Абрам Каган

Воспоминания

«ХОЧУ БЫТЬ ИСКРЕННИМ»:

жизнь и воспоминания Абрама Кагана

Абрам Саулович Каган[1] родился в апреле 1888 г.[2] в местечке Ляды Горецкого уезда Могилевской губернии в семье зажиточного витебского мещанина Саула Натановича (Шаула-Фалка Нотова) Кагана. Сведений о Сауле Кагане сохранилось немного: его сын сообщает, что до 1917 г. отец служил управляющим складами у известного нефтепромышленника Манташева, затем откупил их и влил в семейное дело — общество «Петроль», во главе которого стоял его родной дядя[3]; по долгу службы ему приходилось часто отлучаться из дома и подолгу жить в Витебске и в Петербурге. Архивные документы свидетельствуют, что после октябрьского переворота Каган-старший являлся членом петроградской книгоиздательской и книготорговой артели «Наука и школа», занимая должность бухгалтера, и время от времени оказывал артели существенную финансовую поддержку[4]. В одном из магазинов этой же артели служила его жена Рива, мать Абрама Кагана; кроме того, в голодные пореволюционные годы она устраивала обеды для петроградских литераторов. Имена Кагана-отца и его жены встречаются в артельных документах до 1923 г.

В первые годы после октябрьского переворота вся большая семья Каганов жила в Петрограде; вероятно, родители с младшими детьми (братом и сестрой) остались там еще на некоторое время после высылки А. Кагана из России в Германию в ноябре 1922 г. Известно, что в 1920-х и, возможно, 1930-х гг. Каган-старший жил в Риге; как сложилась дальнейшая судьба его, его жены и дочери, установить не удалось; младший сын Михаил[5] остался в советской России, изменил фамилию на Коган, в 1920-х — 1930-х гг. приобрел известность как историк шахмат; в 1942 г. умер в блокадном Ленинграде.

По воспоминаниям А. Кагана, в восемь лет он выдержал экзамены в подготовительный класс гимназии «на круглые пятерки», однако не попал в процентную норму для евреев и после нескольких лет занятий с частным преподавателем был принят в четвертый класс гимназии в одном из небольших городков Варшавской губернии. Через два года с гимназией пришлось расстаться: ученики-поляки по-требовали автономии Польши, Каган заявил о своей солидарности с ними и был немедленно исключен с «волчьим» паспортом, т. е., без права поступления в другие гимназии Российской империи. Впрочем, еще через два года ему удалось подготовиться к сдаче экзаменов за полный курс гимназии экстерном, и в 1905 г. он получил аттестат об окончании гимназического курса[6].

Выбор университета был обусловлен все той же процентной нормой, и Каган поступил на математический факультет Казанского университета, а не на юридический факультет Петербургского, о котором мечтал. Правда, сам он писал впоследствии, что в Казань его определило Министерство народного просвещения «по малолетству», т. к. к моменту получения аттестата ему едва исполнилось шестнадцать лет. Учиться в Казани было неинтересно: в те годы в университете «не было выдающихся светил», лекции «читались, как протоколы», и «вполне можно было готовиться по пособиям без слушания лекций». По достижении восемнадцатилетнего возраста он обратился в Министерство народного просвещения с прошением о переводе его в Петербургский университет; прошение было удовлетворено, и Каган стал студентом юридического факультета столичного университета[7]. Одновременно он посещал занятия на историко-филологическом факультете, где слушал лекции Н. О. Лосского и И. И. Лапшина, труды которых впоследствии издавал. По окончании курса в 1912 г. Каган написал и успешно защитил работу «Муниципализация промышленных предприятий», получил диплом 1-й степени и стал кандидатом права. Если бы он не был евреем, то, вполне вероятно, был бы оставлен при университете для продолжения академической карьеры, к чему он так стремился в студенческие годы. Однако мысль об университете пришлось оставить — через несколько лет ему удалось устроиться на службу при Петербургских (Каменноостровских) Сельскохозяйственных курсах, поскольку «тяготение евреев в это учреждение равнялось нулю» и у правительства «не возникало и мысли о еврейском засильи». Каган был принят ассистентом проф. А. И. Буковецкого, а впоследствии занимал должность ученого секретаря курсов, преобразованных в Сельскохозяйственный институт[8].

Учитывая обстоятельства, можно признать, что академическая карьера Кагана складывалась достаточно удачно. Однако его давно привлекала издательская деятельность, причем ему хотелось «создать не издательство, преследующее только прибыль, но /…/ идейное предприятие, служащее общественным интересам». Так родилась «Наука и школа» — первое детище Кагана-издателя.

Следующим — и, возможно, самым любимым — детищем стал «Петрополис». По воспоминаниям Г. Л. Лозинского, одного из основателей «Петрополиса», «на малолюдном собрании /…/13 января 1918 года было положено основание скромному паевому капиталу (около 150 рублей „керенками“), а в конце января того же года у меня на квартире состоялось первое общее собрание под председательством покойного профессора Петроградского университета Д. К. Петрова и ныне благополучно здравствующего профессора Лионского университета Ж. Патуйе, в то время занимавшего пост директора Французского института в Петрограде. /…/ Первые недели „Петрополис“ пользовался гостеприимством своего бессменного секретаря правления Я. Н. Блоха», а в марте 1918 г. «переехал в собственное помещение на Надеждинской улице, 56, где были сняты две комнаты в пустовавшей квартире»[9].

В тексте воспоминаний Кагана история создания издательства представлена несколько иначе: «В один прекрасный зимний день ко мне в издательство („Наука и школа“. — О. Д.) явилась скромная, вся застывшая, с красными, точно отмороженными, руками некрасивая девушка и просила выслушать ее. Это была Раиса Ноевна Блох. Она была студенткой историко-филологического факультета, ученицей Карсавина. /…/ Она и пришла ко мне по его рекомендации. Дело было в следующем: ее брат Яков Ноевич и Григорий Леонидович Лозинский, профессор университета, образовали книжную артель, которая скупала антикварные книги, и решили приступить к изданию книг. Артель называлась „Петрополис“. И вот она пришла от имени брата и Л[озинского] пригласить меня в кооператив, ибо у них нет издательского опыта, а у меня и опыт, и возможности (я стоял во главе лучшей типографии в России). Я встретился с Б[лохом] и Л[озинским], и они мне очень пришлись по душе. Мы образовали правление „Петрополиса“, кот[орое] состояло из Б[лоха] и Л[озинского] и меня. Л[озинский] был несменным председателем».

О деятельности «Петрополиса» написано довольно много[10], однако Каган рассказывает об эпизоде, который не упоминается в других мемуарных текстах. Речь идет об издании книги экслибрисов «Книжные знаки русских художников». За разрешением на издание «совершенно по тем временам неподходящей» книги Каган и Блох обратились к тогдашнему главе Госиздата И. И. Ионову, мнившему себя «знатоком книги и покровителем искусства». А чтобы не получить отказа, уговорили Ионова заказать у художника Д. И. Митрохина книжный знак и пообещали поместить этот знак в книгу. Ионов «не только дал свое согласие, но принял живое участие и всячески напирал на типографию для ускорения набора и печатания».

Вероятнее всего, Каган не собирался покидать Россию. Жизнь, казалось, «вошла в колею, правда, полную неожиданностей и опасностей». Принадлежность к высшему учебному заведению значительно облегчала существование: ученые получили посылки от АРА, пайки в Доме ученых, причем Каган, как администратор института, был включен в привилегированную категорию. Он все больше времени и сил уделял издательской деятельности: с 1919 по 1922 г. к нему перешли несколько крупных петроградских издательств («Огни» Н. Б. Глазберга, «Право» Я. М. Гессена и др.), он стал товарищем председателя «Союза кооперативных издательств» в Петрограде, издавал журналы «Экономист» и «Экономическое возрождение». Даже пытался противостоять новой власти, взывая к ее разуму: вместе с председателем «Союза» Ф. И. Витязевым составил докладную записку на имя Ленина о необходимости денационализации типографий. Сам ездил в Москву и вручил записку А. С. Енукидзе для передачи Ленину. Вернувшись в Петроград, «с нетерпением ждал ответа из Москвы». Ответа, вполне естественно, не последовало; к счастью, дело тем и ограничилось, и никто не пострадал.

Лето 1922 г. Каган провел с семьей на даче в Павловске. По его воспоминаниям, после возвращения в город глубокой ночью «пришли незваные посетители» и забрали его на Гороховую, «без предъявления ордера и даже без обыска, если не считать обхода всех комнат квартиры». На Гороховой уже были Л. П. Карсавин, Н. О. Лосский, И. И. Лапшин, Б. О. Харитон и многие другие; никто не знал, за что арестован. На следующий день всех стали по очереди вызывать на допрос к Я. Агранову; еще через два дня, не предъявив определенных обвинений, перевели в тюрьму на Шпалерную, где Каган делил камеру с Карсавиным. Наконец, через довольно продолжительное время, всем арестованным предъявили обвинение в «государственном преступлении», что по советским законам каралось высылкой из страны или смертной казнью. О том, что их высылают в Германию, арестованные узнали от родных, приходивших на свидания, и лишь потом следователь сообщил им о высылке и «дал подписать бумагу о согласии на высылку с женой и детьми».

Как явствует из материалов дела Кагана, ордер № 742 на производство обыска в его квартире и арест был выписан 16 августа 1922 г; первый допрос состоялся 17 августа (протокол допроса подписан помощником уполномоченного Мудровым); в тот же день помощником уполномоченного 1-го специального отдела ООЧ ПГО ГПУ было вынесено постановление о привлечении Когана Абрама Самуиловича (так! — О. Д.) «в качестве обвиняемого /…/ в том, что он, с момента октябрьского переворота (так! — О. Д.) и до настоящего времени не только не примирился с существующей в России Рабоче-Крестьянской Властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской деятельности, при чем в момент внешних затруднений для РСФСР свою контрреволюционную деятельность усиливал, т. е. в преступлении, предусматриваемом ст. 57-й Уголовного кодекса РСФСР»; в качестве меры пресечения было избрано содержание под стражей[11]. На обороте постановления рукой Кагана написано: «Никакой вины за собой не чувствую»[12].

После того, как было принято решение о высылке Кагана с семьей[13], его жена[14] получила повестку от следователя, требовавшего, чтобы она явилась в «Петроградский Губернский Политический отдел на Комиссаровскую, 2 /…/ для дачи показаний по делу»[15]; вероятно, тогда ей и объявили о решении выслать семью за пределы РСФСР. После этого Г. Ш. Каган обратилась к «председателю Петроградского отделения ГПУ тов. Мессингу» с просьбой отпустить ее мужа «на поруки до высылки, дабы дать ему возможность ликвидировать свои дела». 19 октября 1922 г. Каган был освобожден из-под стражи под поручительство «члена РКП № 20637 профессора 1-го Государственного университета» М. Фалькиера, заверившего власти, что арестованный, «будучи выпущен на свободу, не скроется»[16]. В конце октября Каган получил паспорта и немецкие анкеты на свое имя и на имя жены[17], а 10 ноября 1922 г. было вынесено заключение по следственному делу № 1614 гр. Коган Абрама Сауловича (так! — О. Д.), гласившее: «На основании п. 2 лит. „Е“ Пр[авил]л о ГПУ от 6/II-22 г. полагаю: в целях пресечения разрушительной антисоветской деятельности гр-на КОГАН Абрама Сауловича выслать его из пределов РСФСР за границу, дело следствием прекратить и сдать в архив»; к постановлению приложена справка, удостоверяющая, что «КОГАН Абрам Саулович освобожден из-под стражи 19/Х-22 г. ввиду отъезда заграницу 15 ноября с. г.»[18].

14 (по другим сведениям — 15) ноября 1922 г. все, кто был в списке высылаемых, и члены их семей приехали на пристань на Васильевском острове, чтобы сесть на пароход, который должен был доставить их в Штеттин. «Посадка заняла более суток» — пароход отошел от пристани утром 16 ноября[19]. Так закончился российский период жизни Кагана. Ему было в это время тридцать четыре года.

Следующие шестнадцать лет ему предстояло прожить в Германии (Берлине), много путешествуя по другим европейским центрам рассеяния; а потом еще сорок пять — в США (Нью-Йорке). Иными словами, жизнь его, достаточно долгая даже для человека его поколения (Каган умер в декабре 1983 г. в возрасте девяноста пяти лет[20]), распалась на три неравных по времени периода и протекала в пространстве двух континентов, трех стран, нескольких культур и языков, причем смена их была далеко не во всех случаях последовательной — чаще всего он существовал в своего рода режиме языкового и культурного «взаимоналожения». Представляется, что пик «взаимоналожения» пришелся на берлинские годы.

Каган прибыл в Берлин, имея за плечами, несмотря на сравнительную молодость, солидный издательский опыт и отчетливо понимая, чему намерен посвятить себя в эмиграции. Показательно, что уже на пароходе из Петрограда в Штеттин он и его соратники по петроградскому издательству «Наука и школа» обсуждали планы создания нового издательства в Берлине и даже наметили ряд книг, которые предполагали издать (что Каган впоследствии и осуществил). Вскоре после прибытия в Берлин было созвано общее собрание бывших сотрудников «Науки и школы» с привлечением философов, историков и литераторов, высланных из Москвы и других городов, «для ознакомления друг с другом». Кроме того, в Берлине возобновило свою работу издательство «Петрополис», у петроградских истоков которого стоял Каган вместе с Блохом и Лозинским. Некоторое время продолжалась и деятельность петроградского отделения, и книги выходили с двойным обозначением места издания: «Пг. — Берлин»; однако в 1923 г., не выдержав бремени непосильных налогов, петроградское отделение прекратило свое существование. Наконец, Каган создал собственные издательства «Обелиск» и «Парабола», а после завершения издательского бума в Германии к нему перешло издательство «Слово», принадлежавшее известной немецкой фирме «Ульштейн», и ряд других русскоязычных издательств.

Кроме собственно издания книг, Каган занимался их распространением и книготорговлей[21], сотрудничая с европейскими, эмигрантскими и советскими издательствами (с последними — через «Международную книгу», затем через немецкого издателя Рудольфа Моссе, русским отделом у которого заведовал давний знакомый Кагана, петербургский присяжный поверенный С. Я. Шклявер).

Поначалу распространение книг осуществлялось через издательство «Образование», однако, убедившись «в полной их непригодности», Каган начал сотрудничать с фирмой «Russische Buecher Export», после банкротства которой создал собственную сеть для распространения книг, для чего сам объезжал европейские центры рассеяния. В Праге он снабжал книгами Славянскую библиотеку, «Экономический кабинет» С. Н. Прокоповича и «Русский очаг», созданный С. В. Паниной. В Польше его интересы представляла фирма «Добро», в Литве у него заказывала советские книги фирма «Литература». Он снабжал русскими антикварными изданиями библиотеки и магазины Парижа и Праги; в Италии — библиотеку Беренсона, в Нью-Йорке — библиотеку Моргана.

Учитывая специфику издательского книжного дела в эмиграции и потребности рынка, Каган-издатель и книготорговец не ограничивал себя какими-либо рамками: тематическими, идеологическими, политическими (здесь спектр был достаточно широким — от П. Н. Милюкова до евразийцев), географическими, языковыми, поколенческими[22] — однако все или почти все, что он издавал или распространял, так или иначе имело отношение к русской культуре[23] и способствовало ее сохранению и распространению. В самом общем виде можно говорить, что его деятельность разворачивалась в следующих областях: русская (до- и пореволюционная, советская и эмигрантская) книга на русском языке; русская книга в переводах на иностранные языки; европейская книга в переводе на русский язык; книги по истории русского и европейского искусства и альбомы иллюстраций. Так, в «Петрополисе» в берлинские годы вышли в свет переиздания изданных еще в России «Нездешних вечеров» М. А. Кузмина, «Огненного столпа» Н. С. Гумилева, «Подорожника» А. Ахматовой. Впервые были изданы книги писателей старшего и среднего поколений: «Жанна д’Арк» Д. С. Мережковского (1930), его же трилогия «Лица святых от Иисуса к нам» (1936, 1938; «Данте» вышел уже в Брюсселе в 1939); «Люди в паутине», «За миллионами» и «Обрывки мыслей» В. П. Крымова (1930, 1933,1938); «Путешествие Глеба» Б. К. Зайцева (1937), «О Пушкине» В. Ф. Ходасевича (1937); «Отплытие на остров Цитеру» Г. В. Иванова (1937[24]). Вероятно, самым «масштабным» изданием было двенадцатитомное собрание сочинений И. А. Бунина: первые одиннадцать томов вышли в 1934-36 гг. в Берлине, двенадцатый — в 1939 г. без указания номера и под самостоятельным названием «Лика», в Брюсселе; в Брюсселе же в 1939 году был издан «Некрополь» Ходасевича.

Кроме произведений «отцов эмиграции», в «Петрополисе» были изданы книги многих «эмигрантских детей»: «Чайковский» H. Н. Берберовой (1936); «Мой город» и «Тишина» Р. Н. Блох (1928, 1935); «Лебединая карусель» А. С. Головиной (1935), единственный поэтический сборник М. Горлина «Путешествия» (1936); «Генерал Бо» и «Скиф: Бакунин и Николай I» Р. Б. Гуля (1929, 1931), «Повесть о пустяках» Б. Темирязева (Ю. П. Анненкова; 1934), «Отчаяние» В. В. Набокова (1936). Сотрудничество с Набоковым оказалось долговременным: еще в 1930 г. в перешедшем к Кагану «Слове» были изданы «Возвращение Чорба» и «Защита Лужина»[25]; впоследствии в Брюсселе (в «Петрополисе») Каган намеревался издать его «Дар» и «Волшебника» и уже получил согласие автора, однако из-за немецкой оккупации Бельгии эти планы не осуществились.

Из советских авторов «Петрополис» более всего, вероятно, издавал И. Г. Эренбурга: в 1928–1931 гг. вышли в свет «Заговор равных» (1928; на титуле значилось «Берлин; Рига»), «10 л. с.: Хроника нашего времени» (1929), «Виза времени» (<1930>), «Мы и они. Франция» (1931), «Фабрика снов: Хроника нашего времени» (1931). Кроме Эренбурга, издавались «Моя жизнь в искусстве» К. С. Станиславского, книги В. Инбер, Ю. Н. Тынянова, К. Федина и др.

В 1929 году «Петрополисом» был издан поэтический сборник современной польской поэзии в русских переводах. Идея принадлежала сыну известного российского слависта-классика Ю. Кулаковского Сергею Кулаковскому, поэту, преподававшему русскую литературу в Варшавском университете. Польское правительство поддержало это начинание и оплатило расходы по переводу.

В 1920-е гг. были изданы альбомы графики Б. Д. Григорьева и М. В. Добужинского, книга Б. Аронсона «Марк Шагал»[26].

В «Параболе» Каган издал получивший скандальную известность роман Е. Бакуниной «Тело» (1933), «Повелительницу» Н. Берберовой (1932), «Память» И. Голенищева-Кутузова (1935), «Красных маршалов» Р. Гуля (1933), «Третий час» Ю. Мандельштама (1935), «Счастье» Ю. Фельзена (1932); «Дом в Пасси» и первую часть «Путешествия Глеба» Б. Зайцева (1935, 1937) и мн. др.

В «Обелиске» Каган «преимущественно сосредоточился на книгах по философии и религиозно-философской литературе». Одной из первых он издал книгу Н. Котляревского «Холмы родины» (1923) и переиздал его же «Девятнадцатый век» (1923; первое изд. — Пг, 1921). Кроме того, «Философию неравенства» и «Смысл истории» Н. Бердяева, «Живое знание» С. Франка; «Эстетику Достоевского» И. Лапшина (1923), сборник статей «Жизнь и творчество» и «Основные проблемы театра» Ф. Степуна (обе — 1923). В этом же издательстве вышел в свет ряд русских книг в переводах на немецкий язык; самым значительным изданием в этом ряду, безусловно, стала «История России» Ключевского, издание которой на немецком языке Каган считал «большим вкладом в немецкую науку».

Кажется почти невероятным, что ни в России, ни в Европе, ни впоследствии — в США, за почти восемь десятилетий своей издательской деятельности, при всем ее многообразии, Каган не издал ни одной книги собственно еврейского автора (в оригинале или переводе), ни одного сочинения, посвященного истории или современному положению еврейства, хотя родился и вырос во вполне традиционной еврейской семье, и отец его «участвовал во многих еврейских начинаниях». Изданные им книги религиозного и философско-религиозного характера имели отношение к православию, а не к иудаизму[27]. Весьма показательно, что даже в мемуарно-дневниковых записях, посвященных детским годам, единственный пассаж, имеющий хотя бы опосредованное — и далеко не позитивное — отношение к иудаизму, связан с происшествием сугубо бытовым: пожаром в дедовском доме, после которого семья некоторое время жила у раввина Шнеерсона, ср.: «Мы оставались у Шнеерсона до отстройки нового дома, но у меня от этого периода никаких воспоминаний не осталось, только страх перед огромной бородой раввина» (курсив мой. — О. Д.). Обрядовой стороны он, судя по всему, тоже не придерживался: брак его был заключен сугубо по-европейски, сын Анатолий не прошел обряда обрезания.

Каган нигде прямо не пишет, какой язык (или языки) был языком общения в семье его родителей и, следовательно, на каком языке он говорил и мыслил в детстве, при помощи какого языка начинал осваивать мир (можно лишь предположить, исходя из социального и имущественного положения семьи, а также из рода занятий отца, что родители — во всяком случае, отец — знали как идиш, так и русский). При этом он неоднократно упоминает о том, что идиша не знал — иногда прямо греша против «правды факта». Так. например, он указывает, что в юности, относя себя к бундовцам, читал первую легальную газету Бунда «Дер векер», что было бы невозможно без знания языка — газета издавалась на идише. Кроме того, он весьма подробно пишет о своих, начавшихся в раннем возрасте, занятиях немецким и французским языками и об эпизоде из краткого гимназического периода, когда он, в знак солидарности с гимназистами-поляками, решил посещать уроки польского языка. Посредником при изучении иностранных языков неизменно выступал русский. В его собственной семье говорили по-русски; правда, в американские годы была сделана (или произошла?) неизбежная уступка: младшая дочь Ирина по-русски говорила плохо и не читала совсем.

Таким образом, с учетом объективных элементов национального самосознания, центральным из которых является язык детства, воспитания, язык общения, мышления, чтения, можно утверждать, что Каган достаточно рано стал осознавать и позиционировать себя в параметрах не столько этнических, сколько общекультурных, отдавая явное предпочтение русской и европейской культуре — т. е. культурам в основе своей христианским. Возможно, начало своеобразному (хотя, разумеется далеко не сразу осознанному) «отторжению» от еврейства было положено сильнейшим нервным потрясением, которое он испытал, когда узнал о том, что не преодолел процентной нормы для поступления в гимназию, и о котором помнил до конца жизни, ср.: «Я помню с мельчайшими подробностями мое первое сильное огорчение. Меня подготовили к поступлению в приготовительный класс гимназии. /…/ Я выдержал экзамены на круглые пятерки. /…/ Мне сшили форму, купили фуражку с гербом и широкий кожаный пояс и даже парадный сюртук с серебряными пуговицами и на шелковой белой подкладке — мундир. Все меня поздравляли и приносили подарки. Какова же была для меня неожиданность, когда перед самым началом занятий сообщили, что я в норму не попал. Со мной случился обморок, я потом ничего не помнил, это, видимо, было нервным потрясением, и через неделю я оправился».

Вместе с тем, жизнь неизменно «возвращала» его к еврейству, напоминая о принадлежности к нему «по крови». Фактор процентной нормы приходилось учитывать и при выборе гимназии для сдачи выпускных экзаменов экстерном, и при выборе университета; показательно при этом, что Каган, невзирая на уговоры отца, отказывался уезжать для получения образования за границу. Этот же фактор сыграл решающую роль при поиске службы после окончания университета.

Советская власть своеобразно «уравняла» Кагана в правах с другими жителями бывшей Российской империи: он был выслан из страны как представитель оппозиционной российской интеллигенции, представляющий для власти идеологическую опасность, т. е. по причине общекультурного порядка. Берлинские годы стали периодом счастливого совпадения внешнего и внутреннего, бытийных обстоятельств и индивидуального видения себя, возможностей, которые предоставляла жизнь, и устремлений личности. В Берлине говоривший по-русски российский эмигрант Абрам Каган получил возможность жить без ежедневных напоминаний о своей инаковости и, полагаясь на собственные знания, ум, находчивость и трудолюбие, успешно заниматься тем, к чему он тяготел с юности.

Однако судьба вновь — в последний раз — напомнила ему о его еврействе: в конце 1930-х гг. он, как еврей, вынужден был покинуть сначала Германию, а затем и Европу и эмигрировать за океан, где ему предстояло сделаться англоязычным издателем, оставаясь при этом российским эмигрантом.

Именно в США Кагану удалось осуществить задуманное и начатое когда-то в России: содействовать распространению новых открытий в области психологии и психиатрии. Еще в 1910-е гг. он первым издал на русском языке несколько работ З. Фрейда по психоанализу и труды о Фрейде. В 1920-е — 1930-е гг. он познакомился с немецкими и австрийскими психологами, которые впоследствии, тоже оказавшись в эмиграции в Америке, помогли Кагану войти в круг американских практикующих психоаналитиков и университетских специалистов в области психологии. В результате ему посчастливилось получить заказ на издание серии книг по психоанализу, и довольно скоро он стал ведущим издателем литературы такого рода. Принадлежавшее Кагану издательство «International Universities Press» выпускало книги и журналы по всем отраслям указанных наук и наиболее значительный ежегодник «The Psychoanalitic Study of the Child», перешедший к нему от английского издательства «Imago Publishing Corp.» в 1956 г. Каган успешно руководил издательством в течение нескольких десятилетий и отошел от дел, когда ему было более девяноста лет.

В начале марта 1971 г., через пять недель после смерти жены, Каган начал писать воспоминания, избрав для них форму мемуарного дневника, позволяющую сочетать описание событий прошлого с размышлениями о смысле прожитой жизни, о превратностях судьбы, об извечном конфликте «отцов» и «детей». Вероятно, смерть жены сыграла едва ли не определяющую роль в его решении: потеряв близко-го друга и неизменного собеседника, которым жена была ему на протяжении шестидесяти трех лет, Каган вынужден был искать иной способ для продолжения прерванного диалога и обратился к дневнику. Кроме того, сказался, без сомнения, и долгий издательский опыт, и присущее ему с молодости отношение к слову (печатному и/или письменному) как к возможности выразить себя, «повториться» в потоке бытия и не уйти бесследно.

Воспоминания давали автору возможность как будто прожить жизнь «наново» в желательном для него варианте; дневник располагал к новому осмыслению событий, о которых шла речь. Поэтому текст создавался долго и непросто: Каган писал его на протяжении многих лет, иногда обращаясь к тетради ежедневно, иногда откладывая ее на несколько месяцев, словно намеренно «забывая» о ней. Многие записи свидетельствуют о том, как трудно складывались воспоминания, как назойливо вторгались в мемуарное пространство события и отношения повседневности, и о том, как упорно автор преодолевал сопротивление материала, собственной памяти, многочисленные недуги и невзгоды, семейные неурядицы, чтобы до конца выполнить то, что считал своим последним долгом: рассказать детям о своей жизни и о жизни своего поколения.

Первая запись от 5 марта 1971 г. гласит: «Я хочу писать свои воспоминания. Не для печати, конечно. Я не тщеславен, а для детей. Пусть видят меня в настоящем свете без всяких прикрас. Хочу быть искренним». В этом абзаце — не только авторская позиция по отношению к задуманному тексту и profession de foi Кагана-мемуариста. В нескольких фразах, воспринимающихся как диалог автора с самим собой, как вербальное выражение непростого процесса самоубеждения, по сути дела, заданы и параметры будущего текста, и способ его создания, и форма, и даже эвентуальный адресат — то, что мемуары не предназначались для печати, вовсе не означало, что они не были рассчитаны на читателя. Создавая воспоминания «для детей», которые должны были, благодаря тексту, увидеть отца «в настоящем свете», Каган тем самым, возможно, намеревался не только и даже не столько рассказать им о своей долгой, богатой встречами и событиями жизни, сколько способствовать формированию у них «правильного», с его точки зрения, образа Абрама Кагана — издателя, общественного деятеля, российского эмигранта, человека.

Этой задаче подчинено повествование в целом, и ею объясняется его специфика: вольные и/или невольные искажения фактов, порою ставящие современного читателя в тупик; недоговаривания и умолчания; ракурс изложения, при котором Каган неизменно оказывается инициатором многих событий, о которых рассказывает; иерархия персонажей и прочие особенности, присущие исповедальному тексту как таковому и требующие подробного комментария. Разумеется, сыграли свою роль и сугубо бытийные факторы: возраст, типология биографии, отсутствие многих документальных свидетельств, утерянных в ходе многочисленных вынужденных переездов. И, тем не менее, указанные факторы не были определяющими — определяющей стала сверхзадача: показать себя детям таким, каким автору хотелось видеть себя самому и каким он видел себя «внутренним взором». Впрочем, говоря о детях, Каган отчасти лукавил: текст, написанный по-русски, явно предназначался только для сына, поскольку дочь Ирина, родившаяся уже в эмиграции, по-русски не читала. Отношения с сыном не всегда складывались так, как хотелось бы Кагану, — это становилось причиной горестных размышлений, которыми он мог по-делиться только с дневником и которые составляют внешний, совпадающий по времени с созданием тек-ста, пласт, выпущенный при публикации по просьбе дочери мемуариста. Не исключено, что свой мемуарный дневник Каган рассматривал как своего рода духовное завещание «по мужской линии». Воспоминания Анатолия Кагана об отце, написанные после смерти Абрама Сауловича и в значительной степени основанные на его дневниковых записях, позволяют предположить, что Кагану-мемуаристу удалось выполнить поставленную перед собой задачу.

Рукописный оригинал мемуарного дневника хранится в собрании А. С. Кагана Архива русской и восточно-европейской истории и культуры (Бахметевского) Колумбийского университета г. Нью-Йорка и печатается[28] по разрешению дочери Кагана г-жи И. Гутман. Текст приведен в соответствие с современными нормами орфографии и пунктуации, купюры, сделанные по требованию дочери А. С. Кагана Ирины Гутман, заключены в косые скобки. Приношу искреннюю благодарность г-же Гутман за разрешение на публикацию, А. Р. Кентлеру за сведения о младшем брате автора дневника М. С. Кагана (Когана) и фонду Фулбрайт, грант которого 1997 г. сделал возможной работу в архиве.

Ольга Демидова

Воспоминания

3/7 1972

<…> Родился я в зажиточной семье. Отец был исключительно добрый, отзывчивый человек. Не лишен был общественной жилки, участвовал во многих еврейских начинаниях и делал это не из стремления показать себя, спеси, а из внутренних убеждений. Он был очень начитанный человек, и любовь к книге передалась мне, и я пристрастился к книге с ранних лет. Мать моя вся вошла в детей, была прекрасной хозяйкой, но не пропускала дня, чтобы не читать газеты. К отцу она относилась как [к] несомненному авторитету во всех областях и считала его непогрешимым и очень заботилась о нем. Отец безупречно относился к матери и посвящал ее в свои дела, но когда были какие-нибудь неприятности, скрывал их и упоминал о них только тогда, когда они проходили или разрешались благополучно. Я очень любил мать, но отец кроме того был сызмальства моим другом, всегда привозил мне из своих частых поездок книги. Родители никогда не подавляли моей воли, и в своих поступках я думал, как к ним отнесутся родители. Я конечно шел по своему пути, но эта внутренняя привязанность к семье избавляла меня от многих ошибок. У меня, напр[имер], не было тяги к дурной компании, что часто бывает у мальчиков. Если кто-либо нежелательный затесывался в компанию, я старался его избегать. Отец мой был, как здесь называют, в oil-industry[29]. Он имел резервуары с бензином и керосином в нескольких городах, и постепенно количество их увеличивалось, дело разрасталось. <…>

Склады отца были в северо-западном районе России, и мы сначала жили в Витебске[30]. Но большую часть года проводили у дедушки (отца матери) в мест. Ляды, Могилевской губ[ернии][31]. Дед мой, Файнберг[32], был своеобразный человек. Огромного роста, с окладистой бородой, мало похожий на еврея. Он был по-настоящему богат. Это был самородок, без образования, но он был строителем железных дорог и имел дело с высокопоставленными людьми. Как он строил дороги, не имея инженерных знаний, как он делал все исчисления, расчеты, один Аллах знает. Но контрольная комиссия утверждала работы, и поезда ходили по рельсам без крушений, вокзалы не падали. <…> В Лядах у деда был дом-усадьба, как у заправского помещика. В главном доме жили бабушка и дедушка и мои родители с детьми (нас было двое: я и сестра). Помимо жилых комнат была целая анфилада парадных комнат, меблированных изумительной антикварной красного дерева мебелью, огромной ценности. Эти комнаты были открыты, но ими не пользовались и держали в исключительной чистоте. Кроме того, в огромном дворе стоял особняк, где жил дядя с семьей, затем был дом для прислуги, которой было несметное количество (только моя и сестры няня жила в главном доме). Затем огромные конюшни, помещение для экипажей. Когда я был малым ребенком и не спал днем, запрягали карету с двумя лошадьми, и кучер Егор возил меня и няню за город, пока я не засыпал. Мама часто об этом вспоминала.

3/8 [1972]

К дому дедушки прилегал совершенно изумительный сад. Всяких фруктов и ягод было изобилие. Осенью с особой торжественностью готовили варенье и мариновали огурцы, томаты, яблоки и груши. Запасов хватало на всю семью круглый год, и следующей осенью остаток раздавали всякому, кто захотел.

Бабушка была стройная и красивая, высокого роста, и баловала нас вовсю. Когда мы переезжали в город, бабушка тоже отправлялась с нами. Дедушка всегда был в разъездах и когда приезжал в город, жил у нас и неизменно давал мне и сестре по золотому империалу. <…>

Одним из самых первых впечатлений детства был пожар дедушкиного дома. Мы все сидели среди вещей на улице, и я в страхе и в удивлении смотрел на пылающее здание. Это было ночью, и все принимало фантастический характер. Нас приютил раввин Шнеерсон[33], известный хасид, живший в здании, подобно[м] дедушкиному. К нему стекались за чудесным исцелением с разных концов России, и каждый приносил свою мзду, конечно, не деньгами. Мы оставались у Шнеерсона до отстройки нового дома, но у меня от этого периода никаких воспоминаний не осталось, только страх перед огромной бородой раввина.

В городе мы арендовали квартиру и довольно часто переезжали, все расширяясь, пока не приобрели собственный дом. Он принадлежал какому-то промотавшемуся русскому аристократу и был одним из лучших домов в городе, на спокойной улице с хорошими домами, то, что здесь называется residential[34].

Мы перестали ездить на лето к дедушке, а снимали дачу в окрестностях и выезжали всей семьей с няней и прислугой. У нас был собственный экипаж, помню, кучера звали Егором. Я с раннего детства научился ездить верхом и часто без седла. В первый год жизни на даче в окрестностях Витебска моя сестричка, Маня, каталась на гигантских качелях, запуталась и ударилась головой о столб. Она потеряла сознание и через несколько дней умерла от воспаления мозга. Это была первая смерть в моей жизни. На маму смерть сестры произвела ужасное впечатление, и отец отправил ее в Крым, в Алушту, до осени. Несколько лет я оставался единственным ребенком, а потом родилась моя сестра Роза и через полтора года после этого брат Миша[35]. Роза была исключительно красивой девочкой.

Во вчерашнем номере «Нового Русского Слова» в отделе 40 лет назад указано про выход следующих книг: Николаевский «История одного предателя (Азеф)»[36], Яновский «Мир»[37] и Осоргин «Свидетель истории»[38]. Все книги изданы мною.

3/19 [1972]

Я помню с мельчайшими подробностями мое первое сильное огорчение. Меня подготовили к поступлению в приготовительный класс гимназии. Мне как раз исполнилось восемь лет — раньше этого возраста не принимали. Я выдержал экзамены на круглые пятерки. <…> И был уверен, что я вошел в процентную норму для евреев[39]. Мне сшили форму, купили фуражку с гербом и широкий кожаный пояс и даже парадный сюртук с серебряными пуговицами и на шелковой белой подкладке — мундир. Все меня поздравляли и приносили подарки. Какова же была для меня неожиданность, когда перед самым началом занятий сообщили, что я в норму не попал. Со мной случился обморок, я потом ничего не помнил, это, видимо, было нервным потрясением, и через неделю я оправился. Родители меня всячески утешали. Отец говорил, что больше попыток определить меня в гимназию он делать не будет, я буду заниматься дома и, когда подрасту, меня отправят за границу, поместят в пансион. Когда я совершенно оправился, я стал учиться в группе детей, тоже не попавших в гимназию. Учителем был некто Старосельский. Мы занимались с утра до часу дня. Старосельский не только занимался с нами, но был в переписке с гимназиями в разных областях России, он разузнавал, где есть вакансии для евреев, сговаривался с родителями и отвозил мальчика за мальчиком. Его группа постоянно пополнялась, и были даже такие, кот[орые] учились много лет, вплоть до аттестата зрелости, который можно было держать экстерном. Я, кроме того, стал регулярно брать уроки немецкого и французского языка. Моей учительницей немецкого языка была преподавательница женской гимназии Frl. Emilia. Она была дочерью пастора, и у нее были еще три сестры, и все преподавали. Ходил я к Frl. Emilia в их пасторский дом. Чистоту в их доме я и теперь могу припомнить. Во время урока угощали меня чаем с пирогом собственного изготовления. Моей преподавательницей по франц[узскому] языку была m-me Osoline, она тоже была преподавательницей женской гимназии. Она была настоящей француженкой, очень импозантной. Ее муж был блестящий офицер, тоже безукоризненно говоривший по-французски. Иногда вместо урока они приглашали меня к ужину, и мы втроем говорили по-французски. Это было полезнее уроков. <…>

5/12 1972

После нескольких лет учения со Старосельским я предложил родителям, чтобы меня все же определить в гимназию. Мне не улыбалась перспектива домашних занятий, чтобы в конце концов поехать за границу. Я был привязан к дому к тому же. Старосельский узнал, что в небольшом городке, Пултуске, Варшавской губернии, есть вакансии для евреев. Я поехал со Старосельским, хорошо выдержал экзамен, и меня приняли сразу в четвертый класс гимназии. Мне было трудно расстаться с домом, и я долго скучал, к тому же обстановка в гимназии была очень тяжелая. <…>

5/20 [1972]

<…> Уже в первый семестр я стал первым учеником и таким оставался, пока не покинул гимназию. Я знал много больше моих товарищей, в частности, по математике и литературе, так что мог даже помогать товарищам высших классов, и у меня установилась репутация всезнайки. К тому же мою репутацию среди учеников укрепило еще одно обстоятельство. Руссофикация проводилась очень энергично[40]. В стенах гимназии запрещалось говорить по-польски, и это строго соблюдалось. Польский язык даже не был обязательным для поляков, хотя поляки из принципа посещали эти уроки. Все остальные в это время оставляли класс, и я в том числе. Я решил усвоить польский язык и раз, вместо того, чтобы уйти, заявил учителю, что я остаюсь на урок. Учитель-поляк сказал, что я должен пойти за разрешением к инспектору, он не может сам разрешить и мне не советует просить. Я все же пошел к инспектору и получил хорошую головомойку и категорическое запрещение посещать уроки польского языка, и за такое мое нахальство [инспектор] заставил меня переписать большой отрывок из Цезаря пять раз и принести ему на следующее утро. Я самостоятельно продолжал изучать польский язык и уже через короткое время мог декламировать наизусть большие отрывки из Мицкевича к удивлению и стыду моих товарищей, кот[орые] только формально и только по политическим соображениям обучались этому языку.

5/22 [1972]

Гимназия была государственная, штатская, но все было на военный лад. Форма, конечно, была обязательна, черная рубаха, закрытая до верху, широкий пояс с блестящей белой пряжкой, в парадных случаях темно-синий мундир пониже колен с блестящими серебряными пуговицами посередине, со стоячим воротником с серебряными украшениями. <…> Волосы у всех должны [были] быть короткие, у кого ежиком, у кого с пробором. Перед занятиями надзиратель стоял у дверей каждого класса и тщательно осматривал входящих учеников и за малейшее упущение сбавлял им отметку за поведение. В полдень был перерыв, и мы закусывали во дворе или ходили в единственное в городке кафе. Было все дешево и чисто. К концу уроков была гимнастика, учителем был офицер местного гарнизона. Это был настоящий военный дриль. Раз в неделю был урок танцев, тоже обязательный. Были, конечно, только мальчики, они же танцевали за дам. По праздникам маршировали под военную музыку по городу, впереди офицер и инспектор, а потом во главе каждого класса классный наставник (дополнительная роль одного из учителей). Маршировали не хуже солдат под звуки команды. Если не было дождя, то шагали в мундирах, зимой и в холодные дни в шинелях, тоже форменных (серая шинель, двубортная, с двумя рядами блестящих пуговиц). Конечно, удобств, как ванных комнат, не было, и мы еженедельно тоже по классам по очереди отправлялись в баню. Нечто вроде турецкой бани. У меня осталось в памяти здание гимназии. Когда-то там был иезуитский колледж. Просторные классы, высокие потолки и окна, огромных размеров гимнастическая зала, широкие длинные коридоры. <…> На пикники, на каток отправлялись всем классом, тоже с классным наставником. С семи часов вечера мы не должны были выходить на улицу, это строго запрещалось. Нередко надзиратель после семи заходил в пансион проверить, все ли на месте, и вносил отметку в особый журнал, который был в каждом пансионе.

6/9 [1972]

В гимназии я пробыл всего два года. В конце второго академического года разразилась забастовка. Поляки-ученики потребовали автономии Польши. Всех их исключили. Русские, в числе которых был я, несколько немцев и кто-то из поляков — детей мелких торговцев, опасавшиеся репрессий по отношению к их родителям, намерены были продолжать занятия с началом академического года, не были исключены, но я заявил о своей солидарности с поляками и меня немедленно исключили с так наз[ываемым] «волчьим» паспортом, т. е. без права поступления в другие гимназии. Я вернулся домой, родители были очень огорчены, и я тоже был подавлен. Я сжился с гимназией, с товарищами. Опять отец заговорил об отправке меня за границу. Я настоял, чтобы меня оставили дома, я буду сам заниматься, подготовлю себя к экзаменам на аттестат зрелости, т. е. за все классы. Я должен был скрыть не только, что я был исключен из гимназии, но вообще что когда бы то ни было учился в гимназии. Я усердно занимался сам, только брал уроки языков, во-первых, потому что сам хотел знать языки, а во-вторых, по настоянию папы, который скептически относился [к тому], что я выдержу экзамены, ибо я должен был держать их по всем предметам за все восемь классов. За два года усердного труда я подготовился к экзаменам и стал наводить справки, куда бы поехать держать их. Место я выбрал захолустное, чтобы не узнали о моем исключении. Тогда не допустили бы к экзаменам. И мало было выдержать экзамены, но [я] должен был получить отличные отметки, ибо иначе не попасть было в университет. Я остановился на Новгород-Северске Черниговской губернии. <…> С подачей прошения не было осложнений. Экстернов было человек двадцать[41], но сразу за всю гимназию сдавал экзамены только я один. Видимо, я производил на экзаменаторов хорошее впечатление. Выправка у меня была военная, держался я с достоинством, не перебивал, внимательно слушал. Решающими были письменные экзамены. Все их я выдержал на круглые пятерки, а устные экзамены, когда учителя знали уже про отметки за письменные работы, были очень нетрудные[42]. Ко мне не придирались, наоборот, чуть ли не подсказывали. После последнего экзамена директор вызвал меня и сказал, что совета еще не было, но я выдержал блестяще все экзамены, и педагогический совет выдаст мне, несомненно, соответствующий диплом, и пожелал мне успеха в будущем. <…> Мне было шестнадцать лет[43].

6/26 [1972]

<…> Надо продолжать мою «летопись». После сдачи экзаменов я провел лето на даче моих родителей. В это лето я познакомился с Геней[44] и ее подругой Соней. Родители Гени жили в том же месте, и Соня гостила у них. Я с ними встречался, но в это время я мало интересовался девушками. Это было время увлечения социальными задачами. Молодежь почти поголовно примкнула к революционному движению, в особенности еврейская. Я считал себя социал-демократом меньшевиком, бундовцем (еврейская секция С.-Д.)[45], хотя еврейским языком не владел. Читал еврейскую газету «Der Weker»[46], пока ее не запретили. Готовясь принимать деятельное участие в движении, я читал неимоверное количество книг, чтобы быть всесторонне образованным человеком. По рукам ходили программы чтения. И чего только там не было, и литература, и искусство, и публицистика, и философия, и наука. Считалось необходимым все это преодолеть, чтобы быть «сознательным» деятелем. Единицы, конечно, все это преодолевали. Я был в том числе. <…>

7/8 [1972]

Осенью по малолетности меня министерство народного просвещения определило в Казанский университет на математический факультет, отдел чистой математики[47]. <…>

11/19 [1972]

<…> Когда-то Казанский университет был одним из лучших в части, касающейся физико-математического факультета. Его слава связана с именем Лобачевского, основателя современной математики, памятник которому стоит пред входом в университет[48]. В мое время не было выдающихся светил. Вполне можно было готовиться по пособиям без слушания лекций, которые читались, как протоколы. И пособия были, которыми пользовались в Петербургском университете. Я все же на некоторые лекции ходил, а именно по дифференциальному и интегральному исчислению, теории чисел, теории вероятности. <…> На одной из этих лекций по теории чисел, кот[орую] читал профессор Александр Александрович Васильев[49], <…> я с ним познакомился. Я вызвался делать вычисления и довел [их] благополучно до конца. Васильев похвалил меня и просил проследовать за ним в профессорскую. <…> После этого моего первого знакомства я не пропускал ни одной лекции Васильева и довольно часто после лекций беседовал с ним. В один прекрасный день Васильева назначили членом Государственного Совета (часть назначалась Государем, часть была от сословий и от университетов) и [он] уехал в Петербург[50]. Он попрощался со мной и рекомендовал не забыть его совета, и, если я переведусь в Петербург, то он окажет мне содействие, которое будет в его силах[51].

1/2 1973

<…> Я был принят в Петербург на юридический факультет, о чем я так мечтал[52]. Я усердно стал посещать лекции и моего факультета, и историко-филологического[53]. Юридический факультет был по своему составу лучшим в России, там преподавал Туган-Барановский[54], ни одной лекции его я не пропускал. <…> На историко-филологическом факультете преподавали такие проф. как Лосский[55], Лапшин[56], со многими, в частности, с двумя последними, я сблизился и даже сдружился, и впоследствии они стали моими авторами. Николай Онуфриевич Лосский был женат на Стоюниной, мать которой была во главе женской гимназии ее имени[57]. Это была самая прогрессивная школа с прекрасным преподавательским персоналом. В доме Лосского-Стоюниной я был своим человеком, и старушка Стоюнина по-матерински относилась ко мне <…>.

2/20 [1973]

<…> Из Петербурга у меня началась усиленная переписка с Геней, которая поступила на медицинский факультет в Берне, Швейцария, куда она уехала со своей подругой Соней. Медицина оказалась Гене не по душе, и она решила вернуться в Россию и поступить на Высшие женские курсы[58]. <…>

Не придавая большого значения формальному браку, мы все же решили обвенчаться. Во-первых, не хотелось огорчать родителей, во-вторых, были и технические причины. Курсы не давали права жительства в Петербурге, надо было изощриться с получением доверенности от промышленников, что давалось только на короткое время и время от времени проверялось — действительно ли лицо занимается делом, приходилось давать взятки полиции[59]. <…> Мы поженились, но к огорчению родителей не хотели иметь настоящую свадьбу, а зарегистрировались и устроили обед, где были только ее и мои родители и мои брат и сестра и ее два брата и две сестры, и где единственным гостем была Соня, которая специально для этого приехала. Вопрос о правожительстве был разрешен, ибо я и как студент, и как сын первой гильдии купца[60] имел правожительство, которое распространялось и на жену, и на потомство.

3/19 [1973]

<…> В Петербурге я с Геней жил полной жизнью. Работал без устали, и она на курсах, посещали концерты, театры, музеи. Летом уезжали либо к родителям, либо в Финляндию, в пригороды: Павловск, Царское Село. Я окончил университет[61] и стал писать работу на тему «Муниципализация промышленных предприятий». Выбор темы был довольно смелый, надо принять во внимание, что это было во время царского режима, и среди профессоров преобладал не радикальный элемент. А моя точка зрения была совершенно определенная: трамваи, газ, электричество должны быть во владении муниципалитетов. Тенденция к этому уже намечалась тогда, но в большинстве городов действовали крупные бельгийские и германские компании. Моя работа была принята без поправок, и теперь, если бы я не был евреем, был открыт путь к академической деятельности, о чем я мечтал.

<…> В 1914 году разразилась Первая мировая война. Я на военную службу не был призван по льготе, как старший сын, и был автоматически при явке зачислен в ополченцы второго разряда[62]. Эти призываются только во время войны, даже позже запасных. На всякий случай, не имея охоты проделать войну как вольноопределяющийся, т. е. солдат с привилегией поступить в офицерскую школу, что евреям не дозволялось[63], я поступил на медицинский факультет Психо-Неврологического института в Петербурге[64]. У меня было много зачетов по моему прежнему пребыванию на физико-математическом факультете. На мед[ицинском] факультете я дошел до анатомии и при виде трупов, над которыми я должен был работать, не мог себя преодолеть, и таким образом моя врачебная карьера закончилась.

3/22 [1973]

<…> Когда во время войны угроза быть призванным на фронт стала почти реальностью, я стал сотрудником Военно-Промышленного Комитета[65] и как имеющий ученую степень[66] имел право носить военную форму с капитанскими нашивками, чем я не пользовался, ибо моя работа ограничивалась Петербургом. Там я сошелся со многими деятелями Военно-Промышленного Комитета. Как это ни странно, наряду с профессиональными чиновниками там было большое количество, даже превалирующее, левых элементов, главным образом меньшевицких, но настроение было патриотическим, все были оборонцами, и я не припомню ни одного большевика. Я познакомился там с Гвоздевым[67], будущим министром труда Временного правительства, Борисом Осиповичем Богдановым[68], о кот[ором] я еще упомяну в дальнейшем. <…> Служба у меня не отнимала много времени, и я мог продолжать свою научную подготовку. <…>

4/4 [1973]

Мысль избрать ученую карьеру не оставляла меня. При одной из моих встреч с профессором Антонием Иосифовичем Буковицким[69], <…> который занимал кафедру политической экономии в Сельскохозяйственном институте, преобразованном позднее в Сельскохозяйственную Академию[70], он предложил мне оставить пока мысль об университете, а поступить в Институт в качестве его ассистента. Так как во всем институте был только один еврей в профессорской коллегии (проф. Б. Д. Бруцкус[71]), и тяготение евреев в это учреждение равнялось нулю (я не встретил в нем ни одного еврея студента), то у правительства не возникало и мысли о еврейском засильи. Я написал заявление, которое вручил А. И. Буковицкому, он доложил совету профессоров, который избрал меня без единого протеста, и меня утвердили[72]. <…>

4/12 [1973]

Тяготение к книжному делу у меня было давно, и мои университетские знакомые всячески поощряли мою идею. Мне хотелось создать не издательство, преследующее только прибыль, но <…> идейное предприятие, служащее общественным интересам, и после долгих переговоров, в которых близкое участие приняли академик Нестор Александрович] Котляревский (в то время он был директором Александрийского театра, где жена его Пушкарева-Котляревская была артисткой[73]), профессор Лев Платонович Карсавин[74], проф. Николай Онуфриевич Лосский, проф. Юрий Петрович Новицкий[75], проф. Александр Ливериевич Сакетти[76] и многие другие, мы остановились на кооперативе. В правление вошли Котляревский, Карсавин, Новицкий, я и присяжный поверенный Александр Александрович Кроленко[77], который вскоре выбыл. Кооператив назывался «Кооператив профессоров и педагогов „Наука и школа“»[78]. Сначала мы сняли небольшое помещение на углу Литейного пр[оспекта] и Бассейной улицы, но уже вскоре переехали в большое помещение напротив с анфиладой комнат, выходящих и на Бассейную, и на Литейный проспект. Это дом, в котором жил Некрасов, и который нам сдала г-жа Нагель, которой дом принадлежал[79]. Мой кабинет был кабинетом Некрасова с чудными во всю стену шкафами, тоже принадлежавшими ему[80]. На доме была медная доска памяти Некрасова. На Васильевском острове у нас было отделение, которым ведал проф. Сакетти. Магазином заведовали[81] мама и Екатерина Дмитриевна Кнац, урожденная баронесса Нольде, известная в педагогическом мире[82].

4/22 [1973]

Издательское дело начало развиваться очень успешно, особенно после того, как я оставил административные функции в Сельско-Хозяйственной Академии. В «Науке и школе» я сосредоточился главным образом на философских дисциплинах и на истории литературы. Я ввел в Россию Джемса, которого до меня не знали. Проф. Иван Иванович Лапшин перевел «Психологию» Джемса[83], которая сразу была принята во всех высших учебных заведениях, и одно издание расходилось за другим. Большую пользу нам принес глава нашего правления Нестор Александрович Котляревский, который раньше был связан с издательством, весьма зарекомендованным[84], Стасюлевича[85]. И новые его книги, и переиздания прежних перешли к «Науке и школе» и имели огромный успех. Затем в числе других мы имели Лосского[86], авторитет которого был очень высок. Затем Карсавина[87]. Из научных вещей мы перевели Эйнштейна[88]. У Стасюлевича, после его смерти, дело застыло, и весь склад перешел к нам. Для школ мы издавали учебники и, будучи связаны со многими педагогическими советами, <…> снабжали школы и гимназии учебниками, так что и торговая часть у нас процветала. Я сблизился с автором популярных книг В. Перельманом и выпустил в огромном тираже его «Занимательную физику» и «Занимательную математику»[89]. Между прочим в самом начале моей деятельности я выпустил книгу Георгия Владимировича Вернадского о Новикове[90]. Затем я сотрудничал с ним, когда он был в Праге и Америке (об этом ниже), и благодаря [ему] я имел возможность приехать в Америку. Затем тоже в начале я выпустил книгу Зинаиды Гиппиус «Последние стихи»[91]. Это из любезности к Н. А. Котляревскому, хотя это совершенно не входило в нашу программу. Издательство стало центром для ученых и общественных деятелей, и они в большом количестве толпились в огромной приемной издательства, назначали свидания друг другу, и от предложений издавать книги не было отбоя. По средам собирались у меня дома от 10–12 человек к обеду. Мама была прекрасной хозяйкой, и я не помню случая, чтобы кто-либо приглашения не принимал.

Котляревский играл большую роль в Пушкинском Доме при Академии Наук, и мы затеяли под редакцией секретаря Пушк[инского] Дома Александра Фомина[92] журнал (ежемесячный), посвященный только литературе, «Ирида»[93]. <…>

5/7 [1973]

<…> В один прекрасный зимний день ко мне в издательство явилась скромная, вся застывшая, с красными, точно отмороженными, руками некрасивая девушка и просила выслушать ее. Это была Раиса Ноевна Блох[94]. Она была студенткой историко-филологического факультета, ученицей Карсавина, <…> специализировавшейся по средним векам. Она и пришла по его рекомендации. Дело было в следующем: ее брат Яков Ноевич и Григорий Леонидович Лозинский[95], профессор университета, образовали книжную артель, которая скупала антикварные книги, и решили приступить к изданию книг. Артель называлась «Петрополис»[96]. И вот она пришла от имени брата и Л[озинского] пригласить меня в кооператив, ибо у них нет издательского опыта, а у меня и опыт, и возможности (я стоял во главе лучшей типографии в России). Я встретился с Б[лохом] и Л[озинским], и они мне очень пришлись по душе. Мы образовали правление «Петрополиса», кот[орое] состояло из Б[лоха] и Л[озинского] и меня. Л[озинский] был несменным председателем[97]. Деятельность «Петрополиса» не сталкивалась с деятельностью «Науки и школы» и была посвящена исключительно поэзии, литературе и искусству. <…> «Петрополис» собственно был нашим «hobby», и материальная сторона нас не интересовала. Мы, напр[имер], издавали Лопе-де-Вега, Бен Жонсона[98] и т. п., где, конечно, прибыли нельзя было ожидать. Из поэтов мы издавали Анну Ахматову, Гумилева, Мандельштама («Tristia» вышла у нас), Г. Иванова, Адамовича, Кузьмина[99]. Книги имели большой успех, и каждая новинка усиливала нашу популярность. С семьей Блох[а] (мать, сестра, жена) мы с женой сдружились и были почти членами семьи. Из художников мы были близки с Добужинским, Анненковым, Альтманом[100].

5/12 [1973]

Когда разразилась февральская революция в 1917 году, я в первый же день пошел в Таврический дворец, где образовывался Совет рабочих и солдатских депутатов[101]. <…> Кутерьма была невероятная. Повсюду стояли, сидели и лежали солдаты. От главного входа на коротком расстоянии справа начинался коридор, который вел к рабочему помещению Гос[ударственной] думы, и там стояла охрана. А большой вестибюль, общий зал заседаний и анфилада комнат по сторонам заняты были «революционной» толпой. <…> Я встретил почти сразу <…> Бориса Осиповича Богданова. Он просил не уходить, ибо я буду нужен. В общем зале происходили митинги солдат и рабочих непрерывно. Призывали к революционному порядку, к выборам в районных рабочих и солдатских частях. Выступали Чхеидзе[102], Богданов, Гвоздев и другие. Речи все были умеренные, большевистских лозунгов не было. Не было самоличных расправ, все призывали к дисциплине и порядку. Как бы по мановению руки появились разные отделы Совета р[абочих] и с[олдатских] депутатов][103], канцелярия, урегулировали вопрос с пропусками, установился какой-то порядок <…>. У крестьян образовался Совет крестьянских депутатов[104], в котором исключительно почти были социалисты-революционеры. Но головка их входила в Совет раб[очих] и сол[датских] депутатов].

6/4 [1973]

<…> Как-то почти сразу после революции образовался т[ак] наз[ываемый] Иногородний отдел при Сов[ете] раб[очих] деп[утатов]. Богданов рекомендовал мне быть секретарем этого отдела. Старая власть в городах и селениях не была выборной, но первым шагом было распоряжение старым председателям Управ возглавить администрацию. Это сразу вызвало неурядицу, во многих местах их сместили и приступили к демократическим выборам по знаменитой четыреххвостке: всеобщее, прямое, равное, тайное избирательное право; во многих местах администрация назначалась местными Советами раб[очих] депутатов. В Иногородний отдел потянулся неисчерпаемый поток депутаций, со всех концов России посыпались жалобы, требующие немедленного разрешения. <…>

9/16 [1973]

<…> С самого начала у ответственных деятелей-меньшевиков было чувство обреченности. Никто не помышлял о том, что водворится, наконец, социалистический строй. Строй мыслился как капиталистический с демократическими учреждениями <…>. Опасность усматривали не слева, а справа, а большевики действовали безнаказанно, вне всяких ограничений. Вплоть до пропаганды вооруженного восстания[105]. <…>

9/7 [1973]

Я живо помню июльское восстание во главе с Троцким[106]. Оно было подавлено, едва успев родиться, в тот же день. Только незначительная часть петербургского гарнизона была распропагандирована, огромное большинство стояло на стороне оборонческого Совета раб[очих] депутатов], о верности которому оно заявляло. И по первому вызову Совета полки выстроили[сь] против верных большевизму рабочих и ничтожной части солдат. Даже не дошло до кровопролития[107]. <…>

10/16 [1973]

<…> Боязнь перед путчем справа и отсутствие страха перед большевизмом еще больше сказались после июльского восстания. Последовало Московское совещание[108] <…>. Затем последовало Демократическое совещание в Петербурге[109]. Я был секретарем меньшевистской партии на этом совещании. И наконец разразились октябрьские дни. <…>

После октябрьского переворота еще короткое время держался «Комитет спасения родины и революции»[110]. Затем пошла сплошная кровавая ликвидация. Но систематической, планомерной организации еще не было, и многим революционным деятелям удалось сберечь свою жизнь и уйти в другую деятельность. Я ушел в издательство и научную работу, кот[орые] раньше оставил. Мне как-то удалось уйти незамеченным. <…> Больше того, у меня, например, скрывался один из самых видных и талантливых меньшевиков Михаил Исаакович Либер[111]. <…>

10/17 [1973]

Октябрьские дни прошли. Доблестная армия громила винные погреба, лозунг «Грабь награбленное» имел большой успех. Фабрики национализировались, как и банки. Национализация привела к полному застою промышленности, особенно на первых порах. В банках были взломаны и опустошены все сейфы, в том числе и мой. <…> В каждом доме образовались по выбору жильцов домовые комитеты; в один из них попали и мы. Функция этих комитетов была неопределенная. В сущности, [она] сводилась к собиранию квартирной платы и ночному дежурству у ворот, что раньше лежало на обязанности дворников, которые сейчас оказались помощниками милиции. <…> Скоро началось уплотнение квартир <…>. Чтобы избегнуть уплотнения, получали разные грамоты. У меня, напр[имер], на дверях кабинета была грамота, что я являюсь профессором, и для занятий мне нужна отдельная комната. На дверях огромной залы в четыре окна и балконом, заполненной снизу до верху книгами и коллекцией бабочек (собственность Н. Котляревского), было указано, что библиотека находится под покровительством Академии Наук, и я являюсь ответственным за нее, и никакое изъятие не может иметь место. Некоторые жильцы сами уплотнились, пригласив своих близких. Обыски всегда производились поздно ночью или на рассвете. Когда в каком-нибудь квартале должны были производиться обыски, обычно выключали электричество в целом квартале. В такие ночи почти не спали, ожидая непрошенных гостей. А так электричество иногда выключалось вообще за недостатком работы станций, то количество бессонных ночей было немалое.

10/19 [1973]

Но жизнь как-то продолжалась, и создалась видимость, что она вошла в колею, правда, полную неожиданностей и опасностей. Я вернулся к своей научной и издательской работе. Правительство долго не вмешивалось в жизнь университетов и институтов. Все профессора были избираемы, а не назначаемы. Советы старост […][112] были излюбленным представительством студентов. После революции они были допущены (как представители) на заседания совета профессоров[113]. Никаких, насколько припомню, столкновений не было. Принадлежность к высшему учебному заведению сильно облегчала повседневную жизнь. Ученые стали получать пайки через АРА[114], и скоро был учрежден «Дом Ученых»[115]. Ученые обязаны Д[ому] У[ченых] решительно всем. Мы имели дело только с Домом Ученых, а не с продовольственными лавками. Мой паек был довольно ощутительным, ибо я, как администратор института, был включен в особую привилегированную категорию. Деньги потеряли, или почти потеряли, свою покупательную способность, и если бы не паек, то было бы очень трудно. Паек не давал роскошной жизни, но мы были сыты[116]. <…>

11/10 [1973]

<…> Моя академическая деятельность продолжалась довольно долго при большевиках. Нас оставляли в покое, но чувствовалось, что рано или поздно гроза разразится. Политика отошла в сторону. Я все больше времени уделял издательству. Как это ни странно, но то было время расцвета издательской деятельности. Коммерческие издательства, как Вольф, Карбасников[117] позакрывались, но, кто мог, превращал свои издательства в кооператив[118]. И несмотря на существование строгой цензуры, книги выходили в небывалом количестве и далеко не марксистского характера. Так, напр[имер], в «Науке и школе», моем исконном издательстве, выходили книги по преимуществу философские, <…> Лосского, Карсавина, Лапшина; по экономике книги Кулишера[119] <…>. В. большом количестве расходилась «Грамматика» проф. Державина[120], принятая в большинстве школ. Но когда в Университете сменили ректора и назначили ректором Державина, который от этого поста не отказался, я имел наглость отказаться от этой книги, и это прошло без последствий для меня. <…> Я даже издал под моим именем несколько книг просто из любви к искусству. Роскошное издание монографии о Державине, полное издание «Гаврилиады» Пушкина, монографию о Писареве[121]. Из дружбы к писателю Ирецкому я выпустил роскошное издание его рассказов[122].

Как-то ко мне в издательство пришел Н. С. Гумилев, с которым я был близок. У него в журнале «Аполлон» была поэма «Дитя Аллаха»[123]. Я отпечатал известное количество оттисков для распространения, и он связал меня с управлением журнала, и я откупил очень, очень большой запас репродукций и сделал из них альбомы, которые были расхватаны в самое короткое время[124].

12/9 [1973]

Кроме «Науки и школы» и «Петрополиса», я стал во главе еще других издательств. Крупный предприниматель Наум Борисович Глазберг[125] покинул Россию и оставил на моих руках большое издательство «Огни», которое к тому же инкорпорировало издательство «Грядущий день»[126]. К этому издательству близко стоял известный гуманист сенатор Кони[127]. Каталог издательства был огромный. Но самое главное: группе нефтяников во главе с Глазбергом принадлежала типография Голике и Вильборг[128]. Это была лучшая типография в России и даже в Европе. В ней печатались многокрасочные книги. Так, напр[имер], «Пиковая дама» с иллюстрациями Александра Бенуа[129], богато иллюстрированные издания «Горя от ума», «Евгения Онегина». В числе других совершенно исключительная по роскоши книга «La livre de la Marquise» Сомова[130]. Последняя в двух вариациях с теми же многоцветными иллюстрациями, но одно издание в количестве 100 экземпляров было очень откровенным (часть костюма маркизы была снята). Конечно, типография была национализирована, но все же она тоже была на моем попечении.

Во главе типографии стоял выдающийся знаток типографского дела Скамони[131]. Я был с ним в очень хороших отношениях и мне удавалось свои так наз. роскошные издания печатать в этой типографии. Во главе Государственного Издательства стоял ставленник всевластного Зиновьева, Ионов[132]. Совершенно сумасбродный человек, не имевший никакого понятия об издательском деле, но он мнил себя знатоком книги и покровителем искусства. Благодаря ему цензурный гнет на мое издательство почти исчез. Мне и Блоху пришла в голову мысль [издать] совершенно по тем временам не подходящую книгу «Книжные знаки русских художников». Кто являлся владельцами библиотек, имевших ex libris? Конечно, далеко не пролетарии. Мы уговорили Ионова заказать у художника книжный знак, [пообещав, что] мы его поместим тоже в книгу, которая уже составлена была, только чтоб он разрешил печатать ее в типографии Голике и Вильборг. Он не только дал свое согласие, но принял живое участие и всячески напирал на типографию для ускорения набора и печатания. Кстати, в книге были два моих ex libris (Митрохина и Куприянова) и Толи (худ. Митрохина)[133].

Приходится удивляться моей смелости: я вместе с Лутониным[134][135], задумал выпускать ежемесячный журнал по экономике. Лутонин — экономист — работал в Главбуме (главное упр[авление] бумаги), и встречался я с ним в Вольном Экономическом Обществе (прогрессивное общество, еле терпимое при царском режиме)[136]. Мы начали выпускать журнал «Экономист»[137]. В первом номере была руководящая статья проф. Озерова об экономическом развитии России[138]. Цензура пропустила, но это было большое нахальство, игра с динамитом. Я настаивал, чтобы содержание номеров обсуждалось редакцией, а не [было] предоставлено только мнению Лутохина. После пререканий редакция распалась, было еще выпущено несколько номеров «Экономиста», и он приказал долго жить[139].

Как раз в это время <…> Яков Михайлович Гессен превращал свое издательство («Право») в кооператив и предложил мне быть его партнером[140]. Я согласился и стал выпускать под ред. проф. Штейна (Виктор Марцевич?) журнал «Экономическое возрождение»[141]. Конечно, это не был большевицкий журнал, но критика была осторожной, и статьи носили, главным образом, теоретический характер <…>.

12/17 [1973]

<…> В Москве <…> образовалась «Книжная лавка писателей»[142], куда входили видные писатели и общественные деятели, [такие] как Борис Зайцев, Осоргин, Мельгунов[143] и т. д. В Петербурге мы организовали «Союз кооперативных издательств», председателем его был Ферапонт Иванович Витязев, глава издательства «Колос»[144] (книги народнического направления, по социологии, и тоже в этом издательстве вышла «Коллективная рефлексология» видного психиатра и ученого Бехтерева[145]). Товарищем председателя был я. Нам пришла в голову очень рискованная идея. Я с Витязевым составили докладную записку, адресованную Ленину, о необходимости денационализировать типографии. В совершенно формальном, не полемическом тоне, мы доказывали, что при существовании предварительной цензуры необходимость в национализации отпадает, <…> что национализация типографий создала хаос в типографском деле, <…> и типографии одна за другой выбывали из строя[146]. Мы набрались такой смелости, что отпечатали докладную записку в очень изящном виде в двадцати экземплярах в типографии Голике и Вильборг <…>. Конечно, это было сделано тайком, и типография не была упомянута. <…> Я был в хороших отношениях с Енукидзе[147], а он тогда был секретарем в Кремле. Я поехал в Москву и сначала обратился к упомянутому выше московскому кооперативу, который одобрил наше выступление, и [затем] пошел в Кремль, чтобы лично передать Совету Комиссаров нашу записку через Енукидзе, чтобы записка не затерялась. Авель Софронович меня немедленно принял, обещал передать записку по назначению, но при этом высказал свое мнение, что Совет Комиссаров] национализацию считает краеугольным камнем коммунистической программы и с нашими доводами не согласится, и даже могут быть неприятные последствия для инициаторов. Я вернулся в Петербург. С нетерпением мы ждали ответа из Москвы. Ответа не последовало. Вероятно, на докладной записке сделали отрицательную отметку и этим ограничились, но это дело могло кончиться плохо и для Витязева, и для меня, и для кооперативных издательств, а также могли начать следствие, в какой типографии набрали записку, кто был наборщиком, кто печатником и т. д.

4/18 1974

<…> Летом мы жили на даче в пригородах Петербурга и Финляндии: в Сестрорецке, Павловске, Ойлила. В Павловске мы сошлись близко с художником Конашевичем[148] и его женой. Близко сошлись с известным знатоком балета Андреем Яковлевичем Левинсоном[149]. Мы встречались домами в городе, а когда его жена с ребенком уехала к своим родным в Сибирь, чтобы прокормиться, А[ндрей] Я[ковлевич] почти все лето прожил у нас на даче[150]. Как раз после возвращения нашего с дачи, из Павловска, пришли незваные посетители в нашу квартиру, глубокой ночью. Чекисты не были очень грубы, только резки и не входили в разговоры и без предъявления ордера на арест и даже без обыска, если не считать обхода всех комнат квартиры, забрали меня на Гороховую, не дав даже возможности захватить что-либо с собой[151].

4/19 [1974]

<…> В помещении, в которое меня привели, были две больших комнаты с нарами по всем сторонам в два этажа. Народу видимо-невидимо и самого разного калибра. Обрадовался, когда увидел среди уже прибывших и все время прибывавших близких мне людей: Карсавина, Лосского, Лапшина, Харитона, Островского, Замятина, Бруцкуса, Одинцова, Изгоева и других[152]. Никто не знал, за что он арестован. Помещение было аховое, грязь непролазная, клопы в несметном количестве. Я устроился на одной койке с Карсавиным. О сне нельзя было и думать, просто от усталости впадали в какое-то забытье. Среди нас оказался и такой представитель русского высшего света, как граф Валентин Платонович Зубов[153], тогда прикинувшийся большевиком. (Впоследствии я близко с ним сошелся в Берлине.) Карсавин, исключительно остроумный человек, иначе не называл его, как Ваше сиятельство или Ваша светлость, граф милостью Маркса и приводил его в бешенство. Как оказалось, Зубова, занимавшего пост президента Института Искусств, в его же дворце обвиняли в сбыте его собственных картин, и ничего общего его арест с нашим не имел[154]. Думать о еде было немыслимо, так это было отвратно, и два дня, проведенные на Гороховой, были для нас добровольным или вынужденным постом, кроме того, что некоторые захватили из дому и по-братски поделились. <…>

4/20 [1974]

<…> На следующий же день нашего пребывания на Гороховой нас, каждого по одиночке, стали вызывать на допрос. Каждый из нас очень опасался этого допроса. С нами сидели матросы, которые с допроса возвращались жестоко избитыми, с кровоточащими носами, изуродованными лицами, с кровоподтеками на всем теле (они обмывали раны раздетыми в общей уборной). С нами этого не было. Нашим следователем был Агранов[155], прославившийся своей жестокостью. Впоследствии он был ликвидирован Сталиным. Допрашивал он нас стереотипно: белогвардейская деятельность, помощь генералу Юденичу во время его наступления на Петроград[156] и т. п. совершенно абсурдные действия[157]. Этого каждый из нас меньше всего ожидал, ибо ни один из нас ни в чем подобном не был замешан, так что нам не пришлось детально отвечать на обвинения, не было ни одного факта, который надо было бы опровергать, а просто категорически отвергали всю эту галиматью. Нас на допросе долго не держали, может, полчаса каждого. Без особой вежливости, но никаких физических воздействий ни к кому из нас не применялось. Все мы были в недоумении, что за процесс большевики хотят создать. Определенных обвинений нам предъявлено не было, и через два дня нас перевели в настоящую тюрьму на Шпалерной улице, разместив нас по камерам по два-три человека в каждой. В общем, мы могли выбрать, с кем сидеть, но сделали это без афиширования: выстраивались в очередь по двое и механически попадали в камеру с желаемым лицом. Я попал, как он и я хотели, в камеру с Львом Платоновичем Карсавиным, с которым был в дружеских отношениях. В камерах были две железные койки с худощавыми[158] тюфяками, умывальник с проточной водой (только холодной), туалет (к счастью, не параша) с тоже проточной водой и стальная доска, прикрепленная к стене, которая опускалась и служила столом. Окно было очень высоко, много выше человеческого роста. В стальной двери было небольшое окошечко (глазок), в которое могли заглядывать надзиратели. В потолке висела лампочка, которая зажигалась и ночью тушилась надзирателем. Лампочку ночью он несколько раз зажигал, чтобы в глазок видеть, что делают заключенные. Карсавин и я прежде всего принялись за очистку камеры и себя самих. Мы скоро избавились от клопов, и в камере была образцовая чистота. Мы следили за крошками, чтобы отвадить крыс и мышей. <…>

4/21 [1974]

Каждый день нас выводили на прогулку во двор тюрьмы на полчаса. Мы могли общаться друге другом. <…> Большим удовольствием была еженедельная тюремная баня с избытком горячей воды. Через некоторое время разрешили передачи, и это было большим облегчением, ибо тюремная еда была несъедобна. Потом начались свидания с родными, и Геня пришла с Толей, который еще был совсем мальчиком. Наконец нас стали вызывать по одиночке к следователю <…> и тут повторяли те же обвинения. Протоколов допроса никто из нас не подписывал, и никаких оговоров друг друга не было. Нам сообщили, что нам предъявлено обвинение в государственном преступлении. По тогдашнему уголовному кодексу это наказывалось высылкой из страны, а если она осуществиться не могла, то следующая мера — это смертная казнь. Мы все были в подавленном состоянии, но все же владели собой и держались отлично. Мы узнали, что аресты среди профессоров и интеллигенции имели место в Москве и других городах, и что эти аресты нашли широкую огласку[159]. Немецкое правительство в лице посла графа Брокдорф-Ранцау сообщило, что оно готово принять нас и выдать соответственные визы в Германию, и что советское правительство согласилось выпустить нас[160]. Но нам ничего не было сообщено, и мы продолжали сидеть в тюрьме. О высылке в Германию мы узнали через родных, приходивших на свидания. Геню тоже вызвал следователь и заявил, что меня высылают, но я не хочу взять с собой семью. То же заявляли и нескольким женам других, и в том числе и жене Карсавина. <…> Наконец нас стали вызывать к следователю, который нам сообщил, что нас навсегда высылают за границу, дал подписать бумагу о нашем согласии на высылку с женой и детьми. Нам сказали, что нас выпустят перед самым отъездом, паспорта, завизированные германским консульством, нам вручат в тюрьме и дадут пару дней для ликвидации дел. Многие стали хлопотать о досрочном освобождении. Геня получила личное письмо от Бухарина[161], что он готов принять меня на поруки до высылки и принимает полную ответственность за меня. Бухарин тогда играл большую роль, и Геня была уверена, что меня тут же освободят. Геня пошла в Смольный к Зиновьеву, которому письмо Бухарина было адресовано. Вообще добиться аудиенции у этого сатрапа было нелегко, но заявление Гени, что она имеет поручение от Бухарина, возымело магическое действие, ее сразу Зиновьев принял. Он прочел письмо Бухарина, покраснел, как рак, рассвирепел. Разорвал письмо на мелкие клочки, заявив, что в Петербурге он хозяин и не позволит вмешиваться в его дела; и я буду выпущен, когда все будут выпущены. Между прочим, двум удалось выйти на свободу. Это были Евгений Иванович Замятин и Островский. Замятин все же уехал через год за границу[162], а Островский еще до нашего отъезда умер от сердечного припадка. Между прочим, прямой потомок известного драматурга Островского[163].

4/23 [1974]

Дней за десять до отъезда нас всех выпустили. Начались хлопоты, надо было собрать кое-какие средства, чтобы не оказаться по приезде в Германию без гроша. Конечно, нельзя было взять советские деньги, совершенно обесцененные, а надо было все превратить в иностранную валюту. Главным юрисконсультом Государственного банка был С. М. Гинзбург[164], с которым я был хорошо знаком. Мы с ним участвовали в качестве третейских судей в ряде дел, в частности, в разбирательстве сложных отношений в известном издательстве Брокгауз-Ефрон[165]. Помощницей его была одна из первых женщин-юристов Екатерина Флейшиц[166]. Она помогла нам обменять советские деньги на доллары и фунты, что для нее было сопряжено с риском. Кое-какая валюта у многих из нас была. От лихорадочной продажи вещей на иностранную валюту тоже что-то получилось. Между прочим по приезде в Берлин оказалось, что некоторое количество долларов были фальшивыми. Были у многих некоторые ценности, хотя и скромные: бриллианты, жемчуг. Возник вопрос, как это все взять с собой. Мы не сомневались, что при отправке нас подвергнут личному обыску, что действительно было. Но нам повезло: в германском консульстве, где мы оформляли бумаги, к нам отнеслись с исключительным вниманием. Выяснилось, что нас отправляют в Штетин на пароходе <…>. Не знаю, по каким причинам, советское правительство оплатило проезд всех нас первым классом. Бывают же такие чудеса. Консул познакомил представителей высланных, в числе которых был и я, с капитаном парохода, который предложил нам свои услуги. Мы должны были собрать у всех высылаемых деньги и не громоздкие ценности в один чемодан, составить список, кому что принадлежит, и доставить в консульство, а они уже как дипломатический багаж доставят капитану прямо на пароход. Нас не надо было долго убеждать, и мы лихорадочно стали объезжать каждого, и в кратчайшее время чемодан был доставлен в консульство. Никто не был задержан, и все обошлось благополучно.

5/9 [1974]

<…> Когда нас выпустили, нас поразило, что наши друзья и знакомые не чуждались нас и всячески выражали нам сочувствие. Перед самым отъездом в доме одного профессора нам устроили прием с речами, напутствиями. Когда мы садились на пароход, на пристани делегация от студентов нас приветствовала. В моей квартире, можно сказать, двери не закрывались. В числе других пришел к нам Юрий Анненков, который тогда был близок к власть имущим. Он не побоялся даже написать трогательные строки в мой альбом, и на прощание мы облобызались.

Наконец настал день отъезда. Нам до последней минуты не верилось, что нас выпустят. <…> В том, что нас при посадке обыщут, мы не сомневались, всех ощупали (для женщин была женщина-агент). У Толи был медвежонок, с которым он не расставался <…>. Агент его ощупывал с разных сторон и, несмотря на все мои и Гени мольбы и плач Толи, разрезал ему брюхо, чтобы убедиться, не спрятано ли в нем что-либо. Мальчик долго не мог успокоиться и все всхлипывал. Геня достала нитки и зашила распоротое место.

Когда мы миновали Кронштадт и вступили в нейтральные воды, капитан пригласил представителей от нас (я, Карсавин, Одинцов) к себе в каюту, поздравил нас и вручил нам запечатанный чемодан (дипломатическая печать). Все вещи были в полной сохранности, и предложение о вознаграждении было отвергнуто как незаслуженное оскорбление. Нам долго пришлось извиняться пред разъяренным капитаном. Окончилось это приглашением нас к обеду за капитанским столом и выпивкой за общее здоровье. А это был старый морской волк, истинный пруссак с крайне консервативными убеждениями. Мы после трехдневной поездки без новых приключений прибыли в Штетин, откуда вся наша группа поездом отправилась в Берлин.

5/10

На пароходе в Штеттин по дороге в общем зале мы уже обсуждали вопрос о создании нового издательства в Берлине. Среди нас были члены правления моего издательства «Наука и школа» Котляревский, Карсавин и близкие к нему Лосский и Лапшин. Мы наметили даже ряд книг, которые мы намерены были издать, что я и осуществил. Решили по приезде привлечь и авторов из других высланных групп, в частности из Москвы: Бердяева, Франка, Степуна, Вышеславцева[167]. Кроме этой группы, преимущественно религиозно-философской, я хотел еще привлечь Прокоповича и Кускову[168]. Собственно говоря, я хотел создавать в общем то, что делал в Петербурге.

<…> По приезде в Берлин мы разбрелись по разным концам, но имели сведения, где каждый живет. Через короткое время мы созвали общее собрание высланных для ознакомления друг с другом, ведь были высланные не только из Петербурга и Москвы, но и [из] других городов.

5/12

На пароходе в качестве частного пассажира был известный драматург Николай Николаевич Евреинов с женой[169], интересной, очень живой и интеллигентной особой. Она обходила всех нас, высланных, и просила написать несколько слов в ее альбом. Я написал, что был бы счастлив при изменившихся условиях вернуться на родину. Часть ее воспоминаний была помещена в «Новом журнале», и она процитировала мои слова[170].

Прибыв в Берлин, я времени не терял. «Петрополис» уже там обосновался. Блохи приехали до меня, и там уже давно был С. И. Гринберг[171]. Но мне нужно было подумать о собственном издательстве, так как «Петрополис» никакой материальной поддержки не мог давать. Я с собой привез совсем небольшие средства, и нужно было подумать о семье. Конечно, в «Петр[ополисе]» я принимал самое живое участие, довольно долгое время без всякого оклада. Мои родственники отнеслись ко мне хорошо и обещали поддержку моему издательству. В доме рядом с их конторой <…> я снял комнату для издательства, но работал по вечерам, главным образом, дома, а затем в конторе «Петрополиса». Сначала это было небольшое помещение на Uhlandstrasse, затем в полуподвальном помещении, но очень удачном, в доме, принадлежащем Каганам, на Schulstrasse[172] и, наконец, переехали на Meinekestrasse, где оставались до выезда из Германии. Правление моего издательства состояло из двух лиц, меня и Д. Когана[173]. Это было GmbH (общество с ограниченной ответственностью). «Петрополис» был акц[ионерным] обществом, и правление состояло из Блохов, Гринберга и меня. Гринберг впоследствии выбыл и жил сначала в Финляндии, а потом окончательно обосновался в Лондоне.

5/16 <…>

Рынок для русских книг был большой. Помимо Германии, они шли во Францию и в исконные русские страны (т. е. когда-то принадлежавшие России): в Польшу, Латвию, Литву, Эстонию. Хороший книжный рынок был в Чехословакии. Большой рынок был на Дальнем Востоке — в Китае: Харбин, где был известный дом Чурина[174], Шанхай. Трудно поверить, но одно время русских книг издавалось в Германии больше, чем на немецком языке. Я этому тоже не верил, пока не убедился из статистики «Boersen Verein des deutcshen Buchhandels»[175].

5/28

В моем издательстве «Обелиск»[176] я преимущественно сосредоточился на книгах по философии и религиозно-философской литературе. Одной из первых моих книг была книга моего близкого друга Н. А. Котляревского «Наше недавнее прошлое»[177], которая несколько выходила из рамок моей программы. Затем одна за другой стали выходить «Философия неравенства» Бердяева, его же «Смысл истории»[178], С. Л. Франка «Живое знание»[179], затем книги Лосского, Степуна, Вышеславцева о Достоевском[180], Лапшина, Платонова «Борис Годунов»[181]. Особенно хочу упомянуть сборник «София», который содержал статьи философско-религиозного характера главных представителей этого направления[182]. Я отдал дань моим научным интересам, создав вместе с С. Н. Прокоповичем журнал «Экономист»[183]. Прокопович основал в Берлине «Экономический кабинет», и журнал был его органом. Продолжал издавать журнал до тех пор, пока Прокопович с «Экон[омическим] кабинетом» [не] перебрался в Прагу. Кроме журнала, я издал еще ряд книг по экономике.

В Прагу прибыл Г. В. Вернадский. Он затеял евразийское издательство и запросил меня, хочу ли я принять в нем участие. Я поехал в Прагу. Вернадский, книгу которого о Новикове я издал в начале моей деятельности в Петербурге, познакомил меня с единомышленниками, в том числе с П. Н. Савицким[184]. Я стал издателем группы евразийцев, и с Савицким у меня сложились самые дружеские отношения. Я издавал и его, и Вернадского.

В Праге же я познакомился с проф. Бемом[185], который выпускал непериодические сборники, которые я тоже перенял. Бем ввел меня в кружок русских поэтов[186], которые мне устраивали дружеские встречи и очень ценили мой интерес к ним. Один сборник стихов я издал, а именно Аллы Головиной[187].

7/22 1974 <…>

Распространение книг мы сначала передали издательству «Образование», но скоро убедились в полной их негодности и перешли к фирме «Russian (sic! — О. Д.) Buecher Export». Эта фирма долго не просуществовала и обанкротилась, что для нас сопровождалось большими потерями. Я решил тогда создать самим такой распространительский аппарат. <…> Я сам стал объезжать Европу, а в отдаленных странах останавливался на фирмах, зарекомендовавших уже себя в кредитном отношении.

Эти мои разъезды чрезвычайно расширили круг моих знакомых и закрепили старые связи и меньше всего носили деловой характер, хотя по существу преследовали эту цель. Без этих поездок издательство вряд ли могло обойтись.

Моя первая поездка была в Прагу. <…>

7/30

После осмотра достопримечательностей Праги я начал обход своих знакомых и друзей. Сергей Николаевич Прокопович и Екатерина Дмитриевна Кускова приняли меня очень радушно. <…> Они меня ознакомили с «русской акцией чехов»[188]. Чехи широко пошли навстречу русским ученым и вообще интеллигенции. Созданы были русские научные учреждения, русские ученые были на иждивении чехов, чехи поощряли всякие культурные начинания. Продолжал свою деятельность Земгор[189]. Создан был «Русский очаг» графиней Паниной[190]. Славянская библиотека[191] широко пополнялась русскими книгами. <…> Конечно, я стал снабжать русскими книгами «Экономический кабинет» Сергея Николаевича]. Я договорился с С[ергеем] Николаевичем] о печатании его новой книги[192].

У Лосских я был принят как свой человек. <…> Лосский задумал ряд книг, и, конечно, я был его естественным издателем. В доме Лосских я впервые встретил П. Н. Савицкого, который тут же пригласил меня к себе. <…>

Я посетил «Русский очаг» графини Софьи Владимировны Паниной. При «Очаге» была библиотека, и я предложил свои услуги по снабжению ее книгами, что было принято охотно. Софья Владимировна сказала, что у нее для меня есть проект, но еще надо об этом подумать, и она снесется со мной об этом позже. Как потом оказалось, дело шло об издании биографии ее отца Петрункевича, известного демократического деятеля[193]. Но она опасалась, что я откажусь, ибо материально это было далеко не заманчивым делом, и она хотела заручиться воздействием на меня таких лиц, как Прокопович. Она сама потом мне об этом рассказала. Книгу я, конечно, выпустил[194].

10/14

Еще о Праге. С Прокоповичами жила уже не молодая Зверева, известная своей деятельностью в области образования в России. Она была в переписке с Берви, известной поборницей народного образования, жившей в Канаде[195]. У последней была мысль уже давно издать труд по распространению образования в России. Берви написала мне в Берлин по рекомендации Зверевой, не заинтересуюсь ли я изданием ее работы на русском языке. Завязалась длительная, перешедшая в дружескую, переписка. Я в России серьезно интересовался вопросами образования. При издательстве «Огни», в котором я принимал ближайшее участие, была специально образована комиссия, школьная. В ней ближайшее участие принимала известная общественная деятельница Кайданова и в конце концов я с Берви договорился[196]. Один том ее труда я выпустил в Берлине, а другой уже в Брюсселе, куда мы переселились после Берлина. Эти книги являются незаменимым источником по изучению народного образования в России[197].

10/16

В числе других стран я дважды посетил Польшу. Польша была очень хорошим рынком для русских книг. Нашим представителем там была фирма «Добро»[198]. Мы сбывали там не только книги представляемых нами издательств, но и книги из Советской России (об этом я еще буду писать), научные и по литературе, и еще антикварные книги, которые мы ввозили в большом количестве. До приезда в Польшу я имел переписку с профессором Кулаковским, преподававшим русскую литературу в Варшавском университете[199], сыном известного русского академика Юлиана Кулаковского[200]. Он был вхож в польские литературные круги. <…> Он предложил нам издать книгу современных польских поэтов на русском языке. Польское правительство тепло отнеслось к этому проекту и обещало оплатить расходы по переводу на русский язык. Задача была не из легких. Облегчалось это тем, что Кулаковский сам был поэтом, и некоторые из польских поэтов знали хорошо русский язык. В Министерстве] Нар[одного] Просвещения меня встречали предупредительно и даже иногда говорили со мной по-русски. <…> В Мин[инистерстве] мы договорились о переводе, а само издание книги я взял на наши средства. С Кулаковским я провел почти все вечера вместе, говорили по душам. Он показывал мне достопримечательности Варшавы, и мы побывали в кабачках couleur local, где собирались польские поэты и литераторы. Никакой враждебности как русский я не встретил, хотя опасался, что при польском крайнем национализме этого можно было ожидать. Книга вышла под титулом «Современные польские поэты»[201]. Если принять во внимание, что размеры эмиграционного рынка были невелики, книга имела успех, и все рецензии были похвальные. <…>

11/4 <…>

Я несколько раз побывал в Латвии, где тогда жил мой отец. Рига производила хорошее впечатление, и русская общественная жизнь била там ключом[202]. Там издавалась большая ежедневная газета «Сегодня», одним из редакторов которой был Борис Осипович Харитон[203], с которым я был в дружеских отношениях. Он был в Петербурге главой «Дома литераторов»[204], где я почти ежедневно бывал, часто там завтракал и не пропускал ни одного литературного вечера. Харитон был моим товарищем по тюрьме, когда нас высылали из России. «Сегодня» можно было поставить в ряд со столичными газетами, правда, «Последние новости»[205] были серьезнее в политическом отношении, но газеты на латышском языке нельзя было <…> сравнить с «Сегодня». <…> Я в редакции долго засиживался, обменивался новостями местными, и берлинскими, и парижскими.

Мой товарищ по университету Максим Яковлевич Лазерсон[206] был там профессором местного университета и возглавлял еврейскую группу в парламенте. Он считался там видным общественным деятелем. Потом наша дружба возобновилась в Нью-Йорке, куда он переехал. В Риге жил видный русский адвокат Оскар Осипович Грузенберг, известный в России по своим выступлениям на политических процессах и по делу Бейлиса[207]. <…> Он предложил мне издать его воспоминания и даже хотел принять частично участие в расходах. Его воспоминания не подходили к характеру моего издательства, и я очень вежливо, со всякими комплиментами, отказался издавать его книгу. <…> Потом он напечатал свою книгу в Париже целиком за свой счет[208]. <…>

11/8

Когда я бывал в Риге, я обычно заезжал в Эстонию — собственно только в столицу этой страны Ревель, переименованную в Таллин. <…> В то время как в Риге можно было сговориться почти с каждым, если не по-русски, то по-немецки, в Ревеле сговориться было труднее. Эстонцы стали ярыми националистами после притеснений царской России и чуждались говорить по-русски, даже если они [русский язык] знали[209]. Все же прослойка русского и немецкого населения была, и каждое из этих меньшинств придерживалось своей культуры. <…> Было и здесь русское книжное дело, довольно хорошо поставленное[210]. Конечно, оно было нашим клиентом и заказывало русские книги через нас. <…>

11/9

Своеобразную картину представляла собой Литва, где я неоднократно бывал. По объявлении самостоятельности главным городом, столицей стал Ковно, или по-литовски Каунас[211]. Город напоминал большой город черты оседлости, чем он, собственно, и был[212]. Хотя государственным языком являлся литовский, но за мои посещения <…> я буквально ни единого литовского слова не слышал, а только русскую речь и идиш[213]. Во главе государства стал бывший приват-доцент петербургского университета.

В Ковно жил мой близкий друг профессор Л. П. Карсавин <…>. Он был профессором истории Литовского у[ниверсите]та и хотя, приехав в Ковно, ни единого слова не знал по-литовски, в короткое время не только усвоил его, но читал лекции по-литовски, выпускал свои труды на этом языке и даже стал авторитетом в области стиля и построения этого языка, его новатором[214]. Вообще Л[ев] П[латонович] был исключительно одаренным, талантливым человеком, с огромными познаниями, как по историческим дисциплинам, так и по философским. В тюремной камере мы вместе читали Alfred de Musset и других французских поэтов <…>. Дружбой его я очень гордился и, будучи в Ковно, был его ежедневным гостем. В Ковно был еще Станкевич, тоже из Петербурга, приват-доцент у[ниверсите]та и на министерской должности при Керенском. В Ковно он тоже был профессор у[ниверсите]та[215].

Русская общественная жизнь в Ковно и вообще на Литве кипела ключом. Русские театральные постановки, лекции были обиходным явлением[216]. Читающая публика была главным образом русская и русско-еврейская[217]. Было большое русское дело «Литература» Богуславского и еще одно «Мокслас» (имя владельца позабыл), которое имело представительство советских книг и вместе с тем продавало и зарубежные издания. «Литература» не хотела заказывать советские книги у своего конкурента «Мокслас», и мы доставляли эти книги, и «Мокслас» должен был примириться с этим, т. к. он зависел от нас в отношении снабжения зарубежными изданиями[218]. <…>

12/3

Правда, русские были рассеяны по всему миру, но, проживая в Германии, я должен был сосредоточиться на издании книг на немецком языке. <…> Начал я довольно странно: первой моей книгой на немецком языке была книга Игоря Грабаря «Die Frescomalerei der Dimitrij Kathedrale»[219], которую я выпустил вместе с издательством «Die Schmiede». Это было молодое издательство богатых молодых людей, довольно лево настроенных, «салонные» коммунисты без всяких прав на это, ни по образу жизни, ни по происхождению. Эти господа отбили у меня на некоторое время [охоту] издавать книги на немецком языке. Но в Берлине проездом очутился Павел Николаевич Милюков[220], который мне предложил на немецком языке издать «Русскую разруху» — «Russlands Zusammenbruch». Я вступил в соглашение с известным немецким издательством «Deutsche Verlaganstalt», которое согласилось со мной выпускать книги русских авторов на немецком языке. Я обратил внимание, что очень мало книг по общественным наукам и истории <…>, [например] на отсутствие немецкого перевода «Истории России» Ключевского. П. Н. Милюков доставил мне свою книгу уже в прекрасном переводе, но с Ключевским было труднее <…>. Я обратился к Karl von Staehlin, который занимал кафедру русской истории в Берлинском университете. После некоторого раздумья он согласился переводить, за приличную плату, конечно. Ему перевод довольно трудно давался, и незначительную часть перевода я получил с большими проволочками, а затем он отказался за неимением времени. Перевод был совершенно неудачным. <…> Как пример укажу: слово «целовальник» он перевел как «Kisser»[221] и без всякого пояснения. Я обратился за советом к моему старому знакомому, бывшему проректору Петербургского университета Ф. Брауну, который занимал кафедру русской истории <…> в Лейпцигском университете[222].

12/28

Браун сразу согласился, но только редактировать Ключевского, [а] <…> переводчика я нашел в лице Reinhaid von Waltera[223]. Walter знал превосходно русский язык, сам был знатоком русской поэзии, переводчиком Блока. <…>

Мною были намечены к переводу и другие книги по истории, русской философии и литературе, но с утверждением Гитлера мне пришлось покинуть страну. Выпуск Ключевского на немецком языке я считаю большим вкладом в немецкую науку[224]. <…>

1/2 1975

Совершенно непонятным оставался факт, что, несмотря на то, что я был выслан как политический преступник, связь с советской Россией не прерывалась. Манускрипты из России продолжали поступать непрерывно, некоторые даже через советское посольство. Все писатели, приезжавшие в Берлин или проезжавшие, скажем, в Париж, неизменно являлись в наше издательство с предложением манускриптов. Так, приезжал Немирович-Данченко и привез нам рукопись Станиславского «Моя жизнь в искусстве», которую мы издали; Федин с рукописью «Братья», которую мы тоже издали; Тынянов, которого мы печатали[225]; Эренбург, бывший тогда заядлым большевиком[226]; Вера Инбер[227] и т. д. Привозили не только свои рукописи, но и других. Некоторые даже оставляли на нашем счету деньги, которые не хотели везти обратно в Россию. Можно сказать, все более или менее известные писатели печатались у нас. Для них это было выгодно, ибо <…> их права закреплялись по Бернской конвенции (главное, право перевода на иностранные языки), чего не было бы, если бы книги сначала выходили в советской России[228]. <…> Таким образом Эренбург, напр[имер], продал в Hollywood некоторые свои вещи для фильмовой постановки[229]. <…> Как все это проходило гладко, уму непостижимо, так как в моих других издательствах выходили книги явно антикоммунистические.

1/4

Помню еще один эпизод. К нам в издательство в один прекрасный день явился Маяковский. <…> Он принес манускрипт своей пьесы «Клоп» и настоял, чтобы мы тут же выслушали ее. <…> Пьесу мы выслушали, но принять к печати отказались. Возмущению его не было предела. <…> Но мы остались непреклонны.

Приехал Мейерхольд с труппой[230]. Мы отпечатали программу для его спектаклей. <…> Были на всех его спектакля. <…> Успех спектаклей был средний.

1/6

После бурного расцвета русского издательского дела в двадцатых годах постепенно нарастал кризис, и одно издательство за другим прекращало свое существование. Моя издательская деятельность в Германии не прекращалась вплоть до моего отъезда летом 1938 года. В мои руки начали переходить одно издательство за другим. Самым важным приобретением было издательство «Слово», принадлежавшее известной фирме Ульштейн[231]. <…>

Издательство Ульштейна широко поставило русский отдел («Слово»), Berliner Tageblatt (изд[атель] Rudolf Mosse[232]) стало выпускать словари, а, главное, под редакцией Войтинского[233] статистические справочники <…> «Страны в цифрах». <…> «Berliner Tageblatt» проникал[а] в Россию, равно как и справочники. Русским отделом заведовал мой приятель еще из Петербурга Самуил Яковлевич Шклявер, петербургский присяжный поверенный[234]. <…> Как-то Шклявер пожаловался мне, что газета и книги Моссе находят в России сбыт, но вывозить деньги из России запрещено, а расход на корреспондентов не так велик, и деньги в России все накопляются и обесцениваются. <…> И вот нам пришло на мысль, не согласятся ли русские на накопившиеся уже деньги и на будущие поступления снабжать Моссе книгами, а я обязался перед Шклявером, что буду заказывать советские издания исключительно через него, [и] он согласился, что его фирма Моссе будет иметь меня исключительным заказчиком. Завязалась переписка Моссе с советскими властями, закончившаяся договором с Моссе, а я с Моссе в свою очередь заключил договор о заказе и поставке книг.

1/9 1975

Мы и раньше заказывали антикварные книги и вообще книги, выходившие в советской России, через «Международную книгу»[235], но заказы выполнялись с большими задержками, а цены на антикварные книги были совершенно произвольны, то чрезмерно и неоправданно высокие, то понижались. До физической получки [мы] не знали вообще, по-лучим ли книги и по какой цене. Совершенно другой характер приняла торговля книгами через посредство Моссе. Мы стали исправно получать и новые книги, и антиквариат, подчас очень ценный. И продажа советских книг стала в нашей деятельности играть все большую роль, что для нас имело большое значение, ибо издаваемые нами книги или вовсе не приносили дохода, или минимальный. <…> Я не могу точно сказать, какое количество комплектов «Старых годов», «Мира искусства», «Аполлона»[236] мы пропустили, но во всяком случае много-много десятков. С Парижем и Прагой у нас были очень хорошие связи, затем мы начали работать с библиотекой Беренсона в Италии[237], поглощавшей огромное количество антиквариата, и затем [с] библиотекой Моргана в Нью-Йорке[238]. <…>

1/15

Издательство «Петрополис» праздновало свой юбилей в загородном доме в Груневальде. Собрались на чествование <…> все общественные русские круги Берлина. Председателем был И. В. Гессен[239] и я с Яковом Ноевичем. <…> К концу вечера сообщили зловещее известие: горит рейхстаг. Под этим впечатлением мы разошлись. <…> КОММЕНТ.: СТЕПУН!!!

3/17

<…> После прихода Гитлера к власти издательская деятельность продолжалась, хотя была создана Reichs-Schrift Kammer, в которую должны были быть включены, вернее, регистрированы, все издатели и в которую «не арийцев» не принимали. Мы и не подумывали о регистрации и держались политики страуса, авось не заметят, авось режим изменится[240]. Мы старались как можно больше книг переправить за границу, <…>, в Париж. Мы были там связаны с «Домом Книги», Капланом[241], и я и Яков Ноевич думали войти в него. <…> Переводили за границу и небольшие суммы. Вместе с тем лихорадочно искали возможность получить визы. В конце концов из наших планов на Париж ничего не вышло: и книги, и деньги куда-то испарились. Только Яков Ноевич получил визу и устроился в Озе[242], а я остался в Берлине. <…>

3/29

Мы получили, к великому нашему удовольствию, визу через наших друзей Duprez в Бельгию[243].

<…>

4/5

Поездка в Бельгию обошлась без приключений, на дороге нас никто не задержал. <…> Наши друзья Duprez нас встретили в Брюсселе на вокзале и доставили в пансион, который они для нас сняли на спокойной улочке, напротив дома, где жил Спаак, премьер-министр Бельгии[244]. <…> Мы приехали по временной визе, и надо было легализовать наше положение. Duprez познакомили меня с женщиной-адвокатом, профессором социологии Брюссельского университета г-жой Aimée Racine, которая легализовала наше положение, и мы получили постоянное право пребывания и занятия в Бельгии. <…>

4/7

У меня не было сомнения, что я буду продолжать свою издательскую деятельность. Оказалось, что в Брюсселе значительная русская колония, и я скоро с нею перезнакомился[245]. Был там и русский клуб, во главе которого стоял Александр Моисеевич Кулишер[246] <…>. В Брюсселе оказалась также русская типография, которая слышала обо мне и предоставила кредит. Была бельгийская фирма, которая ввозила советские книги, и я мог выписывать их и снабжать своих заграничных клиентов, а также бельгийские учреждения и частных лиц, в особенности антиквариатом. Завел переписку с моими авторами, напр[имер], с Набоковым[247], Ходасевичем, Осоргиным[248], проф. Вернадским, Кайдановой и т. д. Познакомился с профессором Экком[249] и его сотрудниками, завязал сношения с Антверпеном. <…> Выполнение книжных заказов уже через короткое время стало приносить доход, и я мог сводить концы с концами.

4/11

Прежде всего я пустил в печать книгу Кайдановой о народном образовании в России, первый том этого труда я уже выпустил в Берлине[250]. Получил рукопись от Ходасевича с его мемуарами[251]. <…> От проф. Вернадского, который уже переселился в Америку и стал профессором в Ельском университете, я получил его очерки о русской истории[252]. Стал выпускать книгу за книгой. Я был в оживленной переписке с Осоргиным. Жена его, Бакунина, уже много лет работала над большим трудом — словарем русских масонов. Французские масоны были заинтересованы в этом труде и имели на осуществление этого начинания известные суммы. Связующим звеном был профессор Экк. Издателя Бакунина не находила и была очень рада, что я принял книгу к изданию. Работа была большая, корректура странствовала из Брюсселя в Париж и обратно. Набирал [я ее] (на французском языке) в одной из лучших типографий Бельгии. <…> Выход книги был событием[253]. <…>

4/14

В самом начале 1940 года русский клуб пригласил Марка Львовича Слонима[254] прочесть доклад о текущем положении. Он произвел на нас ошеломляющее впечатление и оказался пророческим. Он указал на слабость Франции, раздираемой партийными спорами, и возможность победы Гитлера над ней. Указал на колеблющееся положение России, переговоры с ней затягивались, была неуверенность, примкнет ли она к союзникам. <> Вскоре мировая война началась. В начале июня 1940 немецкие армии двинулись на нейтральные страны, на своем пути почти не встречая препятствий, занимая один город за другим, и лавиной обрушились на Бельгию и Францию[255]. <…>

5/21

Группа бежавших из Бельгии помещалась почти на краю города (Тулузы. — О. Д.). В одном доме собрались Варшаверы, Стародубы, Гессены. На указали уличку относительно недалеко от нам, где мы встретили стоявшую около своего дома пожилую довольно полную женщину, которая, видя, что мы ходим из дома в дом, спросила, кого мы, собственно, ищем. <…> Мы сказали, что ищем помещение для временного жилья. Если мы не брезгуем зимней беседкой, сказала она, прилегающей к дому, то она охотно даст нам убежище. Узнав, что мы беженцы из Бельгии, она совсем растаяла. В беседке никакой обстановки, кроме комода и пары стульев, не было. В коридоре, соединявшем дом с беседкой, был умывальник, уборная и дверь в сад со всевозможными фруктовыми деревьями и скамьями. Женщина предложила нам матрацы и постельное белье, и мы так и спали на полу на матрацах. <…> И в этом помещении нас посетил Яков Ноевич, который с «Озе» покинул Париж[256]. <…>

С утра я отправлялся в город, чтобы повидать знакомых и выяснить положение. Я узнал, что в Тулузе находится раввин Dr. Айзенштадт, друг моего отца по Петербургу и друг нашей семьи. <…> Он, оказывается, по поручению «Joint’a»[257] вместе с Владимиром Абрамовичем Гольденбергом (с Гольденбергами мы были дружны еще в Берлине) помогал беженцам. В Тулузе работал Еврейский комитет помощи беженцам, составленный из представителей всех партий. <…> Dr. Айзенштадт не думал оставаться в Тулузе, а ждал визы в Соединенные Штаты. <…> Он спросил, не пожелаю ли я его заменить, когда он уедет. Конечно, я согласился тут же, и сложилось так, что я стал работать с Гольденбергом еще до его отъезда. Я вошел в комитет, и круг моих знакомых расширялся с каждым днем. Dr. Айзенштадта я просил списаться с моими родными, кот[орые] были уже в New Yorke, и похлопотать о визе для меня и семьи. Накануне отъезда он оставил мне небольшую сумму, о чем его просили мои родные. <…>

Положение иностранцев было отнюдь не простым. Я стал усиленно переписываться относительно визы в Америку. Многие стали уезжать, в частности, меньшевики. Николаевский[258] в New Yorke усиленно хлопотал, но пока ничего положительного не сообщал. <…> Я уже указывал, что у меня были дружеские отношения с проф. Вернадским, перебравшимся из Праги в Соед[иненные] Шт[аты]. Я ему написал об эфидевите[259], одновременно написал графине Софье Владимировне Паниной, которая еще не покинула Прагу. <…> Оба обнадежили меня.

Один из моих хороших знакомых, Гольдштейн, уехал с семьей в Соед[иненные] Шт[аты] и передал мне свою квартиру. <…> Я был очень рад, что, наконец, имел собственный угол, но мое удовлетворение оказалось, или, вернее, могло оказаться, трагическим для меня[260]. В один совсем не прекрасный день жандармы явились в дом <…> и спросили у консьержа, живут ли в нем русские. Он указал на меня, и меня арестовали, оставив Геню и Ирину на свободе. Отправили в лагерь у самой Тулузы <…>. Меня с другими поместили в отдельный дом, почти все оказались знакомыми. На свидание пришел Гольденберг с Геней, и я просил первого [известить] о моем аресте раввина Кассорло (читается предположительно. — О. Д.) и тулузского епископа. <…> Благодаря старанию епископа, кот[орый] взял меня на поруки, меня через короткое время выпустили. <…>

Проф. Вернадский сдержал свое обещание. Через короткое время после моего освобождения из лагеря я получил письмо от него, что <…> он просил своего ученика и приверженца группы евразийцев инженера Бромберга помочь мне. И, действительно, через несколько дней по получении письма от Вернадского я получил совершенно необычное письмо от Бромберга[261], которого я совершенно не знал. Бромберг писал, что он счастлив будет дать мне эфидевит и примет все меры к тому, чтобы ускорить все формальности, что это ничтожно по сравнению с тем, что я для него сделал: я осуществил мечту его жизни. Я был так ошеломлен его письмом, что сначала думал, что он меня с кем-то спутал. Потом я вспомнил, что много лет тому назад по рекомендации моего друга в Праге Петра Петровича Савицкого (так! — О. Д.) издал книгу Бромберга «Европа и Евразия». Корректура и редакция была Савицкого, и с Бромбергом я никогда не переписывался. Я немедленно ответил Бромбергу и выразил свою благодарность, [за то, что] он спасает меня и мою семью. <…> И очень скоро получил извещение из Марселя от американского консула, что для меня получен эфидевит и что я должен приехать для получения визы в Марсель. <…>

6/18

В Марселе я был поглощен делами Еврейского комитета и хождением по инстанциям для получения визы. Требовались метрические свидетельства, которых у нас не оказалось. Наш случай был далеко не единичным. К счастью, в Марселе было еще дореволюционное русское консульство, и мы там получили метрические свидетельства. Выяснилось, что с нашими паспортами мы не можем получить проездных виз через Испанию или Португалию, а должны ехать через Касабланку пароходом от Porte Vendre, а затем поездом из Орана в Касабланку[262].

6/19

Мы остались в Марселе, ежедневно осведомляясь о пароходе. <…> Наконец, выяснилось, что мы имеем места на португальском пароходе Serporonto, уходящем из Касабланки. Целой группой мы поездом отправились в Porte Vendre, выехали утром, приехали вечером. <…> Рано утром погрузились на пароход. Переправа была спокойная, и мы добрались до Орана. <…> В Оране сели на поезд в Касабланку. Нас сопровождали жандармы, как арестованных. <…>

6/20

<…> Пароход уходил только наследующий день. <…> Приблизительно через 12 дней мы прибыли на Бермудские острова. Мы могли ими любоваться только с корабля, ибо на берег, неизвестно по какой причине, нас, эмигрантов, не спускали. Только детей под руководством английской сестры милосердия. <…> В Бермудах на корабль поднялись английские офицеры и моряки и сошли только, когда корабль собирался отплыть. <…> Проезд из Бермуд до New York прошел без особых приключений. По прибытии в New York, до спуска, у всех эмигрантов измерили температуру. <…> Сначала спустили американских граждан, затем пассажиров первого класса и под конец нас, эмигрантов. <…> Среди толпы встречавших я заметил нашего знакомого по Берлину, профессора Зайцева, который заметил и меня, и мы подошли друг к другу и дружески поздоровались, а с Зайцевым был и Бромберг. Оказалось, что Бромберг просил Зайцева поехать вместе с ним на пристань, ибо он меня не знал.

7/1

Ко мне как-то зашел George Gourvitch[263], книгу которого «Руссо и Декларация прав» я еще издал в России. <…> Теперь он был профессором социологии в Сорбонне и очутился в Соединенных] Штатах, убегая от Hitler’a. Он носился с мыслью выпускать на английском языке трехмесячник «Journal of Sociology». У него для этого была небольшая дотация от какого-то учреждения. От него я узнал, что в Нью-Йорке начал издательство приехавший из Швеции какой-то человек русского происхождения по имени Рыбкин[264] и хотел начать издание журнала, но он [Гурвич] ему не доверяет. Гурвич предложил мне повидать Рывкина, может быть, я с ним договорюсь, и тогда можно будет начать печатание журнала. <…> Издательство помещалось на 13-й улице между Седьмой и Восьмой авеню. Состояло оно из одной большой комнаты, где помещалось решительно все: служащие, сам Рыбкин, экспедиция, две барышни, самые книги. <…> Как я вскоре узнал, «издательство» было создано на фуфу. Программы никакой не было. <…> Прежде всего надо было навести порядок. <…>

7/29

<…> В моих руках скоро было несколько козырей. Георг Гурвич, издававший журнал «Legal and Political Sociology», был недоволен своим издателем и готов был передать [издание] мне. Затем у меня была долголетняя связь с европейским директором YMCA П. Ф. Андерсоном[265]. Я сначала обратился к нему в поисках должности[266]. Он счел это для меня не хорошим ходом. Издательство было чисто христианским, и я не мог иметь надежды на продвижение. Он предложил мне вместо этого издание русских классиков на русском языке, распределяемых Red Cross для русских военнопленных: Пушкина, Гоголя, Толстого, Тургенева, Чехова, Лескова, Лермонтова и [сказал], что он может дать мне заказ на большое количество экземпляров каждого названия и дать аванс в счет этого заказа. Мы договорились о цене, и я смог приступить к исполнению заказа. Я получил участие в деле издательства, но дело должно было быть радикально преобразовано. <…> У меня был знакомый с деньгами Шейнер, который был готов вложить деньги в издательское дело. Мы договорились с Рывкиным об известной сумме, и мой новый компаньон уплатил условленную сумму Рывкину. <…>

Я ускорил выпуск русских книг, перенял социологический журнал Гурвича, который редактировался им и моим другом Лазерсоном. Гурвич меня сблизил с проф. Миркиным-Гецевичем[267] которого я знал до того мало, и он предложил мне издавать журнал «Republique Française», который субсидировался владельцем известной галереи Wildenstein'ом[268]. Стали предлагать книги с разных сторон. Выпустил вторую книгу Гурвича «Bill of Rights», книгу о Чехословакии, о Польше, книгу своего друга Frenkley «Stones of France, Stones of Glory», по-французски и по-английски. Две книги, посвященные концентрационным лагерям: «Ashes and Fire» Jacob Pata и «I Was a Doctor in Auschwitz» Giselle Perl. Взял на склад книгу «Proust and Painting» и еще ряд мелких изданий[269].

7/30

Издательству недоставало лица, недоставало определенной <…> программы. Надо было ограничить сферу своей деятельности определенными рамками. <…> Мы уже испытывали некоторые затруднения в финансировании издательства. Я тогда решил [сосредоточиться] на области, только возникавшей в Соед[иненных] Штатах и отвечавшей моему личному влечению: психоаналитической литературе. В своей деятельности я сосредоточился на литературе по психоанализу и только изредка отвлекался в сторону, выпускал книги в иных областях по соображениям чисто личной связи с авторами или по темам, привлекавшим меня.

<…> Но уже через короткое время <…> я убедился, что не могу продолжать работу с моим компаньоном, который, будучи честным и порядочным человеком, вмешивался решительно во все, не имея на это достаточного авторитета. <…> Он был не прочь выйти из дела. <…> Как водится, бухгалтер у меня вел книги под надзором certified accountant. Это был Paul Safro. Я с ним поделился мыслями о возможном выходе из дела Scheinera и хотел его совета. Safro <…> заявил мне, что он хочет быть моим партнером, что в ведение дела он не будет вмешиваться, не имея опыта в нем, что он мне безгранично доверяет и все нужные средства представит в мое распоряжение.

7/31 1975

Выход моего партнера состоялся, и на его место вступил P. Safro. <…> Партнерство с Safro оказалось исключительно удачным. Все акции были поделены между мной и им поровну. Он в издательские дела не вмешивался, никакого жалованья не получал, только за работу по надзору за счетоводством и интерес на вложенный капитал плюс бонусы. Он был идеальный партнер, забот о деньгах больше не было, <…> нас обоих интересовал только успех дела. По мере улучшения финансового положения мы покрывали свою задолженность ему. Когда дети стали принимать участие в деле и когда вся задолженность была покрыта, через много-много лет, мы выплатили ему известную сумму, все акции перешли к нам, и мы расстались друзьями. Это был идеальный брак, в своей долгой жизни я не имел такого дружеского сотрудничества. <…>

Указатель имен

А

Аверьянов М. В. 130

Агранов Я. С. 11, 63, 139

Адамович Г. В. 50, 123, 175

Азеф Е. Ф. 34, 98

Альтман Н. И. 51, 123, 170

Анненков Ю. П. 10, 19, 51,68, 122-123

Ахматова А. 10, 18, 50, 121-123, 147, 160

Б

Баренбаум И. Б. 114

Барсков Я. Л. 113

Барух Ш. З. 97

Барышников М. Н. 107

Басина М. Я. 115

Бенуа А. Н.131-132, 173

Бестужев-Рюмин К. Н. 105

Бехтерев В. М. 60, 107,136

Блох P. H. 50, 70-71, 119-120

Блох Я. Н. 58, 70-71, 120-122, 133, 138, 147-148, 180, 198

Блох Д. Я. 150

Богданов Б. О. 46, 51-52, 108, 124

Боголепов А. А. 138

Боголепов М. И. 135

Борн М. 117

Бородина М. 119

Брокгауз Ф. А. 66, 141-142

Брокдорф-Ранцау, гр. 65

Бруцкус Б. Д. 46, 62, 110-111, 133, 138

Буковецкий А. О. 7-8, 109-110, 133

В

Васильев А. А. 42

Васильев А. В. 101, 102-103

Вега Л., де 50

Везирова Л. А. 136

Венгеров С. А. 118

Вениамин, митрополит 112

Вернадский Г. В. 49, 72, 87, 90-91, 118, 179-180, 184

Вильборг А. 57-58, 60, 130-131

Витязев П. (Седенко Ф. И.) 11,59-61, 114 128-130, 136-137

Волковыский H. М. 137-138

Вольф М. О. 56, 128

Востриков А. В. 105

Г

Ганецкий Я. С. 125

Гвоздев К. А. 46, 51, 107

Гессен И. В. 85, 134-135, 171-172, 174

Гессен Ю. 99

Гессен Я. М. 11, 59, 134-135

Гинзбург С. М. 66, 141

Гиппиус З. 49, 118, 124-125, 155

Глазберг Н. Б. 11, 57, 130

Голике Р. 57-58, 60, 130-131

Головин А. С. 122, 154

Головина А. С. 18, 72, 153

Головин А. Я. 122

Гончаров И. А. 116

Горлин М. Г 19, 119, 175

Гроций Г. 113

Гумилев Н. С. 18, 50, 57, 122, 129-130, 147-148

Гутман И. 29

Д

Дацюк И. В. 114

Демидова О. Р. 29, 48, 97, 138, 158

Державин Н. С. 56, 128-129

Джемс У. 48, 116

Дживелегов А. К. 135

Джонсон Б. 122

Дмитриев А. Л. 134

Добужинский М. В. 18, 20,51, 123, 165

Е

Енукидзе А. С. 11, 60, 137

Ефрон И. А. 66, 141-142

З

Зайцев Б. К. 18, 21, 59, 93, 135, 155

Замятин Е. И. 62, 66, 114, 137, 141

Зверев С. И. 133

Зернов Д. С. 133

Зиновьев Г. Е. 58, 66, 125, 132

Зубашев Е. Л. 134, 138

Зубов В. П. 62, 138-139

И

Иванов Г. В. 9, 19, 50, 122-123

Изгоев А. С. 62, 138

Ильин М. А. 98, 179

Ионов И. И. 10, 58, 132

Иоффе М. А. 3

Ирецкий В. Я. 57, 129

К

Каган А. (сын) 3, 5, 28, 133, 135, 149

Каган А. С 3, 5-29, 98-103, 105-107, 109-111, 113, 115-116, 118-119, 122, 125, 129-135, 137-138, 147-148, 150-151, 153-154, 159, 169, 176-180, 182, 184

Каган В. 111

Каган Г. Ш. 13

Каган Д. Е. 148

Каган М. С. 5, 29, 97

Каган С. Н. 3-4

Каган X. Н. 4

Казанович Е. 129

Каменев Л. Б. 125

Кандель Ф. 97, 99, 105, 107

Карбасников Н. П. 56,128

Карсавин Л. П. 9, 11-12, 22, 47-48, 50, 56, 62-64, 68-69, 78, 112-113, 117, 138, 150, 164-165

Кассирер Э. 117

Кельнер В. Е. 99, 117, 120

Керенский А. Ф. 79, 126

Кнатц Б. Г. 116

Кнатц Е. Э. 116

Ковалевский В. И. 133

Ковалевский М. М. 117

Колосов Ю. 112

Колубовский И. Я.117

Комболин Ю. И. 134

Конашевич В. М. 61, 137

Кони А. Ф. 57, 130

Константин Константинович, великий князь 111

Костылева Н. А. 114

Котляревский Н. А. 47-49, 54, 69, 71, 111, 113, 118, 149, 160

Краевский А. А. 115

Кроленко А. А. 4, 47, 97, 113-114, 138

Кубасов И. А. 113

Кудрявцев А. П. 117

Кузмин М. А. 18,121-123, 147

Кулишер А. М. 86, 178

Кулишер И. М. 56, 128, 133

Купреинов H. Н. 133

Л

Лапшин И. И. 7, 11, 21, 43, 48, 56, 62, 69, 72, 104, 116, 138

Левинсон А. Я. 61, 137

Лейбов К. Г. 105

Лейбова А. В. 105

Ленин В. И. 11, 60, 125, 133

Либер М. И. 54, 127

Лобачевский Н. И. 101

Лозинский Г. Л. 8-9, 16, 50, 120-122, 133

Лозинский М. Л. 120

Ломан О. В. 115

Лосский Б. Н. 14, 104-105, 139

Лосский Н. О. 7, 11, 43, 47-48, 56, 62, 69, 72, 74, 104, 113, 117, 137-140, 150

Лутохин Д. А. 59, 133-134, 138

М

Макиавелли Н.119

Маковский С К. 20, 129

Мандельштам О. Э. 9, 50, 122, 148

Мандельштам Ю. 21, 175

Маркс К. 62, 98

Мельгунов С. П. 59. 136

Митрохин Д. И. 10, 58, 122, 133

Монахов Н. В. 133

Муравьев М. H. 115

Муратов П. П. 135

Н

Нагель Л. А. 47, 115

Некрасов Н. А. 47, 115

Николаевский Б. И. 34, 89, 97-98, 181

Николай II 107

Новиков Н. И. 49, 72, 118

Новицкий Ю. П. 47, 112-113

Нольде, бар. 48

О

Одинцов Б. Н. 62, 68, 138

Озеров И. X. 59, 134

Осоргин М. 20, 34, 59, 87, 98, 135-136, 183

Островский А. А. 66, 141

Островский А. Н. 62, 66, 141

П

Патуйе Ж. 8, 121

Патуйе Ю. 148

Перельман В. 49

Перельман Я. И. 118

Петров Д. К. 8, 121

Пехливанов Й. Г. 111

Писарев Д. И. 56, 129

Пустарнаков В. Ф. 102, 104

Пушкарев С. Г. 155

Пушкарева (Котляревская) В. В. 47, 111

Р

Радлов Э. Л. 119

Раев М. И. 4, 28, 130, 148, 158, 182

Ракинт В. 119

Рафалович А. Л. 133

Рейтблат А. 10, 120-121

Решетова О. И. 131

Рогалина H. 111

Родзянко М. В. 107

Румянцева Т. Н. 142

Рябушинский П. П. 107

С

Саккетти А. Л. 113

Седых А. 15, 159, 161-162

Селиванов Д. Ф. 138

Скамони Б.(А.) Г. 58, 131-132

Скамони Г. Н. 131

Скобелев М. И. 108

Слиозберг Г. Б. 99

Сомов К. А. 57, 131

Соня, подруга Г. Ш. Энтиной 41, 43-44, 176

Сталин И. В. 63

Старосельский, учитель 35-36

Стасюлевич М. М. 48, 116-117

Стеклов Ю. М. 125

Стоюнина М. Н. 43, 104

Строев В. Н. 138

Струкова Е. П. 122

Т

Таганцева Л. С. 116

Толстой А. К. 94, 116

Толстой Л. 168, 171

Толя, сын А. С. Кагана 13, 22, 28, 64, 68, 133, 177

Троцкий Л. Д. 53, 124-125, 140

Туган-Барановский М. И. 43, 103

Тургенев И. С. 94, 116

Ф

Файбишева Р. 3, 5

Файнберг, дед А. С. Кагана 32

Флейшиц E. A. 67, 142

Фомин A. Г. 49, 118-119

X

Харитон Б. O. 11, 62, 76-77,136, 138, 160

Ц

Цветаева M. И. 135, 155

Цезарь Гай Юлий 37

Ч

Чернов В. М. 125

Чхеидзе Н. С. 51. 124

Ш

Широкорад Л. Д. 109

Шляпкин И. А. 105

Шнеерсон Д. Б. 97

Шнеерсон Ш.-Х.-З. 97

Штейн В. М. 59,135

Э

Эйнштейн А. 48, 117

Энгельс Ф. 98

Энтина Г. Ш. 13

Эфрон А. С. 135

Ю

Юденич H. Н. 63, 139

Юниверг Л. 10, 121

Я

Яновский В. С. 34, 98

Яхонтов Н. 128

Emilia, fri. 36

Kagan А. 3

Kagan A. S. 101, 148

Osoline, m-me 36

Raeff M. 4, 148

Примечания

1

Абрам Шауль Фалкович Каган, см. удостоверение, данное общественным раввином Горецкого уезда Могилевской губернии М. А. Иоффе 21 февраля 1912 г., «в том, что витебский мещанин Абрам Саулович Каган /…/ есть сын витебского мещанина Шаула-Фалка Нотова Кагана, почему должен именоваться не Абрам Саулович, но Абрам Шауль-Фалкович Каган» // ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Ед. хр. 48158. Л. 6.

2

Дата рождения в архивном деле студента Санкт-Петербургского императорского университета Кагана не указана, т. к. все метрические книги и тетради, в которых записывались сведения о евреях, родившихся до 1891 г., «были истреблены пожаром», произошедшим в Горках 12 мая 1891 г., о чем в студенческом деле Кагана имеется свидетельство раввина Горецкого уезда от 3 марта 1900 г; кроме того, в деле имеется удостоверение (копия) следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся жители мещане м. Лядов Горецкого уезда, за сим удостоверяем, что в апреле месяце 1888 года родился в м. Лядах у витебского мещанина Саула Кагана от законной его жены Ривы Файбишевой сын, нареченный именем Абрам. Все это мы удостоверяем потому, что сами присутствовали при совершении над ним обряда обрезания по еврейскому закону, а в случае надобности мы можем подтвердить и присягой», подписанное жителями Лядов и заверенное раввином Горецкого уезда, а также копия свидетельства № 5005, выданного Кагану Витебской мещанской управой 11 сентября 1900 г. в том, что он родился «в апреле 1888 года и записан по семейному списку под № 2085 в июле», «под судом и следствием не состоял и не состоит и препятствий к увольнению его из среды мещанского общества для поступления в высшее учебное заведение нет» // Там же. Л. 28, 30; в воспоминаниях сына А. Кагана Анатолия, хранящихся в собрании Кагана в Бахметевском архиве Колумбийского университета, указана точная дата и другой год рождения: 7 (20) апреля 1889 г. (Kagan A. In Exile from St.Petersburg. Life of A.S.Kagan, Book Publisher // BAR. Ms Kagan. Box 7 — без нумерации страниц).

3

См. интервью, данное Каганом М. И. Раеву: «Контора общества была в Петербурге, а в Витебск он попал потому, что он заведывал (так! — О.Д.) сначала северо-западным районом известного нефтяника Манташева. Потом откупил все склады, которыми он заведывал и влил их в общество „Петроль“, во главе которого стоял его дядя. Общество „Петроль“ было семейным делом» // Transcript of Interview of A. S. Kagan Conducted by Marc Raeff (BAR. Ms Kagan. Box 1. P. 5); Каган ошибается: владельцем общества «Петроль» был родной брат его отца, Хаим Нахман Каган, в 1912 г. купивший «Петроль» и довольно быстро превративший ее в весьма успешное семейное дело, в «нефтяную империю»; подробнее см. в: Dohrn V. Chaim N. Kahan. A Jewish Oil Entrepreneur in the Russian Empire // Nobel Brothers’ 1st Research-Innovative Conference. Conference proceedings. Baku, 2012. P. 35–52.

4

См. список членов ревизионной комиссии артели (PO РНБ. Ф. 1120. А. А. Кроленко. № 13. Л. 6), протоколы заседаний правления артели от 14 и 20 февраля 1919 г. (Там же. Л. 32 об., 35 об.) и записи в первой и второй частях «Главной книги» артели от 20 августа, 30 декабря 1922 г. и 25 января 1923 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 238. Оп. 1. Ед. хр. 1. Ч. 1. Л. 5 об., 7 об.; Ч. 2. Л. 4).

5

Михаил Саулович (Шмуель-Михель Шаул-Фалькович) Каган (Коган) (9 сентября (28 августа ст. ст.) 1897 — 24 апреля 1942); благодарю А. Р. Кентлера, любезно предоставившего мне сведения о М. С. Кагане (Когане), детальную биографию которого он восстановил и подготовил к изданию, подробнее см.: Кентлер А. Р. «По сердцу идет пароход» http://www.e3e5.com/article.php?id=1720

6

В студенческом деле Кагана хранится несколько противоречащее воспоминаниям свидетельство об окончании в июле 1906 г. Новгород-Северской гимназии (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 48158).

7

В Казанский университет Каган поступил в 1906 г. и, проучившись один семестр, в 1907 г. перевелся в Санкт-Петербургский.

8

В ордере на арест Кагана от 16 августа 1922 г. указано: «Учреждение: Петроградская Сельско хозяйственная Академия (так! — О. Д.), должность: преподаватель с 1917 г.»; в протоколе допроса от 17 августа 1922 г: «12. Чем занимался и где служил: а) до войны 1914 года: в гор. Саратове на нефтеперегонном заводе работал в качестве бухгалтера, 6) до февральской (так! — О. Д.) революции 1917 года: помощник присяжного поверенного при Петроградской Окружном суде, в) с октябрьской (так! — О. Д.) революции до ареста: с начала 19 года был асистентом (так! — О. Д.) кафедры политической экономии при профессоре Антонии Буковецком. Преподавал в Петроградской С. Хоз. Академии и одновременно был сначала проректором, а затем секретарем Академического рабочего факультета Петроградского университета» // Архив УФСБ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело П-88280. Коган (так! — О. Д.) Абрам Саулович. Л. 5, 6.

9

Лозинский Г. Petropolis // Временник Общества друзей русской книги. Вып. 2. Париж, 1928 (перепеч. в: Книга: Исследования и материалы. Сб. 59. М, 1989; цит. по этому изданию); адрес издательства был увековечен в шуточном стихотворении, приписываемом О. Мандельштаму и Г. Иванову (по утверждению И. Одоевцевой, авторство принадлежало только Г. Иванову): «На Надеждинской улице / Жил один / Издатель стихов / По прозванию господин / Блох. / Всем хорош, / Лишь одним / Он был плох: / Фронтисписы очень любил / Блох. / Фронтиспис его и сгубил. / Ох!»

10

Cм., напр.: Чуковский К. Дневник. 1901–1929. М., 1991. С. 183–184 (о публикациях А. Ахматовой в «Петрополисе»); Книговедение: Энциклопедический словарь. М.р 1982. С. 398; Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград. М., 1992. С. 491; История книги в СССР. 1917–1921. М., 1985. Т. 2. С. 143, 180, 181, 276, 278; Московские и ленинградские издательства двадцатых годов: Указатель. М.р 1990. Ч. 1. С. 102; Н. 3. 3[алшупина]. Петербургское издательство «Петрополис» // Новая русская книга. Берлин. 1922. № 1. С. 34–35; Юниверг Л. Евреи — издатели и книготорговцы Русского Зарубежья // Евреи в культуре Русского Зарубежья. Вып. 1. Иерусалим, 1992. С. 134, 136; Рейтблат А. Я. Н. Блох и издательство «Петрополис». Письма к Я. Н. Блоху // Там же. Вып. 3. Иерусаим, 1994. С. 170–189; кроме того, о «Петрополисе» вспоминают И. Одоевцева («На берегах Невы»), Р. Гуль («Я унес Россию»), Ю. Анненков «Дневник моих встреч») и др. мемуаристы.

11

Архив УФСБ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело IІ-88280. Коган Абрам Саулович. Л. 1, 6, 8 (сохранена орфография и пунктуация подлинника — О. Д.); «вещественным доказательством» контрреволюционной деятельности Кагана явились номера издававшейся в Берлине (т. е., эмигрантской) ежедневной политической, литературной и экономической газеты «Новый мир», хранящиеся в деле (Л. 10).

12

Там же. Л. 8 об.; ср. зафиксированные в протоколе допроса показания Кагана: «Сам не собирался и не собираюсь эмигрировать. /…/ Все, что было в моих силах, отдавал на службу Советской власти. Никакой вины на собой не чувствую» (Л. 7 об.).

13

См. хранящуюся в деле недатированную справку о том, что А. С. Коган «средства имеет и едет на свои средства с женою Евгенией Самойловной (Геня Шмуйловна) 34 год, сын Анатолий 8 лет» (Так! — О. Д.; Л. 11).

14

Каган (урожд. Энтина) Геня Шмуйловна (1888–1971), с января 1920 г. служила преподавателем рабочего факультета Петроградского государственного университета; в деле А. С. Кагана хранится ее трудовая книжка №2176, выданная 1 июня 1920 г. (Л. 24).

15

Там же. Л. 12; повестка № 2418 датирована 2 сентября 1922 г.

16

Там же. Л. 13.

17

См. хранящуюся в деле расписку в получении от 25 октября 1922 г. (Л. 17).

18

Там же Л. 23.

19

Кашина-Евреинова А. Записи под чертой // Новый журнал. Нью-Йорк. 1955. № 40. С. 269–274; Лосский Б. К изгнанию людей мысли в 1922 году // Евреи в культуре русского зарубежья. T. 1. Иерусалим, 1992. С. 273–287.

20

Cм. некролог А. Седых в «Новом русском слове» от 8 декабря 1983 г; через пятнадцать лет после смерти Каган был реабилитирован как необоснованно привлеченный «к уголовной ответственности по политическим мотивам, так как высказывание своих политических взглядов, оппозиционных существующему политическому строю, состава какого-либо преступления не образует», в связи с чем «на Кагана (Когана) Абрама Сауловича распространяется действие пункта „6“ статьи 3 и пункта „а“ статьи 5 закона Российской Федерации „О реабилитации жертв политических репрессий“ от 18 октября 1991 г.» // Заключение в отношении КАГАНА (КОГАНА) АБРАМА САУЛОВИЧА по материалам архивного уголовного дела № 14486 от 8 октября 1998 г., подписанное начальником отдела по надзору за исполнением законов о федеральной безопасности младшим советником юстиции А. В. Гуцаном (Архив УФСБ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело П-88280. Л. 29).

21

Кроме того, некоторое время он стоял во главе «Союза русских издателей и книгопродавцев в Германии».

22

Одно из немногих исключений — воспоминания О. О. Грузенберга, которые Каган отказался издавать, несмотря на личное знакомство с автором и настоятельные просьбы последнего.

23

См., напр., рецензию Ю. Росимова (Офросимова) на одну из выпущенных «Петрополисом» книг: «Каждому, любящему русскую книгу, стал близким этот значок — Петр, взлетающий на вздыбленном коне над бушующими водами» // Руль. Берлин. 1923. 17 июня (имеется в виду издательская марка «Петрополиса» работы М.В. Добужинского; курсив мой — О. Д.).

24

На титуле книги Иванова местом издания обозначен Таллинн.

25

Во второй половине 1920-х гг., еще до того, как издательство перешло к Кагану, в нем были изданы «Машенька» (1926) и «Король, дама, валет» (1928); вероятно, Набоков был одним из авторов «Слова», перешедших к Кагану вместе с издательством, и в 1930-х гг. его книги издавались уже в «Петрополисе»; т. е. отношения автор-издательство-издатель развивались в несколько необычном ключе: сначала автор сменил издателя, оставшись в прежнем издательстве, затем произошла смена издательства при сохранении издателя.

26

Григорьев Б. Boui-Boui au bord de la mer: Альбом рисунков со вступительной статьей С. Маковского и текстом М. Осоргина. Берлин: Петрополис, 1924; Графика М. В. Добужинского. Текст С. К. Маковского и Ф. Ф. Нотгафта. Берлин: Петрополис, 1924; Аронсон Б. Марк Шагал. Берлин: Петрополис, 1923.

27

Кроме перечисленных выше, в «Обелиске» был издан сборник возрожденного в эмиграции «Братства Святой Софии» «София», вышедший в свет в 1923 г. под редакцией Н. Бердяева и при ближайшем участии Л. Карсавина и С. Франка.

28

Данной публикации предшествовали два препринта: «Пусть видят меня в настоящем свете…» (Воспоминания Абрама Сауловича Кагана) / Вступительная статья и комментарии Ольги Демидовой. Эпилог Марка Раева // Русское еврейство в зарубежье. T. 1 (6). Иерусалим, 1998. С. 214–236 (эмигрантская часть воспоминаний); А. С. Каган. Воспоминания / Публ. О. Р. Демидовой // Архив еврейской истории. T. 1. М., 2004. С. 23–73 (российская часть воспоминаний).

29

Нефтяная промышленность (англ.).

30

Об обществе «Петроль» см. прим. 3 к вступительной статье в наст. изд.

31

Ляды — местечко Могилевской губернии Горецкого уезда; по переписи 1897 г. в Лядах насчитывалось 4483 жителя, из них 3763 еврея; в Лядах жил основатель «Хабада» Шнеур (Шнеор) Залман Барух (1747-1812); впоследствии Ляды служили резиденцией цадиков р. Шнеура-Хаима-Залмана Шнеерсона (ум. 1879) и его преемника Дов Бера Шнеерсона (ум. 1910); подробнее см.: Еврейская энциклопедия: В 16 т. (репринт, изд.). М., 1991. T. 1. С. 55-60.

32

О дяде мемуариста см. прим. 3 к вступит статье О. Р. Демидовой в настоящем издании.

33

Вероятно, р. Дов Бер Шнеерсон (ум. 1910), потомок основателя литовско-белорусского хасидизма Шнеура (Шнеора) Залмана Баруха; подробнее см.: Кандель Ф. Очерки времен и событий. Из истории российских евреев: В 3 ч. Ч. 3. 1882-1920 годы. Иерусалим, 1994. С. 122.

34

Фешенебельный жилой район; поздняя приписка: против здания Красного Креста.

35

В 1918 г. студент Михаил Саулович Каган жил в Петрограде и являлся членом книгоиздательской артели «Наука и школа», см. списки членов артели: ОР РНБ. Ф. 1120. А. А. Кроленко. № 13. Л. 6; сведений о сестре мемуариста разыскать не удалось.

36

Николаевский Борис Иванович (1887-1966) — общественный и политический деятель, в 1903-1906 гг. — большевик, затем — меньшевик, с 1929 — член ЦК меньшевиков; в 1919-21 — служил в историко-революционном архиве в Москве; в феврале 1921 арестован, освобожден через год после длительной голодовки, выслан из советской России, жил в Берлине, в 1924-31 — представитель Института К. Маркса и Ф. Энгельса за границей; в 1932 — лишен советского гражданства; с 1940 — в США, в 1963 г. продал свою архивную коллекцию (более 250 фондов) Гуверовскому институту войны, революции и мира при Стэнфордском университете; Каган контаминирует названия двух книг Николаевского: «Конец Азефа» (Л., 1926) и «История одного предателя. Террористы и политическая полиция» (Берлин, 1932; в России — М., 1991).

37

Яновский Василий Семенович (1906-1989) — прозаик, мемуарист; по образованию врач; в эмиграции с 1922 г. (Польша), в Париже с 1936 г.; в 1937 — получил в Сорбонне степень доктора медицины; с 1942 г. — в США; вторая книга прозы Яновского «Мир» вышла в свет в 1931 г. (Берлин).

38

Осоргин (наст. фам. Ильин) Михаил Андреевич (1878-1942) — прозаик, публицист, мемуарист; выпускник юридического факультета Московского университета (1902), с 1904 г. — член партии эсеров, с 1908 — в эмиграции в Италии, в 1916 — вернулся в Россию; октябрьский переворот не принял; в 1918-21 — один из организаторов и сотрудников Книжной лавки писателей в Москве, Московского отделения Всероссийского союза писателей (некоммунистического), Всероссийского союза журналистов; в 1921 — арестован, сослан в Казань, в 1922 — выслан из советской России; жил в Берлине, посещал Италию, с 1923 г. — в Париже. Роман «Свидетель истории» вышел в свет в 1931 г. (Париж).

39

В соответствии с циркуляром министра народного просвещения 1887 г. была установлена следующая процентная норма для евреев при поступлении в образовательные учреждения: в учебных заведениях черты оседлости евреи могли составлять не более 10% от общего числа учащихся, вне черты — 5%, в столицах — 3%; историю вопроса см., напр.: Гессен Ю. История еврейского народа в России. М.; Иерусалим, 1993. С. 229-231; Слиозберг Г. Б. Дела минувших дней // Евреи в России: XIX век / Вступ. статья, состав, подготовка текста и коммент. В. Е. Кельнера. М., 2000. С. 457-458.

40

О русификации и связанном с нею еврейском вопросе в Польше см., напр.: Слиозберг Г. Б. Указ. соч. С. 484-486.

41

Об институте экстерната как способе преодоления ограничительных барьеров см.: Кандель Ф. Указ. изд. С. 161, 163, 269.

42

Ср. свидетельство, выданное Кагану Новгородсеверской гимназией по результатам экзаменов 14 июня 1906 г: «Дано сие Абраму Кагану, вероисповедания иудейского, сыну мещанина, родившегося в м. Лядах Могилевской губернии, в апреле 1888 года, обучавшемуся дома, в том, что он, Каган, с 3 мая по 10 июня 1906 года подвергался испытанию зрелости и оказал в сем испытании нижеследующие познания: Законе Божием — прочерк, русском языке с церковнославянским и словесности — три, логике — три, латинском языке — четыре, греческом языке — прочерк, арифметике — три, математике — три, физике — три, математической географии — три, истории — четыре, географии — три, немецком языке — четыре, французском языке — прочерк» (Дело Императорского Санкт-Петербургского университета о студенте Абраме Шауле Фалковиче Кагане. Началось в 1907 г. // ЦГИА СПб. Ф 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 5).

43

В июне 1906 г. Кагану было полных 18 лет.

44

Подробнее о жене Кагана см. прим. 14 к вступительной статье в наст. изд.

45

Бунд — Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России; 25-27 сентября 1897 г. в Вильно состоялся учредительный съезд представителей групп еврейских социал-демократов Вильно, Минска, Варшавы, Белостока, Витебска, который основал Бунд, избрал ЦК партии и редколлегию центральных органов печати — газеты «Арбейтер штимме» и журнала «Идишер арбейтер»; партия действовала на территории России до марта 1921 г., когда самоликвидировалась, часть членов была принята в РКП(б); подробнее о Бунде см.: Политические партии России. Конец XIX - первая треть XX века. Энциклопедия. М., 1996. С 92—93.

46

«Дер векер» — ежедневная газета, первое легальное издание Бунда; издание началось после манифеста 17 октября 1905 г., но в 1906 г. было закрыто властями; подробнее о партийной еврейской прессе см., напр.: Краткая еврейская энциклопедия: В 10 т. Т. 6. Иерусалим, 1992. С. 409-410.

47

По воспоминаниям сына мемуариста, Каган подал документы на факультет чистой математики Казанского университета по совету проф. Гримма (In Exile from St. Petersburg. Life of A. S. Kagan, Book Publisher, by his Son Anatol Kagan // BAR. Ms. Kagan. Box 7, без нумерации страниц).

48

Казанский университет был основан в 1804 г.; создатель неэвклидовой геометрии Николай Иванович Лобачевский (1792-1856) был его ректором в 1827-1849 гг. В письме ректора Казанского университета ректору СПб. университета от 12 января 1907 г. указано, что в Казани Каган в течение осеннего полугодия 1906 г. слушал лекции по юридическому факультету; в справке, выданной канцелярией Казанского университета, указано, что «была произведена запись на лекции по следующим предметам: уголовному, гражданскому и римскому праву и истории римского права, всего 20 часов в неделю» (ЦГИА СПб. Ф 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 4, 23).

49

Ошибка мемуариста: речь идет об Александре Васильевиче Васильеве (1853-1929), выпускнике физико-математического факультета Петербургского университета (1874). В 1875-84 гг. — приват-доцент, с мая 1884 по август 1887 — экстраординарный, затем — ординарный профессор физико-математического факультета Казанского университета, 12 декабря 1899 — получил звание заслуженного профессора; в 1880-90 гг. — земский гласный, с 1896 — гласный казанской Думы; с 1884 — почетный мировой судья Свияжского и Казанского уездов; в 1904 — принимал участие в работе земского съезда (6-9 ноября), в 1905 г избран в члены Первой Государственной думы от Казанской губернии, принадлежал к фракции народной свободы, был послан в числе шести депутатов в Лондон для участия в международной парламентской конференции; после роспуска Думы вернулся в Казань, избран деканом физико-математического факультета; см. о нем: Биографический словарь профессоров и преподавателей императорского Казанского университета (1804-1904): В 2 ч. Казань, 1904. Ч. 1. С. 291-293; Государственный Совет. Пг., 1915. Ч. 2. Члены Государственного Совета по избранию. С. 12-13; Пустарнаков В. Ф. Университетская философия в России. Идеи. Персоналии. Основные центры. СПб., 2003. С. 331-332.

50

Ошибка мемуариста: Васильев был избран членом Государственного Совета от Академии наук и университетов 8 февраля 1907 г.; состоял членом финансовой комиссии; с 1910 по 1914 г. являлся гласным Санкт-Петербургской городской думы, принадлежал к группе «обновления»; читал лекции в Петербургском университете, на Высших женских курсах и в Педагогической академии; в 1912 г. избран председателем Первого съезда преподавателей математики и вице-председателем 4-го международного съезда математиков; в 1898 г. Удостоен Академией наук медали Буняковского (Государственный Совет. С. 13).

51

Ср. интервью Кагана: «Я ему (Васильеву. — О. Д.) сказал, что хочу быть не математиком, а /.../ экономистом и хотел попасть на юридический факультет, и меня интересует /.../ теория политической экономии», и Васильев посоветовал ему избрать специальностью математическую статистику // Transcript… Р. 8.

52

Каган обращался с прошением к ректору СПб. университета (прошение от 7 января 1907 г.) с просьбой перевести его в Петербург «на второй семестр юридического факультета», мотивируя просьбу тем, что не имеет материальной возможности продолжать образование в Казани, тогда как в Петербурге имеет родственника, который готов содержать его «в течение всего университетского курса»; прошение было удовлетворено, и Каган был условно принят на второй семестр (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 3).

53

В СПб. университете Каган числился и по физико-математическому факультету, см. его прошение на имя ректора от 27 января 1912 г.: «Прилагая при сем матрикул, честь имею просить уволить меня из числа студентов физико-математического факультета» и резолюцию от того же числа: «Уволить» (Там же. Л. 27).

54

Туган-Барановский Михаил Иванович (1865-1919) — экономист, социолог, политический и государственный деятель; выпускник физико-математического факультета Харьковского университета, в 1894 г. защитил магистерскую диссертацию по политической экономии, с 1895 — приват-доцент Петербургского университета; в 1898 г. защитил докторскую диссертацию, однако в 1899 — уволен из университета за политическую неблагонадежность; в 1905 г. возвратился к преподавательской деятельности, читал лекции в Петербургском университете, на Высших женских курсах, в Петербургском политехническом институте, в Народном институте им. Шанявского в Москве; после Февральской революции некоторое время был министром финансов украинской Центральной рады, затем — профессором Киевского университета, деканом юридического факультета; о нем см.: Пустарнаков В. Ф. Указ. соч. С. 654-647.

55

Лосский Николай Онуфриевич (1870-1965) — философ, публицист, мемуарист; в 1916-21 гг. — профессор философии Петроградского университета, в ноябре 1922 — выслан из России в Германию, в декабре переехал в Чехословакию, летом 1945 — уехал в Париж, весной 1946 — поселился в США, в марте 1952 — принял американское гражданство; в июле 1961 г. вернулся во Францию; см. его кн.: «Воспоминания» (Мюнхен, 1968); см. также воспоминания его сына Б. Н. Лосского // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 11 (М.; СПб., 1992), 12 (М.; СПб., 1993), 16 (М.; СПб., 1994), 19 (М.; СПб., 1996), 21 (СПб., 1997).

56

Лапшин Иван Иванович (1870-1952) — философ, историк, психолог, литературовед, музыковед; в 1913-22 гг. — профессор философии Петербургского (Петроградского) университета, в ноябре 1922 — выслан из советской России в Германию, в январе 1923 г. переехал в Прагу; умер в Праге.

57

Стоюнина Мария Николаевна (1846-1940) — педагог, основательница известной петербургской гимназии; см. ее воспоминания (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 7. М., 1992 / Публ. Б. Н. Лосского) и указанные воспоминания Б. Н. Лосского.

58

Высшие женские курсы, ставшие, по существу, первым женским университетом в России, были открыты в Петербурге 20 сентября 1878 г; в честь профессора Петербургского университета К. Н. Бестужева-Рюмина были названы Бестужевскими; см. о них, напр.: Санкт-Петербургские Высшие женские (Бестужевские) курсы. 1878-1918. Л., 1965; 1973; Востриков А. В., Лейбова А. В., Лейбов К. Г. Библиотека Бестужевских курсов: книжное собрание И. А. Шляпкина // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. II. М.; СПб., 1995. С 398-341.

59

Подробнее см.: Кандель Ф. Указ. соч. С. 19, 247.

60

В соответствии с российским законодательством, вне черты оседлости имели право жить купцы первой гильдии с ограниченным количеством еврейских слуг и приказчиков, лица с высшим образованием, фармацевты, фельдшеры, акушерки, ремесленники, механики, винокуры и пивовары, а также отставные «николаевские» солдаты и их потомки; студентам выдавался вид на жительство на время обучения, см., напр., свидетельство, выданное Кагану 23 августа 1911 «для свободного проживания в Санкт-Петербурге и его окрестностях, сроком по двадцатое августа 1912 г. с женой Геней Шмуйловной» и подписанное проректором университета Андреевым (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 34).

61

См.: прошение Кагана на имя ректора СПб. университета «о выдаче выпускного свидетельства о прослушании мною полного курса наук в Санкт-Петербургском университете» от 21 января 1912 г. и свидетельство, выданное 24 января 1912 г., в котором перечислены прослушанные курсы: история римского права, догма римского права, история русского права, государственное право, церковное право, политическое право, политическая экономия, статистика, гражданское право и судопроизводство, финансовое право, международное право, энциклопедия права, история философии права, история экономических учений, современное гражданское право Германии, история русского гражданского и уголовного права; экзамены по всем курсам Каган сдал на «весьма удовлетворительно» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 31, 33, 59-62).

62

Ср. свидетельство о явке к исполнению воинской повинности (бессрочное) за № 9243, выданное Кагану Витебским уездным по воинской повинности присутствием 28 ноября 1909 г.: «Витебский мещанин Каган Абрам Шауль-Фалкович явился к исполнению воинской повинности при призыве 1909 и по вынутому им № пятьсот пятьдесят восьмому жребия, зачислен по третьему призывному участку Витебского уезда, в ратники ополчения первого разряда до 43-летнего возраста, то есть до 1 января 1932 года» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 29), и прошения Кагана в канцелярию университета о выдаче ему удостоверения для предъявления «воинскому начальнику г. Витебска» для предоставления отсрочки по воинской повинности до окончания университета (Там же. Л. 13, 14, 16, 20, 21, 25).

63

О евреях в российской армии и участии их в Первой мировой войне см.: Кандель Ф. Указ. соч. С. 196-197, 301-303.

64

Психоневрологический институт (ныне Институт им. Бехтерева) был основан в Петербурге в 1908 г. В. М. Бехтеревым.

65

Военно-промышленные комитеты были созданы во время Первой мировой войны как общественные организации, призванные оказывать правительству содействие в мобилизации промышленности; примером для них послужили аналогичные комитеты Германии; решение о создании ВПК принято на 9-м торгово-промышленном съезде (26-29 мая 1915 г.) по предложению П. П. Рябушинского при поддержке М. В. Родзянко; 1-й съезд ВПК состоялся 25-27 июня 1915 г., к этому времени было создано 79 местных комитетов, в дальнейшем их число возросло до 240; существование ВПК было узаконено «Положением о военно-промышленных комитетах», одобренным 27 июня 1925 г. Государственной думой, а затем Николаем II; 24 июля 1918 г. Совет народных комиссаров принял решение о ликвидации ВПК; подробнее см.: Барышников М. Н. Деловой мир России: Историко-биографический справочник. СПб., 1998. С. 95-96.

66

По окончании университета Каган получил диплом 1-й степени и стал кандидатом прав // Transcript… P. 12.

67

Гвоздев Кузьма Антонович (1882-?) — политический и государственный деятель; в начале 1900-х гг. примыкал к партии эсеров; в годы Первой мировой войны — оборонец; в 1915 г. вошел в состав рабочей группы Военно-Промышленного комитета как ее председатель, в ночь на 28 января 1917 г. арестован вместе со всей группой, освобожден с началом Февральской революции; избран во временный исполком петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, при организации первого коалиционного Временного правительства стал товарищем министра труда М. И. Скобелева, 25 сентября назначен министром труда; 25 октября 1917 г. арестован вместе с другими членами Временного правительства; с 1920 г. работал в ВСНХ; в 1931 — коллегией ОГПУ приговорен к 10 годам лишения свободы, в 1941 — Особым совещанием НКВД к 8 годам; освобожден в 1956, реабилитирован в 1989 г.; подробнее о нем см.: Политические партии России. Конец XIX первая треть XX века: Энциклопедия. М., 1996. С. 144.

68

Богданов Борис Осипович (1884-1960) — политический и государственный деятель, публицист; член РСДРП с нач. 1900-х гг.; меньшевик; во время Первой мировой войны — оборонец, в 1916-1917 — секретарь рабочей группы Военно-Промышленного Комитета; 27 февраля 1917 г. на совещании в Таврическом дворце провозгласил образование Петроградского Совета рабочих депутатов; с 1921 по конец 1940-х гг. неоднократно подвергался арестам и ссылкам, во второй половине 1950-х гг. парализованным привезен в Москву; подробнее о нем см.: Там же. С. 74-76.

69

Ошибка мемуариста: речь идет об экономисте и общественном деятеле, меньшевике Антоне (Антонии) Иосифовиче Буковецком (1881-1972), в середине 1910-х гг. приват-доценте Петербургского (Петроградского) университета и преподавателе Стебутовских Высших женских курсов, читавшем финансовое право (см.: Весь Петербург. СПб., 1911; То же. СПб., 1913; То же. СПб., 1915; Очерк развития Стебутовских Высших женских сельскохозяйственных курсов за десятилетнее их существование и отчет об их состоянии за 1913/14 учебный год. Пг., 1915. С. 55); в 1917 г. Буковецкий был приват-доцентом Петроградского университета, Петроградского института высших коммерческих знаний, императорского Петроградского коммерческого училища, Стебутовских курсов и Петроградских сельскохозяйственных курсов (см.: Весь Петроград. Пг., 1917), секретарем коалиционного Временного правительства, 21 июня 1917 г. на Первом Всероссийском съезде советов делал доклад о финансах; в начале сентября 1917 г. избран Бюро ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов одним из представителей в объединенный комитет демократических организаций по обороне; в 1921-22 — руководил Комиссией по разработке проекта организации Госбанка, в 1920-х входил в состав редколлегии серии «Библиотека финансовых знаний», был автором многих статей в первом издании «Финансовой энциклопедии» (М., 1923), членом редколлегии второго издания (М.; Л., 1927); в 1930 г. в течение двух месяцев находился под арестом по обвинению в меньшевизме, в 1949 г. вновь арестован, провел несколько лет в заключении; подробнее о нем см.: Широкорад Л. Д. Педагогическая и политическая деятельность А. И. Буковецкого в 1904-1917 гг. // Вестник СПбГУ Сер. 5. Экономика. 1993. Вып. 1. С. 91-99; Его же. А. И. Буковецкий и развитие финансовой науки в Петрограде-Ленинграде в период НЭПа // Известия СПбГУЭФ. 1995. № 1. С. 88-100; будучи студентом СПб. университета, Каган слушал лекции Буковецкого и сдавал ему экзамен по теории финансов, см. соответствующую запись в матрикуле (ЦГИА СПб. Ф 14. Оп. 3. Ед. хр. 48158. Л. 60).

70

Вероятнее всего, речь идет о Петербургских (позднее — Петроградских, Каменноостровских) сельскохозяйственных курсах, учрежденных в 1906 г. при покровительстве Главного управления землеустройства и земледелия по примеру Стебутовских; на курсы принимали слушателей обоих полов; курсы открылись 26 сентября 1906 г. как средние и профессиональные, в 1918 — превращены в сельскохозяйственный институт высшего звена, иногда называемый академией; в 1920 г. по решению Петроградского Наркомпроса произошло слияние его со Стебутовским в одно высшее учебное заведение под названием Петроградская сельскохозяйственная академия им. И. А. Стебута; подробнее см.: Санкт-Петербургский государственный аграрный университет и становление сельскохозяйственного образования: Документальная история. СПб., 1994. С. 21-23, 55-71, 79-82.

71

Бруцкус Борис (Бер) Давидович (1874-1938) — экономист, специалист в области аграрной истории, общественный деятель; с 1922 г. — в эмиграции; до 1932 — профессор Русского научно-исследовательского института в Берлине, после прихода к власти нацистов переехал в Париж, затем в Иерусалим; профессор экономики сельского хозяйства в Иерусалимском университете; подробнее о нем см.: Каган В. Борис Бруцкус. Иерусалим, 1989; Рогапина Н. Читая письма Бориса Бруцкуса (письма экономические, политические, домашние) // Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 5. Иерусалим, 1996. С. 244-276.

72

Каган исполнял обязанности ученого секретаря института // Transcript… Р. 14.

73

Котляревский Нестор Александрович (1863-1925) — историк литературы, академик (с 1909), первый директор Пушкинского Дома (1910-1925); с 1908 по 1917 г. — заведующий репертуаром русской императорской драматической труппы; с конца 1917 по конец 1919 г. функционировал Временный комитет по управлению бывшими Александрийским и Михайловским театрами, фамилия Котляревского в списке членов комитета отсутствует; в эти годы Котляревский служил в Театральной секции Наркомпросса.

Пушкарева (в первом браке Котляревская) Вера Васильевна (1890-1941) в 1898—1916 гг. входила в состав труппы Александрийского театра; в Петербурге имела свой салон, который посещали президент Академии наук вел. кн. Константин Константинович, члены Государственной думы, писатели, художники, профессора, актеры; в 1920 г. со вторым мужем болгарином Й. Г. Пехливановым и дочерью приехала в Софию, вела активную театрально-критическую деятельность, преподавала в Русском народном университете.

74

Карсавин Лев Платонович (1882-1952) — историк-медиевист, богослов, философ, публицист, поэт; с 1913 г. — профессор Петербургского университета, преподавал также на Бестужевских курсах, в Психоневрологическом институте и др.; в ноябре 1922 — выслан из советской России в Германию, один из организаторов Русского научного института в Берлине; в июле 1926 — переехал в Кламар (Франция), один из идеологов евразийского движения; в 1928-40 — возглавлял кафедру всеобщей истории Каунасского университета; с осени 1940 — жил в Вильнюсе, преподавал в Вильнюсском университете и др. учебных заведениях; в начале июля 1949 г. арестован, умер в лагере.

75

Новицкий Юрий Петрович (1883-1922) — юрист, специалист по уголовному праву, выпускник юридического факультета Киевского университета (1908), с июля 1914 г. — приват-доцент кафедры истории русского уголовного права Петроградского университета, с 1918 — профессор; с октября 1919 по февраль 1920 — член Комиссии духовно-учебных заведений Петроградской епархии; с 23 января 1920 — член правления, с 14 сентября 1921 — член президиума правления Богословского института; председатель правления Общества православных приходов Петрограда и его губернии; расстрелян 13 августа 1922 вместе с митрополитом Вениамином, реабилитирован 31 октября 1990 г.; в апреле 1992 г. причислен к лику святых; см.: Колосов Ю. Мертвые учат жить // Нева. 1992. № 10. С.256-262.

76

Правильно: Саккетти Алекандр Ливериевич (1881-1966) — юрист, специалист по государству и праву, педагогический деятель, переводчик; в 1917-18 гг. — приват-доцент Петроградского университета, председатель постоянной комиссии по начальной педагогике при университете; автор трудов «Государство и народность» и «Про Учредительное собрание» (1917); ряда статей (см.: Вопросы истории. 1957. N? 1; Ежегодник международного права. 1959. № 1. М., 1960; 1964/65. № 2. М., 1966) и переводов из Гуго Гроция, см.: Гроций Г. О праве войны и мира: Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права. М., 1956 (репринт: М., 1994).

77

Первоначально в состав правления, избранного на общем собрании членов артели «Наука и школа», вошли Н. А. Котляревский (председатель), Ю. П. Новицкий, А. Л. Саккетти, управляющий государственным Книжным фондом и заведующий издательством Академии наук И. А. Кубасов, профессор педагогического института Я. Л. Барсков и А. А. Кроленко; см.: Об образовании группой профессоров и приват-доцентов Петроградского университета книгопродавческой и книгоиздательской артели «Наука и школа» (ОР РНБ. Ф. 1120. А. А. Кроленко. № 12. Л. 8); Каган был принят в члены артели на втором заседании правления 25 марта 1918 г., Лосский — 30 марта 1918, Карсавин — 19 декабря 1918 г. // Там же. № 10. Л. 2 об.; 3 об.; 29.

Кроленко (наст. фам. Кролик, изменена в 1917 г. по разрешению Временного правительства) Александр Александрович (1889-1970) — издатель и книговед, юрист, выпускник юридического факультета Петербургского университета (1911), в 1912 г. принят в число помощников присяжных поверенных округа Петербургской судебной палаты, в 1917 — вошел в число присяжных поверенных; в «Науке и школе» исполнял обязанности секретаря Центральной комиссии (1918-1921); с 31 декабря 1921 до 1929 — директор научного издательства Философского общества, впоследствии переименованного в «Academia»; подробнее о нем см.: Е. И. Замятин в дневниках издателя А. А. Кроленко / Вступит, статья, публикация и комментарии И. В. Дацюк // Евгений Замятин и культура XX века. Исследования и публикации. СПб., 2002. С. 271-279; Острой О. С. А. А. Кроленко // Сотрудники Российской Национальной библиотеки — деятели науки и культуры: Биографический словарь: В 2 т. Т. 2. СПб., 1999. С. 369-372; см. также архивное собрание Кроленко в ОР РНБ (Ф. 1120).

78

Правильно: книгопродавческая и книгоиздательская артель (ОР РНБ. Ф. 1120. № 12. Л. 8); кооперативное издательство (1918-1929), Пг; Л.; издавало научно-популярную литературу и учебную литературу для самообразования, серии «Введение в науку», «Россия и Европа»; имело книжные магазины в Moскве и Харькове; подробнее см.: Витязев П. Частные издательства в советской России. Пг., 1921. С. 10; Книга: Энциклопедия. М., 1999. С. 438; каталоги изд-ва № 1-3 (Пб.; Пг.; Л., 1922-1929); Баренбаум К. Б., Костылева Н. А. Книжный Петербург-Ленинград. Л., 1986; уставные документы см.: ОР РНБ. Ф. 1120. Ед. хр. 11, 12.

79

Современный адрес: Литейный проспект, 36; в этот дом, принадлежавший А. А. Краевскому, Некрасов въехал в августе 1857 г. и прожил в нем до смерти в 1877; из окон этой квартиры он в 1857 г. наблюдал сцену, разыгравшуюся у «парадного подъезда» противоположного дома, в котором проживал тогда министр государственных имуществ М. Н. Муравьев, под впечатлением этой сцены Некрасов создал стихотворение «Размышления у парадного подъезда» (впервые опубликовано в герценовском «Колоколе» 3(15) января 1860 г. без подписи под заглавием «У парадного подъезда»); в этой же квартире размещалась редакция журналов «Современник» и «Отечественные записки»; до 1917 г. домом владели потомки Краевского, с декабря 1946 г. здесь находится квартира-музей Некрасова, открытая в дни 125-летнего юбилея со дня его рождения.

Педагог по образованию, Лидия Андреевна Нагель служила в «Науке и школе» кассиршей, см.: Списки членов. ОР РНБ. Ф. 1120. № 13. Л. 6 об.

80

Возможно, ошибка мемуариста: известно, что после смерти Некрасова его вдова переехала на другую квартиру, продав все вещи с аукциона (см., напр.: Ломан О. В. Квартира-музей Н. А. Некрасова. Л., 1967; Басина М. Я. Литейный, 36. Л., 1971); перед отъездом из России Каган передал мебель из бывшего кабинета Некрасова в Пушкинский Дом (In Exile from St Petersburg… // BAR. Ms. Kagan. Box 7).

81

У издательства было два магазина: на Среднем проспекте, 12 Васильевского о-ва и на Литейном проспекте, 43.

82

Ошибка мемуариста: имеется в виду Екатерина Эммануиловна Кнатц, жена присяжного поверенного Бориса Германовича Кнатца, в 1910-х гг. преподававшая в гимназии Л. С. Таганцевой; о Б. Г. Кнатце см.: Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917-1999: В 6 т. Т. 3. М., 2001. С. 321; Е. Э. Кнатц была принята в члены артели на первом заседании правления, в конце марта 1918 г., входила в состав комиссии по снабжению учебных заведений книгами и учебниками, см. списки членов артели и протокол заседания правления от 22 марта 4 апреля 1918 г, а также записи в первой части «Главной книги» артели от 25 января, 8 и 11 марта 1923 (ОР РНБ. Ф. 1120. № 13. Л. 6 об.; № 10. Л. 1; ЦГАЛИ СПб. Ф. 238. Наука и школа. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 4 об., 8); другими сведениями о г-же Кнатц публикатор не располагает.

83

Джемс Уильям. Психология / Пер. И. И. Лапшина; см.: сообщение Кагана на заседании правления 11 июля 1918 г. о полученном им предложении проф. И. И. Лапшина о публикации «издания 3-го его книг», среди них — Джемса (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 15 об.); в 1923 г. вышло в свет восьмое издание.

84

Так в тексте.

85

Издательство М. М. Стасюлевича основано в 1866 г. проф. М. М. Стасюлевичем; издавало журнал «Вестник Европы» (1866-1916), газету «Порядок» (1881-1882), исторические труды и произведения художественной литературы (в частности, И. С. Тургенева, И. А. Гончарова, А. К. Толстого и др.); прекратило существование в 1908 г. после передачи «Вестника Европы» М. М. Ковалевскому, однако типография функционировала до 1918 и была одной из самых производительных в Петербурге-Петрограде; об издательстве см.: Кельнер В. Е. Из истории издательской деятельности М. М. Стасюлевича // Книга: Исследования и материалы. М., 1989. Сб. 57. С. 78-92; Его же. Человек своего времени (М. М. Стасюлевич: издательское дело и либеральная оппозиция). СПб., 1993; Книга: Энциклопедия. С. 615; о переходе склада издательства к «Науке и школе» см.: протокол заседания правления от 12 апреля 1918 (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 4).

86

В «Науке и школе» были изданы следующие труды Лосского: «Введение в философию» (1918), «Основные вопросы гносеологии» (1919), выдержавший несколько изданий «Сборник задач по логике», обе части «Логики» (1922); см.: протокол заседания правления от 14 февраля 1919 (ОР РНБ. Ф 1120. № 10. Л. 32).

87

Из трудов Карсавина были изданы «Saligia» (1919) и «Введение в историю (Теория истории)» (1920) ; см.: протокол заседания правления от 14 февраля 1919 (ОР РНБ. Ф 1120. № 10. Л. 32, 32 об.).

88

Вероятно, аберрация памяти мемуариста: в «Науке и школе» издавались не работы Эйнштейна, а труды о нем: Кассирер З. Теория относительности Эйнштейна / Пер. Е. С. Берловича и И. Я. Колубовского. Пг., 1922; Борн М. Теория относительности Эйнштейна и ее физические основы / Пер. с нем. Под ред. А. П. Кудрявцева. Пг., 1922.

89

Ошибка мемуариста: «Наука и школа» издала «Занимательную физику» (1918), «Путешествие на планеты» (1918) и «Далекие миры» (1919) Я. И. Перельмана; см.: протоколы заседания правления от 19 сентября и 30 декабря 1918 г. (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 22 об., 30).

90

Вернадский Г. Николай Иванович Новиков: Биографический очерк. Пп, 1918; см.: протокол заседания правления от 20 июня 1918 г. (ОРРНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 11).

91

Гиппиус З. Последние стихи. 1914-1918. Пг., 1918; в протоколе заседания правления от 25 мая 1918 г. записано, что Каган делал на заседании сообщение «о покупке для "Науки и школы" издания стихов З. Гиппиус в количестве 1900 экземпляров» и о хранении их на складе книжного магазина артели (ОР РНБ. Ф 1120. № 10. Л. 8 об.).

92

Фомин Александр Григорьевич (1887-1939) — библиограф-пушкинист, один из учеников С. А. Венгерова, его литературный секретарь (1908-11), секретарь Совета и Президиума Российской книжной палаты (1917-20), подробнее о нем см.: Сотрудники Российской Национальной библиотеки — деятели науки и культуры: Биографический словарь: В 3 т. Т. 2. СПб., 1999. С. 609-613.

93

По воспоминаниям Кагана, название придумал Котляревский // Transcript… Р. 30. Журнал «Ирида» действительно готовился под редакцией Фомина, материалы для двух первых номеров журнала сохранились в архиве Фомина (ИРЛИ. Ф. 568), однако издание журнала не осуществилось; вероятно, вместо него 3 июня 1918 г. вышел единственный номер литературной газеты «Ирида»; газета издавалась трудовой артелью «Наука и школа», редактором ее был Фомин; вопрос об этом издании неоднократно обсуждался на заседаниях правления, причем издание именовалось как газетой, так и журналом; см.: протоколы от 25 марта, 7 июня, 20 июня, 19 сентября пон. ст. 1918 г. (ОР РНБ.Ф. 1120. № 10. Л. 7 06., 10, 12 об., 22); осенью 1918 г. Каган сдавал в своей квартире (Спасская ул., д. 33, кв. 4) одну комнату под редакцию «Ириды» «с платою с отоплением и освещением по 90 руб. в месяц» (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 22); в 1922 г. Фомин попытался возродить издание в виде журнала, но оно не осуществилось, см., напр., письмо Фомина Э. Л. Радлову от апреля 1922 г, в котором автор сообщает о предполагаемом возобновлении в скором времени литературной газеты «Ирида» и приглашает адресата к участию в издании (ОР РНБ. Ф. 1120. №28).

94

Блох Раиса Ноевна (1899-1943) — поэтесса, переводчица, историк средневековья; сестра Я. Н. Блоха; жена М. Горлина; в 1922 г. вместе с семьей брата эмигрировала в Германию; в 1924 г. в изд-ве «Петрополис» была издана комедия Н. Макиавелли «Мандрагора» в переводе Р. Блох и В. Ракинта, в 1928 — первый сборник ее стихов «Мой город» (Берлин: Петрополис), в 1935 — второй сборник «Тишина. Стихи 1928-1934» (Берлин: Петрополис), в 1939 — кн. «Заветы» (Брюссель: Петрополис), объединившая стихи Блох и Мирры Бородиной; в 1933 г. с М. Горлиным перебралась во Францию; в 1943 г. при попытке перебраться в Швейцарию арестована нацистами, отправлена в концлагерь; о ней см.: Литературная энциклопедия русского зарубежья. 1918-1940. T. 1. Писатели русского зарубежья. М., 1997. С. 71-73; Кельнер В. «Здесь шумят чужие города, и чужая плещется вода...» (О поэтессе Раисе Блох) // Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 1. Иерусалим, 1992. С. 253-263.

95

Блох Яков Ноевич (1892-1968) — переводчик, издатель; в эмиграции с 1922 г. (Берлин), с 1935 — в Брюсселе, затем — в Швейцарии (Женева); во время и после Второй мировой войны руководил швейцарским отделением ОЗЕ; см. о нем: Рейтблат А. Я. Н. Блох и издательство «Петрополис» // Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 3. Иерусалим, 1994. С. 170-175.

Лозинский Григорий Леонидович (1889-1942) — литературовед, историк литературы, переводчик, издатель; брат М. Л. Лозинского; до эмиграции приват-доцент Петроградского университета; в эмиграции с 1922 г. (Париж); соредактор «Временника Общества друзей русской книги», преподаватель русского отделения Сорбонны; умер в Париже.

96

«Петрополис» — кооперативное издательство, основанное в январе 1918 г. как кооперативный книжный магазин и склад; занимался также покупкой и продажей книг, организацией публичных лекций по искусству; статус издательства получил с лета 1920 г.; в 1922 г. открыто отделение в Берлине, куда в 1924 г. полностью перенесена деятельность издательства. О «Петрополисе» см., напр.: Лозинский Г. Л. Petropolis // Временник Общества друзей русской книги. Вып. 2. Париж, 1928. С. 33-38 (перепечат.: Книга: Исследования и материалы. М, 1989. Вып. 59. С. 158-163); Юниверг Л. Евреи — издатели и книготорговцы русского Зарубежья // Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 1. Иерусалим, 1992. С. 134; Рейтблат А. Я. Н. Блох и издательство «Петрополис». Письма к Я. Н. Блоху // Там же. Вып. 3. Иерусалим, 1994. С. 170-189.

97

Ср. интервью: «Я заведовал печатанием и всем вообще, Лозинский был председателем нашим, а Яков Ноевич вел переговоры с авторами» (Transcript… P. 33); ср. также воспоминания Лозинского: «В конце января 1918 г. у меня на квартире состоялось первое общее собрание под председательством покойного профессора Петроградского университета Д. К. Петрова и ныне благополучно здравствующего профессора Лионского университета Ж. Патуйе, в то время занимавшего пост директора Французского института в Петрограде» (Лозинский Г. Л. Petropolis // Временник Общества друзей русской книги. Вып. 2. Париж, 1928 (перепеч.: Книга: Исследования и материалы. Сб. 59. М., 1989; цит. по этому изданию, с. 158).

98

Так в тексте.

99

Ср. воспоминания Лозинского. «Издательская деятельность „Петрополиса“ возобновилась только весною 1921 года /.../. Первою вышла книжка /.../ „Sept estampes amoureuses“ Анри де Ренье, в переводе М. Кузмина с иллюстрациями Д. Митрохина („Семь любовных портретов“). /.../ Почти одновременно вышел „Подорожник“ Анны Ахматовой. /.../ Успех „Подорожника“ побудил руководителей „Петрополиса“ обратить особое внимание на издательскую деятельность. Была образована редакционная комиссия, под председательством М. А. Кузмина, и издательский комитет в составе Я. Н. Блоха, А. С. Кагана и Г. Л. Лозинского, при секретаре Е. П. Струковой. За первые восемь месяцев 1921 года „Петрополис“ выпустил /.../ „Вторник Мэри“ и „Нездешние вечера“ М. Кузмина, „Сады“ Георгия Иванова и „Огненный столп“ Гумилева, а также „Эписин“ (так в тексте. — О. Д.) Бен-Джонсона, под редакцией Я. Н. Блоха, с рисунками Рыкова»; кроме того, по воспоминаниям мемуариста, за последние месяцы 1921 и в течение 1922 г. были изданы «Книжные знаки русских художников», «Портреты» Ю. Анненкова, «Эринии» Л. де Лилля, «Двойники» Гофмана с рисунками Головина (Лозинский Г. Л. Указ. соч. С. 160, 161, 162); см. также: Письма к Блоху и воспоминания Головина о сотрудничестве с «Петрополисом» (Головин А. Я. Встречи и впечатления. Письма. Воспоминания о Головине. Л.; М., 1960. С. 134-139).

Ахматова (наст. фам. Горенко) Анна Андреевна (1889-1966) — поэтесса, прозаик, историк литературы.

Гумилев Николай Степанович (1886-1921) — поэт, переводчик, критик; в 1910-18 гг. — муж Ахматовой.

Мандельштам Осип Эмильевич (1891-1938) — поэт; в «Петрополисе» вышло первое издание «Tristia» (1922), составленное без участия автора; второе издание под названием «Вторая книга» вышло в свет в 1923 г. (М.; Пп).

Иванов Георгий Владимирович (1894-1958) — поэт, литературный критик, переводчик, публицист, мемуарист; в 1922 г. выехал из советской России по командировке, на родину не вернулся; жил в Берлине, с осени 1923 — в Париже; пятый сборник стихов Г. Иванова «Сады» вышел в свет в 1921 г. (переизд.: Берлин, 1923); в 1937 г. «Петрополис» издал сборник «Отплытие на остров Цитеру: Избранные стихи 1916-1936» (Берлин).

Адамович Георгий Викторович (1894-1972) — поэт, литературный критик, прозаик, мемуарист; в конце 1922 г. эмигрировал в Берлин, в марте 1923 — переехал в Париж; один из ведущих литературных критиков эмиграции. «Петрополис» издал вторую книгу стихов Адамовича «Чистилище» (1922).

Кузмин Михаил Алексеевич (1872-1936) — поэт, прозаик, драматург, переводчик, композитор.

100

Альтман Натан Исаевич (1889-1970) — живописец, скульптор и график, автор известного портрета А. Ахматовой (1914); Анненков Юрий Павлович (1889-1974) — живописец и график, прозаик, мемуарист; в 1924 г. выехал в Италию в связи с открытием советского павильона на Международной художественной выставке в Венеции, в советскую Россию не вернулся; жил в Париже; см. его воспоминания: Анненков Ю. Дневник моих встреч: Цикл трагедий: В 2 т. (Нью-Йорк, 1965-66; в России — М., 1991); Добужинский Мстислав Валериинович (1875-1957) — театральный художник, график; с 1925 г. — в Литве, с 1939 г. — в Великобритании и США; см., напр.: Добужинский М. В. Воспоминания. М., 1987; Воспоминания о Добужинском. СПб., 1997.

101

Ср. интервью: «Богданов позвонил мне из Таврического дворца: „Нам нужен каждый человек, приходите“» // BAR. Ms. Kagan. Box 1.

102

Чхеидзе Николай Семенович (1864-1926) — политический деятель, один из лидеров меньшевиков; депутат третьей и четвертой Государственной думы; с 1917 г. — председатель Петросовета, ВЦИК, с 1918 — председатель Закавказского сейма, Учредительного собрания Грузии; с 1921 г. — в эмиграции во Франции; подробнее о нем см.: Политические партии России. С. 689.

103

Советы рабочих депутатов возникли в ходе революции 1905-07 гг. как выборные политические органы; во время Февральской революции создавались как органы революционной власти, в большинстве случаев образовывались единые Советы рабочих и солдатских депутатов, ставшие после октябрьского переворота органами государственной власти; в январе-марте 1918 г. объединились с Советами крестьянских депутатов; подробнее см.: Великая Октябрьская социалистическая революция: Энциклопедия. Изд. 3-е. М., 1987. С. 486-487.

104

Как и советы рабочих депутатов, впервые созданы в ходе революции 1905-07 гг., воссозданы после Февральской революции, подробнее см.: Там же. С. 485-486.

105

Ср., напр., дневник 3. Гиппиус за февраль-ноябрь 1917: Гиппиус З. Дневники: В 2 т. М., 1999. T. 1. С. 440-608.

106

Троцкий (наст. фам. Бронштейн) Лев Давидович (1879-1940) — общественный, политический и государственный деятель, публицист, мемуарист; подробнее о нем см.: Политические партии России. С. 613-616 (с библиогр.) — Каган вспоминает об июльском кризисе 1917 г., возникшем после провала наступления российских войск на фронте и ухода министров-кадетов из Временного правительства; 3-4 июля по ст. ст. в Петрограде происходили выступления рабочих и матросов с требованием перехода власти к Советам, см. у Гиппиус: «А дальше дни ужаса 3, 4 и 5 июля, дни петербургского мятежа. Около тысячи жертв. Кронштадцы-анархисты, воры, грабители, темный гарнизон явились вооруженными на улицы. Было открыто, что это связано с немецкой организацией (?). /.../ Ленин, Зиновьев, Ганецкий, Троцкий, Стеклов, Каменев — вот псевдонимы вожаков, скрывающие их неблагозвучные фамилии. Против них выдвигается формальное обвинение в связях с германским правительством. Для усмирения бунта была приведена в действие артиллерия. Вызваны войска с фронта» (Гиппиус З. Указ. соч. С. 518).

107

Ср. у Гиппиус: «Бунтовские плакаты особенно подчеркивали, что бунт был без признаков смысла — у его делателей. „Вся власть советам“. „Долой министров-капиталистов“. Какие это министры-капиталисты? Кадеты? Но и они уже ушли. „Советов“ же бунтовщики знать не хотели. Чернова окружили, затрещал пиджак, Троцкий-Бронштейн явился спасителем, обратившись к „революционным матросам“: „Кронштадцы! Краса и гордость русской революции!“ Польщенная „краса“ не устояла, выпустила из лап звериных Черновский пиджак, ради столь милых слов Бронштейна. /.../ Кто-то арестован, кто-то освобожден. Окровавленные камни, и те вопиют против большевиков, но они пока безнаказанны» (Там же. С. 519).

108

Государственное Московское совещание (12—15 августа ст. ст. 1917 г., предс. А. Ф. Керенский) было созвано Временным правительством для объединения поддерживавших его сил, пыталось решить вопрос о двоевластии; на совещании присутствовало около 2500 человек, в том числе 488 депутатов Государственной думы всех созывов, 129 — от Советов крестьянских депутатов, 100 — от Советов рабочих и солдатских депутатов, 15 членов Временного правительства; подробнее см.: Великая Октябрьская социалистическая революция. Указ. изд. С. 121-122.

109

Демократическое совещание (Всероссийское демократическое совещание; Петроград, 14-22 сентября 1917 г. по ст. ст.) было созвано по решению эсеро-меньшевистского ВЦИК и исполкома Советов крестьянских депутатов для ослабления нараставшего кризиса и укрепления позиций Временного правительства; на совещании присутствовало 1582 депутата, в том числе 532 эсера, 172 меньшевика, 136 большевиков, 55 трудовиков; из-за партийных разногласий работа совещания зашла в тупик; совещание выделило из своего состава представителей во Временный совет Российской республики (Предпарламент), которому передало свои функции; подробнее см.: Там же. С. 146.

110

Комитет спасения родины и революции — организация эсеров (октябрь-ноябрь 1917 г., Петроград, предс. — А. Р. Гоц), в ноябре преобразован в Союз защиты Учредительного собрания.

111

Либер (наст. фам. Гольдман) Михаил Исаакович (1880-1937) — один из основателей и руководителей Бунда, с 1904 г. — член его ЦК, в 1917 — возглавлял правое течение в Бунде и в партии меньшевиков; член Исполкома Петроградского совета, член Временного совета Российской республики (Предпарламента), считал большевистский переворот контрреволюцией; с начала 1920-х — несколько раз арестовывался и ссылался, последний раз арестован в марте 1937 г. и приговорен к расстрелу; реабилитирован посмертно; подробнее о нем см.: Политические партии России. С. 313.

112

Слово неразборчиво.

113

Осенью 1918 г. Петроградские сельскохозяйственные курсы перешли в ведение Комиссариата просвещения и были переименованы в Каменно-Островский сельскохозяйственный институт в Петрограде; по решению Наркомпроса, с ноября 1918 г. студенческими делами стали заведовать сами студенты, они же принимали участие в управлении институтом (Санкт-Петербургский государственный аграрный университет и становление сельскохозяйственного образования. С. 102).

114

ARA (American Relief Administration) — благотворительная организация, существовавшая в 1919-23 гг.; с 1921 г. работала в советской России.

115

Петроградский Дом ученых открылся 31 января 1920 г.; при нем работали сапожная и портновская мастерские, парикмахерская и прачечная; было организовано общежитие для ученых, которые не могли работать дома из-за плохих условий; в июне 1920 г. в Детском Селе были открыты дом отдыха для ученых, не пользовавшихся академическими пайками (на 50 человек), и санаторий на 40 человек; подробнее см.: Яхонтов Н. Из истории и деятельности Дома ученых // Наука и ее работники (Пп). 1921. № 2. С. 3-10; Организация науки в первые годы Советской власти (1917-1925): Сб. документов. Л., 1968. С. 340-341, 350-352.

116

В соответствии с постановлением СНК от 6 ноября 1920 г. все граждане получали продовольственные пайки по единой норме; 6 января 1921 г. СНК издал постановление, по которому работники просвещения получали продовольствие не по рабочей, а по более низкой норме в связи с ухудшением продовольственного положения в стране; см.: Организация науки… С. 345.

117

Речь идет об издательствах «Вольфа М. О. товарищество» (1882-1917) и «Карбасникова Н. П. издательство» (1871-1918); подробнее о них см.: Книга: Энциклопедия. М., 1999. С. 144.

118

О положении частных издательств в первые годы Советской власти см.: Витязев П. Частные издательства в советской России. Пг., 1921.

119

Кулишер И. М. Очерки финансовой науки. T. 1, 2. Пг, 1919-1920; см.: протокол заседания правления от 16 января 1919 г. (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 31).

120

Державин Н. С. Маленькая грамматика. Пг., 1918; Его же. Учебник грамматики. Пг., 1918; см.: протокол заседания правления от 29 августа 1918 г. (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 20 06.).

Державин Николай Севастьянович (1877-1953) — филолог и историк, славист, академик (с 1931 ), лауреат Сталинской премии (1948).

121

Казанович Е. Д. И. Писарев (1840-1856 гг.) (Maтериалы к библиографии). Пг, 1922; два других упоминаемых мемуаристом издания в каталоге «Науки и школы» не указаны.

122

Ирецкий (наст. фам. Гликман) Виктор Яковлевич (1882-1936) — прозаик, журналист; осенью 1922 г. выслан из советской России, жил в Берлине; возможно, Каган имеет в виду книгу Ирецкого «Гравюры» (Пг., 1921), хотя в протоколах заседания правления «Науки и школы» ни это издание, ни фамилия Ирецкого не упоминаются; в эмиграции Каган неоднократно издавал книги Ирецкого, см.: «Мышеловка» (Берлин: Обелиск, 1924), «Холодный уголь» (Берлин: Петрополис, 1930), «Пленник» (Берлин: Парабола, 1931), «Коварство и любовь» (Берлин: Петрополис, 1936).

123

Гумилев Н. С. Дитя Аллаха. Драматическая сказка // Аполлон. 1917. № 6-7.

124

На заседании правления 4 июля 1918 г. Каган внес предложение о покупке драматической сказки Гумилева, изданной «Аполлоном», в количестве 500 экземпляров, «с тем чтобы склад издания был в магазинах артели»; предложение было принято правлением (ОР РНБ. Ф. 1120. № 10. Л. 14).

125

Глазберг Наум Борисович (1874-1963) — адвокат, промышленный деятель, масон; член совета и юрисконсульт Русско-Азиатского банка, член правления Англо-русского Максимовского общества, Восточного общества товарных складов, Товарищества механических и чугунолитейных заводов «Молот» и др.; после 1917 г. — в эмиграции (Париж); с 1932 г. — член совета Объединения русских адвокатов во Франции.

126

«Огни» — акционерное издательское общество, основанное в октябре 1909 г. Е. А. Ляцким; издательскую деятельность начало в 1911 г.; в 1915 г. к нему присоединились издательства М. В. Аверьянова и «Грядущий день»; прекратило работу в 1922 г, ликвидировано 19 февраля 1923 г.; подробнее см.: Витязев П. Указ. соч. С. 12-13; Книга: Энциклопедия. С. 454-455.

127

Кони Анатолий Федорович (1844-1927) — юрист, общественный деятель, мемуарист; в 1918-22 гг. — профессор Петроградского университета; см. его воспоминания «На жизненном пути» (Т. 1-5. М., 1912-1929); в интервью Раеву Каган указал, что Кони стоял во главе издательства «Огни» // Transcript… P. 34.

128

«Голике Р. и Вильборг А.» — акционерное художественно-книгоиздательское товарищество; основано в 1903 г. в Петербурге P. Р. Голике и А. И. Вильборгом, объединившими свои типографию и фотоцинкографию, на базе типографии издательств «Аполлон» (1909-1917) и «Мир искусства» (1899-1904). В 1918 г. национализировано, в 1918-22 — 15-я государственная типография, с 1922 г. — типография им. И. Федорова; подробнее см.: Книга: Энциклопедия. С. 167-168; Решетова О. И. Из истории создания и деятельности товарищества «Р. Голике и А. Вильборг» // Букинистическая торговля и история книги. Вып. 2. М., 1992.

129

Бенуа Александр Николаевич ( 1870-1960) — художник, историк искусства, художественный критик, мемуарист; с 1926 г. жил во Франции; см. его воспоминания «Александр Бенуа размышляет» (М., 1968) и «Мои воспоминания» (Ч. І-V. М., 1980); «Пиковая дама» с иллюстрациями Бенуа издавалась дважды: в 1911 и 1917 г.; вероятно, речь идет о втором издании.

130

Сомов Константин Андреевич (1869-1939) — живописец, график; в декабре 1923 г. выехал в Нью-Йорк как представитель петроградских художников для сопровождения выставки русского искусства, в РСФСР не вернулся; с мая 1925 г. жил в Париже; речь идет об иллюстрациях к «Книге маркизы» Ф. Фон Блей (Мюнхен: Изд-во Вебера, 1908; эротический вариант: Пг.: Изд-во Голике и Вильборг, 1918).

131

Вероятно, сын известного изобретателя в области полиграфии, историка книгопечатания Георгия Николаевича Скамони (1835-1907), с 1863 г. жившего в России (Петербург); подробнее о Скамони-старшем см.: Книга. Указ. изд. С. 591; ср. отзыв Кагана о Скамони-младшем с отзывом Бенуа о нем: «Бруно (или Александр) Георгиевич Скамони — один из самых толковых и дельных людей, когда-либо мне встречавшихся на этом поприще» // Бенуа А. Н. Мои воспоминания: В 2 т. Т. 2. М., 1993. С. 317; другими сведениями о младшем Скамони публикатор не располагает.

132

Государственное издательство (Госиздат) было образовано в 1919 г. в Москве при Наркомпроссе РСФСР путем слияния издательских отделов ВЦИК, Московского и Петроградского советов и ряда других; в 1930 г.преобразовано в ОГИЗ; см.: История книги в СССР. 1917-1921: В 3 т. М., 1983. T. 1. С. 98-102, 173-177.

Зиновьев (наст. фам. Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883-1936) — политический и государственный деятель, с 13 декабря 1917 до конца 1925 г. — председатель Петроградского совета; в 1936 г. по делу т. н. «Троцкистско-зиновьевского объединенного центра» приговорен к расстрелу; реабилитирован в 1988 г.

Ионов (наст. фам. Бернштейн) Илья Ионович (1887-1942) — поэт и издательский деятель, заведующий петроградским отделением Госиздата, брат З. И. Лилиной, жены Зиновьева; умер в заключении.

133

Мемуарист путает два различных издания: «Книжные знаки» (1918) и «Книжные знаки русских художников» (1922); ср. воспоминания Лозинского: «Уже в 1918 году „Петрополис“ выпустил любопытную, с внешней стороны довольно неудачную, но редкую (200 нумерованных экземпляров) книгу "Книжные знаки" Она содержала библиографию русских книжных знаков и воспроизведения (наклеенные) exlibns’oв членов кооператива, пожелавших принять участие в издании» (Лозинский Г. Л. Указ, соч. С. 159-160; см. также: Письма к Блоху. С. 172).

Митрохин Дмитрий Исидорович (1883-1973) — художник-график, заслуженный деятель искусств России (1969).

Купреянов Николай Николаевич (1894-1933) — художник-график; Каган неправильно пишет его фамилию.

Толя — сын мемуариста Анатолий Каган.

134

Так в тексте.

135

Вероятно, ошибка мемуариста (см. далее): имеется в виду Далмат Александрович Лутохин (1885-1942), экономист, литературный критик, прозаик, мемуарист, в 1922 г. — редактор журнала «Экономист»; в начале февраля 1923 — выслан из советской России, жил в Берлине, Праге; в 1927 г. вернулся в Ленинград; умер в блокаду.

136

Вольное экономическое общество — первое российское научное общество, основано в Петербурге в 1765 г.; в 1915 г. фактически прекратило работу из-за притеснений со стороны властей.

137

Журнал «Экономист» — вестник XI отдела Русского технического общества — издавался в 1922 г., вышло всего пять номеров. В редколлегию входили Б. Д. Бруцкус, А. И. Буковецкий, С. И. Зверев, Д. С. Зернов, Е. Л. Зубашев, А. С. Каган, В. И. Ковалевский, И. М. Кулишер, Д. А. Лутохин, Н. В. Монахов, А. Л. Рафалович. Журнал был закрыт после статьи Ленина «О воинствующем материализме»; подробнее см.: Лутохин Д. А. Зарубежные пастыри / Вступит, статья и публикация Ю. И. Комболина. Комментарии А. Л. Дмитриева и Ю. И. Комболина // Минувшее: Исторический альманах. Т. 12. СПб., 1997. С. 88.

138

Ошибка мемуариста: статьи И. X. Озерова «О регулировании денежного обращения», «Злой рок нашего бюджета (к вопросу о разрешении продажи спирта)» и «Сх (так в тексте. — О. Д.) колонизация и средства для нее» опубликованы в № 2 и 4/5 соответственно; о какой из них идет речь, неясно; ср. интервью: «В одном из номеров Озеров (московский профессор) разразился статьей о том, что приносит и принесла революция экономике. Откровенная до невозможности статья. /.../ Мы решили журнал закрыть, чтобы избегнуть неприятностей» // Transcript… R 36.

139

Ср. историю закрытия журнала в прим. 137.

140

Ошибка мемуариста: речь идет о Якове Матвеевиче (Шмуэле Мунишевиче) Гессене (1869-1942), юристе, общественном деятеле (кадете), искусствоведе; выпускнике юридического факультета Новороссийского университета; в 1910-1914 гг. — члене правления Всероссийского Общества книжного дела; после 1917 — юрисконсульте Народного банка, в 1919-1924 — служащем Петроградского отдела Главнауки Наркомпросса РСФСР, с 1916 — заместителе ученого секретаря Государственной Публичной библиотеки; в 1935 г. — арестован, сослан; в 1939 г. вернулся в Ленинград; умер в блокаду; подробнее о нем см.: Сотрудники Российской Национальной библиотеки — деятели науки и культуры: В 3 т. Т. 2. СПб., 1999. С. 199-201; сын Кагана пишет, что владельцем издательства «Право» первоначально был И. В. Гессен, но в перед эмиграцией в 1919 г. оставил его родственнику Я. М. Гессену, а последний преобразовал издательство в кооператив, где он и его жена были единственными партнерами, а затем предложил партнерство Кагану (In Exile from St Petersburg // BAR. Ms. Kagan. Box 7).

141

Штейн Виктор Морицович (1890-1942) — экономист, до 1917 г. — сотрудник журнала «Промышленность и торговля». Журнал «Экономическое возрождение» выходил в 1922 г. под ред. Штейна и М. И. Боголепова; вышло только два номера, после чего журнал был закрыт; в интервью Каган указал: «И вот когда я перешел в „Право“, я /.../ вместе с Боголеповым; со Штейном и Яков[ом] Матвеевичем Гессеном решились на издание „Экономического возрождения“» // Transcript… Р. 36.

142

Книготорговое предприятие «Книжная лавка писателей» было основано в 1918 г. в Москве П. Муратовым, А. Дживелеговым, М. Осоргиным и др.; см. о ней: Воспоминания Осоргина // Временник Общества друзей русской книги. Париж, 1928. II; 1932. III; Эфрон А. О Марине Цветаевой. М., 1989. С. 99-105.

143

Зайцев Борис Константинович (1881-1972) — прозаик, публицист, переводчик, драматург, мемуарист; в июне 1922 г. выехал за границу, с сентября жил в Берлине, в конце декабря 1923 г. поселился в Париже.

Осоргин — см. прим. 8.

Мельгунов Сергей Петрович (1879/80-1956) — общественный и политический деятель, член ЦК Трудовой народно-социалистической партии; историк, публицист, издатель, мемуарист; в эмиграции с октября 1922 г. (Берлин), с середины 1920-х гг. — в Париже и пригородах.

144

Витязев П. (наст, имя и фам. Ферапонт Иванович Седенко; 1886-1938) — историк, библиограф, издатель; см. о нем: Везирова Л. А. Ферапонт Иванович Витязев (1886-1938) // Книга: Исследования и материалы. Сб. 53. М., 1986. С. 79-96.

Кооперативное издательство «Колос» функционировало в 1918-26 гг. в Петрограде и Москве, из-давало книги по философии, истории литературы, социологии, библиографии и мемуарную литературу; подробнее см.: Витязев П. Указ. соч. С. 7-9; Его же. Библиографические материалы о кооперативном книгоиздательстве «Колос». Л., 1924.

Союз петроградских (впоследствии Ленинградских) кооперативных издательств был создан весной 1921 г. и действовал до 1925 г.

145

Бехтерев Владимир Михайлович (1857-1927) — невролог, психиатр и психолог, основатель рефлексологии; организатор и руководитель Психоневрологического института (1908) и Института по изучению мозга и психической деятельности (1918); его «Коллективная рефлексология» была издана в 1921 г. и вызвала значительный отклик, см. список рецензий: Витязев П. Библиографические материалы. С. 21-22.

146

Вероятно, речь идет о брошюре П. Витязева «Частные издательства в советской России», изданной на правах рукописи.

147

Енукидзе Авель Софронович (1877-1937) — политический и государственный деятель, с 1918 г. — секретарь Президиума ВЦИК, в 1922-35 гг. — секретарь Президиума ЦИК СССР; репрессирован, реабилитирован посмертно.

148

Конашевич Владимир Михайлович (1888-1963) — график, иллюстратор книги, Заслуженный деятель искусств России (1945).

149

Левинсон Андрей Яковлевич (1887-1933) — литературный, театральный и художественный критик, историк балета, журналист, переводчик, мемуарист; выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета (1913), приват-доцент французского языка и литературы Петроградского университета, с 1920 г. профессор Истории нового балета в Институте истории искусств (т. н. Зубовском); в эмиграции с 1921 г. (Ковно, Берлин, Париж).

150

В тексте это предложение вычеркнуто; сын мемуариста пишет, что Каган снимал у Левинсона комнату, когда писал диссертацию (BAR. Ms. Kagan. Box 7).

151

Об обстоятельствах ареста и пребывания в заключении см. также: Воспоминания Н. О. Лосского (С. 237-242); Лосский Б. Н. Минувшее. Вып. 12. С. 123 и след.; Волковыский H. Е. И. Замятин в советской обстановке // Евгений Замятин и культура XX века. СПб., 2002, и мн. др.; см. также прим. 8, 11-18 к вступительной статье О. Р. Демидовой настоящего издания.

152

Харитон Борис Осипович (Иосифович) (1876-1941) — журналист, литературный критик, мемуарист; в ноябре 1922 г. выслан из советской России, поселился в Берлине, в 1923 — переехал в Ригу, летом 1940 г. после аннексии Латвии оказался на советской территории, осенью арестован, погиб в заключении.

Одинцов Борис Николаевич (1882-1967) — агроном, почвовед, в ноябре 1922 г. выслан из советской России.

Изгоев А. С. (наст, имя Александр Соломонович Ланде) (1872-1935) — общественный и политический деятель (кадет), историк, социолог, журналист, мемуарист; в ноябре 1922 г. выслан из советской России, жил в Берлине, Праге, Париже; в середине 1920-х гг. переехал в Эстонию.

См. список арестованных в дневниках Кроленко: Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин, И. И. Лапшин, А. А. Боголепов, Е. Л. Зубашев, Б. Д. Бруцкус, Д. А. Лутохин, Д. Ф. Селиванов, А. С. Каган, H. М. Волковыский, Б. И. Харитон, В. Н. Строев, Я. Н. Блох (РНБ. Ф. 1120).

153

Зубов Валентин Платонович (1885-1969) — граф, основатель петербургского Института истории искусств, носившего до 1920 г. его имя; см. его мемуары: Страдные годы России: Воспоминания о Революции (1917-1925). Мюнхен, 1968.

154

См. интервью: «Там, во дворце, была замечательная картинная галерея, и для того, чтобы спасти ее, он передал эту картинную галерею большевикам с условием, что там будет организован Институт искусств, а он будет директором этого института. /…/ Его обвинили в том, что он не настоящий коммунист, что это все подделано, а что он старается вывезти картины за границу» // Transcript… Р. 53; см. также: Лосский Б. Н. Указ. соч. С. 124; Зубов В. П. Указ. соч. С.135 и след.

155

Агранов Яков Соломонович (Саулович)( 1893-1938) — чекист, основатель и глава Литконтроля ОГПУ, заведующий секретно-политическим отделом ОГПУ; в 1933-37 гг. — заместитель председателя ОГПУ, затем — наркома НКВД; арестован в 1937 г.

156

Юденич Николай Николаевич (1862-1933) — генерал от инфантерии (1915), один из руководителей Белого движения на Северо-Западе России; речь идет о весенне-летнем 1919 г. наступлении войск Юденича на Петроград; после провала «похода на Петроград» (октябрь-ноябрь 1919) отступил с остатками армии в Эстонию, в 1920 г. эмигрировал.

157

Ср. воспоминания Н. О. Лосского о предъявленном всем арестованным 16 августа 1922 г. интеллигентам обвинении, «сущность которого состояла в следующем: такой-то до сих пор не соглашается с идеологией власти РСФСР и во время внешних затруднений (то есть войны) усиливал свою контрреволюционную деятельность» (Лосский Н. О. Указ, соч. С. 238).

158

Так в тексте.

159

Об арестах в Москве и других городах России см.: Геллер М. «Первое предупреждение» — удар хлыстом (к истории высылки из Советского Союза деятелей культуры в 1922 г.) // Вестник Русского христианского движения. 1978. № 4 (127). С. 187-232; Лосский Б. К «изгнанию людей мысли» в 1922 году // Евреи в культуре русского зарубежья. T. 1. Иерусалим, 1992. С. 273-287; Его же. Наша семья в пору лихолетия 1914-1922 годов // Минувшее: Исторический альманах. Т. 12. М.; СПб., 1993. С. 127-129.

160

Ср. воспоминания Лосского: «Было предрешено, что нас приговорят к высылке за границу. В это время большевистское правительство добивалось признания de jure государствами Западной Европы. Арестованы были лица, имена и деятельность которых были известны в Европе, и большевики хотели, очевидно, показать, что их режим не есть варварская деспотия. Говорят, что Троцкий предложил именно такую меру, как высылка за границу. /…/ Большевистское правительство обратилось к Германии с просьбою дать нам визы для въезда в Германию. Канцлер Вирт ответил, что Германия — не Сибирь и ссылать в нее русских граждан нельзя, но если русские ученые и писатели сами обратятся с просьбою дать им визу, Германия охотно окажет им гостеприимство» (Лосский Н. О. Указ. соч. С. 238-239, 240).

161

Бухарин Николай Иванович (1888-1938) — политический и государственный деятель, в 1918-29 гг. — редактор газеты «Правда», в 1919-29 — член Исполкома Коминтерна; в 1917-34 — член ЦК партии; репрессирован, реабилитирован в 1988 г.; подробнее о нем см.: Политические партии России. С. 96-99.

162

Ошибка мемуариста: Замятину удалось выехать из СССР лишь в 1931 г., однако в эмиграции действительно ожидали его приезда в 1922 г.; об обстоятельствах ареста 1922 г. и последующего освобождения Замятина см., напр.: Евгений Замятин и культура XX века. С. 195-196, 199, 389-390 (с исчерпывающей библиографией).

163

Островский Александр Александрович (1864-1933, Крезо, Франция) — старший сын драматурга А. Н. Островского; см. некрологи в: Незабытые могилы: Российское зарубежье: некрологи 1917-1999: В 6 т. Т. 5. Н-П.М., 2004. С. 276.

164

Гинзбург Саул (Шауль) Моисеевич (1866-1940) — историк, публицист, редактор, общественный деятель; окончил юридический факультет Петербургского университета, с 1892 г. — сотрудник журнала «Восход», с 1897 — постоянно проживал в Петербурге; с 1903 — издатель и редактор газеты на идиш «Der Freint», в 1905-1908 — газ. «Dos Leben»; автор работ по истории евреев в России и истории еврейской культуры, монографии «Евреи в Отечественной войне 1812 года»; в 1922-1928 — редактор сборников «Еврейская мысль» и «Еврейский вестник», преподаватель петроградского Еврейского университета; в 1930 — эмигрировал во Францию, в 1933 г. — переехал в США; умер в Нью-Йорке.

165

Возможно, речь идет об обстоятельствах, связанных с договором издательства «Брокгауз и Ефрон» с товариществом «Культура», заключенным в 1910 г. (действит. с 1 января 1911) сроком на пять лет; по этому договору «Культура» брала у издательства книги на сумму в 960 тыс. руб. с обязательством оплатить векселями, однако, поскольку владельцами «Культуры» были владельцы лейпцигской фирмы Мейеры, в соответствии с постановлением Министерства торговли и промышленности России от 1 июня 1915 г. о том, что подданные воюющих с Россией держав «не могут принимать никакого участия в управлении и заведывании делами, а также отдельными предприятиями и имуществами» и «устраняются от любых должностей в обществе» (РГИА. Ф. 23. Оп. 24. Ед. хр. 504. Л. 51), векселя были признаны недействительными, что поставило издательство на грань банкротства; подробнее об этом см.: Румянцева T. Н. Деятельность издательства «Брокгауз и Ефрон» в Петербурге с 1889 по 1917 г. // Из истории русско-советского международного книжного общения (ХІХ-ХХ вв.). Л., 1987. С. 25-36.

166

Флейшиц Екатерина Абрамовна (1888-1968) — юрист, доктор юридических наук (с 1940), профессор; в 1907 г. окончила юридический факультет Сорбонны, первая российская женщина-адвокат, однако практики в России не имела; с 1917 г. — преподаватель Петроградского университета, затем — Ленинградского финансово-экономического института; в 1942-1951 гг. — зав. кафедрой юридического факультета Московского института внешней торговли, профессор юридического факультета МГУ; автор многочисленных работ по юриспруденции.

167

Бердяев Николай Александрович (1834-1948) — философ, религиозный мыслитель, публицист, мемуарист; родился в Киеве, в 1887-1991 гг. учился в Киевском и Владимирском кадетских корпусах; в 1894 г. сдал экзамен и получил аттестат зрелости в Киево-Печерской гимназии; в 1894-1897 гг. учился в Киевском университете; в 1897 и 1898 гг. был дважды арестован за участие в антиправительственных выступлениях. В 1900 г. выслан на три года в Вологодскую губернию под гласный надзор полиции; отбыв последний год ссылки в Житомире, вернулся в Киев; в 1904-1907 гг. жил в Петербурге, с 1909 обосновался в Москве; в первой половине 1918 г. на его квартире была создана Вольная академия духовной культуры; в 1920 г. избран профессором Московского университета; с января 1922 г. служил в Российской академии художественных наук (как действительный член); арестован ВЧК в феврале 1920 г. по делу Тактического центра; вторично арестован в августе 1922 г. по обвинению в антисоветской деятельности; выслан из Советской России в сентябре 1922 г., до лета 1924 г. жил в Берлине, затем переехал во Францию, поселился в Кламаре под Парижем; в декабре 1922 г. воссоздал в Берлине Религиозно-Философскую академию,; один из основателей Лиги православной культуры (1930-1935); организатор «Кружка интерконфессиональных исследований» (1925), редактор издательства YMCA-Press (с 1924 и до конца жизни), соредактор (вместе с Б. П. Вышеславцевым) журнала «Путь. Орган русской религиозной мысли» (1925-1940).

Франк Семен Людвигович (1877-1950) — религиозный философ, психолог; родился в московской еврейской семье, посещал гимназию при Лазаревском институте восточных языков; в 1894 г. поступил на юридический факультет Московского университета, был тесно связан со студенческим движением, играл активную роль в студенческих волнениях; в 1899-1901 гг. находился в эмиграции в Германии; с 1906 по 1917 гг. преподавал философию в различных учебных заведениях Петербурга (на Бестужевских курсах, в Политехническом институте, в Петербургском университете); в 1912 г. принял православие; в мае 1916 г. защитил кандидатскую, в 1917 подготовил и опубликовал докторскую диссертацию; в сентябре 1917 г. переехал в Саратов, где жил до 1921 г. (был деканом историко-философского факультета местного университета), затем вернулся в Москву, преподавал в Московском университете; выслан из Советской России в сентябре 1922 г., до 1938 г. жил в Германии, работал в Религиозно-Философской академии, преподавал в Русском научном институте, в последний год существования института (1932) был его директором; в 1938-1945 гг. жил во Франции, в 1945-1950 — в Англии.

Вышеславцев Борис Петрович (1877-1954) — юрист, философ, публицист, журналист; окончил 3-ю московскую гимназию (1895), поступил на юридический факультет Московского университета, по окончании несколько лет (вероятно, до 1902) занимался адвокатурой; в 1908-1910 гг. был в заграничной научной командировке, в 1914 г. защитил магистерскую диссертацию, в январе 1917 г. избран экстраординарным профессором юридического факультета Московского университета; выслан из Советской России в сентябре 1922 г.; жил в Берлине, в 1924 г. переехал в Париж; соредактор журнала «Путь», активный участник Религиозно-Философской академии, редактор издательства YMCA-Press (с 1924); в 1930-х гг. предпринял (совместно с Э.К. Метнером) издание собрания сочинений Юнга в русских переводах; по не-которым сведениям, в годы Второй мировой войны сотрудничал с немцами, в конце 1940-х переехал в Женеву из-за боязни разоблачения и привлечения к французскому суду.

Степун Федор Августович (1884-1965) — религиозный философ, историк и теоретик культуры и искусства, социолог, прозаик, публицист, мемуарист; в 1900 г. окончил московское реальное училище Св. Михаила, в 1901 г. отбывал воинскую повинность, в 1902-1910 гг. жил в Европе, в Германии учился в Гейдельбергском университете, защитил докторскую диссертацию; в годы Первой мировой войны был на фронте, после Февральской революции попал в Петроград как глава армейской делегации Юго-Западного фронта, участвовал в работе Всероссийского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов; после октябрьского переворота перебрался в Москву, с 1919 г. с семьей перебрался в деревню, где организовал семейную коммуну; выслан из Советской России осенью 1922 г, жил в Германии; в 1926 г. получил приглашение на кафедру социологии дрезденского высшего технического училища; уволен в 1937 г. нацистами без права преподавания и выступлений в печати; в 1945 г. перебрался в Мюнхен, где в 1947 г. была специально для него создана кафедра русской культуры при университете Людвига Максимилиана; читал курсы по русской литературе и социологии русской революции до 1960 г.; к 80-летию был удостоен правительственной награды ФРГ.

168

Кускова Екатерина Дмитриевна (урожд. Есипова, в 1-м браке Ювеналиева) (1869-1958) — общественный и политический деятель, публицистка, мемуаристка; в 1921 г. один из организаторов Комитета помощи голодающим; за попытку установить связи с зарубежьем Комитет был разогнан, Кускова, С. Прокопович и Н. Кишкин арестованы и приговорены к смертной казни; после заступничества Г. Гувера и Ф. Нансена Кускова и Прокопович отправлены в ссылку на север, в 1922 г. возвращены в Москву, осенью высланы в Германию; в Берлине Кускова была избрана председателем Политического Красного Креста; затем переехала в Прагу, в 1939 г. после оккупации Чехословакии немецкими войсками перебралась в Швейцарию.

Прокопович Сергей Николаевич (1871-1955) — экономист, статистик, общественный и политический деятель, журналист, публицист; второй муж Кусковой; после высылки осенью 1922 г. из Советской России жил в Германии, где основал Экономический кабинет (1922); с апреля 1924 кабинет был перенесен в Прагу; в 1938-1939 гг. его деятельность фактически прекратилась.

169

Евреинов Николай Николаевич (1879-1953) — режиссер, драматург, историк и теоретик театра, мемуарист; в 1925 г. уехал вместе с труппой театра «Кривое зеркало» на гастроли в Польшу, оттуда — в Париж, не намереваясь, однако, оставаться за границей; в 1926 г. жил в США, консультировал постановки своих пьес в американских театрах; с января 1927 г. постоянно жил в Париже, сотрудничал с французскими и русскими эмигрантскими театрами.

Кашина-Евреиноѳа Анна Александровна (1898-1981) — актриса, прозаик, журналистка, мемуаристка; писала также по-французски.

170

Каган оставил в альбоме Евреиновой следующую запись: «Уходя в изгнание, мечтаю о скорейшем возвращении на мою любимую родину. Пароход „Прейссен“, 18/ХІ 22. А. Каган»; запись процитирована Евреиновой в мемуарном очерке «Записи под чертой» // Новый журнал. Нью-Йорк. 1955. № 40. С. 272; альбом Евреиновой хранится в Архиве русской и восточно-европейской истории и культуры Колумбийского университета (далее — БАР) в собрании Н. Евреинова.

171

Речь идет о Якове Ноевиче Блохе (см. о нем прим. 95), его жене Елене Исааковне (урожд. Гринберг) и ее брате Савелии Исааковиче Гринберге, с помощью которого в Берлине было возрождено издательство «Петрополис»; первой книгой, изданной «Петрополисом» в Берлине, стал репринт «Anno Domini» Ахматовой; затем были переизданы «Огненный столп», «Костер», «Дитя Аллаха», «К синей звезде» и сборник переводов французских народных песен Н. Гумилева (1923; в 1926 вышло издание «Гондлы»); «Крылья» и «Сети» М. Кузмина (обе — в 1923; в 1924 вышел его роман «Тихий страж»), «Tristia» О. Мандельштама (1923) и др.; кроме того, издательство выпускало книги по истории театра: Всеволодский-Гернгросс В. Н. И. А. Дмитревский (1923), Патуйе Ю. Мольер в России (1924); серию «Памятники мирового репертуара», книги по искусству; со второй половины 1920-х гг. стали выходить прозаические произведения эмигрантских авторов; по справедливому утверждению Блоха, издательство «было тесно связано почти со всеми наиболее выдающимися представителями русской литературы, русского искусства, русского театра», см.: Офросимов Ю. О Гумилеве, Кузмине, Мандельштаме… (Встреча с издателем) // Новое русское слово. Нью-Йорк. 1953. 13 декабря.

172

В интервью, данном М. И. Раеву, Каган указывает адрес по Шлиттерштрассе (Transcript of Interview of A. S. Kagan conducted by Marc Raeff // BAR. Ms Kagan. Box 1. P. 73).

173

Возможно, Давид Ефимович Каган, двоюродный дядя мемуариста.

174

Имеется в виду одно из отделений Торгового дома «И. Я. Чурин и К», основанного пионером русского торгового дела на Дальнем Востоке Иваном Яковлевичем Чуриным в середине 19 в.

175

Подробнее о русском издательском деле в Берлине нач. 1920-х гг. см. в: Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции 1919-1939. М., 1994; Шлёгель К. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1918-1945). М., 2004. С. 184-191; Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 1. Иерусалим, 1992. С. 129-202; Beyer Th., Kratz G., Werner X. Russische Autoren und Verlage in Berlin nach dem ersten Weltkrieg. Berlin, 1987; Азаров Ю. А. Диалог поверх барьеров. Русское литературное зарубежье: центры, периодика, взаимосвязи (1918-1940). М., 2005. С. 121, 126-143; Ипполитов С. С. Российская эмиграция и Европа: несостоявшийся альянс. М., 2004. С. 215-298.

176

Создано 11 декабря 1922 г., продолжало традицию «Науки и школы»; имя издательству придумал Н. А. Котляревский, чьи книги стали первыми, изданными «Обелиском»; к 1924 г. издало 36 наименований книг; кроме «Обелиска», Каганом были созданы издательство «Парабола» (по воспоминаниям сына Кагана, это было своего рода alter ego «Петрополиса», публиковавшее книги эмигрантских авторов) и издательство «Научная мысль», специализировавшееся на издании немецкой научно-популярной литературы в русских переводах; последнее работало в сотрудничестве с немецкой фирмой Teubner (Лейпциг), легально экспортируя книги в советскую Россию (контракты заключались с советским торгпредством).

177

Возможно, аберрация памяти мемуариста: «Обелиском» в 1923 г. была издана новая книга Котляревского «Холмы родины» и переиздан «Девятнадцатый век» (первое издание — Пг., 1921).

178

Бердяев Н. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. Берлин: Обелиск, 1923; Он же. Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. Берлин: Обелиск, 1923.

179

Франк С. Живое знание. Берлин: Обелиск, 1923.

180

Вышеславцев Б. Русская стихия у Достоевского. Берлин: Обелиск, 1923.

181

Вероятно, переиздание книги С. Ф. Платонова «Борис Годунов. Образы прошлого» (впервые: Пг., 1921); кроме указанных, в принадлежавших Кагану издательствах «Обелиск» и «Парабола» вышли следующие книги: Александров. Кто правит Россией? Берлин: Парабола, б. г.; Бьюкенен Дж. Моя миссия в России. Воспоминания дипломата II. Пер. Д. Я. Блоха. Берлин: Обелиск, 1924; Фельзен Ю. Счастье. Берлин: Парабола, 1932; Франк С. Л. Введение в философию. Берлин: Обелиск, 1923; Карсавин Л. П. Диалоги. Берлин: Обелиск, 1923; Он же. Джордано Бруно. Берлин: Обелиск, 1923; Он же. Философия истории. Берлин: Обелиск, 1923; Он же. О началах. Берлин: Обелиск, 1925; Лосский Н. О. Логика. II. Берлин: Обелиск, 1923; Он же. Обоснование интуитивизма. Берлин: Обелиск, 1924; Степун Ф. А. Жизнь и творчество. Берлин: Обелиск, 1923 и мн. др.

182

Речь идет о «веховцах», членах возрожденного в эмиграции «Братства Святой Софии»; сборник статей «София» вышел в свет в 1923 г. под редакцией Бердяева и при ближайшем участии Карсавина и Франка.

183

Ошибка мемуариста: Прокопович являлся редактором сборника «Экономический вестник» (1923-1924), «Бюллетеня Экономического кабинета» (1924-1938), «Русского экономического сборника» (1925-1928); в данном случае речь, вероятнее всего, идет об «Экономическом вестнике», который Каган путает с журналом «Экономист», издававшимся им в России (см. прим. 137).

184

Савицкий Петр Николаевич (1895-1968) — экономист-географ, историк, философ; поэт; в эмиграции с 1920 г. (Болгария), в 1921 г. переехал в Прагу; приват-доцент Русского юридического факультета и Русского института сельскохозяйственной кооперации (с 1928), председатель обществоведческого отделения Русского народного университета (1929-1933); преподаватель русского и украинского языков и россиеведения в Пражском немецком университете (1935-1941), директор русской гимназии в Праге (1940-1944); один из основателей и идеологов евразийского движения; после освобождения Праги советскими войсками в мае 1945 г. арестован, доставлен в Москву, обвинен в антисоветской деятельности и приговорен к 10 годам лагерей; отбывал заключение в Мордовии; с 1954 г. под Москвой; в 1956 г. получил разрешение вернуться к семье в Прагу, но к преподавательской деятельности не был допущен; в 1960 г. издал в Париже сборник стихов «Посев», за что был вновь арестован (чехословацкими властями); под давлением международной общественности освобожден.

О евразийстве и евразийских изданиях см., напр., в: Омельченко Н. А. В поисках России. Общественно-политическая мысль русского зарубежья о революции 1917 г, большевизме и будущих судьбах российской государственности. СПб., 1996. С. 139-178; Варшавский В. С. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956.

185

Бем Альфред Людвигович (1886-1945?) — историк литературы, переводчик, публицист, литературный критик, педагог; поэт; родился в Киеве в католической семье немецких подданных, окончил Киевское реальное училище Св. Екатерины, поступил на историко-филологический факультет Киевского университета; в 1907 г. за участие в студенческих выступлениях отчислен с правом поступления в другие высшие учебные заведения; с третьего семестра продолжил учебу на отделении словесности историко-филологического факультета Петербургского университета; весной 1910 г. принял российское подданство; в 1912 г. окончил университет; с 1917 г. и до отъезда из России служил в частной гимназии Общества преподавателей в Петрограде (преподавал философскую пропедевтику); в эмиграции с января 1920 г. (Белград), в ноябре 1921 г. переехал в Варшаву, в январе 1922 г. — в Прагу; преподавал русский язык и литературу в Педагогическом институте им. Я. А. Коменского (1923-1934), в Русском народном университете (с 1923); основатель семинария по Достоевскому при Русском народном университете (осень 1925); в 1932 г. защитил диссертацию «Эволюция образа Ставрогина» в Пражском немецком университете и получил степень доктора философии по славянской филологии; с февраля 1922 г. участник и руководитель литературного объединения «Скит поэтов»; в 1937 г. получил гражданство Чехословацкой республики; в мае 1945 г. арестован (предположительно, «Смершем»); обстоятельства гибели неизвестны; в 1936 и 1938 гг. под маркой «Петрополиса» в Праге были изданы две книги Бема о Достоевском.

186

Имеется в виду кружок молодых литераторов, преобразованный после вхождения в него Бема в литературное объединение «Скит поэтов» (позднее — «Скит») (1922-1940); подробнее о нем см.: Бедошевская Л. Н. Пражское литературное содружество «Скит» // «Скит». Прага 1922-1940: Антология. Биографии. Документы. М., 2006. С. 5-76; вероятно, речь идет о поэтических тетрадях — сборниках «Скита», выходивших в 1933-1937 гг. (всего вышло четыре выпуска) и серии изданий «Скит. Стихи и проза», первой книжкой которой стал поэтический сборник В. Лебедева «Звездный крен» (1929); впоследствии в этой серии вышли книги В. Федорова «Суд Вареника» (1930), сборник А. Головиной (о нем см. след, прим.), драматическая поэма В. Морковина «Тобозо» (1935), первый поэтический сборник Э. Чегринцевой «Посещения» (1936); однако не все они были изданы Каганом — книги Морковина и Чегринцевой вышли в свет в таллиннском издательстве «Новь».

187

Головина (урожд. баронесса Штейгер) Алла Сергеевна (1909-1987) — поэтесса, прозаик; в эмиграции с 1919 г. (Константинополь), в 1920 г. отец Головиной вместе с семьей вновь на некоторое время вернулся в Россию, откуда повторно эмигрировал в Константинополь; с февраля 1923 г. — в Чехословакии; окончила Русскую реформированную реальную гимназию в Моравской Тржебове (1928) и полный курс филологического отделения философского факультета Карлова университета в Праге (1931); в 1929 г. вышла замуж за скульптора А. С. Головина; участница «Скита» с ноября 1929 г., соредактор второго сборника «Скит» (1934, совместно с В. Морковиным и Э. Чегринцевой); летом 1935 г. переехала во Францию, в 1939 г. — в Швейцарию; умерла в Брюсселе. Каган издал первый и единственный прижизненный поэтический сборник Головиной «Лебединая карусель» (Берлин: Петрополис, 1935); второй сборник, который поэтесса начала готовить в 1937 г., должен был выйти в свет в парижском издательстве «Русские поэты», однако издание не осуществилось.

188

«Русская акция» чехословацкого правительства, начатая в 1921 г. по инициативе президента Т. Масарика, предполагала создание в Чехии благоприятных условий для русских беженцев; мероприятие носило государственный характер, ответственность за него была возложена на Министерство иностранных дел, определявшее характер и размеры помощи; число беженцев в ЧСР в нач. 1920-х гг. довольно быстро росло: в 1922 г. их было 6 тыс., в 1923 — 21 тыс., в 1925 — 25 тыс.; в 1922 г. беженцам из России было выплачено 49,7 млрд, крон, в 1923 — 65, 8 млрд., в 1924 — 99,7 млрд, и т. д.; деньги были направлены на поддержку интеллигенции, на помощь молодежи в получении образования, на создание рабочих мест для беженцев; кроме того, в рамках акции осуществлялась поддержка эмигрантской периодики (прежде всего, эсеровского толка) и издательского дела; кроме беженцев, живших в ЧСР, поддержку получали также наиболее видные деятели российской культуры, жившие в других центрах рассеяния (Бальмонт, Бунин, Зайцев, Гиппиус, Мережковский, Ремизов, Цветаева и др.); подробнее о «русской акции» см., напр., в: Азаров Ю. А. Диалог поверх барьеров. Литературная жизнь русского зарубежья: центры эмиграции, периодические издания, взаимосвязи (1918-1940). М.: Совпадение; Анарион, 2005. С. 148-163.

189

Земгор (1922-1932) — Объединение российских земских и городских деятелей в Чехословацкой республике, общественная организация, ставившая своей целью оказание разного рода помощи бывшим российским гражданам, проживавшим на территории ЧСР (материальной, медицинской, помощи в адаптации в новой стране, помощи в получении образования и пр.); с помощью Земгора в Праге были открыты различные общедоступные курсы, библиотеки, Народный университет, Камерный театр, Институт изучения России, Экономический кабинет и Русский заграничный исторический архив; культурно-просветительский отдел Земгора издавал журнал «Русская школа за рубежом» (1923-1929, 1937-1939); в руководстве Земгора преобладали эсеры; Земгор пользовался поддержкой чехословацких властей, полагавших, что после падения большевистского режима эсеры поведут Россию по демократическому пути развития.

190

«Русский очаг» был основан в Праге в рамках «русской акции» 26 ноября 1924 г. по инициативе Алисы Масарик и Джона Крейна; заведующей «Очагом» была назначена гр. С. В. Панина; по воспоминаниям С. Г. Пушкарева, в здании, где был расположен «Очаг» (Прага II, Кременцова ул., 8), находились жилые квартиры, зал для собраний, бесплатная библиотека-читальня с газетами и журналами (была открыта ежедневно с 8 до 19.30), столовая, буфет; за первые два года существования «Очаг» провел 367 собраний разного рода, одно из них было посвящено учреждению «Дня русской культуры».

Панина Софья Владимировна, графиня (1871-1957) — благотворительница (на ее средства в Петербурге был выстроен Народный дом), общественный и политический деятель, с 1917 г. член ЦК партии кадетов, товарищ министра общественного призрения (с июля 1917); мемуаристка; 28 ноября 1917 г. Совет народны комиссаров утвердил ленинский проект декрета об аресте «вождей гражданской войны» против революции, в силу которого кадетская партия объявлялась «партией врагов народа»; утром того же дня на квартире Паниной были арестованы кадеты Павел Дм. Долгоруков, Ф. Ф. Кокошкин и А. И. Шингарев, приехавшие в Петроград из Москвы к запланированному на 28 ноября открытию Учредительного собрания; сама Панина также подверглась аресту и отправлена в «Кресты» (остальные — в Трубецкой бастион Петропавловской крепости); с осени 1918 до весны 1920 — на Дону у А. И. Деникина (член Особого Совщания), в эмиграции жила в Чехословакии (нач. 1920-х — 1939), затем в США.

191

Славянская библиотека была основана в в 1924 г. Праге как Русская библиотека в рамках «русской акции» журналистом, первым управляющим (1924-1926) Русского Заграничного исторического архива Владимиром Николаевичем Тукалевским; в 1928 г. получила название Славянской; позднее в собрание библиотеки вошла коллекция Русского Заграничного исторического архива в Праге и около 11000 томов библиотеки Александра Смирдина, купленной в Риге в 1932 г.; в фондах современной библиотеки более 750000 томов, из них около половины — на русском языке.

192

Вероятно, речь идет об издании: Прокопович С. Н. Очерки хозяйства советской России. Берлин: Обелиск, 1923.

193

Ошибка мемуариста: юрист, земский деятель, депутат Второй государственной думы от Тверской губернии, масон Иван Ильич Петрункевич (1843-1928) был вторым мужем матери С. В. Паниной и, следовательно, ее отчимом.

194

Петрункевич И. И. Из записок общественного деятеля. Берлин: Петрополис, 1934.

195

Кайданова (Кайданова-Берви) Ольга Владимировна (1867 — не ранее 1944) — деятельница народного образования, историк российской школы, автор букварей для сельской школы «Подросток» и для городской школы «Наш букварь»; в 1896-1897 гг. слушала курсы лекций по естественным наукам в Парижском университете и курс экспертной педагогики у А. Бине; в 1885 г. создала совместно с кружком молодежи в Тбилиси общедоступную библиотеку; служила в учебных заведениях Москвы и провинции; делегат Первого женского съезда (см. «Труды Первого Всероссийского женского съезда», СПб., 1909); после октябрьского переворота занималась культпросветработой, изучала проблемы социальной адаптации беспризорных; с 1920 г. служила в Главполитпросвете; в 1930 г. выехала к дочери за границу.

196

Аберрация памяти мемуариста; см. прим. 195.

197

Имеется в виду книга «Очерки по истории народного образования в России и СССР» (В 2 ч. Брюссель: Петрополис, 1938).

198

См. отзыв о ней, данный в интервью Раеву: «В Польше было издательство „Добро“. Издательством трудно назвать, они какой-то хлам выпускали, но книжный магазин был хороший» // Transcript… Р. 69; о русских в Польше см., напр.: Амфитеатров и русские в Польше (1922-1932) / Публ. Д. И. Зубарева // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 22. СПб., 1997. С. 388-474; Демидова О. Русская эмиграция в Польше (1919-1944) (из архива А. П. Вельмина) // Slavia orientalis. Тот XLIX, Nr 2, Rok 2000. L. 225-236.

199

Кулаковский Сергей Юлианович (1892-1949) — филолог-славист, переводчик; учился в Киевском и Петербургском университетах, изучал медиевистику в университете Лейпцига, до эмиграции служил на кафедре древнерусской литературы Киевского университета (по некоторым сведениям, занимал также должность доцента в Московском университете); в Польше с 1925 г.; с 1926 г. — доцент Польского свободного университета в Варшаве, кроме того, читал лекции по русскому языку и литературе в Варшавском университете и др. учебных заведениях; в 1937 г. награжден «Серебряными академическими лаврами» «за распространение любви к польской литературе за границей»; после Второй мировой войны заведовал кафедрой русского языка и литературы Лодзинского университета; автор труда «Пятьдесят лет русской литературы (1884-1934)» (1934) и мн. др. работ по истории русской и польской литератур.

200

Кулаковский Юлиан Андреевич (1855-1919) — русский филолог-классик, историк Римской и Византийской империи, археолог, переводчик с латыни и древнегреческого, публицист, педагог; приват-доцент (1880-1884), экстраординарный профессор (1884-1888), ординарный профессор Киевского Императорского университета Св. Владимира; действительный статский советник (с 1902), член-корреспондент Императорской Академии наук (с 1906).

201

Современные польские поэты. В очерках Сергея Кулаковского и в переводах Михаила Хоромайского. Берлин: Петрополис, 1929. 248 с.; в книге представлен обзор творчества и переводы стихов 45 польских поэтов; кроме этой книги, Каган издал еще брошюру Кулаковского «Ян Кохановский. 1530-1930» (Берлин: Петрополис, 1930. 31 с.).

202

Ср. впечатление А. Седых: «Город наряден, тонет в зелени; приятно было видеть вывески не только на латышском, но и на русском языке. /.../ Рига теперь латышский город, это чувствуется на каждом шагу, но русского здесь осталось бесконечно много, и, к чести латвийского правительства, надо сказать, что этот русский дух не особенно стараются искоренить» // Седых А. Там, где была Россия. Париж, 1930. С. 23; о русскоязычной периодике и книгоиздательстве в межвоенной Риге см. в: Абызов Ю. А издавалось это в Риге. 1918-1940: Историко-библиографический очерк. М., 2006.

203

«Сегодня» — независимая демократическая газета, выходила в Риге с 17 августа 1919 г до 21 июня 1940 г., официально называлась не русской эмигрантской, а латвийской газетой на русском языке, поскольку была основана уроженцами Риги и рассчитана на русских жителей, против своей воли оказавшихся за пределами России, т. е., в строгом смысле слова не относившихся к категории эмигрантов (и не считавших себя эмигрантами); подробнее о газете см. в: Литературная энциклопедия русского зарубежья. 1918-1940: В 4 т. М., 1997-2002. Т. 2. Периодика и литературные центры. М., 2000. С. 426-431; Флейшман Л., Абызов Ю., Равдин Б. Русская печать в Риге: Из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов: В 5 кн. Стэнфорд, 1997 (Stanford Slavic Studies, vol. 13-17); о Харитоне см. прим. 152.

204

Дом литераторов (1 декабря 1918 — ноябрь 1922; ул. Бассейная, И)) основан петербургскими писателями и деятелями культуры как организация взаимопомощи литераторов; возглавлял его Комитет, в состав которого входили Н. А. Котляревский (председатель), А. Ахматова, А. Блок, А. Ремихов, Ф. Сологуб и др; в первые годы существования занимался преимущественно вопросами материального обеспечения литераторов; с 1920 г. уделял основное внимание культурной деятельности: организации лекций, концертов, выступлений писателей, литературно-издательской работе; Домом были изданы сборники «Пушкин - Достоевский») (1921), «Петербургский сборник» (1922), журналы «Летопись Дома литераторов» (1921-1922) и «Литературные записки» (1922).

205

«Последние новости» (Париж, 1920-1940) — самая крупная эмигрантская газета демократического направления; подробнее о ней см. в: Литературная энциклопедия русского зарубежья. Т. 2. С. 319-329.

206

Лазерсон Максим Яковлевич (1881-1951) — юрист, философ права, до эмиграции — приват-доцент Петербургского университета, в эмиграции — профессор Рижского университета, депутат латвийского сейма.

207

Грузенберг Оскар Осипович (1866-1940) — юрист, адвокат, общественный деятель, мемуарист; в 1918-1919 гг. глава Еврейского совета самообороны и Совета по оказанию помощи жертвам погромов; в эмиграции с 1921 г. (Берлин), с 1926 г. жил в Риге, последние годы жизни — во Франции; умер в Ницце, в 1951 г. останки Грузенберга и его жены были перевезены в Израиль и захоронены в Тель-Авиве; «дело Бейлиса» (1911-1913) — процесс по обвинению киевского еврея Менделя Бейлиса в убийстве русского мальчика А. Ющинского в ритуальных целях; Грузенберг был главным защитником Бейлиса на процессе; по решению присяжных Бейлис был оправдан; подробную биографическую статью Я. Айзенштата о Грузенберге см. в: Евреи в культуре русского зарубежья. Вып. 1. Иерусалим, 1992. С. 485-500.

208

Грузенберг С. С. Вчера. Париж, 1938.

209

Ср. впечатление А. Седых: «Потом я бродил по городу, отыскивая следы России. Их было мало, гораздо меньше, чем в Риге. Не видно русских вывесок, не слышно русской речи. Что-то от немецкого городка, чистого, делового, работящего. Был когда-то в городе памятник Петру Великому; его убрали после революции — это было тоже „наследие царизма“» // Седых А. Там, где была Россия. С. 137.

210

Первыми собственно русскими издательствами в Эстонии были таллинское «Кольцо» и тартуская «Альфа»; оба возникли в 1920 г. и просуществовали очень недолго; в 1921 г. в Таллине А. Оргом, эстонским консулом в Петрограде, при участии литера-тора Б. Линде и нескольких местных коммерсантов было основано издательство «Библиофил», просуществовавшее до 1923 г.; издательство выпустило 15 книг и прекратило существование из-за банкротства Орга; кроме того, русские книги в 1920-х гг. выпускало издательство Вадима Бергмана (Тарту), а в 1930-х — издательства «Аргонавты» (Тарту) и «Русская книга» (Таллин); подробнее о русском книгоиздательском деле в Эстонии в 1920-х - 1930-х гг. см. статью С. Исакова в сб. «Русское национальное меньшинство в Эстонской республике» (1918-1940). Тарту; СПб., 2001. С. 221-233; см. также раздел «Книги» в: Русская печать в Эстонии 1918-1940: Био-библиографические и справочные материалы к изучению культурной жизни русской эмиграции / Сост. О. Фигурнова. М., 1998. С. 9-35 (общее количество указанных в разделе русских книг, изданных в Эстонии в межвоенные десятилетия, — 382) и развернутую уточняющую рец. на нее С. Исакова в: Балтийский архив. Вып. V. Рига, 1999. С. 166-226.

211

В начале января 1919 г., опасаясь вторжения Красной армии, литовское правительство покинуло Вильнюс (историческую столицу Латвии) и переехало в Каунас; после осенней военной акции ген. Л. Желиговского 1920 г. Вильнюс был потерян Литвой: в 1920-1922 гг. он являлся столицей нового государственного образования Срединная Литва, а 20 февраля 1922 г. Виленский сейм принял постановление о присоединении города и края к Польше; в результате Каунас на двадцать лет (1920-1940) стал Временной столицей Литвы, хотя во Временной Конституции 1918 г. и в Конституциях 1928 и 1938 гг. столицей государства именовался Вильнюс.

212

Евреи жили в Ковно (дореволюционное название Каунаса) на протяжении нескольких столетий; со второй половины 19 века город стал центром культурной и религиозной жизни евреев Литвы; с нач. 1920-х гг. в Каунасе помещались центральные культурные учреждения национально-культурной автономии евреев Литвы (Министерство по еврейским делам и др.); 4 января 1920 г. в Каунасе состоялся Первый съезд еврейских общин, на котором был избран Еврейский национальный совет Литвы с местопребыванием в Каунасе; в 1930-х гг. в городе выходили пять ежедневных еврейских газет, действовала сеть детских садов, начальных и средних школ (в том числе четыре ивритских гимназии), учительские семинарии, в которых языком преподавания были иврит и идиш; по данным переписи населения 1923 г. в Каунасе проживало 25 тыс. евреев (более 25% населения), в 1933 г. их число выросло до 38 тыс. (30% населения); русские в 1923 г. составляли 3.2%, поляки — 4,5%, немцы — 3,5 %, литовцы — 59% населения.

213

О языковой ситуации в Каунасе в 1918-1928 гг. см. в: Янаускас П. Переход от многоязычия к литовскому языку в Каунасской городской думе (1918-1928) // Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике. Вып. IX. Вильнюс, 2005. С. 235-246.

214

О Карсавине см. прим. 74; Литовский университет был основан в 1922 г. и должен был стать главным центром науки и культуры страны; однако отсутствие достаточного количества национальных научных кадров и стремление вывести университет на международный уровень обусловило необходимость приглашения специалистов нелитовской национальности; Карсавин получил в 1927 г. и принял его, отклонив полученное в этом же году приглашение Оксфордского университета (впоследствии он объяснял свой выбор желанием быть ближе к Рос-сии); тайным голосованием Совета гуманитарного факультета он был избран профессором по кафедре всеобщей истории (за его кандидатуру проголосовали десять членов Совета при четырех воздержавшихся); в 1928-1939 гг. он возглавлял эту кафедру; по условиям официального соглашения с университетом Карсавину вменялось в обязанность в течение трех лет овладеть литовским языком; с первых дней своего пребывания в университете Карсавин приступил к изучению языка и из всех приглашенных историков оказался единственным, кто преодолел языковой барьер: в 1928 г. он еще преподавал по-русски, однако в начале осеннего семестра уже читал лекции по-литовски; М. Добужинский писал сестре Карсавина балерине Тамаре Карсавиной, что ее брат «настолько овладел языком, что поправляет литовцев»; подробнее о пребывании Карсавина в Литовском университете см. в: Пасинскас П. Русские историки-эмигранты в Литве // Балтийский архив. Вып. IX. Вильнюс, 2005. С 409-419,425-432.

215

Станкевич Владимир Бенедиктович (1884-1968) — юрист, общественный и политический деятель; член Трудовой народно-социалистической партии; с 1915 г. приват-доцент Петербургского университета; участник Первой мировой войны (офицер-сапер); в сентябре-октябре 1917 г. верховный комиссар Ставки при начальнике штаба Верховного главнокомандующего ген. H. Н. Духонина; с августа 1919 г. в эмиграции (Берлин); издавал журнал «Жизнь», руководил издательством «Знание»; с середины 1920-х в Литве, профессор Каунасского университета; с 1949 г. в США; сотрудник «Нового журнала» и «Нового русского слова».

216

О культурной жизни Литвы 1920-1930-х гг. см. в: Лавринец П. Евгений Шкляр: жизненный путь скитальца. Вильнюс, 2008. С. 46-79, 155-179, 201-340.

217

По опубликованным в 1922 г. сведениям, Литва за 1918-1921 гг. приняла 195728 беженцев, т. е. количество, в два раза превышающее исконное население тогдашней Временной столицы; русских среди принятых было 14,4%, евреев — 37,4% (данные приведены в: Лавринец П. Евгений Шкляр: жизненный путь скитальца. С. 47-48).

218

Вероятно, частичная аберрация памяти мемуариста: товарищество «Mokslas» («Наука») было зарегистрировано в Каунасе в феврале 1924 г. и принадлежало на паях Н. Лукошявичусу и В. Заваринайте; издательству принадлежал одноименный книжный магазин; среди прочего, планировалось издание русских книг в переводах на литовский язык (пер. В. Креве), однако эти планы не были осуществлены; других сведений об этом издательстве обнаружить не удалось. История издательства «Литература» исследована более детально: в сентябре 1921 г. жители Каунаса Л. Болеславский и М. Львович получили разрешение на открытие книжного магазина для торговли книгами и периодическими изданиями; в марте 1922 г. магазин получил название «Литература»; на основе этого магазина в июне 1923 г. профессор-филолог и писатель В. Креве-Мицкявичюс, преподаватель коммерческого училища М. Бинявичюс (Мих. Баневич, он же Подшебякин) и купцы Болеславский и Львович учредили книгоиздательское и книготорговое товарищество «Литература»; магазин торговал научной литературой, изданиями по искусству, учебниками, букинистической литературой; значительную часть книг составляли издания из СССР; среди первых книг издательства — грамматика литовского языка А. Йонайтиса (на рус. яз.) и «Жизнь Диккенса, рассказанная детям» С. Орловского в пер. П. Кветкаускаса (1924); в 1930 г. в деятельности был недолгий перерыв, после которого были изданы заказные сборники юридических документов, «Пилсудский» М. Алданова в пер. В. Бичюнаса (1931), «Любовь и золото» И. Немировски (пер. с фр. Ю. Гришки под ред. Э. Висканты; 1932, на титуле — 1933), «Вегетарианская кухня» Г. Аннинской на рус. яз. (1931) и др.; с 1935 г. магазин и издательство несколько раз меняли хозяев; в 1937 г. его владельцами стали П. Завадскас и О. Завадкене (супруги Завадские?), выпустившие тиражом по 2 тыс. экз. переводы произведений Г. Гауптмана, Б. Ибаньеса, М. Зевако; магазин «Литература» Завадского существовал до 1939 г.; всего товарищество издало около 20 наименований книг и несколько рекламных каталогов; подробнее об обоих издательствах см. в: Vladas Zukas. Bendroves knygoms ir platini. 1918-1940. Vilnius, 1998. C. 323; 175-179 (благодарю П. Лавринца за указание на это издание).

219

«Фрески Димитровского собора» (нем.); полное название книги: «Фрески Димитровского собора во Владимире» (Берлин: Петрополис, б, г.).

220

Милюков Павел Николаевич (1859-1943) — общественный и политический деятель (кадет), историк, публицист, журналист, мемуарист; окончил 1-ю Московскую гимназию (1877) и историко-филологический факультет Московского университета (1882), в 1892 защитил магистерскую диссертацию; за политическую деятельность несколько раз подвергался арестам; в конце 1890-х — нач. 1900-х гг. много путешествовал, преподавал в Софии, читал лекции в США, Англии и др. европейских странах; после Февральской революции — член Временного правительства (министр иностранных дел), с конца 1917 один из организаторов объединения антибольшевистских сил в России и за границей; с января 1921 г. жил в Париже; создатель Республиканско-демократического объединения, учредитель и председатель Общества (впоследствии — Союза) русских писателей и журналистов, главный редактор газеты «Последние новости».

221

От англ, kiss — поцелуй.

222

Браун Федор (Фридрих) Александрович (1862-1942) —филолог-германист, скандинавист, основоположник германской филологии в России; с 1900 г. — ученый секретарь историко-филологического факультета, впоследствии декан и проректор Петербургского университета; в 1920 г. получил от Российской Академии наук заграничную командировку, в Россию не вернулся; тогда же избран иностранным членом Шведской Академии наук и почетным ординарным профессором Лейпцигского университета; с 1927 г. занимал специально созданную для него в Лейпцигском университете кафедру истории Восточной Европы; подробнее о нем см. в: Жеребин А. И. У истоков русской германистики: Профессор Ф. А. Браун // Немцы в России: Русско-немецкие научные и культурные связи. СПб., 2000. С. 14-21.

223

Вальтер Рейнгард, фон (1882-1965) — немецкий критик и переводчик с русского; петербуржец; до 1949 г. — лектор в Кёльнском университете; см., напр., отзыв В. Лидина о его переводческой деятельности: «Один из лучших переводчиков с русского — фон Вальтер /…/ За плечами /…/ Вальтера переводы Достоевского, Толстого, Пушкина, всего Ключевского, Блока, Мережковского; музыку нашего ритма пытается он с большим вдохновением и трудолюбием переложить на немецкий язык» // Лидин В. Литературная жизнь Запада // Журналист. 1925. № 8-9. С. 66; цит. по: Фрезинский Б. Берлинская жизнь Семена Либермана — поэта, редактора, человека книги и театра // Диаспора: Новые материалы. Том VIII. Париж; СПб., 2007. С. 186; Поляков Ф. Утраченная книга Эллиса о Пушкине (По материалам неизданной переписки 1934-1937 гг.) // Диаспора. Том II. СПб., 2001. С. 270, 272, 282.

224

Kliutschevskii V. Gaeschichte Russlands. Berlin: Obelisk, 1926.

225

«Петрополисом» были изданы «Кюхля. Повесть о декабристе» (1929; первое изд. — Л., 1925) и «Смерть Вазир-Мухтара» (1929) Ю. Н. Тынянова.

226

В «Петрополисе» вышли следующие книги И. Г. Эренбурга: «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (Берлин, 1928), «Заговор равных» (Берлин; Рига, 1928), «10 л. с. Хроника нашего времени» (Берлин, 1929), «Виза времени» (Берлин, 1930), «Единый фронт» (Берлин, 1930), «Мы и они. Франция» (Берлин, 1931), «Фабрика снов: Хроника нашего времени» (Берлин, 1931).

227

Инбер В. Место под солнцем. Берлин: Петрополис, 1928.

228

О положении дел в области авторского права на произведения советских авторов свидетельствует, в частности, открытое письмо Кагана в рижскую газету «Слово» от 12 июня 1928 г.: «Позвольте через посредство Вашей газеты довести до всеобщего сведения о нижеследующем: Рижское издательство „Литература“, систематически занимающееся перепечаткой произведений русских авторов, вышедших в СССР, а потому не пользующихся защитой Бернской конвенции, стало за последнее время контрфакционно издавать книги, вышедшие за пределами СССР и, следовательно, защищенные. Так, им перепечатана изданная нами книга Пантелеймона Романова „Новая скрижаль“ и книга Зощенко (последняя в сборнике „О том, что было и чего не было“) под заглавием „Сентиментальная повесть“ Ввиду этого мы были вынуждены обратиться по поводу книги П. Романова в Германский суд, который решением от 1-го с.м. запретил продажу рижского издания как контрфакционного в пределах Германии. Об этом мы и доводим до сведения всех книгопродавцев и частных лиц. Издательство „Петрополис“» // Абызов Ю. А издавалось это в Риге. С. 180-181.

229

Имеется в виду роман «Жизнь и гибель Николая Курбова» (Берлин: Геликон, 1923), сценарий по которому Эренбург написал по заказу американского кинорежиссера Люиса Майльстоуна (Леонида Мильштейна) в 1933 г.; художником фильма должен был стать Н. Альтман; фильм не был поставлен, однако Майлстоун добился, чтобы Эренбургу и Альтману был выплачен гонорар; подробнее см. в: Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь: В 3 т. М., 2005. Т. 2. С. 7-9; фрагмент сценария под названием «Николай Курбов» был опубликован в газете «Литературный Ленинград» (1934. 14 июня); в 1926 г. на берлинской киностудии «Уфа» был снят фильм «Любовь Жанны Ней» (реж. Г. Пабст; сценарий Эренбурга по одноименному роману 1925-1926 гг.); впоследствии Эренбург написал для Пабста сценарий по своему роману «Единый фронт», однако фильм снят не был.

230

Единственные гастроли театра Вс. Мейерхольда в Германии проходили в Берлине в 1930 г.; театр привез пять спектаклей: «Лес», «Ревизор», «Великодушный рогоносец», «Рычи, Китай», «Командарм-2».

231

Русское книгоиздательство «Слово» возникло весной 1920 г. по инициативе И. В. Гессена, скооперировавшегося с немецкой фирмой «Ульштейн ферлаг» (1903-1934?; основатель — Леопольд Ульштейн), которая ведала «коммерческой частью» проекта; книги печатались в типографии, принадлежавшей фирме «Ульштейн»; по воспоминаниям Гессена, «постановка издательства сначала была совсем скромной, помещение отведено было в одном из домов Улльштейна, к услугам имелась одна секретарша-стенотипистка» // Гессен И. В. Годы изгнания. Париж, 1979. С. 89, 92; издательство выпускало дешевые издания русских классиков («на первом месте» был Пушкин; кроме того, были изданы собрания сочинений Лермонтова, Гоголя, Л. Толстого, Достоевского, Тютчева, «Былое и думы» Герцена), детскую литературу, современную литературу (произведения М. Алданова и В. Набокова-Сирина); в 1921 г. издало юридический справочник «Русские в Германии» под ред. одного из создателей Союза русской присяжной адвокатуры в Германии И. М. Рабиновича; с конца 1921 г. начало выпуск серии «Научные книги» и мемуарной литературы; кроме того, издавало «Архив русской революции» (1921-1937; вышло 22 сборника); Гессен вспоминал, что довольно скоро в деятельность издательства «просочилась рутина, — переиздано было несколько давно вышедших книг, от которых веяло трупной стариной, изданы гражданские, уголовные и процессуальные законы царского времени, в расчете на сбыт в Польше и балтийских лимитрофах, где они продолжали действовать» // Гессен И. В. Годы изгнания. С. 93; прекратило деятельность в начале 1938 г. (по другим сведениям — в 1935 г.); подробнее об издательстве см. в: Kratz G. Der russische Verlag Slowo (Das Wort) // Ulstein — eine Verlagsgeschichte. Muenchen, 2003; Russische Verlage und Druckereien in Berlin, 1918-1841 // Chronik russischen Lebens in Deutschland. 1918-1941. Hg. Karl Schloegel. Berlin, 1999; см. также воспоминания сына основателя издательства Германа: Ullstein Hermann. The Rise and Fall of the House of Ullstein. New York, 1943.

232

Моссе Рудольф (1843-1920) — немецкий издатель; в 1867 г. создал в Берлине фирму «Аннонсен-Эскпедицион Рудольф Моссе», предлагавшую посредничество в размещении рекламы и объявлений; в 1871 г. — ежедневную газету «Берлинер тагеблат» («Берлинский ежедневный листок»), после чего приобрел еще три крупные берлинские газеты; в 1872 г. приобрел в собственность типографию, в которой печатались его издания; с 1892 г. существовало и успешно развивалось рекламное агентство Моссе, имевшее филиалы во многих городах Европы; однако потомки Моссе не смогли продолжить его дело — в 1932 г. издательство прекратило существование под именем Моссе и перешло, как и Ульштейн, в руки НСДАП.

233

Войтинский Владимир Савельевич (1885-1960) — экономист и статистик; ср. интервью: «Mosse издавал „Берлинер тагеблат“, там было отделение русское, во главе которого стоял Войтинский. /…/ Они издавали „Европа в цифрах“» // Transcript… Р. 57.

234

Шклявер Самуил Яковлевич — юрист (присяжный поверенный), журналист, общественный деятель; редактор берлинской газеты «Голос России», член Комитета Общества помощи русским гражданам в Берлине.

235

«Международная книга» (осн. в 1923, адрес московского отделения: Кузнецкий мост, 18) — акционерное книготорговое общество; имело одноименный антикварный магазин.

236

«Старые годы» (1907-1916, СПб.) — ежемесячный иллюстрированный журнал для любителей старины, выступал за охрану памятников русской культуры.

«Мир искусства» (1898/99-1904, СПб.) — ежемесячный иллюстрированный литературно-художественный журнал, издававшийся одноименным художественным объединением, созданным в Петербурге в 1898 г. А. Н. Бенуа и С. П. Дягилевым (существовало до 1924 г.); в журнале печатались произведения писателей-символистов и статьи религиозно-философского характера.

«Аполлон» (1909-1917, СПб.) — литературно-художественный журнал, связанный с символистами, позднее — с акмеистами.

237

Частное собрание книг и произведений искусства, основанное во Флоренции выходцем из Российской империи Бернардом Беренсоном (1865-1959); семья Беренсонов эмигрировала в США (Бо-стон) в 1875 г.; Беренсон окончил латинский факультет Бостонского университета и получил стипендию для поездки в Европу, где начал собирать коллекцию полотен художников итальянского Возрождения; со временем стал одним из крупнейших специалистов по искусству итальянского Возрождения, автором книг «Венецианские художники Ренессанса», «Эстетика и история», «Итальянские художники Ренессанса» и др.; преподавал в Гарварде; его вилла «И Тати» под Флоренцией стала центром международной торговли произведениями искусства; впоследствии завещал свою библиотеку, насчитывавшую десятки тысяч томов, Гарвардскому университету, и она явилась основой Центра изучения итальянского Ренессанса (Центр «И Тати»).

238

Библиотека Моргана открыта в 1924 г. сыном промышленника, коллекционера, мецената, спонсора и президента музея «Метрополитен» Дж. П. Моргана после смерти отца; названа в его честь.

239

Гессен Иосиф Владимирович (1865-1943) — общественный и политический деятель (кадет), юрист, издательский деятель, публицист, журналист, мемуарист; окончил 3-ю Одесскую гимназию, в 1889 г. сдал экзамены за полный курс Новороссийского университета (юридического факультета), служил юристом в частных компаниях, в 1903 г. вступил в санкт-петербургскую адвокатуру, сделавшись присяжным поверенным; в 1905 г. участвовал в создании кадетской партии, вошел в ее ЦК; в феврале 1907 г. был избран от Санкт-Петербурга во Вторую Государственную думу; после большевистского переворота некоторое время скрывался, в декабре 1917 г. выехал с семьей в Финляндию; в апреле 1918 г. вернулся в Петроград, зимой 1919 г. окончательно покинул Россию, жил в Финляндии, затем переехал в Берлин; был редактором кадетской газеты «Руль»; в 1936 г. перебрался в Париж, в конце 1942 г. — в Нью-Йорк.

240

Одной из первых при новом режиме «Петрополисом» была издана «Camera obscura» В. Набокова (1933, совместно с издательством «Современные записки»); в 1934 г. начато издание двенадцатитомного собрания сочинений И. Бунина, в 1935 г. издан сборник Ю. Мандельштама «Третий час», в 1936 г. вышли в свет «Отчаяние» Набокова и первая антология зарубежной поэзии «Якорь» (под ред. Г. В. Адамовича и М. Л. Кантора), в этом же году — сборник стихотворений М. Горлина «Путешествия».

241

Каплан Михаил Семенович (1894-1979) — книгоиздатель, букинист, антиквар; основатель и владелец издательства и магазина русской книги в Париже (Дом книги); участник Первой мировой войны (в составе Русского экспедиционного корпуса); 18 мая 1918 г. зачислен солдатом во французский Иностранный легион; после войны служил в русскоязычном парижском издательстве «Яков Поволоцкий и К»; в 1929 г. отделился от Поволоцкого и основал Maison du Livre étranger (Дом книги); издал около 150 наименований книг, сотрудничал с берлинским «Петрополисом»; подробнее о нем см. в: Гузевич Д. Парижский «Дом книги» (Михаил Каплан) // Русское еврейство в Зарубежье. Т. 4 (9). Русские евреи во Франции. Кн. 2. Иерусалим, 2002. С. 98-110.

242

ОЗЕ (Общество здравоохранения евреев) — возникло в августе 1912 г. в Петербурге по инициативе группы еврейских общественных деятелей как Общество охранения здоровья еврейского населения; к концу 1924 г. отделения Общества действовали в Одессе, Киеве, Витебске, Брест-Литовске, Ковно, Феодосии, Харькове и Москве; к августу 1917 г. общество имело сорок пять филиалов в ста двух городах Российской империи и насчитывало около 15 тыс. членов; после окончания Первой мировой войны открылись отделения Общества в Польше, Литве, Латвии, Румынии, странах Центральной и Западной Европы; с 1933 г. Всемирный центр общества находится в Париже (за исключение 1940-1945 гг., когда он переехал в Нью-Йорк); после Второй мировой войны отделения Общества действовали в десяти странах Европы, девяти странах американского континента, четырех странах Африки и в Израиле.

243

В начале 1938 г. Каган получил распоряжение покинуть пределы Германии в десятидневный срок; его бельгийские друзья Соня и Кристоф Дюпре, по всей вероятности, выступили гарантами; бельгийская же виза была получена на основании обратной (въездной) визы в Германию, которая была выдана при условии, что Каганы в Германию не вернутся; получить немецкую визу помог Армии Оскарович Крейцбург, управляющий «Петрополиса», ставший членом НСДАП; Каган и его жена выехали в Бельгию в марте 1938 г., за неделю до их отъезда туда же выехал их сын Анатолий, виза для которого была получена при помощи Я. Фрумкина, связанного с ХИАСом.

244

Спаак Поль-Анри (1899-1972) — бельгийский политический и государственный деятель; в 1936-1937, 1938, 1939-1947, 1954-1957, 1961-1966 гг. — министр иностранных дел; в 1938-1939, 1946, 1947-1949 гг. — премьер-министр Бельгии; в 1949 г. как премьер-министр и министр иностранных дел подписал Североатлантический пакт; в 1957-1961 гг. — генеральный секретарь НАТО; один из инициаторов создания Общего рынка; в 1933, 1956, 1961, 1963 посещал с официальными визитами СССР; в 1966 г. отошел от политической деятельности.

245

О русской колонии в Бельгии см. в: Шаховская З. Таков мой век. М., 2008. С. 244-257; после прихода Гитлера к власти и — особенно — после начала Второй мировой войны (1939) и нападения нацистов на Францию (1940) брюссельская русская колония значительно выросла, главным образом — за счет русских евреев, бежавших от немцев, см. воспоминания Шаховской: «Разгул нацизма вызвал большой приток в Бельгию беженцев-евреев. /.../ Мысль о том, что людей можно истреблять только за их принадлежность к определенной расе, была невыносима. Поэтому, когда генеральный секретарь французского Пен-клуба Анри Мембре попросил нас похлопотать о визах для беженцев, я снова прибегла к содействию бельгийского Управления национальной безопасности. Там меня встретили с тем же пониманием, как и тогда, когда я просила о визах для бывших белых офицеров. В самые мрачные трагедии вкрадываются иной раз забавные моменты. Как-то раз русский издатель Коган (так! — О. Д.), перебравшийся из Берлина в Брюссель, попросил меня срочно выхлопотать бельгийскую визу для старого раввина с семейством. Сведений о семье раввина не было никаких, но медлить было нельзя. Ввиду этого обстоятельства бельгийские власти отправили в свое консульство в Берлине разрешение на въезд в Бельгию для раввина с семьей. И приехало сразу двадцать три человека!» // Шаховская З. Таков мой век. С. 354.

246

Кулишер Александр Михайлович (Моисеевич) (1890-1942) — историк, социолог, публицист, журналист; сотрудник «Последних новостей»; арестован нацистами, погиб в концлагере.

247

Набоков Владимир Владимирович (1899-1977) — поэт, прозаик, драматург, литературный критик, историк литературы, мемуарист; писал также по-английски и по-французски; в эмиграции с весны 1919 г. (Константинополь — Англия), в 1919-1922 гг. учился в Кембриджском университете; с конца 1922 жил в Берлине, в 1937 г. переехал во Францию, с сентября 1938 жил в Париже; в мае 1940 уехал в США, в 1945 г. принял американское гражданство; преподавал русскую литературу в Стэнфордском университете (лето 1941), русскую и европейские литературы в Корнеллском университете (1948-1959); с нач. октября 1961 г. жил в Швейцарии; Каган намеревался издать «Дар» и «Волшебника» (согласие Набокова на издание было получено в 1938 г), однако из-за немецкой оккупации Бельгии эти планы не осуществились.

248

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886-1939) — поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, мемуарист; в эмиграции с июня 1922 г. (Берлин), в 1925 г. обосновался в Париже.

Осоргин Михаил (Михаил Андреевич Ильин) (1878-1942) — прозаик, публицист, переводчик, журналист, мемуарист; выслан из советской России осенью 1922 г. (Берлин), с 1923 г. жил в Париже.

249

Экк Александр (1876-1953) — историк-медиевист.

250

См. прим. 28, 29.

251

Имеется в виду «Некрополь»; вышел в свет в феврале 1939 г. (Брюссель: Петрополис), за несколько месяцев до смерти Ходасевича; на вечере памяти Ходасевича, устроенном брюссельским Клубом русских евреев 10 июля, Каган выступил с докладом о творчестве поэта; о подготовке книги к изданию см. письма Ходасевича к Кагану от 28 ноября 1938 и 3 января 1939 гг. в: Ходасевич В. Ф. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1997. Т. 4. С 534-535.

252

Вернадский Г. О составе великой яссы Чингис-хана. Брюссель: Петрополис, 1939.

253

Bakounine T. Le répertoire des franc-maçons russes. Brussels: Petropolis, s.a.; см. письмо Кагана Вернадскому от 12 марта 1940 г.: «На днях я наконец выпустил книгу Бакуниной-Осоргиной. Вышло свыше 700 страниц» // BAR. Ms Vernadsky. Box 40.

Осоргина-Бакунина Татьяна Алексеевна (1905-1995) — историк культуры, переводчица, библиограф; вторая жена М. Осоргина.

254

Слоним Марк Львович (1894-1976) — общественный и политический деятель (эсер), литературовед, переводчик, литературный критик, журналист, мемуарист; в эмиграции с 1919 г., жил в Италии (Флоренция), Чехословакии (Прага), Франции (Париж); в 1941 г. переехал в США.

255

Каганы бежали из Брюсселя вместе с супругами Дюпре на их машине, по дороге попали под обстрел; с большими трудностями добрались на машине до французской границы, оттуда пешком отправились в Болонь-сюр-Мер (их догнал полицейский и подвез), а потом поездом до Парижа, откуда при приближении немцев отправились в Бордо и затем в Тулузу; из Тулузы Каган написал родным в Нью-Йорк, а также Вернадскому и гр. Паниной с просьбой о помощи в получении американской визы; после многочисленных перипетий, получив визу, они через Марокко и Кубу прибыли в Нью-Йорк в конце июня 1942 г, см. письмо Кагана Вернадскому от 28 июня 1942 г.: «В четверг я наконец прибыл с семьей в Нью-Йорк» // BAR. Ms Vernadsky. Box 40. Correspondence. Kagan Abram Saulovich.

256

Блох уехал в Швейцарию и поселился в Женеве; руководил швейцарским отделением ОЗЕ, участвовал в создании санаториев для бывших узников концлагерей, детских домов, организации курсов переобучения инвалидов и пр.

257

Джойнт (Joint; American Jewish Joint Distribution Committee) — Американский объединенный еврейский комитет по распределению фондов; до 1931 г. — Комитет по распределению фондов помощи евреям, пострадавшим от войны; основан 27 ноября 1914 г. по инициативе Ф. М. Варбурга, Дж. Г. Шиффа и Л. Маршалла на базе трех организаций: Американского еврейского комитета помощи (основан влиятельными еврейскими деятелями, в основном, немецкого происхождения), Центрального комитета помощи (основан лидерами американского ортодоксального еврейства) и Народного комитета (основан еврейскими рабочими организациями).

258

Николаевский Борис Иванович (1887-1966) — историк, архивист, общественный и политический деятель; в 1903-1906 гг. большевик, с 1917 г. левый меньшевик, с 1920 г. член ЦК РСДРП (меньшевиков); служил в историко-революционном архиве в Moскве; в 1921 г. арестован и принял предложение ГПУ о высылке за границу; с 1922 г. в эмиграции (Берлин); являлся представителем Русского заграничного исторического архива в Берлине; в феврале 1932 г. лишен советского гражданства; после прихода Гитлера к власти переехал в Париж, в 1940 г. — в США; сотрудничал в эмигрантской периодике; собрал значительный архив по истории русского революционного движения, в 1963 г. продал его Гуверовскому институту войны, революции и мира при Стэнфордском университете.

259

От англ, affidavit — письменное показание, подтвержденное присягой или торжественным заявлением; являлся основанием для предоставления американской въездной визы.

260

Более поздняя пояснительная вставка в текст: «Это в связи с требованием немцев».

261

Бромберг Яков Абрамович (1898-1948) — историк, историк еврейства; евразиец.

262

См. интервью, данное Каганом М. Раеву: «У меня был советский паспорт. Там было сказано, что я выслан, но они его продолжали, так что я от него отказаться не мог. Кроме того, у меня было подтверждение самого Нансен-Амта, что я имею советский паспорт только потому, что они его продлевают. Поэтому они не могут дать мне нансеновского паспорта» // Transcript… Р. 65.

263

Гурвич Георгий (Жорж) Давидович (1894-1965) — юрист, философ, историк, социолог; выходец из состоятельной еврейской семьи, учился в гимназиях Ростова-на-Дону и Риги; слушал лекции на гуманитарных факультетах различных университетов России и Европы; окончил юридический факультет Петербургского университета, после сдачи магистерских экзаменов занял должность приват-доцента; после Февральской революции сотрудничал с Временным правительством; октябрьского переворота не принял, в 1920 г. покинул Россию; жил в Праге (преподавал на юридическом факультете Русского свободного университета), Берлине, с 1925 г. — в Париже; в 1929 г. принял французское гражданство, в 1932 г. защитил в Сорбонне докторскую диссертацию по философии; в 1935 г. получил место профессора в университете Бордо, в 1936 г. стал руководителем программы по социологии в Страсбургском университете; был редактором журнала «Архив философии права» (1931-1940) и ежегодника «Анналы Международного института юридической социологии» (1932-1940); в годы Второй мировой войны как французский гражданин принимал участие в боевых действиях (линия Мажино), после капитуляции Франции по приглашению нью-йоркской «Новой школы социальных исследований» уехал в США, где получил должность профессора; на протяжении пяти лет был приглашенным профессором в Гарварде; в 1945 г. вернулся в Страсбургский университет; в 1946 г. по его инициативе создан «Центр социологических исследований»; в 1949 г. приглашен в Сорбонну на должность декана социологического факультета; в 1950-е гг. создал «Ассоциацию франкоязычных социологов»; в 1962 г. в его квартиру правыми террористами была брошена бомба; в результате взрыва перенес сердечный приступ, от последствий которого скончался через три года.

264

Возможно, Иосиф Александрович Рыбкин, переводчик на шведский язык; см. упоминания о нем, напр., в письмах М. Осоргина А. А. Полякову // Диаспора: Новые материалы. Вып. 1. Париж; СПб. (по указат. имен).

265

Андерсон Пол Б. (Павел Федорович) (1894-1985) — сотрудник американской молодежной ассоциации (YMCA); секретарь YMCA для России; директор Ассоциации помощи военнопленным в России и Сибири (1917-1918); 25 октября 1918 г. арестован ВЧК, после заключения в Бутырской тюрьме выслан из советской России; окончил университет Айовы (1920); переехал в Берлин, где организовал русское издательство «YMCA-Press»; в 1924 г. переехал в Париж; международный секретарь YMCA для русской эмиграции; старший секретарь YMCA для Европы (1938); член исполнительного комитета издательства «YMCA-Press»; в 1941 г. вернулся в США; в 1944 г. вновь приехал в Париж; исполнительный секретарь международного комитета YMCA (1947); член попечительского совета Свято-Владимирской семинар (1948); почетный доктор Свято-Сергиевского института в Париже (1948); директор исследовательской группы YMCA «Religion in Russia» (конец 1940-х — нач. 1950-х гг.); в 1961 г., после выхода на пенсию, вернулся в США.

266

См. письмо Кагана Вернадскому от 28 июня 1942 г.: «Я еще не осмотрелся в Нью-Йорке и не знаю, что я буду делать. Хотелось бы остаться при издательской деятельности, но не знаю, удастся ли это. Приехал я почти без средств и надо искать работу. Жизнь в четвертый раз начинается снова» // BAR. Ms Vernadsky. Box 40. Correspondence. Kagan Abram Saulovich.

267

Миркин-Гецевич Борис Сергеевич (1892-1955) — юрист, специалист по международному праву; журналист; закончил юридический факультет Петербургского университета, оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию; до 1918 г. приват-доцент, преподавал международное право; в августе 1918 г. фактический редактор газеты ОСВАГа «Южное слово», затем редактировал «Современное слово»; в январе 1920 г. эмигрировал в Париж; с 1922 г. масон; читал лекции по международному праву на юридическом факультете Института славяноведения и в Русском народном университете; во Франко-русском институте и в парижской Высшей национальной школе восточных языков; награжден орденом Почетного легиона; ведущий автор «Еврейской трибуны»; печатался также в «Последних новостях» и др. периодических изданиях эмиграции; автор глав по истории дореволюционной России в трехтомной «Истории России» под ред. П. Н. Милюкова (Париж, 1922); с началом Второй мировой войны переехал в США, преподавал в Новой школе социальных наук, участвовал в деятельности Международной лиги в защиту прав человека.

268

Галерея Вильденстейна была основана в Париже в 1870-е гг. Натаном Вильденстейном (1852-1934); первоначально собрание картин располагалось в его особняке на rue La Boétie, в 1903 г. Вильденстейн вместе с Эрнестом и Рене Гимпелями открыл галерею на Пятой авеню в Нью-Йорке; около тридцати лет спустя галерея переехала в пятиэтажный особняк на Шестьдесят четвертой улице, построенный специально для нее арх. Горацием Трумбауэром; в 1925 г. открылась одноименная галерея в Лондоне, в начале 1970-х гг. — в Токио; вероятно, в тексте речь идет о сыне основателя галереи Джордже Вильденстейне (1892-1963).

269

Имеются в виду издания: Frenkley А. Stones of France, Stones of Glory: A Pictorial Sequence of French Architectural Monuments. NY: International University Press, 1944 (то же — по-французски); Pat J. Ashes and Fire. NY: International University Press, 1946: Perl G. I Was a Doctor in Auschwitz. NY: International University Press, 1948; Chernowitz М.Е. Proust and Painting. NY; International University Press, 1945.

Гизелла Перль — врач-гинеколог, в 1944 г., после захвата немецкими войсками Венгрии, как еврейка депортирована, попала в Освенцим, где была назначена на работу врачом; спасла многих женщин от гибели в лаборатории д-ра Менгеле; в марте 1947 г. прибыла в США, после продолжительных судебных разбирательств по обвинению в сотрудничестве с немцами в 1951 г. получила американское гражданство; работала врачом-гинекологом в одной из нью-йоркских больниц.

Content

Абрам Каган
Воспоминания

«ХОЧУ БЫТЬ ИСКРЕННИМ»: жизнь и воспоминания Абрама Кагана

Воспоминания

Указатель имен

Примечания