – меланхолического, но знакомого, даже родного, как бедное шагаловское местечко.

2 января

Ко дню рождения Дзиги Вертова

Поэтика авангарда строилась вокруг Машины. Авангардная утопия создавалась для одинаковых, взаимозаменяемых, как детали машин, людей. Подобной индустриальной поэзией полон довоенный кинематограф, быстро ставший любимым искусством модернизма. Так, в фильмах Дзиги Вертова камера любуется единообразными механическими движениями, будь то руки телефонисток, пальцы укладчиц папирос или ноги спортсменов. Человек тут красив только в движении, более того – только тогда, когда он подражает машине. Она – метафора человека, конечный результат грандиозного социально-инженерного проекта по переустройству мира. Искусство авангарда было бесконечным производственным романом, который он обещал превратить в “Божественную комедию” модернизма. Этого не произошло. Экстремистская разновидность модернизма постепенно сошла на нет, уступив место своим скромным и ироничным постмодернистским наследникам.

Геометрическое простодушие авангарда опиралось на глубокомысленную теорию, но вникать в тонкости этой премудрости – то же самое, что изучать советскую жизнь по сталинской конституции. Результаты и так видны невооруженным глазом. По этому поводу Бродский сказал, что Баухаус (штаб-квартира мирового функционализма) поработал над Европой не хуже люфтваффе.

Универсализм – врожденный эстетический порок авангарда. Ему свойственно презрение к деталям. Но мир без подробностей, который авангард пытался построить, уродлив, как лицо без глаз. Свято веря в иерархию главного и неглавного, он радостно приносил второе в жертву первому. Живя в долг у будущего, авангард создавал времянки.

Крайности авангарда демонстрируют опасности атеизма в эстетике. Пытаясь лишить искусство неразъясненного остатка, авангард доказал, что художественных произведений без тайны не бывает – как людей без подсознания.

3 января

Ко дню рождения Мела Гибсона

Кроме мышц, положенных прославленному герою боевиков, и амбиций, которые вынесли его соперника Шварценеггера в политику, у Гибсона есть еще жгучая вера в правоту своей религии. Его можно и нужно назвать фундаменталистом в самом прямом смысле этого слова. Он всегда ищет, где глубже. Гибсон спускается на дно конфликта, надеясь найти там исходное состояние мира, некий идеал, благодетельный статус-кво, который нарушает бездумная модернизация прогресса. Об этом даже “Храброе сердце”, незатейливый, хоть и награжденный “Оскаром” боевик в шотландскую клетку.

Но, конечно, кинематографическим Евангелием гибсоновского фундаментализма стали его “Страсти Христовы”, фильм, герои которого впервые в кино говорят только на мертвых языках: арамейском и солдатской латыни. (В церковных делах рьяный католик Гибсон не признает даже ватиканских перемен, вроде тех, что отменили латинскую мессу.) С голливудской доверчивостью к иллюзиям он стремился восстановить правду и показать, как было на самом деле. Поэтому в его страстях так мало кино и так много мучений.

Снимавшийся в бесчисленных боевиках Гибсон знал толк в кинематографической жестокости. Но этот успешный актер стал режиссером-провокатором не для того, чтобы развлекать зрителей, а для того, чтобы мучить их состраданием. Даже те, кто, как я, не испытывает за это благодарности, вынуждены отдать должное Мелу Гибсону. Он пытается преобразовать целлулоидное насилие Голливуда в театр жестокости Антонена Арто.

5 января

Ко дню рождения Умберто Эко

Роман Умберто Эко с американскими читателями начался, как у всех: с книги “Имя розы”. Я помню, как она появилась в списке бестселлеров “Нью-Йорк Таймс”, как вскарабкалась на первое место и как держалась там из недели в неделю, поражая всех – критиков, читателей, а главное – издателей. В Америке переводные книги почти никогда не добиваются успеха. Но Эко сумел переубедить очень непослушный книжный рынок Америки, завоевав его на своих условиях. Он создал модный сегодня жанр интеллектуального ретродетектива. В этой специфической разновидности интеллектуально-развлекательной словесности работают такие разные, но одинаково успешные писатели, как американский романист Дэн Браун, турецкий – Орхан Памук и русский – Борис Акунин.

Казус Умберто Эко поучителен не только для истории литературы, но и для издательского дела. Ведь писатель завоевал читательскую популярность, не опуская планку, как это делают авторы современных лубков, а поднимая ее на весьма изрядную интеллектуальную высоту.

Как же ему удалось не потерять по дороге читателя? Отвечая на этот вопрос своим поклонникам, собравшимся в “Стрэнде”, моем любимом книжном магазине Нью-Йорка, Эко сказал, что никогда не боялся быть слишком сложным. Примеры Джойса и Пруста показывают, что трудные книги отпугивают издателей, а не читателей. (Точно такую мысль я слышал и от Милорада Павича.) Чтобы убедить маловеров, Умберто Эко привел для ясности наглядный пример: “Всякая книга должна искушать, но кому интересно быть соблазненным проституткой?”

При этом Эко не чурался детской классики. Поминая добром свое первое чтение, он честно возвращал долги. В романе “Имя розы” Эко воспользовался Конан Дойлем, в “Маятнике Фуко” – Жюлем Верном, а в “Острове вчерашнего дня” – “Робинзоном Крузо”.

5 января

Ко дню рождения Хаяо Миядзаки

В основе его канона лежат три мотива: экология, героини и ветер. Последний у Миядзаки – не наглядное, но бесспорное воплощение чуда. Ветер невидим и непобедим, как судьба или тайна в “Зеркале” Тарковского. Как о них, о ветре можно узнать лишь по действию, которое тот оказывает на окружающее. Гнутся деревья, сносит крыши, поднимаются волны, взмывают планеры. Чудесное – не в происходящем, а в его тайных причинах, о которых мы, как у Кафки, знаем намного меньше, чем хотелось бы.

Зло у Миядзаки никогда не бывает таким, как кажется на первый взгляд. Его морали свойственна та “ненадежность ненависти”, за которую Пушкина не взяли в декабристы. Плохие герои превращаются в хороших, добрые – в лицемеров, часто в злых.

Такое происходит в моем любимом анимационном фильме “Порко Россо”, который мне открыл режиссера. Я сразу догадался, что отважный летчик-ас пришел из книг и фильмов, которые мы оба любили. Ремарк, Сент-Экзюпери, чуть Хемингуэя, немножко Хамфри Богарта и много Феллини. Героический цинизм, знаменитый коктейль из иронии и жалости и щедрый до головокружения вымысел. Сотканный из этих нитей авантюрный гобелен изображает экзотическую Адриатику накануне войны и позволяет насладиться морскими видами, скупыми, но глубокими чувствами и фигурами высшего пилотажа. Фокус, однако, в том, что Порко Россо – и правда свинья, немолодой малосимпатичный хряк. И никто из окружающих не видит в этом ничего странного, как, впрочем, и он сам.

– Мужчины среднего возраста, – объясняет Порко, – часто ведут себя по-свински и превращаются в свиней.

На этом месте я застонал от восторга. Автору нужно обладать мужеством и дерзостью, чтобы обрушить повествование в пропасть абсурда и вынырнуть из нее, не моргнув глазом. Братья Коэны называют этот трюк в честь уже упомянутого автора Kafka-break, необъяснимый обрыв логики, который прокалывает придуманную, но обжитую художественную реальность. Это проверка “на вшивость” вымысла: какую нагрузку невероятного он выдержит, не испортив праздника.

6 января

Ко дню рождения Шерлока Холмса

Холмс вобрал в себя столько повествовательной энергии, что стал белым карликом цивилизации, ее иероглифом, рецептом, формулой. Эпоха Холмса – редкий триумф детерминизма, исторический антракт, счастливый эпизод, затерявшийся между романтической случайностью и хаосом абсурда. Если преступление – перверсия порядка, то оно говорит о последнем не меньше, чем о первом.

Холмс знает, что загадка – антитеза тайны, ибо она отменяет непознаваемое. Он не вступает в диалог со сверхъестественным и отказывается с ним считаться.

Страж порядка, Холмс обладает профессией архангела и темпераментом антихриста. Его скрытая цель – заменить Царство Божье. Тайное призвание Холмса – демистифицировать мир, мешая судьбе выдать себя за высший промысел. Защищая честь своего разумного века, Холмс разоблачает чудеса, делает невозможное понятным и странное ясным.

Как всем богоборцам, Холмсу мешает случай. Песчинка в часовом механизме Вселенной, случай угрожает ее отлаженному ходу. Тут на охоту выходит Холмс. Он кормится неожиданностями, как мангусты кобрами. Отказывая провидению в праве на существование, Холмс признает случайность либо ложной, либо слепой. В первом случае она уступает преступному расчету, во втором – математическому.

Холмс поклоняется богу деталей. Его правда кормится сырой эмпирикой. Аскет по призванию, он охватывает мир глазом акмеиста. В окружающем Холмс тоже ценит вещное, штучное, конкретное.

Восхищаясь Холмсом, Конан Дойл не заблуждается относительно его мотивов. Они своекорыстны и эгоцентричны: “Вся моя жизнь, – говорит сыщик, – сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия будней”.

Играя на стороне добра, Холмс не слишком уверен в правильности своего выбора. “Счастье лондонцев, что я не преступник”, – зловеще цедит Холмс, и ему трудно не верить. Лишенный нравственного основания, он парит в воздухе логических абстракций, меняющих знаки как перчатки.

Холмс – отвязавшаяся пушка на корабле. Ему закон не писан. То-то автор не доверяет Холмсу огнестрельного оружия. Зато Ватсон не выходит из дома без зубной щетки и револьвера. Впрочем, у Конан Дойла стреляют редко, обычно американцы.

7 января

Ко дню рождения Джеральда Даррелла

Сам я читаю Джеральда Даррелла столько, сколько себя помню. За годы совместной жизни с его книгами я убедился в том, что они помогают от всего – от двоек до старости.

Наши читатели Даррелла образуют всемирное тайное общество. Мы у него вычитывали то, что другим не приходило в голову. В его книгах не было не только правых и левых, но и даже правых и неправых. Герои Даррелла делятся не на положительных и отрицательных, а на людей и зверей. Причем, что редкость среди заядлых любителей животных, Дарреллу нравятся и те и другие. Он считал зло экстравагантностью, забавной причудой, смешным изъяном характера – и научился этому у зверей.

Разве может быть зло в мире животных? Они же не доросли до зла – их никто не изгонял из райского сада. Даррелла, кажется, тоже. (Одна из его книг о Корфу так и называется: “Сад богов”.) Это помогло Дарреллу создать свою обаятельную анималистскую прозу. Удерживаясь на грани, отделяющей ученое занудство от дилетантского умиления, он заманивал и тех, кто чувствовал себя чужим в мире животных.

Они у него никогда не превращаются в диснеевских зверюшек. Звери у Даррелла всегда остаются самими собой. Они не люди, этим и интересны. Даррелл ценил в звере индивидуальность, инакость, непохожесть на других. Поэтому у Даррелла нет неинтересных животных: головастика он описывает с не меньшим восторгом, чем леопарда.

Прелесть зверя для Даррелла не в том, что он красивый или тем более полезный, а в том, что он другой. Обычно человек ставит “другого” выше себя. Другим может быть дух, Бог, великая природа, даже неумолимый закон исторической необходимости. Но возможна и обратная метафизика – теология, вектор которой направлен вниз. Об этом и писал Даррелл.

8 января

Ко дню рождения Су Ши

На Западе художник творил в надежде, что его шедевры смогут соперничать с вечностью. Гораций сравнивает свои стихи с самым долговечным из всего, что он знал, – с “царственными пирамидами”.

Автор китайского аналога “Памятника” поэт Су Ши (1037–1101) называет свои сочинения “большим полноводным потоком, который стремится вперед, выбирая неведомый путь”.

Вечность пирамиды не та же, что вечность реки. Пирамида – вызов времени, река сама символизирует время. Вторая вечность больше, надежнее первой, точно так же, как мягкая вода сильнее твердого камня. Су Ши пишет:

Нет циньской державы,

а персик цветет,

и речка, как прежде, бежит.

Все искусственное обречено умереть, все естественное – возродиться.

Наше искусство – плод культуры, которая расчленяет природную непрерывность мира, чтобы остановить и запечатлеть мгновение. Что не дискретно, писал Лотман, то не культура. Но вот что утверждает художник XI века Го Си: главное, чтобы “при взгляде на обрамление гор соснами возникала идея непрерывности”.

Восточное искусство возвращает культуре непрерывность природы, избавляясь от их мучительного и противоестественного антагонизма. Художник проявляет и артикулирует тождество окружающей нас природы с той природой, что мы носим в себе. Каждый шедевр – это резонанс внешнего с внутренним.

8 января

Ко дню рождения Стивена Хокинга

Хокинг, которого считают единственным наследником Эйнштейна, родился ровно через триста лет после смерти Галилея. В Кембридже он занимал тот почетный профессорский пост, который когда-то принадлежал Ньютону. Лучший ум нашего времени, он сделал и нечто такое, чего не добились другие ученые: объяснил нам, чем занимался.

Написанная им в 1988 году “Краткая история времени” переведена на сорок языков, вышла общим тиражом в 19 миллионов экземпляров и была успешно экранизирована. Эта действительно нетолстая книга рассказывает сразу всю биографию Вселенной – от Большого взрыва ее начала до “черных дыр” ее конца. Милосердное к читателю сочинение читается с тем же захватывающим интересом, что и лучшие образцы научной фантастики. Чего стоят путешествия во времени, перспективу которых деловито обсуждал автор.

Хокингу удалось оживить изрядно потускневший интерес к физикам, потому что он вернул своей науке ее мировоззренческие претензии. Сделав популярной не имеющую практического применения космологию, он вовремя напомнил всем, что истинное призвание науки – не изменить мир, но понять его.

И все-таки важнее не что сделал Хокинг, а как. Неизлечимая болезнь (редкая форма паралича в медицинских справочниках называется “боковой амиотрофический склероз”) превратила Хокинга, по его же словам, в “карикатурный образ ученого из комиксов: гипертрофированный мозг на колесиках”. Когда в двадцать один год Хокинг узнал, какая жизнь его ждет, он решил прожить ее счастливо – и добился этого. Страстно увлеченный музыкой, историей и автогонками, он, сохраняя юмор и избегая патетики, доказал, что и в больном теле может быть здоровый дух.

“Счастливы те, – будто про него писал Вергилий, – кто вещей познать сумели основы, те, кто всяческий страх и Рок, непреклонный к моленьям, смело повергли к ногам”.

Возможно, секрет Стивена Хокинга в том, что он никогда не жаловался – только на то, что голосовой синтезатор, при помощи которого ему приходится общаться с миром, говорит с американским акцентом.

9 января

Ко дню рождения айфона

На заре своей жизни мобильный телефон был символом элиты, вроде шпаги, и признаком власти, вроде ключа от служебного сортира. Мгновенная коммуникация подчеркивала статус незаменимости. Владелец такого телефона, как Джеймс Бонд, всегда обязан быть начеку, в строю и трезв. Один мой начальник, получив в пользование казенный аппарат, нес его перед собой на вытянутой руке и менял ее, доставая сигареты из кармана.

Вскоре стало ясно, что мобильник, как конь монголам, навязывает кочевой образ жизни. Если ошеломительный прогресс коммуникаций оторвал нас от рабочего места, соединив его с домашним адресом, то айфон упразднил и эту привязанность, выставив всех на двор.

Телефону безразлична среда его и нашего обитания. В этом изотропном пространстве исчезают базовые различия – внутри и снаружи, тут и везде, под небом или крышей.

Расправившись с пространством, айфон взялся за время. Скуля и позвякивая, телефон держит нас в курсе дел – важных, неважных, забавных и ненужных. С ним мы живем в сугубо настоящем времени, но вряд ли так, как хотят буддисты.

Но из всех перемен, которые мобильный телефон внес в жизнь, наиболее таинственная связана с личностью, которую он взял напрокат и пустил в распыл, распространив на сетевую вселенную. Презрев прагматическую пользу, телефон давно перерос свое утилитарное прошлое. Из заурядного средства связи он превратился в экзистенциальное орудие, утверждающее и умножающее наше присутствие в этом мире. Включая телефон, мы каждый раз убеждаемся в собственном существовании и делимся вестью со всеми. Телефон, как пульс, посылает сигналы, говорящие о том, что мы живы, что мы есть здесь и сейчас.

Зуд общения вызван бескорыстной и непреодолимой жаждой публичности, за которой стоит подспудный страх затеряться в толпе себе подобных, с телефончиками. Я бы назвал этот невроз комплексом Бобчинского. Гоголь, как это с ним бывало, обо всем написал раньше других: “…скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский”.

10 января

Ко дню рождения Алексея Толстого

Самое интересное в “Аэлите” – описание инопланетной еды. Автор, известный гурман и знаток вин, подходит к марсианскому меню с классовых позиций. Обед богатых – это “множество тарелочек с овощами, паштетами, крошечными яйцами, фруктами, хрустящие, величиной с орех, шарики хлеба <…> блюда деликатнейшей пищи”. Собственно марсианского тут лишь величина порций. Возможно, за гастрономическую модель Толстой взял сходное описание японского угощения в путевых очерках Гончарова “Фрегат «Паллада»”.

Пища бедных марсиан куда экзотичнее: “Гусев вскрыл коробки – в одной было сильно пахучее желе, в другой – студенистые кусочки”. Во фляге земляне нашли марсианское вино – “жидкость была густая, сладковатая, с сильным запахом цветов”. Исходя из отвращения, которое испытывают герои, в этом меню можно признать худший вариант советского застолья – одеколон со студнем. Удивительно похожее меню упоминается в поэме Венедикта Ерофеева “Москва – Петушки”: херес и вымя.

12 января

Ко дню рождения Джека Лондона

Англоязычная детская литература сыграла гигантскую роль в воспитании многих поколений русских детей. Майн Рид, Марк Твен, Фенимор Купер, Киплинг – все переведено с английского. Что касается Джека Лондона, то американцы его реже вспоминают, чем мы. Я был в музее Джека Лондона в Калифорнии, где русские собрания сочинений занимали центральное место в экспозиции. Почему же мы так его полюбили?

Детству свойственна тяга к героической литературе. Пафос подвига, собственно говоря, и делает приключенческую словесность любимой. Джек Лондон, в отличие от школы, предлагал нам героизм без войны. Его герои сражались с природой, и эти схватки были красивыми. Я на всю жизнь полюбил Север с тех пор, как прочел его книги про Аляску. Меня восхищала красота жизни на грани выживания. В ней есть особое благородство – как в книгах полярников.

И еще. Русский поэт и американский профессор Лев Лосев, сравнивая литературных животных, заметил, что в русской словесности они напоминают классических русских персонажей. Это “маленький человек” в животном обличье: Каштанка или Холстомер. Но американские звери совсем другие. У Джека Лондона они переживают обратную эволюцию – от собаки к волку, что и составляет содержание самой знаменитой в США книги “Зов предков”. Другими словами, анимализм Джека Лондона носит ницшеанский характер: его герои – сверхзвери.

13 января

Ко дню рождения Хаима Сутина

Прежде всего Сутина интересовала выразительность мазка, напоминающего о Ван Гоге. Но Сутин идет дальше. Его краски сгущаются от картины к картине, превращаясь в оргию цвета, ведущего, казалось бы, отдельную от образа жизнь. Если мазок Шагала (их часто сравнивали) приближает живопись к мозаике или витражу, то кисть Сутина, оставляя на полотне сгустки алой, как кровь, краски, ведет к лепке и вырывается с полотна в трехмерный мир. Подойдя вплотную к холстам, особенно к таким известным, как серия “Туши”, видишь сложный, словно ковер, узор тонких черт и цветных пятен. Натюрморт как пейзаж? Нет, скорее – как портрет.

Мальчиком Хаим Сутин увидел, как шойхет в их местечке перерезал горло гусю. Его невырвавшийся крик вернулся к взрослому Сутину в середине 1920-х, когда художник в экстатическом состоянии, усугубленном упорным постом, писал “птичий цикл”. На всех этих картинах – по одной убитой птице, и каждой он возвращал индивидуальность, о которой мы не думаем, открывая холодильник. Это – не бойня, а казнь, причем невинных. Как в гаитянском вуду и бразильской макумбе, курица тут заменяет двуногую жертву – нас. И чтобы мы ощутили ужас положения, Сутин пишет своих птиц распятыми, в борьбе и агонии.

Куриная голгофа – вовсе не призыв к сочувствию. Вегетарианство – это паллиатив, не отменяющий насилие, которое вечно сопровождает нашу жизнь и делает ее возможной. Понимая, но не принимая законы природы, Сутин делал видимой их невыносимую жестокость. Этим он возвращал бессюжетной живописи авангарда притчу и мораль, без которой никогда не обходился натюрморт классической эпохи.

По знаменитому определению антрополога Леви Стросса, граница варварства и цивилизации проходит между сырым и вареным. Дикари пищу не готовят, а едят как есть. Но Сутин шел третьим путем. Его натура – не сырая и не вареная, а именно что мертвая. И это все меняет.

14 января

Ко дню рождения Юкио Мисимы

Будучи лучшим писателем Японии, Мисима считал себя вправе претендовать на Нобелевскую премию, но ее дали Шолохову, от чего автор “Золотого храма” так и не оправился. Пять лет спустя, разочаровавшись в Западе, Мисима решил вернуть родину на путь объединяющий, а не разлучающий (как требовала американская оккупационная администрация) “хризантему” с “мечом”. Ради воскрешения воинственного национального духа писатель попытался совершить государственный переворот, который уже через полчаса закончился самоубийством провокатора.

Обряд сэппуку, однако, выглядел совсем не таким соблазнительным, каким его много раз представлял себе и блестяще описывал читателям Мисима. После того как автор, сняв с себя пошитый во Франции мундир выдуманной им добровольческой армии, вонзил антикварный клинок в солнечное сплетение, залившийся слезами юный ассистент не смог одним махом отрубить голову хрипящему классику. С Мисимой покончили со второго захода.

За несколько лет до этого в журнале “Бунгэй”, где, как ни странно, мне тоже довелось печататься, Мисима опубликовал эссе, заранее объясняющее его дикую выходку. “Французы, – писал он в нем, – сдались Гитлеру, потому что им было жалко Парижа”.

– Японская история, – говорил Мисима, – отличается от европейской тем, что не различает оригинал и копию. Всякий храм подлежит обязательной перестройке.

Соединив старое с новым и упразднив между ними разницу, история здесь притворяется вечной, как горы и реки, не говоря уже о море. Она так плавно вписалась в круговорот лет и зим, что жизнь стала плодотворным анахронизмом, сплавляющим раньше и позже в сплошное сейчас. И это объясняет, почему влюбленные в вещи японцы еще больше ценят принципы, позволяющие их изготавливать. Вполне официальным статусом “национального сокровища” в Японии пользуются не музейные раритеты, а мастера, умеющие их делать: чашку, кимоно, корзину.

– Культуру, – писал Мисима, – надо не хранить, а творить.

Он вспорол себе живот, чтобы японская культура не стала “украшением вроде фонтана в универмаге”. У Мисимы, впрочем, мне важно другое: он считал Японию не фактом, а руководством к действию.

14 января

Ко дню рождения Осипа Мандельштама

В отличие от того, что принято говорить об акмеизме, Мандельштам стремился не к точности и однозначности, а к максимальной полисемии. Принципиальная неопределенность семантики нагружает текст такой многозначностью, что под ее тяжестью трансформируются метафоры – они начинают “течь”, становясь, по выражению Мандельштама, “гераклитовыми”. Поэтическое слово становится своего рода иероглифом. В каждом собирается целый пучок не слишком близких, а иногда и противоречивых значений. Смысл, облаком окутывая семантический стержень слова, пребывает в разреженном состоянии. Грамматическая логика не способна собрать такие “иероглифы”.

Вместо традиционной синтаксической сцепки Мандельштам вслед за Бергсоном предлагает композицию, освобожденную от времени. Причину Мандельштам заменяет связью. Это делает поэзию принципиально анахроничной. В поэтической вселенной – все современники, тут нет прогресса, нет эволюции, нет прошлого и будущего, есть только настоящее, в котором сосуществуют освобожденные от времени художественные произведения всех времен и народов.

В этом мире Мандельштам и ведет поиск новой целостности, которая выходит за пределы текста, чтобы объединить автора с читателем. Мандельштам писал свернутыми “веерами”, которые способны развернуться только в сознании каждого читателя. Такие стихи состоят не из слов, а из зашифрованных указаний, вроде нот, по которым читатель исполняет произведение. “Веер” раскрывается только во время акта чтения. “Нас путает синтаксис, – пишет Мандельштам, – все именительные падежи следует заменить указующими направление дательными”.

То есть стихи – указание к действию, партитура, ждущая исполнителя. Текст не может быть завершен в себе, точку ставит не автор, а читатель. Чтение Мандельштама требует активного, прямого сотворчества. Собственно, стихотворение вообще существует не на бумаге, а в “воздухе”, в промежутке, в том пространстве культурной памяти, которое объединяет поэта и читателя.

15 января

Ко дню рождения “Википедии”

По мнению знаменитого футуролога Элвина Тоффлера, “Википедия” – многообещающая модель бесприбыльной экономики будущего, законы, мотивы и правила которой нам еще неизвестны.

Мне, впрочем, “Википедия” живо напоминает коммунистические субботники времен моего детства. Причем сами коммунисты к этому не имеют никакого отношения. Они ведь не хотели трудиться, они хотели следить за тем, как это делают другие. Стоять на раздаче, создав узкий проход, чтобы больше ценили. Поэтому прежняя власть и не переносила безвозмездного труда, например – самиздата. Поощряя лень и потворствуя халтуре, власть считала диссидентами всех, кто хотел честно трудиться. Например – меня. Я ведь и в Америку уехал только потому, что мне не давали работать дома.

Но к субботникам у меня сохранилась старая любовь, ибо всякий труд – привилегия, творческий – роскошь. Он, как и обещал коммунизм, сам себе награда. Как бы странно это ни звучало, но лучше всего об этом знает поколение, которое появилось на свет уже после того, как коммунизм исчез с горизонта. Сама не зная того, интернетская молодежь стала наиболее успешным – четвертым – интернационалом.

Сделав безвозмездный труд увлечением миллионов, “Википедия” оказалась самым большим сетевым проектом планетарной цивилизации. Так интернет по-новому разрешил антитезу труда и досуга, сумев мобилизовать и направить в творческое русло грандиозную энергию игры, заменить унылую работу безвозмездным трудом свободно собравшихся людей.

17 января

Ко дню рождения Мухаммеда Али

Когда три миллиарда зрителей смотрели на Мухаммеда Али, зажигавшего олимпийский огонь на Играх в Атланте, они видели не старика с дрожащими руками и бессвязной речью, а юного бойца с не обезображенным боксом лицом. Али всегда говорил, что настоящее мастерство состоит не в том, чтобы держать удар, а в том, чтобы уходить от него. Сам он порхал по рингу, отклоняясь от соперника так изящно, что за ногами боксера было следить так же интересно, как за руками.

Теперь Али уверенно называют и лучшим боксером ХХ столетия, и его самым знаменитым атлетом. Второе не обязательно связано с первым. Али создал себе имя в прессе так же быстро, как на ринге. Превращая каждое интервью в драму или комедию, Али дрессировал журналистов, заставляя их считаться с его недюжинными интеллектом и чувством собственного достоинства. Поэтому он и отказался носить “рабское” (по его словам) имя Кассиус Клей, сменив его на исламское Мухаммед Али.

– Я хочу быть тем, кем я хочу быть, – заявил он, обнажая эго, которое было не меньше кулаков.

Оно не спасло его от беды, когда Али отказался служить во Вьетнаме. Лишенный титула, отлученный на три с половиной года от бокса, он стал символом антивоенного движения и сумел вернуть себе чемпионское звание в лучших, как говорят знатоки, боях за всю историю этого костоломного спорта.

В боксе Али был гением, но – с проблемами. Как Фишер в шахматах, которого он часто напоминал непобедимостью и вздорными выходками. Одной из них была поездка в Москву, откуда Али увез подарок Брежнева – книгу “Малая земля” с автографом автора.

Интересно, что сам себя Али любил называть “боксером-поэтом”. Он действительно умел и любил говорить в рифму, причем так ловко, что многие считают его еще и первым рэпером.

18 января

Ко дню рождения Александра Милна

В книге о Винни-Пухе нет зла. Его заменяет недоразумение, то есть неопознанное добро, добро в маске зла, принявшего его личину, чтобы оттенить благо и пропеть ему осанну. Это – очень английская идея. Тут придумали считать злодеев эксцентриками. Вспомним, что лучшие герои Шекспира – переодетые, вроде принца Гарри, которому никакие грехи молодости не мешают оказаться Генрихом V и одержать великую победу под Агинкуром. Но еще лучше этот прием представляет преданный королем Фальстаф. Демонстрируя изнанку пороков, он обращает их в добродетели.

– Самые яркие персонажи в литературе, – говорил Довлатов, вспоминая Дмитрия Карамазова, – неудавшиеся отрицательные герои.

Но если диалектика добра и зла у нас стала великой литературой, то в Англии – детской, и тоже великой.

Лучший в сказке Милна сам Винни-Пух. Его мысли идут не из набитой опилками головы, а из нутра, никогда нас не обманывающего. Безошибочный, словно аппетит, внутренний голос учит мудрости. Винни-Пух позволяет вещам быть. Круглый и завершенный, как Обломов, Винни-Пух не хочет меняться – стать смелей, умней или, не дай бог, вырасти. Остановив часы на без пяти одиннадцать, он готов застыть в сладком времени второго завтрака. Это, впрочем, не значит, что Пух всем доволен, он просто не выставляет счета, принимая правила игры, на которых нас впустили в белый свет: где мед, там и пчелы. Говоря другими словами, Винни-Пух обрел дао, пока мы к нему роем подкоп.

Если Пух – счастливый китаец, то ослик Иа-Иа – несчастный еврей. У меня были такие родственники. Отказывая миру в благодати, они без устали разоблачали плохое в хорошем и не могли проиграть, потому что не надеялись выиграть. Отвечая судьбе сарказмом, они сочиняли юмор, ибо горе, что показал во многом подражавший ослику Беккет, рано или поздно кажется смешным.

Разойдясь по полюсам, Иа-Иа и Пух демонстрируют, как обращаться с реальностью. Второй ей доверяет, первый – нет, но правы оба. Реальность не может обмануть наших ожиданий, ибо ей нет до них дела. Но такие истины открываются нам только в раннем детстве, когда книги нам еще читают родители.

19 января

Ко дню рождения Поля Сезанна

Работая над “Игроками в карты”, Сезанн смог перенести опыт пейзажной живописи в портретную, над которой трудился с той же одержимостью. Иногда для одной картины требовалось сто сеансов. Чтобы занять модель и удержать ее в нужной позе, художник придумал усадить своего садовника за стол. Так родился этот мотив: курящие крестьяне за грубым столом играют в карты.

К этому времени Сезанн уже пришел к своему радикальному открытию: “вместо изображаю как вижу – изображаю как есть”. Его занимало не эфемерное, а вечное – структура мира, его костяк, заново сложенный на полотне, как в “Едоках картофеля” Ван Гога. Вот и в “Игроках в карты” Сезанн слепил заново людей, точно так же, как он поступал с неизменной героиней его пейзажей – вершиной Сент-Виктуар. Его картежники тоже напоминают горы, вросшие в родную почву и выросшие из нее. Монументальные, как пирамиды, они не остановились на мгновение, а остались в нем навсегда.

Сезанн говорил, что всем натурщикам предпочитает старых крестьян, никогда не покидавших родных мест и олицетворявших единство человека с почвой. Судя по бесстрастной неподвижности, они играли по маленькой.

20 января

Ко дню рождения Федерико Феллини

Название моего любимого фильма “Амаркорд” на диалекте провинции Эмилия-Романья так искажает грамматически верный вариант (mi ricordo), что даже итальянцы понимают это слово как все остальные: “то, что вспоминает Феллини”. В этом вся соль.

Конечно, в картине раскрывается карнавальная природа тоталитаризма и тоталитарная природа карнавала. Но это никак не объясняет появления на экране школьника, которому, как мне, не дается английский звук, обозначаемый буквами th, отчего он, доводя учителя, противно фыркает, чтобы рассмешить класс. Весь фильм состоит из повествовательных узлов, наугад завязанных автором. Он интуитивно отбирает из прошлого лишь то, без чего его как автора не было бы вовсе. Отстраивая свое детство, Феллини впускает в него то, что навсегда осталось, – не больше, но, главное, не меньше, ибо даже ему не дано знать, какие именно воспоминания образуют его личность.

“Амаркорд” – не исторический фильм, а внутривенный. Это – предельно интимный портрет тех субъективных впечатлений, которые невольно застряли в памяти и рвутся наружу, словно слепые и неугомонные дождевые черви из банки рыбака. Гений Феллини в том, что он их выпускает – пусть разбегаются. В доверии к ним – мужество творца и логика ситуации. Ведь у воспоминаний тоже есть инстинкт самосохранения. Если они выжили под многолетним гнетом нужного и важного, значит, заслужили не меньшего признания, чем шампиньон, проламывающий на пути к свету асфальт, которым мы закатываем свою память. Ее явную, легальную, часть занимает то, что мы заучиваем, остальное, дикое, запоминается само и сторожит удачный момент, чтобы пробраться наружу.

23 января

К Международному дню почерка

Тайна почерка – в его неповторимости, столь же бесспорной, как отпечаток пальца. Но если в последнем случае об уникальности рисунка позаботилась природа, то в первом – культура. Учась писать, мы становимся разными. Значит ли это, что безграмотные больше похожи друг на друга? И что, утратив почерк, мы вновь станем одинаковыми?

Подозреваю, что это возможно, ибо письмо, как походка, – индивидуальный навык, способный придать телесную форму бесплотной мысли. Если ее незримость напоминает о музыке, то почерк – о балете: сольный танец пера по бумаге под ту же мелодию.

Меня пленяет магическая мощь этой пляски. Сидя у компьютера, я не обхожусь без бумаги. Дойдя до смутного места, оставшись без глагола, застряв на длинной мысли, потерявшись в лабиринте абзаца, я хватаюсь за карандаш, чтобы поженить руку с головой. Ритм этой всегда поспешной процедуры выводит из затруднения и вводит в транс, избавляющий от контроля чистого разума. Писатель – что вертящийся дервиш.

Но теперь почерку приходит конец. Устав мучиться, школа отдала письмо компьютеру, у которого все получается ясно и просто, не хуже пулемета.

Став инвалидами письма, мы забываем о его потаенном смысле: сделать видимым союз души и тела. Почерк умеет не только говорить, но и проговариваться. Он знает о нас, может быть, меньше, чем обещают шарлатаны-графологи, но все-таки больше, чем мы смели надеяться.

Уистен Оден, говоря о почерке, вспоминает экскременты. Если, отбросив брезгливость, развить эту параллель, мы и впрямь найдем общие свойства: естественность, безвольность и убедительность. Как помет, почерк оставляет безусловные следы, утверждающие наше присутствие в мире. Продукт физиологии мысли, он, как сны, и зависит и не зависит от нас. Лишиться почерка – все равно что остаться без подсознания.

24 января

Ко дню рождения Эрнста Амадея Гофмана

Жизнь Гофмана пришлась на лучшие годы в немецкой культуре, которые вовсе не совпадали с периодом исторического величия и военной мощи. Напротив, тевтонский гений чахнет от побед и возрождается от поражений. В разгар наполеоновских войн Гофман пробирался по Берлину мимо телег с мертвецами, чтобы дирижировать “Волшебной флейтой”. Но в его сказках действие происходит в старинных городах с фахверковыми домами, оставляющими балки нагими. На открытках эта конструкция лучится добродушием, как буржуй в подтяжках, снявший пиджак после обеда.

Может быть, поэтому Гофмана больше любят в России, чем на родине. Немцы в нем ценят сказку, мы – еще и быль. Это – тоска по устоявшемуся осмысленному быту, освещенному бесконечной историей и вечной музыкой. Я с удивлением читал о том, что Гофман высмеивал филистерские будни. По-моему, он их еще и воспевал. Его вышедшим за грани правдоподобия героям всегда было куда вернуться. У Достоевского истина способна раздавить героя, подбивая его убить себя или товарища. Романтикам проще.

Удача гофмановского дара в том, что он вырос дома. Его нерв был укутан бытом. Магическая реальность служила продолжением обыкновенной. Простые вещи оказывались сложными, знакомое – непонятным, мертвое – живым. Сила этой музы в прищуре, открывающем читательскому взору иное измерение, не отходя от кассы. Минимальный сдвиг создает убежище, подвигая банальное к метаморфозе. Гофман во всем обнаруживал тайную энергию роста, спрятанную от посторонних жизненную силу вещи, прикидывающейся трупом.

24 января

Ко дню рождения Василия Сурикова

Странности картины “Переход Суворова через Альпы” не ограничиваются содержанием и начинаются с формы. Узкая и длинная, картина никак не подходит к нормальной стене. Ее формат – уже трюк, задуманный для того, чтобы вовлечь нас в движение, заразить головокружением и сбить с панталыку. Торжество вертикали над здравым смыслом утрирует географические и политические обстоятельства сцены.

Русские в Альпах – посторонние. Они пришли из степной, горизонтальной державы: тут негде укрыться ни глазу, ни врагу. Уроженец далекого Красноярска, Суриков знал толк в расширении и верил в две силы родной истории. Одна – центробежная – вела его Ермака на завоевание Сибири, другая – центростремительная – тащила к Кремлю мятежную боярыню Морозову. (Художник трижды подшивал холст, чтобы написать ее достаточно широкомасштабно.)

С “Суворовым” другая история – чужая. На Восток Русь расползалась, не зная препятствий более грозных, чем остяки с луками и стрелами. На Западе преградой стала сама вставшая на дыбы земля. Остановленная не врагом, а горами, армия возвращается восвояси – слева направо. В “Ермаке” русские шли на Восток, на этой картине они в него падают. Стремительность этого спуска была, по признанию автора, сверхзадачей холста: “Главное у меня в картине – движение”.

Тем удивительней, как Суриков, специально посетивший Швейцарию, изобразил процесс схождения с гор, о котором я знаю по собственному опыту. В отличие от привычных мне Карпат и Аппалачей Альпы – горы молодые, амбициозные, растущие, одним словом – крутые. Добравшись сдуру до вершины, я понял, что с опасной кручи слезают, как с дерева – задом. Поэтому я не верю, что спускаться с почти отвесной скалы можно так, как это делают суворовские солдаты на картине: лицом вперед. Это значит, что у Сурикова изображен марш к смерти.

25 января

Ко дню рождения Билла Виолы

Виола, чье странное искусство добралось и до Москвы, родился в Нью-Йорке и живет в Калифорнии. Между двумя американскими адресами – Сахара, Ява, Гималаи, Соломоновы острова, буддийские монастыри Японии. Не менее разнообразны, чем географические приключения, путешествия духа: от Уитмена до дзена, от христианских мистиков до исламского суфизма, от компьютерных гуру до кино Тарковского, в честь которого Виола назвал своего сына Андреем.

Видеоинсталляциями он начал заниматься еще тогда, когда телевизоры были черно-белыми и считались окном в мир. К успеху Виола пробирался медленно, в обход толпы. Хотя его искусство предназначено для всех, не очень понятно, что с ним делать: с собой не унесешь, на стенку не повесишь.

При этом искусство Виолы, как жизнь, не требует подготовки. Оно – опять-таки как жизнь – предлагает зрителю неделимый и необъяснимый экзистенциальный опыт. Прежде чем стать экспонатами, произведения Виолы существуют в продуманных до секунды и миллиметра проектах и сценариях. Однако эти сухие документы имеют такое же отношение к результату, как экипировка фокусника к совершаемым им чудесам. Разница в том, что тут нет жульничества. А что же есть?

Скажем так: медный кран, на краю – капля. Она проецируется на огромный экран в другом углу зала. Присмотревшись, замечаешь, что в капле – кто-то живой. Приглядевшись, обнаруживаешь, что это – ты. Капля растет, и вместе с ней раздувается на экране твое отражение. И так до тех пор, пока капля – всегда неожиданно – не отрывается от крана, чтобы со страшным грохотом упасть на подставленный барабан. Но не успел ты осознать размеры произошедшей катастрофы, как в кране созревает новая капля, начиненная твоим маленьким, как зародыш, отражением.

Что это? Притча о скоротечности нашей жизни? Басня о самомнении? Глаз Бога, в котором на краткий миг отражается наша жизнь от рождения до смерти? Любой из этих ответов был бы слишком прост. Или – что то же самое – слишком сложен.

25 января

Ко дню рождения Ивана Шишкина

Даже друзья называли стиль Шишкина протокольным, чему сам он только радовался, считая себя реалистом. Верность натуре, однако, Шишкин понимал буквально. Она включала каждую, по его любимому выражению, “прихоть природы” – невероятную, фантастическую, неправдоподобную. Собственно, из них и состоит любая реальность. Всякое собирательное понятие, будь то лес или толпа, вымысел ленивого ума, облегчающий работу художника и демагога. Но Шишкин не видел за деревьями леса, и каждое писал по штуке за раз. Точно такими, какими они росли, не смешиваясь с соседями по сосновому бору, который тем и выделяется, что дает развернуться каждому.

Отправившись впервые за грибами в Америке, я был ошарашен ее непроходимыми чащами. Деревья сплетаются лианами и не дают пройти без мачете. Только откуда у меня мачете? Так я оценил волшебные достоинства чистого бора, в который легко войти, но трудно выйти. Особенно в родных Шишкину елабужских лесах, где, как писал юный художник, “вотяки справляли свои обряды в священной керемети, для которой выбирали самые глухие и живописные места”.

Таким капищем могла бы стать и изображенная Шишкиным сцена с поваленной сосной. Растущее дерево – натура, сломанное – зачаток зодчества. Что бы ни говорил Базаров, природа не мастерская, а храм, и человек в ней – гость, а медведь – хозяин. Он ведь тоже – царь зверей, но – народный, как Пугачев и Ельцин. В отличие от геральдического льва медведь свой. По отчеству Иванович, темперамент – из Достоевского, водит компанию с цыганами, на праздник может сплясать. Главное в медведе – богатырская игра силы, которая сама не знает себе цены и предела. Она делает его неотразимым в гневе и опасным в любви, как у Блока:

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

Впрочем, у Шишкина резвятся другие – написанные его другом Савицким – сусальные медведи. Они пришли сюда, чтобы превратить пустой чертог в лесной интерьер: мирный, уютный, непригодный для людей, которые Шишкину, как сегодняшним “зеленым”, казались лишними.

25 января

Ко дню рождения Вильнюса

Вильнюс своей прелестью обязан итальянцам, которые его и строили. Таллинн входит в скандинавский круг столиц, Рига – в тевтонский, но Вильнюс, вопреки географии, принадлежит солнечной романской Европе, что бы он ни говорил на своем архаичном, близком к санскриту языке.

Вильнюс отличается цветом от серого, как гранитный валун, Таллинна и красной, как черепица, Риги. Тут преобладают теплые оттенки охры, и интерьеры желтых костелов разогревают барокко до истерики рококо.

Над католической роскошью нависает история Великого княжества Литовского. Самая большая держава Европы, которая некогда простиралась от моря (Балтийского) до моря (Черного) и включала в себя Смоленск и Киев, эта Литва напоминает о себе новыми монументами, восстановленными дворцами, богатыми музеями и рецептами: красной дичью, тминным квасом и медовухой зверской крепости.

Язычество в Литве закатилось лишь в XV веке. Когда Леонардо писал “Тайную вечерю”, в жемайтийской чаще убили последнего жреца. Помня об этом, я зашел в лавочку “Балтийский шаман”. На куче янтаря спал жирный полосатый кот. Я купил браслет, прибавив на всякий случай оберег с балтийскими рунами и веночек из дуба.

– Священное дерево в нашей традиции, – сказал мне местный, который помнил еще предыдущие названия всех улиц Вильнюса, – в газете “Советская Литва” так и переводили: “Дуб наш парторг”.

27 января

Ко дню рождения Михаила Барышникова

Бродский говорил, что Барышников знает наизусть стихов больше, чем он сам. И об этом нельзя забыть, когда видишь Барышникова на сцене. Если поэзия – трансмутация чувства в слово, то танец – возгонка стихов в движение. И, конечно, все, что делает Барышников на сцене, является танцем и рифмуется с мыслью.

Его пластика выигрывает у слов ровно столько, сколько им, словам, прибавляют интенсивность стиха, его ритм и размер. Явившись на сцену, Барышников обогащает природу театра. Он открывает в драматической персоне подтекст, который делает очевидным внезапный жест, экстравагантный тик, неожиданная выходка. Герои Барышникова не только говорят, но и кричат и шепчут молча.

Когда Барышников вел на сцене диалог с собственным сердцем, зрители боялись, что попали в анатомический театр вместо обыкновенного. Когда Барышников превращался в жука из Кафки, его Грегор Замза знал о пространстве больше насекомого. Когда он был с Хармсом, то навязанный нам абсурд с трудом удавалось стряхнуть, чтобы не попасть под машину, выходя из театра.

27 января

Ко дню рождения Льюиса Кэрролла

Обильная и витиеватая “Алиса в Стране чудес” – продукт викторианской готики, влюбленной в историю. Умело обращаясь с прошлым, она его подделывала так успешно, что выходило лучше, чем в оригинале. Так появились фальшивые, но вошедшие в жизнь чудеса державной фантазии: Биг-Бен, Вестминстерский парламент и шотландская юбка.

Впитавшая антикварный дух своего времени, “Алиса” насыщена историей, как вся викторианская эпоха, высокомерно назвавшая себя ее итогом. Не зря уже в третьей главе вымокшие герои читают друг другу сухую историю: “Эдвин, граф Мерсии, и Моркар, граф Нортумбрии, поддержали Вильгельма Завоевателя”.

Антитеза “Алисы” – “Винни-Пух”. Спрямленный и ладный, ничего не торчит, все идет в дело и кажется молодым и новым. Это – ар-деко детской словесности. “Винни-Пух” – сказка потерянного поколения. Преданное прошлым, оно начинается там, где еще ничего не было. Мир Винни-Пуха – Эдем, а Кристофер Робин живет в нем Адамом.

По сравнению с “Винни-Пухом”, “Алиса” – сплошное memento mori. Здесь съедают доверчивых устриц, пришедших послушать про “королей и капусту”, здесь макают несчастного Соню в чайник, здесь всем обещают отрубить голову. Да и сама Алиса еще та змея, как сказала ей встречная птичка:

– Самая настоящая змея – вот ты кто! Ты мне еще скажешь, что ни разу не пробовала яиц.

– Нет, почему же, пробовала, – отвечала Алиса. – Девочки, знаете, тоже едят яйца.

– Не может быть, – сказала Горлица. – Но, если это так, тогда они тоже змеи!

29 января

Ко дню рождения Антона Чехова

Больше, чем смотреть, я люблю читать пьесы Чехова, медленно, по частям, восхищаясь даже не столько репликами, сколько скупыми ремарками, дирижирующими диалогом. Главная из них – пауза. Когда молчание заменяет реакцию, пауза служит немым восклицательным знаком, идет за монологом и означает “сморозил”. Так в “Трех сестрах” каждый раз, когда Вершинин рассуждает о том, какой прекрасной будет жизнь через двести лет, остальные смущенно молчат. Сокровенное становится смешным, как только мы его выразим словами.

При этом Чехов профанировал только любимые мысли – другие того не стоят. О труде у него говорят бездельники, о знаниях – невежды, о будущем – неудачники, и только чеховские врачи, разочаровавшиеся в попытке понять человеческое устройство, никогда не рассуждают и понимают всё буквально:

Чебутыкин: Нашу жизнь назовут высокой, но люди всё же низенькие. Глядите, какой я низенький.

Неудивительно, что в трагическом чеховском театре столько смеются. Вся пьеса – диалог из плохо пригнанных частей. Комический эффект – признак смущения от несовпадения нас с нашей речью. Это неизбежно, ибо в театре все врут. Но в жизни тем более – от безвыходности. Мы ведь говорим не то, что думаем, не то, что чувствуем, а то, что можем, а этого отнюдь недостаточно, но делать нечего, и в пьесах Чехова царит сплошное “вместо”. Чтобы не сказать важного или страшного, говорят лишнее или бессмысленное, как в домино: “пусто-пусто”.

Примирившись с несовершенством языка, Чехов презирал самонадеянность речи, видел тщету афоризмов и беспощадно истреблял их. Он показал, что сила слов в их слабости. Те, кого Чехов любит, не терпят разговоров. Но сколько можно молчать на сцене? Отсюда “А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища” из “Дяди Вани”.

Реплика без содержания – мантра, которая должна остановить поток дурных мыслей, истязающих героя. Чем чернее эпизод, тем менее осмысленно его словесное оформление. Всякий раз, когда в пьесе появляются ничего не значащие слова, мы задеваем голый нерв драмы.

30 января

Ко дню рождения Адельберта Шамиссо

Когда отпрыск древнего рода Адельберт фон Шамиссо вместе с родителями бежал от ужасов Французской революции в Германию, он был совсем ребенком. Но никогда, даже став известным немецким поэтом, Шамиссо не забывал о своем статусе человека, потерявшего родину. Делясь опытом, он написал сказку “Необычные приключения Петера Шлемиля”. Эта маленькая книжка обессмертила автора и обогатила немецкий словарь, сделав нарицательным имя главного героя.

Фамилия “Шлемиль” происходит от еврейского слова, означающего размазню, простака, неудачника, умеющего заключать только невыгодные сделки. Как раз такую, как герой Шамиссо, продавший дьяволу свою тень за кошелек неразменных червонцев. Очень скоро Шлемиль обнаружил, что в нашем мире “тень уважают еще больше, чем золото”. Сперва он пытался выкручиваться: “Прошлой зимой, – объяснял Петер, – когда он в трескучий мороз путешествовал по России, его тень так крепко примерзла к земле, что он никак не мог ее оторвать”.

Увертки, однако, не помогали: ни богатство, ни честность, ни щедрость не заменили Шлемилю пропавшую тень, без которой его не признавали за человека. Отчаявшись найти свое место под Солнцем, он менял адреса как перчатки.

Шлемиль с легкой душой отдал тень дьяволу, думая, что ему она не нужна. Но оказалось, что без тени человек неполон. Оставшись без нее, мы лишаемся бездны, а значит – глубины.

В своей сказке Шамиссо нигде прямо не объясняет, что он понимает под тенью, но легко догадаться: речь идет об утраченной отчизне. У них и правда немало общего. Потерять тень трудно, как родину. Мы к ней так привязаны, что она не отвязывается, даже если очень стараться. Привычно, незаметно, неумолимо она следует за нами. От нее нельзя избавиться, как от снов и воспоминаний детства. Она не отстает и тогда, когда мы о ней забываем. Нерушимость этого союза вызывает тот священный трепет, который пытается внушить нам Родина, когда ее пишут с большой буквы. Достаточно, впрочем, и маленькой, чтобы она волочилась, то отставая, то обгоняя, но никогда не отходя ни на шаг. Тень может скрыть темнота, акцент – молчание, горбатого исправит могила.

31 января

Ко дню рождения Нормана Мейлера

Писатели часто говорят о других то, что хотели бы услышать о себе. Наверное, Мейлер был бы рад, если бы о нем сказали то же, что он написал про своего бруклинского земляка Генри Миллера: “Он был человеком со стальным фаллосом, едким умом и неукротимо свободным сердцем”. Во всяком случае, в Нью-Йорке Мейлер прославился талантом и бешеным темпераментом. Все знают, что он был не дурак подраться. Однажды я встретил Мейлера в нью-йоркском ресторане “Самовар”. Невысокий седой крепыш сидел за столиком с нечеловеческой красоты блондинкой. Водку он пил по-русски, не разбавляя.

Бунтарь по натуре, призванию и профессии, Мейлер стал одним из отцов контркультуры. В шумной борьбе с истеблишментом он создал американскую версию экзистенциализма. В отличие от французской она строилась не на свободе духа, а на мистике плоти. “Перед лицом смерти, – писал Мейлер в 1960-е, – человек должен разойтись с обществом и отказаться от корней, чтобы успеть найти самого себя”.

Удалось ли это Мейлеру? Вряд ли. За несколько лет до смерти, накануне своего восьмидесятилетия, он признался, что в юности мечтал написать книги, способные “перевернуть мир и изменить его сознание”. На самом деле они всего лишь изменили американскую литературу.

Сочинив в двадцать пять лет “Нагие и мертвые”, книгу, немедленно ставшую классикой военного романа, Мейлер оказался в глубоком кризисе. Путь жестокого – натуралистического – реализма уже был исчерпан, но он слишком любил сырую действительность, чтобы уступить ее “магическому реализму”. Мейлер нашел выход в нон-фикшен, в той документальной прозе, которой он написал самые удачные из своих книг, включая скандальную “Песнь палача”.

Секрет мастерства Мейлера, которым он поделился со всей школой “новой журналистики”, в том, что, работая с фактом, писатель обращается с ним как художник, а не как репортер. Его густое письмо метафорично, образно, поэтично и по-барочному избыточно. Иногда его книги раздражали читателя даже больше, чем их автор. Другое дело, что не заметить Мейлера было нельзя: громокипящий кубок.

Февраль

1 февраля

К китайскому Новому году

Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Китайцем.

Но теперь, когда и седых-то волос осталось немного, цель моя все еще смутна, и я бреду к ней с помощью ритуалов.

Культура ведь всегда ритуал, превращающий вещи в символы, пространство – в зону, время – в праздник. Повторение создает смысл, и прошлое становится настоящим, продлевая историю в вечность. Без ритуала мы не можем ни поцеловаться, ни чокнуться, ни выпить. Я видел, как японцев учили рукопожатию. Они трясли чужую ладонь с тем же нелепым усердием, с которым мы у них без разбору кланяемся, не догадываясь, что спектр наклонов иерархичен, как статус волков в стае. Ритуал трудно зачать, но легко убить. Он, как первомайская демонстрация, умирает, когда его начинают рассматривать вблизи. Сила ритуала – в бессознательном импульсе. Лишь заменив инстинкт, он становится непреодолимым.

– Нет ничего важнее невидимого и незаметного, – говорил Толстой, пересказывая крестьянским детям Конфуция.

Собственно, к этому сводилось учение обоих, обещавших улучшить нашу породу и обрадовать ее. По Конфуцию, благородный всегда счастлив, низкий – всегда удручен. Чтобы изменить человека, нужно срастить в нем природу с культурой. Я верю в этот проект с тех пор, как научился читать, особенно китайцев. Их история не лучше нашей, но меня в ней волнуют лишь те ритуалы, которым стоит подражать.

Поэтому я часто ухожу в горы, даже зимой. Тем более зимой. В мороз природа не дает себя забыть, как это с ней случается в нежаркие летние сумерки. Зимой ты нутром ощущаешь свою уязвимость: угроза лишена лица, как старость. И зимой горы охотнее демонстрируют свое черно-белое устройство. Непостижимо сложное, оно все-таки есть. Камни громоздятся, подчиняясь правилу, исключающему, как закон всемирного тяготения, исключения. Этот непоколебимый порядок китайцы называли “ли”. Он – внутренняя организация вещей, которую нам не дано постичь, но мы все равно стараемся, ибо культура всему учится у природы, чтобы стать ее частью.

1 февраля

Ко дню рождения “Серапионовых братьев”

Опирающаяся на традицию великих психологических романов, русская проза в большей мере, чем поэзия, развивалась по инерции. Чтобы выбить ее из наезженной бытописательской колеи, потребовался перелом исторического масштаба. Таким катаклизмом была революция. Во всяком случае, так считали “Серапионовы братья”, рассчитывавшие построить новую прозу на расчищенном историей литературном пространстве.

Лев Лунц, считавшийся идеологом группы, настойчиво подчеркивал, что “серапионы” – не товарищи, а братья. Товарищество подразумевало единство целей и средств, но близость братьев определяют не убеждения, а происхождение. У крайне непохожих друг на друга “серапионов” был общий литературный “отец” – Евгений Замятин. Отправной точкой замятинской эстетики было категорическое неприятие традиционной, “напоминающей о передвижниках реалистической литературы с ее бытом и психологизмом”. Созданную по законам “дерзкой диалектики” прозу Замятин представлял завершением триады, где тезисом был реализм, а антитезисом – символизм. Синтез их дает неореалистическую прозу.

Единственный альманах “Серапионовых братьев”, вышедший в 1922 году в Петрограде и Берлине, отличала демонстративная пестрота повествовательных приемов. В альманахе представлен фольклорный и просторечный сказ, библейская стилизация, символический параллелизм, накладывающий газетную современность на мифическую подкладку, монтаж из эпистолярных и документальных элементов, рассказ в ракурсе животного и многое другое. Но “серапионовским” альманах делает не богатый репертуар нарративных приемов, а отсутствие одного из них. В сборнике не было традиционного повествования от лица рассказчика, чья “объективная” позиция якобы не влияет ни на ход событий, ни на отношение к ним.

Это красноречивое умолчание говорит о том, что “серапионы” интересовались не столько действительностью, сколько фиксацией тех искажений, которые литература вносит в ее изображение. “Серапионы” любовались искусством как процессом конструирования реальности. Предметом их изображения был сам механизм, перерабатывающий “сырую” действительность окружающего мира в “окультуренную” литературную реальность.

2 февраля

Ко дню рождения Отара Иоселиани

Литаврист оперного оркестра Гия Агладзе, герой моего любимого фильма Иоселиани “Жил певчий дрозд”, был молод, любим и всегда хотел как лучше. В его душе звучала чу́дная, слышная только ему мелодия. Если бы тайные звуки сложились в звучную песню, вышла бы голливудская “Золушка” со счастливым концом. Иоселиани спас свой шедевр, не дав персонажу развиться в героя.

Гия – человек без свойств, сплошная недоговоренность, неопределенность, несостоявшаяся личность. Но его ценят друзья и посторонние, его зовут и ревнуют, его бранят и защищают, он бесполезен и необходим, как жизнь, как день, хотя бы – как утро. Нелепая смерть “вырвала его из рядов”, в которых он никогда не стоял, но Гия успел кое-что сделать. Он оставил след – крючок, на который вешает кепку его приятель-часовщик.

Сюжет фильма составляют скитания Гии по своему бесплодному дню. Он помещен в среду очень занятых людей. Его окружают друзья нравоучительных профессий и увлечений – хирург, часовщик, юный любитель астрономии. Гия часто оказывается по соседству с цифрой. То это профессор математики, чертящий на доске непонятные символы, то – смазливая лаборантка, считающая одноклеточных микробов, по одному за раз. По телевизору показывают футбол, игру сложной тактики. На улице снимают кино, требующее детально составленной мизансцены. Даже в ресторане Гия попадает в хитросплетение многоголосного грузинского пения. Но главная школа муштры ждет его на работе, в театре оперы и балета, в этой казарме муз, где красота достигается строго организованным насилием над естеством. Гия – непременная принадлежность этого мира, его ударная часть. У Гии важная роль: ударить вовремя. И он, конечно, ни разу не опоздал. Курьезная пунктуальность Гии подчинена не часовым стрелкам, а внутреннему ритму его непростого устройства. Поэтому он интересен не таким, каким он мог бы стать, а таким, какой он есть. Он нужен, чтобы дать прикурить прохожему, взять верную ноту в хоре, прибить крючок на стену, замкнуть круг идиллии, сделав его непроницаемым для посторонних.

Раньше я думал, что фильм “Жил певчий дрозд” рассказывает о красоте зря прожитой жизни. Сейчас уверен, что Иоселиани настаивал на другом: жизнь не бывает лишней.

2 февраля

Ко дню рождения Джеймса Джойса

Два человека бредут по Дублину. Один обуреваем тщеславием, второй – ревностью. Первого не признают, второму изменяют. Обоим плохо, но по-разному. У Стивена Дедала всё впереди: ему еще предстоит написать “Улисса”. Леопольд Блум безнадежно застрял во времени. Он бродит по городу с тикающей бомбой, настроенной на час измены. Стараясь не думать о ней, он объезжает по кривой больное, и мысли его, захватывая целый мир, очерчивают черную дыру. В ней прячется столь страшный факт, что роман служит от него укрытием. Больше в нем, в сущности, ничего и нет. Именно это делает “Улисса” книгой века, которому Джойс открыл свежую истину: “Про необычное пишут журналисты, писатели рассказывают о заурядном”.

Решая задачу, Джойс взялся перечислить жизнь. Но никто не может описать реальность, потому что она всегда и сзади. Джойс просто пошел дальше Толстого, в основном – ниже пояса. Такое интересно читать однажды. Исчерпав прием, Джойс сосредоточился на инструменте, рассчитывая, что объект сам просочится в книгу. И ведь правда: кривое зеркало вмещает больше, витраж подсвечивает мир, обиняками лучше скажешь.

Но и это – лишь часть замысла. Он состоял в том, что “Улисс” предложил читателю жизнь вместо книги. В этом не фундаментальная, а субстанциальная трудность романа: мы можем его понять в той же мере, что и жизнь. Многие куски текста, как значительная часть прожитого дня, остаются нерасшифрованными. Мы вынуждены догадываться о целом по обрубкам слов и окуркам мыслей. Джойс нас погружает в подслушанный и подсмотренный мир. И этим он не отличается от того, что достался нам без инструкций и объяснений. Симулируя реальность, Джойс ставит нас в положение, к которому мы привыкли как люди, но не как читатели.

Собственно, из-за того мы и читаем книги, что они разительно отличаются от жизни. У них есть цель и умысел, что позволяет последнему атеисту испытать благодать, которую другие зарабатывают пламенной верой. Но в “Улиссе” Джойс отвернулся от читателя, бросив его на произвол судьбы, роль которой играет автор. У нас нет выбора: эту книгу следует принимать непрожеванной. Ее темнота и бессвязность – часть испытания.

6 февраля

Ко дню рождения Рональда Рейгана

Рейган был моим вторым президентом. Картера выбирали без меня, но он мне все равно нравился. Именно таким я представлял себе американского политика: без помпы. Как все порядочные люди того времени, Картер был физиком, любил классическую музыку, на инаугурацию шел пешком, в джинсах. К тому же он был хорошим человеком: его обуревали сомнения в исключительной правоте – и своей, и Америки.

Рейган был из простых, любил родину и всегда говорил о ее успехах. По сравнению с ним Картер казался Гамлетом. Но Рейган Шекспира не играл и никогда ни в чем не сомневался. При этом он считался добродушным и снисходительным – не отцом – а дедом нации. Добравшись до Белого дома, Рейган первым делом сократил президентский рабочий день. Его не интересовали частности, он не любил вникать в детали. Рейгану хватало общей философии жизни, заимствованной в кино. Он воплотил в жизнь клише, превратив в политическую программу голливудское амплуа одинокого ковбоя.

Считается, что Рейган разорил коммунизм, втянув его в гонку вооружений, непосильную для советской экономики.

– Звездные войны, – сказали ему в Пентагоне, – чрезвычайно дорогая программа.

– Чем дороже, тем лучше, – ответил президент, – нам она по карману, им – нет.

Но еще важнее оказалась риторическая бомба, взорвавшая привычную к другому обращению политику. Главной находкой Рейгана стала формула “империя зла”, которую он, не доверяя спичрайтерам, сам вставил в знаменитую речь.

Следуя этике вестерна, Рейган разделил добро и зло и сказал, что свобода стремительно и неизбежно приведет к победе первого над вторым. В то время, когда Советская армия была в Афганистане, а Андропов – в Кремле, в это, по-моему, верили два человека. Второй – Солженицын.

7 февраля

Ко дню рождения Чарльза Диккенса

Дождавшись кризиса (своего или общего), я лезу за “Пиквиком”. Эта книга – панацея, потому что она ни к чему не имеет отношения: не альтернатива реальности, а лекарство от нее. Толстый джентльмен с тремя такими же незадачливыми друзьями – не карикатура, а дружеский шарж на человечество. Первая высмеивает недостатки и требует замысла, а шарж обходится преувеличенным сходством. Выпячивая лишь одну черту, автор прячет жизнь в схему.

Бетон благодушия надежно отделяет Пиквика от жизни, и я нежно люблю этот роман за то, что здесь всего два времени года: нежаркое лето в пять часов пополудни, когда Бог сотворил мир, и Рождество, когда Он в нем родился. В такие дни миру все прощается. Неудивительно, что с “Пиквиком” легко жить. Точнее, трудно жить без него. Про остального Диккенса этого не скажешь.

Герои Диккенса интереснее всего того, что с ними происходит, но только – плохие. С хорошими – беда: бедняки у Диккенса неизбежно правы. Нищета служит им оправданием и не нуждается в диалектике. Последняя надежда положительного персонажа – абсурд, которым автор, будто списав у Гоголя, одаривает бедного героя. Так, посыльный из рождественской повести “Колокола” обращается к своему замерзшему носу: “Вздумай он сбежать, я бы не стал его винить. Служба у него трудная, и надеяться особенно не на что – я ведь табак не нюхаю”.

Но обычно оперенные правдой бедняки ведут себя благородно и говорят как в церкви. Отдыхает читатель на злодеях. Теккерей видел в этом закон природы и считал, что хороший роман должен быть сатирическим. У Диккенса – 50 на 50, и лучшие реплики он раздал тем, кого ненавидел. Что еще не значит, что у Диккенса нет других, средних, равноудаленных от бездны порока и вершин добродетели героев. Один из них – бродячий хряк, которого встретил навестивший Нью-Йорк писатель на пасторальной в те времена улице Бауэри: “Он великий философ, и его редко что-либо тревожит, кроме собак. Правда, иногда его маленькие глазки вспыхивают при виде туши зарезанного приятеля, украшающей вход в лавку мясника. «Такова жизнь: всякая плоть – свинина», – ворчит он, утешаясь тем, что среди охотников за кочерыжками стало одним рылом меньше”.

8 февраля

Ко дню рождения Франца Марка

Он хотел рисовать только животных. Анимализм стал его страстью, призванием, в конце концов – религией. Мало того что звери нравились ему больше людей, такое бывает со многими, Марк верил в идиллию, где животные прекрасно обходятся без нас.

Таков его шедевр переломного 1911 года “Желтая Корова”, который постоянно живет в Музее Гуггенхайма. Наравне с “Криком” Мунка и золотым портретом Адели Климта эта картина стала иконой модернизма и в таком качестве застыла магнитиками на каждом холодильнике. В том числе – моем.

Корова Марка пришла из звериного рая, который расстилается за ней на огромном – во всю стену – полотне. Она попала сюда в преображенном виде, отчего и стала желтой. В те годы художник, как все в его кругу, исповедовал “говорящую палитру”. Синий считался мужским, желтый – женским, красный – брутальным. Желтая корова с синим пятном словно исчерпывала универсальную сущность своего племени. Возможно, она задумывалась героиней еще не написанной басни. Другими словами, это – символическая корова, но главное, что она беспредельно счастлива, о чем свидетельствуют улыбка на морде и изящный, насколько это возможно при таком телосложении, изгиб спины, пойманный художником в прыжке. Оставшись без людского присмотра, она живет в Эдеме, и не для нас, а для себя.

Наверное, Марк хотел бы стать в следующей жизни такой коровой. Похоже, что он думал об этом, ибо в конце своего короткого пути начал работу над иллюстрациями к Библии. Судя по наброскам, его захватила земля на заре шестого дня творения, когда Бог уже создал зверей, но еще не дошел до Адама. Верден оборвал жизнь Марка на самом интересном месте.

8 февраля

Ко дню рождения Жюля Верна

Боюсь, что больше всего на меня повлиял “Таинственный остров” Жюля Верна. Перечитывая его сто раз, я всегда пропускал собственно тайны. Мне они казались мелкими по сравнению с величественным сюжетом, от которого я до сих млею. Это строительство цивилизации из ничего, если не считать стального ошейника, спички и единственного пшеничного зерна.

Герои Жюля Верна представляют все классы, включая хищников (собака). Моряк Пенкроф – мастер на все руки, негр Наб – влюбленный в хозяина раб, Гедеон Спилет – журналист, подрабатывающий хорошим охотником и посредственным лекарем, Герберт – студент, в котором я видел себя, вооруженным детской энциклопедией, и вождь колонии – инженер Сайрус Смит, который знает все и еще больше умеет, ибо он воплощение прогресса.

Впятером они строят мир заново таким, каким он мог бы быть, если бы ему не мешало постороннее – частная собственность и женщины. Я еще не понимал, что вторые могут стать первыми, но догадывался, что утопию можно построить, избавившись от балласта на хорошо изолированном острове. В моей школе им считали Кубу и видели в ней аббревиатуру: “Коммунизм У Берегов Америки”.

Я, однако, решительно предпочитал Жюля Верна, который делился увлекательными и бесполезными в домашней жизни сведениями, а именно: как лепить кирпичи, выплавлять сталь, варить сахар и взорвать скалу. Я предчувствовал, что все это никогда не понадобится, но меня грела одна могучая мысль. Мир, как мой алюминиевый конструктор с дырочками, можно разобрать и собрать заново, если знать правила и следовать инструкциям, которые пишет лучший из взрослых – Жюль Верн.

Тогда я не знал, что “Таинственный остров” – мистерия труда и мой персональный коммунистический манифест. Сошедший с его страниц призрак нашел меня в детстве и до сих пор навещает, но зря. Книгу не могу читать, потому что помню наизусть. Хотите знать, как сделать нитроглицерин? Кто же не хочет. Надо серную кислоту смешать с азотной и развести глицерином.

11 февраля

К моему Дню рождения

Я родился в Рязани 11 февраля 1953 года. Эта дата, пожалуй, самая интригующая деталь моей биографии. Если отсчитать тридцать шесть лет назад, получится Октябрьская революция, тридцать шесть лет вперед – падение Берлинской стены. Угодив в самую середину советской эпохи, я прожил ее в живописном пейзаже – в Риге. Моя юность пришлась на викторианский период советской власти, когда она в самонадеянной простоте еще верила в себя, прогресс и окружающее. Все тайны тогда казались секретами, которые стерег КГБ и раскрывал Солженицын. В том непрозрачном, но отчетливом мире непознаваемое считалось всего лишь еще не познанным, вроде Человека-амфибии.

Эта оптимистическая посылка обрушилась, как переполненная книгами этажерка, когда в 1977-м я перебрался в Нью-Йорк, где выяснилось, что правду можно сказать только о том обществе, которое ее скрывает. В свободном мире за ней надо охотиться самому, чем я с тех пор и занимаюсь.

Когда я уезжал, ни о каком сознательном выборе не могло быть и речи. Ни разу не побывав за пределами СССР, я знал только те страны, которые стали зарубежными лишь четверть века спустя. Но теперь, объехав четыре континента, я убедился в том, что все произошло правильно. В отличие от других более ревнивых государств Америке так мало от нас надо, что она каждому дает возможность быть самим собой.

11 февраля

Ко Дню основания Японии

Япония – самая радикальная и соблазнительная альтернатива Западу. Любовь к ней обычно кончается стихами. Что и понятно: балансируя между озарением и банальностью, хайку страдают от имитации, напоминая несостоявшуюся частушку без рифмы. Еще хуже поддается переводу драгоценная в японской традиции спонтанность художественного выражения. На чужой почве фундаментальные свойства японского вкуса – упрощенность, асимметрия и доверие к случаю – вырождаются в ту простоту, что хуже воровства.

Это еще не значит, что нам нельзя подражать японцам. Можно, но лучше так, чтобы они об этом не знали. Все встреченные мной японцы были нормальными людьми. Они ненавидели самураев, знали гейш только по американским фильмам, терпеть не могли театр но, на худой конец предпочитая спектакли кабуки.

Разумеется, взвешенное отношение к уникальным чертам своей истории не спасает японцев от напора чужеземных варваров вроде меня, рассчитывающих присоединить Японию к родине своей души. Я жадно подстерегаю островные странности, избегающие утюга глобализации. Ну, например, того юношу, что, не желая терять нить беседы на узкой тропе дворцового сада, быстро и чрезвычайно ловко шел передо мной задом. Или умного профессора, прервавшего нашу слишком долгую встречу, чтобы каждый в одиночестве смог освежить нарождающееся чувство взаимной приязни. Или пожилую коммунистку, которая кровожадно жалела, что американцы не повесили императора, тут же признавая, что казнь привела бы к исчезновению страны, не способной выжить без хризантемного трона.

Зная за собой грех экзотики, японцы изо всех сил стараются быть на себя непохожими, и нашу любовь они принимают с буддийской сдержанностью. Их легко понять, если вспомнить, что у нас разные интересы. В их истории нам дорого лишь то, что делает ее неповторимой, им важно и все остальное. Когда я, попав в Токио, попросил отвезти меня на чемпионат по сумо, мои хозяева чувствовали то же, что и я, когда москвичи просят показать им Брайтон-Бич.

13 февраля

К Международному Дню радио

Важнейшим из всех искусств является для меня радио. Я этому удивлялся, пока не сообразил, что иначе и быть не могло. Радио у меня в крови. Отец окончил радиофакультет. Сколько себя помню, он не расставался с транзистором. В те времена “Спидола” считалась членом семьи.

Моя связь с радио оказалась самой постоянной. В кино я хожу, телевизор смотрю, газеты читаю, книжки пишу, но радио меня сопровождает от рассвета до заката. Покупая машину, я интересуюсь динамиками, а не лошадиными силами.

Маклюэн писал, что, снабдив человечество общей нервной системой, радио уничтожило старые представления о пространстве и времени. На это изобретение мир отреагировал истерически, сделав возможным появление Ленина и Гитлера.

Сегодня радио кажется старомодным, но, как слухи, оно не может устареть. Радио омывает нас мягкой, почти неощутимой информационной волной. Оно умеет оставаться незаметным, как воздух, о котором вспоминают, только когда нечем дышать. Четыре пятых новостей мы узнаем по радио, часто даже не осознавая, из какого источника почерпнули и свои сведения о событиях, и свое отношение к ним.

Радио – вкрадчивый шепот с неба и инструмент интимного общения. Как голос за кадром, оно звучит не внутри и не снаружи, а – нигде, в душевном зиянии, в загадочной пустоте эфира. Незаметный и незаменимый голос радио, как суфлер, находит лишь того, к кому обращается. Эфирный тет-а-тет способен воспроизвести интонацию той неслышной беседы, которую каждый из нас ведет с собой.

14 февраля

К Валентинову дню

Любовь, помнится мне, – вид болезни. Липкий туман в голове и бабочка в желудке. Злость, недоверие, ревность и бескрайний эгоизм: твое счастье в чужих, да еще и малознакомых руках. Другой человек – источник страдания в не меньшей степени, чем наслаждения, потому что, влюбляясь, мы больше всего боимся потерять того, кого еще не обрели.

Но кроме обычной любви есть еще и нечеловеческая. Могучая и безусловная, она не торгуется, ничего не требует и все прощает.

– Так, – говорят мне одни, – Бог любит человека.

– Так, – говорят мне другие, – человек любит Бога.

– Так, – отвечу им, не таясь, – я люблю своих котов.

Конечно, “своими” я мог их назвать лишь потому, что у котов обычно нет фамилии и они пользуются моей во время визита к ветеринару.

Поскольку кот, как доказала наука, – существо непостижимое, постольку я не могу настаивать на обоюдности наших чувств. Мне достаточно того, что они не против. Коты служат мохнатыми аккумуляторами любви столь бескорыстной, что ее и сравнить-то не с чем. Остальных – от детей до родины – мы любим либо за что-то, либо вопреки. Но с котов взять нечего, и я люблю их просто потому, что они есть.

Тем более что мои мышей не ловят. Да и зачем мне мыши? Мне нужна чистая – не разбавленная страстью, выгодой и самолюбием – любовь. Чтобы пережить ее, нам, как Богу, надо сделать шаг назад, вернуться на землю и склониться перед тварью размером с нашу любовь. С этой – божественной – точки зрения у котов идеальные габариты. У них есть свобода воли, но они ею не злоупотребляют. У котов хватает ума, чтобы с нами не говорить. Они знают, чего хотят, и уж точно нам не завидуют.

Только межвидовая любовь, решусь заключить, бывает счастливой без взаимности.

16 февраля

Ко дню рождения Джорджа Кеннана

Самый известный труд Кеннана – телеграмма. В ней 4000 слов, и в музее она занимает семиметровый стеллаж. Этой посланной в 1946 году из Москвы депешей дипломат отвечал на вопрос Вашингтона об истинных целях и мотивах советских вождей в их послевоенной политике. Кеннан писал, что Кремль охвачен историческим неврозом, который рождает параноидальный страх перед свободным миром, что делает невозможным нормальное сосуществование двух систем. Но и новую войну, которую многие тогда считали неизбежной, Кеннан признавал немыслимой. Выходом был компромисс: тотальная политика сдерживания. Холодная война, предотвращающая катастрофу.

Мало кто из американцев так хорошо знал и любил Россию, как Джордж Кеннан. Глубоко изучив ее историю и литературу, он ясно видел различия между двумя странами. Характерно, например, его меткое замечание о том, что для американского “бизнесмена” в русском языке есть только один эквивалент – “купец”, слово, не вызывавшее у русских позитивных ассоциаций. При этом Кеннан отнюдь не считал сталинский режим русской судьбой. Тоталитаризм, с его точки зрения, был универсальной болезнью ХХ века. Главное препятствие к выздоровлению Кеннан видел в железном занавесе. Правда о свободном мире, предсказывал он, рано или поздно приведет к мирной трансформации режима, об ужасах которого американский дипломат знал все. (Он лично присутствовал на процессах “вредителей”.)

Несмотря на слабое здоровье и болезни, мучившие его с детства, Джорджу Кеннану посчастливилось дожить до предсказанной им перестройки и даже обсудить ее с Горбачевым.

В семьдесят восемь лет Кеннан наконец ушел на покой. Другой историк, Джон Гэддис, написал биографию своего прославленного коллеги. По условию договора опубликовать ее можно только после смерти героя книги. Кеннан умер в сто один год.

18 февраля

Ко Дню пельменей

Эти пельмени мы называем “от Довлатова”. Чтобы оценить и удивиться, надо знать, что Довлатов презирал гурманов. Считая еду закуской, он полагал, что писателю негоже интересоваться съестным больше, чем того требует природа. В его случае она требовала немало, и он с удовольствием вспоминал, как однажды съел ведро котлет.

Тем удивительнее, что именно Сергей открыл особые пельмени. Я отношу это за счет тотальности его таланта. Довлатов прекрасно рисовал, правильно пел, сочинял стихи под каждую рюмку и умел при нужде готовить. Так или иначе, именно Довлатов нашел в корейском магазине тестяную кожу – аккуратные пачки тончайших кружков, из которых терпеливые азиаты вертят дамплинги, а мы – пельмени. Прелесть этого открытия в том, что оно позволяет, устранив возню с мукой, использовать гостей по назначению: занять им руки, освободив языки.

Поскольку пельмени не только еда, но и развлечение, вроде танцев, я зову на них гостей, предпочитая разговорчивых художников – они лучше других справляются с лепкой. Пельмени можно делать из всего, что в них влезает, и я не останавливаюсь, пока не наберется с пяток мисок разного фарша. Постную говядину хорошо смешать с легкой курятиной. Индюшатине идет жареный бекон. Баранина – пополам с кинзой. Жирная свинина – со свежим имбирем и анисом. Готовил я и плотные пельмени из почти черного бизоньего мяса, и рыхлые – из грубо нарубленной лососины с китайской капустой.

Слепив первую порцию и уложив ее на шезлонг, оставшийся на балконе с лета, мы продолжаем работу, дожидаясь, пока пельмени схватятся на морозе. Когда они начинают стучать, как четки, их пора топить в кипящем бульоне, а как всплывут – тут же, огненными, подавать со сметаной, сдобренной домашней горчицей.

Честно говоря, азиатское тесто совсем не похоже на отечественное. Оно тоньше, крепче и на языке скользкое. Но так даже лучше, потому что больше можно съесть. А это важно, ибо каждый сорт готовится и поедается отдельно, и я не отпускаю гостей, пока не попробуют все.

20 февраля

Ко дню рождения Роберта Олтмена

Олтмен, автор монументального “Нэшвилла” (1975), импрессионистских “Коротких историй” (1993), ловко стилизованного “Госфорд-парка” (2001) и моих любимых предсмертных “Компаньонов” (2006), такой же гений авторского кино, как Феллини или Бергман, но он не европейский, а только и именно американский режиссер. Прежде чем принять Олтмена, надо открыть Америку. И это сделать тем труднее, что она была у всех на виду.

Могучая оригинальность Олтмена в том, что, работая с традиционными жанрами, он тайно, незаметно, без пафоса и скандала возвышает их до универсальных метафор и национальных символов. Поэт хаоса, строящий свою историю на заднем плане бытия, он терпеливо складывает мозаику из фрагментов голой реальности. Для этого Олтмен раскалывает сюжет на мириады фабульных осколков, которые не он, а мы должны сложить во внятный сюжет. И как бы ни петляла дорога, она неизбежно приведет к финалу. Что касается смысла, то мы догадываемся о нем, лишь оглядывая картину с той высоты, на которую нас поднял режиссер.

Его фильмы не бывали сентиментальны, он не признавал голливудского “хеппи-энда”, но и последнюю точку отказывался ставить. Как у других классиков американского искусства, Хемингуэя и Фолкнера, жизнь тут продолжается и тогда, когда это кажется невозможным. Отказываясь от ритуально гладкого эпилога, его фильмы завершает тревожный аккорд, нервный диссонанс, не оставляющий зрителя в покое.

Маэстро недосказанности, мэтр неопределенности, искусник наведенного сна, Роберт Олтмен построил поэтический образ своей работы.

– Снимать кино, – говорил он, – все равно что строить песчаные замки на пляже. Закончив работу, можно отдохнуть со стаканом в руке, глядя, как волны слизывают твой замок.

Не поладив с Голливудом, Олтмен организовал собственную компанию. Называлась она Sandcastle (“Песчаный замок”).

21 февраля

К Международному дню родного языка

Чужой язык кажется логичным, потому что ты учишь его грамматику. Свой – загадка, потому что ты его знаешь, не изучив. Что позволяет и что не позволяет родной язык, определяет цензор, который сторожевым псом сидит в мозгу: все понимает, но сказать не может, тем паче – объяснить.

Чтобы проникнуть в тайну родного языка, надо прислушаться к тем, кто о ней не знает. В моем случае это выросшие в Америке русские дети. Строго говоря, русский – им родной, ибо лет до трех они не догадывались о существовании другого и думали, что Микки Маус говорит на мышином языке. Со временем, однако, русский становится им чужим. Ведь наш язык не рос вместе с ними. Так, сами того не зная, они оказались инвалидами русской речи. Она в них живет недоразвитым внутренним органом. А на чужом языке мы уже и мельче.

Я, скажем, долго думал, что по-английски нельзя напиться, влюбиться или разойтись, потому что иностранный язык не опирался на фундамент бытийного опыта и сводился к Have a nice day из разговорника для тугодумов. Зато на родном языке каждая фраза, слово, даже звук (“Ы!”) окружены плотным контекстом, бо́льшую часть которого мы не способны втолковать чужеземцу, поскольку сами воспринимаем сказанное автоматически, впитывая смысл, словно тепло.

Внутреннее чувство языка сродни нравственному закону, который, согласно Канту, гнездится в нас, но неизвестно где и, показывает история, не обязательно у всех. Язык, рискну сказать, как Бог, нематериален, как природа – реален, как облако – неуловим.

22 февраля

Ко дню рождения Артура Шопенгауэра

Чтение философа ведет по извилинам мысли, которую спрямляет пересказ, ищущий вывода, а не пути к нему. Но когда нам нет дела до науки, читателю достается и обочина теории.

Со всем, что написано у Шопенгауэра, трудно согласиться. Ведь он даже самоубийство считал чрезмерно оптимистической перспективой. Не сумев убедить человечество в полной ничтожности его существования, Шопенгауэр оставил нам лазейку, к которой так часто прибегают философы: эстетику. Шопенгауэр нашел противоядие от собственной философии в прекрасном, и за это Вагнер восемь раз подряд прочел его книгу, а Фет перевел ее на русский.

Лекарство от отчаяния этот якобы беспросветный философ находил в акте глубокого созерцания, когда мы, забыв о себе, становимся безучастным зеркалом объекта, будь то дерево, скала или храм, и нам кажется, что существует только предмет, и нет никого, кто бы его воспринимал.

На нет и суда нет, резюмирует Шопенгауэр и предлагает свой рецепт спасения: “Тот, кто погружен в это созерцание, уже не индивид, а чистый, не подчиненный воле, не ведающий боли, находящийся вне времени субъект познания”. В сущности, это – террористический гуманизм: чтобы не ведать боли, надо стереть того, кто способен ее испытать.

Шопенгауэр обладал, мягко говоря, скверным характером. Он всю жизнь злобно завидовал Гегелю и спустил с лестницы квартирную хозяйку. И все же я не могу спокойно читать это “жалкое место”, где Шопенгауэр кажется Башмачкиным от философии. Маленький человек, за которого страшно и обидно уже потому, что он один из нас. Шопенгауэр кажется мне философом, смертельно напуганным жизнью.

И за это я тоже люблю философов. Какую бы жизнь они ни вели – упорядоченную, как Кант, рискованную, как Сократ, чиновничью, как Гегель, или пьяную, как Веничка Ерофеев, – она неизбежно кажется эксцентрической, потому что все важное происходит в уме: сумо мыслей.

23 февраля

Ко дню рождения Казимира Малевича

Модернизм не отражал и не заменял, а сгущал реальность, выпаривая ее. И каждый из гениальных мастеров действовал по-своему. Пока художники творили новый мир на холсте или бумаге, включая нотную, они назывались модернистами. Когда их революционная активность выплескивалась из эстетической в социальную сферу, они становились авангардистами.

То, что у западного модерниста – художественный прием, у русского авангардиста – шаг на пути к тотальному преображению бытия. Путь от частного к общему, от арифметики к алгебре, от многих к одному у них назывался прогрессом.

Казимир Малевич несравненно радикальней Пабло Пикассо. Пикассо возвращал искусство к архаической, доисторической, пракультурной выразительности. Малевич вел искусство не назад, а вперед – в геометрическое царство интеграла. Супрематизм Малевича – яркая точка в долгом русском пути к утопии. Оттого и излучает такую энергию его черный квадрат, что в нем сконденсирован громадный социальный, художественный и философский опыт. Малевич сократил историю культуры до элементарного, но универсального квадрата – ведь природа не знает прямых углов. В этом суть не социального и не художественного, а антропологического переворота Малевича. История человека как венца творения завершилась. Началась история человека как творца – рукотворный апокалипсис.

Будетляне видели в Октябрьской революции лишь репетицию революции вселенской. Им мешали не частности общественного устройства, а неизбежная сложность социальной организации. Революция и художники не сошлись в вопросах масштаба. Неудивительно, что их любовь кончилась разводом. Коммунизм, быстро переболев детской болезнью левизны и расстреляв ее возбудителей, сам был не прочь включить себя в традицию. Тоталитаризм заимствовал у авангарда лишь страсть к упрощению. Утопия оказалась псевдонимом тривиальной диктатуры.

Провал социальных проектов авангарда – одна из обнадеживающих страниц страшной истории ХХ века. Кофейный сервиз с супрематистским дизайном – лучший символ этого блистательного поражения: вместо космической революции – революция косметическая.

24 февраля

Ко дню рождения Стива Джобса

Джобс сумел остранить компьютер, когда выпустил первый планшет. С подозрением относясь к любым несъедобным новинкам, я тем не менее сразу купил айпад, потому что увидел, как его продает сам Стив Джобс. Он светился от счастья, вертя в руках новое устройство и объясняя ее стати. Это была не реклама, а проповедь, и я не устоял. В коробке, которую мне сунули в магазине, не хватало инструкции.

– Незачем, – ответила девушка на мою претензию и оказалась права.

Айпад, гений простоты, доброты и привязчивости, занимает промежуточную ступень между одушевленным и неодушевленным миром. Как все любимое, он необходим и бесполезен, ибо не заменяет взрослый серьезный компьютер, в который я годами вколачиваю свою жизнь. Айпад – не для работы, он для просвещенного досуга. Я научился читать на нем книги, спасая балки, просевшие от тяжести библиотеки. Я приобрел картинную галерею, посетил полмира, узнал, что хотел, сфотографировал, что мог, и привык ничего не предпринимать без его совета.

Конечно, всего этого можно добиться и от обычного компьютера. Но хитрость планшета в том, что он превращает ученую машину в игрушку знаний. Она – праздник, который всегда с тобой: под боком, под мышкой, в дороге, в постели, за столом. Как будто у экрана выросли ноги, или, точнее, колёса.

Сам Джобс так и говорил: компьютер должен быть велосипедом для интеллекта. Важно, что не поезд, не автобус, не грузовик, а велосипед – индивидуальный, как зубная щетка, он везет вас скорее на прогулку, чем на работу.

Гений Джобса в том, что он отобрал компьютерную революцию у “физиков”, чтобы поделиться ее плодами с “лириками”.

24 февраля

Ко Дню независимости Эстонии

Вот здесь, – не выходя из-за стола, начала экскурсию Лиис, – всегда было бойкое место: перекресток с пятью углами. Именно тут Эстония впервые вошла в семью цивилизованных наций, ставших теперь Европой.

– Как? – с привычной завистью спросил я.

– На здешнем торжище пираты острова Саарема продали в рабство северного царевича, которого со временем выкупили на свободу и сделали королем Норвегии Олафом. Уже тогда здесь был свободный рынок, – добавила Лиис.

– Горячие эстонские парни.

– А то… – согласилась Лиис. – Поэтому датчане и отдали Эстонию немецким рыцарям за четыре тонны серебра.

– Один Лотман – дороже.

– Кто спорит.

За это надо было выпить, и мы подняли грубые кружки из рыжей глины с медвяным пивом.

– Тервесекс! – закричал я, враз исчерпав вторую половину своего эстонского словаря.

– “Терве”, – объяснила Лиис, – значит “здоровье”, а “секс”…

– Я знаю.

– Вряд ли, – засомневалась Лиис, – это суффикс.

– Так я и думал, – наврал я.

Готовясь к лингвистическим испытаниям, я всем говорил “тере”, но это не помогало: старые мне отвечали по-русски, а молодые на английском, ибо русского уже не учили.

– Чего ты хочешь, – вздохнул мой друг-философ, – ваша Балтика – оселок. Стимул Петра – бегство от бесформенности: обменять степь на клумбу, прислониться к границе и прорубить в ней не врата, а окошко.

– Скорее уж, – влез я, – форточку, если говорить об Эстонии.

Не то чтобы она такая маленькая, Голландия – меньше, не говоря об Израиле. Просто мы про эстонцев мало знаем. Как писал Яан Кросс, чтобы вывести эстонцев из “состояния безымянности”, понадобился шахматный гений Пауля Кереса. Бабушка, правда, еще любила Георга Отса, а я – Юло Соостера, чья синяя рыба (сама себе тарелка) ждала меня на выставке посреди Кадриорга.

Путь к нему отмечал знак “Осторожно, белки”, и я переложил бумажник в боковой карман. В парке стоял камерный президентский дворец легкомысленного – розового – цвета. Власть сторожили три тощих льва на гербе и два румяных солдата. Я сфотографировал их всех и порадовался тому, что эстонская независимость в надежных руках и лапах.

27 февраля

Ко дню рождения Элизабет Тейлор

Прежде всего, она была красивой. Операторы любили ее безукоризненно симметричное лицо. Как классическую скульптуру, Тейлор можно было осматривать – и снимать – в любом ракурсе. Ей шел любой костюм, любая прическа, любая роль. Она покоряла зрителя еще до того, как он успевал познакомиться с той, кого она играла. Никто не мог отвести от Тейлор глаз, и оспаривать славу первой красавицы решился только один мужчина.

– Лишний подбородок, – перечислял недостатки Элизабет Ричард Бартон, – слишком большой бюст, ноги коротковаты.

Это не помешало ему на ней жениться. Дважды.

Элизабет Тейлор была королевой гламура, и скандал стал ее амплуа. Смешав личную жизнь с экранной в той пропорции, которую прописывают звезде, она стала козырной картой в голливудской колоде. В ней Мэрилин Монро была червовой дамой. Светлая мечта простого зрителя, которому она часто снилась, Монро казалась феей секса. Снежной королеве Грейс Келли подходила непорочная бубновая масть. Одри Хепберн напоминала трефового валета: вечный подросток экрана. Элизабет Тейлор – конечно же, дама пик. В ней чувствовалось нечто зловещее. Выпуская наружу кипящие страсти, Тейлор умела блеснуть темпераментом, не расходуя его без меры.

– Мой секрет, – хвасталась она, – в том, чтобы добиваться максимального эффекта минимальными средствами.

Обычно ей хватало взгляда. Дождавшись крупного плана, Тейлор и смотрела в зал глазами небывалого фиалкового цвета.

С годами ее одолели болезни, и пьянство, и тучность, и пошлость. Иногда она и себе казалась вульгарной, но признавая за собой все пороки, которые ей радостно припоминала молва, Элизабет Тейлор ни в чем не раскаялась:

– Безгрешных людей, – говорила она, – отличают невыносимые добродетели.

Март

1 марта

Ко Дню карнавала

В Марди Гра, “жирный вторник”, Новый Орлеан впадает в хорошо скоординированное безумие. Настоящие знатоки и старожилы, чтобы разглядеть во всех подробностях причудливые маски костюмированного парада, выносят на тротуар стремянки. Балконы украшают дамы, иногда – топлес. Этот буйный праздник со всеми идущими из Средневековья и описанными Бахтиным карнавальными вольностями не только самая яркая, но и самая непременная из городских традиций.

Новый Орлеан понравился бы Александру Грину: влажная ночь, цветущая бугенвиллея, сигарный дым, булыжные мостовые, старинные особняки, кованые балконы, знойные мулатки. И, конечно, каждый без исключения угол оказывается баром, где царит джаз по праву первородства. Зайдя в один из них, я сделал то же, что и все остальные: музыкантам заказал “Когда святые маршируют”, официанту – коктейль с не зря пугающим названием “Ураган”. В стакан с колотым льдом, гренадином, апельсиновым и ананасовым соками наливают светлого рома, потом – темного и, наконец, убийственного – 75-градусного – бакарди.

Карнавальный обед хвастается коронным блюдом – джамбалайей. Кушанье с похожим на припев названием неповторимо, ибо состоит из риса – и всего, что росло и водилось в Луизиане.

Столь же традиционно ритуальное лакомство: пирог трех королей, точнее – волхвов. Маленькую фигурку Христа-младенца запекают в тесте. Тот, кому она достанется, должен в следующий карнавал угостить друзей обедом, обязательно включающим яства лучшей в Америке кухни.

1 марта

Ко дню рождения Оскара Кокошки

Его работы сочатся печалью и страхом. Художник писал их без эскизов, за один присест, иногда процарапывая краску на полотне. Считая портреты взаимодействием двух сознаний, Кокошка выплескивал на картины собственную боль. Не гонясь за внешним сходством, он стремился вглубь, что редко радовало его модели. Увидав результат, многие отказывались платить за работу. Так случилось с портретом известного биолога Августа Фореля. Родственники не находили сходства, пока два года спустя профессор не пережил инсульт.

Будто предчувствуя, что ждет его поколение, Кокошка нещадно сгущал краски. С его портретов на нас глядят сосредоточенные умные лица с пронзительными глазами. Все они кажутся смертельно больными пациентами того туберкулезного санатория, куда Томас Манн загнал старую Европу в “Волшебной горе”. Это – обреченный, ждущий варваров, вчерашний мир, по которому мы не устаем тосковать.

2 марта

Ко дню рождения Михаила Горбачева

Я помню, как с ним знакомилась Америка. Переживая за реформы и не отрываясь от телевизора, мы с друзьями издалека следили за первым в истории двух стран интервью в прямом эфире. СССР, естественно, представлял Горбачев, Америку – куда более в ней знаменитый Том Брокау.

– Кто ваш любимый американский писатель? – спросил напоследок Брокау.

– Разные, – видимо, заподозрив подвох, ответил Горбачев, но его все равно полюбили в Америке.

Сегодня только в ней, пожалуй, остатки этой “горбомании” и сохранились. Но я твердо знаю: жизнь без всего, что пришло с перестройкой, никому бы теперь не понравилась. Светлым идеалом прежнего режима был коммунизм не Маркса, а Хонеккера: социализм с колбасой и эффективной секретной полицией. Любоваться ГДР, однако, могли только приехавшие по службе и с Востока. Сам я прилетел в Берлин с Запада, когда город еще не сросся и каждому было ясно, по какую сторону рухнувшей Стены жил разноцветный мир, а по какую – черно-белый. Но раз Горбачев начал процесс, радикально изменивший жизнь всех, включая и мою, то надо в этом признаться. Вот за что я благодарен Горбачеву:

за то, что Горбачев наступил на горло своей песне;

за то, что Горбачев способствовал журнальному буму, изменившему стиль языка и жизни;

за то, что Горбачев верил в империю, но не защищал ее любой ценой;

за то, что Горбачев доказал, что есть жизнь после власти;

за то, что Горбачев любил жену и не стеснялся этого;

за то, что Горбачев позволил склеить Европу;

за то, что Горбачев – впервые после войны! – расположил Америку к России;

за то, что Горбачев считался идеалистом, но оказался прагматиком;

за то, что Горбачев сумел уйти из Афганистана;

за то, что Горбачев был последним коммунистом в Кремле.

3 марта

К Международному Дню писателя

Моя литература началась с украденной бумаги, которую приносила с работы мама. Это был ватман из ГДР. Дома в дело впрягалась бабушка. Она разрезала непомерные листы портняжными ножницами и “цыганской” иглой сшивала тяжелую бумагу в блокноты. Каждый из них представлялся мне будущей книгой, только непонятно – какой. Объективная трудность заключалась в том, что я выучил еще не все буквы, субъективная – в том, что не решался пачкать невинные листы.

Бумага все стерпит, говорили мне взрослые, но я до сих пор не верю, ибо написанное выворачивает наизнанку душу автора даже тогда, когда он делает все, чтобы ее скрыть. Нет, не “даже”, а именно тогда, когда автор старается выглядеть на письме лучше, чем в жизни, он падает с пьедестала в лужу. Уж лучше сразу сдаться бумаге таким, какой есть, но для этого нужна либо отвага зрелости, либо равнодушие старости.

Страх перед чистым листом, как и страсть к нему, остался во мне навсегда, поэтому я предпочитал писать на полях. В том числе и буквально. В школьных тетрадях поля были контрольной зоной и принадлежали власти. Отдавая себе отчет в их неприступности, я все равно нарушал границу, залезая на чужую территорию не из протеста, а потому, что не умел рассчитать полет пера и траекторию мысли.

Поля соблазняли меня и тогда, когда они перестали быть чужими. Пристроившись на обочине текста, поля привлекали неприхотливостью и необязательностью. Сэлинджер советовал художникам рисовать на оберточной бумаге, я же стал вообще все писать на полях, считая ими каждую заполненную страницу. Легче не стало, но писать всегда тяжело, и облегчить бремя ужаса может только та наигранная безответственность, с которой быстро, как в наше вечно холодное Балтийское море, я вхожу в текст, делая вид, что ничего амбициозного на полях все равно не пишется.

3 марта

Ко дню рождения Юрия Олеши

Метафора опасна для автора. Чем она лучше, тем труднее судьба книги. В этом трагедия моего любимого Олеши. Открыв лучшую в нашей литературе “лавку метафор”, он не смог справиться со своим товаром. Его метафоры оказались так хороши, что повествование не лепилось, а рассыпалось на две-три строки, оправлявшие жемчужину. Например, так: “Я выпил холодной воды из эмалированной синей с белыми пятнами кружки, похожей, конечно, на синюю корову”. Или так: “Вся эта мешанина железнодорожных путей, сооружений, насыпей, далей, понятного и непонятного происходила в алом, вишневом свете заката. Мы были как в варенье”.

Олеша говорил: “Главное у меня – дар называть вещи своими именами”. Это, конечно, лишь часть правды, о чем и автор догадывался.

– В сущности, – с высокомерием мастера признался он однажды, – всё на всё похоже.

Олеша обладал другим свойством, которое Набоков считал важнейшим достоинством писателя вообще, а Гоголя – особенно: впрыскивать в текст сравнение, вызывающее магическое превращение. Когда Плюшкин предложил Чичикову ликер, тот увидал в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. В этой, казалось бы, бесхитростно наглядной метафоре отразился сам Плюшкин с его давно испортившейся душой, запертой в заколдованной бутылке.

Так и с метафорами Олеши. Они нужны не для того, чтобы узнать вещь, а для того, чтобы изменить ее. Высшее призвание метафоры заключается в том, чтобы стать метаморфозой. И каждый абзац Олеши являет читателю трансмутацию были в сказку, где, как у Шагала, синие коровы плавают в варенье заката.

Беда в том, что сюжету здесь делать нечего: метафора поглотила повествование, вобрала его в себя. И Олеша, всю жизнь мечтавший о новом романе, так и не смог его сочинить: “Все написанное мной оставалось лежать на столе, непокрытое, жуткое, как имущество индуса, умершего от чумы”.

Из этого бесхозного добра сложилась книга “Ни дня без строчки”. Любимая до обожания, она напоминает преждевременные руины. Портик прекрасных колонн, которые ничего не несут.

4 марта

Ко дню рождения Владимира Шинкарева

Митьковская живопись – отнюдь не наивное искусство. Напрасно мы будем искать у них инфантильную непосредственность. Примитивность их рисунка – результат преодоления сложности. Митек – не простак, а клоун, который тайком ходит по канату. Манера митьков – па-де-де с “Солнцедаром”. (Для чего, заметим, требуется уметь танцевать.) Творчество митьков – эстетизация неудачи, художественное воплощение ошибки. Их философия – сокровенная медитация над поражением. Митьки – национальный ответ прогрессу: не русый богатырь, а охламон в ватнике. Он непобедим, потому что его давно победили.

Полюбить митьков мне помогла картина, которую я купил у их идеолога Владимира Шинкарева. Из ядовитой зелени прямо на вас выходит растерянная корова. В ее глазах – не испуг, а туповатая безнадежность ни в чем не уверенного существа. Она не ждет помощи, она просто ждет, заранее готовая обменять знакомые тяготы жизни на незнакомые.

Показывая ее американским знакомым, я перевел название картины: “Коровушка заблудилась”. За чем последовал практический вопрос: “Ну а где же вымя?” Только тогда я заметил, что купил животное без половых признаков. Сперва я хотел потребовать, чтобы автор выслал вымя отдельно, но постепенно мне стало нравиться бесполое животное. Корова без вымени – как душа без тела: воплощенная эманация страха и трепета. Художник нарисовал не корову, а то экзистенциальное состояние заброшенности в мир, которое нас с ней объединяет.

Впрочем, Шинкарев, как настоящий митек, наверное, просто забыл нарисовать вымя. И именно его ошибка придала картине завершенность.

5 марта

Ко Дню отключения Интернета

Отмечая этот своеобразный праздник, я поклялся сутки воздерживаться от интернета и объявил ими-но хи – день удаления от скверны. Соблюдая этот синтоистский обычай, средневековые японцы надеялись избежать неизвестной беды. В такой день они не покидали дом, не принимали гостей и писем.

Готовясь к испытанию, я вспомнил, что еще недавно мы жили без интернета, не зная, чего лишены. К полудню, однако, я ощутил некоторую тревогу.

Почта осталась непроверенной, и я забыл предупредить своих обычных корреспондентов о том, что сам удаляюсь от скверны и им советую.

– Пусть, – упорствовал я, – мучаются, переживая за меня, друзья и родичи, пусть изнывают редакторы и издатели, пусть зря злопыхают враги, я все равно сохраню молчание.

Между тем кругом кипела жизнь. Что-то происходило прямо в этот момент. Кому-то я был нужен. Где-то разгорался скандал. Зачем-то ярился фейсбук[1]. О чем-то вопили многоголосые медиа. Только я ничего не слышал, не знал и не хотел, ибо, соблюдая день отдохновения от скверны, погрузился в нирвану.

Каждый, кто курил, знает, что табак не приносит счастья. Дело не в том, что с ним хорошо, а в том, что без него плохо. Именно так я себя чувствовал через день абстиненции.

На следующее утро до обидного быстро выяснилось, что мир не заметил моего в нем отсутствия. Никому не было до меня дела, если не считать нигерийской старухи, желающей оставить мне 100 миллионов, и одного поклонника, который, признавшись в любви, взамен требовал срочно прочесть его роман “Путин в потемках”. Утолив нужду первой затяжкой, я вернул себе способность рассуждать саркастически и трезво.

– Сеть, – говорил я себе, не выключаясь из нее, – внесла в нашу природу антропологические коррективы. Мы утратили часть индивидуальности, сдав ее напрокат интернету. Привыкнув быть его частью, мы стали пальцами одной неизвестно чьей руки. Наша жизнь не совсем наша. И полной она становится лишь тогда, когда мы включены в поле взаимодействия чужих воль, до которых нам, в сущности, нет никакого дела, но без которых день пуст, одинок и скучен.

6 марта

Ко дню рождения Габриэля Гарсиа Маркеса

Чтобы полюбить Маркеса, достаточно прочесть почти любую его книгу. Чтобы понять Маркеса, достаточно прочесть первую фразу лучшей из них: “Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед”.

Первое предложение романа служило паролем, по которому отделяли своих от чужих. Как бывает только с радикально новым, дерзкий дебют ладейной пешкой оторвал книгу от сопутствующих и соперничающих жанров. “Магическим” этот зачин делает чудо: лед. “Реализм” заключается в том, что чудом лед является лишь вблизи экватора. Не наивное техническое оправдание вымысла, свойственное научной фантастике, не еще более наивная безответственность пришедших ей на смену новых сказок “фэнтези”, а неразделимый на составные части сплав возможного с невозможным – в этом секрет мастерства, перед которым не могли устоять открывшие Маркеса читатели.

Дело еще в том, что магический реализм – продукт крайне специфических условий. Его питательной средой становятся те несчастные страны и народы, где под нестерпимым напором обезумевшей истории действительность теряет вменяемые черты.

Мы влюбились в Маркеса, ибо сразу почуяли в нем родное. Никакая экзотика тропического Макондо не помешала нам признать в магическом реализме естественную форму существования для отечественной литературы. Начиная с Гоголя, русское искусство занималось алхимической возгонкой реальности в противоестественное и правдоподобное. К несчастью, влияние этой магии так велико, что она выплескивается из переплета, чтобы изменить не только словесность, но и жизнь. И если для всего мира “зеленые человечки” – персонажи комиксов, то у нас они водились в Крыму.

7 марта

Ко дню рождения телефона

Даже оседлый телефон, который 7 марта 1876 года запатентовал Александр Белл, машина отвратительная. Ты ей нужен больше, чем она тебе. Телефон всегда встревал невпопад. Карел Чапек, у которого я научился ненавидеть телефон, предупреждал, что тот молча сидит в засаде и поджидает, когда хозяин начнет менять лампочку, стоя на шаткой табуретке. Самое противное, что, когда ты, свалившись с нее, ползком добираешься до аппарата и наконец снимаешь трубку, в ней раздаются длинные гудки: ты ему больше не нужен.

Теперь, конечно, еще хуже. Сегодня телефон с нами обычно разговаривает лишь о том, что интересно ему. В наших краях он ласковым голосом с певучим индийским акцентом увещевает купить сомнительные лекарства и тут же застраховать жизнь.

Неудивительно, что я крепился дольше всех и не заводил мобильного телефона, из-за чего одни считали меня пещерным человеком, другие – последним могиканином, третьи – анахоретом, четвертые перестали со мной говорить, во всяком случае по телефону.

Не выдержав тотальной атаки, я наконец купил айфон, чтобы узнать, почему миллиарды землян не могут без него жить. До тех пор я не видел, если не считать бумажника, чтобы предмет, помещающийся в задний карман, так решительно менял привычки, характер и природу своего владельца. Хуже всего, что теперь и я не могу без него обойтись.

8 марта

К Международному Дню женщин

Вечная война полов ведет мужчин к поражению. Женщины уже научились делать все, что умеют мужчины: служить в армии или церкви, грабить банки или возглавлять их, руководить газетами или носить шпалы (в России – сам видел – на шпильках). На Олимпиаде женщины соревнуются во всех видах спорта. Глядя, как они боксируют и поднимают штангу, я думаю о том ужасе, который грекам внушали амазонки.

Разительные успехи эмансипации, однако, доказывают лишь то, что женщины добились всего, что хотелось делать мужчинам. Но фокус в том, что они умеют и то, чего нам не дано. В XXI веке ценными стали те качества, которыми женщины обладают по праву рождения: эмоциональная чуткость, интуитивное владение контекстом, коммуникативная гибкость. Другими словами, женщина нас меньше пугает, сглаживает углы и добивается своего вкрадчиво, а не дубиной: альфа-пса сменила бета-кошка.

Женщина не равна мужчине и не лучше его, она – другая. Наконец, история впервые, если не считать сомнительного матриархата, дала ей шанс реализовать именно те способности, которыми нас обделила природа. Прежде всего – умение приспособиться к новому. Не потому, что женщины больше любят перемены, их ненавидят все, но они легче нашего принимают их неизбежность. Из какой бы страны ни приезжали люди в Америку, жёны быстрее учат язык, скорее находят работу и проще адаптируются в новой среде, потому что они меньше мужей держатся за старое. Как вода, женщина обтекает препятствие, приноравливаясь к рельефу, в который мужчина упирается упрямым лбом. Он хуже реагирует на вызов истории или биографии, ибо ему труднее расстаться с самим собой. Вся его личность укоренена в драгоценном опыте – будь то родной язык, дружеский круг, прежний статус, родные корни или вздорные идеи.

Я знаю, я сам такой.

9 марта

Ко дню рождения Юрия Гагарина

Сослагательное наклонение в истории увлекательно и нелепо. Если бы прошлое пошло по иному пути, то и мы бы стали другими. То, что сейчас кажется безумной альтернативой – Рим без конца, мир без Христа, Россия без революции, – считалось бы единственно возможным и естественным положением вещей. Однако представить себе будущее рано умершего человека вроде бы проще. Ну, скажем, понятно, что бы делал старый Пушкин: писал бы книги, вероятно – романы. Что бы делал Бродский? Писал бы книги, возможно – драму. Но сказать, что бы делал Гагарин, уже куда труднее.

Несмотря на то что в свое время он был чуть ли не самым знаменитым человеком на планете, мы о нем слишком мало знаем. Слава стерла его личность, оставив нам слепящий ореол вокруг звезды. Гагарин уже не человек (как и Белка со Стрелкой), а идейная абстракция.

Возможно, Гагарин смог бы найти себе место в постсоветском обществе, став мостом, соединяющим его со старым режимом. Иконоборчество перестройки обернулось дефицитом героев. Чем больше мы узнавали правды, тем меньше нам нравились те, кто ее заслужил. Но Гагарин остался, кем был, – символом, достаточно расплывчатым, чтобы вместить любовь правых и левых, и достаточно конкретным, чтобы запомниться обаятельной улыбкой. Будучи никем, он мог стать всем – депутатом, вождем, президентом. Имя, объединяющее, как корона, обеспечивало Гагарину потенцию декоративной власти с оттенком высшего – космического – значения.

Впрочем, я и сам мало верю в такой сценарий. Космос исчез из нашей души. И если сегодня на родине любят Гагарина, то, подозреваю, лишь за то, что его полет по-настоящему напугал Запад, ждавший от советской власти чего угодно, кроме этого.

12 марта

Ко дню рождения Джека Керуака

На дворе стояли 1950-е. Жизнерадостная, устойчивая, даже ортодоксальная эпоха, которую теперь называют “старая добрая Америка”. Но это – только часть правды о том времени. Недавно закончившаяся война с японцами занесла в страну странный вирус дзена, который заразил нескольких молодых мечтателей. Их болезнь не имела отношения ни к религии, ни к искусству. Они делали то, что помещалось между одним и другим. Самый одаренный, Керуак, хотел жить, как писал, и писать, как жил. Его литература была неостановимым, словно дыхание, отчетом о происходящем. В ней не было вымысла, но и правдой это не назовешь.

Керуак сосредоточенно и безжалостно (в первую очередь к себе – не зря он умер в сорок семь лет) искал способ прожить обычную жизнь необычным образом. Это вовсе не значит, что он, как, скажем, Джек Лондон, искал приключений. Керуак ухватился за дзен потому, что тот настаивал на обыденном.

Истина либо везде, либо нигде. К ней нельзя прийти, потому что она – в пути. Самая знаменитая книга Керуака так и называется – “В дороге”, не куда, а где.

“В этом мире, – говорит один из его героев, – жить невозможно, но ведь больше негде”.

Помешавшийся, как все битники, на Востоке, Керуак сделал единицей своего письма японские трехстишия хайку, которые он развернул в бесконечный, будто джазовая импровизация, словесный поток. Хайку запрещает прошлое и будущее, сравнение и мудрствование, красоту и мысль. Я хочу, признавался Керуак, “заглянуть в пустоту головы и наполниться полнейшим равнодушием к каким бы то ни было идеям”.

Сделав автора героем, он перевел себя в пассивный залог. Его первичный импульс: писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Шопенгауэр называл это поэзией, Керуак – революцией.

Бодрийяр, лучше многих понявший Америку, утверждал, что гений этого народа не в произведениях искусства, а в создании образа жизни. Наследник Генри Торо, Керуак верил только в те истины, что меняют жизнь, а не вкусы.

13 марта

Ко дню рождения Владимира Маканина

У него все всегда получалось. Не только литература, но и шахматы, кино, рыбалка, садоводство. И еще: Маканин был глубоко серьезен. Он не путал находчивость и остроумие с глубиной и тщательностью мысли. Спорить с ним – как играть в шахматы по переписке. Полемика продолжалась с того места, где ее оставили, сколько бы времени ни прошло между ходами-аргументами.

Политика у Маканина никогда не заглушает биологию. Взамен социальной темы у него на первый план вышла наша биологическая природа: человек как особь. Переломным произведением стала написанная еще в начале 1980-х повесть “Гражданин убегающий”. Здесь завязался клубок мучительных отношений, связывающих трех главных героев зрелого Маканина: природу, личность и общество.

“Гражданин убегающий” – трагедия рока. Ее герой – строитель, осваивающий просторы Сибири. Как Сизиф, он ненавидит свой нескончаемый труд. Как Мидас, он обладает роковым прикосновением, обращающим живое в мертвое.

Руины погубленной природы гонят строителя все дальше в нетронутую тайгу, девственностью которой одержим герой: “Он смотрел на стволы деревьев, как будто пробуждал в себе некое вожделение”.

Любование природой – не эстетическая потребность, а поиск надлежащего масштаба, путь к нулевой точке отсчета, возвращение на родину. Он не очеловечивает природу, а – напротив – стремится себя растворить в ее неодушевленной, бессознательной стихии. Обратный путь к божественно безразличной природе оплачен ценой личности убегающего в безвестность анонимного гражданина. Когда вертолетчик спрашивает, под каким именем занести его в ведомость, тот отвечает: “Запиши: восемьдесят килограммов мяса”.

16 марта

Ко дню рождения Александра Беляева

Уже сейчас я понимаю, что это – отнюдь не такая простая фигура. Беляев написал множество сочинений – “Продавец воздуха”, “Человек-амфибия”, “Звезда КЭЦ”, “Остров погибших кораблей”. Утрированная лояльность выразилась в том, что все они напичканы вульгарном марксизмом. Советская фантастика, особенно ранняя, любила фантазировать по поводу Запада, поэтому книги Беляева переполняют то кровожадные, то меркантильные буржуи, кокетливые певички, продажные ученые и бездушные миллионеры.

При всем том Беляева читают и сегодня. У него был своеобразный дар к созданию архетипических образов. Беляев был автором красных комиксов. Его герои вламывались в детское подсознание, чтобы остаться там до старости. Сила таких образов в том, что они не поддаются фальсификации, имитации, даже эксплуатации. Сколько бы власть ни старалась, у нее никогда не получится то, что без труда удается супермену.

“Голова профессора Доуэля” (1925) – первая повесть, принесшая Беляеву успех. В ней рассказывается о том, как в бесчеловечных капиталистических условиях ученые оживляют (конечно, в гнусных целях) отрезанную от трупа голову гениального, но наивного профессора. Что с ним произошло дальше, я не знаю, потому что книгу так и не дочитал. Мне хватило одной головы. Она меня так напугала, что снилась потом многие годы. Я до сих пор вспоминаю эти детские кошмары, но теперь отделенная от тела голова стала для меня привычной аллегорией нашей цивилизации, разделившей человека на две части: тело и разум.

16 марта

Ко дню рождения Вест-Пойнта

По неслучайному совпадению Вест-Пойнт расположен в самом живописном уголке Америки, на одном из тех прибрежных утесов, что позволяли романтическим поэтам сравнивать Гудзон с Рейном, а нью-йоркским художникам основать первую национальную школу живописи – Гудзонскую.

С реки Военная академия с ее могучими зиккуратами напоминает о Вавилонской башне. Но попав внутрь периметра, посетитель получает уже полный комплект архитектурных впечатлений: от викторианских профессорских коттеджей до строгого ампира казарм и модернизма синагоги.

Лучше всего, однако, главный собор, возведенный в особом стиле “милитаристской готики”. По традиции каждый выпуск дарит этой церкви по одному витражу, выполненному в стиле времени. В результате образовалась экуменическая коллекция цветных окон, которые можно рассматривать под звуки самого большого в мире горизонтального органа, занявшего весь собор – от алтаря до входа.

Лучше других в истории академии был класс 1915 года: из 164 выпускников 59 дослужились до генералов. Один из них – Эйзенхауэр. Но еще более знаменит другой питомец Вест-Пойнта – генерал Макартур. Когда он учился в академии, его мать сняла дом напротив общежития, чтобы следить за тем, гасит ли вовремя свет ее сын, которому она с детства готовила судьбу “американского Цезаря”.

Среди других достопримечательностей Вест-Пойнта – зеленый плац для парадов, трофейные пушки и музей военной истории, мечта всякого мальчишки, у которого были оловянные солдатики. Наглядные диаграммы, в лицах и фигурах (те же оловянные солдатики), рассказывают о великих сражениях, начиная с библейских и кончая битвой за Багдад. Среди редкостей – акт о капитуляции Японии, перламутровый пистолет Гитлера, известный его приближенным под кличкой “Лилипут”, и украшенный драгоценностями охотничий кинжал Геринга.

Напоследок я спросил экскурсовода о назначении легкомысленного сооружения с элегантными ампирными колоннами. В этом старинном дворце, степенно объяснили мне, кадеты вальсируют с дамами на выпускном балу. Со дня основания в Вест-Пойнте учат танцам.

17 марта

Ко дню рождения Михаила Врубеля

По Аверинцеву, символ – это равновесие формы и содержания. Если в картине преобладает смысл, зрителю достается аллегория, если побеждает форма – абстракция. Баланс, трудный, как фуэте на гимнастическом бревне, создает непереводимое единство внешней реальности и лежащей за ней истины. В русском искусстве ближе всех к этому идеалу подошел Врубель.

Его “Пан” был написан без модели и в такой спешке, что картина кажется зафиксированной галлюцинацией. Порождение светлой и тревожной ночи, какими они и бывают на севере летом, Пан явился с заболоченных берегов Десны, где, посредине Брянщины, располагалось поместье Хотылёво. Могучая фигура состоит из противоречий. Руки, ноги и голова пришиты друг к другу, но так, что швов не видать. Торс атлета принадлежит человеку. Волосатые мослы с копытами вросли в родную стихию – землю. Спрятанное в густой седине лицо возвращает портрет к ветреному пейзажу, с развевающимися ветками жидких березок. Но все твердое, земное, вещественное растворяется в синем свете умирающей луны. Ночью мы знаем то ли меньше, то ли больше, чем днем, но никогда – столько же. Поэтому так дорог Врубелю иной – неверный – свет луны.

Если “Демон”, по его выражению, был “страждущей душой мира”, то Пан – его тело, только старое. Свирель не звучит, спина не разгибается, шерсть вылезла, про наяд и думать нечего. Зачахший сатир одной ногой (той, что нам не видна) уже в могиле. Но он не может умереть, пока жива эта чахлая природа. Он – ее дух, она – его плоть, вместе они называются родиной.

Пристальный, останавливающий взгляд Пана не сфокусирован на зрителе. Не он смотрит на нас, а мы сквозь него видим, как плещется синяя вода речной протоки в потухших глазах сатира. Прозрачные, говорят про такие глаза, аж мозг видать. Но у Пана его нет. Он не мыслит, а живет, вернее – доживает свой век, начавшийся задолго до того, как мы явились на свет, чтобы сделать его непригодным.

Если, как это принято у “зеленых”, называть природу матерью, то Пан – ее отец, или даже дед, переживший своих детей и проживший их наследство. Впрочем, может быть, всё проще: недавно в Хотылёве нашли останки неандертальца.

17 марта

Ко Дню святого Патрика

Я всегда любил ирландцев – за Джеймса Джойса и Сэмюэла Беккета, за Джонатана Свифта и Бернарда Шоу, за Оскара Уайльда и Джорджа Беста. Ирландцы с их буйной склонностью к поэзии и крепким напиткам нам не чужие. В этом я убедился, прожив пятнадцать лет в той северной части Манхэттена, что до сих пор считает себя центром ирландской диаспоры.

В Нью-Йорке легко быть ирландцем – во многом это их город. Первый и самый массовый приток эмигрантов пришелся на середину XIX века, когда в Ирландии разразился Великий голод, унесший миллион жизней. Еще миллион нашел спасение в Америке. В 1880 году весь полицейский корпус города состоял из ирландцев. До наступления компьютерных времен муниципальная переписка велась только зелеными чернилами. А вот как выглядел бродвейский репертуар за 1903 год: “Ирландский соловей”, “Ирландия и Америка”, “Ирландия как она есть”.

Газеты, лишенные в те времена и тени политической корректности, описывали кельтскую ветвь Америки весьма красочно: “Ирландцы – импульсивная раса, легко впадающая в гнев, любовь и пьянство”. О. Генри говорил о том же изящней: “В жизни есть некоторые вещи, которые непременно должны существовать вместе. Ну, например, грудинка и яйца, ирландцы и беспорядки”.

Отголоски ирландского мифа сохранились в бесчисленных нью-йоркских пабах, где уже за второй кружкой вам объяснят, что ирландцы – народ голосистых певцов, пламенных поэтов и увлекающихся романтиков, разнять которых может только конная полиция. В том же пабе – скорее всего, это будет “Зеленый акр” или “Кельтская арфа” – вам, не отходя от стойки, скажут, что такое настоящий ирландский обед из семи блюд: шесть кружек пива и одна картофелина “с костью”, то есть с недоваренной сердцевиной. В праздник непременной добавкой к этому сдержанному меню служит corned beef, тщательно заготовленная с правильным набором пряностей говяжья солонина, и отваренная в пустой воде капуста. Все это, конечно, должно сопровождаться темным, густым и крепким пивом.

18 марта

Ко дню рождения Джона Апдайка

Роман “Кентавр” на нас обрушился, мгновенно став, тогда, в 1965-м, культовой книгой, паролем, позволяющим вступить в заветный клуб понимающих – на кухни тех интеллигентных домов, где рождалось общественное мнение шестидесятых. К тому же книга вышла в переводе гениального Виктора Хинкиса.

Лишь намного позже я понял, что потрясение, которое мы испытали, во многом объяснялось недоразумением. В романе греческое сказание о кентавре Хироне накладывается на мучения провинциального школьного учителя (таким был отец самого Апдайка), сливаясь с ними. Конечно, автор тут следовал за “Улиссом”. Джойс, как говорил о нем Т.С. Элиот, сделал “современный мир возможным для искусства”, заменив “повествовательный метод мифологическим”. Но в те времена “Улисс” нам был недоступен (хотя над переводом этой великой книги в те годы уже работал тот же Хинкис). Не зная Джойса, мы полюбили Апдайка за обоих. Нас увлекало не содержание, а форма.

“Кентавр” встал на полку с книгами других кумиров шестидесятников: “Над пропастью во ржи” Сэлинджера, “Бильярд в половине десятого” Бёлля, “Падение” Камю, “Женщина в песках” Кобо Абэ. Не случайно все эти романы были переводными. Вместе с экспериментальной поэтикой за железный занавес проникала не только художественная, но и обыкновенная свобода. Зато содержательный пафос, особенно критический, на что, собственно, и надеялась власть, проходил мимо читателя, опьяненного формальной новизной.

Теперь уже можно признать, что в той литературной вакханалии мы многое напутали. Поэтому, когда состоялось настоящее, а не выборочное знакомство с Апдайком, включившее всех его “Кроликов”, оно уже ничего не смогло ни изменить, ни добавить к сложившемуся образу. Вместо лирического реалиста, меланхолически и тонко описавшего американскую провинцию, в русском сознании остался дерзкий авангардист, превративший литературу – в свободу, быт – в миф, отца – в кентавра.

19 марта

Ко дню рождения Филипа Рота

Стоя возле дома, где он родился, на площади, переименованной в его честь, Рот сказал с привычной для его читателей самоиронией: “Ньюарк – мой Стокгольм”. Невзрачный городишко неподалеку от Нью-Йорка не похож на шведскую столицу. И скромные почести не идут в сравнение с Нобелевской (все остальные он уже получил) премией, которую Роту из года в год обещала молва. Но получить эту награду так и не удалось классику, сделавшему безжалостный и комический самоанализ главным инструментом своих книг.

Уже первый его роман “Прощай, Коламбус” очаровал читателей и оскорбил героев – американских евреев со всеми присущими только им комплексами. Этот хорошо знакомый нам и по Вуди Аллену тип стал центральным персонажем уже легендарной книги “Случай Портного”, которая принесла Роту непреходящую славу тонкого, язвительного и уморительно смешного автора.

Живя в тени своего раннего успеха, Филип Рот никогда не сдавался ему. В книгах 1990-х годов он бесконечно экспериментировал, публикуя цикл автобиографических произведений, где автор отражается в безусловно кривом зеркале своего постоянного героя, американского прозаика Натана Цукермана.

Изрядно запутав читателя своими артистическими достижениями, Рот, уже на восьмом десятке, вернулся к реалистической прозе и фантастическому в жанре “что если” сюжету. Его ставший бестселлером роман “Заговор против Америки” описывал страну с профашистским антисемитским режимом, который насадил летчик Чарльз Линдберг, якобы победивший Рузвельта на выборах 1940 года.

– Под видом сатиры, – сказал один критик, – Рот написал первое в жизни любовное письмо, и обращено оно к Америке, не соблазнившейся таким поворотом истории.

20 марта

К Международному Дню счастья

Are you happy? – спросили меня, когда я впервые приземлился в аэропорту Кеннеди.

– Не знаю, – честно признался я, не в силах правильно перевести вопрос.

Дело в том, что на английском он не имеет отношения к счастью, а означает: “Доволен? Ну и хватит с тебя”.

Ты можешь быть happy сто раз на дню, и если у тебя это не получается, то хорошо бы поговорить с терпеливым человеком, пусть и без белого халата.

– Закройте глаза и прислушайтесь к себе. Вы ощущаете общую удовлетворенность жизнью? – спрашивает он.

– Какое там, – порчу я сеанс, – в темноте ко мне лезут неприятности и монстры, которые их приносят. Более того, всех их я знаю в лицо, а некоторых даже люблю.

Посчитав меня неизлечимым, терапевт посоветовал не закрывать глаза.

– В том числе, – уточнил он, – на окружающее, чтобы найти в нем источник того, что на вашем языке называется “счастьем”.

Но я-то знал, что счастливых на родине не любят. Римская фортуна предпочитала наглых, русская – убогих. Боясь сглазить, мы готовы портить себе жизнь, чтобы другим неповадно было. Теперь это называют “бомбить Воронеж”, раньше – “порвать рубаху, чтобы в драке не порвали” (Валерий Попов).

Да и как иначе. Случай – слепое животное, которое сторожит тебя за каждым поворотом, даже если идешь по прямой. От ужаса перед ним мы готовы заранее сдаться горю. Сам я, не зная, как уцелеть, соорудил ограду от несчастий, выстроив ее из мелких удовольствий.

“Учись находить радости, – вычитал я у одного китайского мудреца, – счастья все равно не добьешься”.

Сделав эту сентенцию девизом, я развожу радости, как другие аквариумных рыбок. Читаю только то, что нравится, встречаюсь с теми, кто мне интересен, смотрю, куда хочу, и ем, что вкусно. Перестав себя воспитывать, я вступил в перемирие с жизнью, сделав ее сносной.

Но счастье – это нечто другое. Внезапное и нелепое, оно измеряется мгновениями, ничего не дает и не забывается. Случаясь с каждым, оно приходит неизвестно откуда и никогда не забирает нас с собой.

21 марта

К Международному Дню поэзии

Во времена Диккенса, когда каждый роман издавали в трех томах, чтобы увеличить оборот книг в библиотеке, читателя не утомляли подробности, потому что литература соревновалась только с театром, музыкой и сплетнями. Сегодня автору труднее.

Когда я взялся сочинять для кино, то оказались лишними все описания, к которым я привык, работая на радио и бумаге. Экран, однако, показывал все, что я мог сказать, отбирая львиную долю моего труда и ставя под сомнение мою незаменимость.

Поскольку всякое соревнование с техническим прогрессом так же безнадежно, как состязание в силе с трактором, писатель должен сократиться. Проигрывая в массе, литература может выжить, увеличивая удельный вес написанного. Этот путь ведет словесность от романа – к притче, от драмы – к анекдоту, от монолога – к реплике, от рассуждений – к метафоре, от поступка – к жесту, от прозы – к стихам (как бы они ни назывались и чем бы ни казались).

Последние становятся бесценными именно тогда, когда искусство стремится быть безразмерным и универсальным, словно фильм “Титаник”. Но если мы хотим понять другой язык, народ, его идеал и культуру, то должны прочесть чужих поэтов, ибо поэзия – от Гомера до “Битлз” – спецхран сгущенной словесной материи. Рифма, ритм и грамматика меняют онтологический статус речи: то, что в прозе – факт, в стихах – истина.

21 марта

Ко Дню вежливости

Я знаю, как спасти мир. Только он вряд ли со мной согласится. Но я все равно настаиваю на своем и считаю, что секрет выживания в лицемерии. Его эскалация может служить мерой цивилизации. Чем реже мы говорим, что думаем, тем легче всем ужиться друг с другом.

Терпимость начинается с вранья и кончается вежливостью, которая становится автоматической реакцией на любой контакт с посторонним. Так англичане, не успев подумать, извиняются, когда им наступают на ногу. В Японии просто не наступают на ногу, но извиняются все равно. Оно и понятно: на островах привыкли жить в тесноте. Но даже в просторной Америке хамят лишь за рулем. Возможно, потому, что отгородившись от других стеклом и металлом, проще быть самим собой, а это – не всегда аппетитное зрелище. Вежливость как раз и мешает нам открыться, вываливая себя наружу.

Иногда на вежливость обижаются, справедливо считая ее лицемерным обманом. И это я тоже могу понять, ибо антитеза вежливости не грубость, а искренность. Откровенность делает общение осмысленным, вежливость – возможным. Ведь мы часто разговариваем с людьми, ни в чем с нами не согласными.

В экстремальных случаях – когда в общение вступают республиканцы с демократами или мясники с вегетарианцами – лучше молчать вслух, говоря о погоде.

Но самую красивую эмоциональную икебану составляет смесь правды и лжи, то есть откровенности и лицемерия. И если искренность незаменима, как водка, то вежливость необходима, как вода. Без первой жить не хочется, без второй нельзя.

22 марта

К Международному Дню таксиста

В Нью-Йорке такси встречает эмигранта вместо статуи Свободы. Этот тамбур на пути в страну позволяет быстро и наверняка заработать первые живые деньги. Нигде нет столь элементарной зависимости между трудом и зарплатой. Конечно, это только арифметика бизнеса, нехитрые правила сложения, которые проходят в приготовительном классе американской мечты. Естественно, здесь мало второгодников: в Нью-Йорке водительский корпус ежегодно обновляется на четверть. Такси – состояние не постоянное, а промежуточное, это не профессия, а работа, не цель, а средство, перевозящее эмигранта от места прибытия к более соблазнительному месту назначения.

Таксист может оказаться уроженцем любой страны – от Албании до Ямайки или, переходя на английский алфавит, от Афганистана до Зимбабве. Эклектичность Нового Света утрирует вольные черты таксомоторной мифологии. Такси беспрестанно воспроизводит ситуацию непредсказуемости. Здесь все случайное: маршрут, клиенты, связи. И к грубым запахам примешивается слабый аромат чужих приключений. Как ветер или цыгане, такси таит в себе соблазн свободы. (Характерно, что нелегальные такси зовутся в Америке цыганскими, gypsy.)

Фигура самого таксиста тоже обрастает густой метафорической бахромой. Он являет образ заброшенного в жизнь и не сумевшего в ней укорениться человека. Таксист, анонимный свидетель любви и смерти, остается вечно посторонним, он – чужой что на тризне, что на празднике жизни. Мимо этого стихийного экзистенциалиста не могли пройти современные музы. И действительно, он часто попадает в герои фильмов, включая, конечно, знаменитого “Таксиста” Мартина Скорсезе.

23 марта

Ко дню рождения Акиры Куросавы

Восточный художник мыслит иначе, чем западный. Поэтому восточное стихотворение легче экранизировать. Японскому поэту показалось бы бессмысленным обычное для его западных коллег описание чувств. Вместо неопределенных эпитетов, которые прилагаются к тому или иному эмоциональному состоянию, японец изобразит обстоятельства, которые эти чувства вызывают. Западный поэт описывает томление в груди, восточный – кадр, мизансцену, оправдывающую томление.

В этом вся суть кино. Ведь оно тоже не описывает чувства, а вызывает их. Каждый кадр – зашифрованная в образ инструкция к переживанию. Кино тоже “пишется” обстоятельствами места и времени, этакими эмоциональными натюрмортами, составленными из предметов, которые можно увидеть и услышать. Предметность кино возвращает искусству, отягощенному умозрительными символами, первоначальную предметность мира.

Об этом “Расёмон”. В нем Куросава показал обманчивость общих понятий и универсальных категорий: нет истины вообще, нет правды для всех. “Расёмон” утверждает, что каждый обречен жить в отдельном мире, который мы создаем по образу и подобию своему.

В “Расёмоне” зрителей поразила многофокусная композиция фильма. В нем представлено несколько версий преступления, ни одна из которых не является окончательной. Когда часы бьют тринадцать раз, то это еще не значит, что лишь последний раз был лишним. Жить не по лжи можно только тогда, когда твердо известно, где она. Дело не в том, что в “Расёмоне” много разных версий. Важно, что ни одна из них не дает исчерпывающе полную картину того, что было на самом деле, ибо никакого “на самом деле” не существует вовсе.

После “Расёмона” Куросава вместе с Феллини и Бергманом составили первый триумвират авторского кино, уверенно занявшего свое место в хороводе муз.

25 марта

Ко дню рождения Венеции

Мягкое время года венецианские старики пережидают в недоступных туристам щелях. Но холодными вечерами они выходят на волю, как привидения, в которых можно не верить, если не хочется. Живя в укрытии, венецианцы состарились, не заметив перемен, и носят пальто гарибальдиевского покроя. Полы его распускаются книзу широким пологом, прячущим шпагу, лучше – отравленный кинжал. Сшитый по романтической моде, этот наряд растворяется в сумерках без остатка. Чтобы этого не произошло, поверх воротника повязывается пестрый шарф. Нарушая конспирацию, он придает злоумышленникам антикварный, как всё здесь, характер. Поэтому каждому встречному приписываешь интеллигентную профессию: учитель пения, мастер скрипичных дел, реставратор географических карт.

Одну из них я как следует рассмотрел во Дворце дожей. К северу от моря, которое мы называем Каспийским, простиралась пустота, не населенная даже воображением. Карта ее называла “безжизненной Скифией”. На другом краю я нашел Калифорнию. Вокруг нее расстилалась “земля антропофагов”.

Венецианская география предложила взамен такую версию пространства, которая лишает его здравого смысла. Здесь все равно – идти вперед или назад. Куда бы ты ни шел, попадешь туда, куда собирался. Тут нельзя не заблудиться, но и заблудиться нельзя. Рано или поздно окажешься, где хотел, добравшись к цели неведомыми путями. Неизбежность успеха упраздняет целеустремленность усилий. Венеция навязывает правильный образ жизни, и ты, сдаваясь в плен, выбираешь первую попавшуюся улицу, ибо все они идут в нужном тебе направлении.

Отпустив вожжи, проще смотреть по сторонам, но ночью видно мало. Закупоренные ставнями дома безжизненны, как склады в воскресенье. Редкое жилье выдает желтый свет многоэтажных люстр из Мурано. Просачивающийся сквозь прозрачные стекла (в них здесь знают толк), он открывает взгляду заросшие книгами стены и низкий потолок, расчлененный балками, почерневшими за прошедшие века. Видно немного, но и этого хватает, чтобы отравить хозяина и занять его место. Но когда я поделился замыслом со слависткой-венецианкой, она мой план не одобрила.

– В наших руинах, – охладила она меня, – хорошо живется одним водопроводчикам: тут ведь всегда течет.

26 марта

Ко дню рождения Роберта Фроста

Больше всех в Вермонте меня интересовал один человек, но он, к сожалению, умер, и я отправился туда, где тот жил, точнее – гулял. “Тропа Фроста” – памятник поэту, который любил по ней прохаживаться, сочиняя стихи. В этом нас убеждают деревянные щиты с цитатами. Контекст предлагает природа. Познакомиться с ней помогают таблички с ботанической, но тоже поэтической номенклатурой, как то: “Прерванный папоротник”, “Папоротник, пахнущий сеном” (не врут), а также – “Береза желтая”, “Береза серая”, “Береза бумажная”.

Начавшись дорогой, вымощенной для инвалидных колясок, тропа вскоре сужается, петляет, прячется в высокой траве, ныряет в болото, смотрит на горы и замирает полянкой на холме, откуда видна ферма Фроста. До нее всего миля, но пустой и густой лес напоминает тот, с которым мы встречаемся в знаменитых стихах.

Фрост говорил с деревьями на равных, избегая, как заметил Бродский, тех аллюзий, что превращают поэтический ландшафт Старого Света в диалог с прошлым. У Фроста (несмотря на то, что он учил школьников латыни) единственная история – естественная. Природа служила ему рудником аллегорий, и сам он считал себя символистом. Одно у него значит другое, но не совсем. В зазор между тем, что говорится, и тем, что подразумевается, попадала жизнь, и он сторожил ее у корня. Метафизика, как метеорит, врезается в землю, и поэт не знает, чем закончится столкновение, ставшее стихотворением. А если знает, то он не поэт. Нельзя, говорил Фрост уже прозой, перекладывать мысли в стихи. В процессе сочинения автор, как и читатель, не должен знать, что будет в следующей строчке. Собственно, для того он и пишет, чтобы узнать. Поэзия (да и вся литература) – своего рода спорт, позволяющий болельщику следить, сумеет ли автор поднять заявленный вес. Фрост мог. Но его стихи, как и Пушкина, чью роль он, пожалуй, играет в Америке, кристально просты и непереводимы.

Зато их можно навестить в Вермонте, где они плотно приросли к Зеленым горам, сочным лугам и Русской речке.

27 марта

Ко дню рождения Квентина Тарантино

Гений – и на меньшее я не согласен – Тарантино в том, что он справился с гиперреализмом кино, утрируя и разрушая его.

Когда кинематограф был еще совсем молодым, первые мастера мечтали о том, что новое искусство вывернется из-под гнета действительности и научится ее искажать, как это было с живописью, в угоду автору и авангарду. Сегодня смешно смотреть на немые ленты с формальными изысками. Искаженные фигуры, зеркальные отражения, сумасшедшие ракурсы, привидения в дымке. Бунюэль, который первым жаловался на тягу кино к жизнеподобию, быстро отказался от формальных экспериментов с камерой. Его сюрреализм брал концепцией, восхищал абсурдом и маскировался под норму.

В определенном смысле Тарантино двигался туда же. Снятые им фильмы не отражают жизнь, а расходятся с ней – демонстративно, но незаметно. Этот парадоксальный прием не устает поражать, сколько бы раз мы ни смотрели его картины. Кажется, что на экране все по правде: люди, костюмы, пейзажи, но тут же и без всяких объяснений сцена превращается в гротеск, карикатуру, фарс.

Вот охотник за евреями, иезуит и палач полковник Ланда ведет допрос, и мы холодеем от ужаса, но вдруг он закуривает нелепую, как у Шерлока Холмса, трубку, и зритель нервно смеется от смеси эмоций. При этом автор нас честно предупреждает о своих намерениях, а мы все равно ему не верим и всерьез сопереживаем действию, хотя и знаем, что Тарантино все врет.

Так, фильм “Бесславные ублюдки” (2009) радикально сменил жанр. Батальное кино превратилось в трагедию мести, как, впрочем, и в ее комедию. Чтобы война была справедливой, жертвы должны стать безжалостными палачами, а мы – зрителями, которые им аплодируют. В этом трагикомическом повествовании он настолько расшатал наше представление о реальности, что мы уже готовы к невероятному финалу. Ведь он разворачивается в той альтернативной реальности, в которую мы постепенно погружаемся на протяжении всего фильма. Накопленные несуразные и часто комические детали всё настойчивее отдаляют нас от жизни, что позволяет без возражений и с восторгом принять безумную, но безупречно логичную концовку. Врагов у Тарантино уничтожает сам дух кино, выпущенный на волю режиссером.

31 марта

К открытию выставки “дегенератов”

“Дегенератами” они стали не сразу, а лишь по приговору фюрера. Чем же так бесил Гитлера модернизм? Тем, что он не преображал жизнь, а искажал ее, уводя от идеала. По Гитлеру хорошая картина – портрет Дориана Грея наоборот. Никогда не меняясь, он прятал под собой тот кошмар окружающего, который живописали с ужасом и талантом “модернисты-дегенераты” Веймарской республики.

Сам Гитлер предпочитал другое. Страстный поклонник античности, он повесил над камином панно Адольфа Циглера “Четыре элемента”. Все здесь знакомо. Пол в шахматную клетку – из Вермеера, девы – из Кранаха, груди из мрамора, фигуры напоминают кариатиды храма вечного покоя.

– Глядя на это, – заметила жена, – вспоминаешь Кашпировского, говорившего с телеэкрана: “Вам спокойно́”.

Любимец Гитлера навевал безмятежные думы о той идиллической вечности, которой не было места на картинах немецких модернистов.

Германский авангард, как все, что уцелело после Первой мировой войны, разительно отличался от искусства предшествующего ей “века надежности”. Новое перестало быть молодым, ибо не верило, что успеет вырасти. Не рассчитывая на проценты, жизнь торопилась прокутить добро. Порочная и бесстыдная, она не находила себе ни в чем опоры.

В этой живописи сосредоточились те черты экспрессионизма, которые отличали тевтонский стиль от галльского импрессионизма. Французы были экстравертами, немцы писали ландшафт души, увиденный внутренним взором и искаженный им. Считая экспрессионизм национальным искусством, нацисты сначала терпели этот грубоватый и напористый стиль. Но Гитлер не выносил живописи, меняющей реальность.

Выставка “дегенеративных” художников (1937), показавшая 650 полотен, украденных из 32 музеев, честно представляла искусство Веймарской Германии. Короткая, но отмеченная неслыханным со времен Веймара Гёте расцветом культуры, эта эпоха – бельмо на глазу истории. Возможно, потому, что эту немецкую республику, коррумпированную и беспомощную, никто не полюбил и не пожалел. Безмерно яркая и очень несчастная, она до сих пор соблазняет примером и пугает уроком.

Апрель

1 апреля

Ко дню рождения Николая Гоголя

Иногда мне кажется, что он не умел писать по-русски. А когда пытался, то выходил сплошной “Кюхельгартен”. Гоголь писал по-своему и был гениален тогда, когда его несло. Поэтому читать его надо, как контракт: медленно, въедливо, по много раз – и все равно надует.

Гоголь – восторг, которым нельзя не делиться. В моей жизни был счастливый месяц, когда мы с Довлатовым через день встречались в кафе “Борджия”, чтобы похвастаться открытием, неизвестно где скрывавшимся от всех предыдущих прочтений. Больше всего я гордился разговором Хлестакова с Земляникой:

“– Мне кажется, как будто вчера вы были немножко ниже ростом, не правда ли?

– Очень может быть”.

Гоголь для нас был лучше водки: он пьянил исподтишка. Мало проглотить фразу, надо дать ей всосаться. Только так, выпивая абзац за абзацем, учишься парадоксальному гоголевскому языку, опровергающему самого автора. Слова тут не помогают, а мешают тексту рассказать свою историю, создавая параллельный или даже альтернативный сюжет.

Такое случилось с “Тарасом Бульбой”, которого первым “проходят” и последним понимают. Настаивая вместе с автором на патриотическом содержании, повесть противоречит себе: героям важна не цель, а средства. Соответственно, пафос книги не в конце, а в начале:

“– Да сними хоть кожух! – сказал, наконец, Тарас, – видишь, как парит.

– Не можно, у меня такой нрав: что скину, то пропью”.

Казаки Гоголя, как мушкетеры Дюма или алкаши Венички Ерофеева, живут, пока пьют и дерутся на “вечном пире души своей”. Этот пир потому вечен, что накрыт в заглохшей, но неистребимой доисторической глубине, где Ницше находил белокурую бестию, Юнг – архетипы, Сартр – экзистенциальный каприз. Гоголевские казаки не вне морали, они – до морали, и это делает их зверски свободными.

1 апреля

Ко Дню билингвизма

Двуязычие было нормой большую часть истории. Образованные римляне говорили по-гречески, европейцы – на латыни, русские – по-французски, ну а сейчас все так или иначе изъясняются на английском; даже тогда, когда, путая слова из трех букв, пишут в подъездах sex, имея в виду совсем другое.

То, что в нашей голове помещаются два языка, еще не значит, что они так же легко уживаются друг с другом. Чужой язык притворяется слугой, а становится хозяином. Эту гегелевскую диалектику я каждый день испытываю на себе, живя в Америке. Здесь во мне, как в Печорине, два человека. Один говорит, что думает, другой не думает, что говорит.

По-русски мне обычно удается сказать все, что хочется. Но с американцами за меня говорит их язык. Этот диалект мы с женой-филологом называем Have a nice day. Оказывается, на чужом языке банальным быть проще, чем хамом. Шутки нельзя переводить, даже если очень хочется. Монолог уступает место диалогу. Ваты меньше, картону больше. Сальность нуждается в остроумии. Мат ничего не значит. Фамильярность не исключает, а подразумевает вежливость. Бродский долго не верил, что на английском можно сказать глупость. Это, конечно, не так, но вот напиться на английском, по-моему, никогда не получается. Неудивительно, что, говоря по-чужому, постепенно перестаешь узнавать себя. Язык исподтишка вползает в душу даже тогда, когда ее нет, как это случилось с газетой Moscow News.

От других печатных органов брежневского времени она отличалась тем, что умела говорить, ничего не сказав, на нескольких языках сразу. Из нее мне удалось (пришлось) узнать, как называется по-английски “передовик социалистического соревнования”. Все это кончилось, когда в редакцию взяли настоящего американца. Не меняя содержания, он так отточил форму, что у газеты появился вольный дух, сделавшей ее флагманом перестройки.

Ученые говорят, что всякий язык образует собственную Вселенную, путешествуя по которой, мы не можем не набраться ума и терпимости.

1 апреля

Ко Дню смеха

Смех универсален, юмор национален, первый принадлежит цивилизации, второй укоренен в культуре. Немого Чаплина понимают все, чужому юмору надо учиться, как иностранному языку.

Так, только с трудом и постепенно мне удалось полюбить дидактичный и пресный китайский юмор. Зато с тех пор я, как школьник, выписываю в тетрадку изречения его великого мастера Чжуан-цзы и привожу при каждом удобном случае: “Самого усердного пса первым сажают на цепь”.

Русский юмор лучше всего там, где он сталкивает маленького человека со Старшим братом: “Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленях не могли”. Понятно, почему мы выучили наизусть Швейка.

Юмор Германии витает в плотных облаках. Томас Манн считал комическим романом не только свою “Волшебную гору”, но и кафкианский “Замок”. С последним соглашались современники, покатывавшиеся от хохота, когда Кафка читал им вслух первые главы этого беспримерного опыта трагикомического богословия.

Чтобы заполнить Новый Свет, юмора нужно больше. Особенно в Техасе, где, как писал О. Генри, девять апельсинов составляют дюжину. Американская экспансия смешного не знает исключений. Герой Вуди Аллена такой утрированный ипохондрик, что его космический невроз требует не психиатра, а теолога.

Наиболее обаятельная черта британского юмора – чопорность. Она позволяет жонглировать сервизом на канате, не поднимая бровей. Комизм – прямое следствие непреодолимой неуместности, к которой, в сущности, сводится любая житейская ситуация, если учесть, чем она всегда кончается. Об этом писал самый мрачный из всех юмористов Беккет. Герой его романа “Моллой” говорил, что чувствует себя как больной раком на приеме у дантиста. Смерть ставит жизнь в ироничные кавычки. Вблизи смерти все становится неважным, несерьезным, а значит – смешным.

2 апреля

Ко дню рождения Ханса Кристиана Андерсена

В чужой стране лучшие друзья – литературные персонажи. В родной – тоже. С годами всё призрачнее становятся фигуры домоуправа, квартирной соседки, секретаря комсомольской организации. Но вот, скажем, Онегин не тускнеет. Кажется, что из всех российских знакомых остались только они: Мцыри, Чичиков, Витя Малеев в школе и дома.

Дания – маленькая страна, но датчане могут спать спокойно: мир их не забудет до тех пор, пока на земле будут дети. Бронзовая фигура Андерсена встречает вас у ратушной площади, Русалочка целыми днями сидит у моря, и главная улица Копенгагена названа, конечно, его именем.

Самим датчанам это настолько приелось, что однажды вандалы отпилили этой самой Русалочке голову. Но ничего не изменилось. Памятник восстановили, а туристическое агентство обзавелось новым девизом: “Дания так прекрасна, что каждый может потерять тут голову”.

В Копенгаген все пришло из сказки, прежде всего – королевские замки. Такие дети строят из песка: башенки, шпили, завитушки. Тысячу лет назад датская империя включала в себя и Норвегию, и Англию. Потом пришел остроносый человек с “Дюймовочкой” и “Гадким утенком” и одним махом заменил великое прошлое уютным. Поневоле задумаешься: какие солдаты важнее – обыкновенные или оловянные?

Из всех его сказочных персонажей мне нравится больше всего гадкий утенок. В этой истории есть благородство будней, притворяющихся чудом. Благая весть Андерсена состоит в том, что если, скажем, Золушка попала в принцессы, потому что упорно трудилась, то гадкий утенок просто не мог не превратиться в прекрасного лебедя. Он им стал благодаря могучему волшебству, которое взрослые зовут естественным ходом вещей. Только обыкновенное чудо бывает настоящим.

3 апреля

Ко дню рождения Вашингтона Ирвинга

Ирвинг нанес Нью-Йорк на литературную карту и помог ему обзавестись своей мифологией. Сражаясь за будущее, тогда еще молодая страна страдала от дефицита прошлого. Вот им-то Ирвинг и обеспечил любимый город, написав героико-комическую хронику “История Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии”. Понимая, что Нью-Йорк во всех отношениях проигрывает своим соперникам из Старого Света, Ирвинг сделал гениальный ход – он перевернул доску. В этой комически дотошной летописи ничего не происходит. Ленивая, сытная, сонная и счастливая жизнь его обитателей бережет их от потрясений Старого Света. Он изобразил Новый Амстердам убежищем от истории. Его растительная жизнь “зиждилась на широкой голландской основе безобидной глупости”. На этом фундаменте Ирвинг и строил свой миф Нью-Йорка.

Ирвинг сумел угадать главную черту нью-йоркского характера. Этот город всегда был принципиально частным, а не столичным. У него нет державных амбиций, он чурается исторической помпезности, и слава его растет не за счет государственного величия. И в этом Нью-Йорк не так уж сильно отличается от того Нового Амстердама, что стоял, как писал Ирвинг, на самом краю лесов и болот, которые простирались в тех местах, что ныне называются Бродвей и Уолл-стрит.

Ирвинга справедливо считают первым профессиональным писателем Америки. Он создал ее прозу, сплотив экзотику с иронией, фантастику с повседневностью и красоту с трезвостью.

3 апреля

Ко дню рождения Марлона Брандо

Самый мифологизированный актер Америки, Брандо умел подчинять зрителя своей брутальной харизмой. Его Стэнли Ковальски из “Трамвая «Желание»” – неотразимый неандерталец, который всегда будет сниться зрителю.

Мастер сырых, непереводимых на рациональный язык эмоций, Брандо заполнял собой всякий кадр, являя залу чудо чистого существования. Это была магия доминирующего присутствия. Когда Коппола снимал пробы для “Крестного отца”, он оставил Брандо одного в комнате со спрятанными камерами. Оглядевшись, актер стал молча причесываться. Но в этом обычном жесте было столько интенсивности, что на пленке Марлон Брандо напоминал тигра, запертого в ненадежной клетке.

6 апреля

Ко дню рождения Александра Герцена

Герцен презирал Маркса и его “марксидов”, не знал Ленина и не дожил до победившей революции. Это его извиняет только отчасти, потому что все равно мне трудно читать про то, как он мечется по Европе, стараясь ее поджечь, где получится. Если для XIX века Герцен – Овод, то в XXI мерещится Бен Ладен.

Чаще, впрочем, Герцен напоминает Чацкого: “Случалось ли, чтоб вы смеясь? или в печали? / Ошибкою? добро о ком-нибудь сказали?” И это правильно! “Былое и думы” – прежде всего комедия, причем даже не столько нравов, сколько характеров: автор никогда не пройдет мимо смешного лица. Уже этим отец диссидентов радикально отличается от их деда – Радищева, который тоже пытался острить, но неудачно, ибо его душила “ярость человечества”. Герцен умел ненавидеть не меньше, но его злость, как рапира, она уже и тверже. Поэтому русская часть книги полна злодеев, убийственно нелепых и в принципе смешных, начиная с самого царя.

Отечественная словесность от Фонвизина и Щедрина до Шукшина и Довлатова отдыхала на чудаках и чудиках, не способных вписаться в любую категорию. Откладывая гражданское негодование, Герцен замечает каждого и не отпускает, не перечислив всех диких черт и забавных примет. “Почтенный старец этот, – пишет Герцен об одном из родственников, – постоянно был сердит или выпивши, или выпивши и сердит вместе”. И уж конечно, Герцен не обошел отраду русского автора – “дикую поэзию кутежей”. Отмечая с помощью автора Новый год шампанским, ямщик насыпал перцу в стакан, “выпил разом, болезненно вздохнул и несколько со стоном прибавил: «Славно огорчило!»”

Издеваясь над русским абсурдом, Герцен заскучал по нему, когда навсегда простился с отечеством. Нерв заграничной части книги – разочарование. Герцен ждал свободы, а нашел трусоватых обывателей. Если дома он видел резко очерченные личности, которых трудно перепутать и нельзя забыть, то за границей Герцен искал типы, в которые вмещаются целые народы. И только в итальянце он нашел родную душу. “Скорее бандит, чем солдат”, итальянец “имеет ту же наклонность к лени, как и мы; он не находит, что работа – наслаждение; он не любит ее тревогу, ее усталь и недосуг”.

9 апреля

Ко дню рождения Хью Хефнера

Рыцарь сексуальной революции и защитник женского равноправия, Хью Хефнер мог похвастаться зашкаливающим коэффициентом интеллекта в 152 пункта. Машина для возбуждения зависти, он был лучшей рекламой своего “Плейбоя”. Окружив себя неревнивым гаремом, Хефнер жил так, как обещал первым покупателям журнала: в сказке для подростков любого возраста.

Явившись на сцену в пресные 1950-е, “Плейбой” раскрепостил фантазию и победил американскую почту, впервые позволившую доставлять эти грезы подписчикам. Но гений Хефнера заключался не в том, что его журнал открыл секс (в этом не было ничего нового со времен амебы), а в том, что он сделал эрос респектабельным. Хефнер продавал секс в комплекте с интерьерами, нарядами и другими аксессуарами красивой жизни, включая хорошую прозу. В таком контексте “Плейбой” – целомудренное орудие соблазна. Лишенный спонтанности, непредсказуемости и безыскусности частного опыта, стриптиз становится театром, девушки – куклами, секс – целлулоидным. “Алиби искусства”, как называл этот эффект Ролан Барт, убивал эротизм. Вот почему “Плейбой” перестал будоражить Америку. Чего нельзя было сказать о несгибаемом, как Джеймс Бонд, Хью Хефнере. Только он и жил в придуманном им мире. Чтобы никогда не расставаться с ним, Хефнер заблаговременно купил себе на калифорнийском кладбище склеп по соседству с тем, где похоронена его первая модель – Мэрилин Монро.

9 апреля

Ко дню рождения Эрнста Неизвестного

В первую встречу он ошеломлял напором философского красноречия: два лика Хрущева, черное солнце Достоевского, “красненькие” из Политбюро, битва богов и титанов. Лавина грандиозных концепций, клубки замысловатых метафор, крики пьянящих пророчеств – все это валилось залпом без перерыва. Примерно так я представлял себе Ренессанс. Неизвестный – тоже, ибо не скрывал своих амбиций, главная из которых заключалась в том, чтобы избавить искусство от пошлого “человека в штанах”.

К счастью, сломив собеседника своей непомерной личностью, Эрнст становился доступным и обаятельным. Несмотря на то что завистники обвиняли Неизвестного в гигантомании, в юности у него был трогательный роман с цирковой лилипуткой.

Студия Неизвестного располагалась в сердце Сохо, и он радушно принимал всех, кто заходил. Воспользовавшись этим, мы однажды забрели к нему зимним вечером. Впустив нас в мастерскую, Эрнст попросил подождать, пока он выскочит за угол по неотложному делу. Выходя, Неизвестный автоматически выключил свет, и мы оказались запертыми наедине с его скульптурами в почти полной темноте. Света от уличного фонаря хватало лишь на то, чтобы каменные монстры отбрасывали кошмарные тени.

Неизвестный именовал свои работы, как пишут в песенниках, “раздумчиво”: “Ожидание”, “Терпение”, “Одиночество”. Но не знавшие этого могучие скульптуры с обломками ног и рук сгрудились вокруг нас, как персонажи “Вия”, и, находясь посреди Манхэттена, мы не могли рассчитывать на петуха, разогнавшего бы криком нечисть. Тем более, что зимой светает поздно.

Как это часто бывает, нас выручила водка. Ползком и на ощупь мы пробрались на кухню и открыли холодильник. При свете его одинокой лампочки мы нашли бутылку “Камчатки”, возле которой Эрнст и нашел нас изрядно осмелевшими.

Шли годы, но Неизвестный, крутой утес авангарда, не менялся. Он всегда мыслил и творил с размахом.

– Из студии, – однажды сказал он, не скрывая гордости, – украли скульптуру в две тонны.

11 апреля

Ко дню рождения Тель-Авива

Двоевластие столиц – обычное дело: Москва и Питер, Рим и Милан, Мадрид и Барселона, Токио и Киото, Вашингтон и Нью-Йорк, наконец. Но в Израиле отличия особенно разительны. Издалека Тель-Авив с его небоскребами (и в каждом – бомбоубежище) напоминает Манхэттен. Это город рвется к небу, но Иерусалим – уже там: небо на него давит и сплющивает своей безмерной – неземной – тяжестью.

Тель-Авив тянется вдоль моря, как мечта курортника. Словно Рио-де-Жанейро, город жизнерадостно приник к пляжу. Чтобы вникнуть в его природу, я прошел все 14 километров легкомысленного променада. По пути мне встретились сёрферы, дельтапланеристы, пловцы, смуглые футболисты, ласковые собаки и охотившийся на воробья кот, которого, как всех их тут, звали чудным словом “хатуль”. Кроме него, вроде бы никто не работал. Но, наверное, я не прав, ибо все дела теперь вершат без отрыва от досуга с помощью мобильного телефона, который тут встречается чаще кипы. Необычной эту расслабленную толпу делали лишь частые вкрапления солдат в форме. Все солдатки мне казались красавицами, все солдаты – в очках. Стереотипы мешали рассмотреть реальность, но она мне все равно нравилась. Я нигде не встречал такой симпатичной армии. Как камни в часах, солдаты служили опорой для того ненормального, но привычного хода вещей, который в этих краях уже семьдесят лет зовется жизнью.

– Ты удивляешься, – сказал мне старожил Володя, – потому что не понимаешь простых вещей. Местные – не евреи, во всяком случае в твоем понимании. Они – не гонимые интеллектуалы, про них рассказывают другие анекдоты, они не входят в тайный клуб отверженных, не знают фаршированную рыбу, не поют песен сестер Берри и не тоскуют по Европе.

– Кто же тогда населяет Израиль?

– Израильтяне, библейский народ.

– А как он выглядел?

– Как израильтяне. Воинственное племя, выходцы из которого часто сражались наемниками в древних битвах.

На этом разговор прервался – я рассматривал загорелого парня в гимнастерке. На спине, где висел автомат, она протерлась до дыр.

13 апреля

Ко дню рождения Метрополитен-музея

Впервые я попал туда на второй день после переезда в Америку, и с тех пор не пропускал ни одной выставки. Мет – мой запасной дом, дача души, где я прячусь от политических новостей, домашних невзгод и плохой погоды.

Метрополитен, первый, самый большой и лучший музей Америки, настолько же характерен для этой страны, насколько он отличается от своих прославленных собратьев. Чисто американский феномен, как бейсбол и родео, Метрополитен – самый демократичный музей в мире. Культура здесь живет в вечном музейном согласии, без иерархии и без границ во времени и пространстве.

От моего дома полчаса езды до леса и столько же до Метрополитен. Я не устаю этому радоваться. Не путая природу с искусством, я одинаково люблю и то и другое, находя в них много общего. Мы знаем, что нас ждет в лесу и в музее, но всегда натыкаемся на непредвиденное и чудесное. И лес, и музей – альтернатива обычной жизни. Первый был до нее, второй – после. Один растворяет будни, другой перегоняет их, повышая градус, но оба дарят праздником. Поэтому мы можем бродить по галереям и тропинкам с одной и той же целью – отпустить вожжи и выбраться из обыденного, подставив себя под целительное излучение прекрасного.

Однажды за день, проведенный в Метрополитен, я посмотрел выставку исторических костюмов, картины символистов, сюрреалистические фотографии и папуасские пироги. Потом забрел в китайский садик, где первыми в Нью-Йорке распускаются цветы, и решил, что не прочь, как мумии из египетского отдела, остаться здесь навсегда.

13 апреля

Ко дню рождения Сэмюэла Беккета

Я не знаю другого автора, с которым было бы так трудно жить и от которого было бы так сложно отделаться. Войдя в твою жизнь, он в ней остается навсегда. Я уже перестал сопротивляться. Дело не только в том, что я люблю его книги, мне нравится он сам, и я без устали пытаюсь понять, как он дошел до такой жизни и как сумел ее вынести.

Лучше всего искать ответы в театре. Так ведь сделал и сам Беккет. Исчерпав прозу гениальной трилогией, он увел свою мысль на сцену. Драма помогает автору сказать то, чего он сам не знает. Раз актер вышел перед публикой, он что-то должен делать. Но если он ничего не делает, получается манифест.

Беккет – писатель отчаяния. Оголив жизнь до последнего предела, он оставил зрителя перед непреложным фактом нашего существования. Но сам он пришел к этой жестокой простоте путем долгого вычитания. Все его сочинения – эпилог традиции. Жадный до знаний, он разочаровался в том, что можно познать, а тем более – вычитать. Но человек, оставшись без интеллектуальной завесы, превращается в мизантропа. Пряча от себя разрушительные мысли, мы должны постоянно отвлекаться и развлекаться. “Например – в театре”, – добавил Беккет и открыл новую драму. В ней он поменял местами передний план с задним. Все, что происходит перед зрителями, все, о чем говорят персонажи, не имеет значения. Важна лишь заданная ситуация, в которой они оказались. Но как раз она-то ничем не отличается от нашей. В отличие от жизни в театре Беккета нет ничего такого, что бы отвлекало нас от себя.

Смотреть на этот кошмар можно недолго. Неудивительно, что пьесы Беккета с годами становились всё короче, пока он не ограничил себя одной сценической метафорой. В “Счастливых днях” – это время: земля, поглощающая свою жертву.

14 апреля

Ко дню рождения Петра Мамонова

Когда он умер, я подумал, что Мамонов лучше всех воплотил в себе всю русскую эксцентрику – и музыкальную, и театральную, и просто житейскую. Это – русский юродивый, который замечательно изображает чисто национальную стихию.

Я познакомился с Мамоновым в середине 1980-х, когда русский рок впервые привезли в Нью-Йорк и Мамонов выступал в Линкольн-центре. Там он показал балет абсурда. Дитя Франкенштейна со словарем косноязычия, Мамонов двигался уникальным образом. Его пластический язык позволял изобразить парад уродов на сцене.

Я пробрался за кулисы и подошел к обессиленному и босому Мамонову, снявшему насквозь промокшие кеды, в которых он плясал свой танец на сцене. “Что это было?” – спросил я. И Мамонов, который все еще не мог отдышаться после выступления, прохрипел: “Русская народная галлюцинация!”

17 апреля

К Пасхальному Воскресенью

Пятая авеню лучше всех сохраняет обаяние прежней роскоши. В праздники, когда власти прогоняют автомобили, она возвращается к идеалу, которому поклонялся довоенный Голливуд. Добротная ткань уверенного в себе бытия, надежная крепость старых денег, умеренное благочестие и бесспорное добродушие. Если Бродвею идут рассказы О. Генри, то Пятой авеню – исправившиеся богачи из Диккенса.

Именно такой я вижу центральную улицу Нью-Йорка каждую Пасху на ежегодном параде шляп. Начало этой живописной традиции скрывается в Средневековье, когда новую одежду полагалось надевать не раньше Пасхи. Делать это в пост считалось грехом расточительства и высокомерия. Зато выйти к празднику без обновы полагали дурной приметой. Отсюда пошел и переехавший в Новый Свет обычай: в пасхальное воскресенье дамы посещают церковь в новой шляпке.

В Великую депрессию эта деталь этикета стала мелкой роскошью. Женщины, которые не могли купить новое платье, вкладывали всё в новую шляпу. И чем хуже шли дела у мужей, тем пышней становились пасхальные шляпы их жен.

Собственно, такой и должна быть роскошь. Бесполезная и безрассудная, она – избыток при недостатке, что делает бедность гордой и приемлемой. Вспомнить только пиры наших тощих лет, после которых оставалось лишь сдать бутылки, чтобы дотянуть до зарплаты.

Зачатая в довоенные годы традиция со временем вышла из-под контроля и стала самодеятельным карнавалом. Шляпный парад – дичок. Город ничего не планирует, но никому не мешает рядиться и радоваться. В результате каждое пасхальное воскресенье Пятая расцветает клумбами шляп. И чем они больше и неудобней, тем лучше, ибо природа шляпы – нонсенс. Не панама, не ушанка, не тюбетейка, шляпа нужна лишь потому, что она не нужна. Предмет постоянных неудобств, она всегда мешает и тем не дает о себе забыть. Причиняя неудобства и замедляя путь к цели, как поцелуй, шляпа – инструмент цивилизации. Она служит воспитанию чувств, меняет походку и учит манерам.

17 апреля

К Международному дню цирка

Дядя Сема, мастер игры и виртуоз духа, был артистом оригинального жанра. Он играл в шапито на тромбоне. Главным в его номере была выдержка. Как только он принимался играть, на арене появлялся рыжий клоун. Он завидовал дяде, как Сальери Моцарту, и вел себя не лучше – пихался и толкался, пока от тромбона не отваливался кусок. Дядя Сема выводил свою песню на том, что осталось, только октавой выше. Свирепея от обиды, клоун вновь бросался на инструмент, но музыка продолжала жить даже тогда, когда дяде приходилось извлекать ее из огрызка не больше милицейского свистка.

Посрамленный клоун убирался за кулисы, а вместо него на манеж выбегала тетя Вера с тремя болонками – по числу граций. Делая вид, что не узнаёт мужа, тетя Вера пугалась дородного мужчины, свистящего Соловьем-разбойником, но собакам он нравился, и они крутились на задних лапах, пока всю компанию не уводил шпрехшталмейстер.

Цирк я с тех пор не люблю, но с циркачами дружил, особенно с воздушными гимнастами. По Шкловскому, цирк – публичное преодоление трудностей. Никто не станет смотреть на силача, жонглирующего картонными гирями. Артисту должно быть трудно, а нам страшно.

Перемножив обе части уравнения, мои приятели додумались кувыркаться над ареной с тиграми. Расчет был на простодушную публику, но другая в цирк и не ходит. Трапеция висела под куполом, и присутствие хищников ничего не меняло в раскладе: упавшим было все равно, а остальным животные приносили немалую выгоду на заграничных гастролях. Из украденных у тигров костей циркачи варили суп. От голода звери делались покладистыми, но вид их все же внушал такой страх таможенникам, что на обратном пути мои друзья прятали в клетке “Плейбой” и “Раковый корпус”. Солженицын, как джинн из “Тысячи и одной ночи”, возвращался на родину в сопровождении тигров и гурий.

17 апреля

Ко дню рождения Торнтона Уайлдера

Уайлдер вошел в американскую литературу без скандала. Хотя он и принадлежал к знаменитому “потерянному поколению”, сам он потерянным не был. Уайлдер не участвовал в социальных сражениях своего времени, стоял в стороне от идеологических распрей и писал о горячо любимой им истории, недюжинным знатоком которой был. Его девизом были слова: “Прошлое имеет больше величия, чем настоящее”.

За это ему доставалось от современников, особенно – левых. Писатель-марксист Майкл Голд говорил о его книгах так: “Это не настоящий мир, а музей, где движутся облаченные в романтические костюмы призраки. Где тут страсти и муки шахтеров?!”

Все это, конечно, чепуха. Уайлдер, как все большие писатели, сочинял книги на вечные темы, где и когда бы ни разворачивалось действие его романов. Поздно открыв для себя Уайлдера, я начал знакомство с исторического романа “Мартовские иды”. Вернее, это я думал, что роман – исторический. Хотя он и рассказывает о хорошо всем известных событиях – убийстве Цезаря, к историческому жанру эта книга имеет такое же отношение, как пьеса “Калигула” Камю или фильм “Сатирикон” Феллини. Фантастическое здесь в том, что мы погружаемся в духовный мир знаменитых и не очень людей, живших две тысячи лет назад. Они не стали нашими современниками, скорее мы – их. Не аллегория, не костюмная драма, не ученый трактат, а живая мысль, вселённая в персонажей и растворенная в словах и делах героев, в первую очередь – главного.

Диктатор Юлий Цезарь хочет стать королем-философом, но терпит поражение и в первой, и во второй роли. Царем ему не дал стать Брут, философом – неразгаданная тайна бытия.

– Жизнь – не прекрасная и не ужасная, – утверждает он, – не поддается оценке и лишена смысла, вселенная и не ведает о том, что в ней живут люди.

С таким набором сомнений трудно претендовать на сокрушительную роль личности в истории. И в этом – трагедия Цезаря, каким его с удивительным мастерством не воссоздал, а придумал автор.

17 апреля

Ко Дню поэзии хайку

Хайку удивляют своей неразборчивостью. Эти стихи не “растут из сора”, а остаются с ним. Им все равно, о чем говорить, потому что японскому поэту важна не картина, а взгляд. Хайку не рассказывают о том, что видит поэт, а заставляют нас увидеть то, что видно без него. Мы видим мир не таким, каким он нам представляется, и не таким, каким он мог бы быть, и не таким, каким он должен был бы быть. Мы видим мир таким, каким бы он был без нас.

Хайку не фотографируют момент, а высекают его на камне. Они прекращают ход времени, как остановленные, а не сломанные часы.

Хайку не лаконичны, а самодостаточны. Недоговоренность была бы излишеством. Это – конечный итог вычитания. Они напоминают пирамиды, монументальность которых не зависит от размера.

Сюжет в хайку разворачивается за пределами текста. Мы видим его результат: неоспоримое присутствие вещей, бескомпромиссная реальность их существования. Вещами хайку интересуются не потому, что они что-то символизируют, а потому, что они есть.

Слова в хайку должны ошеломлять точностью – как будто сунул руку в кипяток.

20 апреля

Ко Дню китайского языка

Китайская легенда приписывает изобретение иероглифов ученому министру Желтого императора. Мудрец придумал их, глядя на следы зверей и отпечатки птичьих лапок. Они подсказали ему очертания первых знаков.

Предание подчеркивает естественное происхождение китайской письменности, которое фиксирует не человеческую речь, а знаки, оставленные природой. Буква – условное обозначение, продукт нашей изобретательности. Но иероглиф – не знак, а след вещи в сознании. Он несет в себе память о том, что его оставило. Условность его не безгранична, ведь след не может быть произвольным, его нельзя изобрести. Иероглиф – отпечаток природы в нашей культуре, а значит, нечто, принадлежащее им обеим. Иероглиф – место встречи говорящего с немым, одушевленного с неодушевленным, сознательного с бессознательным. Не столько рисунок, столько снимок. Он сохраняет связь с породившей его вещью. Соединяя нас с бессловесным окружающим, он дает высказаться тому, что лишено голоса. Именно поэтому иероглиф всегда был самым интригующим элементом ориентального мифа на Западе. Ренессансные ученые верили, что в Китае сохранился язык, на котором говорили до вавилонского столпотворения.

Секрет иероглифов в том, что облаченное в прозрачную графическую форму слово хранит наглядную память о своем происхождении. Каждый иероглиф – это застывшая в веках метафора и незарастающая дыра в прошлое, живой колодец времени. В отличие от фонетического письма иероглифика не дает забыть языку о своем происхождении. Например, обозначающий человека знак “рен” – стилизованное изображение фигуры с расставленными ногами и гордой осанкой, которая подразумевает, что так можно стоять только на своей земле.

21 апреля

Ко дню рождения Михаила Эпштейна

Защитник словаря, Михаил превратил лексикографию в патриотическую дисциплину. Найдя параллель между населением России и числом русских слов, он предложил улучшить демографию, создавая новые лексемы. Много лет Эпштейн рассылал всем своим многочисленным поклонникам бюллетени “Дар слова”, присовокупляя их к тому богатству, что нам досталось от Даля.

Эпштейн любит слова почти чувственной любовью и сочиняет так, что фонетика у него работает на семантику. Он слушает все, что пишет, выискивая тайные, сокрытые привычкой смыслы, и сопрягает их в философемы, которые напоминают ученое рассуждение и шаманское заклинание.

Я долго не знал, как называется такая профессия, пока не наткнулся на определение, придуманное Ханной Арендт для своего товарища Вальтера Беньямина: “мастер поэтической мысли”. Эпштейну оно тоже подходит.

С Эпштейном интересно работать, читать и слушать его на конференциях. Но больше всего я люблю с Михаилом гулять. Так мне удается чуть ли не исподтишка взглянуть на его кузницу мысли. Работая без перерыва, она постоянно выковывает концепции. Без них мир для Эпштейна нем, гол и бесприютен, ибо неосмысленная реальность непригодна к употреблению. Я помню все его попутные реплики, каждая из которых могла бы стать зерном ветвистого трактата. Но и оставшись собой, эти беглые мысли годами работают – в том числе для меня.

Однажды, как это бывает со всеми приезжающими в Нью-Йорк соотечественниками, Эпштейн отправился на Брайтон-Бич, попросив меня сопровождать его в качестве старожила. По дороге туда он заметил, что только выходцы из России переходят на другую сторону улицы, заслышав родную речь.

– Мы себя знаем, – вздохнул Михаил.

На обратном пути Эпштейн сказал:

– СССР умер, а на его месте процветают или прозябают новые страны со своей судьбой. Только на Брайтоне СССР по-прежнему существует и ведет свою некротическую, но буйную жизнь.

22 апреля

Ко дню рождения Владимира Ленина

Впервые я с ним познакомился, когда пошел в школу. Хотя в Риге Ленин лишь однажды переночевал, памятник ему все равно поставили, и каждое 1 сентября школьники приносили к нему цветы. К вечеру их искусно выкладывали в беспартийную икебану, которой, не поднимая глаз выше постамента, приходили любоваться горожане. В Риге даже алкоголики любили цветы и воровали их с кладбищ.

Намного более внушительного Ленина я увидел в Москве 1967 года, когда страна с истерическим энтузиазмом встречала пятидесятую годовщину революции. После салюта в ночном небе появился дирижабль, тащивший за собой кумачовое полотно с портретом Ленина. Ветер играл с тканью, заставляя Ленина кривляться и корчиться. Голова вождя парила над умолкнувшей от ужаса Красной площадью. А Ленин хмурился под порывами ветра, будто знал, что его не ждет ничего хорошего.

В этом я убедился, впервые оказавшись с Лениным наедине в тревожное время сразу после расстрела Белого дома холодной осенью 1993-го. Кроме меня, в тот хмурый день не нашлось желающих навестить Ильича. Беспрепятственно добравшись до неохраняемого входа, я впервые в жизни спустился в партийный склеп, напоминавший языческое капище. В сакральной тьме поблескивали рубиновые искры финского гранита.

До этого мне уже приходилось навещать Мао Цзэдуна, но тот “маозолей” (как назвал его Бахчанян) не шел ни в какое сравнение с нашим. В Пекине из бетонной беседки открывался вид на заведение американского общепита Kentucky Fried Chicken.

В Москве меня ничто и никто не отвлекал от Ленина. Лежа в хрустальном гробу, он больше походил на Вия, чем на свои памятники. Волосы казались шерстью, ногти – обгрызенными, глаза – зажмуренными. От тела тянуло кладбищенской прохладой, и я, пугливо оглядевшись, натянул свою кепку и тут же об этом пожалел.

– Сними фуражку, – раздался с потолка голос, обратившийся ко мне на “ты”, хотя раньше мы с ним не встречались.

С облегчением поднявшись назад к живым, я простился с Лениным, решив больше к нему не возвращаться.

22 апреля

Ко дню рождения Владимира Набокова

Первая и самая внятная глава последней, оставшейся незавершенной книги Набокова “Лаура” описывает любовный эпизод, ненадолго соединивший героиню книги Флору-Лауру с ее любовником в чужом доме на одолженной постели. Эту, казалось бы, скабрезную сцену Набоков насыщает теургической энергией. Входя в силовое поле акта, материальный мир наделяется жизненной – животной – силой. Автор постепенно, незаметно и сладострастно одушевляет вещи, дотрагивающиеся до женщины. Ее ридикюль становится “слепым черным щенком”, в бауле лежат “сафьяновые ночные туфли, свернувшись, как в утробе”, “все полотенца в ванной были из толстой, сыроватого вида рыхлой материи”, у часов на запястье открывается “ониксовое око”. Страсти оплодотворяют натюрморт, делая мертвую природу живой, а живую – мертвой. В центральный момент герой (и автор) овеществляет объект своего желания, создавая и тут же разнимая возлюбленную на части, как анатомическую куклу: “Ее худенькое послушное тело, ежели его перевернуть рукой, обнаруживало новые диковины – подвижные лопатки купаемого в ванне ребенка, балериний изгиб спины, узкие ягодицы двусмысленной неотразимой прелести”. А чтобы у читателя не осталось сомнений при виде знакомого набоковского фетиша, в ход идет арифметика: “Груди этой двадцатичетырехлетней нетерпеливой красавицы… казались лет на десять моложе ее самой” – 24–10 = 14.

Построив книгу вокруг новой нимфетки, Набоков с неожиданной ясностью отвечает на проклятый вопрос. Что бы ни говорили интерпретаторы о символическом характере его эротики, для Набокова она – не средство, а цель. В литературе, объясняет он, не находится “выражение тому, что так редко удается передать современным описаниям соития, потому что они новорожденны и оттого обобщены, являясь как бы первичным организмом искусства”.

У секса – не любви! – нет языка, ибо он лишен культурного контекста. Нам нечем описать то, что происходит за порогом (спальни), потому что в ней открывается целостный, нерасчленимый, невоспроизводимый в слове опыт. Пытаясь вновь изобразить его, Набоков писал эту книгу до последнего дня.

23 апреля

Ко Дню английского языка

Перебираясь в Америку, английскому я давал две недели от силы, делая скидку на варварский американский диалект – три. В конце концов, я уже и так знал английский, изучая его по настоянию отца. Сам он выписывал и с отвращением читал газету британских коммунистов, которая сначала называлась “Ежедневный рабочий”, а потом обабилась до “Утренней звезды”.

Тем страшнее был удар, обрушившийся на меня в Америке, когда я впервые услышал по радио прогноз погоды. Ураганная речь диктора не показалась мне ни членораздельной, ни английской, ни человеческой. До меня дошла жуткая правда: как Паганель, перепутавший португальский с испанским, я выучил другой язык. С той, конечно, разницей, что мой английский существовал лишь в школьной реальности, где знали, как перевести “пионерский лагерь” и “передовой колхоз”.

В эмиграции я обнаружил, что лучше всего английский дается детям, таксистам и идиотам. Вторым язык был нужен для работы, первые и последние не догадывались о его существовании. Стремясь к общению и добиваясь его, они тараторили все что попало до тех пор, пока их не понимали. Но я, начиная фразу, уподоблялся сороконожке, задумывавшейся о том, с какой ноги начать свой марш и какой его закончить. Неудивительно, что вместо английского у меня изо рта вырывались “шум и ярость”.

Завидуя тем самым идиотам, которые начали с нуля и обошли меня на три круга, я понимал, что должен брать с них пример и пользоваться только готовым. Язык составляют не слова, а фразы, склеенные до нас и вместо нас ситуацией и телевизором. Общение на все случаи жизни напоминает обои с уже нарисованными ягодами, цветочками, а иногда (сам видел) библиотекой. Но я-то мечтал перейти на чужой язык целиком, а не в той обрезанной форме, что исчерпывается разговорником. Я стремился донести себя до собеседника, не расплескав, и вламывался в английский, избегая очевидного, натужно переводя шутки и комкая язык.

– Раз не Уайльд, – надеялся я, – буду Платоновым.

– Скорее уж Тарзаном, – говорили добрые друзья, включая детей, идиотов и таксистов.

23 апреля

Ко дню рождения Уильяма Тёрнера

Тёрнер заменил Англии сразу несколько школ живописи. Он был романтиком, реалистом, протоимпрессионистом и, как выяснилось после его кончины, предшественником абстракционистов. В 1851 году, когда Тёрнер завершил успешный и плодотворный жизненный путь, в его мастерской нашли 500 незаконченных картин. Многие из них до сих пор оставляют зрителя в недоумении. От Тёрнера можно было ждать чего угодно. Он всегда был разным, хотя и стремился к одному: к “эстетическому потрясению, внушающему зрителю восторг и ужас”. Чем сильнее расходятся стихии, чем могущественнее природа, чем яростнее она угрожает человеку, тем больше нравилось Тёрнеру воссоздавать ее на своих огромных, волнующих сердца полотнах. Особенно тех, где художник открыл для себя национальную – морскую – тему. Чувствительный к сильным – пугающим – эффектам, он пишет море густыми красками, сквозь которые с особой силой светит главный герой его живописи: солнце.

Над ним многие смеялись, утверждая, что его марины напоминают “мыльную пену с белилами”. Оскорбленный Тёрнер рассказал, что однажды попросил матросов привязать его к мачте, чтобы четыре часа наблюдать бурю лицом к лицу.

– Пусть мои критики сделают то же самое, – кричал художник, – прежде чем судить о моей живописи!

При всей неуемности тёрнерского художественного темперамента (он часто заканчивал картины уже прямо на выставках), его картины удивляют союзом страсти и дисциплины. Такое происходит всякий раз, когда Тёрнер пишет Венецию. Даже помня, чем все кончилось в “Ромео и Джульетте”, мы не станем отрицать, что союз английского гения с Италией приносит счастливые плоды. В своем любимом городе Тёрнер, следуя за Каналетто, писал точный архитектурный пейзаж, а потом опрокидывал его в смесь ослепительного неба и моря. Его Венеция кажется прекрасным миражом, родившимся от разгула стихий, которым повезло найти в Тёрнере своего портретиста.

24 апреля

Ко дню рождения Роберта Пенна Уоррена

Автор романа “Вся королевская рать” идет вслед за канвой реальных событий – возвышение и убийство губернатора Вилли Старка, но сюжет служит книге, как история – Шекспиру. Разворачивая драму, Уоррен, большой поэт и в прозе, переносит ее в другой пласт реальности, погружая нас в лирический пейзаж родного ему Юга. В самом начале мы видим бесконечную усыпляющую дорогу: “Если вы очнулись вовремя и не слетели в кювет, то будете мчаться сквозь марево, и навстречу будут пролетать автомобили с таким ревом, будто сам Господь Бог срывает голыми руками железную крышу”. Сразу понятно, что это шоссе везет читателей на глубокий Юг, где проще представить “Бога с голыми руками”.

Зараженный на всю жизнь Уорреном, однажды я специально отправился вслед за его Джеком Бёрденом по дорогам южных штатов. Проведя тысячу миль за рулем, я пересек “библейский пояс” Америки. Кладбища здесь смотрели на Восток в ожидании второго пришествия Христа. На бамперах писали: “В случае Страшного суда эта машина останется без водителя”. Мне довелось побывать в книжном магазине, где торговали сотней изданий одной книги (не трудно догадаться какой). В этих краях прошлое – и времен борьбы с индейцами, и Гражданской войны, и Великой депрессии – не ощущается архаическим довеском к настоящему. Оно, по словам другого великого южанина – Фолкнера, “даже не прошло”. Об этом в романе свидетельствует яркая символическая картина: башенка, “украшенная со всех четырех сторон часами. При ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что часы эти ненастоящие. Они были просто нарисованы и всегда показывали пять часов”.

Впрочем, нам-то не приходило в голову сопоставлять эту могучую книгу с реальной историей. Уоррен, вместе с другими культовыми американскими писателями, вводил в замордованную соцреализмом отечественную галиматью стилистические новации ХХ века. Вслед за великими революционерами прозы Хемингуэем, Фицджеральдом и Фолкнером он писал современную, отличную от викторианской классики литературу, сопрягая высокую поэзию с жестким реализмом.

25 апреля

Ко дню рождения “Робинзона Крузо”

Мой любимый герой – Робинзон Крузо. И люблю я его за поверхностность – суждений и привязанностей, замыслов и поступков. Средний человек, он лишен самомнения, равно присущего и тому, кто выше него, и тому, кто ниже. Его выделяют не богатство, не бедность, не воля, не характер, не гений, не злодейство – только судьба. И самое симпатичное в Робинзоне – постоянство: оставшись один, он сумел жить так, как будто ничего не произошло. Робинзон создал иллюзорный социум – не из коз и попугаев, а из самого себя. Выжив, сохранив разум и свои прежние представления о мире, он внушил нам надежду на то, что социальные ценности присущи и каждому в отдельности. Средний человек, Робинзон Крузо репрезентативен. Он достойно представляет человека перед природой как существо вменяемое, нравственное и разумное, как вполне удавшийся продукт европейской цивилизации.

Оставшись на пустом берегу, Робинзон заново ощущает ценность каждой придуманной ею вещи. Он остраняет предметный мир за счет дефицита. Поэтому у Дефо самые яркие герои – точильный станок и деревянная лопата.

28 апреля

Ко дню рождения Харпер Ли

Красотой песни пересмешник заслужил звание штатной птицы Техаса. Но и в Алабаме, где разворачиваются события романа Харпер Ли, считается грехом убить безобидную певчую птичку. Это то же самое, что обидеть ребенка, отняв веру в идиллический мир взрослых, где царит добро и побеждает правда. Об этом книга “Убить пересмешника”. Ее вечная тема – инициация, открытие зла. В сущности, это сюжет сказки.

– Никто, – удивлялась Фланнери О’Коннор, – не замечает, что Харпер Ли написала детскую книгу.

Какими, добавим, были и многие другие великие американские романы, начиная с первого шедевра – “Приключения Гекльберри Финна”. Марк Твен открыл Америку, показав ее юной, наивной, незрелой, доверчивой и жестокой. Харпер Ли продолжила классика, вернув читателя в причудливый мир “южной готики”. Ее создали Фолкнер, та же Фланнери О’Коннор, Теннесси Уильямс, сама Харпер Ли и ее школьный друг Трумен Капоте. Это, пожалуй, самое плодотворное в американской словесности направление соединяет необычные события, сверхъестественные обстоятельства и гротескных в своих бесконечных чудачествах персонажей, которые топчутся на границах правдоподобия, но не переступают их.

В романе Харпер Ли самый невероятный из них – центральный: Аттикус Финч. Как и положено идеальному рыцарю без страха и упрека, он в этом юридическом триллере – адвокат, а не прокурор, защитник обездоленных, “одинокий ковбой”, сражающийся за справедливость вопреки всем, кому без нее жить проще. Его миссия в романе – не только спасти невинно осужденного, но и стать примером для всех детей, которые уже полвека читают эту книгу в школе. Поразительно, что даже после этого она не утратила своей первозданной свежести и обаяния.

– Весной в паре пересмешников, – рассказывают орнитологи, – поют только самцы. Но в конце лета, когда птенцы улетели из гнезда, тихую и нежную песню заводит уже самка пересмешника.

Такой песней был первый роман Харпер Ли, который так и остался главным и нестареющим.

29 апреля

Ко дню рождения Константиноса Кавафиса

Я впервые увидел его портрет над столом Бродского – длинный нос, приклеивающийся взгляд, круглые, как у Бабеля, очки. Он казался родственником Бродского, потому что остальные были его друзьями: Ахматова, Голышев, Сергеев, Уолкотт. Бродский написал о Кавафисе эссе, участвовал в переводах, но снимок на стене – знак иной близости. Возможно, это была любовь ко всякого рода александризму.

У Кавафиса меня покоряет пафос второсортности. Я даже переснял для себя карту Александрии – не той, которая была центром мира, а той, которая стала его глухой окраиной.

Сам он себя называл поэтом-историком, но эта была история нашей слепоты. Стихи Кавафиса полны забытыми императорами, проигравшими полководцами, плохими поэтами, глупыми философами и лицемерными святыми. Кавафиса волновали только тупики истории. Выуживая то, что другие топили в Лете, заполняя выеденные скукой лакуны, он делал бытие сплошным.

В истории немного

осталось по тебе понятных строк,

но тем свободней я создал тебя в своем воображенье.

Кавафис восстанавливал справедливость по отношению к прошлому. Оно так же полно ошибками, глупостями и случайностями, как и настоящее. При этом поэт отнюдь не собирался заменять историю победителей историей проигравших. Его проект радикальней. Он дискредитирует Историю как историю, как нечто такое, что поддается связному пересказу. История у Кавафиса не укладывается в прокрустово ложе причин и следствий. Она распадается на странички, да и от них в стихи попадают одни помарки на полях. Каждая из них ценна лишь своей истинностью. Оправдание ее существования – ее существование.

Самоупоенно проживая отведенный им срок, герои Кавафиса не способны выйти за его пределы. Их видение мира ограничено настоящим. Все они бессильны угадать свою судьбу. Чем и отличаются от автора, который смотрит на них обернувшись: их будущее – его прошлое.

Так Кавафис вводит в историю ироническое измерение. Форма его иронии – молчание. Устраняясь из повествования, он дает выговориться другим. Автор не вмешивается, не судит, не выказывает предпочтения. Он молчит, потому что за него говорит время.

Когда внезапно в час глубокой ночи

услышишь за окном оркестр незримый —

божественную музыку и голоса —

судьбу, которая к тебе переменилась,

дела, которые не удались, мечты,

которые обманом обернулись,

оплакивать не вздумай понапрасну.

30 апреля

Ко дню рождения Ларса фон Триера

Если Кесьлёвский продемонстрировал “Декалогом”, как телевизор может спасти роман, то фон Триер показал, что кино может сделать с драмой. В “Догвилле” он, ничего не потеряв, перенес на экран условный театр Дюрренматта и Брехта. “Меланхолия” взялась за Беккета.

Гений “Меланхолии” в том, что фильм пренебрегает жанром катастрофы. Она вписана не в фанатическую, а в чеховскую модель клинического реализма, который мучительно медленно раскрывает свою комическую несостоятельность в преддверии решительного конца. Другими словами, фон Триер изображает психологию апокалипсиса.

Разделив действие на две части, он раздал их паре сестер – Жюстине и Клэр. Они напоминают Марию и Марфу из Евангелия. Первая – в трансе, вторая хлопочет о земном. От людей (но не животных) Жюстина отличается смутным знанием будущего: она знает, что его не будет. Мы не умеем жить мгновением, только – взаймы у будущего, а его нет. Жюстина понимает, что сад не успеет вырасти, жених стать мужем, брак – семьей, работа – карьерой. Все это она знает наверняка, ибо пророки не приходят к знанию, а получают его, словно проклятие, раз и навсегда. Как жить пророку с истиной – вопрос жгуче интересный.

Финал – не секрет для зрителя, который знает, что всех ждет. Проблема в том, как жить в преддверии конца – месяц, неделю, день, минуту. Клэр готовится к торжественной тризне: вино, свечи, Бетховен. Жюстине хуже всех: как все пророки, она знает, что будет, но главное – чего не будет.

Страшный суд суров, но справедлив – он отделяет агнцев от козлищ. Но для фон Триера такой суд недостаточно страшный. Чужой планете все равно. Для нее мы со всем нашим злом, добром и Бетховеном не лучше динозавров. Ну, а теперь что делать с этим, уже совсем безнадежным знанием?

Фон Триер находит вслед за Достоевским выход, вспомнив слезу невинного ребенка. У Жюстины есть племянник, которого нельзя спасти, но можно отвлечь. Она сооружает на поляне шалаш, убеждая малыша в том, что он защитит их от приближающейся Меланхолии. Та уже занимает полнеба, а шалаш – из березовых веток. Смешно. И страшно, и честно. Ньютон не спас, Бетховен не помог, бессмертия нет, надежды – тоже, но хилый шалаш из кривых веток сделал свое дело: утешил малого и сирого. Пусть враньем и на мгновение, но это и есть искусство, и это – немало.

30 апреля

К Международному Дню джаза

Я плохо разбираюсь в джазе, но однажды понял, чем он может быть. Случилось это в Массачусетсе, по которому мы путешествовали вместе с Лешей Хвостенко. На шоссе нас, разомлевших и уставших, угораздило попасть в жуткую, многочасовую пробку. Положение спас музыкальный Хвостенко. Высунув руку из окна машины, он стал барабанить по крыше, напевая Summer time and the living is easy, но по-русски: “Сям и там давят ливер из Изи”. Через минуту все остальные, категорически лишенные слуха и голоса, последовали его примеру. Наше вытье привлекло внимание томящихся соседей, и вскоре вся дорога приняла участие в радении. Это был акт чистого творчества, обряд, стирающий границу между исполнителем и слушателем, между хором и солистом, между мелодией и тем, во что каждый из нас ее превращал.

Я слышал, что главное в джазе – не мастерство, а доверие к себе, ибо, в сущности, тут нельзя сделать ошибку. Импровизатор не может ничего испортить. Если у него хватает смелости и отчаяния, в его силах обратить неверный ход в экстравагантный. Считаясь только с теми правилами, которые он по ходу дела изобретает, импровизатор никогда не знает, куда он доберется. Прыгая в высоту, мы берем не нами установленную планку. В длину же мы прыгаем, как можем. Поэтому настоящую импровизацию завершает не финал, а изнеможение.

Джаз – это искусство, согласное впустить в себя хаос, искусство, которое не исключает, а переплавляет ошибку, искусство, успех в котором определяют честность и дерзость.

– Закрой глаза и дуй, – советовал Луи Армстронг.

Май

1 мая

К Международному Дню труда

Нам трудно представить себе будни рабовладельцев времен греков и римлян, но только потому, что мы не видим прямых аналогий. Стиральная машина и компьютер молча выполняют работу рабынь-прачек и рабов-секретарей. Это привычное положение радикально изменится не тогда, когда машины поднимут восстание, а когда бездушные рабы возьмут на себя не часть, а всю нашу работу.

Дети великой буржуазной революции, мы верим в мистерию труда, который выковывает характер, угодный Богу или Марксу. Но в античности труд был бременем, переложенным на рабов. Наши предшественники умели жить так, как нам еще предстоит, находя себе занятия не в цеху и в конторе, а на форуме и агоре. “Праздность, – говорил Сократ, – родная сестра свободы”. В первую очередь – от труда. В античной школе юных рабовладельцев не учили работать, потому что за них это делали тогдашние умные машины – “одушевленный инвентарь” (Аристотель). Избавленные от труда ученики готовились к другому поприщу. В Афинах это была философия. В диалогах Платона упоминается множество его земляков, которые постоянно были готовы вступить в спор, искать истину и признать ее недостаточность. В Риме философия была греческая, но политика – своя, и ее изучали все, кто мог себе позволить. Результатом такого образования стали западные мысль и демократия, право и империя.

Сегодня этот опыт может служить образцом. Об этом говорят конструкторы искусственного интеллекта, которые лучше других понимают, что они творят. С компьютером бессмысленно соревноваться, надо его обойти в том, на что он не способен. Ведь если машины и научатся писать стихи, картины и песни, они никогда не смогут получать от них того удовольствия, без которого нам нечем будет заполнить бескрайний досуг недалекого будущего.

2 мая

Ко Дню тунца

На украшенном эшафоте лежал уже обезглавленный труп. Вокруг него ходил профессиональный рыбак, представлявший улов, не скрывая восхищения противником. Он походил на матадора, уложившего быка и теперь хвастающегося подвигом. Рыба и впрямь была чудом природы. Пятнадцать лет она, как “Наутилус”, провела в семи морях, нигде не задерживаясь. (Тунец должен двигаться, чтоб не умереть.) Последнюю неделю рыба прожила в прибрежных садках Испании, где вместо обычного меню из водянистых кальмаров ела деликатесы: сельдь и сардины.

Как известно, чем лучше мы относимся к животным, тем они вкуснее. Когда пришла пора в этом убедиться, на спину 2,5-метрового тунца вскочил пожилой японец с тускло сверкнувшим мечом. Первым взмахом он отсек рыбью ключицу. Ее унесли сразу: видать, директору магазина. Потом с хирургической точностью самурай рассек тело пополам, обтер меч и, коротко поклонившись, ушел восвояси – в Японию. Теперь на тушу набросились помощники. Длинными ложками они соскоблили мякоть с хребта. Это прежде меня расхватали знатоки. Вслед пошла алая спина – на суши. И, наконец, ножи дошли до живота: “чу-торо”, розовый ломоть с бледными прослойками, и “о-торо”, сероватое брюхо тунца, драгоценный фокус праздника.

Схватив, сколько успел, я урча донес покупку до дома, чтобы правильно съесть. Такую рыбу нельзя, как это часто делают гайдзины-варвары, ни с чем смешивать. Соевый соус ей нужен не больше, чем черной икре. И уж тем более преступна мысль о хрене васаби, который годится лишь тем, кого отпугивает сырая рыба (пусть едят воблу). Единственное дополнение – ломтик маринованного имбиря, чтобы оттенить паузу. Единственный гарнир – безраздельное внимание. Чем дороже кусок, тем труднее уловить его вкус. Красная часть тунца отдаленно напоминает семгу до засола, белая ближе к мороженому. Жирную плоть не нужно жевать – она тает на нёбе, как капли дождя. Это не вкус, а призрак вкуса, может быть, его мираж.

Чтобы осознать и зафиксировать ускользающий эффект, нужен не повар, нужна традиция. Тунец в японском застолье играет главную – шаманскую – роль. Завораживая и опьяняя, он переносит нас на тот первобытный пир, что располагался между охотой и жертвоприношением.

3 мая

Ко дню рождения Татьяны Толстой

Толстая пренебрегает грубым произволом вымысла. Она доверяет только тому достоверному материалу, что поставляет память. Все, что мы помним, существует сейчас, в момент воспоминания. Зная, что его нельзя “ухватить грубыми телесными руками”, Толстая полагается на внутреннее зрение. Включить и отточить его – задача автора.

Запуская действие, Толстая поднимает занавес, оканчивая – опускает его. Такое происходит и в каждой сцене при смене декораций: “Закат играет всеми цветами, то красную полосу пустит, то лиловую, потом золотая корочка загорится на туче, или все морозной зеленью подернется, лимоном блеснет звезда. Лучше телевизора”. Последняя фраза снимает красоту предыдущей ремарки, не отменяя и не снижая, а прекращая ее падением занавеса.

Им начинается и кончается каждый рассказ и в старых, и в новых сборниках (“Легкие миры”, “Невидимая дева”, “Девушки в цвету”). Когда нас приглашают, мы входим в рассказ и выходим из него, когда провожают. Скорее зрители, чем читатели, мы должны все понять сами. На автора рассчитывать не приходится. Толстая ничего не объясняет и ни о ком не заботится.

Письмо Толстой громче голоса и зорче взгляда. Ее экстатическая проза создает иную степень изобразительной интенсивности. Поток повествования срывает сенсорные фильтры, и органы чувств работают в сверхнормальном режиме, отчего перепутанные датчики обретают дополнительные возможности. Толстая “знает, как пахнет буква «Ф»”, она слышит “боль, которая гудит, как трансформатор”, она щупает “ватную метель” и пробует “пресное городское солнце”. Манипулируя исходным материалом своей прозы, Толстая достигает гиперреальности, свойственной настоящим стихам: каждое лыко в строку, случайное переплавляется в необходимое.

5 мая

К Международному дню пожарных

Вдвадцать лет я решил жениться. Одна крайность повлекла за собой другую. В поисках заработка я оказался в пожарной охране, где на протяжении двух лет проводил каждые четвертые сутки. Примостившаяся у заводского забора пожарка состояла из двух помещений без окон. В первой стоял неработающий телевизор, во второй – стол для игры в домино. Вдоль стен тянулись топчаны, но я предпочитал жить в гараже вместе с пожарной машиной. Воздух там был холодней и чище. Зимой я бинтовал поясницу шарфом, надевал кирзовые сапоги, застегивал пальто, поглубже нахлобучивал ушанку и укладывался на санитарные носилки, украденные с одной из машин скорой помощи, которые выпускал охраняемый нами завод, когда ему хватало деталей. Даже в Новый год я предпочитал мороз коллегам и жалел только о том, что приходилось снимать варежки, чтобы переворачивать страницы.

Но и в таком виде я отличался от остальных нормальностью. Я приходил сюда из дома и на время. Им идти было некуда – пожарка не заменяла дом, а была им. Я рвался наружу, они – внутрь. Их нельзя было прогнать с работы, и когда кончалась смена, они прятались в сортире, чтобы провести лишний час в тепле и уюте. Разумеется, все они были безнадежными алкоголиками и проводили ночи там, где их оставило вакхическое вдохновение: в шкафу, на полу или за якобы письменным столом.

Пожарные добились того, что алкоголь вымел из них все инстинкты, кроме самосохранения, заставлявшего их сдавать бутылки. Борясь с плотью, они искореняли ее в себе самыми изобретательными способами. Помимо очевидного, в дело шли очищенный на сверлильном станке клей БФ, разведенная зубная паста, вымоченное в тормозной жидкости полотенце и, конечно, политура. В морозные дни ею поливали подвешенный ломик: посторонние примеси примерзали к железу, повышая градус того, что стекало. Глядя на меня с высоты своего изощренного опыта, они делились бесстрашной мудростью.

– Вас, студентов, – учил начальник караула, – пугают метиловым спиртом. Вам говорят, что от него слепнут. Но ведь не все!

7 мая

Ко дню рождения Платона

Самое непривычное у греков – дистанция от низкого до высокого: ее не было. Читателю, наученному другой традицией, трудно поверить, что Аристофан был собутыльником Сократа, которого он безжалостно и несправедливо высмеял. Раз Платону это не помешало, значит, и нам не должно. Но сперва надо разлучить текст Платона с его учением, иначе читать его страшно. Он всегда убеждает, в чем хочет, и нам, как одному из собеседников, остается ответить: “Я не в силах спорить с тобой, пусть будет по-твоему”.

Проза Платона, однако, только в пересказе профессоров становится его великой философией. Без нее тоже нельзя. Я и сам хочу “туда, где все чисто, вечно, бессмертно”. Но еще больше у Платона мне нравится рама. Его диалоги прекрасно обчитывать по краям, наслаждаясь бытовым прологом или меланхолическим финалом. Но можно выискивать попутную радость и в разгар беседы, замечая то, о чем забыли в пылу спора собеседники.

– Но чем же питается душа, Сократ?

– Знаниями, разумеется.

Всех платоновских “идей” мне дороже это сократовское “разумеется”. За ним стоит столь самоочевидная для греков истина, что им нельзя не завидовать. Ведь уже ни одна эпоха не сможет так запросто, почти бездумно ответить на мучающий нас всех вопрос: чем кормят душу?

На прощание Платон написал сухие “Законы”, из которых следует, что он изрядно разочаровался в платонизме. И его можно простить, потому что пока человек жив, его система не закончена, а когда он мертв, ее пишут другие. Не доказательная сила платоновской диалектики, а глубина и точная простота брошенной вскользь реплики оправдывает чтение диалога, если в нем есть такое: “Люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга”.

Мне чудится, что это написал Чехов, но, судя по “Человеку в футляре”, он вряд ли ценил греков.

10 мая

Ко дню рождения музея Клойстерс

Америка, понятное дело, не знала Средневековья, но она не может отвести от него взгляда. Новый Свет стилизовал собственную историю по старосветскому образцу. Если присмотреться к американским мифам, то легко провести параллели между одиноким ковбоем и странствующим рыцарем, перестрелкой и турниром, золотой лихорадкой и поиском Грааля. Так в стране, лишенной руин и замков, нашлось новое применение Средневековью. Поскольку Америка в нем не жила, она в него играет. Очищенный от исторической достоверности рыцарский мир стал объектом этической фантазии и политической грезы. Американцы импортировали Средневековье, ввозя его по частям и оптом. Этим объясняется происхождение лучшего нью-йоркского курьеза. Это – Клойстерс, архитектурный памятник, который намного старше самого Нью-Йорка.

В Европе купили и перевезли по частям развалины пяти средневековых монастырей, которые были заново собраны в северной части Манхэттена, чтобы стать популярным музеем. Прожив в его тени (почти буквально) первые пятнадцать лет эмиграции, я через день навещал там Средневековье, с которым мне повезло вырасти. Теперь я живу в Америке, которая не отучила меня от любви к старинному. Ее делит со мной вся страна, охотно подражающая рыцарям. Здесь есть гильдия оружейников под названием “Ржавый меч”. И каждую осень в парке вокруг Клойстерса устраивают средневековый фестиваль, где можно встретить опытного астролога, талантливого каллиграфа, безработного палача, голосистых менестрелей, толстых монахов и, конечно, рыцарей Круглого стола, участвующих в потешных турнирах в настоящих доспехах и на живых конях.

Эту высокую болезнь можно назвать ностальгией по чужому прошлому. Для страны пятьсот лет – короткая история, и молодым державам, как детям, всегда хочется выглядеть старше, чем они есть.

11 мая

Ко дню рождения Сальвадора Дали

“Кадакес, – объяснял Джордж, – крохотный городок, замкнутая, консервативная община. К ним и сейчас добраться непросто. Неудивительно, что местные на Галу косились. Уроженка Казани, бывшая жена Элюара и вечный кумир Сальвадора Дали, она купалась голой и спала с наемными любовниками, пока их рисовал муж. Я знал эту пару и ничего странного не заметил. На уме у них был, как у вас говорят, strictly business”.

В этих местах Дали – свой, и обращаться с ним нужно осторожно. Я это понял, увидев, как поморщился хозяин, когда мне пришло в голову сравнить музей Дали на его родине в Фигерасе с сюрреалистическим Диснейлендом. Между тем размах тот же.

Дали первым придумал фабрику изощренной пошлости, которая прячет бутафорию в драгоценную оправу и выдает бесценный раритет за дешевую игрушку. Апофеоз этого ювелирного поп-арта – бьющееся сердце из рубинов со спрятанной батарейкой. Такое мог бы носить Элвис Пресли, зато Мадонне бы больше подошла брошка в виде рта с алмазными, как у брата Хоттабыча, зубами.

Впрочем, как знает каждый поклонник Хемингуэя, нет ничего проще, чем пинать прежних кумиров. В мое время Дали был одним из главных. В его запретном у нас искусстве чудилось очевидное и непостижимое – правда, позволяющая любые интерпретации. Примерно так тогда выглядела свобода.

Фрейд считал Дали талантливым симулянтом подсознания, другие – игроком в теннис без сетки. Но в Каталонии он почти реалист. Здесь видно, как родной пейзаж проступает сквозь сумрак искусно воспаленного сознания. Так, циклопические яйца, которые служат куполами музею Дали, буквально повторяют очертания лысых вершин. Они скрывают главную каталонскую святыню – черную мадонну Монтсеррата. В сверхъестественно овальных скалах, где раньше жили отшельники, а теперь орлы, природа выдавила себя за пределы правдоподобия с бо́льшим, чем сюрреалисты, успехом.

15 мая

Ко дню рождения Ричарда Аведона

Ввек папарацци, когда фотограф превратился в охотника на знаменитостей, Аведон культивировал взаимное уважение портретиста и его моделей. Они встречаются на равных. Достоинство уверенного в своем искусстве мэтра придает снимкам Аведона старинное, почти забытое очарование. Это – парадные портреты в лучших традициях. Художник не приукрашивает модель, не прячет ее недостатков, но он всегда относится к ней с величайшей серьезностью и пониманием.

Все портреты Аведона отличает общая черта – интенсивность изображения. Его персонажи электризуют воздух. Присутствие этих людей настолько очевидно, что с ними трудно делить пространство. Они способны выжить зрителя из комнаты. Даже если бы у меня хватило денег, я не повесил бы работу Аведона дома.

Но лучшие за всю его долгую карьеру снимки – портреты ничем не примечательных людей, которые перестали ими быть после того, как попали в камеру Аведона. Он создал целую портретную галерею простых американцев: фермеров, бродяг, официанток, нефтяников, сезонных рабочих. Фотографируя случайных встречных, Аведон любуется их безвестностью и неповторимостью. В отличие от актрис, поэтов, художников, музыкантов и политиков об этих людях мы ничего не знаем. Они могут быть героями, святыми, убийцами, жертвами. И о каждом из них можно было бы снять фильм, написать роман или спеть песню. Что делает их столь значительными? Чем они завораживают нас? Почему их взгляд жжет затылок? Этого мы не знаем и не узнаем.

Величие Аведона в том, что для него нет толпы. Вглядываясь в чужого человека, он снимает не лицо, а душу, темную, непрозрачную, пугающую. Будто зная о своей тайне, люди на этих портретах смотрят в камеру с сосредоточенной серьезностью. На всех портретах Аведона модели никогда не улыбаются.

15 мая

Ко дню рождения Виктора Васнецова

Современники видели заслугу Васнецова в том, что он спас отечественную живопись от опостылевшего жанра с его вечным “Кабаком у заставы”. Вслед за прерафаэлитами, но независимо от них, Васнецов решил заменить пошлую прозу народным вымыслом – с переменным успехом. О чем свидетельствуют его знаменитые “Богатыри”.

Добрыня, несомненно, рыцарь и джентльмен. Благородная посадка, вызолоченные стремена и, конечно, меч, гордое оружие княжича, варяга, аристократа. Сразу видно, что такой, как в “Великолепной семерке”, не тратит лишних слов – разве что брови нахмурит.

Илья Муромец рядом с ним как Власов или Жаботинский. Сила его пропорциональна весу и большому по тем временам росту (177 см – если судить по мощам в Печерской лавре). Будучи крестьянином по рождению и призванию, Илья – ядро обороны. Он вооружен не мечом, как профессиональный воин Добрыня, а булавой, выигрывающей в эффективности за счет разборчивости.

Алеша Попович – слабое звено отряда. Он начинающий герой, так сказать, комсомолец от богатырей. Еще не умея целиком отдаться ратному подвигу, Алеша занят своими мыслями. Взгляд – отсутствующий, поза – расслабленная, сам черняв.

Если Васнецов и не смог возродить фольклор, он сумел его породить. Картина “Богатыри” вернулась туда, откуда вышла, став источником устного народного творчества. Больше всего ему понравилось то, что богатырей – трое. Образуя симметричную, устойчивую, как пирамида, фигуру, они дополняют друг друга, составляя минимальный, но исчерпывающий любую ситуацию сюжет.

У каждого героя свое амплуа. Универсальное, неповторимое и расплывчатое, оно позволяет троице пускаться в любые приключения и выходить сухими из воды и целыми из схватки. В том числе и тогда, когда аналогия сталкивает трех богатырей с их галльскими братьями, тремя мушкетерами: Илью Муромца – с могучим простаком Портосом, Добрыню Никитича – с изящным Атосом, Алешу – со смазливым Арамисом, который тоже был своего рода поповичем.

18 мая

Ко дню рождения Питера Брейгеля старшего

Принято считать, что картина “Падение Икара” – притча о незамеченной трагедии. Непонятый гений, Икар погибает героической смертью, окруженный безразличием тех самых людей, которым он хотел дать крылья.

Художник действительно демонстрирует нам, как все не заметили падения Икара. На тонущего героя не смотрят не только люди – пастух, рыбак, моряки и пахарь, но и животные – лошадь, собака, четыре птицы и двадцать овец. Но это еще не значит, что все они не заметили происшествия, оно их просто не заинтересовало. Окружающие не могли не слышать плеска и крика. Однако неудача свалившегося с неба Икара им не казалась столь важной, чтоб перестать пахать, пастись или поднимать снасти.

Герои Брейгеля игнорируют не только Икара. Они и друг на друга не смотрят. На всех картинах Брейгеля люди не встречаются взглядом – и на пиру, и в танце. Даже пустые глазницы слепых глядят в разные стороны.

Брейгелевские персонажи не могут охватить взглядом и тот мир, в котором живут. Целиком пейзаж способен воспринять лишь зритель. Ему художник дает верхнюю точку обзора. Наделяя нас птичьим зрением, Брейгель позволяет разглядеть сразу все – от былинки до гор, тающих за горизонтом. Поместив зрителя над миром, позволив осознать причины и следствия происходящего в нем, художник поставил нас в положение Бога, всемогущество которого равно лишь Его же беспомощности. Бог не может помочь Икару, ибо, исправляя ошибки, лишь приумножает их.

Падение Икара у Брейгеля происходит весной. То же солнце, что расплавило воск на крыльях Икара, пробудило природу. Что же делать? Отменить весну, чтобы спасти Икара? Добро становится злом, когда вмешательство воли или чуда нарушает нормальный ход вещей. Не мудрость, не любовь – только безразличие природы способно решить это этическое уравнение. Икара нельзя спасти. Его провал – не роковая случайность, а трагическая закономерность. Смерть Икара – не жертва, а ошибка, не подвиг, а промашка. И сам он не мученик, а неудачник. Брейгель взывает не к состраданию, а к смирению. Воля и мужество требуются не для того, чтобы исправить мир, а для того, чтобы удержаться от этой попытки.

18 мая

Ко дню рождения Будды

Будда не требовал от своих учеников и сторонников веры, без чего невозможна наша религия. Он называл себя не Луной, а пальцем, указывающим на Луну, и каждая его статуя убеждает в этом.

На Востоке скульптура не была, как в античности, царицей искусств. В Китае теологией занимались пейзажисты, психологией – каллиграфы, а статуи считались куклами для простонародья. Чтобы оживить их, потакая суеверию, внутрь запускали муху. Буддийский скульптор во всем полагался на позу. Оценить ее действенность лучше всего на практике. Но чтобы усесться лотосом, нужно два года упражнений, и мне уже поздно начинать. Зато в дзенском монастыре Нью-Йорка я видел, как это делал настоятель, начавший морским пехотинцем и закончивший, достигнув просветления, буддой. Приняв позу, свойственную скорее флоре, чем фауне, мы отказываемся от всего мешающего. Царь природы, говорит буддизм, не тот, кто ею пользуется, а тот, кто ею является.

О величии Будды говорит выражение лица, которое трудно описать, но еще труднее приобрести. Безграничный и безусловный покой. Разглаженный, без единой морщины лоб. Изгиб сросшихся бровей, миндалевидный разрез глаз и изящная линия губ рифмуются, как стая чаек в штиль. Полуопущенные веки прикрывают глаза настолько, насколько нужно, чтобы отличить от безмятежного сна напряженную работу медитирующего разума.

Будда спорит с привычками и побеждает заблуждения тем, что устраняет их причину – себя. Следствие победы – высшее достижение буддийского искусства: улыбка Будды. Иногда ее сравнивают с той, что осеняет лица древнегреческих куросов, архаических статуй, установленных в честь покойников. Их лица тоже озарены светом сокровенного знания. Улыбаясь, они утешают живых, обещая им сносное будущее. Но если мускулистый курос напоминает спортсмена, то Будда – духовный атлет, вроде христианских столпников, с той разницей, что, отказавшись умерщвлять плоть, он пользовался ею по назначению. Тело помогло ему вырастить ту самую улыбку, которая рождается в естестве человека, открывшего свое единственное предназначение – стать буддой.

19 мая

Ко Дню художественных музеев

Оцифровав всю историю изящных искусств, компьютер создал ее полный словарь, который годится для постмодернистской перестройки. Владея таким материалом, зритель легко заменяет художника, во всяком случае, такого, который не творит, а тасует.

Но интенсивный путь, как ему и положено, учит не разбрасываться. Идя вглубь полотна, особенно если оно – Ван Гога, мы можем открыть в нем то, чего не знал и автор: пульс живописи. Мазок, как почерк, обнажает подсознание картины, темперамент художника и комментирует те решения, которые принимала кисть в каждую секунду и на каждом миллиметре холста. Интимность такого скрупулезного знакомства (словно читать чужие, причем любовные, письма) не остается без последствий. Пройдя сквозь картину по следам мастера, мы притворяемся им и узнаём об изображенном немногим меньше.

Но каким бы образом мы ни общались с виртуальной живописью, главное – понять, чем она отличается от настоящей. Каждая техническая революция невольно – и потому гениально – перераспределяет границы искусства. Так было с фотографией, которая навсегда исключила из живописи критерий сходства. Так было с кино, которое навсегда отменило реализм в театре. Так происходит сейчас, когда компьютер учит нас отделять виртуальную действительность от живого опыта. И чем больше успехи первой, тем нам дороже второй.

Если раньше мы входили в музей, чтобы познакомиться с его содержимым, то теперь – чтобы побыть с ним, набраться чуда и заразиться им. Великие картины, как мощи святых, меняют тех, кто в них верит; а другим не стоит оставлять пивную. Тем более теперь, когда компьютер так легко удовлетворяет поверхностное любопытство, что настоящие музеи нужны только фанатикам. Их, однако, меньше не становится. И я догадываюсь – почему. Чем больше мы знаем о картине, тем больше хотим узнать о себе – о том, как будем чувствовать себя в ее присутствии.

Живопись – трансформатор повседневности, и, деля с ним одно пространство, мы попадаем в силовое поле, преображающее жизнь в искусство.

20 мая

Ко дню рождения Бориса Парамонова

Мне Парамонов напоминает Карамазовых, причем сразу всех, включая черта. Борис Михайлович – интеллектуал-провокатор. Он не оставляет ни одного камня не перевернутым, ни одной идеи непереиначенной, ни одного классика там, где взял. С ним нельзя не спорить. Спорить, впрочем, тоже нельзя, потому что я еще не встречал большего эрудита. Парамонов понятнее всех объясняет философов, глубже всех пишет о поэтах и не превзойден в анализе тех авторов, которых по-настоящему любит, например Платонова. Борис посвятил ему лучшую во всем литературоведении огромную статью “Трава родины”. Будь моя воля, я бы включил ее в школьную программу.

– Парамонов, – говорил Довлатов, – обладает редкой чертой: интеллектуальной щедростью.

Такой комплимент надо понимать буквально. Борис любит и умеет делиться знанием. Отсюда его наиболее бесспорная и долгоиграющая книга. “Мои русские” универсальна, доходчива, незаменима. Она рассчитана на всех: своих и иностранцев, ученых и школьников, правых и левых, славянофилов и западников.

Это альбом портретов выдающихся русских людей: цари и вожди, поэты и купцы, либералы и охранители, лирики и циники, злодеи и гении. В книге больше 120 лиц, точнее – профилей, ибо биографический жанр в исполнении Парамонова приобретает медальный облик. Каждый тут вырезан так, что не забыть, не спутать.

Парад индивидуальностей объединяет дерзкое название. “Мои русские” надо понимать как “Мой Пушкин” Цветаевой. Так и есть. Книга получилась даже не субъективным, а интимным обзором персонажей отечественной культуры, “русскость” которой автор смакует и утрирует. И это приоткрывает сокровенный смысл парамоновского творчества. Его цель заключается в том, что приобщить читателей, как российских, так и чужестранцев, к чисто русскому уму и характеру.

21 мая

Ко Дню основания ФИФА

Футбол – единственная мировая религия, которой всех удалось обратить в свою веру, обычно без войн и почти без крови. Перед футболом все равны, словно Давид перед Голиафом. Поэтому и география футбола причудлива, как история играющих в него стран. Только на зеленом поле Голландия – все еще великая держава, в которой когда-то не заходило солнце.

Безразличие к масштабу поднимает футбол над миром – как бога. Поклоняться ему могут все, кто хотят, а хотят все, кто могут. Об этом мечтали фанатики, но зря: на земле никогда не было одной религии – кроме футбола. Простая, дешевая, общедоступная и понятная, эта религия не боится соперников, ибо каждому разрешает молиться себе по-своему. Так, захватив планетарное сознание, бог футбола стал его хозяином.

Чтобы оказаться мировой, религия не обязательно должна обещать больше, чем давать. Не стоит забывать, что вера отнюдь не всегда подразумевает благую весть о загробной жизни. Будда о ней молчал, и Конфуций, и Ветхий Завет. Бывает и такая религия, которая учит другому. Указывая альтернативу будням, она вносит в нашу обычную жизнь сверхъестественное измерение.

При этом футбол – еще и сугубо национальная игра, и в этом он идет поперек глобализации. Чем меньше смысла остается в государственных границах невоюющих стран, тем круче страсти на поле, где игроки делают вид, что политические карты означают то же, что прежде. Футбол возвращает нас к эпохе геральдических битв. Своими победами и поражениями футболисты, как прежде рыцари, наполняют тающую на глазах историю. Сменив военную форму на спортивную, футбол оправдывает патриотический раж. Каждая страна, часто сгрудившись в своих столицах, ждет гола, словно телеграммы с неба.

Другими словами, футбол – религия одновременно универсальная и национальная. Он умеет объединять разделяя. Футбол предлагает земному шару свою веру, не требуя отказаться от племенных суеверий, вроде крикета, бейсбола и хоккея с мячом. Терпимость, покладистость и простота догм, которые знает каждый первоклашка, и делает футбол абсолютно незаменимым и бесконечно влиятельным.

21 мая

К Международному Дню чая

Чай в трактовке Вильяма Похлебкина, заново научившего всех его пить, превращался в микстуру утонченного и углубленного наслаждения. Не смешиваясь с едой и отделяясь от нее, он обещал времяпрепровождение особого статуса и медитативной сосредоточенности.

Уже этим чай отличался от водки, которая отрывает нас от будней, земли и материи, чтобы перенести в иной план бытия, завершив перемещение дракой, забытьем или вытрезвителем. Если водка подчиняет пьянку аристотелевской поэтике – с началом, серединой и концом, то чай избегает развития и никуда не ведет: ты уже здесь.

“Нирвана – это сансара”, – поет Гребенщиков.

Чай действительно неразлучен с буддизмом, так как оба требуют нераздельного внимания, исключающего отличия главного от мелочей. Китайский чайник из неглазированной глины, поры которой хранят аромат всех предыдущих чаепитий. Ложка из любовно очищенного фамильного серебра. Чашка тонкого фарфора, бледные стенки которой ловят радужную игру напитка. Мягкая, фильтрованная (а лучше – талая) вода, доведенная до предпоследней степени кипения.

Чай, конечно, тоже не лишний. Раньше хорошим считался один, “со слоном”. Теперь я полюбил все остальные сорта. Разный, как вино, чай, как оно же, облагораживает дружбу. Влияя исподволь, он подбивает говорить обиняками, смотреть на вещи в профиль, мерить время паузами и сочинять стихи без рифмы. Властно и незаметно, словно времена года, чай учил альтернативному (хотя бы по отношению к водке) сознанию. Так он спас нас от беспробудного пьянства, в которое легко было впасть от беспомощного безделья, мучившего всех в поздний застой. Чайная церемония за столом без бутылок под негромкую беседу без грубых шуток располагала к тому задушевному общению, что отдаляет мир, позволяя его увидеть промытыми чаем глазами.

22 мая

Ко дню рождения Артура Конан Дойла

Цивилизованный мир – главный, но тайный герой Конан Дойла. Как Ленин, он торопился захватить все, что нас связывает: телеграф, почту, вокзалы, мосты, но прежде всего – железную дорогу. Холмс никогда не отходит далеко от станции, Ватсон не расстается с расписанием. Железная дорога – кровеносная система цивилизации. Делая перемещение бесперебойным, а остановки предсказуемыми, она покоряет пространство и время, укладывая стихию в колею прогресса. Сюда запрещен вход случаю, ибо он угрожает главной ценности XIX века – размеренности движения.

Железная дорога – перенесенное из истории в географию наглядное пособие по эволюции, страстную любовь к которой Конан Дойл разделял со своим временем. Секрет его завидного достоинства – в отсутствии квантовых скачков, экзистенциальных разрывов, с которыми уже примирился современный человек, выброшенный из лузы своей биографии.

Автор этой бильярдной метафоры толковал эволюцию не по Дарвину, а по Ламарку. Осваивая поэтику разрыва, Мандельштам мыслил опущенными звеньями. Пафос Конан Дойла – в демонстрации всех ступеней эволюции. Для этого написан “Затерянный мир”. В этой версии “Парка юрского периода” автор, спускаясь по эволюционной лестнице, приводит нас в доисторическую преисподнюю.

С помощью нижних ступеней эволюции Конан Дойл удлинил цивилизацию своего века. Спиритизм должен был сделать ее вечной. Конан Дойл верил, что избавиться от сверхъестественного можно, лишь превратив его в естественное. Поднимаясь от бездушной молекулы до бесплотной души, он не пропускал ступеней. И если спиритизм – оккультная истерика рационализма, то детектив – его разминка.

23 мая

Ко дню рождения Вагрича Бахчаняна

Сегодня, когда художник Бахчанян, вместе с поэтом Бродским и прозаиком Довлатовым, входит в триумвират русской Америки, можно поделиться одной странностью. Вагрич – редкость в нашей среде – обходился без выдумки. Я проверял: самые невероятные истории были абсолютно правдивыми, о чем свидетельствовали участники.

Похоже, что ему не нужно было привирать, ибо действительность послушно сворачивалась вокруг него, принимая фантастические очертания и привечая психов, чудаков и дуриков. Гуляя с ним по Нью-Йорку, я заранее знал, что хоть один из них к Вагричу обязательно прицепится. Однажды его узнал на Бродвее веселый толстяк, который представился художником Крамским, правда, Матвеем. Он спросил, сколько стоит реклама в журнале, который мы тогда издавали. “Сто долларов”, – наугад сказал Бахчанян. “Никаких проблем”, – обрадовался художник, достал из кармана доллар и пририсовал фломастером два нуля. Вагрич нисколько не удивился.

Задним числом мне кажется, что мистическим образом реальность подчинялась непрестанному художественному напору. Вагрич ведь никогда и ничем не интересовался, кроме искусства. К нему сводился любой разговор, и любая прогулка включала визит в галереи современных мастеров, в которых Бахчанян видел соратников. Однажды в Сохо он указал на диковинного прохожего, одетого не по сезону, да и не по широте – в огромную белую шубу. “Гроссмейстер граффити”, – объяснил Вагрич и пошел обниматься со знаменитым тогда в Нью-Йорке Китом Харингом (Keith Haring).

Больше всего я жалею, что не записал рассказы о харьковской жизни, еще тогда, когда Вагрич ими щедро делился. Так, в середине 1960-х Бахчанян чудом увидал работы Джексона Поллока. Подражая ему, он раздал рабочим завода “Поршень” дырявые ведра с краской и попросил их побегать по линолеуму цеха, чтобы воспроизвести технику капельной живописи, знаменитого дриппинга, которым прославился американский авангардист.

Бахчанян был самым свободным человеком, которого я встречал, и всем еще предстоит узнать, чего это стоит, что дает и как нам повезло, что он жил среди нас.

24 мая

Ко дню рождения Алексея Саврасова

В континентальной державе зима и лето стабильны, постоянны, даже вечны – как смерть и жизнь, зато весна и осень мимолетны. И не потому, что коротки, а потому что их суть проявляется в перемене, в движении, в росте или угасании. В этом их творческий – а в случае весны и России – еще и революционный характер. Из всей регулярной драмы смены сезонов Саврасов выбрал лишь один, но самый главный момент – первый. Колесо русского года схвачено художником в тот момент, когда оно вновь, после долгого зимнего прозябания, пришло в движение.

На картине “Грачи прилетели” все старое, не древнее, не старинное, а просто дряхлое. И разрушающаяся церковь, и забор, и кривые березы, но прежде всего – снег. Еще недавно – может быть, вчера – снег был хозяином жизни, ее диктатором, навязывавшим людям нужду, а природе – спячку. Но сейчас его, порыжевшего и ослабшего, жалко, как повешенного врага. Он больше не вызывает ужаса – только отвращение. И чем быстрее труп поглотит земля, тем легче на ней будет жить героям картины – грачам, которые то ли заменяют деревню, то ли намекают на нее своей тесной, общинной – роевой, как говорил Толстой, – жизнью.

Саврасов изобразил весну и грачей, которых он заманил на свое полотно бесспорным аргументом: ароматом грядущего тепла. Глядя на картину, мы, кажется, слышим оглушительный птичий грай, но необычной ее делает не звук, а запах. Старый пес музеев, я сразу узнаю тут запах русской весны. Непереводимый, словно Пушкин, он, как всё, от чего щемит сердце, неописуем. Но это и не важно, потому что за границей так не пахнет, а в России каждый знает, с чего начинается весна.

Проваливаясь в рыхлый и от того особенно противный липкий снег, ты, как зомби, бредешь, подслеповато таращась в небо с еле заметной, но все же ощутимой просинью, оставляя за собой расплывающиеся, почти нечеловеческие следы – как тот персонаж, что ушел за нижний край рамы. Конечно же, в трактир, и его легко понять. Если долго смотреть на эту картину, очень хочется выпить.

24 мая

Ко дню рождения Иосифа Бродского

В одном интервью Бродский сетовал на то, что нынешних поэтов прошлое занимает больше будущего. Его поздние стихи дают представление о том, какое будущее имелось в виду. Самая интригующая черта в нем – отсутствие нас. Все мы, напоминает поэт, живем взаймы, ибо мы все на передовой:

Так солдаты в траншеях поверх бруствера

смотрят туда, где их больше нет.

Взгляд оттуда, где нас нет, изрядно меняет перспективу. По сравнению с громадой предстоящего прошедшее скукоживается. Ведь даже века – только “жилая часть грядущего”. Недолговечность, эта присущая всему живому ущербность, – повод потесниться. “Чтобы ты не решил, что в мире не было ни черта”, Бродский дает высказаться потустороннему – миру без нас. В его стихах не только мы смотрим на окружающее, но и оно на нас.

Поэт, чтобы было с кем говорить, создает себе образ “другого”. У Бродского этот разговор ведет одушевленное с неодушевленным. Деля с вещами одно жилое пространство, мы катастрофически не совпадаем во времени: нам оно тикает, им – нет. Поэтому через вещь – как в колодец – смертный может заглянуть к бессмертным. И это достаточный резон, чтобы не меньше пейзажа интересоваться интерьером. Об этом – пронзительное стихотворение, ставшее гимном ковидного карантина:

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Динамичные отношения между временем и вечностью Бродский выстраивает на водных метафорах. То рекой, то дождем, но чаще морем они омывают его стихи. Море – кладбище форм, нирвана, где заканчивает жизнь все твердое, все имеющее судьбу и историю. Море – дырка в пустоте, прореха в бытии, где ничего нет, но откуда все пришло. Море – общее, которое поглощает все частное, содержит его в себе, дает ему родиться и стирает вновь волной. Ее первая буква – “В” – напоминает Бродскому знак бесконечности, очертания волны – губы. Соединив их, мы получим речь, вернее – возможность речи. Море относится к суше, как язык – к сонету, как словарь – к газете.

25 мая

Ко Дню филолога

В науке я разуверился после смерти Лотмана, убедившего меня в ее существовании. Дело было на первом курсе, когда, вырвавшись из школы и увернувшись от Белинского, я, как все тогда, надеялся “поверить алгеброй гармонию” и досадить власти, преследующей объективность. Наука, однако, не подворачивалась под руку, пока в Ригу не приехал Юрий Михайлович. Я не видал в актовом зале нашего филфака столько народу даже тогда, когда на танцы приглашали курсантов. Предусмотрительные сидели, упорные стояли в проходах, отчаянные устроились на подоконнике.

Лотман, как и обещала афиша, сразу объяснил, что такое семиотика:

– Размер куска ткани, прикрывающей женщину, одинаков, но в разные эпохи он двигается вверх-вниз, открывая то бюст, то ноги, – начал Лотман, и впечатлительный студент упал с подоконника.

Другие пошли в структуралисты, но, как у Лотмана, ни у кого не вышло. Он оставил наследство, а не наследников. Его наука называлась “Лотманом” и жила в нем. Но настоящая наука, однако, не зависит от личности. Более того, она для того и нужна, чтобы отцедить универсальное от субъективного. Литература, однако, вся субъективна, штучна. Чтобы с ней справиться, наука сближает одно с другим наручниками системы. Поскольку даже видимость порядка лучше очевидного хаоса, нас трудно удержать от периодической таблицы элементов или карточной колоды. Главный искус литературоведения – система, берущая культуру чохом. За это я люблю учебники. Выпаривая чужую литературу, исследователь оставляет нам крупицы ее соли, зернистые мысли, которые хочется присвоить.

Пересказ – мотор цивилизации. Развиваясь скачками ренессансов, она спрессовывает опыт той культуры, которой больше всего завидует. Конструирование таких аббревиатур – творчество другим манером. Оно создает новое из старого, меняя его свойства, количество и качество. Антикварный пафос Гиббона или Карамзина превратил их труд в эпос.

Хороший учебник подводит итог, великий – расчищает площадку, интересный – будит фантазию, и я люблю путешествовать с ними по тому вымышленному, но настоящему миру словесности, который был и не был сразу.

26 мая

Ко Дню независимости Грузии

Грузинская кухня – именины славянского желудка и свадьба русской души. Чужая кулинария часто служит праздничной альтернативой родному меню. Так, японцы по воскресеньям ходят в китайские рестораны, англичане – в индийские, французы – во французские, когда могут себе позволить. Но с грузинской едой все иначе. Покажите мне русский дом, где не знают, что такое лобио и сациви.

В юности жажда приключений и неистребимый антисоветский комплекс постоянно выносили меня на периферию, подальше от Кремля и поближе к государственной границе – от норвежской на Белом море до турецкой в Закавказье. По пути к последней, как каждый русский странник, кроме Остапа Бендера, я восхищался красотами Военно-Грузинской дороги, где, как написал один эмигрантский поэт, “лишь один орел летает, а других животных нет”. Добравшись до перевала в Казбеги, я обнаружил древнюю часовню и сильно проигрывающую ей стеклянную закусочную в модном тогда стиле “Дружба” или “Ветерок”. В ней, стоя на замызганном полу, никуда не торопясь обедали шоферы. Всем, не спрашивая, приносили одно и то же – хинкали. Тяжелые, как пули, они нежились во вспотевшем тесте, кокетливо задрав несъедобный мучной бантик. Не прекращая говорить, а значит – жестикулировать, посетители осыпали хинкали перцем из стоящих на пластмассовых подносах пивных бутылок, а потом, поцеловав взглядом, отправляли посеревшую грузинскую пельменину в рот, запивая каждую добрым стаканом небрежно спрятанного под столом вина. Никогда больше мне не приходилось есть мяса вкуснее того, что плавало внутри тех хинкали. Этот камерный – на один глоток – суп радовал нёбо сложной гармонией из клейкого от курдючного жира бульона, крупного, но нежного фарша и громкого, как фанфары, аромата, составленного из столь изысканного букета травок, что мне так и не удалось его собрать на своей кухне.

Надо сказать, что после такого угощения меня уже не пугала перспектива спускаться по однорядному шоссе в Тбилиси с любым из выпивших несколько стаканов шоферов. Тогда, как, впрочем, и сейчас, я надеялся умереть после обеда, а не вместо него.

27 мая

Ко дню рождения Андрея Битова

Виртуоз ветвистой мысли, он вел за собой только въедливого читателя. В жизни Битов казался другим, но не был им. Он всегда дирижировал обстоятельствами, что помогло ему обойти советскую власть по периметру, стать певцом окраин и полюбить их.

Еще больше прозы меня поражал ум Битова. Это ведь не обязательное качество для пиита, которому Пушкин разрешил быть глуповатым. Но Битов в этом отношении радикально отличался от всех, кого я встречал. Он никогда, повторю для недоверчивых – никогда не говорил ничего банального. Трезвым и пьяным, на трибуне и в узкой компании, выступая перед читателями и болтая на прогулке, Битов вел разговор так, что его хотелось записать и перечитать на другой день. Я слышал и других мастеров беседы. Но если Довлатов говорил как по писаному, а Бродский ошеломлял парадоксами, то Битов – концепциями.

Все мы – рабы одного и того же внутреннего монолога, который становится внешним, когда приходится отвечать на бесконечно повторяющиеся вопросы. Но у Битова мысли рождались каждый раз заново, причем – как Афина: вооруженными, готовыми к защите.

Однажды, это было на Франкфуртской книжной ярмарке, мы сидели за круглым столом, рассуждая на вечно живую тему: “Россия – Восток или Запад”. Дождавшись слова, Битов заключил тривиальную дискуссию очевидным, но ускользнувшим от всех тезисом.

– Россия, – сказал он, – растянула Запад на три континента, доведя Европу до Берингова пролива и перейдя его.

В другой раз я был на встрече Битова с читателями в еврейском клубе Нью-Йорка, где, кстати сказать, выступал когда-то Маяковский. Мерный ход беседы нарушил бесцеремонный вопрос из зала.

– Как вы относитесь к Богу?

Я заранее сжался, потому что, на мой взгляд, любой ответ отдавал бы нестерпимой интимностью. Но Битов без тени смущения ответил категорично:

– Как Он ко мне.

– А как Бог относится к вам? – не отставал приставший.

– Как я к Нему, – еще тверже ответил Битов.

29 мая

Ко дню рождения Джона Кеннеди

Где вы были, когда убили Джона Кеннеди?

– Меня не было в проекте, – отвечают теперь чаще всего, но я-то хорошо помню траур, в который погрузилась наша семья, готовая поменять мертвого Кеннеди на живого Хрущева. Сам я тогда был маленьким, а вот Бахчанян – достаточно взрослым, чтобы служить художником в ленинском уголке харьковского завода “Поршень”.

– Смерть Кеннеди, – рассказывал Бахчанян, – потрясла простых харьковских рабочих, и один из них написал в стенгазету поэму. Начиналась она на тревожной ноте:

Сообщило Би-би-си:

“Убит Кеннеди в такси…”

А кончалась катарсисом:

Убийца сжал в руках винтовку.

Как он смел его убить!

Где же мне достать рублевку,

Чтоб Джона Кеннеди обмыть?

В Америке над этим не шутят. Кеннеди не был ни лучшим (к ним причисляют Вашингтона, Линкольна и Франклина Рузвельта), ни любимым (им многие называют Теодора Рузвельта), ни единственным убитым президентом (тот же Линкольн, Гарфилд и Мак-Кинли). Никто толком вам не скажет, что Кеннеди успел сделать хорошего, разве что напугал Хрущева в Карибский кризис и запустил американскую космическую программу, завершившуюся высадкой на Луне. С тех пор, однако, ни на Кубе, ни на Луне ничего не изменилось. Коммунисты по-прежнему правят Кубой, а Кеннеди уже полвека на Арлингтонском кладбище.

Не жизнь, а смерть Кеннеди окружила его фигуру таким мистическим ореолом, что это преступление, как убийство Юлия Цезаря, никому не дает покоя и всегда бередит раны.

29 мая

Ко дню рождения Юрия Гендлера

Я в жизни не встречал человека, который изменил бы судьбу столь многих, включая и тех, кто никогда о нем не слышал. Гендлер сделал для свободы не меньше, чем для “Свободы”, а уж радио ему обязано всем. Например – Довлатовым.

– Кого “Нью-Йорк Таймс” возьмет на работу, – спрашивал он, когда мы только познакомились, – Достоевского или хорошего менеджера? И сам себе отвечал: – Конечно, такого менеджера, который найдет газете Достоевского.

Я взвыл от ужаса, потому что Гендлер опрокидывал мою табель о рангах. Ведь, кроме этого, он еще говорил много разного: что “Мона Лиза” – такая же икона поп-культуры, как Микки Маус, что пейзажист напрасно соревнуется с Богом, что рыбалка – лучший вид путешествий, что огород – высшее проявление культуры, что кино – мать всех муз, а Голливуд – их отец.

Обладая темпераментом Ивана Грозного, Юра, в отличие от него, никому не мешал с собой спорить, ибо умел до слез восхищаться чужим талантом, и в этом заключался его гений. Юра создавал вокруг себя силовое поле, попав в которое мы все, сами того не замечая, менялись, даже не догадываясь об источнике перемен. Гендлер считал власть золотым запасом и никогда его не разменивал. За все годы я помню только один его приказ – тот, которым он отменил марксизм.

– Коммунизму, – говорил он, запрещая привычную терминологию, – противостоит не капитализм, а жизнь без названий, нормальная, свободная, неописуемая. Вот о ней вы и говорите – все, что считаете нужным.

Мы говорили – долго, весело, счастливо, и в эфир, и за рюмкой. В нашу редакцию, адрес которой “Бродвей 1775” знали все слушатели одноименной передачи, с утра съезжались гости. Даже Бахчанян просил взять его на радио художником. Поразительно, но и в такой компании Гендлер был солистом. Его рассказы смешили до колик, и это при том, что чаще всего Юра вспоминал допросы в КГБ и лагерь в Мордовии.

Гендлер не только делал то, что любил, но и любил все, что делал – дискутировал у микрофона, играл в преферанс, ловил рыбу. Юра жил как Сократ: страстно и осознанно. Он помнил каждый прожитый день и о любом мог рассказывать часами и весело.

31 мая

К Международному дню сигар

Почему мир, уже привыкший относиться к курильщику как к колорадскому жуку, вдруг вернул престижный статус сигаре? Психологический механизм этого неожиданного переворота не так уж сложен. Это – постникотиновый синдром, наглая, как всегда у проигравших, реакция на объявленную курильщикам войну. Сигара – наглядный до вызова символ свободы, которая позволяет каждому выбрать себе свою дорогу к кладбищу. Табак, конечно, остается смертоносным зельем. По-прежнему курить – здоровью вредить, но уже – с максимальным удовольствием.

Сартр, писавший в “Бытие и ничто” и о сигаретах, выделял в них пролетарскую одинаковость: взаимозаменяемые и безличные, они неузнаваемы в пачке. Дитя конвейера, дешевая, невзрачная и непритязательная сигарета не требует к себе уважения. Отношения с ней строятся не на любви, а на необходимости – не с ней хорошо, а без нее плохо. Говоря короче, сигарета похожа на шлюху, сигара – на гейшу. Она – штучна, экзотична и достаточно дорога, чтобы диктовать место и время свидания. Сигарета сопровождает другие дела, сигара их исключает. Она требует безраздельного внимания. Правильно курить сигару, то есть делать две затяжки в минуту, вдыхая, но не глотая, как вино – дегустаторы, дым, – искусное времяпрепровождение, отнимающее от тридцати минут до полутора часов.

Сигара – бунт против спешки. Соблазн ее не столько в табаке, сколько в антракте, изымающем курильщика из обычного течения жизни и обрекающем его на упоительное безделье. В мире Штольцев сигара – Обломов. Как и он, она хороша своей абсолютной бесцельностью.

Июнь

3 июня

К Международному Дню велосипедистов

Беккет изобразил нескольких колченогих персонажей, которым дал передышку, посадив их на велосипед. Пожалуй, единственный образ счастья во всем его каноне – кентавр, удачно объединивший дух с механическим телом. Об этом говорит один из главных хромающих героев в моем любимом романе “Моллой”: “Хотя я и был калекой, на велосипеде я ездил вполне сносно”.

Эта простая машина, намекает Беккет, предпочитавший аскетические и очевидные символы, помогала ему держаться прямо. И действительно, велосипед поднимает ездока над всеми, позволяя глядеть поверх машин и голов. С велосипеда не только дальше видно – садясь в седло, меняешься сам. Водитель зависит от машины. Ее нужно кормить и нельзя, как маленькую, оставлять без присмотра. Пеший обречен идти в толпе. Но всадник – аристократ дороги. Крутить педали (если у вас нет тандема) одинокое занятие, даже по телефону говорить трудно. Предоставленный самому себе, велосипедист, как мушкетер, меньше зависит от навязанных другим правил, включая дорожные. Поэтому в городе два колеса лучше четырех: велосипед ужом обходит пробку.

Так велосипед стал ответом прогрессу. Он возвращает нас на ту ступень эволюции, где техника, еще не разминувшаяся с человеком, зафиксировала наш паритет с механизмом: двухколесное – двуногим. Найдя компромисс, XXI век молится на велосипед, видя в нем панацею от удушья. И это придает велосипеду не только психологическое и экологическое измерение, но и моральный вектор.

Сегодня мир учится решать метафизические проблемы техническими средствами. Когда один сумасшедший сжег американский флаг в знак протеста, уже не помню, против чего, многие потребовали принять поправку к конституции, наделяющую звездно-полосатый стяг сакральным смыслом и мистическим значением. Для этого нужно было добиться одобрения на референдуме во всех пятидесяти штатах. Но вместо того чтобы начинать многолетний и дорогостоящий процесс, американская промышленность выпустила несгораемый флаг, и вопрос оказался исчерпанным.

6 июня

Ко Дню русского языка

Мало что в жизни я люблю больше отечественных суффиксов. В каждом хранятся поэма, тайна и сюжет. Если взять кота и раскормить его, как это случилось с моим Геродотом, в “котяру”, то он станет существенно больше – и еще лучше. “Водяра” – крепче водки и ближе к сердцу. “Сучара” топчется на границе между хвалой и бранью. Одно тут не исключает другого, так как в этом суффиксе слышится невольное уважение.

Попробуйте обойтись без суффиксов, и ваша речь уподобится голосу автомобильного навигатора, который не умеет склонять числительные и походить на человека. Приделав к корню необязательный кончик, мы дирижируем отношениями с тем же успехом, с каким японцы распределяют поклоны, тайцы – улыбки, французы – поцелуи и американцы – зарплату. Суффиксы утраивают русский словарь, придавая каждому слову синоним и антоним, причем сразу. Хорошо или плохо быть “субчиком”, как я понял еще пионером, зависит от того, кто тебя так зовет – учительница или подружка. Дело в том, что в русском языке, как и в русской жизни, нет ничего нейтрального. Каждая грамматическая категория, даже род, – себе на уме.

– Умником, – тонко заметил Михаил Эпштейн, – мы называем дурака, а умницей – умного, в том числе – мужчину.

Все потому, что русский язык нужен не для того, чтобы мысль донести, а для того, чтобы ее размазать, снабдив оговорками придаточных предложений, которые никак не отпускают читателя, порывающегося, но не решающегося уйти, хотя он и хозяевам надоел, и сам устал топтаться в дверях. “Бойся, – предупреждает пословица, – гостя не сидящего, а стоящего”.

7 июня

Ко дню рождения Орхана Памука

Запад находит в нем все, чего хочет от исламского Востока: космополитическую терпимость, не противоречащую, а опирающуюся на глубокое уважение к национальной и духовной традиции. Чтобы понять, как этого трудно добиться, надо учесть, что турецкая интеллигенция, как и российская, разделена на непримиримые лагери западников и почвенников. В своих романах Орхан Памук сумел объединить два начала так же успешно, как Стамбул – Европу с Азией. Памук пишет по-западному о своем. Его романы, особенно принесшая ему славу “Черная книга”, – своеобразная оттоманская энциклопедия, которую туристы берут с собой в Стамбул, как “Улисс” Джойса в Дублин. Сам Памук этой аналогией особенно гордится.

Секрет успеха, однако, не исчерпывается деталями. Важнее внутренний, структурный конфликт Востока с Западом, который питает книги Памука. Удачнее всего он работает в его книге “Меня зовут Красный”. Написанный в жанре ретродетектива, роман построен на восточной книжной миниатюре. Автор, который в юности собирался стать художником, ведет тут повествование от “лица” всех персонажей, включая неодушевленных.

Соль – в анахронизме: средневековый мастер учитывал в миниатюре только один взгляд – сверху, от Аллаха. Памук же изображает мир, увиденный фасеточным зрением: у каждого свой голос, своя перспектива, своя правда. В том числе и та, с которой никто не знает, что делать.

С этой же мучительной позиции автор в романе “Снег” описывает конфликт между исламским фундаментализмом и светской властью. Так он открывает Западу необычную и пугающую жизнь современного Востока, разрывающегося между прогрессом и традицией. Подверженная могучим перегрузкам действительность, как это случается с искусством повсюду – от Латинской Америки до России, рождает магический реализм. Именно поэтому у Памука мы неожиданно находим знакомое. Так, в том же романе “Снег” редактор газеты учит автора: “В нашем городе новости часто случаются именно потому, что мы о них написали”.

7 июня

Ко дню рождения Поля Гогена

В самом начале 1960-х отец выписывал единственную доступную тогда заграничную периодику: чудесно оформленные польские журналы. Языка он не знал, но любовался картинками. На мою беду среди последних был и Гоген – обнаженные девушки верхом на лошадях, одна – на белой. Обрамив вырезку, отец повесил ее на стену как раз тогда, когда моя первая учительница, суровая женщина с языческим именем Ираида, нанесла нам педагогический визит. Голые таитянки произвели на нее тяжелое впечатление.

– Яблоко от яблони недалеко падает, – сказала учительница.

Хотя мои грехи не шли ни в какое сравнение с пороками Гогена, я за него расплачивался всю начальную школу, что только углубило мою любовь к этому художнику.

Умелый, как теперь говорят и по-русски, “имиджмейкер”, Гоген всеми силами поддерживал образ романтического гения, стоявшего над буржуазной нравственностью. Потакая давней фантазии Запада о “благородных дикарях”, он и себя, ссылаясь на родство с перуанскими индейцами, изображал дикарем, восставшим против ветхих условностей уставшей цивилизации. На своей могиле (он умер на Маркизских островах) Гоген велел установить вместо креста грубое каменное изваяние языческого кумира.

Усвоив урок импрессионистов, освободивших картину от темы, Гоген стремился вновь ввести в искусство рассказ, мифологию, в конечном счете – содержание. Он вернул сюжету власть над картиной, но это был уже другой сюжет. После импрессионистов, спасших живопись от наррации, в изобразительное искусство пришла не новая повествовательность, а символ.

Попав на Таити, он писал там то, что видел, но так, как хотел увидеть. Отвечая своим критикам, которых не меньше, чем мою учительницу, раздражали неправдоподобные краски и искаженная перспектива его картин, художник говорил: “Утверждают, что цветная фотография наконец представит нам правду. Но какова масть кентавра?”

Покрывая красками свои фантазии, Гоген пытался слепить из своих образов первобытную мифологию, создать мир, полный богов, показать людей, не знавших грехопадения, чуждых любой морали просто потому, что они еще в ней не нуждаются. Гоген превратил реальность в идиллию и выдал ее за утопию.

8 июня

К Международному Дню океана

Только окунувшись в океан с головой, мы начинаем постигать стихию, которая готовит нас к загробной жизни. Под водой легче понять, что чувствует душа без тела, оказавшись в другом, не враждебном, а безразличном, хотя и теплом мире. Подводный ветер меланхолически треплет водоросли – как Офелию. Вспомнив о ней, притворяешься утопленником, отдаешься на волю течения, чувствуешь себя младенцем, позу которого принимает тело, избавленное от прямохождения. С родиной тебя, как в утробе, соединяет дыхательная трубка.

Женская природа воды – в ее податливости, в том, что, забываясь, мы теряем себя в ней. Вода – самая старая из стихий. Мы из нее вышли, и в память об этом океан ласково принимает нас в себя, но лишь тогда, когда мы отказываемся от приобретенных с тех пор привычек. В первую очередь – от речи. Море отнюдь не так беззвучно, как пишут в заголовках. Просто нам ему сказать нечего.

На земле мы обречены преодолевать трудности, но в воде мир избавлен от главной тяжести бытия – от тяжести. Свобода от нее дарит рыбам ту грацию, которой завидовали древние китайцы: первыми из всех зверей они одомашнили золотых рыбок.

Однажды мне довелось встретить под водой удивительную рыбу в черно-белую клетку. Она казалась озабоченной своей внешностью, и я ее понимаю. Рыба напоминала шахматную доску, которую скомкал сильный игрок, выбравший себе неподходящий вид спорта.

10 июня

Ко Всемирному Дню модерна

Каким бы европейским языком ни пользовался этот стиль – ар-нуво, югендстиль, модерн, – соблазн его был тот же: новый мифотворческий потенциал, который был дорог эпохе, породившей XX век и не сумевшей с ним справиться. Всякий раз, когда культура, устав от себя, стремится перейти положенные ей пределы, она утончается, сгибается и ломается под тяжестью перезрелых плодов. В этом смысле ар-нуво – рококо XX века. И мне повезло вырасти в Риге, которую ЮНЕСКО назвало наравне с Барселоной важнейшим центром модерна.

Нельзя не сказать, что эту произвольную архитектуру авангард считал пошлой. “Папá, – с презрением вспоминал Сергей Эйзенштейн в мемуарах, – победно взвивал в небо хвосты штукатурных львов. Число построенных папенькой в Риге домов достигло, кажется, пятидесяти трех. И есть целая улица, застроенная бешеным стиль-модерн”.

Сегодня Alberta iela считается одной из самых красивых улиц Европы. Ею можно пресытиться, но ее трудно не полюбить. Перегруженная, как стареющая красавица, украшениями, архитектура здесь впала в декоративный разврат и достигла границ китча. Но не переступила их, оставив за собой неразъясненный остаток. Кажется, в первый – и последний – раз Европа впустила приватное подсознание в зодчество. Каждый дом – сказка, которую он рассказывает сам себе, не делясь содержанием с посторонними. В архаичном словаре рижского зодчества гипсовые псы служили в охране, павлины символизировали богатство, драконы – изобилие. Но у Эйзенштейна фасады стерегут нагие женщины с закрытыми глазами, чтобы не выдать взглядом тайну. Асимметричный, как волна, орнамент, самодельная мифология, каменная флора и цементный зверинец – все дома разные, но жить хочется в каждом.

Заглядываясь на памятники исчезнувшей жизни, мы с завистью звали ее “буржуазной” еще тогда, когда не вслушивались в гордый корень. Бюргер – обитатель свободного города, который бережет свои права, умеет ими пользоваться, ценит уют и распространяет его на все, до чего дотянется.

12 июня

Ко дню рождения Эгона Шиле

Искусство стремилось раздеть женщину, начиная с палеолитической Венеры, лишенной головы, но не половых органов. С тех пор художники всех стран и времен стремились изобразить женщину все более голой. У Тициана женская плоть мерцает, у Рубенса – складируется, у Мане вызывает скандал. Провоцируя публику, художники обостряли ситуацию. В “Завтраке на траве” того же Эдуарда Мане дерзкая скабрезность заключается в том, что нагая дама окружена полностью одетыми мужчинами. У Модильяни ко всему привычных парижан возмутило то, что обнаженная модель смотрит им прямо в глаза.

Шиле пошел дальше. У него царит агрессивная нагота без фигового листка античных аллегорий, библейских нравоучений или эксцентрического антуража. Шиле не оголяет женщину, а выворачивает ее наизнанку. И этим он разительно отличается от своего учителя Густава Климта. На эротических рисунках последнего женщины в распахнутых пеньюарах изображены мягкими и тоже кружевными линиями. Занятые собой, они не догадываются, что мы за ними подглядываем в самые интимные моменты их очень личной жизни. Рисунки Климта потакают мужским фантазиям. Это – упражнение в вуайеризме, развивающее любовные капризы рококо. Климт продлил Фрагонара, проводив своих дам с качелей в спальню. Но у Шиле нет игривого оправдания. Эрос для него был противоядием от культуры. Отказываясь от любого контекста, Шиле писал свои фигуры в пустоте, без всякого фона, хотя бы намекающего на ситуацию, в которой делался рисунок.

Мы знаем об этом от свидетелей. В аскетически обставленной студии стояли покрашенные в черный цвет стул и лестница. Шиле часто работал, стоя на ней, предпочитая вид сверху. Он никогда не пользовался резинкой и часто держал карандаш в руке без опоры, рисуя от плеча (попробуйте, чтобы понять, как это трудно). Хотя в каждой работе чистой бумаги больше, чем заполненной, они никогда не производят впечатление незаконченных. Шиле не писал эскизов. Лишь покончив с графикой, художник, отпустив настрадавшуюся натурщицу, прибегал к скупой, но эффективной живописи. Шиле мыслил формой, а не цветом, который он трактовал как курсив или ударение.

Его фантастическое мастерство потрясло современников.

– Есть ли у меня талант? – набравшись смелости, спросил совсем еще юный Шиле у первого художника Австрии.

– Слишком много, – ответил Климт.

13 июня

Ко дню рождения Христо

Когда Христо был еще Явашевым, скромным студентом Софийской Академии художеств, он во время летней практики работал в бригаде художников, создававших разного рода камуфляжи по пути следования восточного экспресса, дабы его пассажиры-иностранцы не заметили ничего неприглядного. Добравшись в 1956-м до Запада, а в 1964-м до Нью-Йорка, ставшего его последним домом, художник не забыл своей художественной “родины”: потемкинской деревни. Став апостолом авангарда, демиургом постмодернизма и гением хеппенинга, Христо признавался, что многое взял из пропагандистского искусства.

Однако общее с агитпропом у Христо – только средство, но не цель. Собственно, политическое искусство тем и отличается от настоящего, что первое знает, зачем оно существует, тогда как второе бесцельно. Изъяв прагматизм из пропаганды, Христо превратил утилитарное художество в абстрактное – ненужное и незаменимое.

Труднее всего в его работе, говорил Христо, убедить скептиков, спрашивающих, зачем все это нужно. “Незачем”, – терпеливо объяснял художник, напоминая о закате, который тоже никому не приносит пользы.

Его произведения нуждаются в личных впечатлениях.

Я в этом убедился в 2005 году, когда на шестнадцать зимних дней Центральный парк Нью-Йорка превратился в тихий оазис эстетической утопии. Христо украсил парк стальными воротами, завешенными оранжевой тканью.

Я приходил в парк через день, потому что открытые всем стихиям “Ворота” Христо меняли жанр в зависимости от погоды. В штиль пятна оранжевой ткани врывались в ландшафт, как полотна Матисса. В солнечный день нейлон, словно витраж, ловил и преувеличивал свет. Ветер, раздувая завесы, лепил из них мобильные скульптуры, напоминающие то оранжевые волны, то песчаные дюны, то цветные сны. Ньюйоркцы проходили под воротами, приглушая голоса, как будто участвовали в храмовой процессии. В сущности, так оно и было: толпа зевак превратилась в колонну паломников.

14 июня

Ко дню рождения Дайдо Лури

Первый американец, возглавивший дзен-буддийский монастырь, бродил по двору в джинсах, грубых башмаках и бейсбольной кепке. Высокий, костлявый, загорелый, он казался своим среди местных рыбаков, охотников и ветеранов. Когда монах прикуривал, я увидел на его запястье чернильный якорь. В шестнадцать лет, подделав год рождения, Лури сбежал в морские пехотинцы. После войны он стал физиком, затем фотографировал, выставлялся в музеях, опять ушел, на этот раз в буддизм, и, наконец, основал монастырь. Но татуировка осталась. Она чуть не помешала Лури стать настоятелем. В Японии, где его экзаменовали дзенские авторитеты, наколки носят только бандиты из якудзы.

– Всю жизнь, – говорил Дайдо в нашу последнюю встречу, – мы ведем бесконечные переговоры с прошлым и будущим. Но вчера прошло, а завтра не наступило. Занятые несуществующим, мы упускаем настоящее, которым способны распоряжаться, – мгновение.

– Медитация – это дзен, – спросил я, – или дзен – это медитация?

– Одна была всегда, второй ее вернул в жизнь, когда мы разучились заключать сами с собой перемирия. Учеников я учу одному: заткнуться, посидеть тихо, ни о чем не думая. Все, кроме нас, это умеют, даже колибри.

– Кто научил вас буддизму?

– Фотоаппарат. Свет постоянно меняется, и рано или поздно приходит единственный момент, раскрывающий себя. Он длится – при подходящей выдержке – всего одну шестидесятую часть секунды. Это и есть настоящее.

– А будущее? Разве бывает без него религия?

– Она называется буддизмом. Будда учил сорок семь лет и говорил лишь о том, что происходит сегодня, ибо лишь здесь и сейчас можно стать буддой. Это ведь не имя, не титул, а состояние, вернуться к которому может каждый.

– Вы будда?

– Конечно. Будда передал путь, дхарму, своему последователю Кашьяпе, тот – Ананде и так далее, пока в восемьдесят четвертом поколении я не получил от своего наставника учение, чтобы передать его своим ученикам.

– Вы учите, как стать буддой?

– Только этому. Каждый год через монастырь проходит пять тысяч человек.

– Сколько же ваших учеников достигли цели?

– Двое.

Я, кстати, знаю обоих. Он был нью-йоркским математиком, она – японской балериной.

15 июня

Ко дню рождения Льва Лосева

Дебютировав в тридцать семь лет, в том возрасте, что для других поэтов стал роковым, Лосев избежал свойственного юным дарованиям “страха влияния”. Он не знал его потому, что считал влияние культурой, ценил преемственность и не видел греха в книжной поэзии. Среди чужих слов его музе было так же вольготно, как другим среди облаков и березок. Войдя в поэзию без скандала и по своим правилам, Лосев сразу начал со взрослых стихов и оказался ни на кого не похожим, в том числе – сознательный выбор! – и на Бродского.

Друзья и современники, они смотрели на мир одинаково, но писали о нем по-разному. Играя в классиков, Лосев отводил себе место Вяземского при Пушкине. Просвещенный консерватор, строгий наблюдатель нравов, немного стародум, в равной мере наделенный тонким остроумием, ироничной проницательностью и скептической любовью к родине.

На последней необходимо настоять, потому что Лосев был отнюдь не безразличен к политике. Разделяя взгляды вермонтского соседа, он, как и Солженицын, мечтал увидеть Россию “обустроенной” по новоанглийской мерке. Локальная, добрососедская демократия, а главное – чтобы хоть что-нибудь росло.

“Извини, что украла”, – говорю я воровке;

“Обязуюсь не говорить о веревке”, —

говорю палачу.

Вот, подванивая, низколобая про…

Канта мне комментирует и Нагорную Проповедь.

Я молчу.

Чтоб взамен этой ржави, полей в клопоморе

вновь бы Волга катилась в Каспийское море,

вновь бы лошади ели овес,

чтоб над родиной облако славы лучилось,

чтоб хоть что-нибудь вышло бы, получилось.

А язык не отсохнет авось.

Идеал Лосева без зависти пропускал и романтический XIX век, и истерический XX, чтобы найти себе образец в ясном небе Просвещения. Законы меняют людей, остроумие оправдывает стихи, и каждый возделывает свой садик.

У Лосевых он был полон цветов и съедобной зелени. Однажды за ней пришел перебравшийся через ручей медведь, но и он не разрушил идиллии. Составленная из умных книг и верных друзей, жизнь Лосева была красивой и достойной. Стихи в ней занимали только свое место, но читал он их всегда стоя.

16 июня

К блудню

Блум не стал самым полным человеком в мировой литературе. Мы его даже не можем себе представить, как не видим себя со стороны. Разве скажешь, что Блум, ростом с ирландского полицейского, – самый высокий персонаж “Улисса”. Следя за героями, которые знают больше нас о себе и окружающем, мы вынуждены догадываться о целом по обрубкам слов и окуркам мыслей. Джойс нас погружает в подслушанный и подсмотренный мир.

Иногда, в полусне, мне кажется, что я вижу, как Джойс писал, валя всё в кучу. Так возникла поэма “Москва – Петушки”, живо напоминающая первую и самую обаятельную главу “Улисса”. Чем дальше, впрочем, тем сложнее, но принцип – один: пойдет в дело всякое всплывшее слово. Заражая собой текст, оно инфицирует окружающие абзацы, пока не иссякнет его вирулентная энергия. Педанты давно проследили за эстафетой семантических микробов, но от этого читать “Улисса” не стало проще. Не спасет ни ссылка на куплет и цитату, ни диаграмма, ни хроника. Все это поможет насладиться “Улиссом”, но не понять его, ибо этой книге нельзя задать главный вопрос: о чем она? И уж этим роман Джойса точно не отличается от жизни.

Трудными книги делают не идеи, они, напротив, упрощают текст, потому что их можно выпарить, как концепцию истории из “Войны и мира”. Сложнее всего справиться с неупорядоченным хаосом той книги, что лишена авторской цели и умопостигаемого смысла. Джойс считал это смешным. Он пошутил над литературой, оставив “Улисса” пустым, но полным.

– Если Дублин сотрут с лица Земли, – хвастался автор, – город можно будет восстановить по “Улиссу”.

К счастью, этого никто не пробовал, но армия читателей берет у Джойса напрокат один день, называя его Bloomsday, или, как предложил русский переводчик, “Блудень”. Начав его жареной почкой, продолжив бутербродом с горгонзолой и закончив в ирландском (где бы он ни стоял) пабе, мы участвуем в ритуале, претворяющем изящную литературу в обыкновенную, но постороннюю жизнь. Войдя в нее без оглядки, мы оказываемся внутри чужого мира, который с годами становится твоим. Привыкнув, я чувствую и Дублин родным, и горожан – родственниками, хотя мне даже не довелось бывать в Ирландии.

17 июня

Ко дню рождения Леонида Добычина

Название его главной книги “Город Эн” (1935) решительно отсылает читателя к Гоголю. Но действие разворачивается в совсем иных местах – в городе, который в то время был русским Двинском, а в мое – латышским Даугавпилсом. Важно, что и в том и в другом обличье он оставался собой: скучным, невзрачным, провинциальным, а значит, неотличимым от того самого NN, куда въехала бричка на первой странице “Мертвых душ”. Однако в силу некоей аберрации зрения малолетний герой Добычина принимает гоголевскую сатиру за идиллию, Эн – за земной рай, Чичикова – за эталон, а Манилова – за его лучшего друга. С начала до конца Гоголь мерцает сквозь текст как знак иной реальности, но проза самого Добычина не имеет ничего общего с автором “Мертвых душ”. Наоборот, эта книга – демонстративный анти-Гоголь.

Мальчик у Добычина отличается от всех других литературных детей тем, что пишет предельно скупо. Слова его бедны, глаголы безоценочные, прилагательные отсутствуют, чувства – тоже. “Дождь моросил… За замком шла железная дорога и гудки слышны были… Телеги грохотали… На сцене была бричка. Лошади бежали. Селифан хлестал их. Мы молчали”.

Мальчик болен литературным аутизмом. Лишенный дара слова, он заперт в своем бесцветном, безъязыком мире. Мальчик растет, и вместе с ним растет его беда. Мир вокруг него расширяется, и ему все труднее поместиться в нищий словарь. Избавление приходит лишь за страницу до конца. Случайно герой узнает, что он всю жизнь был близоруким. Взяв реванш за упущенные годы, он, надев пенсне, впервые навел окружающий мир на резкость, и все оказалось прекрасным: “Вечером, когда стало темно, я увидел, что звезд очень много и что у них есть лучи”.

Эта книга рассказывает об открытии литературы, такой, как у Гоголя. Но чтобы написать о ее волшебных – преобразующих реальность – свойствах, Добычин сначала создал слепой мир без словесности.

Что разглядел прозревший мальчик, мы никогда не узнаем, потому что Добычин исчез в 1936 году, не дописав начатого. Вероятно, его довели до самоубийства критики, включая таких блестящих, как Наум Берковский. Среди прочего они не простили этому удивительному писателю литературы, отказавшейся от самой себя.

18 июня

Ко дню рождения Ивана Гончарова

Ябы сравнил поиски смешного с грибной охотой. Известно и где, и что, и когда, но потом находишь боровик у заплеванного порога дачного вокзала, и счастье навсегда с тобой. Для меня Гончаров – вроде такого боровика. Гоголь – понятно, Чехов – тем более (у него старая дева пишет книгу “Трамвай благочестия”). Другое дело – одутловатый Гончаров. Он так долго жил в наших краях, что главную на Рижском взморье дорогу при царе назвали его именем, но потом переименовали, дважды: сперва – за то, что был цензором, потом – за то, что был русским. Гончарова мучила зависть, он писал в кабинете, обитом пробкой, его раздражали шум и современники. Но есть у Гончарова очерк “Слуги старого века”, по которому русский язык преподавали викторианцам, соблазняя их вполне диккенсовским парадом эксцентриков.

Один из них, камердинер Валентин, составлял словарь “сенонимов” из однозвучных слов. В нем, рассказывает Гончаров, “рядом стояли: «эмансипация и констипация», далее «конституция и проституция», потом «тлетворный и нерукотворный», «нумизмат и кастрат»”.

Это семантика, взятая в заложники фонетикой, водоворот случайных ассоциаций, буйный поток приблизительной речи, свальный грех словаря. Сейчас я бы добавил – заумь рэпа.

Понятно, почему Обломов не доверяет литературе и ничего не читает. Об этом – в самом начале романа, где мы только знакомимся с героем. Квартира Обломова. Хозяин, естественно, лежит, но ему не дают покоя гости. Хуже всех литератор Пенкин: “Умоляю, прочтите одну вещь; готовится великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине»”. Обломов, который уже почти решился встать с постели, с облегчением падает на подушки: “Нет, Пенкин, я не стану читать”.

И дальше, потеряв интерес к разговору, Обломов, вырываясь из власти своего образа, с ужасом и жалостью думает о той писательской судьбе, которую выбрал его автор: “Тратить мысль, душу, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру. И все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, пиши послезавтра; праздник придет, лето настанет – а он все пиши?”

20 июня

Ко Дню отца

Он прожил на пять лет дольше, чем советская власть.

Отец ее ненавидел и был ей обязан – всем плохим и всем хорошим. Солдат невидимого фронта, отец полвека провел в борьбе со страной, любить которую он научился только на пенсии. Отказываясь считать прожитое исторической ошибкой, он никак не мог признать смерть державы, от которой никогда не ждал ничего хорошего. Возможно, он был прав.

“Говорят, – писал один автор, – СССР умер, чепуха, подсознание бессмертно”.

Отец как раз и был таким подсознанием: его выдавали реакции. Он свято верил, что весь советский народ связывают воедино могучие антисоветские эмоции. Проникнув в извращенную природу режима, отец понимал все его уродства и ими пользовался. Кумиром его был, естественно, Остап Бендер. Он умел льстить, придавать себе весу и находить общий язык с милиционерами и колхозниками. Он отделял людей от принципов, которых сам никогда не имел, живя беспартийным. Зная, что своих бьют первыми, отец и мне запретил вступать в комсомол, что нас не погубило, но и не спасло. У советской власти нельзя было выиграть, она ведь и сама себе проиграла.

К старости и в эмиграции разногласия отца с режимом теряли былую остроту и отходили в сторону. Возможно, отец чувствовал, что значительность его собственной судьбы и личности пропорциональна размерам государства, от которого он был так рад отделаться.

Я смутно догадывался, что эволюция духа связана с возрастом тела. С годами он терял не злость, но смысл, то онтологическое основание, без которого трудно дожить до вечера. Повторяясь и тая, умирающая жизнь нуждалась в инъекциях истории. Старея, отец, сам того не замечая, пытался компенсировать собственную немощь чужой силой. Ему не хватало опасной родины.

– Знаешь, – устав со мной ругаться, говорил отец, – напрасно мы думали, что жили в СССР, это СССР живет в нас.

22 июня

Ко дню рождения Эриха Марии Ремарка

В остальном мире ему принесла славу военная проза, в нашем – мирная. “Трем товарищам” я завидовал больше, чем трем мушкетерам, и не дружил с теми, кто не знал эту книгу наизусть. Для нас в ней не было сюжета – только ткань, натуральная, но с добавлением синтетики: сентиментальность с особым цинизмом. Последний был напускным, зато первая – уж точно настоящей. Эта книга слезлива, как “Бедная Лиза”, но то были мужские слезы, считал я в тринадцать лет и не стеснялся их лить, когда убили Ленца.

Перечитывая сегодня Ремарка, я тщетно ищу, где пряталась пружина, что приводила в действие эту буквально сногсшибательную повествовательную машину. Пружины, однако, нет. Тайну ведь вообще нельзя раскрыть, только ликвидировать, и тогда от елочных игрушек останется стекло с петелькой, а праздник, как воздух, исчезнет, соединившись с буднями. Но тогда все звучало иначе, и в чужом различалось свое.

Три товарища вели независимую от власти жизнь по законам окопного братства. В их обиходе враги выполняли служебную роль – неизбежное условие прифронтового быта, зато важное, любимое и больное происходило по эту сторону, в дружеском кругу, сложившемся в родном окопе. В эту батальную среду принимали только мужчин, и чтобы войти в нее, героине пришлось стать четвертым товарищем, пройдя обряд боевого крещения: “Лучше из стакана, – сказала она. – Я еще не научилась пить из бутылки”.

Выпивка служила мостом, соединяющим вычитанное с пережитым. “Молоко солдата”, – цитировали мы Ремарка, разливая венгерский ром, пощадивший (специально проверял) свое неожиданное отечество, но валивший нас не хуже шрапнели.

22 июня

Ко дню рождения Билли Уайлдера

Австрийский еврей Билли Уайлдер фамилию американизировал сам – для Голливуда, зато именем ему стала детская кличка, в честь Буффало Билла. Его мать обожала американское кино, но языка он все равно не знал. Добравшись до Калифорнии, Уайлдер принялся учить английский с истерическим усердием. По триста слов в сутки, пока друзья и коллеги собирались на кухне за шнапсом, чтобы ругать Америку по-немецки. В результате он стал лучшим сценаристом Голливуда. Фразы из его фильмов вошли в идиоматическое сознание нации.

Став звездой Нового Света, Билли Уайлдер отдал дань Старому, сняв по нему реквием: “Бульвар Сансет”. На самом деле, как всё в Лос-Анджелесе, это не бульвар, а шоссе. Да и закат в фильме происходит внутри, а не снаружи. Под видом героини – сошедшей с экрана великой актрисы немого кино – Уайлдер изобразил своих друзей, оставшихся в Америке без языка той предыдущей культуры, что принесла им славу.

Нельзя сказать, чтобы Уайлдер недооценивал заблуждения своих соотечественников. “Австрийцы, – говорил он, – замечательный народ, сумевший убедить мир в том, что Гитлер – немец, а Моцарт – австриец”. Уайлдер понимал, что Европа сама во всем виновата, в том числе и в том, что не хочет, в отличие от него, переучиваться. Он знал, что выхода нет, но он понимал, как много потерял мир с тех пор, как искусство перешло на доступный массам язык вроде того, каким пользовалось звуковое кино.

22 июня

Ко дню рождения Генри Райдера Хаггарда

Расцвет приключенческого романа приходится на лето нашей истории. Между ужасами Французской революции и кошмаром Первой мировой войны родилась цивилизация, вполне довольная собой. Великим, как Толстой и Достоевский, писателям она все равно не нравилась, но малым была в самый раз. Приключенческий жанр – эпос Нового времени. Разделив, словно шахматы, мир на черных и белых, приключенческий роман вдохновлялся сейчас уже забытой цивилизаторской миссией. Пафос порядка одушевлял эти книги, но неотразимыми их делали детали.

Приключенческий стиль, как поэзия акмеистов, любит конкретное. Избегая метафор, он тем не менее редко отпустит слово без экзотического эпитета: “бурский кисет для табака, сделанный из шкуры сабельной антилопы”. “Копи царя Соломона” и в других отношениях – эталон жанра. Хаггард служил в Трансваале, поэтому он знал, что писал, и сумел создать безупречного персонажа – маленького человека из большой Африки. Аллан Квотермейн не вышел ростом, не любит риск, чужд изящной словесности. Героем и писателем он становится вопреки, и в этом – достоинство как приключений, так и их описаний. Это – проза без дураков. Она перевозит нас из одной сцены в другую быстро и верно – как в кино, которого тогда еще не было. Не теряя слов даром, рассказчик не забывает и себе отдать должное, но в той нарочито скупой манере, которая так идет исландским сагам и голливудским вестернам: “Двадцать лет спустя (а это долгий срок, господа, так как охота на слонов – опасное ремесло и редко кому удается прожить столько времени) – так вот, двадцать лет спустя я услышал нечто более определенное о горах Сулеймана”.

Вставив свою профессию в скобки, Квотермейн сказал о ней больше, чем мог. Точность ведь всегда говорит вскользь, и я никогда не пропущу несписанной детали. У того же Хаггарда голодающему зулусу приходится есть собранный у ручья кресс-салат: “Прикончив все, Машуне объявил, что живот его полон дрянью, которая холодит внутренности, как снег на горе”. “Зулусы, – коротко объясняет автор, – не любят растительной пищи”.

Уже ради этого стоит читать старые приключенческие романы. В них чувствуется прикосновение странной и непридуманной жизни. Для меня экзотика – это литература, выросшая до осязания.

24 июня

Ко Дню независимости Шотландии

Добравшись до настоящей Шотландии, которая начинается куда севернее, чем утверждает политически корректная английская карта, я захотел познакомиться с самым знаменитым жителем живописной страны. Для этого, несмотря на злой ветер, пришлось раздеться. Чтобы не растерять решимости, я без промедления нырнул с крутого берега, о чем тут же пожалел. Вода была не только холодной, но и непрозрачной. Мутное от взвеси озеро Лох-Несс не желало расставаться со своей тайной. Оставив надежду встретить чудовище, я принялся выкарабкиваться обратно. Попасть в озеро оказалось намного проще, чем его покинуть. Облепленный тиной, хватаясь за предательский вереск, медленно и упорно, как доисторическая рыба, я выползал на сушу, обогащая шотландский фольклор еще одной легендой о лох-несском монстре.

На мою удачу, паб стоял прямо на пригорке. Понимающий хозяин молча поставил на стойку почти полный стакан с напитком, не отличавшимся по цвету от озерной воды, из которой и была сделана эта лучшая часть шотландского меню. Вкус виски так же тесно связан с водой, как вина – с почвой. Если озеро – торфяное, то капля воды в граненом бокале (никакого льда!) раскроет горьковатый аромат благородного напитка. В остальных случаях виски ни с чем не смешивается, разве что – с хорошей сигарой. Понимая это, шотландцы умеют пить не закусывая – и из скупости, и из скудости. Бедность, родовая черта края, научила их экономить на всем, кроме романтики.

Когда уже в просвещенном XVIII веке Сэмюэл Джонсон навестил северную часть своего королевства, его повсюду встречали дикие, как индейцы, крестьяне, не говорившие по-английски и не пробовавшие белого хлеба. Шотландцы тогда обходились овсом, который в более развитых странах считался фуражом, а не обедом.

Как водится, прогресс перевернул доску, и сегодня мы всем миром навалились на овсянку, надеясь, что она спасет от болезней, долгов и – глупости. Шотландия занимает первое место по числу гениев на душу небольшого, но упрямого населения.

25 июня

Ко дню рождения Антонио Гауди

Последним его проектом была знаменитая церковь, первым – удобный сортир. Он придумал стул на две ягодицы (на таких до сих пор сидят смотрители в музеях). В лучшем доме его постройки дверь открывается левой рукой, потому что правая поворачивает ключ в замке.

Изобретая современный комфорт, Гауди оставался последним средневековым человеком Европы. Он не подражал истории, а продолжал ее. Задумав, как это водится у гениев, воссоздать на портале своего собора весь мир, он перечислил и процитировал его. Каждая скульптура была гипсовым слепком с живого оригинала: голубя, курицы, осла. Христом стал ремесленник, Марией – торговка зеленью, легионером – каменщик, причем шестипалый.

В этом натурализме чувствуется уважение одного творца к другому. Видя в природе сырье культуры, Гауди, не смущаясь вопросами приоритета, сажал в своем саду каменные пальмы. Не проводя твердого различия между живым и мертвым, он всему придавал одушевленные черты. Не любил Гауди только женщин, очкариков и анархистов. За что последние и выбросили его труп из гроба.

27 июня

Ко дню рождения Кшиштофа Кесьлёвского

Моя жизнь с сериалами началась с вершины – с “Декалога” Кесьлёвского. Десять серий этого теологического эпоса, помимо библейских заповедей, объединяет место действия. Все происходит в одной варшавской новостройке, с которой автор, как на старинных японских гравюрах, снял крышу, позволяя нам увидеть происходящее внутри.

Хотя Кесьлёвский поднял планку сериала на недоступную другим высоту, он не вышел за пределы жанра. Эпизоды сериала и самодостаточны, и связаны – как венок сонетов. Используя все жанры телевизионной драмы, он создал шедевр в виде метафизической провокации. Последние вопросы задает не Бог, не дьявол, не автор и не герой, а действие. Поступок обнажает скрытую от персонажей причинно-следственную связь и ведет к назиданию, от которого нам не отвертеться. Такого серьезного искусства мы не знали с тех пор, как вышел из широкого употребления другой любимый вид массовой культуры – проповедь.

29 июня

К Международному дню рыбалки

Рыбалка – дело тихое, хотя у рыбы и ушей-то нет. Молчание помогает собраться, потому что азарт рыбалки – в напряженном ожидании. Раз за разом падая в темную воду, блесна мечется в поисках встречи, редкой, как зачатие. Отличие в том, что такое трудно не заметить. Налившись чужой тяжестью, леска твердеет и дрожит от нетерпения. Подавляя первый импульс – рвануть и бросить, ты шевелишь спиннингом, показывая, кто хозяин положения. Чем крупнее зверь, тем дольше будет танец. Подчиняясь его дерганому ритму, время движется неровными толчками. Выделывая бесшумные виражи, рыба сужает круги, чтобы навсегда уйти под лодку. От ужаса упустить свой шанс ты теряешь голову и, уже не думая продлить наслаждение, торопишь финал. Последнее, самое опасное напряжение лески – и рыба медленно, как остров, поднимается из воды. Даже увидав предмет страсти, ты не веришь своему счастью и правильно делаешь, потому что в воздухе ослабевает верный ток натяжения, связывавший вас целую вечность. Внезапная легкость предсказывает фиаско, и ты молишься только о том, чтобы взвившаяся в небо рыба упала в сеть подсака.

Рыбный промысел ведет в самое темное из доступных нам направлений – в глубину. Если наверху взгляд теряется в рассеивающем зрение пространстве, то внизу глазу и делать нечего. Глубина кажется нам бездонной, ибо жизнь редко уходит с поверхности. Не рискуя углубляться, мы оставляем таинственную толщу в резерве. Вода надежно растворяет тайны. Она ведь и сама такая. Даже страшно представить, кем надо быть, чтобы в ней водиться.

Июль

1 июля

К Международному Дню шутки

Демократия многого требует от главы государства, но есть одно качество, без которого трудно остаться в истории: чувство юмора. Лучшим был, конечно, Уинстон Черчилль. Это мешало ему в политической борьбе, но он не мог удержаться, называя, например, коллегу “овцой в овечьей шкуре”.

В Америке тем же грешил Гарри Трумэн. На вопрос, как завести в Вашингтоне друга, президент ответил: “Купите собаку”. Больше других шутками славился Авраам Линкольн, который мастерски владел редким и ценным искусством – смеяться над собой. Когда его обвинили в двуличии, Линкольн, никогда не считавшийся красавцем, ответил критикам: “Если бы у меня было два лица, стал бы я пользоваться тем, которое все видят?”

Шутки президента часто определяют отношение к нему. Обаяние Рейгана связано и с тем, что он прекрасно рассказывал анекдоты, особенно советские. Зато Буш-младший не блистал ораторским мастерством, но умел шутить над этим.

– Я примирился с тем, – сказал он однажды, – что не всегда в ладах с английским языком. Огорчился я лишь тогда, когда меня стал поправлять Арнольд Шварценеггер.

Обама шутил, сохраняя покерфейс: укол малозаметен, но смертелен.

– Правда ли, что младший Буш, – спросили журналисты, – худший из всех президентов?

– Не знаю, – ответил Обама, – я думал, что этим званием обладает Дик Чейни.

Только вспомнив, что тогдашний вице-президент считался важнее самого Буша, мы чувствуем яд остроты.

Дональд Трамп не столько сам шутил, сколько обижался, когда это делали другие. Тем не менее с приходом Трампа в Белый дом наступил золотой век политической сатиры.

2 июля

К Международному дню НЛО

Назвать Хэнкок городом может только покладистая американская карта. Мэйн-стрит исчерпывали три магазина. В первом продавали сачки и удочки, во втором – блёсны и червей, третий был закрыт до осени, но витрину украшало чучело черного медведя. За углом притаился бар с хромым бильярдом и корявым полом, усыпанным опилками.

– Чтобы кровь не замывать, – решил я.

В остальном город выглядел миролюбиво, а главное – не претенциозно: цены как в Мексике и налоги такие же. За это Хэнкок полюбили отставные пожарные и богема на пенсии, прежде всего – наша.

Первым я встретил легендарного скульптора по напряженному металлу, связывавшего рельсы узлами с бантиком. В юности, рассказывают очевидцы, этот запорожец, красивый, как Андрий, и смелый, как Остап, делал стойку на голове на крыше Академии художеств. Чуть позже, когда он оставил родину, переплыв море в резиновой лодке, про него слагали песни и писали романы.

– Как дела? – спросил я, не зная, о чем говорят с героями.

– Муза мучит, – отрубил он, чтобы я понял: ничего не меняется.

Другие были не хуже. Певцы-космисты, летописцы неведомого, они все что-нибудь строили. Одни – баню, другие – галерею, третьи – погреб, четвертые – башню до неба.

Ну и, разумеется, в Хэнкоке был свой юродивый – поэт с ясными глазами и безграничной памятью. Состарившись, они с женой ходили нагими, чем страшно раздражали соседей, посещавших воскресную службу в стоящей тут же методистской церкви. По-моему, это было только кстати. Русская пара напоминала Адама и Еву, опустившихся от тягот изгнания. Город, однако, в наказание за эксгибиционизм отобрал у поэта четыре неработающих автомобиля, служивших мемориалом пьянки длиной в жизнь. В ржавых джипах хранились пустые бутылки.

– Конечно, они идиоты, – ругался поэт, – но что с них взять, если три четверти американцев верят, что правительство скрывает контакты с летающими тарелками.

– Правильно делает, – подумал я, – похоже, что наши на них прилетели.

2 июля

Ко дню рождения Германа Гессе

Что же такое его “Игра в бисер”? Даже изучив правила, трудно понять, как уместить бесконечный хаос культуры в замкнутую и обозримую форму.

Игра оперирует аббревиатурами, а это – задача поэзии. Не всякой, и даже не лучшей, а той, что от беспомощности зовется “философской” и пользуется узелковой письменностью перезревшей, александрийской, культуры. Такие стихи – интеллектуальный роман, свернутый в ребус, итоговая запись умершей культуры, которую поднял на ноги поэт, которого лучше всего назвать Мандельштамом.

В четыре лапидарные, как морзянка, строки он умел вместить всю описанную Шпенглером “фаустовскую” культуру Запада:

Здесь прихожане – дети праха

И доски вместо образов,

Где мелом – Себастьяна Баха

Лишь цифры значатся псалмов.

Бесценными эти партии делает дар мгновенного выбора слов. Одно бесспорное прилагательное заключает целую историософию. Мандельштам, опуская очевидные для него звенья, писал спорами смысла и называл вылупившиеся строчки “диким мясом” поэзии.

Стихи, однако, нуждаются в творце, Игра – в исполнителе. Гроссмейстеры не выдумывают шахматы, они в них играют. Это значит, что игрецы Гессе не создают культуру, а исполняют ее. И, мне кажется, я знаю, как они это делают, ибо играю в бисер с детства, читая книги.

Всякий читатель – палимпсест, сохраняющий следы всего прочитанного. Умелый читатель не хранит, а пользуется. Но только мастер владеет искусством нанизывания. Его цель – не механический центон, а органическое сращение взятого. Он читает не сюжетами и героями, а эпохами и культурами, видит за автором его школу, врагов и соседей. Нагружая чужой текст своими ассоциациями, такой читатель втягивает книгу в новую партию Игры. Включаясь в мир прочитанного, книга меняет его смысл и состав.

Игра в бисер – тот же теннис, но с библиотекой, которая рикошетом отвечает на вызов читателя. Успех партии зависит от того, как долго мы можем ее длить, не выходя за пределы поля и не снижая силы удара. Игра – это творчество для себя, во всяком случае – для меня.

3 июля

Ко дню рождения Франца Кафки

Можно ли узнать от Кафки о Боге больше, чем мы знали до того, как его прочли? Конечно! Но не потому, что Кафка множит богословские гипотезы, меняет устоявшиеся трактовки, обновляет теологический язык и дает вечному актуальные имена и клички. Главное у Кафки – испытание истины. Он надеялся вырвать у мира столько, сколько тот способен раскрыть.

Служебная лестница в его самом метафизическом романе “Замок” начинается послушными мирянами, среди которых выделяются праведники-спасатели из пожарной охраны. Потом идут слуги чиновников, которых мы называем священниками. Поделив жизнь между Замком и Деревней, они наверху ведут себя не так, как внизу, ибо “законы Замка в Деревне уже неприменимы”. Выше слуг – бесконечная череда чиновников-ангелов, среди которых немало падших – уж слишком часто они хромают, как положено бесам.

Пирамиду венчает Бог, но как раз Его Кафка упоминает лишь на первой странице романа. Больше мы с графом Вествестом не встречаемся. И, как говорит самая радикальная – ницшеанская – трактовка романа, понятно – почему: Бог умер.

Смерть Бога, однако, не прекратила деятельность его аппарата. Замок – вроде города Петербурга посреди Ленинградской области: прежняя власть умерла, но из столицы до провинции эта весть еще не дошла.

Причины катастрофы раскрывает вставной с точки зрения К., но центральный для истории Деревни эпизод с Амалией. Она отвергла притязания Замка на свою честь и оскорбила посланца, принесшего ей благую весть. Отказавшись от связи с Замком, Амалия отвергла участь девы Марии, не приняла ее мученическую судьбу, не подчинилась высшему замыслу Замка о Деревне и тем остановила божественную историю, лишив ее ключевого события. Страшным наказанием Амалии стало молчание Замка и месть сельчан, оставшихся без благодати.

К., озабоченный своей торговлей с Замком, не может оценить трагедию мира, упустившего шанс спасения. Но Кафка, остро ощущая глубину нашего падения, считал его расплатой за непринесенную жертву.

4 июля

Ко дню рождения Токийской Розы

Жизнь Ивы Тогури, так ее звали на самом деле, была сплошным недоразумением. Уроженка Калифорнии (она даже родилась в День независимости), Ива попала в Японию, чтобы навестить больную тетку. После Перл-Харбора она застряла в стране, чей язык практически не знала. Зато родной английский позволил ей найти работу машинистки. Из-за приятного тембра голоса ее взяли на радио, вещавшее для американской армии. Солдаты и прозвали ее Токийской Розой. У миллионов изголодавшихся по женскому обществу мужчин ее веселый девичий голос будил мечту о возвращении к семье, к домашнему уюту, к нормальной жизни. Это и придавало Токийской Розе мистический ореол. Важно и то, что ее никто не видел – только слышал, поэтому каждый солдат мог представлять Розу похожей на его жену или подругу.

Цель этих передач состояла в том, чтобы подорвать боевой дух американской армии, но сама Токийская Роза была всего лишь диск-жокеем. Она крутила пластинки, из-за которых солдаты, собственно, и слушали эту станцию. В эфире ее голос звучал по две-три минуты. Она шутливо здоровалась со слушателями, неся абсолютную чушь. Ну, например: “Я – тот солнечный лучик, которому вы, наши друзья, вернее – враги, охотно бы перерезали глотку”. Потом Ива объясняла, что сознательно саботировала усилия японской пропаганды, придавая тексту саркастический или двусмысленный характер. Возможно, так оно и было. Ни один американец не принимал всерьез радио имперского Токио. К тому же Ива Тогури дружила с американскими пленными и часто помогала им.

Тем не менее Токийскую Розу осудили за предательство. В 1949-м на очень спорном судебном процессе ее признали виновной. Она получила десять лет, отсидела шесть и, в конце концов, была официально помилована президентом Фордом. До последнего дня – она тихо скончалась в Чикаго в 2006 году в возрасте девяноста лет – Ива не признавала себя виновной.

5 июля

Ко дню рождения овечки Долли

Стех пор как на свет явилась непорочно зачатая овечка Долли, отношения между полами то ли обострились, то ли упростились.

Долли была зачата без помощи самца. Мама у нее есть, даже две, а папы нет и, что главное, никогда не было! Не случайно ее вывели в Шотландии, где даже мужчины ходят в юбках.

В некотором смысле Долли оказалась хуже атомной бомбы, ибо самим своим появлением это смирное животное способно упразднить уже не определенную часть человечества, а сразу его половину, причем ту, что мы привыкли называть “сильной”.

Долли подтвердила мои худшие опасения, связанные с мужским полом. Я и раньше не был уверен в такой уж необходимости нашего существования, но теперь сомнения рассеялись: нужда в нас отпала. Овечка Долли превратила нас в декоративный пол. Отныне наша цель – не создавать жизнь, а украшать ее. Я даже не уверен, что мы всё еще люди. Скорее – ангелы или животные. Например, бабочки. Именно так: не рожь, а икебана, не вишня, а сакура, не пес, а кот, который к тому же не ловит мышей.

Женщина – историческая необходимость, мужчина – истерическая случайность, праздный каприз разгоряченного воображения натуры, забывшей, зачем она нас создала.

Свобода от долга – это бегство от необходимости. Оказавшись ненужными, мы стали распоряжаться аксиологической пустотой, которую можно заполнить не нуждой, а прихотью. Став капризом природы, мы рождены для того, чтобы не делать сказку былью, а жить в ней без пользы для окружающих. Мы – искусство для искусства. Вред от нас очевиден, польза сомнительна. Но отказаться от лишнего труднее, чем от необходимого.

7 июля

Ко дню рождения Марка Шагала

Почему у Шагала все летают? – спросил я у внучки Шолом-Алейхема Бел Кауфман, знавшей художника.

– Кто бы о нем говорил, если бы у него не летали, – не без ехидства ответила она.

– Почему у Шагала все летают? – спросил я у знакомого книжника.

– Евреи жили так скученно, что от тесноты можно было сбежать только в небо.

– Почему у Шагала все летают? – спросил я у одноклассника, ставшего хасидом.

– Искра божественности тянется к своему Создателю, и у святых цадиков приподнимается бахрома на одежде.

– А почему мы этого не видим?

– Глухой, ничего не знавший о музыке, увидел пляшущих на свадьбе и решил, что они сошли с ума, – ответил он мне хасидской притчей.

Не доверяя ни одной школе, презирая манифесты и теории, Шагал не создал своей мифологии, которая так часто помогала художникам в их отношениях с критиками. Вместо богов и героев, символов и аллегорий, сознательных и подсознательных намеков Шагал обращался к персональному алфавиту вещей, обставивших его ментальную вселенную.

Часто это была парящая в небе рыба. Она напоминала о селедке, местечковой манне небесной. Еще чаще – скрипка, сопровождавшая и создававшая праздник. Иногда часы – старинные, монументальные, с бронзовым маятником и громким ходом. Не обязательная, но престижная, “буржуазная”, роскошь, такие часы были не символом бренности или пластичности времени, как у Дали, а знаком домашнего уюта, вроде абажура у Булгакова. И все это взлетало в воздух от тихого взрыва, который производила кисть художника. Шагал писал лопнувший от восторга мир.

Конечно, на его полотнах есть страх, кровь, распятый еврей и горящие крыши. Но это – кошмар заблудившейся истории. Благодаря Шагалу ей есть куда вернуться.

8 июля

Ко дню рождения Парижа

Друзья решили, что я нарочно устроил извержение исландского вулкана, чтобы застрять на берегу Сены.

– В Париже? – сказали в трубку. – В апреле? Что же ты там делаешь? Посыпаешь голову пеплом?

– Почти, – ответил я на сарказм, ибо возразить было нечего.

На Елисейских Полях зацвели каштаны, и городское небо залила весенняя лазурь, которую не портили самолетные выхлопы. Столь безмятежной я видел атмосферу лишь однажды – 11 сентября, когда в Америке отменили авиацию. Но сейчас все было по-другому: в городе царил почти праздничный хаос.

Вулкан – не террор, вулкан – форс-мажор, препятствие непреодолимое, но законное, в котором винить некого и не хочется. Кроме того, вулкан идет Парижу. Жюль Верн был ими одержим и вставлял чуть не в каждый роман. Последний вызов прогрессу, вулкан у него – явление грозное, великолепное, сверхъестественное, но земное, вроде Наполеона или башни Эйфеля.

Туристы, во всяком случае, переносили бедствие стоически. Особенно американские. Наземный транспорт им не светил, и в ожидании лётной погоды они перебирались по городу с чемоданами, не переставая фотографировать и жевать. Как известно, после смерти праведные американцы попадают в Париж, а тут они – мы – в нем еще и застряли.

Стихия отключила обычный – ненормальный – распорядок жизни. Внезапно ты выпал из туристского расписания, и появилась возможность сделать все, что откладывалось до следующей жизни. Теперь можно сходить в Лувр – дважды, послушать Рамо в церкви Мадлен, купить на базаре клубники, проведать Пиаф на кладбище Пер-Лашез, смотаться на блошиный рынок, устроить пикник в Булонском лесу, а главное – бродить по городу до ломоты в ступнях и немоты в коленях.

Парижа не бывает много, потому что он построен клином. Каждый бульвар кончается торцом и смотрит в три четверти. Прямой, но нескучный город кажется воплощением вкусной жизни, отразившейся в роскоши доходного дома.

“Париж, – написал Вальтер Беньямин, – столица XIX столетия”. Фокус, однако, в том, что тут оно так и не кончилось. Если Рим – Вечный город, то Париж – вчерашний, и ХХ век пронесся над ним, едва задев.

10 июля

Ко дню рождения Марселя Пруста

Всякую, а не только прустовскую автобиографию можно назвать искусством наглядного подсознания. Интересной ее делает не искренность и достоверность, а резонанс прошлого с настоящим, придающий любому воспоминанию аромат подлинности и привкус счастья. Придумать ведь вообще ничего нельзя. Но и факт – еще не реальность, она обретается в рефлексии: “Действительность создается только в памяти, цветы, которые я вижу сегодня в первый раз, не кажутся мне настоящими”.

Пруст разработал бесценный метод обращения с памятью. Прежде всего, учит он, мы должны отделить прошлое от настоящего. Ведь до тех пор, пока вчера питает сегодня, оно сливается с ним. Чтобы вспомнить, надо забыть: истинный рай – потерянный рай. Зияние между пропавшим и найденным образует паузу жизни. Она нужна, чтобы отделить опыт от памяти – то, что было и сплыло, от того, что было и осталось.

Итак, память – искусство, Мнемозина – мать муз, и счастье – в пережитом, насладиться которым мы можем, прибавив к испытанному осознанное. Стереоскопическое зрение, позволяющее прожить каждый день дважды, создает эффект резонанса. По Прусту, воспоминание – не фотография момента, а сам момент с приросшими к нему впечатлениями. И подлинной является лишь та память, что представляет нам объект воспоминания, “высветленный до самой глубины”. Писатель – искусный читатель своей жизни. И в этом состоит единственное призвание литературы, во всяком случае, той, что претворилась в семитомный шедевр Пруста.

Подобную книгу каждый носит в себе. Ведь жизнь – это и есть “книга, написанная иносказательными знаками, начертанными не нами”. Наше в ней “лишь то, что мы сами извлекаем из мрака, и то, чего не знают другие”. Пруст предлагает оправдание любой и всякой жизни. Чтобы она не прошла зря, мы должны увидеть в жизни книгу и прочитать ее, расшифровав “до последнего знака”. Неудивительно, что роман Пруста получился многотомным; не странно, что в нем так редки абзацы; понятно, почему предложения в книге столь устрашающей длины. Одно, если поставить слова в одну строчку, вытянулось на четыре метра.

12 июля

Ко дню рождения Бруно Шульца

Чтобы очеловечить смерть, нужно придать ей длительность, свойственную нашему остальному опыту. Такую, постепенную, смерть освоил Бруно Шульц. В английском переводе его лучшего рассказа “Санаторий под клепсидрой” водяные часы произвольно заменили на песочные. Ошибка в том, что вторые можно перевернуть, и все, как обещает метемпсихоз, начнется сначала. Клепсидра же не подразумевает переселения душ, вода из нее выливается навсегда. Шульцу важно, что по каплям.

Когда мы узнаем, что герой навещает умершего отца, все обстоятельства путешествия кажутся знакомыми. Харон в виде “кондуктора в черном мундире железнодорожной службы с совершенно белыми глазами”, Кербер – страшная собака, охраняющая подступы к санаторию. И, конечно, сама дорога, пересекающая границу, которую раньше называли Стиксом.

Фокус, однако, не в том, чтобы цитировать мифы, а в том, чтобы прикоснуться к тому универсальному слою, который их порождает. По Юнгу, это – коллективное подсознательное, по-нашему – дно души.

Опустившись, Шульц нашел санаторий, где лечат покойников то ли от жизни, то ли от смерти, как это следует из диалога рассказчика с врачом:

– Отец жив?

– Разумеется! В пределах, обусловленных ситуацией. С позиции вашей страны – он умер. Этого полностью исправить не удастся.

Покойники тут живут в зазоре между смертью тела и души. Санаторий “Под клепсидрой” размещается в краю задержанной смерти. Это – чистилище агностика, который не представляет себе жизнь без души, но не может поверить в ее бессмертие. Чтобы придать потустороннему пейзажу убедительность, Шульц, выдающийся художник-график, окрасил его в любимый серый цвет. Уникальность этого оттенка в том, что он – не черный, не белый, но уж точно не цветной: “Это была удивительно насыщенная чернота, глубокая и благодатная, как сон, укрепляющий и живительный. Все серые тона пейзажа были производными единственной этой краски”.

Чем же разбавляется черный цвет, чтобы стать серым? Светом жизни, ее тонкой, почти прозрачной эманацией, из которой изготавливают привидения и метафизическую прозу.

12 июля

Ко дню рождения Амедео Модильяни

Войдя в нашу жизнь в сопровождении Ахматовой, Модильяни остался в ней мечтой и мифом. Этот художник, с его оглушительным талантом и дерзкой манерой, с его бедной и короткой – тридцатипятилетней – жизнью, с его пристрастием к монпарнасским кафе, гашишу и абсенту, идеально вписывается в тот богемный Париж, который нам когда-то снился. Но сам художник в него не помещался. Выходец из старинной семьи сефардов (среди его предков был Спиноза), Модильяни был гражданином мира и криком своего века.

Он принадлежал к плеяде европейских космополитов-модернистов, искавших себе предшественников не в национальных традициях, не в мастерской учителя, а в залах музеев. Надеясь оторваться от привычных корней западной живописи, Модильяни изучал в Лувре очень старое искусство – египетское, кхмерское, византийское и греческую архаику. Когда в Афинах я попал в музей кикладской скульптуры, то сразу узнал в каменных лицах без глаз и рта художественные идиомы Модильяни.

Считая себя в первую очередь скульптором, Модильяни хотел придать пластике архитектурные формы. Человеческое тело у него часто напоминает колонну с головой вместо капители. Еще больше его интересовали кариатиды. У Модильяни они лишены функции. Его фигуры стоят свободно, склонившись лишь под тяжестью общей для нас всех судьбы.

Стремление к обобщенным, абстрактным формам оказалось, как это постоянно случалось с художниками в ту пророческую эпоху, крайне созвучно времени. Работы Модильяни предсказывали явление массового общества, рожденного на фронтах Первой мировой войны. Люди Модильяни – со стертой индивидуальностью. Его лица-маски с прорезями вместо глаз напоминают головы в противогазе. Они изображают безликую деталь общего устройства жизни, которую пустил под откос еще только начинавшийся ХХ век. Но трактуя человека трагическим элементом обезумевшего на войне бытия, Модильяни в своих портретах никогда не отказывал мужчинам в достоинстве и женщинам в истоме.

12 июля

Ко дню рождения Эндрю Уайета

Вмоих картинах, – объяснял он свой метод, – я не меняю вещи, а жду, когда они изменят меня.

Ждать приходилось долго, но Уайет никуда не торопился и писал всю жизнь одно и то же: соседние фермы, соседние холмы, соседей. Скудость его сюжетов декларативна, а философия чужда и завидна.

Подглядывая за вещами, Уайет обнаружил их молчаливую жизнь, которая зачаровывает до жути. Другие картины притворяются окном, его – кажутся колодцем.

Любимое время года Уайета – поздняя осень. Снега еще нет, листьев – уже нет, лето забылось, весна под сомнением. Завязнув в грязи, природа не мельтешит, выглядит серьезной, вечной. Уподобляясь ей, художник сторожит не мгновенное, как импрессионисты, а неизменное, как богословы. Идя за ними, он изображает порог, отмечающий границу постижимого. Дойдя до нее, художник заглядывает в нечто, не имеющее названия, но позволяющее собой пропитаться.

Как ведьма порчу, Уайет наводил на зрителя ностальгию. Вещи становятся твоими, люди – близкими, пейзаж – домом, даже если он коровник. Глядя на этот самый коровник (слепящая белизна стен, приглушенный блеск жести, неуверенный снег на холме), кажется, что уже это видел в другой, но тоже своей жизни. Вырвав намозоленный его глазом фрагмент и придав ему высший статус интенсивности, художник внедряет зрителю ложную память. Не символ, не аллегория, а та часть реальности, что служит катализатором неуправляемой реакции. Сдвигая внешнее во внутреннее, она превращает материальное в пережитое.

12 июля

Ко дню рождения Генри Торо

У него учились многие и разному. Толстой, Ганди и Мартин Лютер Кинг – искусству дерзкого, но сугубо мирного протеста, хиппи – пацифизму и недеянию, “зеленые” – благоговению перед природой, опрощенцы – веселому аскетизму, я – исповедальной прозе, прагматической утопии и тонкому, едва заметному юмору.

Чтобы попасть в гости к Торо, надо пройти мимо его памятника в человеческий, но небольшой рост и зайти в заново выстроенную по точным указаниям автора хижину, где все так, как было, когда он ее оставил. Койка, печка, конторка с амбарной книгой дневника и три стула: “Один – для себя, другой – для гостя, третий – для компании”. И еще большая флейта, на которой он играл рыбам в лунные ночи. Однажды, рассказывал Торо, он подобрал красивый кусок известняка, но оказалось, что с него надо каждый день вытирать пыль, и камень пришлось выбросить.

Сегодня вместе с ним лежит целая груда, в которую каждый пришедший добавляет свой. Это тоже памятник Торо, только самодельный и коллективный. Добравшиеся до Уолдена поклонники Торо твердо знают, что всем жить, как он, нельзя, но очень хочется. Быть одному в лесу, купаться в такой чистой воде, что лед из нее продавали в Индию, знать в лицо всех окрестных птиц, читать Гомера в оригинале, вести уверенным почерком бесконечный дневник, делясь с ним всем увиденным и продуманным, а когда и если все же становилось скучно, отправляться (полчаса ходьбы) к старому философу Эмерсону и обедать с ним при свечах.

Торо подсчитал: чтобы быть счастливым, ему надо работать полтора месяца в году. “Конечно, потому, – добавил он, – что мой самый большой талант – малые потребности”. Отсюда его знаменитый девиз “Упрощай!”. Майка с этими словами продается в музейном магазинчике, и редко кто уходит без нее. В своем дневнике Торо писал: “Простота, которую обычно зовут бедностью, меня кристаллизовала, избавив от лишнего”. Но экономя буквально на всем, он не считал лишней ни одну радость, зная, что все лучшее в мире – от рассвета до заката – ничего не стоит, ибо дается даром.

13 июля

Ко дню рождения Харрисона Форда

Подростковая страсть к приключениям, которую актер делит со своим персонажем, сделала фильмы Спилберга про Индиану столь популярными, что доктор Джонс принес больше прибыли, чем любой другой образ в истории кино. Наткнувшись на золотую жилу, Форд всегда играет взрослого, который забыл вырасти. В этом ему помогает парадоксальное построение этой эпопеи, развивающейся вопреки течению времени. От серии к серии доктор Джонс претерпевает обратную эволюцию. Он не стареет, а молодеет. Если в первом фильме Форд играл Индиану как приключенческого героя без страха и упрека – эдакого Рэмбо с университетским дипломом, то в третьем – мы знакомимся с Индианой-бойскаутом, который уже совершает подвиги, но еще не во власти распорядиться их результатами. Заставив Индиану впасть в детство в прологе, фильм так и не разрешил ему окончательно вырасти.

Для этого в сюжет введен Джонс-старший. С появлением на экране отца Индиана превращается в доброго, умного, отважного, но незадачливого мальчишку, и отныне все положенные ему по законам жанра приключения принимают принципиально новую окраску. Прежний Индиана являл собой идеальный образ, который позволял лишь механически накапливать приключения – еще одна драка, еще одна погоня. Индиана, омоложенный присутствием отца, стал персонажем не только героическим, но и комическим. Теперь он совершает ошибки, промахивается, попадает впросак. В сюжет фильма оказалась встроена другая, взрослая точка зрения. Индиана резвится на экране под присмотром отца, благодаря чему перевоплощается в отчаянного сорванца, играющего в казаки-разбойники. Этот сюжетный кульбит помог Харрисону Форду не только слиться с Индианой Джонсом, но и раскрыть природу собственной личности, в глубине которой светится архитип вечного мальчишки.

13 июля

Ко дню рождения Поля Прюдома

Один из самых знаменитых ресторанов страны “Кей-Поль” в Новом Орлеане основал и прославил Наполеон американской кухни Поль Прюдом. Тринадцатый ребенок в бедной каджунской семье, Поль вырос в доме без электричества. Так он научился не доверять холодильникам – в его ресторане их и не было. Каждый день тут кормили тем, что утром купили на рынке. Усаживаясь на грубые лавки за некрашеные деревянные столы, посетитель знал, что его обед зависит от сезона, погоды, прихоти базара и настроения повара.

Наверняка известно лишь то, что в меню будет черненая рыба, рецепт которой Прюдом сперва довел до совершенства, чтобы потом превзойти его. Секрет – в смеси специй, которую составляют черный, красный и кайенский перцы, тертые лук и чеснок, орегано и фундаментальный в этой кухне тимьян. Окунув в расплавленное сливочное масло, рыбу затем тщательно вываливают в пряностях и жарят на раскаленной чугунной сковороде, пока почерневшие, спекшиеся в корку специи не составят нежному филе гротескный контраст. Так же можно готовить и мясо, но в Новом Орлеане больше любят водную живность – сомов, мелких раков, а если подвернутся под руку – и аллигаторов, у которых едят только сочные и мясистые хвосты, к которым подают кукурузный, не портящийся от здешней влажности хлеб.

Если черненая еда стала по популярности вторым (после джаза) новоорлеанским экспортом, то другое блюдо успешно сохранило туземную аутентичность, сумев сберечь от имитаторов мелкие, но решающие тайны своего приготовления. Прежде всего – джамбалайя. Это кушанье с названием, похожим на припев, неповторимо, ибо состоит из риса – и всего, что росло и двигалось в окрестностях Нового Орлеана.

Поль Прюдом был большим человеком и весил, пока не похудел, 200 килограммов. Но характерно, что Новый Орлеан занимает последнюю строчку в списке американских городов, чье население страдает от ожирения. Умная еда не бывает вредной.

13 июля

Ко дню рождения Исаака Бабеля

Один из лучших у Бабеля рассказов посвящен переводу. “Гюи де Мопассан” – о том, как его герой перевел не столько опус, сколько автора, не на бумагу, а в жизнь, и получил гонорар, не отходя от кассы.

Проблема стиля, по Бабелю, тотальна, и филология исправляет ошибки реальности. Поэтому сюжет располагается между двумя переводами: ложным и адекватным. На первый, помимо “безжизненного и развязного” Мопассана в исполнении Раисы Бендерской, указывает дом героини: “фальшиво величавый” замок нувориша, где “иконы древнего письма” соседствовали со стилизациями Рериха.

Настоящий перевод начинается уроком чтения. Взяв рассказ “Признание”, повествующий о незадачливой девице, путавшейся с извозчиком, чтобы сэкономить 10 су, Бабель нашел в нем не обычную для французов смесь скабрезности и скаредности, а – щедрое солнце. Его “расправленные капли, – пересказывает, а не цитирует автор, – упав на Селесту, превратились в веснушки”. Этот желтый жар противостоит “промерзшей, желтой, зловонной улице”, как литература – жизни.

Секрет Бабеля восходит к Киплингу, приводит к Хемингуэю и заключается в том, чтобы совместить деловитую наглядность письма с внезапным разрядом красоты и пафоса. Мопассан в названном его именем рассказе служит катализатором этой алхимической реакции. Результат ее – не переведенный текст, а любовный акт. Хотя он и спровоцирован цитатой “А не позабавиться ли нам сегодня, ma belle”, герои не пародируют Мопассана, а претворяют дух – в плоть, написанное – в случившееся. И лишь убедившись в безусловном успехе перевода, автор триумфально заключает, что его коснулось “преддверие истины”. Она сделала прозу Мопассана персонажем прозрения, а перевод – путем к нему.

14 июля

Ко дню рождения Густава Климта

Знаменитый портрет юной Адели, жены сахарного барона, в Нью-Йорке, который кажется реинкарнацией космополитической Вены, называют “нашей Моной Лизой”. Символ “бель эпок”, полотно Климта сконцентрировало энергию западной культуры, умирающей от перенасыщенности. Застыв на грани, отделяющей фигуративную живопись от абстрактной, его картина – вершина модернизма: они уже новы, но еще красивы.

Сам Климт вовсе не считал себя художником “Заката Запада”. Напротив, как новый язычник, он жил зарей и воспевал торжество природы над цивилизацией. Последнюю он не любил и в нее не верил. Когда столичный университет заказал ему аллегорические фигуры Юриспруденции, Философии и Медицины, художник изобразил их в виде горьких иллюзий, отравляющих счастливую жизнь “естественного” человека. После того как профессора отказались преподавать студентам науки рядом с кощунственными панно, Климт выкупил свои творения у заказчика и зарекся работать с государством. В сущности, его интересовала лишь одна тема: женщина, власть эроса. Даже на лесных пейзажах каждая береза выписана как красавица.

Эротизм Климта достигает изысканного предела в портрете Адели, на котором утонченная до болезненности нервная дама с тонким лицом и изломанными руками вписана в золотой византийский образ. Это – сама страсть, темная и опасная. Но если у языческой богини Боттичелли не было истории, разве что – естественная, то климтовская Адель не может отказаться от накопленного прошлого – даже если бы захотела. Это не Венера, это – Европа. Ее худое стройное тело укутывает плотный золотой фон, в котором плавают символы полузабытых царств и религий: Египет, Крит, Микены. Опускаясь на сцену роскошным театральным занавесом, эта пелена прежних увлечений прикрывает собой утомленную Европу.

Климт написал декадентскую икону, на которую могут молиться поклонники соблазнительной культуры Старого Света, которая больше никогда не была такой изысканной.

14 июля

Ко дню рождения Ингмара Бергмана

Лучше Бергмана из всего шведского знают разве что водку “Абсолют”. Соседство это не кажется мне случайным. И тому и другому шедевру шведской культуры в равной мере свойственно достоинство, которое я бы назвал магической прозрачностью. Тем и знаменит “Абсолют”, что сквозь него все видно. Однако эта чистота обманчива: водка бесцветная, безвкусная, как стекло, обладает таинственной силой преобразовывать мир.

“Фанни и Александр” – феномен того же рода. Сама композиция этой картины словно воспроизводит психический эффект опьянения самым что ни на есть благородным напитком. Чем больше мы углубляемся в фильм, тем труднее нам трезво взглянуть на сцены, которые разворачиваются пред нами. Ландшафт этот становится все причудливее, все менее правдоподобным. Но уже поздно. Понимая, что нас втягивают в художественную авантюру, мы покорно, с горящими глазами следуем за перипетиями того вымысла, который давно уже перестал выдавать себя за правду. Чем больше опьяняет нас бергмановское искусство, тем ярче детали, громче голоса, резче контрасты. И так до самого финала, пока мы не поймем, что вместо парадного обеда нас пригласили на прекрасное, но театральное, бутафорское пиршество духа. Бергман начал свой фильм с яви, а закончил его сном. Мы думали, что он рассказывает о жизни. На самом деле он рассказывает о театре.

Театр – это преображенная жизнь, выбитая вымыслом из колеи обыденности. Здесь начинается та волшебная страна, попадая в которую люди и вещи становятся не тем, чем они являются, а тем, чем они кажутся. “Фанни и Александр” – это тотальный театр, театр для себя. Театр, вырвавшийся на волю и вытеснивший собой реальность. Поэтому “Фанни и Александр” – это автобиография автора, не только Бергмана, но и всякого автора, который, как водка “Абсолют”, умеет изменять не мир, а наше представление о мире. Ибо настоящий автор создает не картину, а раму, сквозь которую мы смотрим на свою жизнь.

15 июля

Ко дню рождения Рембрандта

“Малыми” голландцев зовут только в России, и правильно делают, ибо от больших их отличает пропасть, перейти которую мне удалось лишь в два приема.

Если малых голландцев можно любить просто так и с детства, то немалые требуют особого подхода, для меня – литературного. Родись они русскими писателями, Хальс оказался бы Толстым, Вермеер – Чеховым, а Рембрандт – Достоевским.

Первый освещал свои групповые портреты ровным светом эпоса – как в “Войне и мире”: 4000 персонажей, и не перепутаешь. Живопись Вермеера – грустная, интимная, камерная, то есть комнатная, как бледная, но бесценная орхидея на подоконнике. Зато Рембрандт любил душераздирающие эффекты светотени, которые раздражали Набокова в “Преступлении и наказании”. Саймон Шама, автор лучшей книги о Рембрандте, написал, что художник открыл свою тему, глядя на ослепшего отца: свет среди тьмы…

– Чушь, – перебил меня куратор из Рейксмюсеум, – они все – голландцы, а значит, умеют создавать красоту в ограниченных верой условиях. Если протестантскую церковь нельзя заполнять фресками и иконами, то их место займут песни органа. Если роскошь запретна, то тщеславие найдет себе выход в филантропии. Если объявить вне закона цветные шелка, то найдутся сто оттенков черного. Не зря у Рембрандта была скупая палитра, и чем лучше он писал, тем беднее она становилась.

16 июля

Ко дню рождения Александра Иванова

“Явление Христа народу” – грандиозная теологическая конструкция. Заключенное в этом полотне пространство – вымышленное, сказочное и безграничное. Христа мы видим словно на экране телевизора, транслирующего виды с иной, лучшей, чем наша, планеты. Между Ним и грешниками как будто пролегает невидимая и неприступная запретная зона, охраняющая божественное от человеческого. Надеясь все же преодолеть ее, на переднем плане тесно, чуть не вываливаясь за раму, скучились люди. Им одиноко, страшно и холодно, но всех греет близость к абсолютному идеалу.

Христос с опаской косит на ждущих, да и направляется, похоже, мимо них. Траектория его шествия загадочна и непредсказуема. По земле он идет как по воде, не ступая, а лишь касаясь пустыни ногами. Это – движение призрака, который не приходит, а именно что является.

Философия в России чувствует себя лучше не в трактате, а в романе. В один из них Иванов превратил евангельскую притчу. Темой этого опуса стал переход Ветхого Завета в Новый. Последний воплощает Христос, первый – все остальные.

Собрав колоритную массовку, художник сохранил индивидуальность каждого ее члена. Людей на картине ровно столько, сколько надо, чтобы они не стали безликой толпой. Одни принимали эту причудливо изогнутую процессию за ядовитую ехидну, другие – за колоннаду будущего храма, третьи – за угнетенный русский народ.

Не зная, с кем согласиться, я пошел другим путем, взявшись за расшифровку ивановской тайнописи с помощью ножниц. Вырезав из пейзажа людей, я обнаружил на их месте зияние, напоминающее Чермное море. Чувствуя себя кладоискателем, я сменил канцелярские ножницы на маникюрные и удалил с картины ее главного героя. Образовавшееся в верхней части отверстие, бесспорно, походило на замочную скважину. Ключ к ней, надо полагать, – откровение.

Изрезанная картина мне понравилась даже больше целой. Христос на ней вернулся к себе, став незаполнимой дырой в душе, с которой каждый справляется по своей вере.

20 июля

Ко дню рождения Джорджо Моранди

Слава первого (после мэтров Возрождения) художника Италии не могла выбрать менее подходящую жертву. Его ценили все, начиная с Бенито Муссолини и кончая Бараком Обамой, повесившим две картины в Белом доме. Живопись Моранди цитировали в своих фильмах Феллини и Антониони. О нем писали стихи и романы. Ему было все равно.

Когда наконец разбогатевшему художнику пришла пора, как всем зажиточным болонцам, строить дачу в прохладных горах, архитектор, трепеща перед знаменитым заказчиком, принес блестящий проект. Вместо него Моранди нарисовал на листке квадрат с треугольником крыши. Подумав, добавил дверь и четыре окна. Таким этот дом и стоит – проще не бывает.

В перенасыщенной искусством Италии только простота позволила выжить художнику. Моранди никогда не писал портреты, пейзажи – редко и только летом. Все, что он мог сказать, выражали натюрморты, обычно – из бутылок.

Пустая бутылка – странная вещь: она продолжает жить, исчерпав свое назначение. Дерсу Узала, писал Арсеньев, отказался стрелять в бутылку, не понимая, как можно разбить такой ценный предмет. Моранди тоже ценил бутылки и запрещал с них стирать пыль, потому что она позволяет увидеть, как на стекле оседает время.

К тому же бутылки (маленькая голова и широкое, как в юбке, тело) заменяли художнику мадонн его национальной традиции. Уважая предшественников больше тех, кто им подражал, Моранди вел искусство вспять – к нулевому, по его словам, уровню. Как Галилей из недалекой Падуи, Моранди искал геометрию в природе. Ради нее он разбирал реальность на простые, словно те же бутылки, формы. Своими любимыми художниками он называл Пьеро делла Франческу, Сезанна, Пикассо, Мондриана, но был строже их всех. На его картинах, где две-три бутылки едва танцуют со светом, даже лаконизм был бы излишеством.

20 июля

Ко дню рождения Алексея Германа

Когда мы с Германом, как советовал Мандельштам, отправились в Царское Село, погода была зверской. Опустошенная зимой и политикой, аллея парка вела к кукольному замку с башней и флюгером.

– При большевиках, – сказал я, сглотнув слюну, – здесь подавали миног.

– Забудь, как звали, – отрезал Алексей.

Из упрямства я толкнул ржавую дверь, исписанную словом из трех букв, зато по-английски: sex. Неожиданно она легко открылась. Внутри сияли огни и белели скатерти.

– Миноги есть? – обнаглев, спросил я.

– А как же! – ответил официант, и мы выпили под них с мороза.

Алексей решил, что в ресторане снимают кино из прежнего времени, но я не согласился, считая, что он сам во всем и виноват. Герман так упорно творил вторую реальность, что от напора прохудилась первая. Вымысел продавливает действительность и отпирает двери, включая заржавевшие от простоя. Вблизи художника колышется завеса, в щель дует, и происходят мелкие чудеса.

Много лет спустя мы встретились с Германом в Пушкинских Горах. Он уже не пил, но еще завидовал и по вечерам рассказывал о встречах с вождями, включая предпоследнего.

– Родину любишь? – спрашивал Ельцин Германа, зажав того под мышкой.

– Как не любить, – еле выдавил режиссер и был отпущен по добру и с наградой.

Послушать Германа приходил белый, словно сбежавший из фильмов Тарковского, жеребец. Он даже ржал вместе с нами.

– Как его зовут? – не сдержав, как всегда, праздного любопытства, спросил я у пришедшего на веселый шум конюха.

– Герман, – ответил тот и повел купать коня в пруду, покрасневшем от заката.

21 июля

Ко дню рождения Эрнеста Хемингуэя

Мое поколение не только выросло на Хемингуэе, но и превратило его в русского писателя, причем любимого.

Списанный у Хемингуэя образ жизни был, как это водится в России, важнее собственно литературы. Ей не повезло еще и потому, что подражать Хемингуэю проще, чем любому другому автору. Еще Ильф и Петров предлагали запретить читать Хемингуэя начинающим писателям. Многие классики 1960-х, включая Аксенова, ощутили на себе этот “страх влияния”, который они изживали, избавляясь от повсеместных штампов: нарочитой грубости, поэтики умолчания, рубленого – телеграфного – диалога.

Сам Хемингуэй тут ни при чем, ибо он как раз скрывал источник своей литературы. Ее секрет в том, что Хемингуэй писал стихами. Собственно, ими он и начинал. Их немного, и все можно найти в русском переводе. Многие известны в мастеровитом исполнении Вознесенского. Вот начало цикла “Прощай, оружие!”:

В ногу, в ногу!

Ближе к цели…

В ногу, в ногу!

Ближе к Богу.

Ноги липнут, как магниты,

Страшно гибнуть, помогите, помогите!

Когда Хемингуэй перешел на прозу, он продолжал писать ее стихами, сделав все, чтобы читатель об этом не догадался. Тем не менее это становится очевидным, если прочесть автора в оригинале. Как бы хороши ни были русские переводы, они не передают той жесткой ритмической структуры, что держит предложение невидимыми, но крепкими скобами. Догадаться о них можно лишь тогда, когда мы попробуем перестроить эти, казалось бы, немудреные фразы. Малейшая перемена портит текст, разрушает нарративную ткань и заставляет спотыкаться, если, что полезно для книг Хемингуэя, читать их вслух или хотя бы проговаривать про себя.

Литературная отточенность хемингуэевской прозы сперва терялась ввиду новаторского содержания его ранних опусов. Он первым написал любовный роман об импотенте (“Фиеста”) и военный роман о дезертире (“Прощай, оружие!”). Однако именно стиль Хемингуэя в конечном счете покорил читателя своим высоким искусством.

22 июля

Ко дню рождения Эдварда Хоппера

Хоппер открыл свою тему: одиночество Америки, забытого острова в океане вечности. Сквозной метафизический сюжет художника – драма личности в безразличном пространстве. Так у Хоппера своеобразно преломилась традиция, идущая от горячо любимых им романтиков – Эмерсона и Торо. Как и они, Хоппер считал, что в Новом Свете человек обречен принять вызов пустоты.

Интересно, что Хоппер внешне был похож на Авраама Линкольна. Сильный мужчина непомерного роста, с величественной осанкой и мужественным лицом, изрезанным каньонами морщин. В нем чувствовался аскетический дух пуритан. К концу долгой жизни, а он умер восьмидесятипятилетним стариком в 1967-м, Хоппер писал каждый год только по две картины. Одну – весной, другую – осенью. Сегодня все они стали классикой, а значит – открытками, афишами, рекламными трюками, пародиями. Но при этом никто так и не смог внятно сказать, что, собственно, Хоппер рисовал.

Сюжеты его небольших картин отчетливы, просты и все-таки загадочны. Часто это городские сцены – невзрачные дома, скучные улицы, пустые комнаты с видом на соседскую стену или пожарную лестницу. Если на полотно попадал пригород (летом Хоппер жил в Труро, на Тресковом мысе), то на картине встречался кусок неприветливого леса, песчаная дорога и всегда обильный, безжалостный свет, который многие называют главным героем его творчества.

Принято считать, что работы Хоппера воплощают изолированность, стерильность, безнадежное отчаяние. Люди у Хоппера всегда одиноки и смотрят в сторону. Они безмолвны, как рыбки в аквариуме.

Так, на знаменитой клаустрофобической картине “Полуночники” Хоппер изобразил закусочную-стекляшку в даунтауне Нью-Йорка (мне кажется, я хорошо знаю этот угол), где сидит усталая загулявшая парочка. Мы видим их через окно, но вот дверь в кафе художник им не нарисовал: выхода нет.

Ничто не предвещает катастрофы на его скудных по цвету и простых по композиции холстах. Но неведомым для зрителя путем художник внушает нам мысль о неизбежности трагедии. Так Бродский говорил про стихи Роберта Фроста: “Они написаны не на злобу, а на ужас дня”.

23 июля

Ко Дню дачника

До эмиграции у меня не было знакомых домовладельцев. В городе, где все принадлежало домоуправлению, это и звучало как-то нелепо. Зато на Рижском взморье частная недвижимость сохранилась, так как считалась дачной. В наших краях преобладал легкомысленный стиль викторианской готики, обильной архитектурными излишествами (я их считал очаровательными, а власти – буржуазной эклектикой).

Бедная и непрактичная, дача жила летом, кормилась горожанами и клубникой, зависела от капризов погоды и не вызывала бешеной ревности у социалистической экономики. Дачи были заповедником частника и приютом независимости. Их никто не принимал всерьез – ведь они были временные. Зато здесь царила свобода нравов. Романы – длинные вымышленные и короткие настоящие, веселая отпускная, а не унизительная, как в коммуналке, теснота, копеечный преферанс, грибы на обед и еще теплое варенье на сладкое, а главное – необязательные и незаменимые разговоры. Так ленивая дачная жизнь предлагала альтернативу бездушной государственной, предоставляла от нее убежище и улучшала тех, кто в нее погружался.

Когда американские друзья спрашивают, что им не посмотреть, а испытать в России, я неизменно советую сбежать из Большого театра на дачу, причем к кому угодно. Наша дача универсальна, ибо дачник – мягкая, домашняя разновидность русского человека, который отдыхает на ней от самого себя.

О том, как мучительно он нуждается в этом, говорит статистика: в России больше всего дач на душу и тело населения. И если американский дом – колледж недвижимости, то русская дача – школа частной жизни.

24 июля

Ко дню рождения Александра Дюма (отца)

Если у Достоевского герои так сложны, что каждый двоится, то у Дюма они так просты, что легко умножаются на четыре. И в этом – подсказка: мушкетеры зачаты в недрах натурфилософии и представляют четыре темперамента. Д’Артаньян – холерик, Портос – сангвиник, Арамис – меланхолик, Атос – флегматик. И все завидуют друг другу, не догадываясь, что они – пальцы одной руки, которую сжал в кулак пятый – автор: “Один за всех и все за одного”. Именно поэтому мушкетерам так хорошо вместе. Они тянутся друг к другу, как влюбленные, которые страдают порознь, но счастливы и тогда, когда не знают, чем себя занять сообща. С “алхимической” точки зрения “Три мушкетера” – гимн слиянию. Собрав своих лучших героев в одной книге, Дюма без конца любуется ими, не зная толком, что с ними еще делать. Вымученная, как это чаще всего и бывает в приключенческих романах, интрига только раздражает читателя. Она понапрасну отрывает друзей друг от друга ради вредных дам и алмазных подвесок. Честно говоря, нам вообще не интересны приключения мушкетеров, и следим мы за ними лишь потому, что в них участвуют они.

Лучшие сцены романа – те, что останавливают, а не разворачивают сюжет. Например, завтрак на бастионе Сен-Жерве, где Портос говорит глупости, Арамис изящно разрезает жаркое, д’Артаньян отчаивается, а Атос, отказываясь бежать от врага, чтобы “не нажить колотье в боку”, бросает одну из тех реплик, по которой мы безошибочно отличаем удавшегося героя от какого придется.

“Я чувствую, – спокойно говорит Атос, – себя в ударе и устоял бы против целой армии, если бы мы догадались запастись еще дюжиной бутылок”.

Можно забыть, о чем шел секретный разговор на бастионе, но с нами останется привязанная к бригадирской пике салфетка, которую пули превратили в боевой штандарт. Лучшее в этом эпизоде – свободная игра сил, ирония богов, знающих о своей неуязвимости и потому позволяющих демонстрацию удали, конечно – бессмысленной. То, что не нуждается в цели, несет оправдание в себе самом и приближает нас к экстазу пьянства, дружбы и любви.

24 июля

Ко дню рождения Альфонса Мухи

В его карьере центральную роль сыграла легендарная звезда западного театра Сара Бернар. На рубеже веков Альфонс Муха жил в Париже и работал в типографии, где ему сказали, что великая актриса нуждается в афише для спектакля “Жисмонда”. Муха эту афишу написал. Директор пришел в возмущение, а Сара Бернар – в восторг, который вскоре разделил весь Париж, а потом и весь мир, включая Америку. Муха жил в Нью-Йорке и покорил его тоже.

Шедевры Мухи в жанре театральной афиши и рекламного плаката отличает виртуозная работа с изобильными деталями. Вместо крупных цветовых пятен и обобщенных силуэтов, которые после Тулуз-Лотрека казались естественными для языка уличной живописи, Муха создавал затейливые композиции, которые хочется без конца рассматривать. Придумав особый шрифт, он включал его в каждую работу, превращая текст в декоративный фон.

Его трудоемкая работа, будь то афиша модного спектакля или реклама печенья, превращалась в объект для любования. Муха льстил зрителям и покупателям, перенося их в элегантный мир, сотканный из античных фантазий, языческих богинь и бесконечных узоров, вводящих в транс и отрывающих от действительности. Это было искусство сказки, которое так шло царящему в ту эпоху ар-нуво. Альфонс Муха был одним из самых ярких представителей этого стиля, который возвел на пьедестал декоративное искусство.

В центре художественного мира Мухи стояла женщина, богиня, муза и модная дама – все в одном флаконе. Следующее поколение сменило такую универсальную даму на строгого юношу ар-деко, но это уже другая история.

26 июля

Ко дню рождения Стэнли Кубрика

Начиная со “Спартака”, Кубрик работал со всеми жанрами массового кинематографа, создавая в каждом из них шедевр. Его картины пользовались широким успехом у самых разных зрителей. Их выделило чувство жанра и кинематографический перфекционизм. Кубрик был помешан на точности. Известно, что, снимая одну сцену, он сделал сто дублей.

Хотя Кубрик и проложил дорогу американским боевикам нашего времени, вписаться в Голливуд ему мешало не высокомерие – мешали мировоззренческие установки, психологические травмы и нравственная философия. Режиссер послевоенного поколения, Кубрик впитал в себя ужас перед ядерным концом. Поэтому он сумел в фильме “Доктор Стрейнджлав” дать острый портрет той эпохи. Этой картиной Кубрик исчерпал тему, но не комплексы холодной войны. Он никогда не доверял завтрашнему дню. Каждый его кадр сочится апокалиптической тревогой. Мир у него всегда накануне катастрофы.

В “Заводном апельсине” Кубрик разрабатывает тему неизбывной, ненарушимой и необходимой симметрии добра и зла. Герой “Апельсина” – мрачный итог нашей культуры, вобравший в себя все ее противоречия. Меломан-насильник, школьник-садист, убийца с безукоризненными манерами, он даже говорит на смешанном англо-русском языке тогдашних сверхдержав.

Но самое страшное в фильме – не преступления героя, а безнадежность всех попыток его исправления. Выкорчевав из его души зло, тюремные власти получили не ангела, а инвалида. Финал “Заводного апельсина” – как мораль притчи: добро не может обойтись без зла, как ткань без изнанки. Мы привыкли к тому, что добро и зло сражаются по разные стороны баррикады, но Кубрик ее убрал. Он мыслил антитезами, а трактовал их как полюса.

27 июля

Ко дню рождения Жана Бодрийяра

Бодрийяр писал, что эволюция образа проходила через четыре этапа:

на первом – образ, как зеркало, отражал окружающую реальность;

на втором – извращал ее;

на третьем – маскировал отсутствие реальности,

и наконец, образ стал симулякром, копией без оригинала, которая существует сама по себе, без всякого отношения к реальности.

Действенность этой схемы можно продемонстрировать на материале отечественной культуры:

“зеркальная” стадия – это “честный” реализм классиков;

образ, извращающий реальность, – авангард Хлебникова, Малевича или Мейерхольда;

искусство фантомов (социалистическое соревнование, например) – это соцреализм;

к симулякрам, образам, симулирующим реальность, можно отнести копирующий несуществовавшие оригиналы соц-арт, вроде известной картины В. Комара и А. Меламида “Сталин с музами”.

На каждой ступени этой лестницы образ становится все более важным, реальность же наоборот. Если сначала он стремится копировать натуру, то в конце обходится уже без нее вовсе: образ “съедает” действительность.

Эту центральную тему современной культуры подробно разработал поп-арт, изучающий жизнь образа, оторвавшегося от своего прототипа, чтобы начать пугающе самостоятельную жизнь. Значение поп-арта в том, что он зафиксировал переход от абстракционизма, занятого подсознанием личности, к искусству, призванному раскрыть подсознание уже не автора, а общества. С тревогой вглядываясь в окружающий мир, художник поп-арта старается понять, что говорит ему реальность, составленная из бесчисленных образов космонавтов и ковбоев, Лениных и Мэрилин Монро, Мао Цзэдунов и Микки Маусов.

29 июля

Ко дню рождения Ивана Айвазовского

Николай I, обратив внимание на восточный костюм мореходов, решил, что “Девятый вал” может предостеречь Турцию, и в преддверии Крымской войны купил холст у автора. Но крушение, которое изобразил Айвазовский, терпят не враги, а люди вроде нас. Обрядив смерть в романтический наряд из брызг и пены, художник поставил привычный вопрос о спасении. Затормозив у развязки, Айвазовский обещает каждому по его вере: оптимисты считают, что солнце на картине встает, остальные – что садится. Художник твердо объявил, что девятый вал будет решающим – последним. Но мы не знаем, переживут ли его герои картины.

Возможно, потому что они – не ее герои. Сюжет и фокус “Девятого вала” в композиции. Спрятанный прямо на глазах зрителей умысел автора откроется нам, если мы разрежем его картину (но лучше – репродукцию) на четыре части.

Нам только кажется, что в центре полотна – люди. На самом деле они смещены в левую четверть холста. Если бы картина исчерпывалась этим – нижним – квадратом, “Девятый вал” стал бы героической схваткой равных. Но если смотреть на всю левую половину, то выйдет уже не дуэль, а бойня. Зато вторая часть холста принадлежит другому жанру. Оставив трагедию слева, правая половина картины впадает в идиллию.

Плохая погода? Смотря для кого, морю в самый раз. Низкие облака счастливо сливаются с водой, празднуя брак двух стихий, которых разлучает штиль и объединяет буря.

Болея за своих, мы не замечаем чужого праздника, но это не мешает его пиротехнике, которой отведена бо́льшая и лучшая часть полотна. В сущности, это – любующийся собой пейзаж, куда людей ввели для сравнения. Но в нем-то и следует искать драму – драму масштаба, расставляющего все, включая нас, на свои места. Судьба тонущих людей – точно такая же, что и у девятого вала: откуда пришел, туда и вернется. Плоть от плоти своего мира, он ничем не отличается от нее. Кроме, разумеется, славы.

30 июля

Ко дню рождения Кристофера Нолана

Его фильм Memento (“Помни”) рассказывает не о патологии памяти, а о природе реальности. Мы воспринимаем жизнь как “историю” по Аристотелю: повествование, имеющее начало, середину и конец. Но это только один из вариантов переживания действительности, который мы ей навязали без спроса. Укладывая жизнь в сюжет, мы сужаем ее.

Другое дело, что мы больше всего боимся оказаться вне повествования вовсе. Но нам приходится обходиться без него каждый раз, когда мы просыпаемся без будильника. Самое интересное, когда в бесполезном теле начинает тлеть чистое сознание, еще не обремененное личностью. Лишенное воли, оно не способно навязать ее и окружающему. Отражаясь в нас, как в безмолвной луже, реальность существует в покое безвременья. Это состояние и есть настоящее. Но изобразить жизнь в настоящем времени – невыполнимая задача для любого повествовательного искусства, кроме кино.

Замысел фильма взят у нью-йоркского психиатра Оливера Сакса, знаменитого описаниями редких психических заболеваний. После тяжелой травмы герой фильма потерял способность что-либо запоминать. Вся его жизнь укладывается в несколько минут настоящего. Остальное просто не существует. Герой пригвожден к мгновению, пока река времени протекает мимо него.

Обзаведясь таким героем, режиссер выбирает бродячий сюжет: убийство, месть, наркотики, жуликоватый полицейский. Фокус в том, что из этих нехитрых кубиков нельзя составить окончательную версию происшедшего. В фильм встроен механизм, мешающий рассказать историю так, чтобы мы ее поняли. Герой, обреченный обходиться без прошлого, никогда не узнает правды, ибо в состоящем из одного настоящего мире не хватает места для истины.

С опаской встречая никому не известное будущее, мы привыкли прошлое считать своим достоянием. Но для героя “Помни” вчерашний день так же непредсказуем, как завтрашний. Эта дерзкая посылка неожиданно ведет зрителя к жгуче актуальному тезису. Человек без прошлого, как страна без истории, смертельно опасен для себя и окружающих, ибо он неизбежно становится орудием тех, кто эту историю для него измышляет.

31 июля

Ко дню рождения Джоан Роулинг

Принято считать, что всякая сказка – зашифрованный рассказ об инициации. Прежде чем стать взрослым, ребенок должен пройти ряд испытаний, в которых ему помогают волшебные силы. От Серого Волка до Пугачева в “Капитанской дочке” или секретной службы в “Джеймсе Бонде”. Однако сетка мотивов, щедро накинутая Проппом, так велика, что покрывает собой все, что шевелится. Все мы знаем, что внутри нас скелет, но не торопимся его обнажать. Современные сказки интересны именно тем, чем они не похожи на настоящие. В первую очередь тем, что упоминают школу.

Каждый ребенок – раб. Но, как и мы, он мечтает не о свободе, а о добром хозяине. Одиннадцатилетнему очкарику Гарри Поттеру повезло попасть в сказочное царство. Готическая архитектура, темные коридоры, густонаселенные призраками, пыльные фолианты, дубовые столы, изумрудные газоны, парадные мантии, пышные ритуалы, вечные традиции, эксцентричные учителя и интересные уроки.

Формула Поттера – минимум искажения при максимуме различия. Кажется, стоит чуть скосить глаза, как за непроницаемой стеной заурядного откроется спрятанная страна бесконечных возможностей. В Хогвартс нельзя попасть ни на ракете, ни на ковре-самолете. Только на поезде, который тащит старинный паровоз. Символом этого старомодного чуда служит платформа с номером “9 3/4”. Дроби всегда казались мне невозможными.

“Гарри Поттера” прочли все, а посмотрели еще больше. Одна треть пришла в зал с родителями, другая – с детьми. Остальных поклонников мучает тот неутолимый голод, что мешает признать окружающее окончательным. От страха перед его неизбежностью мы верим в параллельный мир. Существуя вне теологических фантазий и социальных экспериментов, он притаился за спиной, чтобы выскочить зайцем из шляпы в то счастливое утро, когда нам повезет в нем проснуться.

Август

1 августа

Ко дню рождения Германа Мелвилла

“Зовите меня Измаил” – эту фразу в Америке знают и те, кто не продвинулся дальше первого предложения “Моби Дика”: 800-страничный левиафан отпугивает читателя уже с самого начала. Надо вспомнить, что Измаил – старший, но незаконный (хотя мусульмане так не считают) сын Авраама от наложницы Агари. Выгнанный отцом, Измаил вырос с матерью в пустыне. Что же еще ему делать, как не кочевать в пустынном море?

Во времена Мелвилла китобои плавали, пока трюм не наполнялся бочками с жиром: три, четыре, пять лет. Это уже не экспедиция, а образ жизни, к которой рассказчик обратился от необъяснимого отчаяния. Мы так и не узнаем, что его привело на борт “Пекода”. Возможно, как подсказывает ссылка на Измаила, неприкаянность беженца, оставшегося без своего законного места в мире, безотцовщина, от которой страдает каждый пришелец в Новом Свете. Поэтому рассказчик именует себя не своим, а чужим, раскрывающим внутренний импульс книги, именем: кем бы я ни был, зовите меня Измаил.

Распутывая библейскую аллюзию, заданную началом книги, читатель попутно знакомится с рассказчиком. Подсмеиваясь над его ученостью (лишь к середине мы узнаем, что на суше тот был учителем), Мелвилл оправдывает невыносимость собственных отступлений. Ведь в книге они приписаны педантизму бывшего педагога. Читателю от этого не легче, но его честно предупреждала о зазоре между рассказчиком и автором самая первая фраза.

2 августа

К Международному дню раскрасок

До вторжения концептуализма, заменившего картину ее описанием, муза художников сохраняла крепкую связь с телом и позволяла ему высказаться на бумаге. Я знаю об этом по себе, потому что, устав от “монотонности умственной жизни” (Шопенгауэр), стал учиться суми-э. Назвать это японской живописью было бы преувеличением. Каждое воскресенье я изводил альбом рисовой бумаги, чтобы нарисовать правдоподобный лист бамбука. Для этого нужно всего лишь макнуть кисть в тушь и тянуть ее так, чтобы прощание с бумагой длилось как можно дольше и было незаметным. Игра с пустотой в прятки требовала элегантного и непрестанного движения руки, от которого немеет спина и застывает шея.

Поняв, что за оставшиеся годы мне не удастся справиться с бамбуком, я переключился на другое ремесло. По отношению к живописи это искусство играет роль караоке и возвращает нас в детство. Это – раскраски.

Вместе со мной их открыла вся Америка. Теперь под них отводят целые полки магазинов, устраивают клубы их любителей и лечат ими стрессы.

Разгадка, решусь предположить, кроется в том, что, одичав от безделья, тело требует движения – умного, умелого, дисциплинированного, но доступного. И те, кому, как мне, не суждено стать художником, могут поиграть в него, нанявшись подмастерьем. Поэтому я не стыжусь ящика с мелками и фломастерами, которыми я часами раскрашиваю картины великих и любимых. Эта, казалось бы, механическая работа на чужом поле позволяет не только копировать художника, но и понимать его изнутри. Выбирая вслед за оригиналом тот или иной цвет, ты догадываешься, что ту же задачу решал мастер, и выбор его был не произволен, а продиктован артистической необходимостью. Проделав весь путь вместе с автором, ты уже не удивляешься зеленой женщине Матисса или желтой комнате Ван Гога. Вот так Бродский учил стихам, демонстрируя студентам неизбежность каждой следующей строки.

4 августа

Ко дню рождения Кнута Гамсуна

Его роман “Голод” заполняет паузу между Достоевским и Кафкой. Герой книги отчетливо напоминает Раскольникова, Христиания – Петербург, стиль – панику. Гамсун, однако, укрупнил масштаб, убрав посторонних и второстепенных. Из-за этого прямо на глазах читателя сгущенный психологизм Достоевского становится новым течением: экспрессионизмом. Текст – это отражение окружающего в измененном, как теперь говорят, сознании авторского персонажа. Даже заболевший пейзаж заражается его измождением: “Я чувствовал себя словно червь, гибнущий среди этого готового погрузиться в спячку мира”.

Мы не знаем, кто и почему решил заморить этого “червячка”, потому что Гамсун, убрав социальные мотивировки бедствия, сосредоточился на физиологическом конфликте. Стоя на пороге смерти, герой от страницы к странице на протяжении всей книги продлевает пограничное существование. И это роднит “Голод” с “Голодарем” и Гамсуна с Кафкой. Возможно, потому, что, лишь истощаясь, жизнь приоткрывает последние тайны.

Но в главной, удостоенной в 1920 году Нобелевской премии книге Гамсуна “Плоды земли” нет культуры – одна природа. В этом опусе он, после своей ранней экстатической прозы, сделал шаг не вперед, а назад – к заре человека. “Плоды земли” – идиллия и миф, северная Книга Бытия, заново рассказывающая историю Адама и Евы, но со счастливым концом.

В финале, на самой последней странице, Гамсун, не выдерживая собственного эпического лада, объясняет замысел: “Выходец из прошлого, прообраз будущего, человек первых дней земледелия, от роду ему девятьсот лет, и все же он сын своего века”.

Век, однако, был XX, и Гамсун его не понял. Он поверил в фашизм, потому что нашел в нем общие с его творчеством корни: ретроспективную утопию. Гамсун увидел в фашистах альтернативу цивилизации. И был, к несчастью, прав. Об этом до сих пор трудно говорить, особенно вспоминая, как великий писатель подарил свою Нобелевскую медаль Геббельсу.

5 августа

Ко дню рождения Ильи Репина

Холст “Бурлаки на Волге” был гвоздем выставки Russia! в нью-йоркском Музее Гуггенхайма. В это буднее утро в музее была толпа, сплошь состоящая из школьников. К Репину очередь была длиннее, чем к туалету. Отстояв свое, я оказался наедине с бурлаками, если не считать отставшего от экскурсии негритенка лет восьми. Насмотревшись на картину вдосталь, он смерил меня взглядом и, решив, что я подхожу для вопроса, смело задал его:

– Никак не пойму, мистер, – сказал он, – which one is Jesus?

Не найдя Христа, я пересчитал одиннадцать бурлаков и нашел, что они и впрямь напоминают апостолов: грубые, сильные люди, живущие у воды и объединенные общим делом.

Репина, впрочем, интересовали не транспортные, а национальные проблемы. В бурлаках он искал родную экзотику. В сущности, это было не народническое, как у Некрасова, а колониальное, как у Верещагина, искусство. Поэтому Репин собирался в экспедицию, словно Стэнли в Африку: “Мы ехали в дикую, совершенно не известную миру область Волги”.

Реальность не обманула ожиданий. Одни крестьяне принимали приезжих художников за иностранцев, другие – за чертей. Попав на Волгу, Репин обнаружил, что образование лишает нас прямого доступа к той вневременной, доисторической ментальности, где хранятся национальные архетипы. Надеясь найти их в бурлаках, Репин, как позже Блок, назвал русских скифами и изобразил первобытной ордой. В этом нет ничего обидного, ибо скованные общей уздой, бурлаки сохранили предельное своеобразие черт. У Репина все они разные. В этом их главное достоинство и разительное отличие от оседлых мужиков, из поколения в поколение зарывающих жизнь в землю.

“Хоровая”, как тогда говорили, картина Репина стала самым известным в России групповым портретом, но – в отличие, скажем, от “Ночного дозора” – неизвестно кого. Простой, не умеющий и не желающий себя выразить человек всегда загадывал художнику загадку.

6 августа

Ко дню рождения Энди Уорхола

Он вырос в Питтсбурге, городе, некогда знаменитом сталелитейной промышленностью. Теперь Питтсбург, в котором не осталось ни одной домны, известен благодаря Уорхолу. Его огромный музей – важная городская достопримечательность.

Еще школьником болезненный, похожий на девочку Уорхол открыл власть образов над реальностью, они помогали ему от нее сбежать. Попав в Нью-Йорк, который и с его помощью стал столицей мирового искусства, Уорхол остановился в растерянности перед выбором. “Пиши только то, что любишь”, – посоветовал ему приятель, и художник нарисовал портрет доллара.

Настоящую славу ему принесла банка с супом “Кэмпбелл”, которым он двадцать лет обедал. Фокус этого полотна в том, что художник изобразил не суп, а консервную банку с супом.

“В центре нашего мира, – молча говорит его одиозная икона, – не продукт, а упаковка, не сущность, а имидж”.

С тех пор всю свою недолгую пятидесятивосьмилетнюю жизнь Уорхол занимался одним: жизнью образов, оторвавшихся от прототипа, чтобы вести пугающе самостоятельное существование. До Уорхола считалось, что художник выражал свой внутренний мир через образы мира внешнего. Но наше искусство уже ничего не выражает, оно только отражает окружающее, каким бы оно ни было. Поняв это, Уорхол стал королем банального. Начав свою жизнь гадким утенком, он закончил ее, как хотел: прекрасным лебедем, вроде тех, которые в пору моего детства украшали самодельные базарные коврики.

7 августа

Ко дню рождения Владимира Сорокина

Когда мы впервые, еще в 1991-м, встретились, то на стандартный вопрос “зачем вы пишете?” Сорокин ответил странно: “Когда пишешь, не страшно”.

Главная черта его прозы – бескомпромиссность, как этическая, так и эстетическая. Хотя говорит он всегда взвешенно, спокойно и по делу, за этой бесстрастностью чудится жгучий религиозный темперамент. Как бы ладно ни была выстроена его литература, она не исчерпывается суммой приемов. В ней чувствуется что-то еще: духовный искус, извращенная аскеза, инверсия благочестия.

Именно этот сектантский дух и придает сочинениям Сорокина ту граничащую с безумием интенсивность повествования, из-за которой так трудно оторваться от его текстов даже тем, кто их не переносит.

– Вы всегда пишете о дерьме? – спросила Сорокина девушка-интервьюер.

– Нет, – ответил писатель, – я всегда пишу о русской метафизике.

Эта отрасль знания исследует то, что идет “за физикой” и изучает исконную, фундаментальную, неподвижную реальность – ту, что не видно не вооруженным болью и талантом глазом. В царстве вечных форм опытный платоник Владимир Сорокин отыскивает национальный архетип. В этом ему помогает гражданский темперамент автора, который постоянно ссорит его с властями.

Это не удивительно, если согласиться с тем, что в литературном процессе нашего поколения Сорокин играет ту же роль, что Солженицын – для шестидесятников. Но если Солженицын воссоздавал прошлое, то Сорокин – будущее. Один искал корни трагедии, другой ее предсказывает. Импульс, однако, тот же – правда. Для Солженицына “жить не по лжи” значило открыть то, что скрывали власти, для Сорокина – то, что от нас прячет язык. И тут их пути навсегда расходятся, ибо Солженицын со временем говорил, а Сорокин время слушает.

9 августа

Ко Всемирному дню книголюбов

Литература, причем лучшая, – от фольклора до Гомера – умела обходиться не только без книг, но даже без письменности. Поэтому во всех грядущих переменах пугает не столько смерть книги, сколько ее последствия: судьба самого чтения, которой обещает радикально распорядиться стремительно наступающая дигитальная революция. Компьютер убивает не столько книгу, сколько ее идею. Вместо обещанной всемирной библиотеки нас ждет лес цитат. Дигитальная литература грозит превратиться в равноправную информационную массу, ориентироваться в которой может только интернет.

Конечно, поисковое устройство услужливо предложит нам выборки на нужную тему: сколько весит солнечный свет, как заменить унитаз и что писал Гоголь об утрибках. Но чтобы рассказать нам об этом, Google и его компания должны “разброшюровать” все книги в мире, вернув их к той словесной протоплазме, из которой автор лепил и строил свой опус.

Гигантская разница между обычным и компьютерным чтением в том, что второе позволяет нам узнать лишь то, что нужно. Монитор – слуга, вышколенный дворецкий, лаконично отвечающий на заданные вопросы. Книга – учитель, наставник: она отвечает и на те вопросы, которые мы ей не догадались задать.

Конечно, и раньше были книги, которые почти никто не читал от корки до корки. Самая известная – Библия. У нас ее долго заменял Ленин, всякое сочинение которого было лишь полем цитат, рвать которые не возбранялось любому. (Скажем, моя любимая – “бо́льшая половина”, оправдать которую взялся отчаянный справочник Розенталя по стилистике.) Однако беда всякой универсальной книги в том, что она напоминает телефонную. Ее глупо читать с первой страницы, и можно – с любой.

Получается, что, в сущности, важна не книга, а всего лишь переплет. Однако, он-то и создает композицию, иерархию, дисциплину, другими словами – цивилизацию. Считая форму содержанием, она открывает нам не суть вещей, а их порядок: важно не “что”, а что за чем идет. Чтобы усвоить этот урок, надо преодолеть детское искушение бунтом и спокойно предаться традиции.

10 августа

Ко дню рождения Михаила Зощенко

Один из первых примеров его повествовательной стратегии можно найти в рассказе “Виктория Казимировна” из сборника “Серапионовы братья”. Ключом служит уже первая фраза: “В Америке я не бывал и о ней, прямо скажу, ничего не знаю”. Этот зачин вводит нас в странный мир косноязычной, недееспособной наррации. Из текста мы узнаём больше лишнего, чем необходимого, ибо малограмотный солдат Синебрюхов не справляется с историей, которую взялся излагать. Тщетность этой попытки и есть тема этого опуса. Сюжет составляют не приключения Синебрюхова, а эволюция самого рассказа, постоянно ускользающего от неловкого рассказчика. В его неумелых устах фабула никак не вытягивается в ту стройную каузальную цепочку, которую читатель привык воспринимать как должное. При этом честно было бы признать, что как раз в прямолинейном, загнанном в строгую повествовательную логику способе изображения действительности больше писательского произвола и меньше реализма, чем в хаотически непоследовательной речи Синебрюхова.

Зощенко изображает даже не поток, а водоворот сознания. Причинно-следственная связь тут заменяется ассоциативной: одно не вытекает, а соседствует с другим: “Заплакал я прегорько. Махнул на все рукой и стал поправляться”.

Язык Синебрюхова – кошмар лингвистического позитивизма. Значение слов у него приблизительно, ситуативно, необязательно. Они не равны даже самим себе. Вводя в прозу своего ставшего знаменитым “неумелого” рассказчика, Зощенко не сужает, а расширяет повествовательные возможности. (Фолкнер довел этот прием до предела бессвязности в монологе Бенджи из романа “Шум и ярость”.) Неспособность совладать с логикой приводит к взрыву линейности, который высвобождает рассказ из “детерминистической темницы” (Набоков). Рассказ складывается не в тексте, а в мозгу читателя: мы не столько узнаём, сколько догадываемся о том фантастическом событии, которое произошло с Синебрюховым и которому сам он так и не сумел придать значения.

11 августа

Ко дню рождения Ильи Хржановского

О мире, куда меня затащил его проект “Дау”, мы почти ничего не знаем, но о многом догадываемся. Посреди советской власти стоит ее герметически запертый оплот. Это Институт, где создают гарантию режима: атомную бомбу. Внутри – физики и лирики (в основном повара, дворники, буфетчицы и завхозы), их жены, друзья, враги, любовницы, а также охрана, немая – с собаками, говорящая – в отделе кадров.

Выстроив себе декорацию, Проект запустил в нее настоящих людей, каждый из которых играет лишь свою роль – себя. Остальное – конфликты, диалоги, пьянки, допросы, сцены любви и драки – спровоцировано сюжетом, хотя его и нет. Есть расплывчатые правила игры.

С этого все началось. Но этим, в чем я убедился, ничего не кончилось. Проект подмял под себя замысел и эволюционировал в неожиданных для всех направлениях. Он стал иллюзорным городом, который захватывает и сносит разительно непохожие кварталы, попутно развиваясь вглубь, чтобы зарыться в подсознание. В сущности, это – голограмма эпохи, ибо в каждой части она отразилась целиком, но мы не можем – масштаб не тот – охватить ее одним глазом, из-за чего обречены ползти вдоль замочных скважин, подглядывая за сырой жизнью в ее скучных, страшных, нудных, экстатических и нецензурных проявлениях.

Зыбкая, но убедительная действительность одновременно подлинная и вымышленная. Она соткана памятью, искажена забвением, изъедена лакунами и сочится жизненной правдой.

Всегда серый пейзаж. Такой же интерьер. Бесконечные коридоры. Закрытые двери.

Источник зла и реактор кошмара – Первый отдел. Сосредоточенная здесь сила опасна своей универсальной угрозой. Она сама не знает, что делает и зачем, ибо в этой зоне – всё понимают без слов и принимают как само собой разумеющееся. Врагами народа здесь назначают с тем же произволом, с которым к нам приходит смерть. К этому привыкли. С этим живут, любят, творят, но страх коверкает душу и тянет ее к земле, как та же смерть, в которую рядится власть. Это – исходные условия игры в прошлое.

Это – кино без сценария, в котором камера никогда не останавливается, не перевоплощение, а провокация, и она удалась, чего бы это ни стоило и тем, кто на экране, и тем, кто в зале.

13 августа

Ко дню рождения Альфреда Хичкока

Хичкок принес Голливуду славу, которую тот не смог оценить вовремя. Единственный “Оскар” режиссер получил в 1979 году по совокупности заслуг.

Если Новому Свету Хичкок казался слишком простым, то Старому – в самый раз. С ним повторилась история Эдгара По – обоих первыми поняли во Франции. Интеллектуальное признание королю триллеров принесла книга Франсуа Трюффо с прозелитским названием “Кино от Хичкока”. Она познакомила мир с приемами одного из самых виртуозных мастеров в истории кинематографа.

Хичкок умел укладывать в кино только невероятные сюжеты (“Головокружение”). Фабульные ходы тут заплетаются в кружева (“К северу через северо-запад”). Причина со следствием сливаются в танце (“Птицы”). В темных зеркалах мерцают двойники, правят бал ложные развязки, истина оказывается ложью, преступление – спасением, смерть – оправданием, но и ей не всегда принадлежит последнее слово (“Психо”).

Фильмы Хичкока быстрее посмотреть, чем пересказать. Но если это все же сделать, то бросится в глаза идиотизм тех справедливо забытых бульварных романов, которые он превращал в шедевры.

Пример Хичкока намекает на универсальный закон искусства: художник часто обретает дар по пути вниз, а не вверх. Опускаясь к низкому жанру, мастер поднимает его до себя, когда тянется за высоким, теряет нажитое.

“Кто стоит на цыпочках, – говорил Лао Цзы, – нетвердо держится на ногах”.

В дешевом детективе Хичкок умел найти мифостроительный материал, и в трупе он видел вызов искусству. Впрочем, о содержании своих фильмов Хичкок не говорил, идеи не обсуждал и сердился, когда это делали другие. “Спрашивать меня, о чем фильм, – повторял он, – так же нелепо, как задавать художнику вопросы о вкусе яблок, которые он рисует”.

14 августа

Ко Дню Риги

Что-то во мне резонирует каждый раз, когда я приезжаю в края, где вырос. Возможно – характер дождя, вероятно – рисунок лужи, наверняка – облака, заменяющие горы этой плоской земле.

Приезжая сюда, я чувствую себя, как будто уже умер. Мне встречаются все, кого я знал, любил и забыл. Родной город щедро вписал мою историю в свою. В пионеры, скажем, меня принимали в могучей Пороховой башне. Я, конечно, и не догадывался, что задолго до этого будущий идеолог нацистов Альфред Розенберг разбогател, продав голубиный помет, накопившийся в том же, тогда еще вакантном, бастионе.

Не зная, что делать с лишней историей, прежняя власть уподобляла ее вторсырью, употребляя вопреки назначению. В мое время Рижский замок опять стал дворцом, но не президента, а тех же пионеров, из которых меня рано выгнали.

И все же, когда мы жили вместе, Рига служила нам, как другим Одесса, окном в Европу. Но Рига была не та Европа: Ганза, красный кирпич, белесая Балтика. Вместо средиземноморской культуры с ее умным, вороватым взглядом эта была цивилизацией пива с оловянными глазами купцов, вроде тех, что писали Гольбейн и Дюрер.

Живя здесь, я познал не свою историю. Не выучил, а принял в себя, чтобы она накопилась в складках души, как плавание – в мышцах тела. История пользовалась самым массовым из всех искусств – архитектурой. Поэтому я всегда считал естественным кривоколенное устройство переулков, тормозящих продвижение врага и глаза. Уклончивое зодчество бюргеров ставит всякой прямой палки в колеса. Из-за этого тут лучше передвигаться либо верхом, либо спешившись. В Риге нет не истертого мною булыжника, но я так и не исчерпал ее улиц. Все они ведут к кафедральному собору со знаменитым органом. Играющего на нем не видно за трубами, но даже когда он выходит кланяться, овации (показывает жестом музыкант) принадлежат инструменту.

Старая Рига занимает квадратный километр. Столько же, сколько старый Иерусалим. И это много, ибо история навязывает свою меру сгущенному ею пространству. Оно многослойно, как монастырский палимпсест, извилисто, как шекспировская метафора, богато, как полифония Баха, и тесно, как ушная раковина.

17 августа

Ко дню рождения Видиадхара Найпола

Попав в восемнадцать лет в Оксфорд, Найпол жил там одной мечтой: стать писателем. День за днем и год за годом он сидел перед чистым листом, понятия не имея, чем его заполнить. Но однажды ему попалось на глаза изречение Ивлина Во “Литература – это тотально преображенный опыт”. Так предметом его первых книг стало то, от чего он бежал в Англию: пыльные улицы убогой тринидадской столицы Порт-оф-Спейн. Вышедший в 1959 году сборник рассказов “Мигель-стрит” составил двадцатисемилетнему автору имя. За следующие четыре десятилетия Найпол написал множество других, куда более знаменитых книг, но первая была их истоком, зерном и капсулой.

Центральная особенность этого цикла – гиперлокальность. Все происходит в тесных границах хорошо знакомого автору мирка, который он густо населил колоритными персонажами. Глядя на них глазами умного ребенка, он выделяет себя ровно настолько, чтобы сквозь детское простодушие просвечивало взрослое любопытство. Авторский персонаж Найпола уже понимает, чем примечательны его герои, но еще не может этого объяснить. В этой, идущей еще от Марка Твена традиции работали и Фолкнер, и Колдуэлл, и наш Искандер. Столь же близка нам и компания, населяющая Мигель-стрит. Такие косяками бродят и по русским книгам, и мы, вопреки всем их порокам, ими любуемся. Почему?

Наверное, потому, что только нелепость человеческого характера защищает от безжизненной целеустремленности. Только переливающийся через край избыток личности делает ее полноценной. Лишнее защищает обитателей Мигель-стрит от сухой рациональности, исчерпывающей человека его статусом.

Это открытие молодого Найпола позволило ему уже в зрелости смотреть на мир без преломляющих реальность доктринерских призм. Смешав собственную биографию и уникальный коктейль культур, Найпол навсегда отказался быть представителем чего бы то ни было: национальности, расы, веры. С хладнокровным бесстрашием он разоблачал удущающие претензии всякого коллективного сообщества, отстаивая право быть лишь самим собой.

20 августа

Ко дню рождения Василия Аксенова

Он всегда был модным. Аксенову удалось то, о чем мечтают писатели: перешагнуть границу поколений. Он покорил всех – и романтических читателей журнала “Юность”, и бородатых диссидентов, и новую Россию, где “Московская сага” (сам видел) делила книжный развал с Пелевиным и Сорокиным. При этом нельзя сказать, что Аксенов, “задрав штаны, бежал за комсомолом”, как бы тот ни назывался. Просто он всегда был молодым. Основатель русской версии “джинсовой прозы”, Аксенов сохранил ее способность освежить мир. Не перестроить, заметим, а остранить, сделать заново и юным. Борясь со “звериной серьезностью” (его любимое выражение), Аксенов поставил на карнавал и джаз. Неудивительно, что он прижился в Америке. Как его американские учителя и соратники – от Сэлинджера до Пинчона, – Аксенов исповедовал вечный нонконформизм, взламывающий окостеневшие формы романа, мира, жизни. Об этом, в сущности, все его книги, но прежде всего – “Затоваренная бочкотара”.

Писатель любит, когда хвалят его последнюю книгу, но я читал Аксенова с 4-го класса и знал его четверть века, поэтому позволю себе выбрать именно эту повесть, ибо в ней произошло невозможное. Очистив иронией штамп и превратив его в символ, Аксенов сотворил из фельетона сказку, создав положительных героев из никаких.

Когда, наконец, в России поставят памятник “шестидесятникам”, хорошо, если б им оказалась затюренная, затоваренная, зацветшая желтым цветком бочкотара, абсурдный, смешной и трогательный идеал общего дела для Хорошего Человека.

20 августа

Ко дню рождения Вильяма Похлебкина

Заслуга Похлебкина в том, что он не только сделал видимой русскую кухню для толком и не знавшего ее поколения, но и очистил ее от семи десятилетий кулинарного варварства. Объясняя принципы отечественной гастрономии и восстанавливая давно забытые рецепты, Похлебкин охранял национальное достояние. В сущности, это – кулинарная экология. Каждое выуженное из Леты блюдо – иероглиф отечественной культуры. Такой рецепт не менее ценен, чем отстроенная церковь или спасенная икона. Так, Похлебкин реконструировал редчайшее древнерусское кушанье – кундюмы: “своего рода пельмени, которые вначале пекут, а затем томят в духовке”.

За всеми историческими разысканиями Похлебкина следить не менее увлекательно, чем за перипетиями детективного романа. Чего стоит, скажем, его описание специфических пасхальных “принадлежностей”. Среди них меня особенно поразила “четверговая соль”: “Приготавливается только в России и только раз в году, к Пасхе. Для этого крупную каменную соль толкут в ступке (брать йодированную мелкую соль нельзя!), смешивают с густой квасной гущей, растворяя тем самым соль, и затем выпаривают эту смесь на сковородке на медленном огне. По остывании смеси отвеивают ссохшуюся квасную гущу от соли. Соль должна иметь слегка кофейный (бежевый) цвет и особый приятный вкус. Только с четверговой солью едят пасхальные яйца”.

Когда я написал Вильяму Васильевичу о поразившем мое воображение рецепте, он с некоторой обидой ответил, что я замечаю в его сочинениях одних “муравьев”. Впрочем, тут же добавил, что “муравей” этот “исчезнувший, реликтовый”.

Это – всего лишь несколько примеров, взятых почти наугад из тысячи фактов, рассыпанных по книгам Похлебкина. Фантастическая эрудиция, академическая добросовестность и широта не только гуманитарного кругозора превращала каждую из них в увлекательную и строго научную монографию. Похлебкин писал частную историю российской жизни, начиная с самого приватного занятия – обеда. При этом он стилизовал свой авторский образ под основательного, тяжеловесного, консервативного наблюдателя нравов, напоминающего фонвизинского Стародума.

“Совершенно недостаточно, – писал он, – любить ботвинью, поросенка с кашей и подовые пироги со щами, чтобы считаться русским патриотом”.

“Но все это, – добавлю, – точно не мешает”.

21 августа

Ко дню рождения Вяч. Вс. Иванова

Сперва мне посчастливилось встречаться с Вяч. Вс. на разных конференциях, где он читал доклады на отнюдь не схожие темы, перемежая их воспоминаниями. Но самое захватывающее происходило в кулуарах, где Иванова легко было принять за ученого кудесника, мне даже виделся колпак звездочета. Он азартно делился фантастическими гипотезами, от которых глаза у нас делались квадратными. Однажды Вяч. Вс. объяснил, что каждый, если я правильно его понял, живет внутри индивидуальной темпоральной капсулы.

– Поэтому, – сказал он, – когда вы, еще не снимая трубку, знаете, кто звонит, то вы опережаете звонящего и путешествуете по времени.

Слушая такое, я тихо млел, ибо Иванов возвращал сухой и строгой науке волшебное очарование. Весь он был воплощением моей детской мечты, которую я извлек из книги с картинками “Хочу все знать”. Вяч. Вс. действительно знал все, и демонстрация этого информационного всемогущества производила сногсшибательное действие. Шкловский говорил, что у него два мозга, у Иванова, наверное, их было четыре. Пренебрегая традиционными распрями физиков и лириков, он владел суммой знаний, как новый Фома Аквинский.

Отдельная тема – языки. Одним летним днем на кампусе в Вермонте мне довелось присутствовать при беседе двух друзей.

– Я могу запомнить в день шесть новых иностранных слов, – сказал Ефим Григорьевич Эткинд.

– А я – триста, – чуть ли не извиняясь, ответил Вяч. Вс.

Мне так и не удалось узнать, сколько же языков знал Иванов. Каждый раз, когда я задавал этот вопрос, он углублялся в тонкие различия между языком и диалектом. Но однажды, пригласив чету Ивановых к себе на щи, я дорвался до подробностей.

– Вы говорите на языке айнов? – начал я для разгона.

– А как же! Мне пришлось изучить его по восковым валикам, записанным в начале ХХ века на Сахалине. Даже побеседовал со старухой на Хоккайдо, она разрыдалась от счастья, услышав родную речь.

– А эскимосы? – не отставал я.

– Гренландские или с Аляски? Наречия сильно разнятся, но письменность одна на всех.

– И вы умеете ее читать?

– Конечно, хотя пока на ней написано лишь четыре романа. Три плохих, а один ничего.

22 августа

Ко дню рождения Рэя Брэдбери

“Марсианские хроники”, вышедшие в 1950 году, не только сделали знаменитым тридцатилетнего автора, но и вывели страстно любимую им фантастику из подросткового гетто. Взявшись за планету, которая издавна считалась законной добычей воображения, Брэдбери создал чисто американский миф. Его Марс – еще один Новый Свет, очередная попытка начать с чистого листа, последний шанс исправить ошибки. Проблема в том, что земляне, какими изображал их Брэдбери, не уймутся, пока чужая планета не станет неотличимой от своей.

Брэдбери указал фантастике новые пути и увел ее в настоящую прозу, не отрываясь от вымысла, фантастического допущения и иной реальности.

Об этом – выпущенный в 1953 году центральный шедевр его огромного канона: “451 градус по Фаренгейту”. В антиутопии Брэдбери легко прочитывался тоталитарный кошмар страны, избавившейся от книг. Рэй Брэдбери так резко повысил их метафизическую стоимость, что мы, советские читатели, видели в нем изобретателя и апостола самиздата. Я впервые задумался об этом, когда перечитывал эту книгу на службе – в пожарной охране, где подрабатывал студентом. Там, не умея играть в домино, я всю смену читал, в том числе Брэдбери. Его герой носил такую же каску, как я, но начальник у него был начитанный: “Я начинен цитатами, всякими обрывками, – сказал Битти. – У брандмейстеров это не редкость”.

Адвокат дьявола, зловещий Брандмейстер играет у Брэдбери роль великого инквизитора. Он взвалил на себя груз знаний, чтобы они не мешали остальным бездумно смотреть телевизор. Для него библиотека – не хор умов, а хаос мнений. И прочитанное лезет из Брандмейстера потоком отрицающих друг друга изречений. Книги отравляют его жизнь, и он ищет смерти как избавления от навязанных ими противоречий.

Самоучка Брэдбери, который, по его признанию, всем обязан публичной библиотеке Лос-Анджелеса, страстно защищал книги. Центральный положительный герой, кочующий по многим его сочинениям, – библиотекарь.

24 августа

Ко дню рождения Хорхе Луиса Борхеса

Жизнь – это хаос, говорит Борхес, но мир – это текст. Секрет литературы – в предельной непохожести, заведомой искусственности, неправдоподобии. Здесь – но только здесь – любое слово сказано не зря, у каждого следствия есть причина, у всякого поступка – цель. Если в жизни все случайно, то в литературе – ничего. Писатель, делая деталь художественной, дарует ей бессмертие. История невыносима для человека из-за обилия лишних подробностей. В литературе же лишнего не бывает.

Борхес решительно предпочитал чтение жизни не оттого, что надеялся докопаться до смысла – библиотека ведь беспредельна, а потому, что был уверен, что в библиотеке смысл есть.

Опыт такого чтения Борхес перенял у каббалистов, которые, пишет он, “превращают Писание в совершенный текст, где роль случая сведена к нулю”. Собственно, такой книгой может стать любая, если ей придают соответствующий статус. На это намекает Борхес, поражаясь Библии: “Редкостная идея – придать священный характер лучшим произведениям одной из литератур”.

По Борхесу, книга адекватна миру, но это вовсе не тот мир, в котором мы живем. Литературная вселенная Борхеса – это модель принципиально нечеловеческого мира. И это значит, что Борхес, говоривший, что “всякий культурный человек – теолог”, перебрался на чужую территорию. Однако вместо того, чтобы обращать литературу в богословие, он трактовал теологию как литературу. Борхес считал ее самой важной – фантастической – разновидностью изящной словесности, которая занята, возможно, единственно существенным для людей вообще и писателей в частности делом: конструированием Другого. Все чудесное, сверхъестественное, мистическое, божественное для Борхеса – дерзкая и величественная попытка человека представить, вообразить другое, чуждое нам сознание и вступить с ним в диалог.

28 августа

Ко Дню Стругацких

Отмечая условный день рождения братьев, я должен сказать, что они повлияли на советского человека больше, чем Маркс с Энгельсом и Солженицын с Бродским. Собственно, они и создали советского человека в том виде, в каком он пережил смену стран и эпох. Все, кого я люблю и читаю сегодня, выросли на Стругацких – и Пелевин, и Сорокин. Мощность исходящего от них импульса нельзя переоценить, потому что они в одиночку, если так можно сказать о братьях, оправдывали основополагающий миф отравившего нас режима. Стругацкие вернули смысл марксистской утопии. Их фантастика воплотила полузабытый тезис о счастливом труде. Пока другие шестидесятники смотрели назад – на “комиссаров в пыльных шлемах” (Окуджава), вбок – “коммунизм надо строить не в камнях, а в людях” (Солженицын) или снизу – “уберите Ленина с денег” (Вознесенский), Стругацкие глядели в корень, хотя он и рос из будущего. Их символом веры был труд – беззаветный и бескорыстный субботник, превращающий будни в рай, обывателя – в коммунара, полуживотное – в полубога.

Такой труд переделывал мир попутно, заодно, ибо его настоящим объектом была не материя, а сознание. Преображаясь в фаворском свете коммунизма, герой Стругацких эволюционировал от книги к книге, приобретая сверхъестественные способности и теряя человеческие черты. Так продолжалось до тех пор, пока он окончательно не оторвался от Homo sapiens, чтобы стать “люденом” – новым, напугавшим уже и авторов существом, у которого не осталось ничего общего не только с нами, но и с жителями светлого будущего.

Всякая утопия, если в нее слишком пристально вглядываться, становится своей противоположностью.

29 августа

Ко дню рождения Майкла Джексона

По зверски освещенной сцене масскульта он двигался легко и непринужденно, как тень или сошедшая с экрана иллюзия. Неудивительно, что, воплотивши в себе дух времени, Джексон стал любимым персонажем постмодернистских штудий. Он, казалось, первым стряхнул с себя груз человеческого. В нем все было зыбким – возраст, пол, раса, и ничего истинного, постоянного, своего. Весь он был не от мира сего, будто с Луны упал. Понятно, почему Майкл Джексон придумал себе “лунную походку”. Глядя на этот завораживающий танцевальный шаг, легко вообразить, что закон всемирного тяготения действует на Майкла Джексона в меньшей степени, чем на всех остальных.

То, что это не так, выяснилось, когда он перестал отличать жизнь от искусства. Байрон масскульта, выродившийся наследник романтической традиции, Майкл Джексон пытался сбежать в созданный им на немереные деньги вымышленный мир с настоящими жирафами и малолетними поклонниками. Все остальное можно считать местью действительности за попытку насилия над собой. Расшатав в себе чувство реальности, певец впал в социальную невесомость. Всю жизнь играя пришельца, он и впрямь им стал.

30 августа

Ко Дню пляжа

Пляж для меня, казалось бы, родина. Я вырос в песке и возмужал в дюнах. Живя у моря, мы редко обходились без него, невзирая на сезоны. Тем более что на Рижском взморье разница между ними не столь существенна. Зимой, правда, можно было провалиться под лед, но и летнее купание действовало освежающе даже на “моржей”. Зато я нигде не встречал пляжа лучше нашего. Аккуратно окаймляя Балтию, он казался бесконечным и был бы им, если б не пограничники. Мне, впрочем, пляжа хватало – чтобы играть в волейбол и преферанс, слушать (глушить труднее) Би-би-си и “Свободу”, гулять с друзьями и девушками, глядеть в сторону Швеции и наблюдать закаты.

В Америке всё по-другому, и солнце садится в Пенсильванию. Из твердого песка выходят замки тяжелого романского стиля, лишенные нашей готической закрученности. В волейбол играют через сетку – до победы, а не измождения. Флиртуют, стоя на доске в волнах прибоя. Купаются в трех шагах от берега, но и сюда заплывают акулы.

Помимо семейных пляжей бывают пляжи экстравагантные: скалистые в Мэне, заливные в Массачусетсе, черные на Гавайях, гомосексуальные на Файер-Айленде. Последний – наиболее оригинальный, потому что там нет детей, звучит оперная музыка, цветет однополая любовь и запрещено делать все остальное: есть, ездить, петь и лаять. По сравнению с этим заграничные пляжи лишены экзотики.

Радости тропического курорта всегда одинаковые: молодым – пара, дамам – покупки, пожилым – казино и всем – бульварное чтиво. Отпускные книги покупают в аэропорту и открывают в самолете. Однажды по пути в Канкун я специально прошел по салону и убедился, что на каждой обложке голое тело. У одних – женское, у других – мужское, у третьих – лошадиное.

– Конь, – объяснил мне знакомый иллюстратор, – символизирует страсть, подразумевает похоть и утраивает тираж.

Удовлетворив любопытство, я вернулся на место и достал купленный в дорогу сборник Бродского On Grief and Reason.

– “Горе от ума”, – неверно, но точно перевела жена и сказала, что я хуже Вуди Аллена.

Сентябрь

3 сентября

Ко дню рождения Сергея Довлатова

Довлатова по-прежнему любят все – от водопроводчика до академика, от левых до правых, от незатейливых поклонников до изощренных книжников. От тучных лет перестройки, вместе с которой Сергей возвращался в литературу метрополии, осталось не так уж много имен. Кумиры гласности, ради книг которых мечтали свести отечественные леса и рощи, остались в старых подписках толстых журналов. Но тонкие довлатовские книжки так и стоят не памятником эпохи, а на полке для живого чтения.

Говорят, что вернувшийся в Россию Солженицын спросил, что тут без него появилось хорошего. Ему принесли первый том Довлатова, потом – второй, наконец – третий. И это при том, что в Америке Солженицын, которому Сергей посылал каждую свою книгу, Довлатова не замечал, как, впрочем, и всю нашу третью волну.

Сегодня тайну непреходящего успеха Довлатова ищут многие. Снимают фильмы, пишут статьи, устраивают конференции и фестивали. Но мне кажется, что секрет его письма лежит на поверхности, где, словно в хорошем детективе, его труднее всего заметить. Как мастер прозы Сергей создал благородно сдержанную манеру, скрытно контрастирующую с безалаберным, ущербным, но обаятельным авторским персонажем. Вооруженный этим приемом Довлатов вошел в отечественную словесность, избегая, в отличие от его многих питерских соратников, авангардного скандала. Сергей ведь никогда не хотел изменить русскую литературу, ему было достаточно оставить в ней след. По своей природе Довлатов – не революционер, а хранитель. Ему всегда казалось главным вписаться в нашу классику. Что он и сделал.

За годы, которые прошли со дня преступно ранней смерти Довлатова, в русской литературе перепробовали всё на свете: соц-арт, постмодернизм, передергивание, комикование, стеб. И чем больше экспериментов, тем быстрее устает читатель. На этом фоне здоровая словесность Довлатова и стала неотразимой, ибо он – нормальный писатель для нормальных читателей. Сергей всегда защищал здравый смысл, правду банального и силу штучного, к которому он относил простых людей, зная, впрочем, что ничего простого в них не было.

5 сентября

Ко дню рождения Каспара Фридриха

В 1805 году немецкий живописец, которому еще только предстояло стать любимым художником романтической Германии и занять привилегированное место в личной коллекции Николая I, нарисовал окно своей студии и совершил открытие.

Окно, конечно, и раньше входило в живопись, но у Фридриха окно не просто вышло на первый план, оно его узурпировало. Раньше окно было всего лишь дырой для света, теперь оно стало порогом познания. Фридрих нарисовал гносеологический инструмент. Его окно – метафизическая конструкция, которая своим существованием задает вопросы о природе реальности.

Мы знаем два мира – тот и этот, но к какому из них принадлежит окно, расположившееся буквально на границе потустороннего? Если картина – окно в стене, то что же такое окно в окне? В какую реальность оно смотрит? И где располагается зритель? Внутри или снаружи? И какая из двух иллюзий – комнатная или заоконная – ближе к нашей действительности? На эти вопросы нет ответа, потому что художник искусно подвесил наше суждение о том, что изобразил.

Фридрих создал символический портрет человеческого познания. Его возможности, как учила еще новая тогда философия Канта, определяются формой “окна”, из которого мы глядим наружу. Запертые в сумрачной комнате нашего “Я”, мы не в силах добраться до светлого рая, раскинувшегося за оконной рамой. От этого все, что нам видно – мачты проходящих судов, клочок реки, верхушки зеленых деревьев, – обретает гиперреальность соблазнительного, сводящего с ума миража. У Фридриха окно так же непреодолимо, как и у Канта. Мы не можем даже выглянуть из окна, только смотреть в него, тихо тоскуя по недоступной “вещи в себе”.

На картинах Фридриха, даже тех, где изображено распятие, все персонажи показаны сзади. Дело в том, что мы, люди, не слишком занимали художника. Его интересовало лишь то, на что мы смотрим.

Иногда, изредка, почти случайно и всегда кстати живопись делает видимым не мир, но мысли.

5 сентября

Ко Дню Труда

Я ничего, кроме обеда, не умею делать руками, и в этом моя неизбывная печаль. В школе я брезгливо прогуливал уроки труда, пока менее продвинутые школьники строгали на верстаке полено. К третьей четверти из него должна была получиться ручка для молотка – не круглая, а овальная, гладкая и сходящая на конус. Но мое полено, несмотря на то, что я загубил два рубанка, осталось собой: кривым, сучковатым и шершавым. Больше всех в изготовлении ручки преуспел Толя Баранов. Но это не вызывало у меня ни капли зависти, ибо он отставал во всех остальных дисциплинах, не умея извлечь квадратный корень и найти на карте Катманду.

С тех прошло столько лет, а я все чаще вспоминаю ручку от молотка, которую мне уже никогда не сделать. Жадный к знанию, я за свою жизнь выучил миллион глупостей. Я помню историю Карфагена, что такое синус и кое-что из самого капризного – третьего – латинского склонения. Но только теперь я открыл истину, которая всегда была на виду: тотальное знание предполагает тотальный же опыт. Вещь (даже если она не в себе) остается непознаваемой до тех пор, пока мы не овладеем ею еще и телесным образом, как это сделал Толя Баранов с ручкой для молотка.

Привычная иерархия, поднимавшая бухгалтера над слесарем как служащего над пролетарием, привела к унижению ручного труда. Особенно теперь, когда всё за нас производят роботы или в Азии.

Оставшись не у дел, мы перебираемся в виртуальный мир, распростертый по ту сторону компьютерного экрана. Общая интеллектуализация жизни напрочь оторвала руки от головы. В этой драматической ситуации труд, старорежимный, допотопный, примитивный и ручной, выживает благодаря тому, что становится не работой, а любимым хобби.

7 сентября

Ко дню рождения Бабушки Мозес

Бабушка она, конечно, не мне, а всей Америке, которая так привыкла называть свою любимую художницу Анну Марию Робертсон-Мозес. Прожив всю жизнь на ферме, в семьдесят восемь лет она устала доить коров и занялась живописью. Со временем ее работы полюбили соседи и вся остальная страна. К счастью, она прожила достаточно долго, чтобы насладиться признанием. За заслуги ее наградил президент Трумэн. (Узнав об этом, пенсионерки раскупили кисти и краски, создав неожиданный дефицит в магазинах художественных принадлежностей.) Столетие Бабушки отметил обложкой журнал “Лайф”. А когда в сто один год она все же умерла, почта выпустила памятную марку. Теперь ее наследие бережно хранят лучшие музеи. Миллионным тиражом разошлась репродукция ее шедевра “Сбор кленового сока”. Одна из них много лет висит в моем кабинете, и я не представляю себе Америку без той провинции, которую с такой твердой и спокойной любовью изображала Бабушка Мозес.

Завороженные открывшимся им чудом художники-самоучки умеют доносить правду того бесхитростного искусства, которое не изображает реальность, а воспевает ее. Вот и на картинах Бабушки Мозес мир застыл в идиллическом прошлом. Тут ездят на санях, снег покрывает красные амбары, деревья стоят в прихотливом порядке и маленькие, почти кукольные, как у Брейгеля, люди заняты умными и нужными делами, которые никогда не бывают лишними. За все перемены в этом мире отвечает не чехарда президентов, а календарь. И мы следим, как на картинах чередуются цвета и сюжеты: зима и лето, утро и вечер, посев и урожай, вчера как сегодня.

К ферме “Орлиный мост” на севере штата Нью-Йорк ведет дорога имени Бабушки Мозес, но в остальном ничего не изменилось. Те же коровы лениво бродят в грязи. У крыльца дежурит такой красивый петух, что, верится мне, его предки попали не в суп, а на полотно. Более того, в доме Бабушки живет ее внук Уилл, который вслед за отцом продолжил семейное дело и стал одним из самых известных наивных художников в мире. Не отходя далеко друг от друга, три поколения художников воссоздают семейную сагу. Эта история никогда не надоедает, ибо жизнь ходит по кругу, возобновляясь и расцветая с каждым поворотом.

9 сентября

Ко дню рождения Льва Толстого

“«Война и мир»? Я не читаю толстых книг”, – сказал мне симпатичный американский прозаик, который прекрасно знал Бабеля и Булгакова, но про Толстого только слышал. (Впрочем, о нем в Америке слышали все. Прочесть “Войну и мир” считается здесь подвигом усидчивости. Буш-старший хвастался избирателям, что справился с романом в семнадцать лет, воспитывая волю.) Но это, бросился я выручать Толстого, вовсе не длинная книга. И тут же осекся. Никто не скажет, что Толстой писал коротко, но его трудно назвать многословным. Читать “Войну и мир” – как ездить в отпуск: жалко, когда кончается. Толстой никого не торопит. Действие у него накатывает волнами, но читатель их не замечает. Он держится на них, как щепка в открытом море.

В “Войне и мире” не происходит ничего неожиданного. Здесь все случайно, но закономерно. У Достоевского одна кульминация переходит в другую, еще более сильную. У Толстого ни мы, ни герои не замечаем, как оказались в гуще событий. Они нарастают сами собой, по собственной внутренней логике, хотя Толстой и отказывает им в ней. Размеренный ритм скрадывает истинный размер эпопеи. Хотя сюжет юлит и вихрится, текст течет плавно.

Лучшие писатели ХХ века (скажем, Набоков) строят книгу из фраз, обладающих самодостаточностью и завершенностью. Любуясь собой, предложения выходят на страницу по очереди, как в концерте. Мы следим за виртуозом, затаив дыхание, что вынуждает перевести дух. Читатель “Войны и мира” дышит размеренно. Поэтому Толстого легко читать и трудно цитировать. Толстой пренебрегал “лавкой метафор”, ибо лучшие из них сворачивают повествование, становясь анекдотом. Метафоры “Войны и мира” разворачиваются в неспешные притчи, вроде знаменитого дуба, дважды встреченного Болконским, или оставленной Москвы, напоминающей улей с мертвой маткой. Такие эпически подробные и неспешные сравнения не останавливают рассказ, а являются им, тогда как афоризм, каламбур, сентенция, блестящая метафора перегораживают поток речи. Но у Толстого непрерывность повествования, как вдох и выдох, органична, естественна и бесконечна. Бабель говорил: “Я могу описать два часа из жизни человека, Толстой – двадцать четыре”.

11 сентября

Ко Дню Каталонии

В Испании пьют из мехов вот с таким отверстием, – развел руки Джордж, – мы предпочитаем porron.

Убедившись в нашем недоумении, он достал из буфета аптекарскую склянку с узким носиком. Влил в нее бутылку красного вина и, задрав голову, пустил в рот стройную струю, медленно отводя руку. Дуга становилась все длиннее, но ни одна капля не осела на белом свитере маэстро. Фокус, однако, в другом: хотя представление продолжалось целую вечность, выпитого набралось рюмки две.

Отказываясь играть и Дон Кихота, и Санчо Пансу, каталонцы считают себя протестантами Иберии. Они ценят умеренность жеста, сухую европейскую деловитость и не дают на чай. Ясно, что их не любят соседи, но это взаимно. Для каталонцев кастильцы – слишком идальго, а баски – неандертальцы с дурным характером. Даже корриду здесь не жалуют, ибо все лучшие матадоры были фашистами.

К тому же бой быков – пережиток чужой древности. Свою они держат в музее, где собралась самая богатая коллекция романской живописи. Так называлось христианское искусство готских варваров, которое чудом сохранилось вблизи Пиренеев. Перед суровой теологией этих безымянных мастеров трудно устоять. Их Христос не похож, как мы привыкли, ни на Дюрера, ни на хиппи. Этот Иисус и на коленях матери сидит взрослым и безучастным. Видно, что с Мадонной его соединяет не любовь, а историческая необходимость: материя порождает дух, Земля – Бога, рабы – хозяина.

Даже на распятии Христос – царь мира: крест как трон. Он безразличен к страданиям – и к своим, и к чужим. Его тело укрывает узорчатый сарацинский шелк, и кровь не струится из прибитых рук. Широко открытые глаза смотрят мимо. Этот Христос уж точно не от мира сего: скорее явление природы, чем сын человеческий. Ему можно поклоняться как начальнику жизни или ее закону.

У этих художников космология еще не стала психологией. По сравнению с таким искусством всякое другое кажется человечным – и сентиментальным. То есть несовременным, ибо, как говорил Ортега, только “дегуманизация” оправдывает нового художника, отказавшегося от жизнеподобного творчества ради свободной игры объема и цвета. Возможно, Барселона стала мировой мастерской авангарда потому, что у нее было такое прошлое.

12 сентября

Ко дню рождения Станислава Лема

“Солярис” – история поражения человека в его тщетных попытках достичь контакта с нечеловеком.

Иначе и быть не могло. Другой непознаваем, потому что познанный Другой становится своим. Чужой разум трансцендентен нашему. Недоступность – субстанциональный атрибут Другого. Именно поэтому мы и не можем оставить его в покое. Вызов, который бросает человеку возможность нечеловеческого, и есть основное содержание нашей духовной истории. Только в контакте с запредельным мы можем описать себя. Выход из этого тупика лишь в том, чтобы отменить Другого вовсе, признать непостижимое несуществующим. Но именно этого Лем нам не дает сделать, сталкивая своих героев с непреложным фактом встречи.

Исходная ситуация определяет параметры проблемы, которую ставит перед человеком явление чужого разума. Раньше мы предполагали возможность Другого, теперь знаем о нем и никогда не забудем. Контакт самоценен. Любые знания, добытые в общении с чужим разумом, не могут сравниться с тем опытом, который дает единственный и решающий факт открытия этого разума. Человек только тогда перестанет быть мерой вещей, когда он встретится с нечеловеком. Контакт – это конец такому невыносимому одиночеству, что человек никогда его и не выносил, тайно или явно окружая себя богами.

Однако ценность контакта определяется только тем, что чужой разум будет действительно чужим. И с этим фантастике труднее всего справиться. Обычно ее авторы просто переписывают нашу историю, моделируя встречу по прецеденту. Сценарий ее строится по испытанной в Новом Свете схеме: другие либо выше нас, либо ниже. В первом случае роль индейцев играем мы, во втором – они. При таких условиях контакт – процесс установления паритета, в том числе, как это принято в “космической опере”, и с помощью кулачного боя. Но Лем выводит контакт из зоны агона, лишая участников способности к общению. Война, как и дружба, предусматривает общность интересов. У Лема мы не знаем, чего чужой разум хочет, свой, впрочем, – тоже (если мы не отвечаем за наше подсознание, то кто отвечает?).

Главная коллизия у Лема связана с тем, что контакт невозможен, но он все-таки происходит. Не найдя общего языка, стороны, сами не понимая как, влияют друг на друга. Плод их встречи – перемены, причем – обоюдные. В этом ключ к “Солярису”.

16 сентября

Ко дню рождения Би Би Кинга

В Мемфис, столицу афроамериканской музыки, Кинг приехал на попутной машине. В кармане у него бренчали два с половиной доллара мелочью, заработанные игрой на перекрестках городка Итта Бена, где теперь открылся Музей Би Би Кинга. Другими словами, корни его гения уходят в родную для блюза почву черного Юга.

Самая романтическая история в жизни Кинга произошла в середине 1950-х, когда в одном из бесчисленных ночных клубов, где Кинг давал очередной концерт, вспыхнула жестокая драка из-за женщины по имени Люсиль. В суматохе начался пожар. Выбежав на улицу, Кинг вернулся в охваченный пламенем зал за любимой гитарой. С тех пор все его гитары носят одно, известное всем поклонникам имя: Люсиль.

Научив гитару, как другие – скрипку, человеческому голосу, Кинг с каждой Люсиль выступал дуэтом. Пытаясь втолковать природу этих интимных отношений посторонним, он говорил: “Когда я пою, то мысленно играю. Когда я замолкаю, вместо меня поет гитара”.

Его манера игры – с четким музыкальным синтаксисом, громкими аккордами, мягкими вибрато, виртуозными каденциями на одной струне и “гнутыми”, как говорят в мире блюза, нотами – стала основной в рок-музыке. У Кинга учились все – от Джорджа Харрисона до Эрика Клэптона и Боно. А сам он учился у блюза.

Наиболее элементарная джазовая форма, блюз слишком прост, чтобы поддаваться фальсификации. Естественный, как выдох, он часто включает в себя горький вздох, рифмующийся с незатейливыми, повторяющимися и незаменимыми словами.

Как кино, джаз – сравнительно новое искусство. Наша культура еще помнит, когда его не было, и не забыла, когда он появился. Среди нас еще жили отцы-основатели, патриархи джаза. И, может быть, главным из них был Би Би Кинг. Кстати, Кинг – не прозвище, не титул, а настоящая фамилия. Любители джаза зовут его не “королем”, а “послом” блюза во всем благодарном мире.

21 сентября

Ко дню рождения Юза Алешковского

В нашем, да и в следующем поколении песню Алешковского “Товарищ Сталин, вы большой ученый” знали все еще тогда, когда она казалась народной и не имела автора.

Короля играет свита, и в этом случае ее роль исполняли выдающиеся авторы. Жванецкий им восхищался. Битов считал, что Алешковского надо печатать в “Литературных памятниках”. Ну а Бродский дал Алешковскому лапидарную оценку, которую можно высечь на памятнике: “Моцарт языка”.

Его “Маскировка” представляется мне одной из вершин неофициальной, прямо скажем, антисоветской литературы. В этой повести идет речь о том, что каждый советский человек выполнял отвлекающую функцию, отводя подозрения Запада от сверхсекретных военных заводов, спрятанных под обычными, но очень непростыми буднями. Замаскировавшиеся герои невидимого фронта, обманывая врага, пьют до работы, после работы, а главное – вместо работы. К концу книги у читателя закрадывается подозрение, что секретный завод – липа и его нет вовсе. Но такое развитие темы должно было дождаться Пелевина.

Больше всего мне нравится в “Маскировке” сам замысел – исходное условие существования той описываемой реальности, что так смешна и так знакома. Вот абзац, который объясняет устройство “Маскировки”: “Мы тут наверху боремся за то, чтобы наш город Старопорохов выглядел самым грязным, самым аморальным и самым лживым городом нашей страны. Маскируемся, одним словом, а под нами делают водородные бомбы, и товарищ иностранец, разумеется, ни о чем не догадывается”.

Живой Юз походил на своего авторского персонажа. Он очаровывал любого, но особенно дам. Быстро сойдясь на уважении к материальному низу, мы с ним затевали пиршества гаргантюанских масштабов. Однажды купили на ночном рыбном рынке Фултон-маркет омара размером со стол, в другой раз – приготовили шашлык из целого барана. Несмотря на культивируемый Юзом образ бывалого (что-то из Горького и Гиляровского), он иногда осекался и заводил ученую беседу, например об особенностях римской истории Тацита. Помнится, что тогда его любимой книгой был гигантский роман Музиля “Человек без свойств”.

23 сентября

Ко дню рождения Кублай-хана

Двадцать первый век. На императорском троне сидит внук Чингиза Кублай-хан. Это с ним познакомился Марко Поло. О нем написал Кольридж. По картинкам его знают многие: плоское бесстрастное лицо, непроницаемые глаза, грозный, но невозмутимый человек-гора – прообраз и идеал безраздельной власти.

Кублай-хан уже не похож на своих диких прадедов: он умел говорить (но не писать) по-китайски и полюбил роскошь. Особенно – пышные постройки, хотя сам еще предпочитал спать в шатре, раскинутом в дворцовом саду. Кублай-хан окружил себя блеском и сиянием, и от придворных он требовал того же. На торжественные церемонии они являлись в халатах, сплошь расшитых золотом. Будучи кочевниками, монголы всем искусствам предпочитали текстильное как легко поддающееся перевозке. Другим соблазном юаньской эпохи стал театр. Бурное и яркое, как на Бродвее, зрелище, позже ставшее Пекинской оперой, развлекало и поучало варваров. Остальным монголы не интересовались и, проявляя терпимость, позволяли каждому молиться своим богам, включая христианского.

Образованному сословию от этого было не легче. В Китае, где идеалом красоты служил не мужественный воин, а студент с мягкой, женоподобной внешностью, образование открывало все двери. Оно вело к власти, богатству и утонченным наслаждениям духа. При монголах образование стало ненужным, знания – бесполезными, положение – шатким.

Так при Кублай-хане лучшие умы Китая впервые разминулись с политикой. Без них она оказалась ареной голых амбиций, уже напрочь лишенных нравственного содержания. С тех пор как государственное поприще, к которому традиция готовила каждого образованного китайца, стало практически недоступным, морально недопустимым, а то и преступным, духовная элита замкнулась в себе и превратилась в интеллигенцию.

Оставшиеся не у дел должны были найти себе занятие и оправдание. “Литерати”, так можно назвать эту касту, отличала беспримесная порода. Аристократы духа, они считали своим долгом сохранить и передать умение наслаждаться лишь высоким, только невыразимым и бесконечно прекрасным. В себе “литерати” хранили даже не цветы традиции, а ее пыльцу. Почти неощутимая духовная субстанция, без которой мир был бы пошлым, жизнь – грубой, искусство – развлечением.

24 сентября

Ко дню рождения Фрэнсиса Скотта Фицджеральда

Не тема, не сюжет, не герои, а особое обращение со словесной материей привело Фицджеральда к прорыву в ХХ столетие. Он писал так, что все видно. На Фицджеральда разительно повлиял кинематограф. Его книги полны скульптурных деталей, которые просятся на экран, ибо они выпирают со страницы и становятся трехмерными. Это делает такую прозу незабываемой и заразной. В нее втягиваешься, как в боевик, и она не обманывает ожиданий, как хороший триллер.

Зависимость от кино ярко проявляется в зачинах романов Фицджеральда. Каждый из них, как в фильмах Хичкока, – умная экспозиция, незаметно и выразительно рисующая обстановку и представляющая читателям-зрителям главных и эпизодических персонажей. При этом сам Фицджеральд в кино ничего не добился. Возможно, проза Фицджеральда слишком хороша для кино, она уже кино.

Вот и “Великий Гэтсби” никак не дается кинематографу. Беда в том, что экранизации не передают символическую глубину романа. В сущности, это поэма о нуворише, мечтавшем втереться в мир старых денег, как и неопытная, но разбогатевшая Америка, которая ищет себе места в снобистском Старом Свете. Не зря там никто не может найти счастья, как об этом пишет автор в романе “Ночь нежна”: “После завтрака на обеих вдруг напала тоска, которая часто одолевает американцев в тихих уголках Европы. Кажется, что сама жизнь остановилась и не идет дальше”.

В этом подспудном метасюжете Фицджеральда есть и автобиографическая нота. Характерно, что сперва Фицджеральд хотел назвать свой лучший роман нелепо: “Новый Трималхион”, давая этим понять, что он тоже читал Петрония, как взрослые и умные. Но “Гэтсби” – не для них, он про молодых и для молодых, поэтому роман не стареет. Вся книга – как почки, о которых упоминает рассказчик в начале романа: “Солнце с каждым днем пригревало сильней, почки распускались прямо на глазах, как в кино при замедленной съемке”.

25 сентября

Ко дню рождения Уильяма Фолкнера

Если в русской словесности нашу любовь делили Толстой и Достоевский, то в американской, которая тогда часто заменяла отечественную, соцреалистическую, шла борьба двух кумиров: Хемингуэя и Фолкнера.

Первый – мастер батального жанра – связывался с Толстым, второй тяготел к Достоевскому и почвенникам. Конечно, эти параллели слишком грубы. Хемингуэй, как и Толстой, казался нам, наивным читателям, попроще. А Фолкнер вел в глубину, был для посвященных, он трудно читался и служил (наравне с Кафкой, Джойса мы тогда не знали) проводником в западный модернизм.

Эта снобистская и смешная сейчас точка зрения была вполне универсальной.

Довлатов, который, конечно же, стилистически был куда ближе Хемингуэю (и Сэлинджеру), обожал все-таки именно Фолкнера и часто его цитировал. Бродский, полностью игнорируя Хемингуэя, ввел Фолкнера в свою плеяду лучших прозаиков вместе с Прустом, Джойсом и Платоновым.

При всем том Хемингуэй оказал гигантское влияние на русскую литературу, а Фолкнер, в сущности, никакого. Больше всего тянет сравнить его с южанином Искандером, которому я даже успел сказать об этом, чем ему польстил, но и удивил. Пожалуй, это действительно лишь внешнее сходство: у обоих была своя выдуманная страна, этим все и ограничивается.

Самым важным было то, что, в отличие от космополита Хемингуэя, Фолкнер для нас был чисто американским автором с его ни на кого не похожими героями, “полными Библии и виски”. Ни того, ни другого мы в глаза не видели.

По-настоящему я открыл Фолкнера, когда, вооруженный томиками его прозы, сам добрался до американского Юга. Путешествуя вместе с Фолкнером по жарким, влажным, бедным и непонятным южным штатам, я пытался найти корни его литературы, которая здесь казалась куда более актуальной, чем в Нью-Йорке. Пожалуй, фолкнеровские персонажи могли бы жить в том теннессийском городке, где ассортимент книжного магазина исчерпывался Библией. Или на том кладбище в Северной Каролине, где все могилы повернуты к Востоку, чтобы побыстрее встретить вернувшегося на землю Христа. Или в Джорджии, где на бампере машины наклеен плакатик: “Генерал Ли сдался, я – нет”.

26 сентября

Ко дню рождения Томаса Стернза Элиота

Впоэзии Элиот играл ту же роль, что Джойс в прозе, Эйзенштейн в кино, Пикассо в живописи, Стравинский в музыке, Баланчин в балете. Его стихи – сокращенная запись мировой культуры, головоломный, зашифрованный ребус, в который вошел опыт и Запада, и Востока. Это виртуозная игра в бисер, которая требует от участника почти столько же, сколько от автора.

Сам Элиот мало походил на свои стихи, он был джентльменом до мозга костей, и портные его уважали не меньше критиков. Убежденный монархист и консерватор, Элиот начинал свою карьеру революционером. Образность его ранних стихов (“Лежит вечерняя заря на небе / Как больная под наркозом”) живо напоминает Маяковского. В наследство от прежнего мира, пишет Элиот в своем шедевре “Бесплодная земля”, нам досталась “лишь расколотых образов свалка”. Из них-то и составлено вопиюще фрагментарное сознание современного человека и эклектическая словесная ткань знаменитой поэмы.

27 сентября

К Международному дню туризма

Нефть XXI века, туризм прибыльный, как она, и популярный, как футбол. Но овладевшая всеми тяга к странствиям не гарантирует успеха. Для того чтобы отпуск стал путешествием, а турист – странником, нужно каждую поездку толковать как важную веху и счастливую встречу. Да и как может быть по-другому, если, вырываясь из привычного ритма и быта, мы меняем все, вплоть до темперамента: заядлый флегматик превращается в восторженного холерика. Подыгрывая нам, даже отпускное время рвет с самим собой, то растягивая секунды, то транжиря дни.

Зная об этих волшебных превращениях, я с детства мечтал путешествовать и, выбравшись за границу, не видел смысла в том, чтобы останавливаться. За десятилетия путешествий я выработал подробный ритуал странствий. Следуя ему, я либо готовлюсь к поездке, либо нахожусь в ней, либо пишу о ней, вернувшись. И это значит, что рядом с одомашненной реальностью меня караулит альтернативная – дикая и заманчивая.

Задолго до путешествия я перевожу жизнь на другие рельсы и вешаю на стену карту очередной избранницы. Месяцами я читаю ее книги, смотрю ее фильмы, слушаю ее песни, зубрю ее королей и готовлю ее блюда. Но чем усерднее я сливаюсь с новым адресом, тем проще меня отличить от местных, которые уже забыли всё, что я узнал. О выученном мне остается беседовать с экскурсоводами, которые меня недолюбливают, подозревая, что я приехал их проверять.

Но что меня, собственно, гонит из дома? Надежда вернуться не таким, каким уехал. Удавшееся путешествие напоминает классическую драму. В прологе герой думает, что все знает. К третьему акту он обнаруживает не то, что искал, а к пятому возвращается умнее, чем был в начале пути.

28 сентября

Ко дню рождения Конфуция

Согласно изобразительному канону, он, как Сократ, был уродлив. Лицо, словно горы, с огромным для китайцев носом, не по-азиатски широкими глазами и редкой бородой. Обладатель грубой и незабываемой внешности, Конфуций оставил самое мягкое учение в философии Китая.

Мудрость Конфуция – не в системе запретов и наставлений, а в гибкой реакции на ситуацию и личность. Его слово соответствует человеку. Оно не давит, а указует. Зная об ограниченности речи, он и не пытается сказать самое главное. Духовный урок – в примере, в терпимости, в доброжелательности. Совет учителя лишь помогает вслушаться в себя, приблизиться к себе. Мир подвержен постоянным изменениям, и человеку надлежит быть свободным от тяжелой узды неменяющегося закона.

Антитеза закону – ритуал. Участие в нем исключает насилие. Это – добровольная ноша. Она не тяготит, а радует. Прообраз связанного не законом, а ритуалом мира – семья. Высшее выражение ритуала – порядок. Так мы переводим бесконечно богатое смыслами слово, обозначаемое китайским иероглифом “ли”. В отличие от аристотелевской традиции, требующей искать порядка в наших ментальных конструкциях, “ли” связан с внутренней структурой самих вещей. Он не привносится извне – ни божественной волей, ни человеческим произволом. “Ли” изначально присутствует в мире. Наша задача – дать ему самораскрыться, не мешать порядку проявить себя сквозь нас.

Упорядоченная жизнь естественна. Она не требует государственного насилия. Порядок вообще ничего не требует, он только дает, дает жизни сложиться так, как ей свойственно, позволяя каждому занять свое место, предназначенное ему его собственным естеством.

Только методом проб и ошибок, говорит Конфуций, мы учимся не отклоняться в сторону от среднего пути: “Всякий может достичь излишка, ибо мимо стрелять легко”.

29 сентября

Ко дню рождения Петра Вайля

Впервые он появился у нас дома за столом на завтраке, который, вопреки названию, мог включать обед, ужин и участкового. Петя выделялся всем и сразу. Полный и румяный, Вайль походил на ангела, но падшего. Не скрывая пороков, он пил больше всех, не переставая быть интересным – ни сверстникам, ни взрослым, ни, конечно, мне.

Петино предложение сочинять вместе застало меня врасплох и привело в восторг. Писать вдвоем было не так страшно. Соавторство, как просодия, снабжало формой и уменьшало ответственность до того приемлемого уровня, когда текст становился, в сущности, анонимным: его автором был не он, не я, а мы.

В поисках своей темы мы шлялись по Риге, выпивая по выходным и будням. Этика нашего пьянства категорически осуждала одиночество с бутылкой, считая его патологической крайностью. Наши пьянки носили бескомпромиссно творческий характер, и других я всю жизнь не признавал. Идя за Буддой, мы следовали “срединным путем”, стремясь держать струну натянутой. Разливая в меру, мы не давали ей ослабнуть, чтобы не переставала звучать музыка беседы, но умели и задержаться со следующим стаканом, чтобы струна не порвалась. Умело балансируя на пике, мы умудрялись не выпадать из фазы, и нам не хватало бесконечного в северных широтах летнего дня.

О чем мы пили? Обо всем, что позволяло накинуть на себя сеть утонченных аналогий и забавных параллелей.

– Прекрасное нуждается не только в гениальном творце, – говорил один из нас, ибо мы тогда не спорили, – но и в талантливом компиляторе.

– Иное дело, – подхватывал другой, ибо наша беседа подразумевала не состязание, а бескорыстное уточнение определений, – что создавать одни произведения из других – значит преумножать сущности без необходимости. Нам нужен все тот же “срединный путь”, пролегающий между выцветшим вымыслом и так и не зацветшей ученостью.

– Мир, – соглашались мы с нарастающим от портвейна восторгом, – нельзя придумать, мир нельзя описать, но его можно сгустить и расцветить, как осенний свет в витраже.

29 сентября

Ко Всемирному Дню сердца

Когда несколько лет назад мне назначили кардиологическую операцию, я сделал, что мог: позвонил опытному и в больничных делах Парамонову.

– Какую книгу, – спросил я, – взять в больницу?

– Никакую.

– А Довлатов возил с собой Достоевского. Его еще врач спросил, не Библия ли, а он ответил, что не хуже: “Идиот”.

– Врал твой Довлатов.

Но сам я Борису не поверил и зарядил айпад викторианской прозой, айпод – духоподъемными прелюдиями Баха и – на всякий случай – “Реквиемом” Моцарта. Вооруженный до зубов Стивом Джобсом, я перестал бояться ближайшего будущего и сдался врачам.

В операционной было как в рубке военного корабля, где я, впрочем, тоже раньше не был. Отрядом командовал старый еврей со славянской фамилией и сильным акцентом.

– Не с Украины ли? – подозревая своего, спросил я хирурга.

– Конечно, – согласился он, – наша семья еще до революции бежала от погромов из Киева в Аргентину. Отсюда – испанский акцент.

Когда меня обступили помощники, анестезиолог спросил, знаю ли я, что они делают.

– Татуировки?

– Шутник, – успокоил себя доктор и пустил наркоз в вену.

Когда день спустя я пришел в себя в темном подвале, то сперва подумал, что оказался в застенках.

– Донбасс? Гестапо? Инквизиция? – вспыхивали перемежающиеся болью догадки, – я им все скажу, вернее – уже сказал.

Твердо я понимал одно: в американской больнице пытать не станут.

– Это – от молодости, – объяснил фельдшер, – старикам уже все равно, а вы мужчина еще хоть куда, вот тело и сопротивляется насилию.

– Как его не понять?! – прохрипел я.

– И поза пациента, – добавил словоохотливый собеседник, – важна. Со стороны операция на открытом сердце напоминает процедуру распятия.

– I feel His pain.

– Как все мы на пути к исправлению, – похвалил он меня и перекрестился.

На второй день я смог сидеть и говорить по телефону.

– Как ты выглядишь? – спросила жена, видимо, боясь не узнать.

Трубку перехватил врач, чтобы приготовить жену к худшему.

– Последствием операции бывает повышенная раздражительность, сарказм, ехидство, вам может показаться, что мужа подменили.

– Ну, уж это вряд ли, – вздохнула жена.

30 сентября

Ко дню рождения Трумена Капоте

Голливуд полюбил Капоте. Около двадцати картин сняты на его сюжеты. И понятно почему. Он писал отчетливо, ясно и так, что щемит сердце. Думаю, поэтому, впервые прочитав его ранние книги в СССР, мы сразу приняли Капоте за своего. Для отечественных читателей он попал на ту заветную полку, где стояли “Над пропастью во ржи” Сэлинджера и “Убить пересмешника” Харпер Ли.

Характерно, что его лучшие опусы, как и вышеупомянутые книги, написаны от лица детей, подростков. Эта общая черта исповедальной американской прозы.

Хемингуэй сказал, что собственно американскую литературу начал Марк Твен. Это значит, что своим голосом Америка заговорила в “Приключениях Гекльберри Финна”, и голос этот принадлежал беспризорному мальчишке. Молодая страна перестала подражать опытному и ученому континенту, прекратила стесняться своей взъерошенной юности и стала сама собой. Эту традицию подхватили любимые писатели, включая самого ранимого – Трумена Капоте.

В первом романе, принесшем ему славу, “Другие голоса, другие комнаты” Капоте дает портрет героя, в котором нельзя не узнать автора: “Редклиф поглядел на мальчика поверх стакана, и мальчик ему не очень понравился. Уж больно он был хорошенький, хрупкий и белокожий… Усталое, умоляющее выражение застыло на его худом лице, и плечи сутулились не по-детски”.

В сущности, таким Капоте и остался: обиженным ребенком, который не мог найти себе надежного места в жизни. Тем удивительней, что обуреваемый комплексами, напуганный жизнью автор сумел написать чуть ли не самую честную и страшную книгу своего поколения – “Обыкновенное убийство”.

30 сентября

К Международному Дню переводчика

Если мы хотим понять другой язык, народ, его идеал и культуру, то должны прочесть чужих поэтов, ибо поэзия – от Гомера до “Битлз” – спецхран сгущенной словесной материи. Рифма, ритм и грамматика меняют онтологический статус речи. То, что в прозе – факт, в стихах – истина, тающая в переводе.

– Но поэзия, – отрезал Фрост, – все, что утрачено в переводе.

Отсюда следует, что, лишь пытаясь перевести стихотворение, мы понимаем, что, собственно, делает его непереводимым. Я задумался об этом благодаря Пушкину, которому за границей приходится тяжелее всех русских гениев. Когда я услышал “Онегина” на английском, мне показалось, что декламатор перепутал тексты. Пушкинские стихи звучали, как пушкинские же письма: легкая, элегантная, остроумная проза. И это значит, что самый усердный перевод не способен (в чем всех убедил Набоков) передать на чужом языке ту недоступную толкованию простоту, за которую Пушкина боготворят русские. Для нас Пушкин упразднял границу, выделявшую Россию, но чужеземцу он (по обидному выражению, встречающемуся у того же Набокова) казался “русским шампанским”. Из-за этого тайна Пушкина по-прежнему остается достоянием избранных иностранцев. В Нью-Йорке, скажем, его знают в Гарлеме.

Этот казус объясняет проблему, но не отменяет ее: переводчик нужен всем. Ведь и Христа мир знает только в переводе. Сам я по гроб обязан Пастернаку за Верлена и Рильке, Эренбургу – за Вийона, Вере Марковой – за хайку, которые в моей беспутной юности шли даже под бобруйский портвейн. И всем остальным переводчикам – за старых китайцев, древних греков и вечных римлян. С американскими стихами сложнее. Научившись сравнивать, я обнаружил, что перевод автоматически повышает их градус. На выходе получается больше, чем на входе, – громче, выше и дальше от оригинала. Честный подстрочник – тоже не выход, он таким не бывает. Синонимы встречаются лишь в словаре; в жизни, тем более – в стихах, слова значат то, что им нужно здесь и сейчас.

Октябрь

1 октября

К Международному Дню пожилых

Раньше ты походил на Троцкого, – сказал мне товарищ, – теперь на Ленина.

Но я давно перерос обоих, так и не познакомившись со старостью. Возможно, потому, что с детства принимал ее за утопию: гармония мудрости с покоем и волей.

– Спокойно делаешь, что хочешь, и считаешь это умным, – переводил я сам себя, пока не вспомнил, что и прежде не делал ничего другого, во всяком случае с тех пор, как меня выгнали из грузчиков.

Старость не принесла ничего полезного. Она не избавила от сомнений, не назначила арбитром, не приблизила к итогу. Да и догадываюсь я о ней, лишь глядя на молодых так, будто не был на их месте. Боюсь, что с ними меня связывает знакомое недоразумение. Если раньше старость представлялась мне экстраполяцией юности, то теперь наоборот.

Только дойдя до ступора, выясняешь, что каждое поколение составляет отдельный народ, говорящий на чужом языке, напоминающем твой, но не являющемся им – вроде украинского.

Сегодня меня больше всего занимает физика нетвердого тела, бывшего в употреблении. Меняясь, оно позволяет каждое утро ощутить течение времени. В юности оно незаметно, а в старости время оседает и скапливается, с рассвета до заката, в бессонницу – до четырех утра. И всё потому, что раньше жизнь протекала снаружи, где мелькали президенты, режимы, кумиры, враги. Теперь к внешней смене декораций прибавилась – слишком ощутимо – внутренняя эволюция. Следить за ней так же интересно, как читать газеты.

Старость для меня, как, впрочем, всё на свете, – способ познания. Она прокладывает путь в свой особый мир с помощью вычитания. С каждым днем мы забываем больше, чем узнаем. Но то, что остается, важнее того, что испарилось. Прошлое кристаллизуется и складывается в сундуки воспоминаний, которые я счастлив предъявить.

Но главное, что вместе с забытым исчезают самые грозные вопросы, мучающие молодых: кто ты? с кем ты? зачем ты? В старости будущее не хранит тайну, ибо хорошо известно, чем оно кончается.

2 октября

Ко дню рождения Уоллеса Стивенса

Моего любимого американского поэта волновало только настоящее – животрепещущая длительность текущего мгновения. В стихах Стивенса мало аллюзий, почти нет истории, совсем нет прошлого. Движение времени тут заменяет эволюция мысли, ход рассуждения. Вектор поэзии Стивенса направлен не назад, не вперед, не вширь и не вдаль, а вглубь набухающего от строки к строке момента. Его стихи написаны только о том, что происходит сейчас и всегда. И это свойство придает поэзии Стивенса ту бескомпромиссную аисторичность, которая свойственна дождю и заре.

Стивенс говорил, что единственная задача поэта – определить, чем является поэзия сегодня. Чтобы говорить на сегодняшнем языке, стихи должны быть ровесниками своих читателей. Стихи – духовный остаток от деления времени на людей. Стихи – общий для всех знаменатель, делающий нас жителями своей эпохи. Стихи не могут позволить себе ничего лишнего, они должны говорить нам лишь то, что остается от нашего внутреннего монолога, когда мы, “причесываясь, танцуя, катаясь на коньках”, забываем и о нем, и о себе. Поэзия, чеканит автор свою самую известную и самую неоспоримую формулу, – поиск необходимого, того, без чего не обойтись (the act of finding what will suffice).

“В век безверия, – пишет Стивенс уже прозой, – дело поэта обеспечить нас тем, что давала вера”. Он верил в человеческую душу, но эта душа – смертна. Райская безвременность уродлива, ибо она мешает “плодам зреть” и “рекам находить море”. Лишь конец придает смысл и вес всякому опыту, и “смерть – мать красоты”.

2 октября

Ко дню рождения Джека Финнея

Первая достопримечательность, которую я узнал, перебравшись в Америку, не была статуей Свободы. Повернувшись к океану, она смотрит в лицо тем, кто ждал встречи на палубе, а я прилетел на самолете. Эмпайр-стейт я тоже не сразу признал, так как еще не умел отличать его фундаментальный силуэт от других небоскребов. Зато я сразу опознал доходный дом в хвастливом стиле купеческого барокко. Он стоял на краю Центрального парка и назывался “Дакота”. (В 1880-е, когда его построили, этот угол города казался таким же удаленным от центра цивилизации в Даунтауне, как дикая Дакота.)

Объяснялось это тем, что незадолго до отъезда я прочел роман “Меж двух времен” (Time and Again), который в Голливуде считается лучшей неэкранизованной книгой. Ее автор, Джек Финней, придумал лучшую машину времени. Стоит окружить себя вещами прошлого и поверить в него, утверждал он, и мы перенесемся в прежнее время.

В романе антикварный ход в XIX столетие вел через эту самую Дакоту. Роскошный осколок “позолоченного века”, этот дом и тогда, и сейчас кажется дворцом буржуазной роскоши. Метровой толщины стены, изысканная кирпичная кладка, стройные башенки над окнами, благородная патина бронзовой крыши. Отсюда герой книги, художник из современного Нью-Йорка, перебирается в прошлое, где чуть не выдает себя в одном примечательном эпизоде. Он рисует приглянувшуюся ему девушку. Однако никто не находит в искусном портрете сходства с моделью. И понятно – почему. Люди того времени, еще не видавшие Пикассо и Матисса, не смогли признать лицо в лаконичном хаосе линий.

4 октября

Ко дню рождения Фредерика Ремингтона

Лучшая работа скульптура Фредерика Ремингтона стала американской иконой и удостоилась места в Овальном кабинете Белого дома. Больше всего эта полуметровая композиция нравилась Рональду Рейгану. Отменный наездник, он умел оценить бронзовый танец человека с лошадью, который сам художник назвал “Объездчик бронко”. На полумексиканском сленге ковбоев “бронко” называют коня, еще не знавшего узды. Это же можно сказать и о ковбое, объезжающем жеребца. Поджарые и скуластые, они похожи даже внешне. И тот и другой пойманы автором в момент динамического равновесия, которое может кончиться падением обоих.

Несуразная для скульптуры поза раскрывает потаенный смысл шедевра. Эта метафора стоит на двух ногах, и обе – лошадиные. Ковбои живут в коротком настоящем, в промежуточном состоянии между бесшабашной волей и неизбежной цивилизацией. Неудивительно, что конь встал на дыбы.

Лошадь – самый древний символ бессознательного. Только обуздав это могучее и строптивое стихийное начало, человек подчиняет разрушительные силы как во внешнем, так и во внутреннем мире – в самом себе. Исключительные обстоятельства – молодость американской судьбы – опрокинули архаический миф в современную историю. В ее контексте миф о ковбое разыгрывает мистерию рождения порядка из хаоса на просторах Дикого Запада. Как знает каждый любитель вестернов, из одиноких ковбоев выходят лучшие шерифы.

4 октября

Ко дню рождения Элвина Тоффлера

Он справедливо считался пророком постиндустриальной эры, которую ярко описывал в своих книгах, начиная со ставшего мировым бестселлером “Шока будущего” (1970).

Прежняя “индуст-реальность”, по каламбурному термину Тоффлера, собиралась из отдельных деталей, как автомобиль на конвейерах Форда. Соответственно, и все ее элементы должны были быть стандартными, взаимозаменяемыми, как сталинские “винтики”. Продукт массового общества, созданная массами и для масс, она обоготворила фабрику. Но в центре постиндустриальной цивилизации уже производство не вещей, а информации.

Новая реальность, утверждал Тоффлер, создает себя, меняя основные параметры бытия. Это – время и пространство. Современный мегаполис – шедевр тонкого искусства обращения с пространством. Ведь город требует управления миллионными толпами, а значит, и создания сложной дорожной сети, распределения транспортных потоков, архитектурного членения районов. Но если вместо людей и товаров производится и перемещается информация, то не так уж нужны и дороги, и города.

То же самое происходит и со временем. На смену социальным ритмам машинной цивилизации приходят новые темпоральные структуры, основанные на индивидуальном ощущении времени. Каждый живет в своей временной капсуле, по своим часам, со своим ощущением длительности.

Если “индустреальность” строилась вокруг фабрики, то центр информационной цивилизации – дом, обыкновенный частный дом, который может стоять где угодно. И если раньше дом находился рядом с работой, то теперь сотни миллионов берут работу на дом (пандемия усугубила эту практику, сделав ее повсеместной).

Поскольку политика не поспевает за всеми этими радикальными переменами, то Тоффлер в нее и не верил. “Президент кричит в трубку, – писал он, – но на другом конце никого нет”. Причинно-следственная связь стала гротескной, ибо ничтожные причины рождают грандиозные последствия. Отсюда – смена метафор. Демократическое общество опиралось на образ составленной из аккуратных кирпичиков-избирателей пирамиды. Но постиндустриальный мир предлагает иную метафору – паутину. Чтобы научиться ею пользоваться, мы должны принять неизбежные перемены. Согласных река перемен несет, строптивых – тащит.

5 октября

Ко Дню учителя

Мои первые ученики мне до сих пор снятся. Их звали, как в мультфильме: белокурого – Кудряш, прыщавого – Зимаш. Оба сидели за одной, естественно – последней, партой. Но и поодиночке каждый обходил меня ростом, силой и популярностью. Чтобы ближе познакомиться, я не придумал ничего умнее, чем попросить найти подлежащее.

– Где? – спросил Кудряш.

– В … – в рифму ответил Зимаш.

– Три, – резюмировал я, ибо директор сразу объяснил мне, что двойку ставят не ученику, а учителю, который не уйдет домой, пока ее не исправит.

Главное, впрочем, что ни тогда, студентом-дипломником, ни тем более сейчас, седым отставником, я не был уверен, что моя сомнительная наука могла быть им полезной. Всему, что нужно, – пить, курить и нравиться девочкам – они научились без меня. А писать не умел и Гомер.

Мой первый школьный опыт оказался последним. Я разочаровался в самой профессии, которая должна была оправдывать одно поколение в глазах другого, но не справлялась с этим. Столкнувшись с сопротивлением среды, я пришел к выводу, что образование в принципе невозможно и на практике бесполезно. Насильно мил не будешь, а любви и наставники не нужны. Кто, спрашивается, научил нас играть в футбол?

При этом я, конечно, не стану утверждать, будто знания вообще не передаются. Как доказал в изуверской басне муравей, научить можно и стрекозу. Но куда успешней те учителя, что, как времена года, достигают своего, ничего не делая, те, кто учат не словом, а жестом и самим присутствием. Высокий авторитет нельзя навязать, он должен быть очевидным, как отбрасываемая им тень, которая не давит, а защищает, но только тогда, когда мы в ней нуждаемся. Наверное, лучший в мире учитель – телеграфный столб. Подавая пример несгибаемости, он учит лишь тех, кто сам на него натыкается.

5 октября

Ко дню рождения Вацлава Гавела

Гавел – мой любимый президент. Все беды новой России пошли от того, что у нас не было своего Гавела. Вернее, был – Сахаров, только кто его слушал.

Сам я видел Гавела только однажды, зато при весьма любопытных обстоятельствах. Дело было в середине 1990-х годов, в Праге, куда только что переехала штаб-квартира “Радио Свобода”. К торжественному открытию станции ждали президента страны, о чем я узнал, когда меня остановил вахтер. До того я с ним просто здоровался, но в связи с официальным визитом мне понадобился пропуск. Я получил его у сотрудника безопасности, который на него категорически не походил: седая косичка, джинсы, майка с портретом Фрэнка Заппы. Я понимал, что в его ведомстве обычно ходят в штатском, но не до такой же степени. Откуда он такой взялся, мне объяснил пражский коллега.

С тех пор как выяснилось, что Гавел становится лидером страны, перед диссидентами остро встала проблема его охраны. Поскольку все профессионалы этого дела служили в организации, державшей будущего президента в тюрьме, нужны были новые люди. Ими оказались чешские буддисты. Стоя, как им положено, в стороне от земной власти, они сохранили независимость взглядов и – благодаря медитациям и йоге – хорошую физическую форму.

Нашу увлекательную беседу прервал президент. Его речь была стремительной и состояла из одного предложения: “Я много лет сидел за решеткой, без «Свободы» этих лет было бы больше”, – сказал Гавел, и я приосанился.

5 октября

Ко дню рождения Фу Баоши

В Китае считали, что высшее призвание живописи – стать каллиграфией. Она, как и наш почерк, не способна лгать. Кисть с тушью выдает автора со всеми потрохами, ибо учит “мыслить животом”. Это значит отвечать на вопросы не умом, а телом, скрепляя сознание с подсознанием в мгновенном акте творения. Сама техника восточной живописи идеальна для такого искусства. Безжалостно хищная бумага не терпит промедления. Писать надо так, как спускаться на лыжах по склону последней, почти роковой, сложности.

Органичные для восточной, но не западной традиции картины Фу Баоши (1904–1965) станут нам ближе, если сравнить их с двумя сумасшедшими художниками – русским Зверевым и американцем Поллаком. Первый писал окурком, выхватывая форму у хаоса, второй плясал с краской вдоль холста. Когда Поллака спросили, почему он не изображает природу, тот ответил, что он сам – природа. В сущности, это – очень китайская мысль. Чтобы выпустить наружу заключенную в нем природу, Фу Баоши часто писал пьяным. Признаваясь, вернее, хвастаясь этим, он вписывался в традицию, которая учила, что у мастерства есть пять ступеней. Первые четыре требуют многолетней муштры, покончив с которой художник достигает высшей точки, забывает все, чему учился, и мажет, как придется.

Свиток “Бамбук в дождь и туман” помечен 1944 годом и описывает сугубо реальное событие. Внезапный ливень, заставший художника на горной тропе, открыл ему, а значит – нам, глаза на мимолетную красоту природы. Набросав густой тушью бамбуковую рощу, мостик, фигурку с бесполезным зонтиком и могучую, полускрытую в дымке вершину, Фу исполосовал уже законченный свиток косыми линиями сильно разбавленной туши. Орудуя кистью из жесткого конского волоса, художник смазал с картины все приметы совершенства и достиг того, к чему стремился: не вырвал пейзаж у природы, а перенес нас в нее.

Когда Китай стал красным, Фу нашел компромисс между коммунизмом и дзен-буддизмом. Художник иллюстрировал стихи самого Мао, взяв из них то, что давало ему карт-бланш, – пейзаж. Даже для китайских коммунистов запретить “горы и реки” было так же немыслимо, как для русских ямб и хорей.

Фу Баоши писал рассветы, закаты и Мао Цзэдуна, переплывающего Янцзы. Но все же его счастье, что он умер в 1965-м, всего год не дожив до “культурной революции”, которая привела китайский коммунизм к его последней стадии – каннибализму.

8 октября

Ко дню рождения Андрея Синявского

Чтобы сочинить книгу о великом художнике, надо сперва сочинить художника. На этом ломаются все, кроме гениев. Пастернак написал стихи за Живаго, Булгаков – роман за Мастера. Остальных мы принимаем на веру, зная, что нам никогда не услышать музыку Леверкюна из “Доктора Фаустуса”.

Синявский открыл нам третий путь. Его книгу надо читать так, будто Пушкина он сам придумал. Подвесив суждение и забыв, что знали, мы должны принимать этот опус, целиком положившись на автора. Не зря он обращается с Пушкиным с тем же произволом, что и всякий автор, описывающий вымышленных людей как настоящих, а настоящих как вымышленных. Другое дело, что, поскольку роман “филологический”, автор пересекает его вброд, ступая по камням цитат. Подбирая к ним поэта, Синявский создает Пушкина по образу и подобию его творчества, то есть – наоборот. Этого Пушкина не могло не быть, потому что один миф может объяснить лишь другой миф. Чтобы написать такую книгу, автор должен доверять себе не меньше, чем герою. Не заботясь о последствиях, махнув рукой на предшественников, он отпускает интеллект на волю. Синявский писал не то, что хотел, а то, что вырвалось. Поэтому у него собрание сочинений Пушкина напоминает то бал, то цыганский табор, поэтому у его героя “на губах играет архаическая улыбка”. Поэтому он приписывает Пушкину сочувствие к опричнику, которого “жаль без рубля отпустить”. Чтобы написать роман о поэте, надо с ним быть на дружеской ноге.

Обычный роман набрасывает сеть на действительность, преобразуя ее для удобства в вымысел. Словесность о словесности идет по чужим следам, но за своей добычей. Двести лет наша критика волочилась за литературой, пока не добилась своего, став ей соавтором. Как говорится, совет да любовь.

9 октября

К Международному Дню почты

До появления интернета моя переписка была столь обильной, что почтальоны звали меня по имени. Они думали, что я общаюсь с пришельцами, потому что на нашей планете не может быть страны с названием Eesti.

Я любил медленную почту как раз за ее неэффективность. Оазис неторопливости в мире опасных ускорений, она не требует спонтанного ответа. Телефон застает нас врасплох, письмо смирно ждет, чтобы его открыли или – даже – забыли. Говорят, китайцы предпочитали как раз “выдержанные” письма. Они резонно считали, что за месяц хорошие новости не пропадут, а плохие обезвредятся. Почта соединяет свойства сразу двух литературных жанров: сперва, как детектив, она замедляет действие перед развязкой, зато потом, как эпистолярный роман, обещает прочные узы.

Я всегда отвечал на все письма, в первую очередь на те, что шлют из России. Жаль только, что нормальные люди писали редко. Самым вменяемым был тот, что предложил взять у него взаймы. Он просил, чтоб я называл его Лёлик Кнут. Но обычно предлагают поделиться не деньгами, а идеями. Одни знают, как спасти человечество, другие – как его стерилизовать.

Всех их переплюнул Виктор Михайлович Головко, который каждый месяц присылал мне по тетради. Он вырос в такой глуши, что даже в сельскую библиотеку попал уже пятиклассником. Увидев столько книг, Головко заплакал, решив, что все в мире уже написано. После армии жена купила ему машинку, чтоб не пил, и он стал писать обо всем на свете – как энциклопедия. Как герой Платонова, он просто не мог не думать об отвлеченном. Например, он нашел применение простаивающему после холодной войны американскому флоту. Авианосец, рассуждал он, – это мотор с огромной палубой, на которой удобно вялить воблу в тропиках.

9 октября

Ко дню рождения Николая Рериха

На 107-й улице, возле Гудзона, за углом некогда роскошной улицы Риверсайд, стоит тихий особняк в три этажа. Затерянный среди себе подобных, он выделяется белым флагом с тремя алыми шарами. Это символ Пакта Рериха, заменяющего Красный Крест мировому искусству.

Давно открыв эту нью-йоркскую редкость, я не торопился ею делиться, ценя медитативную тишину, углубленность и сосредоточенность. Теперь уже поздно. Рериховский музей переживает бум, которым он обязан событиям на родине мастера, где художник превратился в гуру для посвященных и любопытствующих.

“Рерихнутыми” называют их скептики, но я с ними не согласен, и не могу без волнения читать отчеты пятилетней экспедиции в Азию, где Рерих описывал монаха, которого одновременно видели в двух местах сразу.

Главное, конечно, живопись. Я люблю ее с детства. В 1930-е Рерих отправил своим рижским поклонникам несколько картин. Те холсты, что пережили оккупации, украшали наш городской музей. Они резко отличались от латышских передвижников и будили во мне свойственную всякому пионеру жажду дальних странствий.

В нью-йоркском музее Рериха от картин разбегаются глаза. Местные адепты, самые заядлые в мире, собрали 200 работ, но горы не бывают монотонными. Особенно Гималаи, которые Рерих писал из своего дома в Пенджабе, на последней границе цивилизации. За порогом кончалась политическая география и начиналась небесная. Синие на синем, святые вершины стоят в снегу, распространяя покой и мудрость, присущие всему, что не нашей работы.

Символист и модернист, Рерих создал свою мифологию. Он собрал с обочины все, что плохо лежало: германские легенды, русскую старину, скандинавские мифы, буддийскую философию и индусскую метафизику. Каждая его картина – страница из экуменической, альтернативной Библии, объединяющей все изначальное, архаическое, таинственное и влекущее. Рериха можно изучать, в него можно верить, но лучше всего просто смотреть его пейзажи, на которых изображена гористая душа планеты. Первым увидавший ее из космоса Гагарин сказал, что сразу вспомнил Рериха.

10 октября

Ко дню рождения Фритьофа Нансена

Полюс был Граалем прогресса. От него тоже не ждали ничего конкретного, но все к нему стремились. Я люблю этих людей и горжусь, что принадлежу к тому же – людскому – племени. Обуреваемый честолюбием, как цезарь, благочестивый, как монах, любознательный ученик Просвещения, романтичный, как влюбленный поэт, и практичный, как буржуа, полярник – вершина расы.

По пути к полюсу путешественники писали такую прозу, что на ней следует воспитывать школьников: пример доблести, Плутарх без войны. Их литературный дар был попутным, нечаянным. Приближение к точке, где исчезает всякая жизнь, кроме собственной, да и то не всегда, придавало всякой строке экзистенциальную наценку. На этих широтах вес слов был так велик, что всякая подробность – от метеорологической до кулинарной – звенит, как на морозе.

К тому же все они, похоже, были хорошими людьми, не говоря уже о лучшем – Нансене. Чтобы в этом убедиться, поставьте себя на его место. По дороге домой, не сумев до него добраться вовремя, Нансен вынужден зазимовать со спутником, которого он выбрал лишь потому, что тот лучше других ходил на лыжах. Много месяцев в одной норе с почти случайным человеком. За полярным кругом это даже не робинзонада – зимой тут можно только ждать лета. “И все же жизнь, – пишет Нансен, – не была столь невыносимой, как это, пожалуй, может показаться. Мы сами считали, что, в сущности, живем неплохо, и настроение у нас всегда было хорошее”. Тем более в Рождество: “Мы празднуем этот день в меру возможностей: Йохансон вывернул свою фуфайку, я сменил подштанники”.

Но главное, что больше мыла и хлеба, родных и дневного света Нансену той зимой не хватало книг, и, выучив наизусть единственную, что была с ними, он все равно открывал ее вновь и вновь: “Немногие годные для чтения отрывки в наших мореходных таблицах и календаре я перечитывал столько раз, что заучил наизусть почти слово в слово, начиная с перечисления членов норвежского королевского дома и кончая указаниями мер спасения погибающих на водах и способов оживления утопленников”.

Я вспоминаю этот абзац каждый раз, когда накатывает ужас и кажется, что книги не нужны.

10 октября

Ко дню рождения Альберто Джакометти

Его “Шагающий человек” – одна из самых известных скульптур ХХ века. Джакометти изобразил человека в мучительно неудобной позе. Он уже шагнул вперед, но еще не сдвинулся с места. Ему мешает сильный ветер, но враждебный напор стихии и помогает устоять на ногах. Сопротивление среды – условие победы или хотя бы надежды на нее.

В эту скульптуру Джакометти вложил законченную философию, и я ее узнал еще тогда, когда не знал об их дружбе с Беккетом. Они познакомились до войны, но сдружились после нее, часами гуляя по Парижу. Тогда скульптор нашел себя, а писатель сочинил главное: великую трилогию и бессмертную пьесу “В ожидании Годо”. На ее премьере Джакометти покоробила единственная, но очень важная декорация: сухое дерево на сцене. Оно было скручено из проволочных вешалок. Чтобы исправить ситуацию, Джакометти соорудил для пьесы новое дерево. В нем аскетический реализм соединился с магическим как раз в той пропорции, чтобы мы поверили в волшебное явление единственного листа, отличающего второе действие от первого. В поисках этого минимального сдвига Джакометти провел всю жизнь.

В поисках предела упрощения скульптор разбирал и собирал заново человека, не желая, как это случилось с абстракционистами, от него избавиться вовсе. Экспериментируя с пространством, Джакометти лепил фигурки людей такими маленькими, как будто мы их увидели из окна. Играя с пустотой, он изобразил держащие ее, пустоту, руки. Решая проблему отношений, мастер создал двух разговаривающих людей, но, подумав, убрал второго собеседника, оставив первого вести диалог с тенью. И, наконец, классические образы сопротивления: удлиненные до неба и изможденные до смерти фигуры, в которых сосредоточилась упрямая воля, то есть несгибаемость.

Женщины у Джакометти стоят как соляные столбы, мужчины идут наперекор обстоятельствам, детей нет вовсе.

11 октября

Ко Дню индейцев

Земля пекодов начиналась с дорожного знака, предупреждавшего, что путник покидает Коннектикут и вступает на территорию, подчиненную племенной юрисдикции, которую охраняет собственная полиция с тотемом лисы на погонах. Главное отличие пекодских законов от американских в том, что в резервации разрешены азартные игры.

Плод с трудом обретенной свободы стоял на холме. Посреди первозданного леса упирался в тучи изумрудный, как в той самой сказке, замок казино. К нему прижался выстроенный на сдачу от азарта музей для зевак. С его порога зрителя окружали голые, но раскрашенные пекоды. Женщины варили похлебку, бросая раскаленные камни в деревянный котел, мужчины добывали рыбу острогой, мальчишки курили трубку, спрятавшись от взрослых, как мы на перемене. Неподалеку – поле, засаженное тремя сестрами индейского земледелия. Зеленые бобы обвивали стебли кукурузы, колючие плети тыквы отпугивали прожорливых зайцев. Идиллию ничто не портило, потому что индейцы были пластмассовыми.

Зато на Плимутской плантации в соседнем Массачусетсе живые туземцы показывали и рассказывали, как хорошо они жили до нас и без нас. Деревня была как в музее, только в ней все шевелилось, дымилось и пахло. Свирепый воин выжигал каноэ из могучего ствола тюльпанового дерева.

– Еще сутки, – объяснил он, – и на нем можно будет ловить угрей.

– Вкусные? – спросил я с завистью, вспомнив Латвию.

– Не пробовал, я – вегетарианец.

Другой индеец, назвавшийся Тим Серая Глина, обедал олениной.

– Мы едим всех зверей: косуль, бобров, енотов, белок, но не хищников. Ведь они питаются сырым мясом с паразитами. Поэтому индейцы никогда не болели и были здоровыми – футов шесть-семь. Раньше мы никогда не ходили, только бегали, миль по сто в день. И жили лет до ста двадцати, ну, может, до восьмидесяти.

– А правда, – поделился я вычитанным, – что, по обычаю, пленный воин пел песню собственного сочинения, пока его поджаривали на костре, снимали скальп, засыпали рану углями и вырезали сердце, чтобы съесть и стать таким же смельчаком?

– Мужчины! – мечтательно сказал Тим.

13 октября

Ко дню рождения Криса Картера

Больше всего Картер любил серфинг, в чем нет ничего странного для того, кто вырос в Калифорнии. Но мне хочется думать, что именно искусство удерживаться на гребне волны научило Картера балансу, сделавшему шедевром его знаменитый сериал X-Files. “Секретные материалы” родились, как все триллеры, из незатейливого желания напугать зрителя. Но если бы сериал ограничился дежурным монстром в неделю, мы бы не запомнили имя его создателя. Поворот свершился в тот момент, когда Картер разделил себя строго пополам и придумал своих героев. Так появился на свет энтузиаст Фокс (он носит девичью фамилию матери Картера – Малдер) и скептик Скалли (она названа по имени любимого бейсбольного комментатора режиссера).

В этой паре воплотилось центральное противоречие нашего времени: религия и наука, чувства и разум, Иерусалим и Афины.

– Характер Малдера, – говорит Картер, – исчерпывает плакат, который висит в его офисе: “Хочу верить”.

Малдер не может жить без чуда, даже если оно злое. Пришельцы нужны ему, как всем нам, чтобы забыть о космическом одиночестве, чтобы жизнь не ограничивалась плоским позитивизмом. А чтобы мы не слишком заносились в мечтах о несбыточном, к нему приставлена красавица с медицинским дипломом.

Благодаря этой паре Картер, занявшись производством чудовищ, обеспечил себе наукообразное алиби. Кое-что в сериале верифицируется фактами. Так один из самых диких сюжетов – о том, как людей подчиняют своей воле, проделывая в их черепе дырки, опирается на данные раскопок в Андах. В поисках подобных историй Картер годами собирал коллекцию вырезок не из желтой прессы, а из научных журналов. Конечно, это не придает достоверности обширной мифологии “Секретных материалов”. Достаточно того, что сериал окружен тонким флером научности. Ведь человек сегодня жаждет сверхъестественного не меньше, чем всегда. Другое дело, что если физики без метафизики нам по-прежнему не хватает, то и метафизика без физики нам уже не нужна.

15 октября

Ко дню рождения Милорада Павича

Чтобы затормозить читателя и сломать автоматизм чтения, Павич изобрел письмо иероглифами, каждый из которых сам по себе затейлив и увлекателен. Его книги складываются из отдельных фантастических микрорассказов, составляющих генеральный сюжет, который никак не поддается пересказу. В каждую книгу вставлен разрушительный механизм, мешающий выстроить текст в линейное повествование.

В стандартном романе есть история, хотя бы ее контуры, которые автор наносит беглыми чертами, а затем заполняет объемы красками в меру изобретательности и таланта. У Павича – сюжет как музыка: его надо переживать в каждую минуту чтения. Стоит только на мгновение отвлечься, и мы неизбежно заблудимся в хоромах этой дремучей прозы.

Сам Павич предпочитал архитектурные сравнения: роман как собор или мечеть. Его книги можно обойти с разных сторон, но можно сосредоточиться на какой-нибудь детали – портал, орнамент, химера, каменные кружева. Избыточное содержание так велико, что у нас еле хватает сил и воображения, чтобы удержать в памяти картину целого. Тут-то автор и приходит на помощь, предлагая читателю кристаллическую решетку в виде словаря, кроссворда или какой-нибудь другой семантически пустой формы. Для писателя соблазн этих структур в том, что они позволяют вогнать материал в жесткие рамки, не выстраивая при этом линейного сюжета. Композиция здесь задана не автором, а чужой формой. И чем она строже, тем больше свободы у автора и его героев. Он строго соблюдает не им придуманное правило: следит, чтобы герои в нужных местах пересекались. Зато в остальном он волен – повествовательная логика, сюжетная необходимость, законы развития характера, психологическая достоверность, даже элементарная временная последовательность “раньше – позже” – всего этого у Павича нет. Он счастливо отделался от презумпции реализма, которая создает из книги иллюзию мирового порядка (с началом, серединой и концом) и навязывает автору роль всемогущего творца.

17 октября

Ко дню рождения Артура Миллера

Артуру Миллеру довелось прославиться дважды – как лучшему драматургу Америки и как мужу ее любимой актрисы. Пятилетний брак с Мэрилин Монро трудно назвать счастливым, зато союз с Мельпоменой оказался на редкость долгим и плодотворным.

Знаменитую пьесу “Смерть коммивояжера” Миллер написал за шесть недель в тридцать три года. Тогда пьеса его казалась простой историей. Честная хроника незатейливой жизненной драмы, одним из героев которой был его отец, бизнесмен, разорившийся во время Великой депрессии. Но уже первые зрители увидели в пьесе архетипическую ситуацию, исповедь лузера, горестный миф неудачника. “Смерть коммивояжера” – это про американского Башмачкина, который мечтает об успехе и больше всего боится, что американская мечта его обойдет.

Артуру Миллеру удалось вложить в эту очень американскую пьесу столь универсальное содержание, что она до сих пор с огромным успехом идет в театрах всех стран мира – от двоюродной Англии до далекого Китая. Более того, эта пьеса даже стала оперой.

За долгую жизнь Миллеру не удалось преодолеть славу собственного шедевра, но он всегда развивал поднятые там темы. Мне ближе всего его камерная пьеса “Цена”, где четыре персонажа с чеховской меланхолией разыгрывают драму напрасно прожитой жизни. “Пожалуй, больше всего, – рассуждал писатель в старости, – меня волновала проблема дома, семьи, корней. Страх лишиться всего этого – наша национальная фобия”. И еще: Артур Миллер говорил, что “задача интеллектуала – анализировать наши иллюзии, пытаясь найти их истоки”.

20 октября

К Международному Дню повара

Наша история началась не на поле битвы и не на ложе любви, а на кухне – у костра, где был приготовлен первый обед, сделавший приматов людьми. Открытие кулинарии, позволявшей лучше и быстрее усваивать собранное и пойманное, уменьшило челюсти, освободив в голове место для увеличившегося мозга. Спровоцировав эволюционный скачок, застолье создало не только человека, но и общество. Костер, требовавший любовной заботы, превратился в семейный очаг, куда имеет смысл возвращаться.

Первыми поварами были кухарки. Привязанная к месту детьми, самка, научившись готовить, стала женщиной, а может, и женой. Более того, сидя у огня, стадо превратилось в компанию. Животные предпочитают есть поодиночке, люди – вместе. Так необходимость стала роскошью, потребность – наслаждением, еда обернулась дружбой. За обедом физиология встретилась с психологией, образовав старшее из всех искусств – трапезу.

Приготовление пищи есть духовное упражнение с физическими результатами. Остальные искусства меняют душу, это – еще и тело. Плотская природа гастрономии унижает ее в глазах толпы. Ведь кухня обращена к низу, что равняет ее с сексом. В обоих случаях речь идет об инстинктах. Преодоление их ставит себе в заслугу аскеза, но мудрость не в том, чтобы отказаться от животного начала, а в том, чтобы преобразить его так, как это умеют делать пир и любовь. Бренность того и другого оборачивается благородством соразмерности. Обычно искусства апеллируют к вечности, эти живут мгновением, продлевая его.

Почти поровну поделив жизнь между кухонным, письменным и обеденным столами, я не перестаю поражаться их кровному родству. Сидя за столом и стоя у плиты, я, никогда не уверенный в том, что получится, надеюсь только на упорство, которое ведет к цели путями, неведомыми нам самим. Общность кулинарных и читательских метафор выдает больше, чем скрывает. Глотая книгу, как обед, и обед, как книгу, мы перевариваем содержимое переплета и тарелок, превращая чужое в свое – в себя.

22 октября

Ко дню рождения Роберта Раушенберга

Он служил мостом, соединяющим Джексона Поллока и Энди Уорхола. Другими словами, Раушенберг еще верил в красоту, но уже искал ее не в своем подсознании, как это делали абстракционисты, эти последние романтики ХХ века, а в окружающей действительности, какой бы убогой она ни казалась. Он искренне жалел тех, кто отказывался видеть прелесть банального лишь потому, что мы к нему привыкли.

Для Раушенберга не было ничего уродливого. И этим он отличался от того иронического отношения к реальности, которое было присуще мэтрам поп-арта. Они рисовали консервные банки, чтобы объяснить, оправдать или обвинить современную культуру. Раушенберг их писал, потому что они ему нравились. Хрестоматийное “Когда б вы знали, из какого сора” в данном случае надо понимать буквально. В своих композициях Раушенберг использовал мусор, собранный на улице. Он любил делать из ничего что-то. Этому он научился у матери-индианки. Однажды она сшила сыну штаны из сюртука ее умершего брата.

В работах Раушенберга тоже много заплат. Они подчеркивают разностильность и разноприродность его материала. Фотографии соседствуют с игрушками, настоящие вещи с нарисованными, потеки краски с картонными лоскутами. Раушенберг – певец фактуры. Сложенная в виртуозных комбинациях мягкого и твердого, гладкого и шершавого, она звучит со стены немым концертом, напоминая ту музыку футуристов, которую нам открыл русский авангард.

У Раушенберга есть еще одна – локальная – заслуга: он открыл Сохо. В начале 1960-х, вместе со своим теперь не менее знаменитым другом Джаспером Джонсом, Раушенберг скитался по трущобам Даунтауна до тех пор, пока не увлек в этот полуразрушенный индустриальный район богему. В те тяжелые годы друзья жили украшением витрин, в том числе и таких дорогих магазинов, как “Тиффани”. Трудно придумать больший контраст с мусорными коллажами молодого художника. Разбогатев, Раушенберг жертвовал миллионы. Но его и бедным все любили. Друзья сравнивали его с сенбернаром – большой, веселый, добродушный.

23 октября

Ко дню рождения Энга Ли

Его “Крадущийся тигр, затаившийся дракон” собрал в кассах сотни миллионов, получил десять номинаций на “Оскар” и четыре статуэтки, включая, естественно, “За лучший фильм на иностранном языке”.

При этом надо отдавать отчет, что все дальневосточное искусство развивалось в русле китайской традиции, служившей Восточной Азии той же опорой, что Эллада – Европе. Это относится и к шедевру Энга Ли “Крадущийся тигр, затаившийся дракон”.

Со старой китайской поэзией фильм делит трактовку художественного произведения как чувственного иероглифа, импрессионистской криптограммы. Это – зашифрованная инструкция к переживанию того невербального опыта, который позволяет зрителю – или читателю – преодолеть расстояние, время и культурные барьеры, чтобы вступить в мгновенный контакт с автором.

– В китайском фильме, – объясняет Энг Ли, – камера всегда показывает сперва пейзаж, потом героя, наконец, то, на что он смотрит, скажем, луну. Это – своего рода китайский психоанализ. Суть китайского искусства, да и китайской души в том, чтобы, скрывая чувство, сказать о нем – не говоря. Это и есть “затаившийся дракон” нашей культуры.

Энг Ли, однако, снял не Китай, а сон о Китае. Легкая сюрреальная дымка прикрывает внутренний конфликт картины. Он состоит в мучительных – и трагически несостоявшихся – попытках соединить две противоположности: ян и инь. Другими словами, Энг Ли сделал фильм о любви, на что намекает и название: тигр в китайской символике – мужское начало, дракон – женское. Сложные отношения так связывают трех героев, что ни один из них не может сказать другому о своей любви. Вместо слов – поединки. Поэтому все драки в фильме – своего рода брачный балет, а сама лента – психосексуальная драма, которой Энг Ли научил Голливуд.

24 октября

Ко дню рождения Венедикта Ерофеева

Ерофеев перешел границу между изящной словесностью и откровением. Пренебрегая злобой дня, Веничка смотрел в корень: человек как место встречи всех планов бытия. И текст его – опыт напряженного религиозного переживания, напоенного апокалиптическим пафосом. На этих древних путях и обнаруживается его новаторство. Оно в том, что поэма бесконечно архаична. Высокое и низкое тут еще не разделено, а нормы – среднего стиля – нет вовсе. Поэтому все герои тут – люмпены, алкоголики, юродивые, безумцы. Их социальная убогость – отправная точка: отречение от мира как условие проникновения в суть вещей. Прототипы ерофеевских алкашей – аскеты, бегущие спасаться от искушений неправедного мира в пустыню.

В пьесе “Вальпургиева ночь” Ерофеев создал галерею подобных персонажей, отрезанных от окружающей, “нормальной” действительности стенами сумасшедшего дома. Все значащие слова в этой пьесе отданы безумцам. Только им принадлежит право судить о мире. Врачи и санитары – призраки, мнимые хозяева жизни. В их руках сосредоточена мирская власть, но они не способны к пылкому духовному экстазу, которым живут пациенты, называющие себя “високосными людьми”.

Один из таких – сам Ерофеев. Он обрушивает на читателя громаду хаоса, загадочного, как все живое. В сюрреалистическом коктейле, составленном из искаженных цитат, невнятных молитв, бессмысленных проклятий, дурацких розыгрышей и нешуточных трагедий автор растворяет обманчивую внятность окружающего.

В мире Ерофеева не существует здравого смысла, логики, тут нет закона, порядка. Если смотреть на него снаружи, он останется непонятым. Только включившись в поэтику Ерофеева, только перейдя на его язык, только став одним из персонажей, в конце концов – соавтором, читатель может ощутить идейную напряженность философско-религиозного диалога, который ведут високосные люди. Но и тогда читатель способен узнать ерофеевскую картину мира, но не понять ее. Истину вообще нельзя получить из вторых рук.

25 октября

Ко дню рождения Пабло Пикассо

Пикассо пренебрегал цветом, в котором видел лишь внешнюю оболочку вещей, с которых он, по словам Бердяева, стремился “содрать кожу”, например, с Гертруды Стайн.

Странности знаменитого портрета начинаются с его истории. Художник, писавший с маху и не нуждавшийся в модели, на этот портрет потратил восемьдесят сеансов. Возможно, Пикассо просто нравилось бывать у Гертруды Стайн, которая подробно объясняла ему природу его гениальности (допинг, в котором Пикассо нуждался до смерти). Так или иначе, на картине ничего не менялось, кроме лица. Оно мешало, ибо все уже было сказано позой. Холст занимает грузная, навалившаяся на зрителя женщина: властная, упрямая, привыкшая, что ее слушают и слушаются, и недовольная этим. (Я-то в ней сразу узнал Марью Васильевну Синявскую, но только те, кто с ней были знакомы, поймут, что это комплимент.) Лицо ничего не добавляло фигуре, и Пикассо, в конце концов, соскоблил его, заменив театральной маской. Стоит такую надеть, как актера охватывает чувство трагического высокомерия.

– Я на него не похожа, – сказала Гертруда Стайн, разглядывая законченный портрет.

– Сходство придет с годами, – увернулся художник.

К тому времени Пикассо уже готовился сменить оптику. Постоянно стремясь вглубь, он, пользуясь кистью как микроскопом, хотел открыть нам внутреннее устройство вещей, недоступное невооруженному кубизмом взгляду. Поскольку “развоплощенная” вещь теряет сходство с собой, кубизмом воспользовалась армия. Увидав на улицах Парижа машины в камуфляжной окраске, Пикассо признал в них своих. Но мне от этого не легче. По-моему, простить кубизм можно, лишь забыв все, что мы о нем читали. Зритель должен довериться художнику, который развинчивает природу, чтобы добраться до костяка вещи и собрать ее заново. Не потому, что у художника выйдет лучше, а потому, что так можно. Произвол, однако, надоедает первым, и мне нравится, когда реальность, подмигивая и выворачиваясь, дает себя узнать, как это происходит у Пикассо. В его работах всегда сохраняется сходство с моделью: извращенное, но именно поэтому пронзительно точное.

Свидетельство тому – портрет Гертруды Стайн. Она сумела его нагнать, когда постарела на две мировые войны.

28 октября

К Международному Дню анимации

Маленьким я очень любил мультфильмы, особенно зимой, когда сказка жмется к каникулам. В рисованный мир было проще поверить, чем в настоящий, уже потому, что последний мне таким не казался, а первый от меня прятался, но где-то был. Мультфильмы жили утопией, в которой реальность вела себя так, как ей бы всегда следовало. С регулярностью, свойственной соцреализму, добро побеждало зло, но попутно и то и другое парило в прекрасном пространстве, где физические законы никому не писаны. Грация движений без усилий покоряла меня, как линия Бидструпа, полет снежинок и запах мороза. Сказка становилась столь выпуклой, наглядной и бесспорной, что в нее было глупо не верить.

Тогда я еще, разумеется, не знал, что мою версию анимации как тотальной альтернативы разделял Лотман.

– Если оперу и балет, – говорил он, – показывают в одном театре, это еще не значит, что они говорят на одном языке и то же самое. Рисованное кино отличается от игрового, как оживший Медный всадник от стоящего на пьедестале. Удвоение условности открывает заманчивые перспективы перед мультипликацией, если она осознает себя самостоятельным и драгоценным искусством.

По Лотману, оно предназначено для детей в той же степени, как сказки Андерсена и Шварца. И я по-прежнему люблю мультфильмы и смотрю их с детской страстью, которой не мешает опыт взрослого, мягко говоря, зрителя.

29 октября

Ко дню рождения Интернета

Послушный водопровод информации, интернет удешевил знания и разбавил стерилизующей хлоркой голубую кровь эрудиции. Благотворные последствия этого демократического переворота нельзя не признать. Но нельзя и не заметить, что, попав в бинарную пилораму знаний, эрудиция теряет свою благородную природу.

Компьютер умеет размножаться только делением. Рассеянный каталог всех сведений, он напоминает Паганеля, который копил знания, не умея ими пользоваться. Детям капитана Гранта Паганель удобен лишь потому, что он всегда под рукой, но доверять ему опасно, как составленной им же карте, куда он забыл внести Австралию.

Иногда компьютер и впрямь кажется старомодным, словно Жюль Верн. Оба исповедуют конечный, перечисленный мир, который можно разобрать и выучить. Его символ веры – интеллектуальная свалка: неклассифицированная груда разнородных сведений.

Обратного пути, однако, нет. Мы не можем дня прожить без интернета.

И не надо! Но инфляция учености заставляет нас пересмотреть все, что ее составляет. Пусть компьютер владеет униженными доступностью фактами. Эрудиция не должна кормиться крошками с чужого стола. Ее достойны только те знания, что вступают в реакцию с душой, вызывают в ней резонанс и оставляют на лбу морщины.

Никто не знает, откуда берется такая эрудиция, поэтому, отправляясь в свободный поиск, лучше отпустить вожжи, отказываясь сформулировать вопрос на убогом языке, понятном даже компьютеру. Бессистемный розыск позволяет найти и то, чего не искали – попутное, забытое, противоположное. Эрудиция чревата мичуринскими, неузнаваемыми, плодами, когда одно рождает другое, часто – случайно. Такие сюрпризы дороже всего, ибо лучшему в себе мы обязаны неразборчивости в пристрастиях. Особенно – к цитатам. Квант эрудиции, они спят в нас, пока их не призовет к делу творчество.

Мандельштам считал образование искусством быстрых ассоциаций. Этакое глиссандо знаний: тррррррррррррр – бум: “Я список кораблей прочел до середины”.

29 октября

Ко дню рождения Франса де Вааля

Крупнейший специалист по приматам, автор первой монографии о бонобо Франс де Вааль так описывал прославивших его обезьян: “По сравнению с шимпанзе бонобо – что «Конкорд» рядом с «Боингом». Я не хочу обидеть шимпанзе, но у бонобо больше стиля”.

Тут надо, оставив стыдливость, объяснить, что же делает этих обезьян особыми. Бонобо – единственные в мире животные, которые умеют заниматься любовью в “миссионерской” позиции. Всегда считалось, что эта позволяющая заглядывать в глаза поза – привилегия людей, причем – некоторых, вроде миссионеров. Опровергнув эту теорию, бонобо обратили на себя внимание, но не остановились на достигнутом. В мире животных сексуальный репертуар бонобо не знает себе равных. Помимо совокуплений во всех мыслимых позах, обезьяны практикуют секс оральный, групповой, гомосексуальный, бисексуальный и сольный. Ко всему прочему, они умеют целоваться, как французы в представлении старшеклассниц. В стаях бонобо царит бескомпромиссный промискуитет.

Счастливые бонобо из дивного зоопарка Сан-Диего занимаются любовью каждые полтора часа. Франс де Вааль подвел итог своим исчерпывающим исследованиям одной фразой: “Они ведут себя так, как будто изучали «Камасутру»”.

Секс позволил им добиться того, в чем не преуспели самые красноречивые из наших пророков, дипломатов и священников: бонобо не воюют. Каждый раз, когда возникает чреватая агрессией ситуация, обезьяны не дерутся, а совокупляются. Постоянно обхаживая друг друга, бонобо создали изощренную систему куртуазных отношений, в которые втягиваются все члены стаи, невзирая на положение, пол и возраст. Сообщество бонобо, как коммуну хиппи, объединяют сексуальные узы, которые оказались прочнее и надежнее, чем власть и деньги.

30 октября

Ко дню рождения Дмитрия Муратова

На Франкфуртской книжной ярмарке ко мне подошел незнакомый бородач с голубыми, какие бывают у волжан, глазами.

– Муратов, – представился он, – редактор “Новой газеты”.

Я удивился, потому что на вид он больше напоминал десантника или хоккеиста, чем редактора. Вскоре выяснилось, что я был во всем прав. Дмитрий был и десантником, и хоккеистом, и действительно не походил на редактора. Он – строитель и собиратель, вдохновитель и зажигатель, вечный двигатель и генератор чудес. Вокруг него искрится энергетическое поле, и я чувствую, что рядом с ним мысли приобретают занимательную форму, как металлические опилки вблизи магнита.

Муратов – центр и причина того газетного вихря, в который мне посчастливилось попасть много лет назад на той самой ярмарке. С тех пор я не перестаю удивляться. Проведя две трети своей жизни в прессе, я твердо знаю, что газеты, как это случилось с довлатовским “Новым американцем”, бывают талантливыми. Но муратовская газета берет на себя и многое другое. Она – очаг сопротивления, замена парламенту, черная книга, ковчег интеллигенции и партия разума. Муратову, однако, этого мало. Он настоял на том, чтобы в “Новой” было умно, смешно и уютно. Напрочь лишенный “звериной серьезности” и фанатизма собственной правоты, Дмитрий втягивает в газетный водоворот все живое – молодое, старое, необычное или забытое.

Начав с Франкфурта, мы продолжили в Москве и в Риге, в Таллинне и, конечно, в Нью-Йорке. Каждый раз эти встречи были событиями – даже для официантов. Дружить с Муратовым – редкая удача, выпивать – тем более. Он цедит “вино беседы”, выхватывая горячие искры прежде, чем они погаснут в застольной болтовне. Я никогда еще не встречал собеседника внимательней. Он любит дело и слышит слово, считая, что второе бывает первым.

– Лучшая фраза у Достоевского, – сказал Дмитрий однажды, – описание пейзажа на первой странице “Идиота”: “Насилу рассвело”.

– Это про Россию? – уточнил я для верности.

– Или про “Новую”, – сказал Муратов.

30 октября

Ко дню рождения Эзры Паунда

Поражающая своим размахом и раздражающая своей сложностью поэма Cantos должна была разрешить центральную проблему времени. Модернизм сформулировал ее так: беда Запада – отсутствие универсального мифа, без которого миру не избежать душевного одиночества и духовного одичания. Мир, истолкованный мифом, можно охватить мысленным взглядом, его можно понять, в нем можно жить. Лишить культуру мифа означает оставить людей без общего языка и обречь на рознь и войны.

Паунд считал, что спасение – в эпосе. Это словарь языка, на котором говорит культура. Эпос – ее коллективный голос. Он создает скрепляющие человеческую расу ритуалы. Эпос защищает нас от страха перед неведомой судьбой. Превращая будущее в прошлое, он изживает время, заменяя темное грядущее светлой вечностью настоящего.

Несмотря на необъятно огромный и разнообразный материал, вошедший в Cantos, все части их устроены одинаково. Их сложную динамику образует вихревое движение стихов вокруг сюжетных стержней, связывающих ряд песен в циклы. Пронизывая пространство и время, эти оси рифмуются друг с другом, образуя и разворачивая тему Cantos. В тексте каждой песни кружатся отдельные строчки, цитаты, имена, фрагменты подлинных документов, намеки на старинные легенды – все те “светящиеся детали”, которые Паунд черпал из “воздуха живой традиции”. Каждое слово тут обладает своей исторической памятью, которую оно не утрачивает, становясь частью целого. Главные герои и понятия – Одиссей, Дионис, Данте, Солнце, Кристалл – служат иероглифическими знаками особого поэтического языка Паунда.

Этот грандиозный по сложности механизм отдаленно напоминает приведенный в движение многомерный кубистический коллаж. Паунд, однако, обращался не столько к подсознанию, сколько к сверхсознанию читателя, которое, собственно, и должно родиться при восприятии поэмы. Cantos – стихи о прошлом, но существуют они в будущем. Они должны инициировать процесс, результатом которого и станет “песня племени”. Поэма Паунда – не законченный продукт, а утопический проект, осуществление которого возможно лишь в коллективном труде, объединившем усилия человечества. Этот труд – рождение мифа.

31 октября

Ко дню рождения Кацусики Хокусая

Для того чтобы Запад влюбился в японскую гравюру, понадобился пейзаж, а для него – привезенная из Европы берлинская лазурь. Открыв синеву воды и неба, гравюра стала роскошным, но доступным путеводителем в картинках. Без него искусство гравюры укиё-э осталось бы этнографическим курьезом, очаровательным пустяком, вроде разряженных кукол, элегантных вееров и лакированных подносов. Лишь открыв пейзаж, гравюра в руках великого Хокусая сумела преобразовать искусство, причем не столько восточное, сколько западное.

Секрет в том, что мастер оставлял зрителю огрызок реальности, схваченной к тому же под причудливым углом. Гравюра умеет не стать пейзажем, а заменить его, намекая на непоказанное, как хокку – на несказанное, а Хичкок – на страшное. Вырвав из природы лакомый кусок, Хокусай манипулирует рамой, навязывая зрителю центральную идею и своего искусства, и всего восточного мировоззрения.

– Природа непрерывна, – говорит своей композицией гравюра, – она – всегда и всюду. Задача художника – умный выбор такой части окружающего, по которой уже сам зритель может судить о целом.

Западное восхищение гравюрами скорее оскорбляло, чем радовало японцев. На их вкус в них было слишком много “реализма”: жизнеподобие заменяло универсальную истину подлинной – монохромной – живописи. Знатоки-литерати с высокомерным неодобрением называли Хокусая “японским Диккенсом”. Дальневосточная эстетика требовала от художника иного – черно-белых свитков, изображавших “горы и реки”. На классический вкус яркие, как та же берлинская лазурь, цвета гравюры казались аляповатыми поделками. Поэтому их первая выставка в самой Японии состоялась лишь в 1898 году, через несколько десятилетий после того, как они завоевали Европу, где японские гравюры никогда не выходили из моды. Что касается Хокусая, то он по-прежнему – первый и главный художник, представляющий Восток на Западе.

31 октября

Ко дню рождения Яна Вермеера

Живопись Вермеера – камерная во всех отношениях. Она предпочитает интерьеры и с уютом располагается в них. Все его работы умещаются внутри маленького квадрата размером, скажем, со старый телевизор. Тут позволителен только крупный план, дающий разглядеть детали. Язык лица и света, балет улыбок и парад жестов. В этих картинах царит разум. Но методическая продуманность соединяется с той свежей техникой, которую мы привыкли приписывать только импрессионистам. Их вечная охота за светом, их вкус к тактильности, к фактуре, их внимание к сиюминутным колебаниям воздушной стихии – все это есть и у Вермеера. Но есть у него и другое: сюжет, история, проповедь. В отличие от импрессионистов здесь не бывает ничего случайного – каждая деталь что-то говорит, о чем-то рассказывает, а главное, чему-то учит.

Конечно, сегодня никто не любит поучающего искусства, но только потому, что оно разучилось это делать, как следует. Вермеер жил в эпоху, когда проповедь еще была любимым жанром массового искусства. И он владел им с беспримерным мастерством. Об этом говорит каждое его полотно, на котором дидактика вступает в законный брак с эстетикой.

Вермеер обитал на вершине, с которой начался раскол. Одна дорога привела искусство к импрессионистам и дальше – к абстракционистам, оставившим живопись без идеи. Второй путь вел через поп-арт к концептуалистам, оставившим идею без живописи. На фоне этих крайностей опыт Вермеера завиден. Держась середины, заповеданной его веком, городом и происхождением, Вермеер заключил равноправный союз ума и глаза.

31 октября

К Хеллоуину

Праздник, как любовь, не подается насилию. Его трудно прогнать, еще труднее насадить. Но иногда он приживается сам по себе, как это вышло с Хеллоуином. Он говорит нам что-то настолько важное, что мы готовы терпеть все бесчинства в ночь накануне Дня всех святых. Когда я приехал в Америку, этот праздник меня удивил, напугал и очаровал в равной мере. Но теперь ночь чертовщины превратилась из детского карнавала в уже универсальный фестиваль альтернативной реальности. Только этим, решусь предположить, можно объяснить тот непреложный факт, что Хеллоуин с такой легкостью перешагнул границы своего традиционного кельтского ареала и завоевал другие народы и страны, включая и Россию.

Заслуга Хеллоуина в том, что он учит карнавальному обращению с последними тайнами бытия. Смерть в нем спустилась с трагических вершин в обитель гротеска, пародии, черного юмора. В своем древнем шутовском обличье она, хихикая и кривляясь, осваивает современную действительность. Каскад искусственных кошмаров, которые обрушиваются на нас каждый Хеллоуин, служит инициацией, во время которой мы проходим испытание страхом. И это делает Хеллоуин уникальным. Это – праздник-исключение. Единственный день в году, когда мы отдаем должное именно и только ночной стороне жизни. Так, смеясь и играя, Хеллоуин маскирует страх перед последними тайнами, который всех нас делает пугливыми детьми, вглядывающимися в тень под кроватью.

Ноябрь

2 ноября

Ко дню рождения Жана-Батиста Шардена

Революция, которую Шарден подготовил в живописи, в определенном смысле была не менее значительной той, что пережила его страна. Избавляя живопись от повествовательности, он молчаливо провозгласил задачу живописца изображать приключения света на разных поверхностях. Поэтому на картинах Шардена медная утварь, покрытая серебром налипшего света, – это воспоминание о светлом импрессионистском будущем. Предвосхитив его, сам Шарден остался в своем XVIII столетии, в веке рационального благочестия.

Для нас, воспитанных на бессюжетных и безыдейных картинах, натюрморт тавтологичен: он изображает то, что изображает. Но старая живопись не мыслила себя без идеологической нагрузки. Она всегда норовила служить примером и давать урок. У всего изображенного были устойчивые значения, понятные всем с первого взгляда. Натюрморты читались как ребус и составлялись из аллегорических предметов. Плоды и фрукты соответствовали временам года, хлеб и вино символизировали страсти Христовы, свеча и череп – скоротечность жизни.

Этот идущий из Средневековья словарь в эру Просвещения еще не исчез. Религиозная основа аллегории превратилась в салонную игру. Но тайная сторона натюрморта осталась. Не в ней ли кроется то неявное очарование Шардена? Давно умершие вещи давно умерших людей продолжают на забытом языке говорить нам что-то важное, интимное, душевное и утешающее.

6 ноября

Ко дню рождения Саши Соколова

Проза Соколова нова, но содержание “Школы для дураков” вопиюще традиционно для романа взросления. Подросток – существо незавершенное, еще не запертое в жизненные формы – вступает в противоречие с внешним миром. Мечтая о свободе, он пытается сбежать в “страну вечных каникул”, вырваться не только из школы, но и из самой истории, которая тащит его туда, куда надо не ему, а всем. Условием освобождения стало преодоление языка и времени, в которых коренится всякая неволя.

Соколов исповедует лингвистический пантеизм. Он одушевляет язык, наделяя его способностью к росту. Взламывая сросшиеся конструкции, Соколов раздает самостоятельные значения каждой части слова. Как заклинатель духов, он не строит образы, а вызывает их из корней и приставок. Так, расчленив невзрачное слово “иссякнуть”, он обнаружил в нем способный плодоносить обрубок “сяку”. И вот из этих звучащих по-японски слогов явилась целая гравюра с заснеженным пейзажем в стиле Хиросигэ: “В среднем снежный покров – семь-восемь сяку, а при сильных снегопадах более одного дзе”.

Наделяя смыслом фонетические и грамматические формы, Соколов преодолевает окостенение конструкций языка, который обретает самостоятельное существование. “Что выражено” и “чем выражено” сливаются. Иллюстрацией этого процесса служит одна из центральных метафор книги: мел. Когда мелом пишут достаточно долго, он стирается без остатка. То, чем пишут, становится тем, что написано. Орудие письма превращается в его результат, средство оборачивается целью. Материя трансформируется в дух самым прямым, самым грубым, самым наглядным образом.

Мало этого, написанная “мелом” “Школа для дураков” – особая, одновременная книга. Читатель здесь оказывается в положении рассказчика, который бродит, останавливаясь там, где ему заблагорассудится.

8 ноября

Ко дню рождения Кадзуо Исигуро

Всемь лет родившегося в Нагасаки мальчика родители отвезли в Англию, причем в провинцию, где он был единственным выходцем с Дальнего Востока. Его первые книги были связаны с родными, но незнакомыми краями. Роман “Художник зыбкого мира” напоминает “Мелкий снег” классика Танидзаки. Он написан по всем канонам лучшей японской прозы ХХ века. Ослабленная, почти незаметная сюжетность, педантичная точность описаний с вкраплениями импрессионистических деталей, углубленный психологизм и расплывающийся образ автора с несфокусированной точкой зрения на мир и собственный рассказ. При этом вся книга пропитана ощущением конкретного времени (довоенная и послевоенная Япония). Трудно поверить, что роман написан на английском языке. Японцы и не верят. Тамошние критики говорили мне, что подозревают Исигуро в лукавстве, когда он отказывается давать интервью на японском.

И все же назвать его английским писателем с необычной для этого острова фамилией тоже нельзя. По происхождению Исигуро – другой. Он всегда об этом помнит, ибо такой статус позволяет ему сохранить взгляд со стороны. Такой оптике мы обязаны появлению самой популярной книги Исигуро “Остаток дня”. Она строится вокруг оплота Альбиона – дворецкого. Того самого, без которого не обходятся наши любимые детективы из уютного прошлого. Но помимо внешних примет той ушедшей жизни Исигуро описывает внутренний и не слишком завидный мир своего героя. “Я много читаю, – объясняет он, – чтобы расширить свой словарный запас, полезный в общении с хозяевами”. Стертая, исчерпывающаяся верностью индивидуальность, готовность принести себя в жертву, снобизм слуги, перенимающего пороки и заблуждения хозяев, – все это складывается в одно понятие: долг, обожествление которого равно свойственно британскому дворецкому и японскому самураю.

8 ноября

Ко дню рождения Брэма Стокера

Для кладбища тут слишком оживленно, – не удержался я.

– А по нам – в самый раз, – ответил сербский прозаик, показывающий мне достопримечательности Воеводины.

Я не стал спорить, но не перестал удивляться, ибо повсюду шла стройка. Вокруг могил росли кирпичные стены, на крышах торчали антенны, к домикам тянулись провода, и двери запирал крепкий замок.

– У славян, – объяснил гид, – принято посещать могилы близких.

– …и выпивать на них.

– Вот именно. А чтобы спиртное не грелось, пришлось поставить холодильник, а значит, провести электричество и запереть двери. А чтобы их повесить, нужны стены и заодно, крыша: переночевать, если перебрал. А там – телевизор: по вечерам скучно.

– Дом, который построил Джек.

– Скорее – дача.

– На костях?

– Это как считать, – уклончиво ответил хозяин.

Я прикусил язык, вспомнив, что во время войны белградские газеты угрожали интервентам отрядом вурдалаков. Своим солдатам для безопасности обещали раздавать чеснок.

На Балканах покойники так долго были в центре внимания, что когда вампиры других стран перебрались из готического романа Брэма Стокера “Дракула” в кино, то здесь они остались на своем месте: на кладбище.

Мы ведь любим пугаться. Возможно, потому, что заложенный в наших генах страх потустороннего служит доказательством существования другой стороны. Древность этого инстинкта выходит за видовые пределы. Неандертальцы не только хоронили своих мертвецов, но и оставляли им букеты, составленные из специально подобранных цветов, далеко не всегда растущих поблизости друг от друга. (Палеоботаники сумели определить состав этой первобытной икебаны по сохранившейся пыльце.) Выходит, что мертвые важнее живых. Но если мы их так любим, то почему боимся?

10 ноября

Ко Дню борща

Как “ГУЛАГ” и “спутник”, “борщ” стал международным словом, но пользы он принес, конечно, больше, даже тогда, когда борщом, как это происходит в Америке, называют холодный свекольник или щавелевый отвар. Храня фамильную тайну, борщ не переводится на другие языки и никогда не надоедает. Я имею в виду – нам. С другими это бывает. Американский врач, полгода проживший на орбите с русскими космонавтами, жаловался, что вынужден был есть борщ уже на завтрак. Зато моя луганская бабушка считала день без борща напрасно прожитым, таких, впрочем, у нее и не было.

Следуя ей, вырвавшаяся из-под ига империи национальная фантазия признала борщ венцом украинского барокко – причудливого, богатого, витиеватого. Рецепт его, впервые попав на Запад из кулинарной книги Карема, занимает две страницы и требует скотного двора и птичника. Но и в самом скромном варианте борщ подразумевает не меньше двух десятков необходимых ингредиентов, к которым могут присоединиться (лишь бы не все сразу) незрелые яблоки, сушеные боровики и капуста кольраби. Способный, словно все то же барокко, переварить любые излишества и обойдясь без них, борщ останется собой до тех пор, пока не забудет секрета, известного только моей бабушке и остальным украинцам. Это растертый с чесноком ломтик старого сала со специфическим душком, который, повергая чужеземцев в ужас, украинцам заменяет рiдну хату.

11 ноября

Ко дню рождения Федора Достоевского

Тургенева и Гоголя, рассуждал я, отвечая на вопрос, кто написал самый русский роман, выносим за скобки. Первый – скучный, второй – наоборот, но у него смех – от черта, сюжет – от Пушкина и стиль – не русский, а свой. Пушкин – как будто писал европеец, вроде Вальтера Скотта. Да так оно, в сущности, и было, если говорить о фабуле, но не исполнении – у Пушкина в сто раз лучше. С Толстым не проще. Хотя “Война и мир” считается национальным эпосом, в книге действует европейская аристократия. (В салоне Анны Павловны Шерер, говорит Парамонов, можно встретить аббата, но не попа.) Другой кандидат – исконно русский Обломов, но не роман, а герой.

Остается Достоевский со своими “Карамазовыми”. Впрочем, у меня и с братьями – проблемы. Иван – схема европейца, Алеша – христианский идеал, Дмитрий – его обратная, но тоже хорошая сторона (в “Братьях Карамазовых”, как в ленте Мёбиуса, такое возможно). Достоевский, что постоянно случалось с нашими классиками, перестарался и вырастил из русских героев универсальных, наподобие Гулливера. Я, во всяком случае, таких не встречал. А вот папаша Карамазов сразу узнаваем. Если не корень, то пень нации. Он и мертвым не выпускает роман из рук – такова в нем жизненная сила, которую китайцы называют “ци” и ценят в древесных наростах. Герои ведь не бывают стройными. Темперамент закручивает их в спираль, словно для разгону. Особенно в России, где от власти самодуров уйти можно только дуриком. И бунт его страшнее, чем угроза Ивана: не террор, а хаос, не цель, а жизнь, не правда, а воля. Левая, темная, хитрая сторона души.

11 ноября

Ко дню рождения Курта Воннегута

Мои сверстники вряд ли удивятся, если я сравню Воннегута с “Битлз”. Мы находили у них много общего: свежесть чувств, интенсивность эмоций, напор переживания, духовный голод, анархический порыв со смутным адресом. Можно было бы сказать и проще – свободу. Как ей и положено, она не обладала содержанием, только – формой. Ею-то, лишенной потуг дубоватого реализма, Воннегут нас и взял, когда стал фактом русской литературы. В ее еще не написанном учебнике он окажется между Хемингуэем и Борхесом.

У Воннегута нас интересовал опыт современной мифологии, получившийся от комического скрещения высокой научной фантастики с философией скептика и желчью сатирика. В “Колыбели для кошки” Воннегут придумал Бога, который не нуждается в том, чтобы в него верили, и религию, которая сама зовет себя ложной. И все же эта пародийная теология с ее “карассами, дюпрассами и гранфаллонами” вела наружу – к свободе от взрослой лжи и державной истины.

В Америке Воннегут был апостолом контркультуры, в России в нем видели своего, вроде Венички Ерофеева. Тем более что и Воннегут умел выпить. Правда, сам я видел его только на экране. Но однажды напал на след.

Дело было на судне, курсирующем по Галапагосам. В дорогу я взял одноименный роман Воннегута. Расчет оказался верным: капитан рассказал мне, что книга написана на борту.

– Правда, на сушу, – признался шкипер без сожаления, – мы с ним так ни разу и не выбрались, предпочитая экзотике хорошо снаряженный бар.

Неудивительно, что этот капитан оказался самым ярким персонажем в книге. Воннегут изобразил его кретином, не умеющим пользоваться компасом. Но это и неважно, потому что, как всегда у Воннегута, герои все равно погибают.

“Такие дела”, – любят повторять знаменитую фразу из “Бойни” поклонники Воннегута. В сущности, эти грустные слова, как дзенские рефрены, ничего не значат. Они – смиренная констатация нашей беспомощности перед сложностью жизни. Не делать ее хуже, чем есть, – всеми своими книгами говорил Воннегут, – единственная задача человека на земле.

14 ноября

Ко дню рождения Клода Моне

“ Мост Ватерлоо” входит в серию из 42 картин, которые Моне написал в лондонском отеле “Савой”, откуда открывалась прекрасная панорама на Темзу. Он запечатлел ее во всех мыслимых вариантах. Лондонский воздух с его частыми туманами и постоянным смогом восхищал художника разнообразием эффектов. Моне поражался слепоте английских живописцев, не пользовавшихся художественными преимуществами своей столицы. К одним из них он, безусловно, относил дым фабричных труб, попавших и на эти картины. Уродливый признак индустриальной цивилизации придает лондонской атмосфере ядовитый, неземной колорит, но и он красит полотно.

Мы привыкли восхищаться воздушностью импрессионистских картин – им первым удалось сделать видимым воздух. У Моне он непрозрачен. Над мостом Ватерлоо сгустились испарения громадного города, и эти миазмы, мешая солнечному лучу, позволяют художнику лучше проследить за приключениями его главного героя – света. Он с трудом пробивается сквозь плотную воздушную среду, чтобы утонуть в братской стихии воды, которая служит тут зеленым аккумулятором излучения, упорно заряжающимся от солнечной энергии.

Живопись Моне поражает несовместимыми свойствами – зыбкостью и монументальностью. Тут нет ничего основательного, постоянного, окончательного. Даже каменный мост кажется подвижной и условной границей, отделяющей, как во второй день творения, “воды от тверди”, реку от неба. Однако причудливая драма света производит не мимолетное, а величественное впечатление. Помещая зрителя в самый центр современного города, Моне растворяет приметы своего времени в наплывах красок. Это – мистерия рождения мира, вырванная из земного календаря. Но это – и портрет одного неповторимого мгновения.

Клод Моне был невербальным художником. Он не любил объяснять словами то, что делал красками. И все-таки именно ему принадлежит самое глубокое определение импрессионизма: “Только эфемерное бывает божественным”.

14 ноября

Ко дню рождения Алексея Хвостенко

В Нью-Йорке он оказался проездом, как, впрочем, и везде, не исключая Парижа, где мы с ним подружились в ожидании лукового супа. Его тайну Леша открыл нам на базаре “Чрево Парижа”, точнее – в таверне “Свиная нога”, у дверей которой жил симпатичный поросенок Оскар.

– Луковый суп, – объявил Хвостенко, – полагается есть на заре, чтобы протрезветь, поэтому нам придется сперва набраться.

Весь день мы дули красное под стейки из конины. Лишь перед рассветом, когда Хвост спел весь свой репертуар трижды, мы, наконец, уселись за выскобленный стол, разделив его с другими подозрительными типами.

– Чистый Вийон, – одобрил Хвост.

В луковом супе все показалось заманчиво грубым: миски, черный крестьянский хлеб, бегло накромсанный лук и крепкое, шибающее в нос варево. За окном хрюкал Оскар, рядом переругивались сутенеры, у стойки выпивали позировавшие Шемякину грузчики-тушеноши.

Не зная, чем ответить Хвосту в Нью-Йорке, мы повели его в непарадную часть Чайна-тауна. Расположившись с вином и сушеной каракатицей под пилонами Бруклинского моста, где, если верить Голливуду, живут вампиры, а если правде – бездомные, мы извинились перед Лешей за то, что наш город так явно уступает его Парижу.

– Чем это? – удивился Хвост.

– Древностью.

– Ничуть, – сказал он, обводя панораму руками, – руины, клошары, ржавая роскошь прошлого.

Оглядевшись заново, мы признали его правоту. Хвостенко навел наш взгляд на резкость, и город, налившись стариной, обернулся песней про вечное, прошлое и волшебное. Рыжие эстакады надземки нарезали Манхэттен, как Рим – акведуки. Ветхие инсулы жилых кварталов наивно маскировали бедность лепниной. Орлы, латынь и лавры украшали муниципальные дворцы форума. Украв и присвоив старосветские образцы, Нью-Йорк склеился в дикое чудо без умысла и порядка, подчиняясь наживе и случаю.

– Над небом голубым есть город золотой, – затянул Хвост, как всюду, где он оказывался, и мы из благодарности подхватили припев, чего с моим слухом не следовало делать ни при каких обстоятельствах.

15 ноября

Ко дню рождения Марины Ефимовой

Много лет мы дружили домами, вместе встречали Новый год, закусывали на пикниках, ездили на рыбалку и за грибами. И всегда Марина была незаметным центром компании. Об этом узнаёшь на следующий день, когда в памяти всплывают шутки Бахчаняна и ее застольные истории. Я так их любил, что однажды отвез Марину на конференцию в Филадельфию, чтобы всласть наговориться по дороге. На “Радио Свобода”, конечно, и других говорунов хватало, но только Марина умела строить рассказ как картинку. До сих пор помню: летняя ночь, деревенские танцы в литовской провинции и пятеро братьев-красавцев на мотоциклах с сияющими в темноте зубами и рубахами, одними словом, I Vitelloni. Неудивительно, что больше всех искусств Марина любила кино. В ее пересказе фильмы, особенно, классические, казались лучше, чем на экране.

Разнообразные таланты Марины не были ни для кого секретом, но скандал разразился, когда мы прочли ее книжку “Через не могу”. Она всех ошарашила: это была лучшая книга о блокаде, написанная простой, честной, изощренной прозой, которую хочется сравнить с Хемингуэем, но делать этого не следует. Марина сочиняла по-своему, и мы даже не догадывались, что она так умеет. Довлатов тогда проворчал чуть ли не обиженно: “Первую книгу каждый может написать хорошо”.

По-своему он был прав, потому что за вторую Марина взялась очень нескоро. Я обомлел, когда прочел первые главы ее мемуаров. В одной из них описывался прощающийся с Питером эмигрант с поникшей головой.

– Не убивайтесь так, – утешает его Марина, – ведь нас ждут приключения.

– Я не убиваюсь, – отвечает тот, – я зубы золотые вставил про запас и теперь голову не могу поднять.

Марина умерла в достойном возрасте, сразу, работая до конца. Так бы все хотели. Но горечь осталась. Вместе с Мариной ушли неродившиеся книги, которые она с юности носила в себе.

15 ноября

Ко дню рождения Джорджии О’Кифф

Вокрестностях Санта-Фе Джорджия О’Кифф нашла свой магический пейзаж. Местная природа, проникнув на картины, пропитала их индейской мистикой и проветрила космическим сквозняком. И это при том, что в штате Нью-Мексико, ставшем с легкой руки О’Кифф Меккой художников и поэтов, нет ничего, кроме пустыни, перемежающейся плоскими холмами. Тут их зовут по-испански: mesa, что означает “стол”. В сущности, это сопка, с которой сняли скальп вместе с лучшей частью черепа. Такая операция и гористый пейзаж вытягивает по горизонтали: глаз видит на сто миль.

Несмотря на жару, пустыня здесь кишит жизнью. По ней бродят независимые быки и скачут неоседланные кони. В камнях, предупреждают дорожные знаки, живут скорпионы, гремучие змеи и пауки “черные вдовы”. Даже флора тут легка на ногу. Сухие кусты перекати-поля колесят по цветной земле, которая была бы уместней на другой, расположенной ближе к Солнцу планете.

Все это есть на холстах О’Кифф. Выбрав средний путь между абстракцией и реализмом, она свела ландшафт к такому характерному сочетанию бирюзового неба с оранжевой землей, что два эти цвета стали символом юго-западного дизайна. Другой приметой этого края оказались выжженные солнцем до пронзительной белизны бычьи черепа с рогами. Бродя по пустыне, художница постоянно натыкалась на останки павшего скота. Кости животных поразили ее загадочностью. Обдирая жизнь до скелета, пустыня придает всему безвременность.

Только в этом контексте понимаешь подлинный смысл самого знаменитого мотива О’Кифф. Огромные, белоснежные и пугающе эротичные цветы, влажно блестящие в безвоздушной пустоте полотна. Решая половой ребус искусства, художница распределила мужское и женское начала: вечность смерти и вечность жизни. Ее инь и ян – лучший аргумент в пользу тех, кто верит, что искусство бывает мужским и женским.

16 ноября

Ко Дню исландского языка

Изощренные до невменяемости стихи и их авторы-скальды были первым исландским экспортом, только потом пришел черед трески и блондинок. Сагам повезло еще больше. Они гениальны на любом языке. При этом саги пользуются прозой так, будто ее нету. Этот брутальный стиль избегает любых украшений, всякого пафоса и выражает эмоции ироническими недомолвками.

“– Я обещал, – говорит перед атакой Торгейер, – принести Хильдугинн твою голову, Гуннар!

– Едва ли это так важно для нее, – отвечает Гуннар, – тебе, во всяком случае, надо подойти ко мне поближе”.

Саги – главное сокровище Исландии. Единственный полицейский, которого я встретил во всей стране, охранял пергаментный манускрипт лучшей из них – “Саги о Ньяле”. Прильнув к стеклу, я жадно глазел на невзрачную книжицу. Бисерные буквы бежали по строчкам, как муравьи, если бы те смогли выжить в исландском климате. На соседнем стеллаже меня ждала “Старшая Эдда”, и я перестал дышать от благоговения. Шартр Севера, эта ветхая книга была тем монументом, что сохранил европейцам альтернативу олимпийской мифологии.

Поразительно, что исландцы до сих пор все это могут читать. Не как мы “Слово о полку Игореве”, не как англичане “Беовульфа”, а как дети Дюма: ради драк и удовольствия. Объявив свой язык живым ископаемым, власть запрещает пользоваться чужими корнями, а когда приходит нужда в новых словах, чиновники и поэты создают их из старых. Телефон называется “нитью”, телевизор составляют глаголы “видеть” и “забрасывать удочку”, компьютер объединяет слово “цифра” с пророчицей “вёльвой”, что указывает на способность машины рассчитать будущее.

Поэтический язык, лишенный международных корней и сажающий в одно слово два th, невозможно выучить, во всяком случае – по пути. Но я все равно старался, ибо он встретил меня уже на трапе. Оказалось, что исландцы крестят свои самолеты в честь вулканов. Мне достался как раз тот, благодаря которому я застрял на неделю в Париже, причем в апреле. Это была самая счастливая катастрофа в моей жизни, и я никогда ее не забуду вулкану Эйяфьядлайёкюдль.

18 ноября

Ко дню рождения Микки Мауса

Знаменитый герой Уолта Диснея стал, по ехидному выражению Татьяны Толстой, “национальным грызуном Америки” потому, что Диснею посчастливилось создать нового сказочного героя. И нашел он его совсем не там, где искали другие. Ну кто любит мышей? Мелкое, нечистое существо, тайком подбирающее крошки с наших тарелок, оно вызывает брезгливость у одних и панический ужас у других. Где здесь материал для волшебных приключений? Дисней пошел от обратного. Его Микки Маус лишен благородного происхождения традиционных сказочных персонажей. Невзрачная мышиная наружность – не заклятие злых сил, как в случае Царевны-лягушки, а его естество, натура, с которой он научился мириться. Микки Маус предельно демократичен. Американская версия “маленького человека”, он – Давид среди Голиафов. Природа сделала его уязвимым, сметливость – непотопляемым.

Кроме того, Дисней терпеть не мог кошек.

18 ноября

Ко Дню философов

Если философия – наука, то философов можно не читать. Объективное знание не требует автора. Чтобы пользоваться периодической таблицей, вовсе не обязательно знать Менделеева. Кто, скажите мне, читал Ньютона?

Будь философия только наукой, с ней лучше было бы знакомиться в пересказе. Изложение чужих мыслей – отдельная область словесности. Как критика при литературе, она неизбежно вносит много своего и бывает прекрасной. Но одно дело философов изучать, другое – читать, и уж совсем третье – мыслить самому. Малевич, например, убедившись, что не в силах понять философию, сочинил свою – пять томов, столь же невразумительных и, говорят, гениальных, как его квадраты.

Мне этого не понять, потому что мыслить мысль я умею лишь заодно с мыслителем. Но, расставшись, каждый остается при своем, и я не знаю, сколько чужого стало моим, попало в подкорку и образовало то, что люди серьезнее, чем я, называют “мировоззрением”. Моя философия – неопределенная и ситуативная. Она кормится за чужим столом, предпочитая шведский завтрак.

Отложив систему, я всякого философа пытаюсь превратить из западного в восточного, вроде Лао-цзы. Когда целостность сомнительна, больше доверия вызывают сентенции, метафоры, примеры, обрывки, фрагменты, руины и зерна. Если мысль тянуть слишком долго, она начинает рваться. Но это еще не значит, что она была лишней в начале или в конце своего пути. Не обязательно покупать сразу весь пакет. Для меня философия квантуется, как яйца в пасхальной корзине, и каждый может выбрать себе фрагмент по вкусу. Но для этого философию нужно читать точно так же, как любую другую книгу: не ради правды, а ради удовольствия.

Однако если философия не наука, то философ – не ученый, а мудрец, волшебник из сказки, которого следует слушать, подозревая подвох. Ведь он, как пифия, не от мира сего и, в сущности, говорит стихами.

19 ноября

Ко дню рождения Ларри Кинга

Ларри Кинг жалел, что ему не удалось взять интервью у Христа, Линкольна и Папы Римского. Со всеми остальными, надо полагать, он уже поговорил. В его архиве больше 50 тысяч интервью. Странно, что он не стал мизантропом и люди ему не надоели. Свой успех Ларри Кинг объяснял искренним любопытством к другому – кем бы он ни был. Свое первое интервью он взял у официанта в забегаловке, где юный радиожурналист расспрашивал всех, кто туда заходил. С тех пор Ларри сменил фамилию, перебрался на телевидение и надел подтяжки, но главное – осталось. Его интересовали не вопросы, а ответы. Если ваш вопрос длиннее двух предложений, говорил он, значит это – шоу о вас, а не о вашем собеседнике.

Ларри Кинг не любил большую политику. Он культивировал приватный, задушевный разговор, в котором всегда остается место для интимных пустяков, необязательных сюжетов и непритязательных шуток. Зная, что ничто нас так не обезоруживает, как готовность выслушать, Кинг не отводил глаз от лица собеседника. Он льстил ему интенсивным вниманием. При этом Ларри Кинга интересовало не мнение гостя, а его опыт, не мысль, а страсть, не слово, а жест. Он стремился показать зрителям всего человека, а не только ту рациональную часть нашего “Я”, которой мы рады поделиться.

Ларри Кинг умел усыплять даже профессиональную бдительность. Так, когда 8 сентября 2000 года Ларри беседовал с Владимиром Путиным, он первым делом спросил у начинающего президента, нравится ли тому его должность. Дружелюбно выслушав пространный ответ, Кинг задал второй вопрос: “Что случилось с подводной лодкой «Курск»?” И получил ставший знаменитым ответ: “Она утонула”. Остальное можно было уже не слушать.

Дело в том, что Ларри Кинг был инквизитором, прикидывавшимся исповедником.

21 ноября

Ко Всемирному Дню телевидения

Сегодня телевидение перестает быть массовым. Достигнув критической точки, массовая культура дробится на всё более мелкие осколки, которые подбирает тот же телевизор, но научившийся умерять аппетиты. Большие динозавры вымирали раньше маленьких. Здесь скрывается гениальный парадокс прогресса. Новое не убивает старое, а понуждает его к радикальным переменам. Фотография, отменив задачу сходства, открыла живописи чистую, включая беспредметную, художественную выразительность. Отобрав реализм у конкурента, кино привело театр к экзистенциальному аскетизму драмы абсурда. Проиграв интернету, поумневшая газета теперь не столько делится информацией, сколько защищает от нее читателя, отбирая наиболее важное.

Телевидение проигрывает на всех фронтах. Но, расставшись с чужими ролями, оно ищет – и находит – себе такой жанр, который у него не смогут отобрать. Поэтому вместо того, чтобы хоронить ТВ, критики говорят о его золотом веке. Но это другое телевидение – медленное. От старого остался только голубой экран, который может уместиться и в телефоне. Медленное телевидение открывает полузабытые радости подробного рассказа, ветвистого сюжета, детального интерьера, бесценного костюма, запутанной интриги, сложных, в том числе внебрачных, связей и затейливо противоречивых характеров. Все это находит себе место на голубом экране. Устав догонять, телевизор тормозит реальность, предлагая нам бесконечные, как сказки Шехерезады, сериалы.

Повествовательная арка фильма должна замкнуться к концу второго часа. Кино – разовый эстетический залп. В нем нельзя жить, как это делали читатели классических романов, создававших убедительную иллюзию реальности. В кино мы ходим, как в гости, а сериалы сами приходят к нам, словно родственники, с вещами и надолго. И когда они покидают наш дом, мы зовем других, чтобы заполнить образовавшуюся на голубом экране пустоту.

21 ноября

Ко дню рождения Рене Магритта

Обычно мы руководствуемся альтернативой из “Буратино”: пациент либо жив, либо мертв. Но то, с чем не справляется логика, поддается усилию более гибкого, чем она, языка. Он знает разные степени одушевленности. В прошлом, например, грамматика считала полностью живыми лишь свободных мужчин. Постепенно к ним присоединились женщины, дети, рабы, животные, но не растения – за исключением грибов. Относясь к последним слишком трепетно, русский язык не может решить, если ли у них душа: боровик – боровики, но опёнок – опята, как ребята. Неустойчивость понятия одушевленности мешает нам ответить на справедливые вопросы: почему белка – живая, а народ (любой, а не только бесправный) – мертв? Почему в винительном падеже покойник оживает, а труп – нет.

Пользуясь гибкой двусмысленностью языка, Рене Магритт не только ввел в живопись грамматическую категорию, но и усложнил ее сравнительной степенью. На его холстах изображены персонажи на разных этапах одушевленности. Пример тому – одна из его многострадальных ню, обнажившая под мясным плечом древесную структуру. Так могла бы выглядеть обратившаяся в лавр нимфа на вскрытии.

Другим объектом исследования у Магритта стала категория времени. Мы привыкли считать ее неприменимой к изобразительному искусству. Картина или останавливает мгновение, как у импрессионистов, или увековечивает его, как у всех остальных. Но Магритт, чтобы сделать ход времени наглядным, использует метаморфозу, квантовым скачком преодолевающую дистанцию от одного к совсем другому. Художник смотрит на яйцо, но рисует уже вылупившуюся птицу.

Расшатывая представления о себе и мире, Магритт расширял наше сознание, его живопись нельзя свести к парадоксам оптических иллюзий. Это не трюк, не аттракцион и не фокус. Картина Магритта – метафизический трактат, сведенный к алгебраической формуле реальности и записанный визуальными средствами. Разочаровавшаяся в воспроизведении окружающего эстетика вынудила художника манипулировать действительностью, а не копировать ее.

22 ноября

Ко дню рождения Виктора Пелевина

Явившийся в постсоветскую литературу и во многом создавший ее Пелевин обошелся с наследством оригинальным способом. Для Пелевина сила государства выражается в способности материализовать свои фантомы. Она обладает искусством “наводить сны” и создает мистическое “поле чудес” – зону повышенного мифотворческого напряжения, внутри которой может происходить все что угодно.

Окружающий мир для Пелевина – это череда искусственных конструкций, где мы обречены вечно блуждать в напрасных поисках изначальной действительности. Все эти миры не являются истинными, но и ложными их назвать нельзя, во всяком случае до тех пор, пока кто-нибудь в них верит. Ведь каждая версия мира существует лишь в нашей душе, а психическая реальность не знает лжи.

Проза Пелевина строится на неразличении настоящей и придуманной реальности. Тут действуют непривычные правила: раскрывая ложь, мы не приближаемся к правде, но и умножая вымысел, мы не удаляемся от истины. Сложение и вычитание на равных участвуют в процессе изготовления вымышленных миров. Рецепт создания таких миражей заключается в том, что автор варьирует размеры и конструкцию видоискателя – раму того окна, из которого его герой смотрит на мир. Все главное здесь происходит на подоконнике – на границе разных миров.

Пелевин обживает стыки между реальностями. Писатель, живущий на сломе эпох, он населяет свои рассказы героями, обитающими сразу в двух мирах. Люмпен из рассказа “День бульдозериста” оказывается американским шпионом, китайский крестьянин Чжуань – кремлевским вождем, советский студент оборачивается волком. Валютные проститутки из новеллы “Миттельшпиль” в советской жизни были комсомольскими работниками. Чтобы приспособиться к переменам, они поменяли не только профессию, но и пол. Одна из них припомнила другой прошлые обиды: персональное дело за то, что “на агитстенде Ленина в перчатках нарисовали и Дзержинского без тени”.

Впрочем, важно, не кем были герои и не кем они стали, существенен сам факт перемены. Рубеж между мирами неприступен, его нельзя пересечь, потому что сами эти миры есть лишь проекция нашего сознания. Единственный способ перебраться из одной действительности в другую – измениться самому, претерпеть метаморфозу. Способность к ней становится условием выживания в стремительной чехарде призрачных реальностей, сменяющих друг друга. Граница же – провокация, вызывающая метаморфозу в нужном автору направлении.

При этом он упрямо вытесняет на повествовательную периферию центральную “идею”, концептуальную квинтэссенцию своих сочинений. Обо всем по-настоящему серьезном здесь говорится вскользь. Глубинный смысл происходящего раскрывается всегда неожиданно, якобы невпопад. Существенные мысли доносят репродуктор на стене, обрывок армейской газеты, цитата из пропагандистской брошюрки, речь парторга на собрании. И все, что встречается на пути героя, заботливо подталкивает его в нужную сторону. Как в хорошем детективе или проповеди, каждая деталь тут – предзнаменование, подсказка, веха. Текст Пелевина не столько повествование, сколько паломничество. Глубинный смысл обнаруживается в самом тривиальном сюжете; чем более он избит, тем ярче и неожиданнее оказывается скрытое в нем эзотерическое содержание.

Считают, что Пелевин пишет сатиру, скорее – это сутры и басни.

25 ноября

Ко Дню Благодарения

Четвертый четверг ноября – интимный праздник, как будто специально приспособленный для выяснения личных отношений с Новым Светом.

Философ Сантаяна говорил: “Америка – великий разбавитель”. На себе я этого не заметил. Видимо, есть в нашей культуре нерастворимый элемент, который сопротивляется ассимиляционным потугам. Америка, впрочем, никого не неволит. Она всегда готова поделиться своими радостями – от бейсбола до индюшки, но не огорчится, если мы не торопимся их разделить: свобода.

– Свобода быть собой, – важно заключил я однажды.

– Ну, это не фокус, – возразили мне, – ты попробуй стать другим.

Это и впрямь непросто, да и кому это надо, чтобы мы были другими? Меньше всего – Америке. Она уважает различия, ценит экзотику, ей не мешают даже те чужие, что не желают стать своими. Но вообще-то ей все равно. Она не ревнива. И, пожалуй, я больше всего ей благодарен за то, что Америка не требует от меня быть американцем. У нее нет одной культуры, одной расы, одной традиции. Здесь нет общего знаменателя, без которого немыслимы страны Старого Света. Открытая для всех, Америка предоставляет каждому шанс оставаться собой.

Конечно, быть собой можно везде, но, скажу я, суммируя долгий опыт, в Америке с этим все-таки проще. Только она дарит человеку высшую свободу – вежливое безразличие. Каждый пользуется Америкой как хочет, как может, как получится. Не она, а ты определяешь глубину и продолжительность связи. Америка признаёт двойное гражданство души. И эта благородная терпимость оставляет мне право выбирать, когда, как и зачем быть американцем.

27 ноября

Ко дню рождения Бориса Гребенщикова

Мне нравится, как он обходится со своей славой. БГ носит ее как треуголку – с достоинством и иронией. Сам Борис привык, но гулять с ним трудно. В Питере у Бориса берут автографы полицейские, и даже в Сохо на него оборачиваются официантки.

Пропустив феномен русского рока, я познакомился с Гребенщиковым раньше, чем с его песнями. Сидя в кафе в Гринвич-Виллидж, мы чинно беседовали о тайнах подсознания, и я еще не знал, что он умеет с ним делать. Я понял Гребенщикова лишь тогда, когда остался наедине с его песнями. Однажды он пригласил меня в свой диковинный дом. Здесь, в завешанной тибетскими мандалами комнате, он пел до утра. Концерт был для меня немалым испытанием. Песни БГ срывали со стула, и я цеплялся за скатерть, молча краснея от напряжения.

Борис не пишет песен, он их находит в общем потоке жизни. Вынимая из него то слово, то аккорд, он орудует пинцетом интуиции, оставляя разум праздным. По привычке надеясь урвать главное, я часто хватаюсь за строчку-другую. Но, подержав, отпускаю обратно, чтобы она приросла к песне, словно ветка коралла – цветная и твердая.

Гребенщикова нельзя толковать. Он слишком целен для любой трактовки. Борис мыслит только песнями. Как в шуме моря, в них все понятно и непереводимо. Может, поэтому чаще всего я слушаю его русско-абиссинский альбом, в котором нет ни одного человеческого слова. Зато каждое из них – в точку, расположенную, как и должно чистому искусству, везде и нигде.

30 ноября

Ко дню рождения Вуди Аллена

Америку смешат гиперболы. Оно и понятно: чтобы заполнить Новый Свет, юмора должно быть много. Марк Твен, например, начал свою карьеру с преувеличений. Рассказывая на лекциях в Нью-Йорке о Диком Западе, он предлагал тут же проиллюстрировать царящие там нравы, сожрав какого-нибудь ребенка на глазах у зрителей.

С тех пор американская экспансия смешного не знает исключений. Даже самый “старосветский” режиссер страны, выросший на Чехове и Бергмане, смешит нас несуразными масштабами своих комических претензий. Герой Вуди Аллена такой утрированный ипохондрик, что его космический невроз требует уже не психиатра, а теолога. Именно этим Вуди, как его фамильярно зовут в Нью-Йорке даже незнакомые, и занимается всю жизнь. Он ищет ей оправдание.

Вкус к метафизике, перефразируя Бродского, отличает комедию от комедии Вуди Аллена. Каждый его фильм, пьеса, юмореска – упражнение в том философском юморе, что сочетает пафос с издевкой. При этом вопросы, которые задает автор бытию, вполне серьезны; про ответы, конечно, такого не скажешь. Вуди Аллен превратил метафизику в зрелищный спорт. Следить за схваткой маленького очкарика со Вселенной – и впрямь увлекательное занятие. Особенно для тех, кто живет в Нью-Йорке.

Роман Вуди с его городом – пока его оттуда не выдавили – умилял зрителей. В фильмах Аллена столько роскошных уличных панорам и уютных квартирных интерьеров, что ехидные критики говорили, будто он придумал новый жанр – “порнографию нью-йоркской недвижимости”.

Как Фолкнер – Йокнапатофу, как Джойс – Дублин, как Булгаков – Киев, Вуди Аллен создал свой мифический Нью-Йорк и населил его похожим на себя народом.

Декабрь

3 декабря

Ко дню рождения Джозефа Конрада

Чужая жизнь – потемки, и об этом “Сердце тьмы”. Конрад не писал приключенческих романов, но он дал им обоснование. Строго говоря, от этого жанра у Конрада осталась только Африка. Цивилизация пробирается в ее недра, чтобы рассеять тьму и внедрить прогресс, каким бы причудливым он ни представлялся: “Однажды нам повстречался белый человек в расстегнутом форменном кителе, парень очень гостеприимный и веселый, чтобы не сказать пьяный. Он объявил, что следит за ремонтом дорог. Не могу сказать, чтобы я видел хоть какую-нибудь дорогу или какой-нибудь ремонт, но пройдя три мили, я буквально наткнулся на тело пожилого негра, убитого пулей, попавшей ему в лоб; быть может, это и свидетельствовало о мерах, предпринятых для улучшения дорог”.

Конрад, однако, не просто жалеет дикарей, но и видит в них свое, точнее, британское прошлое. В прологе рассказчика посещает видение: “Представьте себе молодого римлянина в Британии. Он высадился среди болот, шел через леса и на какой-нибудь стоянке в глубине страны почувствовал, как глушь смыкается вокруг него, ощутил биение таинственной жизни в лесу, в джунглях, в сердцах дикарей”.

Цена цивилизации – чудовищна, но другого выхода нет, ибо история ведет в одну сторону. Эта подспудная тема превращает приключенческую прозу в колониальную. Оправдать ее может лишь утраченная вера в себя давно пристыженного Запада. Его, пишет Конрад, “искупает только идея, на которую он опирается, – не сентиментальное притворство, но идея”.

Эту идею называли “бремя белого человека”. Без нее приключенческий роман не может существовать в эпоху сомнений и политической корректности. На нашу долю остались безжизненные стилизации. Имитируя активность, эти бестселлеры заставляют читателя переворачивать страницы, но в новых приключениях нет того, что вдохновляло старые: колониального подтекста. Пафос империй сгинул вместе с ней в тот летний мир, над которым никогда не заходило солнце.

8 декабря

Ко дню рождения Горация

“Трудным, – справедливо писал Гораций, – делает Вакх тем, кто не пьет, жизненный путь”. Я слушался римского поэта еще тогда, когда не умел распутывать его головоломную просодию. Она соединяет ловкость Пушкина с запутанностью кишечника. Неудивительно, что, погрузившись в потроха латыни, можно набрести там на упакованную, как чемодан, строфу Бродского.

Сам я мечтал об оригинале, веря, что второй язык обязан быть римским. Жизнь с ним кажется торжественной – как с вином. С раннего детства я принимал Рим лошадиными дозами и до сих пор думаю, что античная стадия – неизбежная фаза в эволюции эмбриона на пути от земноводного к пенсии. Я искал урок героизма у Плутарха, а не в “Молодой гвардии”, как уговаривала меня школа. Я тосковал по гимназической классике. Я готов был учиться у “человека в футляре”. Уже студентом, нахальным и безалаберным, я прилежно зубрил безумное третье склонение, которое ведет себя не лучше Калигулы.

Соблазн латыни, однако, не в лексиконе, а в грамматике. Ее синтаксис, как Лев Толстой, берется объяснить все на свете. Это – язык цивилизации. С помощью союзов он навязывает миру причины и следствия, предпочитая видимость порядка анархии бессоюзного равноправия. Именно поэтому латынью пользуется каждая страна, претендующая на свою долю римского наследства. Так, в Петербурге, где плотность колонн больше, чем на Форуме, памятники изъясняются с римской краткостью. На одном, одетом в консульские доспехи, написано просто: “Суворову”. Это и есть латынь с ее умением строить предложение из косвенных падежей.

Горация меня научил любить Гаспаров, тот самый – Михаил Леонович. “Главная строка, – объяснял он, – всегда первая: ода – не басня: морали не будет”.

Стихи Горация, понял я, только кажутся банальными и говорят об одном: живи незаметно, как Эпикур, и будь знаменит, как Август.

8 декабря

Ко дню рождения Валерия Попова

Попов всегда писал эгоцентрическую прозу. Она не оставляет места для диалога.

Посторонних Попов впускает в свой мир только тогда, когда они проходят санобработку его специальным художественным методом. Отрицательные герои, которых с годами становилось все больше, – вездесущие и многоликие демоны. Но автора они терзают его же словами, ибо у Попова всякая речь – прямая, от себя, и его персонажи несут только смешную ахинею. Так киллер Паша о текущей литературе высказывается следующим образом: “Разборки пишут, убийства: понятия не имея, как это делают! Считаю, надо иметь моральное право это писать”.

Попов никогда не спорит с посторонними. Они – не антагонисты, а говорящий фон, протуберанцы чуждого мира, через которых тот добирается до автора. Этим, собственно, и исчерпывается их роль. Вялодействующие лица, впущенные в прозу на жестких условиях, не могут стать образами. Персонажи у Попова приходят лишь для того, чтобы расширить внутренний мир автора. Они не способны к полноценной жизни. У них нет ни права, ни правды. Они – лишь тени внешнего мира, падающие на душу единственного героя, которым и является автор.

Проза одного героя ближе всего к лирике. Стихотворение, каким бы длинным оно ни было, ничего не рассказывает. Оно перечисляет и углубляет лирические состояния автора. Книги Попова и в самом деле похожи на стихи. Ими часто оказываются самые незатейливые реплики, вроде “Он в Сочи. Сочиняет”. Бывает, что стихи строят пейзаж из внутренней рифмы: “Уверенно вечерело” или аллитерации: “Ржавые баржи, бомжи”.

Попов строит прозу вокруг внезапно найденного поэтического ядра, дорогого ему своей неповторимой индивидуальностью и необъяснимой природой. Эти лексические сгустки образуют персональный язык, существующий исключительно для внутреннего употребления. Только на нем автор и может сказать то, что до него не говорили: “Надо суметь подняться над существующей системой слов, где все настолько согласовано между частями, пригнано, что ничего уже не значит”.

Решая эту насущную для каждого автора задачу, Попов балансирует между заумью и банальностью. Он не изобретает новые слова, а портит старые. Любимой единицей его поэтики служит буква, иногда – отсутствующая. Такие лексические инвалиды могут нести даже сюжетообразующую роль, вроде “шестирылого Серафима”, персонажа, рожденного оговоркой.

Игра с буквами полна для Попова высшего, ритуального значения. Они служат пропуском на волю. Минимальный сдвиг смысла ведет автора в параллельную вселенную, где он получает магическую власть, позволяющую переплавлять жизнь в искусство.

Такую прозу, главным элементом которой является не событие, не поступок, не дело, а слово, можно честно назвать словесностью.

8 декабря

Ко дню рождения Диего Риверы

Даже в сравнении с Сикейросом и Ороско Ривера отличался мощью таланта. Если Сикейрос – экспрессионист мурализма, а Ороско – его символист, то Риверу можно считать классиком. Его работы так ладно упакованы в геометрические формы, что кажутся архитектурными и вечными.

Как и другие его соотечественники, Ривера искал вдохновения в доколумбовом искусстве. Центральный в мексиканской мифологии сюжет конквистадоров Ривера решал как схватку равных. На батальном панно – мертвый рыцарь в латах и его победитель в маске ягуара, которую носили отборные ацтекские воины. Поскольку соперники упрятаны в доспехи и шкуры, мы не видим их лиц. Сражаются не люди, а народы. Истребляя друг друга, они создают Мексику.

Сына испанского дворянина и крещеной еврейки Диего Риверу объединяли с индейцами не корни, а идеи. Как Колумб, он хотел связать два полушария и надеялся этому научиться в Москве, обещавшей заменить вечную рознь всемирным братством. В СССР Ривера приехал в 1927 году, чтобы отметить десятилетие Октябрьской революции, и прожил там восемь месяцев. О его впечатлениях можно судить по скетчам из путевого альбома. Беглые акварельные зарисовки производят странное впечатление: толпа без лиц. Мастер позы и жеста, Ривера любил писать со спины все фигуры, но рабочих – особенно. Они у него – безликие орудия прогресса, рычаги исторической необходимости. В России Риверу интересовали не малознакомые ему этнические типы (о русских он судил по своему парижскому товарищу Эренбургу), а революционная масса, расцвеченная кумачом лозунгов. Не зная русского языка, художник срисовывал кириллицу так же наивно, как Ван Гог – иероглифы с японских гравюр.

Лучший, повторенный несколько раз рисунок изображает марш солдат. Вместо голов – синие фуражки. У каждого за плечом чернеет винтовка. Их косой ритм подчеркивает движение и разделяет строй, словно цезура – стопу. Армия у Риверы идет лесенкой, как стихи Маяковского, причем туда же – в светлое будущее.

10 декабря

К Нобелевскому дню

Впервые я пришел на работу в галстуке, когда Бродскому дали Нобелевскую премию.

– Это мой национальный праздник, – объяснил я.

– Какой это такой нации? – спросил коллега Пахомов.

– Культурной, – приосанился я, – такой, которая нуждается в языке, а не в государстве.

Все испортил Довлатов, сказавший, что для него это тоже праздник, но в галстуке я ему напоминаю комсомольского руководителя среднего звена. На самом деле я никогда не был в комсомоле, меня даже из пионеров выгнали за то, что вертелся на линейке, но, уступив Сергею, галстук я больше не надевал, отмечая премию обычным образом – обсуждая с друзьями за стаканом, что это событие значит для всех нас.

Пожалуй, никто так пристрастно не судит нобелевский комитет, так пристально не следит за его лауреатами и так многого не ждет от премии, как русские. Много лет она была “окном в Европу”. Высунувшись в него, можно было надеяться на объективную оценку трудов и подвигов. Другого выхода ведь и не было. Трудно представить, какая каша царила в призовых забегах, если на Ленинскую премию выдвигали “Ивана Денисовича”, но в конечном счете получила ее брежневская “Малая земля”, а Солженицыну достался орден из рук президента, служившего в тех самых органах, которые посадили в лагерь автора и держали там его героев. На фоне этого государственного абсурда Нобелевская премия выделялась уже тем, что ее судьбу решали за границей независимые от властей эксперты.

Это никоим образом не значит, что Нобелевскую премию не в чем корить. Напротив, у каждого свой список претензий. Я, например, никогда ей не прощу, что она не досталась Кафке, Джойсу, Борхесу и Лему, что ее не получили Платонов и Булгаков, а из знакомых – Искандер, что Воннегуту и Сэлинджеру пришлось обойтись без нее, что комитет подсуживал скандинавам, научился быть азартно политкорректным и наказывал любимых всеми авторов за популярность.

Но все это можно простить за то, что она сделала для нашей культуры. Особенно с тех пор, как к моим любимым лауреатам – Бунину, Пастернаку, Сахарову и Бродскому – присоединился Дмитрий Муратов.

11 декабря

Ко дню рождения Юрия Мамлеева

Прозу Мамлеева принято называть “метафизическим реализмом”, но так говорят всегда, когда в тексте про смерть и Бога. Мне Мамлеев скорее напоминал таможенника Руссо, рассуждающего о вечности. Характерные для Мамлеева абзацы выглядят так: “Ну, положил семидесятилетний цивилизованный человек голову под колесо, ну, очутилась она в аду на неопределенно вечные времена. Ну и что? Таких – мух – видимо-невидимо”.

Стоило, однако, присмотреться, как в его текстах обнаруживались сразу два слоя. Тот, что на поверхности, дидактически снабжал кошмары философским обоснованием и метафизическим оправданием. Второй открывал в Мамлееве автора крайне своеобразной прозы, изобилующей натуралистическими деталями и наивными подробностями. В одном рассказе у него упыри насобачились сосать кровь из глаз, в другом – двум главнокомандующим дали за дружбу одну квартиру в новостройках.

Его герои – сплошь люди из подполья. То ли ангелы, то ли бесы, они отчаянно ищут выхода из смрадной реальности, мечтая оказаться по ту сторону существования, куда они стремятся попасть любой и всегда страшной ценой.

Такими персонажами Мамлеев населил роман “Шатуны”. Рукопись попала ко мне в Париже, и я не смог от нее оторваться даже ради Лувра. Путешествие по описанной в книге подпольной Москве напоминало божественную комедию с персонажами из Достоевского.

В жизни Юра был плотным и улыбчивым, как Чичиков, но внутри него полыхало зловещее пламя, которое иногда опаляло не только страницы, но и жизнь. Однажды он заночевал у нас после бурного застолья. Утром все гости встали помятыми, но только у Мамлеева черный пиджак со спины был испачкан известкой. Мажущаяся краска встречалась в уборной, но на потолке, до которого в нашем старом доме было добрых три метра. Мы провели следственный эксперимент и обнаружили, что, даже стоя на унитазе, Мамлеев не мог испачкать пиджак. Оставалась левитация. Несколько лет назад мы встретились в Москве, и я напомнил Юре об этой истории. Он ей обрадовался, но тайну не раскрыл, а теперь унес ее в могилу, от которой он, в сущности, никогда далеко не отходил и в которую он, вероятно, не очень верил.

11 декабря

К Международному Дню гор

Встав до рассвета, чтобы обернуться до заката, я легкомысленно отправился к вершине, заманчиво белевшей в окне отеля. Путь к моей горе пролегал назидательно, как в притче, между двумя безднами. Стараясь не глядеть в них, я хотел было прибавить шагу, но дорогу преградила компактная туча. В ней кто-то шумно дышал. “Йети”, – догадался я, но был неправ: из облака показались рога. Будучи по воспитанию материалистом, я не был готов к этой встрече, но, признавая очевидное, сделал шаг к расплате. Рога тоже приблизились, открыв глазу коренастое тело горного козла, которого у Жюля Верна, помнится, называли муфлоном.

Обрадовавшись отсрочке, я поманил животное приветливым жестом. Оно охотно подошло, угрожающе выставив завитые рога. Для корриды место было неважное: слева лежала Италия, справа – Австрия, но до каждой километр по прямой. Тропа подо мной была в три ладони, и даже на четвереньках я проигрывал муфлону в знании местности.

Повернуть значило оставить за спиной зверя с преступными наклонностями. Обогнать – не могло быть и речи. Вспомнив Мцыри, я решил принять бой и первым бросил камень. Козел набычился. Трусливо отставив классика, я достал из рюкзака бутерброд с козьим сыром. Почуяв родное, муфлон слопал мой обед и побрел восвояси. Я покорно потянулся за ним. Мы расстались только на вершине, где муфлон оставил меня восхищаться на пустой желудок видом, располагавшим, впрочем, не столько к застолью, сколько к задумчивости.

За день я, как на машине времени, пронзил все сезоны. Горы – календарь, поставленный на попа. Поднимаясь, мы отказываемся от его разноцветных дней ради совокупности всех цветов, собранных белизной альпийских пиков. Белое все покрывает собой: седина – голову, ромашки – могилу, снег – крышу. В горах погода так капризна, что хоровод снежных туч, облаков и туманов заставляет сменить оптику, перейдя с фотографии на кино. Иной, нечеловеческий, ритм перемен открывает и другую – метафизическую – перспективу. Там, где кончается зона земледелия, там, куда не добирается скотоводство, там, где нечего делать грибникам, начинается божья делянка. Тут нельзя жить, но можно молиться.

11 декабря

Ко дню рождения Александра Солженицына

Советская власть приучила нас к литературному двоеверию. Мы привыкли жить с двумя наборами писателей. Одних назначали, других любили. Понятно, что они никогда не смешивались. Как говорил Довлатов, “они нас не берут в литературу, но мы бы их и в трамвай не пустили”. С падением цензуры первые отпали за ненадобностью. Когда печатают то, что покупают, покупают то, о чем говорят. Это и называется демократией – как бы она нас ни раздражала.

От бывшего раздвоения осталось одно исключение: Солженицын. Конечно, трудно причислить великого диссидента к официальным писателям, но ведь и к остальным авторам его не отнесешь. Солженицыну нельзя ни с кем равняться. Даже не потому, что не с кем, а потому, что нечем: он принадлежит другой литературе, написанной на другом языке в другую эпоху для других читателей.

Солженицын добился всего, о чем может мечтать писатель. Я не говорю о славе, тиражах, премиях. Важнее, что он утвердил свое представление о роли писателя, который для него был посредником между Богом и человеком. Писатель как проводник Божьего промысла, его уста и инструмент. С таким не поспоришь. Он пророк, которому положено “глаголом жечь сердца людей”. Но ему также доступна хоть и высшая, но вполне практичная государственная мудрость.

Солженицын еще с советских времен отводил себе ту роль, о которой мечтал Мандельштам. Поэт, говорил он, должен быть монастырем при князе, который держит его для совета. Именно так понимал свою ответственность перед Богом и историей Солженицын, давая советы вождям. Вопрос не в том, слушались ли они. Главное, что Солженицын был уверен в своем праве и обязанности делиться полезным. В сущности, он являл собой последний пример писателя как оракула.

12 декабря

Ко дню рождения Эдварда Мунка

Мунк писал внутренний мир человека, но на изображенной им мятущейся душе отразились внешние впечатления от родного художнику пейзажа. Говоря иначе – фьорды. В принципе, это всего лишь ущелье, заполненное водой. Но вода эта такого чернильного цвета, что в нее можно макать перо и писать саги. В пейзаже разлита столь бешеная турбулентность, что и стоя на месте не перестаешь мчаться по изгибам фьорда. Этот парадокс – застывшее движение – встречает нас на полотнах Мунка. Раньше физиков открыв волновую природу мира, художник “зарядил” свои фигуры энергией ужаса, которая разрушает обычные каналы восприятия. Центральным в творчестве молодого Мунка было искусство субъективного пейзажа, зараженного авторскими эмоциями. Выплеснув в окружающее потаенные кошмары, художник заставил мир кричать.

В “Крике” Мунку удалось запечатлеть доминирующую эмоцию XX века. Обычно ее называют словом Angst. В экзистенциализм Хайдеггера оно пришло из философии Кьеркегора с остановкой у Мунка. Angst – это беспричинный и неизлечимый ужас, которым нас награждает и наказывает свобода. Тревога человека, обреченного выбирать свою судьбу и отвечать за этот выбор. Герой Мунка, со стертыми до шаржа на человечество чертами, затыкает себе уши, чтобы не слышать вопль бытия. Но от него негде спрятаться, потому что оно – в нас, оно и есть мы.

12 декабря

Ко дню рождения Карла Брюллова

Выходец из французско-немецкой семьи живописцев Карл Брюлло получил букву “в” в подарок от царя, в чьи бескрайние владения входила даже азбука. Характерно, что и его самая знаменитая картина – “Последний день Помпеи” – изображала не родную византийскую, а чужую, римскую, античность. В этом можно увидеть ритуальное, как в “Маугли”, обращение к Западу: “Мы и ты – одной крови”, – говорил Брюллов, протягивая свой холст, словно билет на “Титаник”.

Сделав темой картины прощание с цивилизацией, Брюллов перечислил все, что ее составляет. Он собрал ее заново, осветив сцену светом разума, который автор, как зенитчик – прожектор, направлял, куда ему нужно. По краям гибнут бастионы – война и религия: с одной стороны рушатся крепостные стены, с другой – валятся мраморные кумиры. Но предназначенный для главного героя центр картины Брюллов демонстративно оставляет пустым. Только вдалеке мы с трудом различаем бегущих коней – стихию, оставшуюся без узды.

Если прищуриться, исследуя композицию, картина напоминает широкую букву V, но это знак триумфа не человека, а природы. Ни Марс, ни Венера не могут устоять перед мощью хтонических сил. Они прячутся не в небе олимпийцев, а в чреве земли, из которой растут не города, а вулканы.

Сам я вблизи видел только один, на Гавайях. Беспрестанно извергаясь, он годами увеличивает территорию Соединенных Штатов Америки, обходясь без дипломатии и солдат. У Брюллова, однако, вулкан невидим. Это – просто сила. Неутомимая, как притяжение, могучая, как пар, непредсказуемая, как рок.

12 декабря

Ко дню рождения Фрэнка Синатры

Если бы меня прижали к стенке и вынудили выбрать одну песню Синатры, ею бы стала та, что я услышал впервые еще школьником с шипящей пленки нашего домашнего магнитофона “Айдас” – “Странники в ночи” (Strangers in the Night). Америка в ней пела почище сирен, но, как и Гомер, я не могу сказать, о чем. Все важное, напоенное сладкой печалью и исполненное тайным значением, заключалось в недосказанности.

Определяющая черта эстетики и этики, она, эта великолепная недоговоренность, не позволяла чувствам выйти из берегов и захлестнуть свидетелей. Американцы называют такое словом cool – “цвета воды”, переводил Бродский.

О чем же поет Синатра? О том, что мир – хаос, броуновское движение людей и молекул в непроглядной тьме, где только любовь придает смысл и направление. Странники в ночи встретили друг друга, а могли бы пройти мимо, не узнав того единственного шанса, который дал им счастье и сделал неразлучными. Он – это, конечно, он. Зато она – кто угодно: любимая женщина, единственная жизнь, хромая судьба, ветреная удача.

По́шло? Мелодраматично? Сахарин и Голливуд?

Но только тогда, когда мы пересказываем своими словами то, что Синатра поет легким, но густым голосом. И тогда за избитыми словами и положениями встает образ всего, что я люблю в Америке.

13 декабря

Ко дню рождения Генриха Гейне

Не беспокойтесь, мы и вас рады принять в русскую культуру, – утешил меня московский литератор, не сомневаясь в том, что у него есть право делиться.

Такая приветливость, как бесподобно написал Веничка Ерофеев, позволяет евреям чувствовать себя “во чреве мачехи”. Один парадокс порождает другой, разрешая им быть и внутри, и снаружи. Из-за этого, решусь сказать, всем полезно побыть евреями: кто в меньшинстве, тот уже в дамках. Чуть-чуть чужой, немного непохожий – игра этнических нюансов осложняет характер, вводя альтернативу или хотя бы ее иллюзию. Выбор кажется осмысленным и свободным. Вырванный из традиции, как зуб из челюсти, ты даром получаешь урок экзистенциального каприза.

Чаще, однако, евреи просто любят ту родину, где их угораздило родиться, включая Германию, что не так уж удивительно, если углубиться в историю. Тевтонское колено было наиболее успешным. Евреи создали самые музыкальные немецкие стихи (Гейне), самую оригинальную немецкую прозу (Кафка) и лучшую теорию относительности. Даже газ “Циклон Б” помог создать химик-еврей, надеявшийся принести победу кайзеру.

Надо сказать, что и в Америке у Германии не было друзей лучше немецких евреев. Когда нью-йоркский журналист спросил у переехавшего за океан Ремарка, тоскует ли он по оставленной родине, тот так и ответил: “С какой стати? Я же не еврей”.

В начале ХХ века еврейские любители немецкой поэзии в Америке собрали деньги на фонтан “Лорелея”. Посчитав Гейне евреем, Дюссельдорф отказался ставить фонтан на своей площади, хотя дело было задолго до Гитлера. Вновь скинувшись, община привезла скульптуру в Нью-Йорк, чтобы установить в Центральном парке. Но тут разразилась Первая мировая война, и городские власти запретили фонтан, решив, что Гейне – все-таки немец. Лорелею сослали на окраину, где она с тех пор и стоит – в Бронксе. Теперь тут вместо немецких евреев живут евреи русские, но привкус у ностальгии тот же.

16 декабря

Ко дню рождения Василия Кандинского

Кандинский отвергал любые попытки себя расшифровать. Картина должна была зазвучать прямо в нашей душе – в обход сознания. Абстрактное искусство Кандинский уподоблял игре на фортепиано, где ноты заменяют краски и формы: “Художник есть рука, которая посредством того или иного клавиша целесообразно приводит в вибрацию человеческую душу”. Эти вибрации и должны были составить “буквы” нового живописного языка, понятного всем и всегда. Вместо того чтобы вписать свою страницу в историю современного искусства, Кандинский стремился создать его словарь.

Написанные к концу жизни картины вернули художника к более мягкой, пастельной палитре и к впечатлениям ранней юности, когда молодой правовед искал в вологодских лесах остатки языческой культуры финно-угорских аборигенов коми (“чудь” русских летописей). Опыт этого судьбоносного путешествия научил Кандинского трактовать живопись как шаманскую практику, стремящуюся к резонансу с космическими силами. Поверхность холста представлялась ему живым существом, способным издавать целую симфонию звуков природы. Он стремился одушевлять холст, как шаман – бубен. Такое, в духе Пелевина, толкование объясняет сокровенный замысел художника. Его полотна должны вдохновлять, вводить в транс и переносить в другую реальность. К ней ведет самый простой путь: не понять, а увидеть.

17 декабря

Ко Дню неудачника

Всякое совершенство губительно. Спасает лишь религия неудачников. Ее основной догмат определяется беззащитностью мира перед нашим успехом в нем. И чем больше успех, тем страшнее последствия. Безошибочность сделала бы жизнь вообще невозможной. Представить себе достигшую полного успеха коллективизацию, абсолютную расовую чистоту, безупречно работающую секретную полицию. “Уралмаш”, со стопроцентной эффективностью перерабатывающий окружающую среду в трубы и танки, был бы успешней атомной бомбы.

Единственная защита мира перед нашим неукротимым стремлением к успеху – несовершенство самой человеческой природы. Способность делать ошибки – встроенное в нас страхующее устройство. Ошибка не искажает, а дополняет мироздание. И в этом – метафизическое оправдание неудачи. Разгильдяйство, лень, пьянство разрушительны, а значит, спасительны, ибо, истребив пороки, мы остаемся наедине с добродетелями, от которых уже не приходится ждать пощады.

18 декабря

Ко дню рождения Стивена Спилберга

Спилберг пришел в Голливуд, чтобы стать пророком подростков. К этому сводились его миссия, эстетика, удача. Впустив сказку в пригород, он сделал ребячий мир интересным, а взрослый – несуществующим. Так Спилберг выстроил комфортабельное бомбоубежище от реальности. В лучшем из них крутят “Индиану Джонса”. Три серии Спилберг не давал ему вырасти. Двадцать лет спустя, чтобы вернуть Индиану на экран, режиссер демонстративно развернул ситуацию. Поскольку шестидесятичетырехлетний Харрисон Форд не мог больше притворяться профессором и бойскаутом, Спилберг еще больше состарил своего героя, дав ему взрослого сына. Обалдуй на мотоцикле с коком Элвиса Пресли, он не столько помощник, сколько идеальный зритель, на глазах которого старый отец показывает прежние силы и ловкость, обходясь, кстати сказать, без дублера.

В этом – соблазн картины для самых верных зрителей Спилберга, для тех, кто помнит все его премьеры. Поседев вместе ним, они хотят верить, что детство не кончается с пенсией. Еще можно купить джип, сбежать в Мексику, начать новый роман, хотя бы перечитать старый.

Идя нам навстречу, Спилберг не предлагает зрителю никаких открытий. И правильно делает. Новаторство, как показывает пример Шерлока Холмса и Джеймса Бонда, – опасное излишество для удачной формулы. Мы любим сказки за то, что они повторяются, в отличие от жизни, которая всегда норовит измениться.

18 декабря

Ко дню рождения Пауля Клее

Он всю жизни занимался одной темой: как выразить внутреннее через внешнее. Не только большой художник, но и знаменитый педагог, Клее объяснял ученикам эту проблему, сравнивая картину с деревом: “Корни уходят в почву реальности, крона парит в облаках. Корни не похожи на крону, но дерево одно и то же”.

Клее спускался вглубь, чтобы вынырнуть на поверхность с добычей: подсознательными образами, сплетенными из сна и яви. Говоря о влияния на него друга и ментора Василия Кандинского, Клее сказал: “Он научил меня, как пройти путь от прототипов к архетипам”.

Все работы Клее рассказывают об этом путешествии. Поэтому они загадочны, увлекательны, разнообразны. Его картины – это сборник волшебных сказок, пересказанных ученым мистиком, вроде соотечественника художника доктора Юнга. Искусной его живопись делает тонкое и ненавязчивое мастерство.

Сначала это была танцующая линия рисунка, которому он учился у своего первого кумира Ван Гога. Потом пришел цвет. Посетив Африку, Клее открыл радость чистых красок, которая не оставила его до мучительной смерти. Уже не в силах есть и играть на скрипке, он продолжал писать картины, которые трудно не назвать веселыми. На одной изображен “живописный обед”. На черном, как космическая ночь, небе парит гротескная солнечная система, где ломтик апельсина заменяет светило, а вращающиеся вокруг него яйца – планеты. Этот астрономический натюрморт подвешен в безвоздушном пространстве воображения: он, безусловно, невозможен, но он, бесспорно, существует – как сон, мечта или фантазия.

20 декабря

Ко Дню чекиста

История мертвых, живых и оживших слов завораживает, демонстрируя, что каждое из них имеет разный вес, давление и влияние. Классический пример у Синявского: “Революция победила, потому что узурпировали три магических слова: большевики, советы и чека”. Первые два сгинули без следа еще в мое время. У нас никто никогда не просил совета, и прозвище “большевики” утратило всякий смысл после того, как меньшевиков расстреляли. Зато с чека все сложнее. Слово, казалось бы, ушло на дно и всплывало в памяти лишь предыдущих поколений, к которым принадлежала моя бабушка, пользовавшаяся им наравне с забытыми – “ДОПР” и “гопник”.

Для нас “чекист” было словом, которое не употреблялось из суеверия. Наши предки подобным образом поступали с грозным медведем, именуя его эвфемизмом “косолапый” или по отчеству – Потапыч. Точно так мы обращались с КГБ, заменяя аббревиатуру безразмерным словом “органы” или еще более воздушным “сами понимаете”.

И всё же чекисты, отсидевшись в историко-революционных боевиках, не исчезли из языка. Они ждали своего времени, как динозавры из “Парка юрского периода”, и когда оно пришло, это слово-зомби, в отличие от комсомольских крестин, политбюро и стройотрядов, вышло на речевую поверхность XXI века с той же зловещей убедительностью, какая была свойственна чекистам век назад.

20 декабря

Ко дню рождения Питера де Хоха

Голландцы, именно что малые, помогают справиться с гордыней, мешающей спать, славить Бога и наслаждаться идиллией, к которой сводится мой идеал и живопись Питера де Хоха.

Голландская живопись беспрецедентно мирная. Тут дерутся только пьяные, но и они, как заблудшие родичи, вызывают скорее ухмылку, чем отвращение. Другие сюжеты порождают зависть. У малых голландцев всегда тепло, но никогда не жарко. Помимо тусклого солнца, жизнь здесь поддерживается фитилем идиллии. Я люблю ее за бескомпромиссность. Отняв у человека трагедию – войну, болезнь, разлуку, дав ему вдоволь красоты, любви и добра, идиллия оставила себе последний конфликт – с бренностью. Но, стоя, как все, над бездной, идиллия не заламывает руки, а вышивает крестиком. “Старосветские помещики” смелее “Тараса Бульбы”, ибо, как утверждают ветераны, труднее всего соорудить уютный окоп.

В плоском краю, лишенном естественных – горных – рубежей, надежны лишь рукотворные границы. Поэтому малые голландцы так любят интерьер. Даже тогда, когда художник выходит за двери, он все равно остается внутри. Ведуты их городов составляют дома, напоминающие мебель. Плотно заставленная ею площадь кажется непроницаемой для чужих. Мы можем заглянуть, но не эмигрировать.

Итальянские картины заманивают зрителя, китайские – заводят, голландские – держат на расстоянии вытянутой руки. Подойти ближе мешает прозрачная, как стеклянный гроб, преграда. Не предназначенное к экспорту, это искусство знало свое место и любило свое время.

21 декабря

Ко дню рождения Иосифа Сталина

При Сталине я прожил только первые восемнадцать дней своей жизни. Следующие годы мы провели врозь. Я – в России и Америке, он – в истории, которая рассказывала нам все больше правды о сталинском времени. Как ни странно, правды этой никогда не было слишком много. Сталинскую эпоху, кажется, нельзя исчерпать – ни вырванными из архивов признаниями, ни свидетельствами очевидцев, ни усердием историков, ни исповедями политиков, ни прозрениями поэтов. В ней всегда остается неразъясненный остаток, способный регенерировать уже совсем в другое время – в другом веке. Как будто тогда, 5 марта 1953-го, Сталин умер не совсем. Неокончательность его кончины чревата мистическими некроэффектами, завораживающими и нынешнюю культуру. Она все еще озадачена тайной, которую Сталин не унес в могилу и тогда, когда его тело вытащили из Мавзолея, чтобы, наконец, предать земле. Обеззараживающий слой кремлевской почвы оказался недостаточным, чтобы погрести под собой труп.

Даже с революцией истории было проще справиться. Мир усвоил ее урок, приняв в себя, скажем, достижения русского авангарда. Порожденный революцией и отчасти породивший ее, он давно уже нашел себе безопасное место – в музее. Но сталинская культура по-прежнему бездомна, как призрак. Бестелесность делает ее менее уязвимой. Сталинская эпоха растворилась в духе своего времени, заражая собой и наше. Стоило мне ввести “Сталин” в поисковую строку, как я узнал, что, “если приложить ухо в поволжской степи под Сталинградом, можно услышать его шаги”.

Не ржавые руины рабских строек, а сталинский миф оказался самым долговечным продуктом той трагической эпохи.

22 декабря

Ко дню рождения Жана Анри Фабра

Откуда Кафка взял подробное описание насекомого, которым стал Грегор Замза в новелле “Превращение”? Уверен, что он пользовался крайне популярной тогда книгой Жана Анри Фабра “Жизнь насекомых”. Эта монография в начале века стояла в каждом интеллигентном доме. В той же Праге Карел Чапек написал пьесу “Из жизни насекомых”, которая тоже восходила к Фабру. Именно там можно прочитать восторженное описание навозного жука: “Счастливое создание, ты знаешь свое ремесло, и оно обеспечивает тебе спокойствие и пищу, которые с таким трудом достигаются в человеческой жизни”.

Не этот ли абзац подтолкнул Кафку на мысль избавить своего героя от тягостей быть человеком, превратив его в насекомое? Грегор-жук мог бы быть счастливее, чем Грегор-человек. В рассказе движения героя изображены с большей значительностью и вниманием, чем его банальные и скудные мысли. Как человек он, в общем-то, скучен, зато интересен как насекомое. И это характерно для стиля Кафки. Он изображает жесты, точно описывает физические ситуации, но не мысли, не внутренние монологи, которые у него никуда не ведут и ничего не объясняют. Предельно реалистический метод описания сочетается с отсутствием мотивов. Мы не понимаем главного, зато нам дают так много подробностей, что дело кончается читательским шоком.

22 декабря

Ко дню рождения Филиппо Маринетти

Футуризм был единственным художественным течением, издавшим собственную кулинарную книгу. Сборник, выпущенный в 1932 году вождем итальянских футуристов Филиппо Маринетти, давал подробный отчет об их многообразной гастрономической деятельности. Первым делом Маринетти, вспоминая холодные слипшиеся макароны, которыми его кормили на австрийском фронте, решил запретить пасту, которая, по его мнению, делала итальянцев толстыми и ленивыми. Заменить традиционный обед была призвана кухня будущего.

Его кулинарный манифест требовал гармонического стола и оригинальных блюд, приготовленных с помощью ультрафиолетовых ламп, электролиза, автоклавов и вакуумных насосов. Чтобы связать еду с тактильными ощущениями, следовало отменить столовые приборы, для усиления аромата кушанья предлагалось подавать вместе с вентиляторами.

В отделе рецептов можно найти вертикальные сосиски, скульптурное мясо, аэропищу с запахом и звуком, который производила подававшаяся к ней наждачная бумага, а также съедобные пейзажи. Один назывался “Экватор и Северный полюс”. Это блюдо готовилось из яичного желтка, плавающего среди взбитых белков и трюфелей, изображавших аэропланы полярников.

15 ноября 1930 года Маринетти организовал в миланском ресторане футуристический банкет, где подавались “бульон из роз и солнечного света, агнец в львином соусе, божьи слезы, лунное мороженое, фрукты из сада Евы”. Коронное блюдо был “курофиат”: фаршированная шарикоподшипниками птица, которую подавала женщина из завтра – лысая официантка в очках.

23 декабря

Ко дню рождения Романа Каплана

Его клуб-ресторан “Самовар” – храм Русской Америки. На стенах висят картины и портреты всех российских знаменитостей, а в зале витают их тени, особенно в том углу, где часто сидел Бродский.

Живых “Самовар” потчует с любовью к душе и желудку. Уважительно относясь к русской кухне в изгнании (чего стоят здешняя кулебяка и вишневое варенье с косточками), “Самовар” пестует дух артистического салона. Здесь читают стихи лучшие русские и американские (!) поэты. Именитые музыканты играют Баха и Скрябина. Здесь можно было встретить Сьюзен Зонтаг и Нормана Мейлера, Филипа Рота, Эрнста Неизвестного, Милоша Формана, гастролирующих кубанских казаков и гордость русского экспорта: манекенщиц и хоккеистов. Здесь пьют домашние настойки, закусывают с азартом и сидят до утра.

И над всей этой роскошью парил Роман. Элегантный, с геральдической ромашкой в петлице, он неторопливо обходил столики, болтал с завсегдатаями, привечал новичков и дирижировал весельем с тем шармом, который не поддается имитации. Каплана хватало на всех, и он никогда не уставал делиться любимым.

Постепенно “Самовар” оброс ритуалами – от юбилеев до поминок. Тут мы поздравляем друзей и провожаем их, часто не только слезами, но и хохотом, как это случилось на прощании с Бахчаняном. Так получилось, что даже тризна в “Самоваре” наполнена карнавальным, праздничным содержанием, а это лучшее, что может случиться со смертью, в том числе – его хозяина. Но и осиротев, “Самовар” останется тем, чем давно стал: живым музеем русской культуры без границ, патроном которой был столько для нее сделавший Роман Каплан.

24 декабря

Ко дню рождения Щелкунчика

Рождество – праздник с тевтонским акцентом, и самую знаменитую елку следует искать в “Щелкунчике”. Гофманская елка, в кроне которой запутались мерцающие звезды свечек, напоминает напольный макет мироздания. Это домашний рай из набора “Сделай сам”. Как и положено райским кущам, здесь царит вегетарианство. Из съестного на елку идет то, что растет: мандарины, яблоки и завернутые в серебряную фольгу грецкие орехи. Их морщинистый мозг прячет такой крепкий череп, что сразу понятно, зачем Щелкунчику зверские челюсти.

Всегда готовый к зловещим подвигам, он приоткрывает сокровенный смысл святок по Гофману. Все прекрасное у него либо заводное, как часы, либо деревянное, как Щелкунчик, либо съедобное, как леденцы. Зато все живое – омерзительно, как мыши, которые грызут кукольный мир, наделенный вечной, а значит, мертвой жизнью.

Не зря мы собираем елку, как скифы – курган, складывая все, что может пригодиться в будущей жизни. Сахарные домики и деревянные лошадки, румяные плоды и стеклянные ягоды, ватные ангелы и кружевные снегурочки: еда, жилье, жёны, слуги, транспорт. Последнее украшение елки – ее материализовавшийся дух, строгий Щелкунчик, который сторожит праздник и олицетворяет его.

25 декабря

Ко дню рождения Иисуса Христа

Гений юмора в том, что он возвращает нам парадоксальную человечность и выводит к новому. В этом можно найти ответ на коренной вопрос: смеялся ли Иисус Христос?

– Нет, если судить по словам евангелистов.

– Да, если судить по его собственным.

Сам Христос, может, и не смеялся, но Он острил, причем в те критические минуты, когда выбор между жизнью и смертью припирал Его к стенке.

Завязший в традиции разум не дает нам ее преодолеть, зато юмор ее, стену, сносит, ибо он умеет сменить тему. (Поэтому не смеются фанатики – они никогда не меняют темы.)

В сущности, юмор – это решенный коан. Чтобы ответить на вопрос, ответа не имеющий, надо изменить того, кто спрашивает. Для этого Христос ставит человека перед вызовом, столь трудным и важным, что с новой высоты прежние вопросы кажутся недостойными решения.

– Проблемы, – говорил Юнг, – не решают, над ними поднимаются.

Именно так, радикально сменив масштаб, поступил Христос. Удачно пошутив, Он спас блудницу от казни: “Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось в нее камень”.

28 декабря

Ко дню рождения кино

Жизнеописание кинематографа можно разделить на три этапа. К первому – доисторическому – относится немое кино. Оно умеет поражать, как Гриффит, влиять, как “Потемкин”, смешить, как Чаплин. Нас могут восхищать находчивость (или наивность) сценария, выразительность позы (или гримасы) актера, экспрессия (или назидательность) монтажа. Но фундаментальная условность неговорящего кино слишком велика, чтобы мы могли его смотреть без исторического трепета. В египетскую статую трудно влюбиться – Галатеи из нее не выйдет.

Третий этап в кинематографической истории начался, когда кино открыло самодовлеющего автора, камера стала пером, а фильмы – средством режиссерского самовыражения. Для кинематографа наступило новое время, в котором мы (со всеми постмодернистскими оговорками) живем и сегодня.

Между немым и современным оказалось классическое, другими словами – старое кино, в котором нет ничего безыскусного. Оно, как Софокл или Шекспир, еще просто не открыло естественное. Собственно, потому его, словно балет, надо учиться смотреть. Язык старого кино так же глубок, сложен и укоренен в жанрах, каждый из которых оперирует особым словарем и специфическим синтаксисом.

Скажем, вестерны надо смотреть, отключив иронию. Героическое не терпит двусмысленности – на то есть любовь. Все лирические комедии построены на вопросе “достанется ли она ему?”. Старое кино шло к ответу теми окольными путями, что проложила для него зверствовавшая в прежнем Голливуде цензура. Поскольку она запрещала даже супругов показывать в одной кровати, в старом кино секс заменяла война полов. Между платонической и плотской любовью оно поместило остроумие. Голливудская любовь подразумевала ту же вязь обиняков и поэтику намека, что и советская культура, наградившая нас эзоповой и часто смешной словесностью. Искусство читать между строк и подглядывать в щелку исчезло вместе с тотальной цензурой и женской комбинацией. И только старое кино, тридцать лет оттягивавшее развязку сексуальной революции, сохранило истому прелюдии.

29 декабря

Ко дню рождения Техаса

Напрасно уже в аэропорту Хьюстона я искал ковбойские сапоги, ружье и гремучую змею на память. Их там не было. Единственный ковбой мне встретился на университетской афишке. В помятой ковбойской шляпе, купленной на блошином рынке шутки ради, в нашейном платке-бандане, которые носят грабители банков и другие любители экзотики, только я и походил на типичного техасца.

Техас мне понравился уже тем, что разительно отличался от наших краев. Хотя ньюйоркцы тоже бывают радушными, но, во-первых, они далеко не всегда говорят по-английски, а во-вторых, считают невежливым встречаться взглядом, ибо тогда уже надо здороваться, флиртовать или обсуждать президента.

– Техас, – объяснили мне, – во всем стоит наособицу, по населению он меньше Франции, по территории – больше, в принципе – лучше, и его ни с чем не спутать.

Чтобы никто не сомневался, Капитолий в столичном Остине венчает статуя Свободы – как в Нью-Йорке, только страшнее. С мужским лицом и зверским выражением, она держит в одной руке факел просвещения, а в другой – меч возмездия, спасибо, что опущенный. По утрам тут каждый школьник присягает сперва на верность Техасу, а только потом – остальной Америке. И звезда на штатном флаге больше, чем сорок девять остальных, вместе взятых. В Техасе, повторял мне каждый встреченный, всё нечеловеческого размера: от стейков до гордыни, но больше всего – неба. Его действительно хватало. Но я все равно предпочитал смотреть по сторонам – на поля хлопка и луга с коровами, включая длиннорогих. Лохматые и свирепые, они напоминали допотопных буйволов из палеонтологического музея и служили живым памятником техасскому скотоводству. Теперь его вытесняет нефть. Ее качают повсюду – как воду из колодца. Пятачок земли, невзрачный дом-фургончик и во дворе – вышка. Когда цена подходящая, хозяин может накачать баррель-другой до завтрака.

30 декабря

Ко дню рождения Редьярда Киплинга

В любимой и бессмертной “Книге джунглей” колониальная история сгущена до мифа и упрощена до сказки. Человеческий детеныш заброшен в мир его меньших братьев. Лишенный клыков, зубов, хвоста и шерсти, он улыбается волкам, потому что ничего не боится. Даже голый, как лягушка, от которой он получил свое имя, Маугли – венец творения. Он стоит буйвола, заплаченного Багирой, ибо за ним – великое будущее подлинного хозяина джунглей.

Поскольку сам Киплинг видел их, как и мы, лишь на картинках, он вообразил джунгли честным первобытным лесом. Здесь убивают, чтобы есть, знают цену мести и презирают силу без чести. Современники Киплинга считали тигра Шерхана Гитлером, а шакала Табаки – Муссолини. Но, несмотря на них, джунгли – разумно устроенная утопия, в которой царит рациональный, как у Платона, закон, “никогда не приказывающий чего-либо беспричинно”.

Придя, как англичане, в чужой мир, Маугли покорил его именно так, как мечтал Киплинг: умом и лаской.

Уважая прежний порядок, Маугли подмял его под себя, заменив вожака волчьей стаи. Благодаря ему старое и новое в джунглях слилось в гармонию, исключенным из которой оказалось лишь загадочное племя бандерлогов. Они – пародия природы, карикатура на людей, полудикари, фальшивые наследники, бездумно живущие в руинах чужого города и самонадеянно считающего его своим.

Примерно так Киплинг представлял себе постколониальный мир, из которого вычли не только Маугли, но и его автора.

31 декабря

Ко дню рождения Анри Матисса

Его картины вызывали хохот. Тогдашних критиков смешили зеленые “синяки” на лице дамы. Это тем удивительней, что импрессионисты уже приучили зрителей к цветным теням, правда, у них они были синими, что, конечно, не отменяет условности. (Непривычные к светотени китайцы, впервые увидав изображение британских монархов, приняли светотень на лице коронованных особ за боевые раны.) Но главным на полотне Матисса было не лицо, а фон. Он мешал зрителю понять, где “происходит” картина. За спиной фигуры только разноцветное пространство. Ничего не изображающие, оно выполняет функцию цветов на политической карте, для которой важно лишь то, чтобы страны не перепутались. Дама с портрета расположилась не в пейзаже или интерьере, но прямо на палитре, собранной по правилам декоративной живописи. Холст, состоящий из перекликающихся цветовых пятен, упраздняет структуру природы. Изъятая из нее картина не копирует мир, а дополняет его.

Радуясь обретенной свободе, Матисс пишет, что видит, а не что знает. Поэтому мы никогда не поймем, о чем думает его модель, хотя она и его жена. Убрав из живописи психологию, Матисс, в сущности, упразднил и людей, постепенно превращая их в декоративные кляксы. Встретив новичка, мэтр показывал ему картину, где на ногах натурщицы по четыре пальца. Того, кто спрашивал, где пятый, больше в студию не приглашали.

31 декабря

К Новому году

От других красных дат Новый год отличается тем, что не поддается разоблачению, мистификации, профанации. Он не уступает позорящему насилию прилагательных, как это случилось с крестинами после того, как они стали комсомольскими. Если годовщины вождей, государств и режимов жмутся к выходным, как двоечники, то Новый год не переносится – никуда, никогда, ни за что. Служа источником календарю, он не считается с похмельем, а служит его причиной.

Сила Нового года в его непоколебимом постоянстве. Укорененный в мерной смене дней, он – гарант того высшего порядка, что просвечивает сквозь хаос обыденной жизни и освещает ее. Мир непознаваем, пути неисповедимы, будущего нет, но есть Новый год, и нас греет уверенность, что, где бы он нас ни застал, мы встретим его бокалом.

Сдавшись календарю, мы обмениваем анархическую волю произвола на дисциплинированный азарт игры. Прекрасно понимая смехотворную условность ее правил, мы не смеем их нарушить, потому что они составляют и исчерпывают игру: если в футбол играют руками, то это не футбол.

Человек, писал Платон в седьмой книге своих “Законов”, “выдуманная игрушка бога, и по существу это стало наилучшим его назначением”. Мы следуем ему, когда вышедший из елки дух торжества переносит нас в запредельную реальность праздника, где атеизм без берегов смыкается с религией без веры. Этот древний культ ничего не требует и ничего не обещает, кроме того, что дает: внерассудочную и бескорыстную радость новогодних ритуалов.

Участвуя в новогодней литургии, мы помогаем свершиться космическим переменам даже тогда, когда в них не верим. Все, что мы делаем истово, но не всерьез, обязательно, но понарошку, зная когда, но не зная зачем, называется суеверием и является первой, предшествующей всем другим верой.

Раз в году ее мертвый язык оживает в новогоднем тосте. Булькает водка, шипит шампанское, взрываются хлопушки, осыпая салаты конфетти, и мы торопим секундную стрелку, приближающую себя к 12-ти, а нас к смерти, чтобы восторженно приветствовать священный миг за то, что он, ничем не отличаясь от остальных, позволяет нам участвовать в мерном шествии вселенских ходиков: с Новым годом!

Нью-Йорк

1992–2022

Примечания

1

Facebook – продукт компании Meta, признанной в России экстремистской организацией.

Content

Генис Александр Александрович Люди и праздники. Святцы культуры [litres]

Александр Генис Люди и праздники. Святцы культуры

От автора

Январь

1 января Ко дню рождения Джерома Сэлинджера

2 января Ко дню рождения Василия Перова

2 января Ко дню рождения Оскара Рабина

2 января Ко дню рождения Дзиги Вертова

3 января Ко дню рождения Мела Гибсона

5 января Ко дню рождения Умберто Эко

5 января Ко дню рождения Хаяо Миядзаки

6 января Ко дню рождения Шерлока Холмса

7 января Ко дню рождения Джеральда Даррелла

8 января Ко дню рождения Су Ши

8 января Ко дню рождения Стивена Хокинга

9 января Ко дню рождения айфона

10 января Ко дню рождения Алексея Толстого

12 января Ко дню рождения Джека Лондона

13 января Ко дню рождения Хаима Сутина

14 января Ко дню рождения Юкио Мисимы

14 января Ко дню рождения Осипа Мандельштама

15 января Ко дню рождения “Википедии”

17 января Ко дню рождения Мухаммеда Али

18 января Ко дню рождения Александра Милна

19 января Ко дню рождения Поля Сезанна

20 января Ко дню рождения Федерико Феллини

23 января К Международному дню почерка

24 января Ко дню рождения Эрнста Амадея Гофмана

24 января Ко дню рождения Василия Сурикова

25 января Ко дню рождения Билла Виолы

25 января Ко дню рождения Ивана Шишкина

25 января Ко дню рождения Вильнюса

27 января Ко дню рождения Михаила Барышникова

27 января Ко дню рождения Льюиса Кэрролла

29 января Ко дню рождения Антона Чехова

30 января Ко дню рождения Адельберта Шамиссо

31 января Ко дню рождения Нормана Мейлера

Февраль

1 февраля К китайскому Новому году

1 февраля Ко дню рождения “Серапионовых братьев”

2 февраля Ко дню рождения Отара Иоселиани

2 февраля Ко дню рождения Джеймса Джойса

6 февраля Ко дню рождения Рональда Рейгана

7 февраля Ко дню рождения Чарльза Диккенса

8 февраля Ко дню рождения Франца Марка

8 февраля Ко дню рождения Жюля Верна

11 февраля К моему Дню рождения

11 февраля Ко Дню основания Японии

13 февраля К Международному Дню радио

14 февраля К Валентинову дню

16 февраля Ко дню рождения Джорджа Кеннана

18 февраля Ко Дню пельменей

20 февраля Ко дню рождения Роберта Олтмена

21 февраля К Международному дню родного языка

22 февраля Ко дню рождения Артура Шопенгауэра

23 февраля Ко дню рождения Казимира Малевича

24 февраля Ко дню рождения Стива Джобса

24 февраля Ко Дню независимости Эстонии

27 февраля Ко дню рождения Элизабет Тейлор

Март

1 марта Ко Дню карнавала

1 марта Ко дню рождения Оскара Кокошки

2 марта Ко дню рождения Михаила Горбачева

3 марта К Международному Дню писателя

3 марта Ко дню рождения Юрия Олеши

4 марта Ко дню рождения Владимира Шинкарева

5 марта Ко Дню отключения Интернета

6 марта Ко дню рождения Габриэля Гарсиа Маркеса

7 марта Ко дню рождения телефона

8 марта К Международному Дню женщин

9 марта Ко дню рождения Юрия Гагарина

12 марта Ко дню рождения Джека Керуака

13 марта Ко дню рождения Владимира Маканина

16 марта Ко дню рождения Александра Беляева

16 марта Ко дню рождения Вест-Пойнта

17 марта Ко дню рождения Михаила Врубеля

17 марта Ко Дню святого Патрика

18 марта Ко дню рождения Джона Апдайка

19 марта Ко дню рождения Филипа Рота

20 марта К Международному Дню счастья

21 марта К Международному Дню поэзии

21 марта Ко Дню вежливости

22 марта К Международному Дню таксиста

23 марта Ко дню рождения Акиры Куросавы

25 марта Ко дню рождения Венеции

26 марта Ко дню рождения Роберта Фроста

27 марта Ко дню рождения Квентина Тарантино

31 марта К открытию выставки “дегенератов”

Апрель

1 апреля Ко дню рождения Николая Гоголя

1 апреля Ко Дню билингвизма

1 апреля Ко Дню смеха

2 апреля Ко дню рождения Ханса Кристиана Андерсена

3 апреля Ко дню рождения Вашингтона Ирвинга

3 апреля Ко дню рождения Марлона Брандо

6 апреля Ко дню рождения Александра Герцена

9 апреля Ко дню рождения Хью Хефнера

9 апреля Ко дню рождения Эрнста Неизвестного

11 апреля Ко дню рождения Тель-Авива

13 апреля Ко дню рождения Метрополитен-музея

13 апреля Ко дню рождения Сэмюэла Беккета

14 апреля Ко дню рождения Петра Мамонова

17 апреля К Пасхальному Воскресенью

17 апреля К Международному дню цирка

17 апреля Ко дню рождения Торнтона Уайлдера

17 апреля Ко Дню поэзии хайку

20 апреля Ко Дню китайского языка

21 апреля Ко дню рождения Михаила Эпштейна

22 апреля Ко дню рождения Владимира Ленина

22 апреля Ко дню рождения Владимира Набокова

23 апреля Ко Дню английского языка

23 апреля Ко дню рождения Уильяма Тёрнера

24 апреля Ко дню рождения Роберта Пенна Уоррена

25 апреля Ко дню рождения “Робинзона Крузо”

28 апреля Ко дню рождения Харпер Ли

29 апреля Ко дню рождения Константиноса Кавафиса

30 апреля Ко дню рождения Ларса фон Триера

30 апреля К Международному Дню джаза

Май

1 мая К Международному Дню труда

2 мая Ко Дню тунца

3 мая Ко дню рождения Татьяны Толстой

5 мая К Международному дню пожарных

7 мая Ко дню рождения Платона

10 мая Ко дню рождения музея Клойстерс

11 мая Ко дню рождения Сальвадора Дали

15 мая Ко дню рождения Ричарда Аведона

15 мая Ко дню рождения Виктора Васнецова

18 мая Ко дню рождения Питера Брейгеля старшего

18 мая Ко дню рождения Будды

19 мая Ко Дню художественных музеев

20 мая Ко дню рождения Бориса Парамонова

21 мая Ко Дню основания ФИФА

21 мая К Международному Дню чая

22 мая Ко дню рождения Артура Конан Дойла

23 мая Ко дню рождения Вагрича Бахчаняна

24 мая Ко дню рождения Алексея Саврасова

24 мая Ко дню рождения Иосифа Бродского

25 мая Ко Дню филолога

26 мая Ко Дню независимости Грузии

27 мая Ко дню рождения Андрея Битова

29 мая Ко дню рождения Джона Кеннеди

29 мая Ко дню рождения Юрия Гендлера

31 мая К Международному дню сигар

Июнь

3 июня К Международному Дню велосипедистов

6 июня Ко Дню русского языка

7 июня Ко дню рождения Орхана Памука

7 июня Ко дню рождения Поля Гогена

8 июня К Международному Дню океана

10 июня Ко Всемирному Дню модерна

12 июня Ко дню рождения Эгона Шиле

13 июня Ко дню рождения Христо

14 июня Ко дню рождения Дайдо Лури

15 июня Ко дню рождения Льва Лосева

16 июня К блудню

17 июня Ко дню рождения Леонида Добычина

18 июня Ко дню рождения Ивана Гончарова

20 июня Ко Дню отца

22 июня Ко дню рождения Эриха Марии Ремарка

22 июня Ко дню рождения Билли Уайлдера

22 июня Ко дню рождения Генри Райдера Хаггарда

24 июня Ко Дню независимости Шотландии

25 июня Ко дню рождения Антонио Гауди

27 июня Ко дню рождения Кшиштофа Кесьлёвского

29 июня К Международному дню рыбалки

Июль

1 июля К Международному Дню шутки

2 июля К Международному дню НЛО

2 июля Ко дню рождения Германа Гессе

3 июля Ко дню рождения Франца Кафки

4 июля Ко дню рождения Токийской Розы

5 июля Ко дню рождения овечки Долли

7 июля Ко дню рождения Марка Шагала

8 июля Ко дню рождения Парижа

10 июля Ко дню рождения Марселя Пруста

12 июля Ко дню рождения Бруно Шульца

12 июля Ко дню рождения Амедео Модильяни

12 июля Ко дню рождения Эндрю Уайета

12 июля Ко дню рождения Генри Торо

13 июля Ко дню рождения Харрисона Форда

13 июля Ко дню рождения Поля Прюдома

13 июля Ко дню рождения Исаака Бабеля

14 июля Ко дню рождения Густава Климта

14 июля Ко дню рождения Ингмара Бергмана

15 июля Ко дню рождения Рембрандта

16 июля Ко дню рождения Александра Иванова

20 июля Ко дню рождения Джорджо Моранди

20 июля Ко дню рождения Алексея Германа

21 июля Ко дню рождения Эрнеста Хемингуэя

22 июля Ко дню рождения Эдварда Хоппера

23 июля Ко Дню дачника

24 июля Ко дню рождения Александра Дюма (отца)

24 июля Ко дню рождения Альфонса Мухи

26 июля Ко дню рождения Стэнли Кубрика

27 июля Ко дню рождения Жана Бодрийяра

29 июля Ко дню рождения Ивана Айвазовского

30 июля Ко дню рождения Кристофера Нолана

31 июля Ко дню рождения Джоан Роулинг

Август

1 августа Ко дню рождения Германа Мелвилла

2 августа К Международному дню раскрасок

4 августа Ко дню рождения Кнута Гамсуна

5 августа Ко дню рождения Ильи Репина

6 августа Ко дню рождения Энди Уорхола

7 августа Ко дню рождения Владимира Сорокина

9 августа Ко Всемирному дню книголюбов

10 августа Ко дню рождения Михаила Зощенко

11 августа Ко дню рождения Ильи Хржановского

13 августа Ко дню рождения Альфреда Хичкока

14 августа Ко Дню Риги

17 августа Ко дню рождения Видиадхара Найпола

20 августа Ко дню рождения Василия Аксенова

20 августа Ко дню рождения Вильяма Похлебкина

21 августа Ко дню рождения Вяч. Вс. Иванова

22 августа Ко дню рождения Рэя Брэдбери

24 августа Ко дню рождения Хорхе Луиса Борхеса

28 августа Ко Дню Стругацких

29 августа Ко дню рождения Майкла Джексона

30 августа Ко Дню пляжа

Сентябрь

3 сентября Ко дню рождения Сергея Довлатова

5 сентября Ко дню рождения Каспара Фридриха

5 сентября Ко Дню Труда

7 сентября Ко дню рождения Бабушки Мозес

9 сентября Ко дню рождения Льва Толстого

11 сентября Ко Дню Каталонии

12 сентября Ко дню рождения Станислава Лема

16 сентября Ко дню рождения Би Би Кинга

21 сентября Ко дню рождения Юза Алешковского

23 сентября Ко дню рождения Кублай-хана

24 сентября Ко дню рождения Фрэнсиса Скотта Фицджеральда

25 сентября Ко дню рождения Уильяма Фолкнера

26 сентября Ко дню рождения Томаса Стернза Элиота

27 сентября К Международному дню туризма

28 сентября Ко дню рождения Конфуция

29 сентября Ко дню рождения Петра Вайля

29 сентября Ко Всемирному Дню сердца

30 сентября Ко дню рождения Трумена Капоте

30 сентября К Международному Дню переводчика

Октябрь

1 октября К Международному Дню пожилых

2 октября Ко дню рождения Уоллеса Стивенса

2 октября Ко дню рождения Джека Финнея

4 октября Ко дню рождения Фредерика Ремингтона

4 октября Ко дню рождения Элвина Тоффлера

5 октября Ко Дню учителя

5 октября Ко дню рождения Вацлава Гавела

5 октября Ко дню рождения Фу Баоши

8 октября Ко дню рождения Андрея Синявского

9 октября К Международному Дню почты

9 октября Ко дню рождения Николая Рериха

10 октября Ко дню рождения Фритьофа Нансена

10 октября Ко дню рождения Альберто Джакометти

11 октября Ко Дню индейцев

13 октября Ко дню рождения Криса Картера

15 октября Ко дню рождения Милорада Павича

17 октября Ко дню рождения Артура Миллера

20 октября К Международному Дню повара

22 октября Ко дню рождения Роберта Раушенберга

23 октября Ко дню рождения Энга Ли

24 октября Ко дню рождения Венедикта Ерофеева

25 октября Ко дню рождения Пабло Пикассо

28 октября К Международному Дню анимации

29 октября Ко дню рождения Интернета

29 октября Ко дню рождения Франса де Вааля

30 октября Ко дню рождения Дмитрия Муратова

30 октября Ко дню рождения Эзры Паунда

31 октября Ко дню рождения Кацусики Хокусая

31 октября Ко дню рождения Яна Вермеера

31 октября К Хеллоуину

Ноябрь

2 ноября Ко дню рождения Жана-Батиста Шардена

6 ноября Ко дню рождения Саши Соколова

8 ноября Ко дню рождения Кадзуо Исигуро

8 ноября Ко дню рождения Брэма Стокера

10 ноября Ко Дню борща

11 ноября Ко дню рождения Федора Достоевского

11 ноября Ко дню рождения Курта Воннегута

14 ноября Ко дню рождения Клода Моне

14 ноября Ко дню рождения Алексея Хвостенко

15 ноября Ко дню рождения Марины Ефимовой

15 ноября Ко дню рождения Джорджии О’Кифф

16 ноября Ко Дню исландского языка

18 ноября Ко дню рождения Микки Мауса

18 ноября Ко Дню философов

19 ноября Ко дню рождения Ларри Кинга

21 ноября Ко Всемирному Дню телевидения

21 ноября Ко дню рождения Рене Магритта

22 ноября Ко дню рождения Виктора Пелевина

25 ноября Ко Дню Благодарения

27 ноября Ко дню рождения Бориса Гребенщикова

30 ноября Ко дню рождения Вуди Аллена

Декабрь

3 декабря Ко дню рождения Джозефа Конрада

8 декабря Ко дню рождения Горация

8 декабря Ко дню рождения Валерия Попова

8 декабря Ко дню рождения Диего Риверы

10 декабря К Нобелевскому дню

11 декабря Ко дню рождения Юрия Мамлеева

11 декабря К Международному Дню гор

11 декабря Ко дню рождения Александра Солженицына

12 декабря Ко дню рождения Эдварда Мунка

12 декабря Ко дню рождения Карла Брюллова

12 декабря Ко дню рождения Фрэнка Синатры

13 декабря Ко дню рождения Генриха Гейне

16 декабря Ко дню рождения Василия Кандинского

17 декабря Ко Дню неудачника

18 декабря Ко дню рождения Стивена Спилберга

18 декабря Ко дню рождения Пауля Клее

20 декабря Ко Дню чекиста

20 декабря Ко дню рождения Питера де Хоха

21 декабря Ко дню рождения Иосифа Сталина

22 декабря Ко дню рождения Жана Анри Фабра

22 декабря Ко дню рождения Филиппо Маринетти

23 декабря Ко дню рождения Романа Каплана

24 декабря Ко дню рождения Щелкунчика

25 декабря Ко дню рождения Иисуса Христа

28 декабря Ко дню рождения кино

29 декабря Ко дню рождения Техаса

30 декабря Ко дню рождения Редьярда Киплинга

31 декабря Ко дню рождения Анри Матисса

31 декабря К Новому году

Примечания