Бортников Сергей Иванович

Гений разведки

«Военные приключения» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство „Вече“.

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

Составитель серии В. И. Пищенко

Знак информационной продукции 12+

© Бортников С.И., 2022

© ООО „Издательство „Вече“, 2022

Подлинная и абсолютно полная история жизни и невероятных героических подвигов одного из самых удачливых фронтовых разведчиков

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Уже во время написания одного из предыдущих своих произведений — романа "Три смерти Ивана Громака"[1], где среди множества различных персонажей можно встретить и нашего сегодняшнего главного героя — Владимира Николаевича Подгорбунского, автор не единожды задавал себе вопрос: "Откуда же в нём — простом советском парне, сироте, детдомовце, столько внутренней духовной силы, чтобы вершить такие славные дела?" — и не находил ответа…

Пришлось, как говорится, копнуть глубже…

Вот что из этого получилось.

I. ИСТОКИ БЕСПРИМЕРНОГО ГЕРОИЗМА

1

В те далёкие, ещё дореволюционные, времена в состав Феодосийского уезда Таврической губернии входила одна уникальная административно-территориальная единица, напрямую подчинённая министру внутренних дел Российской империи — Керчь-Еникальское[2] градоначальство.

Его земли простирались от мыса Елкен-кале[3] аж до Обиточной[4] косы, что в северной части Азовского моря.

И руководили этой странной структурой сплошь и рядом выдающиеся лица. С момента образования, то есть в 1822–1823 годах, — полковник Иван Иванович (при рождении Иоган Якоб) фон Ден, активный участник многих тогдашних войн, которые Россия во все века и времена вела на самых различных направлениях: юге, севере, востоке и западе; кавалер орденов Святой Анны всех (с первой по четвёртую) степенен, Святого Александра Невского, Святого Владимира и прочих, прочих, прочих…

За ним (в 1823–1825 годах) — действительный статский советник Андрей Васильевич Богдановский, участник Русско-турецкой войны 1806–1812 годов, Отечественной войны 1812 года и многих заграничных походов.

Затем (с 1825 по 1828 год) — полковник Александр Никитович Синельников, опять же — военачальник, герой, орденоносец…

Год-другой — и новый руководитель.

Ничуть не менее влиятельный, чем предыдущий.

Что не имя, то легенда!

Судите сами…

Филипп Филиппович Вигель, Иван Алексеевич Стемпковский, Захар Семёнович Херхеулидзев (Херхеулидзе) и даже контр-адмирал Алексей Петрович Лазарев. Последний — в 1850–1851 годах…

Во время появления на свет Иннокентия Васильевича Шнее — дедушки Володи Подгорбунского по материнской линии, — в Керчи властвовал представитель славного рода князей Гагариных — Дмитрий Иванович, генерал-майор.

А когда, четверть века спустя, Шнее "пристегнули" к одному из самых громких дел того исторического периода — "О пропаганде в Империи", получившему в народе название "Процесс ста девяносто трёх"[5], и отправили под суд, который почему-то проходил в Одессе, Керчь-Еникальским градоначальством руководил генерал-майор Николай Петрович Вейс.

До ареста Иннокентий Васильевич мог свободно путешествовать по всей Европе, перевозя в ящике для фотоснимков запрещённую литературу, — статус придворного фотографа австрийского императора позволял и не такое!

Начинающего революционера приговорили тогда к смерти — как водится, через повешение, но по случаю коронации очередного российского самодержца (Александра Третьего) казнь благополучно заменили на пожизненную ссылку и отправили беднягу в кандалах через всю огромную страну в далёкую, властями и Богом брошенную Якутию — на поселение.

Десять лет Шнее прожил в тундре, где в конечном итоге и подхватил тяжелейшую форму туберкулёза. Что, впрочем, не помешало ему жениться на 17-летней Прасковье Янченко, красавице дочери своего друга Михаила, с Полтавщины. Самому "Кеше", как было позволено называть ссыльного лишь самым близким соратникам, тогда исполнилось уже тридцать семь лет.

Практически с каждым годом число членов счастливой молодой семьи увеличивалось на одну "боевую единицу". Можно сказать — по заранее намеченному плану. Первым появился на свет конечно же Владимир (как не увековечить светлый лик будущего вождя мирового пролетариата!), за ним Евгения, Ольга, Надежда и ещё одна дочурка, имя которой история не сохранила — вскоре после рождения она, к сожалению, умерла. И всё же — жизнь быстро налаживалась: для полного счастья осталось только перебраться куда-нибудь поближе к благам цивилизации!

Иннокентий Васильевич постоянно писал прошения "наверх", и однажды добился-такп своего: получил долгожданное разрешение на переезд в Балаганск — окружной город Иркутской губернии.

Однако…

До Великой пролетарской революции дожили не все.

Первым ушёл единственный сынок и почти сразу же потянул за собой Наденьку, а следом за ней — и обоих родителей. Слишком страшная болезнь — чахотка…

Старшие дочери к тому времени успели выйти замуж и обзавестись собственным потомством.

В 1914 году у Евгении родилась дочь Галинка, а в 1916-м у Ольги — мальчик, которого назвали конечно же Володенькой: святое Ленинское имя, как видим, в их доме было в особой чести.

Отцом первенца стал народный учитель и, как следовало ожидать, знатный большевик Николай Алексеевич Подгорбунский, взявший на себя функцию главного кормильца большой и дружной семьи, в которую влились в том числе и его многочисленные братья-сёстры. Их, между прочим, тоже оказалось четверо.

Жили мирно, честно, в согласии; как и полагается русским людям.

Но…

Вскоре разразилась Гражданская война.

Николай ушёл воевать в красный партизанский отряд и в начале июля 1918-го был схвачен белыми. Те пообещали сохранить Подгорбунскому жизнь, если он письменно откажется от своих убеждений.

Не отказался. Не покаялся. Не согнулся.

Ушёл достойно, с высоко поднятой, как у нас говорят, головой, тем самым демонстрируя для будущих поколений яркий пример стойкости и отваги…

Надеюсь, теперь, дорогие мои читатели, вы понимаете, откуда у Володи Подгорбунского эта твёрдость воли, несокрушимость духа, невероятная сила цельного мужского характера?

2

Предав земле тело любимого супруга, Ольга Иннокентьевна, по примеру ближайшей родни, к тому времени ставшая убеждённой, как она сама говорила — матёрой, — большевичкой, подалась в красные партизаны.

Отряд Зверева, в котором выпало сражаться молодой маме с двухлетним (!) сыном на руках, действовал в районе слияния двух великих сибирских рек — Лены и Куты (ещё в XVI веке в том месте основали одно из первых русских поселений, известное под названием Усть-Кут), и как раз готовился захватить этот стратегически очень важный населённый пункт.

Операция прошла блестяще. С минимальными (для красных) потерями.

Именно поэтому её главного разработчика (и, что интересно, — непосредственного исполнителя) Даниила Евдокимовича Зверева, в прошлом — кадрового военного (поручика царской армии), решено было назначить командующим только что образованной Восточно-Сибирской Советской армии — была некогда и такая.

Пошла на повышение и персональный секретарь свежеиспечённого красного военачальника — товарищ Подгорбунская, следом за командармом перебравшаяся в губернский город Иркутск; вот только занялась она не военным строительством, а партийным — плечом к плечу со своей старшей сестрицей Женей.

Их дети, двоюродные брат и сестра Володя и Галина, в то время воспитывались в Красноармейском детском доме. Во всём помогали друг другу, делились продуктами, немногочисленными, почти всегда — самодельными игрушками; горой стояли за родственную душу — и с тех пор стали самыми близкими на свете людьми.

Однако вскоре их пути разошлись.

Ольга во второй раз вышла замуж и, забрав из детдома малолетнего отпрыска, укатила в Москву.

А что? В Стране Советов наконец-то установился прочный мир. Настало время строить личную жизнь и конечно же партийную карьеру.

Пламенная революционерка успешно сдала экзамены в Коммунистическую академию имени Надежды Константиновны Крупской, устроилась на работу в "Крестьянскую газету", но в полной мере так и не смогла раскрыть, реализовать свой управленческий талант — старый недуг никак не отпускал, регулярно давая о себе знать тяжёлыми болями в груди, постоянной скованностью и без того слабых мышц, участившимися случаями кровохаркания…

Быстро взрослеющего Володьку болячки покамест обходили стороной, и, чтобы не допустить заражения распространившейся в семье смертельно опасной хворью, родственники на общем совете приняли решение отправить мальчишку в Улан-Уде, куда к тому времени успела переехать семья Кожевиных (таковой теперь была фамилия родной сестры матери, то бишь Володиной тётки и, соответственно, его же обожаемой двоюродной сестрички).

Там дети наконец-то начали регулярно посещать школу. Непростую, как сказали бы сейчас — элитную: имени Василия Блюхера (если кто забыл — третьего по счёту главнокомандующего Народнореволюционной армией Дальневосточной республики, военного министра ДВР).

Предельно дисциплинированная, старательная и, казалось, всё схватывающая на лету, Галина Кожевина вскоре стала одной из лучших учениц этого учебного заведения. Редактировала стенгазету, устраивала субботники, принимала самое активное участие в многочисленных внеклассовых мероприятиях.

Младший брат поначалу тоже особо не отставал. Как-никак — вожатый звена, несомненный лидер ребятни во всех военных играх!

Впрочем…

Длилась эта семейная идиллия всего лишь несколько лет.

А потом…

Ольга Иннокентьевна окончательно слегла. И любящий сын, не мудрствуя лукаво, немедленно помчался в Москву.

Успел.

Но жить маме оставались лишь считанные дни…

3

Что делать в Первопрестольной, где у него не было ни одной родственной души, если не считать, конечно, отчима, отношения с которым, по каким-то причинам, не заладились с первых дней знакомства, Володя не знал.

И поэтому с лёгкостью согласился на предложение сослуживцев покойной мамы, — её верных друзей по красному партизанскому отряду, прибывших на похороны соратницы, — вернуться в родную Читу.

А там…

Там с ним тоже не стали церемониться. Без лишней волокиты и всевозможных бюрократических проволочек определили сироту в детский дом с интригующим названием "Привет красным борцам", и… "пока-пока": живи, как знаешь!

"На день триста грамм черняшки[6], тарелка кондера[7] и по воскресеньям — пирожок, зажаренный в собственном соку. А на рынках — молоко, сметана, мёд, кедровые орешки и другие деликатесы…

В нашем детдоме "Привет красным борцам" воровать научиться было легче, чем письму и чтению…

К девятнадцати годам я имел… тридцать шесть лет заключения. Количество приводов учету не поддается…" — спустя много лет, уже во время Великой Отечественной войны, "пожалуется" Подгорбунский одному из политработников, рассказ о котором ещё впереди.

Бравируя, конечно, бахвалясь… И, как водится, в той, блатной, преступной среде, немного привирая, — с целью возвеличивания собственных героических "подвигов" — ведь, как известно, советское законодательство, в отличие от, например, американского, никогда не предполагало суммирования сроков лишения свободы.

Но, как вы, должно быть, догадались, свой выбор — в пользу преступного сообщества — юноша уже сделал и менять его пока не собирался. Слишком был прямой и целеустремлённый — не метался из стороны в сторону, не шарахался. Избрал путь — иди по нему. Твёрдо, решительно, не оглядываясь назад…

Недаром в качестве жизненного кредо он избрал выражение: "Делай, что должно — и будь что будет!"

А ещё: "Не верь, не бойся, не проси". Но это уже не личный, а общий для миллионов бесправных постояльцев огромной "страны ГУЛАГ" девиз, позже воспетый антисоветскими вольнодумцами.

Хотя…

Я лично непременно взял бы последнее слово в кавычки.

* * *

Время шло.

Одна зона сменялась другой. Одни "подельники" и, как следствие, новые товарищи по несчастью, то есть отсидке, — другими.

При всём том долго на одном месте Володька не задерживался. Без раздумий, при первом же удобном случае — линял, "становился на лыжи". То есть, если выражаться нормальным человеческим языком, — попросту сбегал.

Чтобы почти сразу же в очередной раз попасться в лапы "краснопёрых" и отправиться по накатанной стезе либо в тот же (исходный), либо в какой-то иной, ничуть не лучше предыдущих, лагерь.

Пожалуй, он многого бы достиг на той неправедной, противозаконной воровской ниве. Если бы не генетическая память, не извечная тяга к добру и справедливости.

И — не "историческое" знакомство с одним, крайне авторитетным в арестантской среде человеком, в конечном итоге с ног на голову перевернувшее все представления о жизни в душе главного персонажа нашего сегодняшнего повествования.

В каком месте оно состоялось, автору, к сожалению, неизвестно. И имя мужчины, направившего Подгорбунского на праведный путь, доселе не ведомо.

Остальные сидельцы обращались к нему предельно просто, коротко и в то же время с глубочайшим уважением — Дед. А самые доверенные и вовсе — Полковник. При этом мало кто из них знал, что такая громкая "погремуха"[8] приклеилась к немолодому и очень авторитетному узнику вовсе не случайно и что столь высокое воинское звание он на самом деле получил много лет тому назад — ещё в начале 30-х годов, но вскоре жизнь, как говорится, дала трещину: в СССР начались массовые репрессии против руководящего состава РККА.

Как бы там ни было, именно этот, умудрённый сединой, но, как прежде, жизнерадостный и чрезвычайно стойкий, можно сказать несломленный и мудрый человек стал для Володьки Подгорбунского жизненным наставником, да что там! — вторым отцом, дал толчок для превращения незаконопослушного юнца в одного из самых отчаянных и дерзких героев великой Страны Советов…

II. НА ПУТИ К ИСПРАВЛЕНИЮ

1

Высокий и невероятно худой даже по лагерным меркам мужчина, которому на самом деле ещё не исполнилось и пятидесяти лет (хотя выглядел горемыка на все сто — настоящий, как в своё время метко заметил классик мировой литературы, "живой труп"; точнее и не скажешь!), громко кашлянул и жестом подозвал к себе одного из соседей по бараку — юркого, смышлёного мальчишку лет восемнадцати. На воле тот слыл "форточником" — благодаря своим мелким габаритам, легко пролазил в любое, даже самое узкое отверстие и выносил наружу всё ценное, что находилось внутри указанного помещения.

А ещё…

Вечерами вместе со старшими товарищами паренёк отправлялся в очередное, заранее избранное питейное заведение с целью вычислить зажиточного "лоха" среди основательно загулявших лиц и немедля спровоцировать скандал: то ли в борщ плюнуть, то ли вроде как нечаянно опрокинуть на пол чужую тарелку или рюмку с водкой — и таким образом навлечь на себя вполне праведный гнев, частенько выливающийся в обычный звонкий подзатыльник — наш человек вспыльчив, легко воспламеняем и обычно готов махать руками по любому поводу и без.

"Ах… Так… Да я тебе!.."

В тот же миг перед его лицом, словно из-под земли, вырастала лихая ростовская братва… Мол, "зачем мальца калечишь?" За сим — неминуемые "разборки", разговор на повышенных тонах и, как следствие, всеобщий мордобой, во время которого Алик Дровянников (так звали в миру "народного артиста") умудрялся, как у них говорят, обчистить не одно жирное портмоне…

— Позови своего корешка, бесёнок.

— Горбуна? — переминаясь с ноги на ногу, молодой сиделец с подозрением покосился на бывалого — уж слишком необычным показалось его поведение.

Почему?

Несмотря на смертельную болезнь, Полковник старался поддерживать своё тело (и, главное, — душу!) в порядке: никогда не унывал, по утрам при возможности делал несложные физические упражнения и даже пытался иногда тягать гири, правда, в последнее время, — всё реже и реже; посему громоздкие железки успели основательно покрыться пылью под его козырной, отдельно стоящей, шконкой[9]. Но, если б он мог что-то сделать сам, ни за что не стал бы никого просить даже о таком, пустяковом, в общем-то, одолжении — по крайней мере, так было до сегодняшнего дня…

И вот всё изменилось.

Причём — не в лучшую сторону.

"Да уж… Конкретно сдал Дедуля; отощал, осунулся… Похоже, долго он не протянет!" — сделал неутешительный вывод совсем ещё зелёный, но не по годам наблюдательный и сообразительный — избранная "профессия" обязывает! — жулик.

— А то кого же? — устало обронил в ответ немощный "старец" и в очередной раз скорчился от боли, тем самым целиком и полностью подтверждая диагноз своего юного коллеги. — Найди и приведи!

— Зачем? — не совсем участливо и, наверное, абсолютно нетактично по отношению к старшему и более авторитетному товарищу, поинтересовался Алик.

Это в данной ситуации тоже выглядело непривычно и даже в какой-то мере неестественно, странно… Ибо ещё совсем недавно он был рад исполнить любую просьбу этого всеми уважаемого человека, никак не упорствуя и не задавая лишних вопросов.

— Хочу покалякать с ним по душам, покаяться… Авось в последний раз? — добавляя звука, твёрдо и чётко изложил суть своей позиции Дед.

— Кончай! — заводясь, тоже повысил голос Дровосек (так звали его товарищи по несчастью). — Тоже мне — страдалец выискался… Такого и ломом не добьёшь!

— Я раньше тоже так думал, сынок…

— И что, скажите, вдруг изменилось?

— Ничего. Просто время моё ушло. Больше не жилец я на этом свете… А жаль!

— Негоже преждевременно сожалеть о том, чего ещё не случилось… Сами учили…

— Что-то я не припомню в своём арсенале такого афоризма…

— Да как же? Было дело!

— Было… Не было… Какая разница?

— Большая!

— Прекрати пререкаться. Скажи прямо: кликнешь али нет?

— Попробую… Однако предупреждаю: шансов у нас с вами совсем немного, по факту — мизер!

— Разжуй!

— Что?

— Смысл своей последней фразы!

— А… Так ведь он, горемычный, с дальняка[10] вторые сутки не вылезает. После той баланды, что намедни на вечерний заход[11] давали…

— Начальству доложили?

— Конечно! А то предположат от незнания, что он сбежал из лагеря, сделал, в очередной раз ноги, и подымут кипишь; ещё собак по следу пустят…

— Эти могут.

Полковник ещё раз окинул взором щуплую фигуру дерзкого донского форточника, увенчанную узким жёлтым лицом, и, оценив блудливую плутовскую улыбку, не сходящую с тонких, плотно сжатых, уст, вдруг усомнился в правдивости его предыдущих слов:

— А ты, часом, ничего не придумал?

— Чистая правда — зуб даю, — поблескивая беспросветными жульническими глазками, отбился от наезда хитроватый от природы юноша.

— Странно… У меня лично после трапезы никаких неприятных ощущений не возникло.

— Это кому как повезёт, Деда, — продолжал ехидно ухмыляться, обнажая беззубый рот, "философ" Дровянников. — Я ведь тоже дно миски облизал, и ничего, выжил… А нашему корешу Вовану просто не посчастливилось… Сорвало нижнюю крышку конкретно! — продолжил развивать мысль Алик.

— Тогда, может быть, виной тому не похлёбка, а, например, гидрокурица?[12] — выдвинул свежую версию его многоопытный оппонент. — Она мне сразу не внушала доверия… Не трымалась купы[13], как говорят у нас на Полтавщине, разваливалась на мелкие кусочки, штыняла[14] так, что глаза слезились…

— С нашими хитро вымаханными ложкарями[15] всё возможно, — согласно кивнул Дровянников.

— Как бы там ни было, времени на анализ всех обстоятельств этого чрезвычайного происшествия у меня, похоже, не осталось. Поспеши! Как говорили у нас в войсках: ноги в руки — и вперёд за орденами. Быстрее ветра!

— Слушаюсь… Дело-то, по всей видимости, серьёзное! — громко вздыхая, потянулся юнец — до хруста в ещё слабых, окончательно несформировавшихся, костяшках. — Придётся снимать с горшка корешка и нести к вам, Дедуля, на руках. Иначе он не сможет. Но… Надо — значит, надо. Не волнуйтесь — сделаем!

Он нежно потрепал плечо тяжело больного, вкладывая в этот жест всё своё нерастраченное ранее сострадание и немедля выскочил во двор.

— Горбун, ты где? — громко заорал Алик, отступив несколько метров от барака.

(На землю быстро опускалась беспросветная майская ночь, а прожекторы освещали только небольшой участок местности у входной двери.)

— Да здесь я, здесь! — не очень бодро донеслось в ответ откуда-то справа.

— Идти сможешь?

— Не знаю… Пока больше, чем на пять шагов, отползти от нужника не получалось…

— Полковник вызывает.

— Что-то срочное?

— Дед совсем плох! Покаяться жаждет…

— Хорошо. Лечу…

Противно скрипнула дверь, и вдали нарисовалась пока ещё плохо различимая коренастая фигурка, с каждым мгновением увеличивающаяся в размерах.

— Ты останься здесь, — сухо распорядился Подгорбунский, пребывавший в блатной иерархии чуть выше своего закадычного кореша (столько ходок позади!). — Сторожи сортир. Держи для меня место. Всех, кто желает сходить "по-малому" — направляй за угол, а то не успею, не добегу!

— Понял! Бу сделано, — оскалил кривые редкие зубы верный Дровосек.

* * *

— По вашему приказанию прибыл! — с показушной лихостью отрапортовал Владимир перед тем, как примоститься на свободный край одиноко стоящей новенькой деревянной койки.

Руку к виску он при этом, естественно, не прикладывал.

На сером, измученном, практически мумифицированном (простите за такое выражение) лице давнего сидельца заиграла слабая улыбка. Вероятно, ему в очередной раз вспомнились славные боевые будни красных броневых сил, которым Дед посвятил всю свою жизнь.

Точнее, ту её часть, что прошла не за решёткой.

Ах, если б можно было повернуть время вспять. И, по мановению волшебной палочки, снова очутиться там, в том сладостном далёком прошлом… Поумневшим. Со светлой головой и огромным жизненным опытом… Скольких ошибок он бы смог избежать…

Все мы умны, как говорится, задним числом!

"Отставить!" — хотел привычно рявкнуть Полковник.

Но…

В местах лишения свободы нет места милым его сердцу уставным отношениям! Воинская дисциплина здесь не только не приветствуется, но и откровенно игнорируется, даже презирается большинством сидельцев…

— Смотри, какое дело…

Дед попробовал немного приподнять уставшее повиноваться тело, но из этой затеи конечно же ничего не вышло, и он продолжил говорить лёжа. Тихо. Спокойно. Почти шёпотом. Но в то же время — уверенно и твёрдо:

— Буду уходить. Скоро. Вот и хочу немного образумить тебя, сынок, предостеречь, так сказать, от неприятностей, от неверной линии поведения… Короче, направить на путь истинный.

— Я свою дорогу избрал и с неё не сверну, — отмахнулся Подгорбунский.

— Как знаешь… Но всё же… Не побрезгуй моими советами.

— Замётано.

Полковник сделал ещё одно усилие, чтобы принять наконец свойственное здоровому человеку вертикальное положение, но юноша не дал ему осуществить задуманное.

— Лежите. Говорите негромко. Я вас прекрасно понимаю!

— Если хочешь чего-то добиться среди шпаны, надо жить по её законам, то есть понятиям. Тем более, что ничего противоестественного, наносного, античеловеческого в них нет. Только истинный смысл — выстраданный, омытый кровью; сама, как говорится, соль нашего арестантского бытия. Не обманывай, не воруй у своих…

— Я так и поступаю.

— И правильно!

— Но ведь есть ещё "не бери в руки оружия". Как быть с таким противоречивым постулатом? — спросил Подгорбунский.

— Поживёшь — увидишь. И сам примешь решение. Верное, справедливое.

— Неужели только ради этого меня сняли с дальняка?

— Нет! — резко ответил старик.

— Кажется, вы собирались дать мне какой-то дельный совет, напутствовать на дальнейшую мирную жизнь? — спросил озадаченный Владимир.

— В армию тебе надо, сынок…

— Что я там забыл?

— Послужишь… Посмотришь…

— Не…

— Старших надо уважать и слушать их, не перебивал!

— Молчу…

— Хочешь, отрекомендую тебя одному своему другу — Николаю Кирилловичу Попелю? Он сейчас, должно быть, большой начальник в АБТВ…

— Где-где?

— В автобронетанковых войсках… Выучишься на механика водителя — и заживёшь.

— В каком смысле?

— Самом прямом! Ты даже не представляешь, какое это удовольствие — лететь в броне, не разбирая дороги. Через леса, овраги, мелкие речушки… Деревья падают, выворачиваясь с корнями, стены домов в клочья рассыпаются, люди и животные в панике разбегаются, кто куда… А ты насвистываешь любимую мелодию и периодически переключаешь рычаги управления… Хотя… Говорят, что их уже заменили на штурвалы — советские учёные не сидят на месте.

— Да… Красочно малюете. Что песню поёте. Может, я и соглашусь, только немного подумаю, можно?

— Можно, если осторожно, так как времени у нас с тобой крайне мало.

— У нас?

— Не придирайся к словам… Все мы под одним Богом ходим, и порой самые сильные молодые особи встречаются с ним раньше, чем немощные, хилые, казалось бы, давно приговорённые старики.

— Согласен.

— Ну что… Я черкну Попелю рекомендацию? Он мои каракули хорошо знает, не раз списывал конспект на командирских курсах…

— Погодьте денёк-другой, — попросил Владимир.

— Могу не дождаться…

— А вы попытайтесь.

— Не от меня это зависит.

— Если честно…

— А как же иначе, сынок, между мужиками, а?

— Устал я, батя… Двадцать лет дураку исполнилось, а за душой, пардон — ни шиша нет; одни уголовные статьи! И сроки, сроки, сроки… А так хочется на волю, чтобы полноценно жить, работать, учиться; короче — стать настоящим гражданином государства рабочих и крестьян. Не вором, а человеком. Пускай маленьким, обычным, серым, таким, как все, ничем, по сути, не выделяющимся в толпе, но непременно с большой буквы: честным, преданным, отзывчивым, как и завещал товарищ Горький. — Володя ненадолго поднялся, чтобы поправить старое одеяло, постоянно сползающее с костлявого тела его духовного наставника, и снова сел на прежнее место.

— Великий писатель. Наш. Пролетарский, — одобрительно крякнул старик, выражая юнцу респект не столько за проявленную заботу, сколько за широту знаний. — А ты знаешь, кому Алексей Максимович посвятил эти мудрёные строки?

— Нет, конечно…

— Твоему тёзке — товарищу Ленину.

— Так ведь именно в честь его меня и назвали, — глаза Подгорбунского ещё ярче заблистали в кромешной тьме, наполняясь бесовской молодецкой удалью. — Мой дед был большевиком и умер в ссылке, не дожив до революции. Отца казнили белогвардейцы за то, что и под угрозой смерти не стал отказываться от своих убеждений; мать партизанила, работала в партийных органах. Тётя Оля активно сотрудничала с коммунистической прессой… Да что там говорить… Её дочь — Галя, то есть двоюродная моя сестрица, и то руководила пионерской организацией, стояла у истока "Базы курносых", а я — босяк, жулик, одним словом, — проходимец…

— "База курносых", говоришь… Что за хрень? Почему не знаю?

— Первая в Советском Союзе книга, которую полностью написали дети — литкружковцы шестой фабрично-заводской школы портового города Иркутска.

— Ты хоть держал её в руках?

— И не только держал, а даже читал. Тираж ведь немалый отгрохали — целых пятнадцать тысяч экземпляров. На всех хватило!

— И как тебе творчество иркутских пионеров? Понравилось? Аль не шибко?

— Ещё как… Самому товарищу Горькому, которого мы с вами вспоминали всего несколько минут тому назад, и то запало в душу!

— Круто, — похвалил Дед.

(Когда-то давным-давно, на заре своей юности, он тоже писал небольшие оригинальные рассказы, в основном — на армейские сюжеты, некоторые из них даже печатали в какой-то периодике, но дальше дело не пошло.)

— Кстати, — продолжал рассказывать его молодой коллега, усиленно жестикулируя и тараща и без того огромные карие глаза. — Ознакомившись с книгой, Алексей Максимович даже пригласил Галину в Москву, на первый съезд советских писателей. Вместе с руководителем кружка Молчановым-Сибирским.

— Вот это да… Гордись, сынок!

— Чем?

— Родословной. Славная она у тебя.

— У меня? Нет, это у них… У меня только одни кражи и побеги.

— А знаешь что? Давай напишем письмо Сталину… Нет, может не дойти… Лучше всесоюзному старосте Калинину — тот, говорят, многим помогает. Думаю, и тебя в беде не бросит с такой-то генеалогией!

(Так как своих детей у Полковника не было, к Володе он относился как к родному сыну и никоим образом не желал ему сомнительного воровского будущего, вот и высказал впервые мысль, которая мучила его в последнее время.)

— Какой ещё гинекологией? — скривил обиженное лицо Подгорбунский.

— Ге-не-а-ло-гия, — по слогам повторил Дед. — Наука, служители которой собирают различные сведения о генезисе родов…

— Чего-чего?

— Генезис, в переводе с греческого, значит происхождение, возникновение, становление, развитие и даже (что вовсе не обязательно) гибель объектов изучения, в нашем случае — семей, родов…

— Понял.

— Ну а если понял, то бери в моей тумбочке карандаш, тетрадь — будем строчить маляву в Кремль.

— Может, всё-таки в следующий раз? — с мольбой уставился в его быстро угасающие глаза Володя (боль внизу живота не утихала и настойчиво требовала выхода).

— Следующего может не быть. Пиши… Нет, сначала я! — Полковник начеркал несколько слов на первом листке и тут же аккуратно вырвал его. — Это для Попеля. Теперь ты!

— Готов. Диктуйте!

— Председателю ЦИК[16] товарищу Калинину Михаилу Ивановичу от заключённого Подгорбунского Вэ Эн… Хочу стать на путь исправления… Обещаю вырасти честным человеком, патриотом нашей великой Родины… Последнее слово с большой буквы.

— Знаю!

— Закончил?

— Да.

— Поклянись, что станешь приличным человеком.

— Зуб даю, как говорит Дровосек.

— Это серьёзно… Если зуб… Теперь я за тебя спокоен. Прощай, сынок.

Дед закатил глаза и…

А наполненное людьми тесное помещение разрезал дикий, полный отчаяния, истошный вопль, через распахнутую дверь вырвавшийся далеко за пределы барака:

— Батя-а-а! Родный! А-а-а!!!

2

Колыма-Колыма… Чудная планета…

Девять месяцев — зима, остальное — лето.

Наш герой отбывал очередное наказание далеко от Магадана, однако такая характеристика вполне подходила и для тамошних погодных условий.

Ночные заморозки — чуть ли не до середины мая. И вдруг — бац — жара! Причём такая, что к концу весны уже желтеет, а в начале июня и вовсе выгорает — причём дотла, казалось бы, совсем недавно прорезавшаяся трава.

Резко континентальный климат! В отличие от более мягкого (субарктического с чертами муссонного), что преобладает в упомянутой Колыме.

Особенно тяжело привыкают к таким катаклизмам всякие служивые люди: те, кто по долгу службы обязан носить форму установленного (в основном — воинского) образца. Плюс многочисленные арестанты, уркаганы, у которых вместо мундира — засаленный ватник.

Почему?

Ночью даже в телогрейке — дрожишь от холода, а днём, на палящем солнце, хочется сбросить не только фуфайку, но и нижнее бельё.

Хорошо ещё, что работы летом здесь значительно меньше, чем в иное время года. Ведь каждый знает: лес лучше всего заготавливать зимой.

Во-первых, что тракторами, что лошадьми — да любой тяговой силой! — транспортировать по снегу брёвна гораздо сподручнее, чем волочь их по бугристой земной тверди. Соответственно, и риска повредить ценное природное сырьё значительно меньше.

Во-вторых, из-за пониженной концентрации естественных антисептиков — смоляных кислот и эфирных масел — в летнюю пору древесина больше подвержена гниению, а значит, и хранить её сложнее.

А коль так… Веселись, братва, гуляй… Пиши письма мелким почерком да гоняй мяч на недавно разровненной площадке за дальним бараком.

Володька со всей силы пнул правой ногой самодельную, сшитую из лоскутов кожи, сферу, набитую старым непотребным хламом (тряпками и даже бумагой), и в тот же миг разочарованно схватился за голову, умудрившись не попасть с пяти метров в собственноручно сколоченные ворота. И тут с противоположной стороны поля до его ушей лёгкий ветерок донёс зов старого друга Дровосека, игравшего в его команде роль последнего защитника.

— Горбун!

— Ну?

— По твою душу!

— Кто?

— Увидишь!

Подгорбунский повернул голову и, узрев вдали стройную фигуру в новенькой форме защитного цвета, приветливо махнул рукой.

Не узнать заместителя начальника лагеря по культурно-воспитательной работе лейтенанта Степана Карпикова он конечно же не мог. Тот был назначен в их исправительное учреждение совсем недавно, в конце прошлого года, сразу по окончании то ли профильного училища, то ли каких-то специфических курсов, и сразу пришёлся по нраву большинству сидельцев.

Да что там "по нраву"?

Многие его откровенно обожали. За то, что видел в каждом не безликого представителя заключённого контингента (зэка), а живого человека. Божью кровинку.

Со своими проблемами, особенностями характера, "психами и бжиками", как говорил сам Степан Сергеевич, но личность — уникальную, неповторимую, особенную.

Именно этот молодой офицер готовил и подписывал характеристики на всех досрочно освобождаемых узников, в том числе и на нашего главного героя. Такая бумага по тем временам дорогого стоила: "Трудолюбив, сознателен, образован, честен".

О письме своего подопечного "всесоюзному старосте" лейтенант, естественно, знал: перлюстрация в местах лишения свободы — штука необходимая и отменять её никто не собирался. Ни в ближайшее время, ни в долгосрочной перспективе.

Но…

Вся суть проблемы состояла в том, что наш главный герой уже давно подзабыл о своём, как он не раз думал — нелепом поступке и был немало ошарашен, когда замнач по культвоспитработе (так тогда сокращённо звучала должность Карпикова) сообщил радостную весть:

— Ты свободен, Володя.

— Ур-ра! Воля!

Вырвавшийся из его горла крик поддержали ещё сотни молодых (и не очень) узников.

— Ур-ра!!!

3

Несмотря на очевидную схожесть характеров и прежде всего невероятную любовь к разного рода авантюрам, Подгорбунский конечно же не был д’Артаньяном. А комиссар Попель, к которому его направил умирающий Полковник, графом де Тревилем (несмотря на некоторую созвучность фамилий).

И страна действия не та, и времена всё-таки иные. Не самые аристократические, недостаточно благородные, что ли?

Эпоха строительства коммунизма! А что такое этот самый коммунизм? Правильно: советская власть плюс электрификация всей страны, если следовать (а как же иначе?) заветам Ильича… О воспитании каких-либо выдающихся личных качеств речь при этом не идёт.

Пока.

(Моральный кодекс строителя коммунизма появится значительно позже — после XXII съезда КПСС.)

Однако, как бы там ни было, рекомендационное письмо своё действие возымело.

Осенью Володю призвали в РККА. Срок службы в технических войсках, а именно в танковые (с 1936 года — автобронетанковые), по его же настоянию, определили Подгорбунского — в то время составлял всего лишь два года… И с этого момента в документах нашего героя начинается бесконечная путаница.

Кавардак. Невероятная бюрократическая неразбериха. Во все века и времена свойственные нашим доблестным войскам (и не только).

Всё дело в том, что согласно данным из открытых источников Владимир проходил срочную с 1936 по 1938 год, а в послевоенных воспоминаниях его высокого покровителя — бригадного комиссара, а затем и генерал-лейтенанта танковых войск РККА товарища Попеля упомянут один очень интересный и, прямо скажем, чертовски странный эпизод, не то, что бы полностью опровергающий это утверждение, но изрядно корректирующий сроки службы.

Цитирую по книге "Впереди — Берлин!"[17]:

"Впервые мы повстречались ещё до войны в городе Стрый. Неожиданно в танковую дивизию прислали "пополнение в единственном числе": бывшего беспризорника Подгорбунского…"

Но ведь раньше этот населённый пункт, как и вся Западная Украина, не входил в состав СССР, а, значит, никакой Красной армии там и близко быть не могло.

Стрый — райцентр Львовской области[18], где накануне войны базировалась 12-я танковая дивизия РККА (командир — генерал-майор Тимофей Андреевич Мишанин; он погибнет 30 июня 1941 года). Скорее всего, именно в этой части — № 6116 — и проходил срочную службу Подгорбунский. Штаб же всего 8-го механизированного корпуса под командованием генерала Дмитрия Ивановича Рябышева находился ещё западнее — в Дрогобыче, одно время даже бывшем областным городом.

Следовательно, их встреча никак не могла состояться раньше 17 сентября 1939 года. А к тому времени Владимир уже должен быть по-любому демобилизован!

Так, может быть, уважаемый военный мемуарист имел в виду кого-нибудь другого, чьё имя и фамилия случайно совпали с данными нашего главного героя? Мало ли таких на просторах необъятной Руси?

Ан нет! Достаточно взглянуть на следующий абзац тех же комиссарских воспоминаний: "Сын партизанского командира, погибшего в армии Сергея Лазо, он воспитывался в детдоме "Привет красным борцам"".

Тут уже без вариантов, хочешь не хочешь, — наш "курилка"!

Непременно следует уточнить, что сам Николай Кириллович Попель в то время, вне всяких сомнений, действительно находился во Львовской области. Войну он встретит в качестве заместителя командира 8-го механизированного корпуса по политической части, а чуть позже возглавит наспех сколоченную "подвижную группу", которая ещё долго будет оказывать ожесточённое сопротивление врагу под славным городом Дубно[19], о чём нынче писано-переписано, и о чём я сам подробно поведал почитателям в наполовину документальном (как всегда!) романе "Фриц и два Ивана"[20].

Следовательно, никаких оснований не верить товарищу Попелю у меня лично нет.

Но тогда выходит, Владимир тоже принимал участие в освободительном походе 1939 года?

А раз так, то, возможно, призвали его не в 1936-м, а в 1937-м?

Или же по каким-то причинам оставили служить сверх положенного срока?

Вопросы, вопросы, вопросы… На многие из которых у автора на сегодня просто нет ответов. Может, они появятся уже после того, как эта книга увидит свет?

4

После демобилизации Подгорбунского почему-то занесло не в Первопрестольную и даже не в обжитые сибирские города, а в… Иваново, где он прожил несколько счастливых мирных лет.

Впрочем, слово "почему-то" здесь наверняка неуместно.

Где ещё, как не в городе невест, лучше всего "зализывать раны" после многочисленных "тяжестей, лишений и невзгод" непростой воинской службы?

Владимир быстро освоил специальность слесаря и начал работать на одном из местных предприятий. Вскоре там ему выделили личную жилплощадь: то ли в общежитии, то ли, как сейчас говорят, в малосемейке, по адресу улица Красных Зорь, дом 4, квартира 14. Того здания в Иваново больше нет, а вот улица, как ни удивительно, сохранилась.

Доблестный труд нашего, ставшего на путь исправления героя прервала Великая Отечественная война, о начале которой советским людям 22 июня 1941 года в 12 часов 15 минут сообщил по радио товарищ Молотов, народный комиссар иностранных дел СССР.

Помните?

"Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами".

Подгорбунский одним из первых пошёл в Фрунзенский военкомат, за которым был закреплён по месту проживания. Но его по каким-то причинам ещё долго не хотели призывать в армию.

На фронт он отправится только в январе 1942-го…

III. БОЕВОЙ ПУТЬ. НАЧАЛО 1

Ещё 14 августа 1941 года на стыке Центрального и Резервного фронтов из двух наших армий был создан новый фронт, получивший название от направления, которое ему поручили прикрывать, — Брянский.

Но уже к концу октября большинство его частей были окружены и безжалостно разбиты; те же, кому посчастливилось выжить, отошли на линию Дубна — Плавск — Верховье — Ливны — Касторное и приняли активное участие в обороне столицы нашей Родины.

Из-за понесённых потерь 10 ноября 1941 года фронт был расформирован — вроде бы как окончательно и бесповоротно.

Но ровно через две недели — 24 декабря — вдруг воскрес, восстал из пепла, правда, уже в новом формате!

…В начале марта 1942 года помощник командира взвода роты ПТР (противотанковых ружей) 445-го мотострелкового батальона старший сержант Подгорбунский попал в настоящий ад — под уже упомянутые Ливны Орловской области, куда спешно перебросили его недавно сформированную 1-ю мотострелковую бригаду, воевавшую в составе 1-го танкового корпуса под командованием личного друга комиссара Попеля — Михаила Ефимовича Катукова.

(В 1939 году тот был командиром 34-й легкотанковой бригады, которая прошла маршем 748 км до города Замостье[21], потеряв в боях 8 человек убитыми и 6 ранеными. При этом было захвачено 11 танков и взято в плен около 30 000 польских солдат и офицеров.)

Тогда Володя пару раз пересекался с полковником Катуковым и с тех пор считал, что тот по какой-то причине был должен его запомнить. И правда, как нормальный человек может забыть такого отъявленного сорванца?

Уверовав в собственную значимость, Подгорбунский мысленно дал себе слово, что при первой же встрече с командующим попросится назад — в механики-водители танков.

И подобная возможность ему вскоре представилась…

2

Вообще-то всякие ручные бронебойные комплексы использовались всеми противоборствующими сторонами ещё во время Первой мировой войны (чуждой интересам трудящихся империалистической бойни, как считали в СССР).

Но в Красную армию первые противотанковые ружья (целых пять штук!) разработки Николая[22] Васильевича Рукавишникова поступили лишь в 1939 году. Да и то их вскоре сняли с вооружения.

Поэтому в начале Великой Отечественной войны бить немецкие танки красной пехоте по факту было нечем. И товарищ Сталин призвал срочно решить эту проблему. По его приказанию в Кремль вызвали самых опытных на то время конструкторов стрелкового оружия: Василия Алексеевича Дегтярёва и Сергея Гавриловича Симонова, перед которыми поставили задачу в течение месяца разработать конструкцию новых ПТР. Однако те справились ещё быстрее — за три недели.

В ходе испытаний оба экспериментальных образца проявили себя самым лучшим образом, и мудрый вождь немедля распорядился начать их серийное производство.

В конце октября 1941 года ПТРД и ПТРС стали массово поступать в красные войска.

А уже 16 ноября в районе подмосковной деревушки Ширяево бойцы 1075 стрелкового полка, вооружённые гранатами, бутылками с зажигательной смесью и 11-ю противотанковыми ружьями, приняли неравный бой с врагом, в ходе которого уничтожили 15 немецких танков.

Вот с каким оружием в руках пришлось воевать нашему герою!

3

Светало…

Володя уже не спал и даже успел выкурить первую сигарету. Естественно, трофейную… Роскошную, нежную, как тёплый летний западный ветер, частенько наведывающийся в здешние места, но явно недостаточно крепкую для жаждущей души неуёмного, не знающего меры в дурных привычках, русского человека. Вчера они отбили у фашистов обоз, в котором чего только не было: часы, карандаши, портсигары, ложки-вилки и даже порнографические снимки…

Фрицы есть фрицы. Всё у них неправильное, наносное, лживое. Фуфло, как сказали бы на зоне.

В том числе и табачок.

Пыхтишь-давишься, щёки то втягиваешь, то надуваешь, а толку никакого.

То ли дело наша, отечественная махорка. Затянулся, выдохнул — полвзвода возле тебя накурилось.

Экономия!

Намедни поздно вечером Подгорбунский попробовал побриться, как белый человек, истинный, чёрт возьми, ариец. Многоразовый станок, безопасные американские "жиллеты", прославленные ещё в Первую мировую…

Мусолил, елозил, водил лезвием взад-вперёд целых полчаса, а в результате — пшик. "Кака была, така есть…" Щетина, конечно, изрядно похудела, но полностью не исчезла. Рожа чесалась и требовала продолжения экзекуции.

Ну, совсем не тот эффект, что после советской, хоть и опасной (если верить названию) бритвы… Та даже верхний слой кожи подбирает. Зато потом — шик, блеск, красота! Ощущения такие, будто заново родился на свет.

Главное — правильно наострить лезвие. А дальше всё как по маслу: чик-пик — и готово! Огурчик! Можно хоть сейчас в ЗАГС. Было бы с кем.

Тьфу, чёрт, придёт же такое в голову…

Война!

А он о свадьбах, бабах и личной гигиене! Будто бы небритому воевать нельзя…

Главное ведь не форма, не внешний вид, а конечно же выучка, умение! Плюс личные качества бойца: смелость, мужество, жертвенность…

Но никак не длина шерсти на щеках.

Однако…

Позвольте не согласиться с подобным утверждением. Настоящий, правильный — идеальный (О! Подобрал наконец-то нужное слово!) солдат должен быть всегда гладко выбрит и слегка выпивши; как говорят французы — подшофе (в переводе — разгорячённый, возбуждённый)… Или — навеселе, если по-нашему, что даже точнее (как по мне, то вообще — в самое яблочко).

Подгорбунский прильнул к горлышку походной фляги, с сожалением констатируя, что в ней находится не отечественная "вакса" (так сорокоградусную называют по фене), и даже не противный вражеский шнапс, а обыкновенная, как и положено, вода из ручья Мокрец[23], и совершил первый жадный глоток. За ним — другой, третий…

И вдруг со стороны позиций противника в небо взвилась сигнальная ракета!

Нет, не врала разведка… Фрицы-таки готовят прорыв на их участке фронта.

Пора!!!

Не выплёвывая незажжённую сигарету, старший сержант Подгорбунский жестом подозвал к себе красноармейца, выполнявшего роль второго номера в их наспех сколоченном расчёте, а сам выдвинулся немного вперёд, на заранее подготовленную позицию, устроенную в небольшой ложбинке на опушке леса, и уже там чиркнул кремниевой зажигалкой. Опять же трофейной — "Imco Triplex 6700", прозванной за безотказность "вдовушкой".

"Единственный достойный фашистский товар, — удовлетворённо хмыкнул при этом. — Практически незаменимая вещь для неприхотливого и непривыкшего к роскоши русского солдата… Со спичками, которые постоянно отсыревают и ломаются, как известно, много не повоюешь!"

Издали донеслось хорошо знакомое урчание вражеского танкового двигателя. Владимир повернул влево рукоятку затвора, после чего положил патрон на направляющий скос верхнего окна ствольной коробки и дослал затвор вперёд.

Осталось только плавненько нажать на хвост спускового крючка…

Но сначала надо подпустить "зверя", как можно ближе — метров на сто — двести. Чтоб уже если шарахнуть, так с гарантией!

Прошло ещё несколько секунд и на ближайший к ним холм (местность здесь бугристая) выполз какой-то лёгкий танк с крестом на броне.

— "Чех", — подсказал напарник. (Таким коротким, но ёмким и, главное, точным определением в красных войсках наградили все "панцерники", произведённые для нужд вермахта на пльзеньском концерне "Шкода"; те из-за своей, не самой мощной, брони, слыли идеальной мишенью для наших бронебойщиков.) — Командир, пли!

— Слушаюсь! — шутливо подчинился Подгорбунский.

Бабах!

И "Panzerkampfwagen 38 (t)" (так их назвали в германской классификации) мгновенно запылал огнём.

Остальные, следовавшие за ним, "железные собратья", развернулись и дали драпака. Зато на поле боя появилась вражеская пехота.

— Твоя очередь! — сухо выдавил герой, выплёвывая очередную сигарету. ("Всё, впредь к этому импортному дерьму никогда больше не прикоснусь!") — Эй, парень, ты чего?

Боец не отвечал. Ну, не могут мёртвые разговаривать — и всё тут…

Выругавшись, Подгорбунский схватил оставшийся бесхозным пулемёт и принялся строчить по наступающему противнику. Доселе казавшиеся довольно стройными ряды гитлеровцев заметно поредели.

А спустя несколько секунд случилось и вовсе то, чего он никак не ожидал: оставшиеся в живых фашисты бросились врассыпную, оставляя на поле боя тела своих погибших товарищей, в том числе и двух танкистов из экипажа ранее подбитого танка.

Отважного советского бронебойщика тоже задела шальная пуля. Но не смертельно. Просто оцарапала плечо, не причинив существенного вреда иным, более жизненно важным, органам. Показываться лекарям с "такой ерундой" Подгорбунский категорически отказался. Однако командир роты настоял на необходимости медосмотра.

Полевые эскулапы зафиксировали лёгкое ранение и отпустили Владимира с миром.

F спустя несколько дней (14 июля 1942 года) Государственный комитет обороны принял постановление № 2039 о введении в войсках знака за ранение. Так что теперь наш герой имел полное право щеголять тёмно-красной нашивкой из шёлкового галуна.

Впрочем, вскоре от такой практики ему придётся отказаться. Ибо, как позже сообщит видный мемуарист Попель, "если бы Подгорбунский носил все нашивки за ранения, на его груди не осталось бы места для боевых наград"…

С тех пор на этом участке фронта установилось относительное затишье.

Ни в тот, ни в следующие несколько дней, фашисты никаких атак больше не предпринимали.

Побаивались, получив "по рогам"…

4

Подгорбунский приволок тело погибшего товарища в расположение части и, предав земле по христианскому обычаю, принялся согласно устоявшейся в российских (и не только) войсках традиции приводить в порядок личное оружие.

И тут невдалеке раздался визг тормозов.

Бойцы противотанкового взвода, словно по команде, одновременно высунули головы из траншеи и дружно ахнули: в их сторону в сопровождении ротного бодро чеканил шаг сам командир 1-го танкового корпуса, который не так давно первым в Красной армии был удостоен звания "гвардейский", Михаил Ефимович Катуков.

— Смирно! — на каких-то совершенно немыслимых сверхчастотах выкрикнул Володька (так громко, что на соседних деревьях всполошились птицы). — Товарищ генерал-майор…

— Отставить! — полководец, улыбаясь, протянул ему руку, словно равному. — Как звать тебя, братец?

— Старший сержант Подгорбунский.

— Постой, дружок… Уж больно знакома мне твоя босяцкая физиономия. Да и фамилия, как говорится, на слуху… А не тот ли ты разбышака, которого ещё в тридцать девятом нахваливал и рекомендовал командованию товарищ комиссар Попель?

— Так точно. Тот!

— Тогда мы, кажется, даже встречались с глазу на глаз?

— Было дело. И не единожды.

— А не ты ли возглавил нашу колонну во время марша из Сокаля в Стрый?[24]

— Так точно. Я.

— Странно получается… Такой знатный специалист, без преувеличения — золотые руки — и, по каким-то неизвестным нам причинам, не в танке, а в заштатном, чёрт побери, окопе?

— Не моя в этом вина, товарищ комкор. Так вышло. Может, в военкомате что-то напутали, а может… враги народа постарались? — в своей привычной, можно сказать, полушутливой-полуиздевательской манере предположил Владимир.

— Диверсия — точно, — в том же духе согласился с ним Михаил Ефимович. — Как бы там ни было, душевно рад нашей новой встрече.

— Взаимно!

— Вы только посмотрите, дорогие товарищи бойцы. В одном строю с вами, плечом к плечу, находится бывший беспризорник, который фактически с младенчества воевал с японскими интервентами в красном партизанском отряде — ещё во времена Гражданской войны, — с едва заметной долей иронии и, пожалуй, даже некоторого ехидства в как обычно зычном и звонком командирском голосе добавил Катуков.

— Воевал — шибко громко сказано! — достойно оценил генеральский юмор Подгорбунский. — Больше пугал их разными звуками из-под пелёнок…

— Силён! И в бою, и в словесных прениях, — с напускной, но уже не язвительной улыбкой на узком вытянутом лице похвалил Михаил Ефимович и спросил серьёзно: — В рядах бронебойщиков каким образом оказался?

— Призвали, — грустно пожал плечами Владимир. — Я особо не сопротивлялся…

— Ладно, разберёмся! — командующий ещё раз протянул смельчаку свою крепкую ладонь. — Молодец. Представлю тебя к боевой награде… Мне кажется, для такой роскошной богатырской груди медаль "За отвагу" будет в самый раз.

— Спасибо… Ой, простите… Служу… — засмущался наш герой, осознавая, что нарушает все требования Уставов; его плутовское лицо при этом налилось краской.

— Отставить.

— Есть!

— Вот что я думаю по этому поводу: грех такого квалифицированного кадра держать в пехоте. На боевую машину пересесть желаешь?

— Если честно, мечтаю. Давно.

— Тогда… Пиши рапорт на моё имя… Рассмотрим!

Катуков резко развернулся и пошёл к своему автомобилю.

Он был потомственным военным: дед Михаила Ефимовича — Епифан Егорович — участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов под командованием легендарного генерала Скобелева (да-да, того самого — "равного Суворову", что обычно в белом мундире летел впереди всех своих войск на белом коне, позже ему присвоят негласный титул освободителя Болгарии!); отец — Ефим Епифанович — в начале XX века воевал с японцами. Может быть, поэтому Катуков не любил пустопорожних болтунов и сам никогда не опускался до скучных долгих разговоров. Негоже красному командиру "гнать пургу", ворочать почём зря языком.

Он всё сказал.

Всё!

И, не пытаясь что-то разъяснить, разжевать или просто добавить, собрался отбыть в штаб. Но, пройдя несколько шагов, вдруг вспомнил, что обозначил далеко не все задачи на сегодняшний день для отличившегося подразделения, в котором воевал наш герой, и снова повернулся к бронебойщикам.

— Там, на поле боя, остались лежать пару гитлеровцев… Надо бы прибрать их тела и закопать. Иначе… Лето… Жара… Ближе к вечеру здесь будет стоять такая вонь, что врагу не пожелаешь…

— Ничего. Мы люди привычные, — под общий смещок заключил кто-то из младших командиров. — Лично у меня их смердящие трупики вызывают только чувство общего удовлетворения.

— Как я погляжу, вы просто жаждете незамедлительно облачиться в намордники со слоновьими хоботами? — как-то не по-доброму покосился на него Катуков.

— Никак нет, товарищ генерал-майор! — немедленно запротестовал тот, прекрасно понимая, куда клонит командующий корпусом.

Средства противохимической защиты во все века и времена пользовались в войсках недоброй славой: применять их по доброй воле обычно никто никогда ни за что не соглашался.

— Тогда за работу! — довольно улыбнулся Михаил Ефимович.

— Есть! — рявкнули подчинённые. Одновременно и бодро.

5

Лесистая местность, на краю которой дымился подбитый фашистский танк, произведённый для нужд Третьего рейха в разделённой и порабощённой Чехословакии, постоянно обстреливалась противником. Но ждать наступления темноты у наших воинов не было ни желания, ни возможности.

— Ты фрицев прикончил, тебе их и хоронить, — окончательно "умыл руки" взводный.

"Что ж, мы люди негордые!"

Подгорбунский захватил плащ-палатку и впереди поступившего в его распоряжение молодого бойца Фаворова, не так давно призванного в Красную армию из какого-то небольшого подмосковного рабочего посёлка, пополз в направлении поверженного "панцерника".

Убитых и раненых пехотинцев вермахта, которых накрыло пулемётным огнём невдалеке от их собственных позиций, на поле боя уже не было — по-видимому, постарались гитлеровские санитары.

А вот танкисты, ушедшие далеко вперёд, всё ещё оставались на прежних местах.

Один "чумазый жмурик"[25] лицом вниз лежал на земле в нескольких шагах от гусеничной ленты — до спасительного леса он не дотянул около десятка метров; тело другого, точнее, верхняя его часть, как и прежде торчала из откинутого люка.

"С первым проблем возникнуть не должно, а вот со вторым придётся немного повозиться, — мысленно отметил Володька. — При том при всём придётся проявить недюжинную осторожность, чтобы самому вслед за ним не превратиться в чёрную головешку…"

Без приключений добравшись до ближнего покойника, старший сержант аккуратно уложил бездыханное тело на брезентовую материю и поволок назад, в ложбинку, к поджидавшему его напарнику. А тот сразу запустил руку вовнутрь комбинезона, чтобы достать документы фрица… В это время из унтер-офицерского зольдбуха[26] выпала какая-то печатная брошюрка. Памятка.

— Цейн геботэ фюр кригсфюрунг дес дойчен зольдатен, — прочитал вслух Фаворов, который, как выяснилось, знал толк в немецком языке.

— Ну-ка, переведи с собачьего на человечий! — зло сплюнул Подгорбунский.

— Десять заповедей по ведению войны немецким солдатом! — чётко, как по-писаному, выпалил подчинённый.

— Ох, ни фига себе! — ухмыльнулся Владимир. — Оказывается фашистские беспредельщики тоже обязаны руководствоваться какими-никакими понятиями?

— Вы о чём, товарищ старший сержант?

— Ладно… Проскакали… Всё равно тебе этого, хлопче, не понять.

— Обижаете. У меня высшее образование. Правда, незаконченное.

— У меня другая школа — между прочим, не менее выдающаяся…

— Какая?

— Это неважно, братец, ибо никто и не собирался брать под сомнение твои умственные способности. Так… Вспомнилось… Отрыжка прошлой жизни… Забудь. И начинай выполнять то, о чём я тебя просил!

— Перевести на русский?

— Переведи, будь добр, как любит выражаться наш командир корпуса.

— Итак, пункт первый гласит: "Немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата…"

— О! Видишь, как я и предполагал — "понятия"! Без них — никуда… Даже паталогические садисты вынуждены придерживаться каких-то общих правил; элементарных норм приличия, что ли?

— "…Касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости".

— Ох, ни хрена себе рыцари… Прям озноб по коже пошёл.

— Пункт второй, — продолжил "переводчик", игнорируя многочисленные реплики и замечания своего старшего товарища. — "Солдат обязан носить обмундирование, ношение иного одеяния допускается при условии использования различаемых (издалека) отличительных знаков. Ведение боевых действий в гражданской одежде без использования отличительных знаков запрещается".

— Ну, это и козлу понятно! — в очередной раз вставил "пять копеек" Володька. — Так принято в каждой армии. Иначе — бардак, махновщина… Валяй дальше!

— Пункт третий: "Запрещается убивать противника, который сдается в плен, данное правило также распространяется на сдающихся в плен партизан или шпионов. Последние получат справедливое наказание в судебном порядке".

— "В судебном порядке"… Даже партизан и шпионов? — схватившись за голову, взвыл бывший завсегдатай лагерного "рая". — Они что, издеваются над нами, да?

— Четвёртый пункт, — как ни в чём не бывало продолжал его единственный подчинённый по вылазке. — "Запрещаются издевательства и оскорбления военнопленных. Оружие, документы, записки и чертежи подлежат изъятию. Предметы остального имущества, принадлежащего военнопленным, неприкосновенны".

— Эту чушь надо было нашим братьям зачитать. Тем, что в лагерях подыхали. Под Минском. Под Киевом, — возмущённо прокомментировал Подгорбунский. — Кого били, чем попало куда попало, а затем морили голодом под дождём или палящим солнцем… Ох и сволочи… Да ладно… Давай — не тяни резину, просвещай меня, неуча, как они — европейцы сучьи! — собираются нести нам, русским варварам, свет освобождения!

— "Запрещается ведение беспричинной стрельбы. Выстрелы не должны сопровождаться фактами самоуправства".

— Иллюстрацию этих святейших намерений мы с тобой имеем возможность наблюдать, не отходя от кассы. То есть здесь и сейчас! Тела ихних же товарищей красные безбожники собираются предать земле, так сказать, согласно христианскому обычаю, а они лютуют, будто звери. Воины света, блин! — окончательно вышел из себя наш главный герой.

— "Красный крест является неприкосновенным, — спокойно продолжал Фаворов. — К раненому противнику необходимо относится гуманным образом. Запрещается воспрепятствование деятельности санитарного персонала и полевых священников".

— О! И опять в точку! Гуманисты хреновы, блин… А как они к мёртвым относятся — любо-дорого смотреть… Под одними Ливнами двадцать тысяч наших положили и, словно собак, зарыли в землю без всяких почестей… В то время, когда мы с тобой из-за ихних мертвецов своими драгоценными жизнями рискуем!

— А ещё — может, слышали? — напарник на мгновение оторвался от чтения и перешёл на шёпот, будто собираясь раскрыть неслыханную военную тайну: — Здесь, в Баранове, около пятидесяти наших бойцов, среди которых попадались и живые, и тяжело раненные, фрицы сложили в яму с водой и, чтобы тела не всплывали, забросали сверху камнями.

— Вот поэтому-то у них всех Вторая мировая, а у нас — народная, Великая Отечественная война. Стар и млад, как один, поднялись, чтобы плечом к плечу стать на защиту своей Советской Родины от великих европейских "освободителей"… Впрочем всё, пора закругляться — стрельба вроде как немного стихла… Что там у тебя ещё осталось?

— Пункт восьмой… "Гражданское население неприкосновенно. Солдату запрещается заниматься грабежом или иными насильственными действиями. Исторические памятники, а также сооружения, служащие отправлению богослужений, здания, которые используются для культурных, научных и иных общественно-полезных целей, подлежат особой защите и уважению. Право давать рабочие и служебные поручения гражданскому населению принадлежит представителям руководящего состава. Последние издают соответствующие приказы. Выполнение работ и служебных поручений должно происходить на возмездной, оплачиваемой основе".

— Эко как загнули! Значит, они нам свет, закон, правила, цивилизацию, а мы, дураки, сопротивляться!

— Выходит так, — вздохнул Фаворов и опять уставился в зольдбух. — "Запрещается приступ (переход или перелет) нейтральной территории. Запрещается обстрел, а также ведение боевых действий на нейтральной территории". Осталось всего два пункта!

— Только на хрена они мне?

— Так, для галочки, в целях общего просвещения!

— Нет… Пора… Пока стихла клоунада.

— Может, вы имели в виду канонаду, товарищ старший сержант?

— Может… Тьфу… Опять начали. Ты читай, братец, не останавливайся… Может, успокоятся, нелюди… Обед на носу — святое дело для любого супостата.

— "Немецкий солдат, попавший в плен и находящийся на допросе, должен сообщить данные касательно своего имени и звания. Ни при каких обстоятельствах он не должен сообщать информацию относительно своей принадлежности к той или иной воинской части, а также данные, связанные с военными, политическими или экономическими отношениями, присущими немецкой стороне. Запрещается передача этих данных даже в том случае, если таковые будут истребоваться путем обещаний или угроз". И последнее: "Нарушение настоящих наставлений, допускаемое при исполнении служебных обязанностей, карается наказанием. Донесению подлежат факты и сведения, свидетельствующие о нарушениях, которые допускаются со стороны противника в части соблюдения правил, закрепленных и пунктах 1–8 данных наставлений. Проведение мероприятий возмездного характера допускается исключительно в случае наличия прямого распоряжения, отданного высшим армейским руководством".

Подгорбунский устало смахнул пот со лба и ещё раз покачал головой, таким образом демонстрируя полнейшее презрение к лживым постулатам геббельсовской пропаганды; к "явному фарисейству" — как мысленно он озаглавил "фашистские понятия", и бросил вслух:

— Ладно… Ты гуляй, а я пошёл…

— Куда?

— Вперёд — за орденами!

— А если точнее?

— За вторым фрицем. Можешь, кстати, на всякий случай, пульнуть несколько раз в сторону "воинов света", чтобы хоть немного умерить их огненную прыть. А то завалят командира, где ещё такого отчаянного найдёшь?

— И то правда — нет таковых больше на свете. Так что берегитесь, дорогой Владимир Николаевич. Вы нам живой нужны.

— Давай на "ты", братец… Русские всё же люди. Как там тебя матушка до войны величала?

— Васькой! — отгоняя на задний план тёплые воспоминания о родной кровинке, довольно протянул Фаворов. — Точнее, Васюткой…

6

Обычно "великие" военачальники не очень-то и стремятся лезть в самое пекло. Да и не положено им. По закону любой страны и любого времени. Причём не только военного.

Руководить боем лучше всего со стороны. Находясь на безопасном расстоянии от средств поражения противника. Из хорошо оборудованного блиндажа, штабной землянки или командного пункта.

Выходит, выражение "риск — дело благородное", не ко всем относится; а к высоким воинским чинам, которые по идее должны соответствовать всем классическим канонам породистой добродетели, вообще не имеет прямого отношения?

Катуков не был исключением из правила. Но всё же — следует признать — появлялся на "передке" достаточно регулярно. А с недавних пор и вовсе разошёлся, распоясался: через день стал наведываться в расположение 445-го мотострелкового батальона.

Первый раз — для того, чтобы вручить его бойцам награды; второй…

Впрочем, давайте по порядку!

Комбат, заранее предупреждённый о предстоящем визите высокого начальства, в очередной раз нетерпеливо прильнул к добытому в бою уникальному цейссовскому биноклю (тоже неслабый трофей!) и уставился в северо-западном направлении.

Как вдруг…

Из чернеющего на горизонте Вахновского леса[27]наконец-то вынырнула знаменитая комкоровская "эмка"[28], уверенно ведомая твёрдой рукой старшего сержанта Александра Кондратенко — личного водителя Катукова ещё с далёких довоенных времён.

— Батальон, стройся! — прогремела долгожданная команда. — Первая рота — слева от меня, вторая — за ней!

И почти сразу же — как только распахнулась правая дверца легковушки:

— Товарищ генерал-майор…

— Отставить, — в своём стиле отмахнулся Михаил Ефимович. — Здравствуйте, товарищи первогвардейцы!

— Здрав… жел… тов…

— Сегодня мы прибыли к вам не с пустыми руками, — Катуков располагающе улыбнулся и предоставил слово своему спутнику — капитану, прибывшему вместе с ним в автомобиле. — Сергей Иванович, огласите приказ, пожалуйста!

Штабист запустил руку в толстый кожаный портфель и, выхватив из него какой-то листок бумаги, принялся торопливо читать вслух.

Ничего интересного. Скукота, рутина: должности, звания, фамилии… Боевые эпизоды. От матёрых бойцов, уже давно ставших славными орденоносцами, до тех, кто получал первые медали. При этом он часто сбивался и каждый раз виновато поглядывал на своего патрона.

Когда дошло дело до интересующего нас персонажа, офицер в очередной раз запнулся, и генерал не выдержал, — оперативно взял на себя функции "тамады":

— Помощник командира взвода роты ПТР старший сержант Подгорбунский Владимир Николаевич.

— Я! — бодро выпалил наш герой.

(Звонкости и громкости его голосу было не занимать.)

— "Первого июля 1942 года вместе со своим расчётом подбил фашистский танк, а ручным пулемётом погибшего товарища рассеял до взвода вражеской пехоты"[29]. За подвиг представлен к медали "За отвагу". Для получения награды — выйти со строя!

— Есть!

— Ну как, написал рапорт, герой? — шёпотом поинтересовался командир корпуса, прикрепляя на Володькину гимнастёрку самую желанную солдатскую награду в виде серебристого кружка с изображением танка "Т-35" чуть-чуть ниже уже упомянутой тёмнокрасной нашивки.

— Ещё нет.

— Поторопись… На днях я приеду снова, чтоб всё было на мази, понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Поздравляю!

— Служу Советскому Союзу!

— Становитесь в строй!

— Есть!

С тех пор наш герой вопреки всем правилам будет ходить в бой исключительно с боевыми наградами на груди.

Он так и погибнет — со Звездой Героя на походном офицерском мундире.

Однако до того времени успеет совершить ещё немало ратных подвигов!

7

В следующий раз командующий приехал не один. Следом за его "эмкой", словно диковинные громадные черепахи из далёкого заморского Галапагоса, поскрипывал-потрескивал при каждом манёвре, по лесной дороге, повторяющей все изгибы и ухабы некогда знаменитого Муравского шляха[30], неуклюже ползли два новеньких трудяги-грузовичка с зачехлёнными кузовами, прозванные в войсках "полундрами".

Под плотной брезентовой тканью скрывалось невиданное доселе ручное стрелковое оружие, которое уже в скором будущем обретёт статус легендарного, а чуть позже и вовсе — "оружия Победы". Новейший пистолет-пулемёт системы Шпагина образца 1941 года.

"Ремияка, железяка, деревяка", — как справедливо заметил кто-то из армейских острословов, ранее остальных получивший и освоивший ППШ. С тех пор это звонкое определение разошлось-разлетелось по красным войскам и теперь открыто использовалось во всех подразделениях на всех без исключения фронтах Великой Отечественной войны.

Причём употреблялся сей шутливый термин вовсе не с презрением, как могло поначалу показаться некоторым чрезмерно бдительным товарищам, и даже не с лёгким пренебрежением, которое каждый из нас (часто несправедливо!) испытывает по поводу отечественных ноу-хау, а вполне любовно, можно сказать, трепетно, с глубочайшим уважением, теплотой да искренней благодарностью.

За исключительную простоту, надёжность, безотказность в работе.

А ещё — скорострельность.

Тысяча выстрелов в минуту — это вам не хухры-мухры! Поливать с такой частотой свинцом не способен ни один "шмайсер" в мире. Да что там вражий "шмайсер"? На тот момент — вообще никакая "импортная" в том числе союзническая хрень!

…Улучив мгновение, Подгорбунский подобрался к комкору на расстояние вытянутой руки и, ни слова не говоря, протянул ему заблаговременно написанный рапорт о переводе в механики-водители. Но тот лишь скривился в ответ:

— Погоди немного — не до тебя сегодня.

— Но ведь вы сами…

— Ситуация на фронте кардинально изменилась. К осени ты и так будешь воевать в танке — обещаю.

— Что ж… Ловлю на слове…

— Отставить… Что значит ловлю?

— Виноват! Исправлюсь!

— Тогда же встретишься и с одним нашим общим знакомым…

— С кем?

— Его имя, с твоего позволения, называть пока не буду. Хочу преподнести тебе небольшой сюрприз.

— Лады! — совсем не по Уставу, разочарованно выдохнул старший сержант и вразвалочку побрёл по накатанной дороге, на которой всё ещё стояли две уже разгруженные "полундры", в сторону позиций своих товарищей-бронебойщиков.

— Горбун! — вдруг донеслось ему вслед из кабины ближнего грузовика.

Володька резко, до боли в затёкшей после общения с генералом шее (устал всё время тянуть вверх подбородок!), повернул голову и, не моргая, уставился в бездонные, бесконечно синие глаза водителя, успевшего спрыгнуть с высокой подножки.

— Дровосек?

— Я, братан, я!

Они обнялись.

— Давно воюешь?

— Давно. Чуть ли не с первого дня! — Дровянников (а это был именно он!) роскошно улыбнулся, демонстрируя редкие и не самые здоровые зубы, покрытые жёлтым налётом, и протянул другу пачку дефицитного "Беломора" с уже оторванным уголком, из которого торчало несколько гильз — так на самом деле назывался полый мундштук папирос. — Будешь?

— Не откажусь. Курить — Родину любить!

(Да-да, и такие, как бы сейчас сказали, слоганы, были в тогда ходу у разбитных советских рекламщиков!)

— Согласен… А ещё, ты не поверишь, я как-то читал на одной дореволюционной пачке: "Наша продукция — идеал джентльмена, лучший друг спортсмена"[31].

Лихой водила по-зэковски согнул папироску под прямым углом, что сделало её похожей на курительную трубку, и, щёлкнув всё той же полюбившейся советским воинам неприхотливой "вдовушкой", поднёс пламя сначала к "курке"[32] собеседника, а потом и к своей, после чего надолго вперил взгляд в пока одну-единственную, но такую ценную и важную медаль, украшавшую новенькую, тщательно отутюженную гимнастёрку его некогда закадычного дружка:

— Шо, продолжаешь геройствовать?

— Ага! — сухо согласился Подгорбунский, догадываясь, что дальнейшая беседа с бывшим корешем будет не такой простой, как ожидалось.

— А я всё ещё думаю, рассуждаю, примеряюсь, присматриваюсь… Пока!

— К чему, если не секрет?

— Стоит ли проливать кровушку за власть, которая нас так истязала?

— За власть, может, и нет. А за свой народ — стоит? За матерей и отцов наших, за погибших товарищей, за обесчещенных невест, за Родину, за наш священный Союз, наконец, за Святую Русь! Извини за пафос, конечно.

— Во как ты запел, однако!

— И чем не нравится тебе моя незатейливая песня?

— Честно говоря, всем… Но, главное, интонацией — слыхал такое слово?

— Слыхал… А как же.

— Выходит, ты в самом деле завязал?

— Да. Причём, могу тебя заверить, окончательно и бесповоротно.

— То есть навсегда?

— Именно.

— Что ж… Понял.

Дровянников ещё раз как-то не по-доброму (может быть, с тщательно скрываемой завистью?) покосился на грудь нашего главного героя и… В тот же миг звенящую тишину обычного для среднерусской полосы смешанного перелеска нарушил мощный сигнал клаксона, исходящий со стороны второй "полундры".

— Жаль. Так и не успели до конца излить друг другу души. Но… Может, ещё встретимся… где-нибудь когда-нибудь… на необъятных просторах забугорной Палестины?[33]

— Там — точно нет. Гарантирую. А вот на фронте… Будем живы — обязательно свидимся!

— Замётано!

8

Забегая вперёд, скажу, что слово своё Михаил Ефимович, как всегда сдержал. Уже через несколько месяцев (если быть абсолютно точным — 8 сентября 1942 года) бригаду, в которой воевал старший сержант Подгорбунский, усилили 14-м танковым полком и, оперативно переименовав из первой мотострелковой в первую механизированную, включили в состав 3-го мехкорпуса, командовать которым назначили, естественно, всё того же генерала Катукова.

А военным комиссаром при нём утвердили Николая Кирилловича Попеля. (Вот, оказывается, о каком сюрпризе шла речь!)

Столь значительное укрепление нашей группировки на этом направлении было продиктовано намерениями советского главнокомандования провести в ближайшее время широкомасштабную наступательную операцию для того, чтобы наконец выбить ненавистного врага с занимаемых позиций.

И красные танкисты, сосредоточенные в районе деревни Антипино[34] (там, где река Лучёса впадает в Межу[35]), начали вовсю готовиться к предстоящему действу: восстанавливали свою боевую технику, ремонтировали мосты и дороги, приводили в порядок обмундирование и личное оружие, запасались провиантом, боеприпасами и горюче-смазочными материалами, чтобы наконец прорвать фронт и отбросить ненавистного врага как можно дальше от столицы нашей Родины Москвы. Конечной же целью и вовсе было провозглашено окружение и уничтожение вражеской группировки в районе Белый — Оленино[36], но в силу различных причин, — как объективных, так и субъективных — не получилось.

Не вышло! К глубочайшему сожалению всех участников этой (по планам) очень амбициозной операции.

Однако мы немного опередили события…

Чтобы не выбиться окончательно из нами же установленных жёстких рамок исторической хронологии, давайте попытаемся все вместе вернуться назад, в то славное, бескомпромиссное военное время, о котором мой сегодняшний сказ, и подслушаем беседу нашего главного героя с его давним знакомым и покровителем, на тот момент фактически исполнявшим обязанности заместителя командира корпуса по политической части (на самом деле, такую должность введут лишь спустя несколько недель — 9 октября 1942 года).

Сейчас же на календаре — 20 сентября, на удивление тёплый, ласковый, пахнущий увядающим разнотравьем, политым долгожданным ночным дождичком, выходной (если говорить о былой гражданской жизни), воскресный денёк!

Старт, начало прелестной, восхитительной поры, издавна именуемой на Руси бабьим летом.

Не очень ранее, но всё же утро.

Попель вдруг нагнулся и, разворошив вечнозелёный хвойный можжевельник, как говорят на его малой родине — верес; отсюда и первый месяц осени по-украински (да и старославянскому — вересень!), воскликнул:

— Белый!

— А вот ещё один! — немедля присоединился к "тихой охоте" удачливый по натуре Подгорбунский, исследовавший узенькую ложбинку в трёх метрах справа от комиссара. — И здесь — два! Ах, какие красавцы! Чистенькие, крепенькие, настоящие боровики… Но ведь вы, Николай Кирдатович[37], позвали меня вовсе не для того, чтобы вместе наслаждаться щедрыми дарами осеннего леса?

— Кирдатович… Давно меня так никто не называл, — протянул замполит. — Запомнил, стало быть, шельма?

— Да.

— Вот и славно… Однако впредь, во избежание неуместных вопросов, неминуемо влекущих за собой всяческие неприятности, лучше зови меня, как все, Кирилловичем. — Он лукаво прищурился и продолжил заранее подготовленную атаку: — В партию большевиков, случайно, вступить не желаешь, а?

— Нет. Чтобы достойно воевать на фронте, никакой партбилет в принципе не нужен, — откровенно нарываясь на неприятности, уныло пробурчал в ответ Володька, выкручивая из мха очередного матёрого красавца с толстой, напоминающей маленький пивной бочонок, коричневатой ножкой. — Но и ерепениться, упорствовать особо я не стану! Ибо, как вам, должно быть, известно, в моих жилах течёт самая, что ни есть красная, истинно пролетарская, кровь… И в прямом, и в переносном смысле этого слова… Всё же мать, отец, дед-бабка — короче, все мои предки до надцатого колена были ярыми сторонниками большевистской идеи. Посему и мне пыжиться, упрямиться, противиться как-то не с руки!

— Молодец. — Попель похлопал Владимира по твёрдому, будто рубленному из скалистой породы, плечу. — Осмотрись, подумай, и тогда примешь решение… Сам, без принуждения.

— И что затем?

— Для начала станешь младшим политруком…

— Не моё это, товарищ бригадный комиссар. Убеждать, агитировать каждый может. Это же не лес валить, не мешки ворочать, не камень крошить!

— Ну, не скажи…

— Мне бы в разведку. В тыл врага — с группой самых отъявленных корешей… В общем, по-вашему, — товарищей!

— Сначала — в партию, а потом посмотрим!

— Сколько у меня времени?

— Хорошее дело не требует поспешного согласия. Определишься на все сто — дашь знать… Тогда и посмотрим что почём. — Политработник продолжил излагать вслух свои хорошо продуманные инициативы, всё дальше и дальше забираясь в глубь смешанного леса. — Однако долго не тяни… Ибо у нас с Михаилом Ефимовичем грандиозные планы насчёт таких сорвиголов, как ты, имеются.

— Простите… А этих самых сорвиголов в известность насчёт собственного же будущего вы поставить не желаете-с? — с издёвкой и плохо скрываемым недоверием покосился на него Подгорбунский, заботливо складывая свои трофеи на заблаговременно расстеленную поперёк узкой лесной тропинки фронтовую газетёнку.

— Что ж… Попробую немного приоткрыть завесу военной тайны… Итак… Наши намерения практически полностью совпадают с твоими личными…

— С этого места, пожалуйста, подробней!

— Командующий корпусом ратует за создание в составе вашей бригады особого разведывательного батальона из самых бесшабашных бойцов… Кому, как не тебе, возглавить одно из его подразделений? — Николай Кириллович хитровато улыбнулся и надолго замолчал, ни на миг не спуская глаз со своего визави, чтобы надлежащим образом оценить его реакцию. — Соответствующее обращение к Верховному мы уже отправили, теперь дожидаемся его реакции.

— Но ведь это, как я понимаю, будет чисто офицерская должность?

— Вот-вот! Вступишь в партию, получишь звание…

— Ну, не знаю… Как меня с такой, мягко говоря, противоречивой биографией могут принять в святая святых, в славный ленинский авангард?

— Не боги горшки обжигают. Я дам рекомендацию, Михаил Ефимович поддержит…

— Значит, доверяете, товарищ бригадный комиссар? — воспрянул духом старший сержант.

— Ещё бы — на все сто. Наш ты. Советский. Настоящий. Про таких говорят: "С ним я бы пошёл в разведку!"

— Согласен. Всё, что связано с риском, это моё. Истинное, родное… Поэтому ещё раз настаиваю на особо дерзкой работёнке — немыслимой, трудновообразимой, сверхрискованной — я потяну, справлюсь; можете не сомневаться. Даю слово.

— Не сомневаюсь.

— Спасибо.

— А что же в теперешнем положении тебя, братец, не устраивает?

— Вы только, пожалуйста, ничего плохого не подумайте. Бронебойщик — тоже хорошо. Однако…

С недавних пор я нервно дёргаться начинаю всякий раз, когда упитанных фашистских ублюдков в прицеле вижу! И душевно мучусь из-за того, что достать их всех сразу не получается: руки, как у нас говорят, коротки! Вот если б с тылу зайти и в рукопашный контакт вступить, я бы им показал кузькину мать!

— Да погоди ты… Скоро перейдём в контрнаступление по всем фронтам, и у тебя появится не одна возможность продемонстрировать собственную крутость; показать себя, так сказать, во всей красе. Тогда и поговорим…

— Понял!

Замполит по-хозяйски упаковал завёрнутые в бумагу боровички в совершенно штатскую, явно диссонирующую со свирепым нравом военного времени, авоську, которую он непонятно с какой целью до поры до времени держал в планшете (а, может, знал, что в средней полосе России вот-вот начнётся грибной сезон и втайне готовился к этому "выдающемуся" событию?), и только затем, увлекая за собой Подгорбунского, слегка ошалевшего от неожиданных предложений командования, повернул назад — на позиции истребителей фашистских танков, но внезапно остановился и задумчиво уставился в синее безоблачное небо.

— Что-то я ещё хотел тебе сказать, а что не помню…

— Думайте… Вспоминайте, а я пока сухих дровец немного насобираю, чтобы не возвращаться назад с пустыми руками. Ночью дождик крапал… Блиндаж немного подсушить не помешает.

— О! Дров… Ефрейтор Дровянников… Точно! Ты с ним близко знаком?

— Да как вам сказать? В одном лагере срок коротали.

— И как он тебе?

— Нормальный пацан, — уклончиво пробурчал Владимир (не сдавать же старого товарища?) — Правильный… Надёжный… А что?

— Выходит, ты за него ручаешься?

— Стоп. Так мы не договаривались!

— Ответь коротко: да или нет?

— Не знаю.

— Хорошо. Подумай. Ибо мне, как никогда, нужна твоя помощь, товарищ старший сержант, в одном щепетильном деле, — добавил Попель. — Самому, понимаешь ли, духу не хватает, смелости, решительности…

— Что вы такое несёте, Николай Кириллович? Будто мы вместе не бывали в различных переделках! — мгновенно раскусил его замысел Подгорбунский.

— Бывали. Подтверждаю.

— К тому же некоторые особо длинные языки утверждают, что вы уже и во время нынешней войны успели отличиться.

— Ты о чём, братец?

— Несколько недель удерживали с подвижной группой немалый город Дубно, когда все остальные просто драпали "нах ост". На восток — по-нашему, — доходчиво пояснил Володька.

— Было дело, — не стал скромничать политработник. — Но я не о наших с тобою личных подвигах хотел поговорить. И не о героических поступках вообще и в целом, а, по большому счёту, о вражьей подлости…

— Давайте… Поговорим…

— Недавно мы получили письмо из Ростова. Тяжёлое. Можно сказать даже — жутковатое. До сих пор не могу окончательно прийти в себя.

— Не тяните резину, товарищ бригадный комиссар. Говорите по существу, прямо, не пытаясь кривить душой…

— Сейчас… Соберусь с духом — и начну.

— Похоже, именно мне придётся сообщить Алику весть о гибели родных? — прочитал его мысли старший сержант, оказавшийся по факту неплохим психологом, как, впрочем, и большинство тех, кто провёл некоторое время за "колючкой".

— Да уж… Всё точно… Выходит, ты не только смел, но и проницателен… — по достоинству оценил Попель.

Говорят, скромность украшает человека. Но не каждого. И не всегда.

Вот и Володя в угоду сиюминутному моменту не стал умалять свои достоинства.

— Есть такое качество, — выдохнул он самодовольно и потянулся в карман за портсигаром — этим утром он ещё не успел, как следует, насладиться любимым табачком. То ли просто не хотелось, то ли присутствие рядом комиссара удерживало от такого шага.

— Его мать, отец и десятилетняя сестра расстреляны фашистами в глиняном карьере кирпичного завода. Всё, — тем временем быстро-быстро выпалил Николай Кириллович, будто стряхивая с плеч непосильный груз.

— А письмо кто написал?

— Сосед.

— Да уж… Алик так мечтал вернуться в семью, в родительскую, как он говорил, хату…

— Нет у него больше дома. Гитлеровцы сожгли. За помощь красным партизанам.

— Хорошо. Давайте эту мульку сюда.

— Что давать?

— Письмо.

— Вот — держи. А самого Дровянникова я пришлю завтра — с очередной партией боеприпасов.

— Понял… Ну что? Будем разбегаться? Ой, пардон, разрешите идти, товарищ комиссар?

— Валяй! — кивнул замполит и… громко расхохотался, наслаждаясь собственной раскрепощённостью.

Следом за ним оскалил зубы в улыбке и главный герой нашего повествования.

Вот так, шутя и подтрунивая над собственными слабостями, а порой и вовсе пытаясь вытолкнуть друг дружку за пределы узкой лесной тропы, они и возвращались в "родную гавань" — словно два равных по положению в армии бойца, а не большой начальник, командир с одним из самых младших своих подчинённых.

Впрочем…

В ту войну многие замполиты не считали зазорным быть "ближе к народу"…

9

Помимо обещанных боеприпасов в тот тихий, безветренный и невероятно ласковый (лагидный, как говорят на родине Попеля) летний вечер одинокая "полундра", уверенно ведомая крепкой рукой бывшего ростовского хулигана, а нынче — красноармейца, ефрейтора Олега Ивановича Дровянникова, доставила на "передок" не только боеприпасы, но ещё и несколько ящиков американской тушёнки, которая уже в течение десяти месяцев исправно поступала в Страну Советов в рамках пресловутого ленд-лиза.

Почему пресловутого?

Достаточно упомянуть, что та — распиаренная — программа не была бескорыстной (lend — давать взаймы и lease — сдавать в аренду, внаём), и что другой союзник США — Великобритания, пострадавший от агрессии фашистов значительно меньше, чем наша великая Родина, — по факту получил материальной помощи на сумму без малого в три раза больше!

Хотел написать, что подобные вещи лучше не обсуждать, не зря ведь в народе говорят, что "дареному коню в зубы не заглядывают", но вовремя спохватился: какой же он, на фиг, дареный?

Наёмный?

Арендованный?

Но ведь это, как говорят в Одессе, две большие разницы (простите, за лирическое отступление!).

Однако…

Что было, то было!

Русские люди в большинстве своём отходчивы и совершенно незлопамятны. Недаром же говорится: кто старое помянет, тому глаз вон!

…Несколько жестяных банок, щедро смазанных основательно загустевшим солидолом, разбитной водитель предусмотрительно "заныкал в загашничек".

И вот наконец настало время поделиться своим НЗ[38]со старым добрым товарищем.

Лёгкое движение руки — и "второй фронт" (так красноармейцы за глаза — очень, между прочим, образно и точно; как говорят у нас — метко! называли мясной деликатес) открыт.

Впрочем… Если быть более точным, пока ещё не открыт, а только лишь откупорен!

Ещё бы сто граммов к нему…

Небрежно похлопав по своей, к сожалению, уже не полной фляге, Подгорбунский тяжело вздохнул и принялся резать хлеб боевым ножом.

Алику нельзя, он за рулём, а один пить не будешь — не по-нашему, не по-русски это!

Хотя начинать без подогрева столь сложный разговор у него не было ни малейшего желания.

Но…

Хочешь не хочешь — надо!

Это ведь не просьба — это приказ. Не просто уважаемого командира, замполита, но и старшего товарища, боевого побратима, наставника, с которым они вместе не один пуд соли съели…

— Слышь, дружарик, присядь рядом со мной — дело есть… — Владимир намазал на горбушку толстый слой заокеанской свинины и протянул её товарищу. — Уж больно нехорошие новости с Дона поступили…

— Если ты хочешь поведать о судьбе моего родного брательника, то можешь особо не напрягаться, как у нас говорят — не париться и спокойно обойтись без долгих предисловий… Ибо для меня давно не секрет то, что с ним случилось! — равнодушно отмахнулся Дровянников.

— Откуда? — удивился Подгорбунский.

— От верблюда, — по-пижонски отправил в рот мундштук очередной папироски Алик и, не прикуривая, стал мять его пересохшими губами. — Народное радио сообщило…

— Голосом Левитана? — поинтересовался Владимир.

— Да нет… Диктора попроще.

— И что тебе известно?

— Санёк погиб ещё в прошлом году, во время первой оккупации нашего города, прозванной ростовчанами "кровавой"[39].

— При каких, если не секрет, обстоятельствах?

— Обожаемая тобою власть, непонятно по каким причинам возомнившая себя народной, рабоче-крестьянской, а на самом деле — тьфу — не желаю даже говорить о её сущности, додумалась погнать практически безоружных семнадцатилетних мальчишек на немецкие танки. Там они все и полегли…

— Так уж и безоружных? — поспешил высказать справедливые сомнения в правдивости озвученной версии Владимир.

— Каждому из них выдали только по несколько бутылок с зажигательной смесью, от которых, сам знаешь, сколько проку — попробуй, необстрелянный, попасть с первого разу в бензобак или хотя бы в башню танка… А вот второго шанса враг может и не дать, — неуверенно попытался объясниться Алик.

— Согласен, — понимающе выдохнул Подгорбунский. — Да ты ешь, кушай, дружище, хавай…

Однако, невзирая на призывы, его разошедшийся собеседник продолжал без умолку изливать душу, игнорируя бутерброды и время от времени выдыхая противный, не в меру ядовитый, дымок.

— Братан как раз поступил в третью школу среднего комсостава Рабоче-крестьянской милиции НКВД[40], что в Новочеркасске… Ну и, как говорится, угодил под раздачу… Вечная ему память!

— Да уж… Земля пухом! Однако не спеши делать выводы. Ибо всё гораздо хуже, чем ты предполагаешь… На вот, держи, — Володя резко извлёк из нагрудного кармана гимнастёрки измятый треугольник и вложил его в руки того, кому он, собственно, и предназначался. — Почерк узнаёшь?

— Так точно. Это дядя Коля. Мой крёстный…

Дрожащими руками Дровосек прижал к сердцу долгожданную весточку из дому и, ни слова не говоря, отошёл к ближайшим кустам, на ходу "глотая" корявые буковки. Но спустя всего несколько секунд с остервенением смял безобидный, ни в чём не повинный, тетрадный листок и выбросил в придорожную канаву. Однако вскоре одумался, поднял его и, аккуратно разгладив вспотевшей ладонью, спрятал во внутреннем кармане выцветшей гимнастёрки.

После чего вернулся к своему товарищу.

— Как к тебе попала эта цидулка?[41] — прохрипел он, устраиваясь на вкопанной вертикально в землю дубовой колоде.

— Попель передал.

— Странное погоняло… Попель…

— Ну ты и артист… Николай Кириллович — наш новый комиссар. Фамилия у него такая.

— Кошмар!

— Какая, блин, есть… Чё ты вдруг завёлся?!

— И ты с ним того, вась-вась, можно сказать — на коротком поводке?

— Ну да… Мы ведь знакомы ещё с тридцать девятого. Я тогда под Львовом один громкий номер отчебучил — мог запросто загреметь… Лет эдак на пятнадцать.

— Расскажешь?

— Не сейчас — когда времени поболе будет… Главное, что пронесло, в том числе благодаря невероятному терпению и мудрости товарища комиссара[42].

— Понял. Значит, теперь этот самый Попель — наш батальонный комиссар?

— Бери выше. Корпусный.

— Ого! Слышь, Горбун, замолви за меня слово. Перед ним…

— Насчёт чего?

— Надоело быть водителем, хоть и старшим — по документам, а по сути — рядовым извозчиком. Хочу, как ты, бить фрицев лицом к лицу. Рожа к роже.

— Что ж. Организую, — заверил Владимир. — Если не сдрейфишь.

— Да я их теперь голыми руками рвать буду! За мамку, за сестрицу, — скрипнул зубами его давний приятель. — Чтобы знали, падлы, как с бабами воевать… Додумались: за одного своего сраного офицерика девяносто наших — ни в чём не повинных мирных граждан — в один миг расстреляли. Поймали первых попавшихся ростовчан — и к стенке, европейцы хреновы. А как сладко пели! "Нойе орднунг" — "новый порядок", без жидов и большевиков… Тьфу, сволочи! — Дровянников поднялся и протянул другу свою узенькую, никогда не знавшую тяжёлого физического труда, ладошку. — Ну всё, братан, будем разбегаться… Пора!

— Давай, — согласился Подгорбунский. — До скорой встречи, брат… Да… Забыл тебе сказать… Попель — это тот самый лучший друг нашего с тобой общего знакомого, о котором он не раз вспоминал…

— Ты имеешь в виду Полковника? — мгновенно догадался Алик.

— Так точно. Перед смертью Дед попросил его принять и обогреть твоего покорного слугу.

— Тебя, что ли?

— А то кого же?

— Ты это серьёзно?

— Серьёзней не бывает.

— Во дела… Оказывается, и среди красных балаболов иногда встречаются нормальные люди…

10

22 ноября 1942 года в местах, где воевали наши герои, ударили первые морозы, которые, как известно, во все века и времена не только не студили, а и очень даже подогревали наступательные порывы русского воинства.

Именно в тот день войска 3-го механизированного корпуса генерала Катукова начали выдвигаться ближе к фронту — в район Борисово — Заборье[43] для того, чтобы поддержать огнём действия стрелковых дивизий на участке 22 армии[44].

Правда, основной удар всё же предстояло нанести не им, а частям Первого мехкорпуса под командованием Михаила Дмитриевича Соломатина, совсем недавно (8 сентября 1942 года, то есть в один день с 3-м МК) сформированного в Калинине на базе 27-го танкового корпуса.

25 ноября после мощнейшей артподготовки, длившейся два с небольшим часа, красные воины пошли в долгожданную атаку.

Но…

Опытный противник, прошедший не одну войну и успевший истоптать своими сапогами чуть ли не всю Европу, начал обустраивать нынешние позиции более чем полгода тому назад и успел как следует подготовиться к ведению оборонительных действий: установил минные поля и проволочные заграждения; вкопал в землю повреждённые советские танки, намереваясь использовать их в качестве дотов, то есть долговременных огневых точек; подготовил и расположил в непосредственной близости от передовых качественные резервные части, в том числе и один полк моторизованной дивизии "Великая Германия".

Поэтому уже в первые часы боя советская пехота понесла тяжелейшие потери и практически ни на шаг не продвинулась вперёд.

Относительного тактического успеха смогли достичь лишь бойцы 830-го стрелкового полка, поддерживаемые 1-й гвардейской танковой бригадой подполковника Владимира Михайловича Горелова — человека необыкновенной личной храбрости, предпочитавшего находиться всегда в самой гуще событий рядом со своими героическими воинами.

Да что там рядом? Во главе их, как положено славным русским богатырям!

С Катуковым они были близко знакомы ещё с мирных времён. В начале войны плечом к плечу сражались с превосходящими силами противника в районе Луцк — Дубно — Броды, параллельными курсами отступали в сторону столицы Советской Украины города Киева…

Пройдёт совсем немного времени, и привередливая судьба снова сведёт воедино двух славных сынов советского Отечества, и они вместе будут бить ненавистного врага аж до…

Нет, не до великой Победы. Как бы этого всем нам ни хотелось.

До 28 января 1945 года, когда подлая (и, что самое обидное, — своя же!) пуля в спину прервёт светлую жизнь одного из самых талантливых (и молодых — 1909 года рождения) командиров Рабоче-крестьянской Красной армии[45].

Однако давайте не будем в очередной раз опережать события…

К исходу 27 ноября в немецкой обороне наконец-то была пробита небольшая брешь. Но расширить её не удалось, и уже в начале декабря враг перешёл в контратаку, заставив наших ребят буквально вгрызаться в основательно замёрзшие берега красавицы Лучёсы…

К исходу 5 декабря вынужденно перешёл к обороне и 3-й мехкорпус. В ходе 9-дневный боёв его личный состав сократился до 922 активных штыков; в строю остались лишь 1 танк КВ, 25 — Т-34, 14 — Т-70 и 11 — Т-60 — всего 51 боевая машина.

При этом было потеряно 136 единиц бронированной техники, из них 77 — безвозвратно. В земле остались лежать 1119 героев-катуковцев, ещё 96 пропали без вести. 3452 человека получили ранения различной степени тяжести.

Но в конечном итоге вбитый в оборону врага выступ вдоль Лучёсы был всё-таки удержан.

* * *

Конечно же наш главный герой тоже угодил в ту безжалостную, кровавую мясорубку. Причём не один. Вместе со старым другом Дровянниковым — теперь они воевали плечом к плечу, в одном, как говорится, общем строю. В начале декабря оба были контужены взрывом упавшего поблизости снаряда, но ехать в госпиталь отказались категорически.

Необходимая медпомощь была получена в местах базирования — их часть, как и весь 3-й механизированный корпус, была отведена в недалёкий, но всё-таки тыл и там подверглась необходимому доукомплектованию.

Да… Ещё… Именно в то время старший сержант Подгорбунский стал наконец-то коммунистом, младшим политруком, а вскоре и вовсе… ротным комиссаром — конечно же благодаря не только личным качествам, но и протекции товарища Попеля.

Тогда же Володьке присвоили и первое офицерское звание — причём сразу полноценного лейтенанта, не какого-то там "младшего".

Да, кстати…

На партийной комиссии ему задали вопрос:

— Какие газеты вы читаете?

Ответ восхитил и… возмутил:

— Никакие! А зачем? Международное положение я сердцем чувствую!

И ничего — прокатило! Приняли!

Вот такие метаморфозы иногда случались в ненавистной кое-кому "империи зла"…

Босяк, беспризорник, по сути — уголовник-рецидивист, а после года на фронте член, как её позже назовут, руководящей и направляющей партии, заместитель командира роты по политической части, непререкаемый моральный авторитет и образец для остальных бойцов бригады.

Достойный пример для подражания?

Вне всяких сомнений.

И явиться он, что бы в наше время ни говорили, мог только в одном, — том, уже отжившем, поистине рабоче-крестьянском, государстве.

Впрочем, самого Владимира Николаевича такие, как он говорил, "кренделя" на службе не очень-то и устраивали — несмотря на небывалый карьерный рост.

Ведь он давно мечтал о чём-то своём, особенном, уникальном, выдающемся… Чтобы впереди всех с максимальной долей риска!

И такая работёнка для нашего героя вскоре нашлась. Спустя всего несколько месяцев.

Летом 1943-го…

А пока… Новый год!

IV. ВРЕМЯ ГЕРОЕВ

1

Дровянников вырезал из плотной наждачной бумаги (так тогда — как, впрочем, и сейчас! — механики-водители называли полагающуюся им по долгу службы шлифовальную шкурку) танк, контурами напоминающий родную "тридцатьчетвёрку", и повесил его на живую ёлку рядом с другими такими же самодельными новогодними игрушками: звёздами, грибами, пушками, касками и автоматами; после чего влился в не очень стройный солдатский хоровод.

Там его и обнаружил Подгорбунский, до того уже длительное время тщетно искавший своего "кореша" по всем закоулкам расположенной на краю смешанного леса огромной, ещё не огороженной территории, где нашла временное пристанище их славная войсковая часть.

Где только не шарил… А он, жучара, здесь, рядом, чуть ли не на самом видном месте — в трёх метрах от КПП[46], оборудованного, как положено, сторожевой будкой и шлагбаумом!

— Товарищ ефрейтор!

— Я!

— Подойдите, пожалуйста, ко мне.

— Есть!

Алик разорвал круг и небрежным, лишь отдалённо напоминающим строевой шагом направился прямиком к комиссару своей танковой роты, дожидавшемуся его на одной из тропинок, недавно протоптанных в снежных сугробах сотнями сапог.

— Доклад по форме держать или как? — хитро прищурил он и без того маленькие разбойничьи глазки.

— Отставить, — доброжелательно выдал свежеиспечённый замполит, широко улыбаясь. — С глазу на глаз попытаемся обходиться без лишнего официозу. Всё же не один год вместе баланду жрали.

— Пять баллов… Красава! Прими мою уважуху, старина.

— Однако на людях тебе всё же лучше соблюдать элементарную субординацию, — проигнорировал блатную похвалу Владимир Николаевич. — И впредь обращаться ко мне не по воровской погремухе, а по званию либо должности, — так, как положено по уставу.

— Слушаюсь, товарищ комиссар! Выпить не желаете-с? — издевательски пробасил Железный Дровосек. (Так стали дразнить Алика товарищи по оружию вскоре после того, как их походную библиотеку пополнила изданная накануне войны книга Александра Волкова "Волшебник изумрудного города". Приключения Элли и её верного пёсика То-тошки в некой Волшебной стране предназначались в основном для "детей и подростков", ну а что солдат? Тот же ребёнок!)

— Отставить! — жёстко пресёк "прения" новоявленный партийный начальник. — Пойми же наконец, дурья башка, я не зазнаюсь и не выпендриваюсь. Просто пытаюсь оправдать высокое доверие командования и не собираюсь подрывать его нелепыми выходками в самом начале своего карьерного пути.

— Понимаю, — огорчённо крякнул Дровянников.

— Вот когда победим, раздавим ненавистную фашистскую гадину, тогда и погуляем. По полной.

— Согласен. — Алик закрутил крышку уже было откупоренной фляги и уныло побрёл следом за другом в сторону штабного блиндажа, продолжая разглагольствовать вслух:

— Вот, скажи мне, братан… Я ещё имею право так тебя называть?

— Только наедине.

— И то хорошо, — грустно вздохнул ефрейтор. — Может, присядем наконец?

Его собеседник выразил согласие, опускаясь на свежевыструганную скамью, не знавшую краски.

— Итак… Зачем искал? — спросил Дровянников.

— Поздравить с Новым годом.

— И всё?

— Нет. Хочу сообщить тебе одну новость.

— Хорошую, плохую? Обычно ты с такими вестями появляешься, что после них хоть стой, хоть падай. Жить порою не хочется.

— На сей раз, скажем так, — вполне нейтральную.

Во всяком случае — без крови.

— Говори. Я весь внимание!

— Нас ждут большие перемены.

— Нас — это кого конкретно?

— Меня. Тебя. Всю нашу механизированную бригаду, которой вскоре предстоит стать… Впрочем, не буду выдавать военную тайну… Пока.

— Стало быть, не доверяешь? — разочарованно протянул бывший "товарищ по несчастью".

— Доверяю. Иначе не стал бы затевать этот разговор.

— Понял. Кажется…

— Сейчас важно удостовериться: ты со мной или сам по себе?

— С тобой. В огонь и в воду! — заверил некогда лихой ростовский жулик.

— Это всё, что я хотел выяснить на данный момент, — подводя черту под разговором, удовлетворённо хмыкнул Подгорбунский.

2

На Калининском фронте 1-я механизированная бригада, как и все другие части третьего мехкорпуса, действовала в составе 22-й армии РККА.

Но первого марта 1943 года её вдруг решили перекинуть на другое направление — на Северо-Западный фронт, где к тому времени на базе управления 29-й армии была сформирована 1-я танковая армия, командование которой поручили Катукову.

А кому же ещё, если не "генералу Хитрость", как называли его враги, автору крайне успешной тактики танковых засад, применяемой руководимыми им подразделениями чуть ли не с первых дней Великой Отечественной войны?

А теперь — угадайте, кто стал у Михаила Ефимовича членом военного совета?

Хотя…

Можете не напрягаться.

Естественно — Попель!

Да-да. Тот самый простой советский ветеринар, сделавший великолепную карьеру на ниве политического управления войсками…

В начале года, сразу после разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом, в РККА вернули некоторые звания и "старорежимные" атрибуты, восстановив в правах подзабытые погоны; так что теперь товарищ Попель щеголял в новенькой генеральской форме с одной большущей звездою на широких плечах вместо всяких там малозаметных и трудно различимых нашивок и петлиц.

Саму же 1-ю МБР, где несли службу наши главные герои, возглавил подполковник Фёдор Петрович Липатенков, с начала войны более остальных ратовавший за введение в войсках подразделений танковой разведки. И вскоре у него в подчинении появилась целая рота для выполнения таких — сверхважных — задач.

Командовать одним из её взводов поручили конечно же лейтенанту Владимиру Николаевичу Подгорбу некому.

Однако отличиться ему тогда не удалось. Как и всему фронту, проведшему целый ряд безуспешных операций под Демянском и Старой Руссой.

Хотя…

Вот как позже описал один из эпизодов того периода военных действий товарищ Попель:

"Единственного пленного в ночь перед наступлением притащили разведчики Подгорбу некого. Пробрались в блиндаж, в котором трое немцев слушали пластинки. Двух прикончили финками, а одному сунули в рот салфетку и поволокли. Подгорбунский бросился назад к патефону, аккуратно поставил мембрану на самый обод пластинки. Из блиндажа, как и пять минут назад, несся веселый тирольский вальсок…"[47]

Однако вскоре Ставка осознала бесперспективность наступательных действий красных войск на этом, хорошо укреплённом направлении и решила перебросить самые боеспособные части 1-й танковой армии теперь уже на Воронежский фронт, где, по данным советской разведки, в атмосфере строжайшей секретности амбициозные гитлеровские стратеги затевали нечто грандиозное, необычное, экстраординарное, способное, по их мнению, перевернуть весь ход войны. Во всяком случае, отвоевать утраченную после Сталинграда инициативу — точно!

Теперь, спустя много лет, мы точно знаем — что.

Операцию "Цитадель" — летнее стратегическое наступление на северном и южном фасах Курского плацдарма. Сам фюрер Германии тогда обратился к своим войскам:

"Солдаты!

Сегодня вы начинаете великое наступательное сражение, которое может оказать решающее влияние на исход войны в целом.

С вашей победой сильнее, чем прежде, укрепится убеждение о тщетности любого сопротивления немецким вооруженным силам. Кроме того, новое жестокое поражение русских еще более поколеблет веру в возможность успеха большевизма, уже пошатнувшуюся во многих соединениях Советских Вооруженных сил. Точно так же, как и в последней большой войне, вера в победу у них, несмотря ни на что, исчезнет.

Русские добивались того или иного успеха в первую очередь с помощью своих танков.

Мои солдаты! Теперь наконец у вас лучшие танки, чем у русских.

Их, казалось бы, неистощимые людские массы так поредели в двухлетней борьбе, что они вынуждены призывать самых юных и стариков. Наша пехота, как всегда, в такой же мере превосходит русскую, как наша артиллерия, наши истребители танков, наши танкисты, наши саперы и, конечно, наша авиация.

Могучий удар, который настигнет сегодняшним утром советские армии, должен потрясти их до основания.

И вы должны знать, что от исхода этой битвы может зависеть все.

Я, как солдат, ясно понимаю, чего требую от вас. В конечном счете мы добьемся победы, каким бы жестоким и тяжелым ни был тот или иной отдельный бой.

Немецкая родина — ваши жены, дочери и сыновья, самоотверженно сплотившись, встречают вражеские воздушные удары и при этом неутомимо трудятся во имя победы; они взирают с горячей надеждой на вас, мои солдаты!"

Но что-то опять пошло наперекосяк. Как говорят на Украине, "не так сталося, как гадалося". Или же по-русски: "думали так, а вышло эдак!"

Короче… Случилось непредвиденное.

Цидатель… рухнула.

А в дело вступил "Полководец Румянцев". Николай Александрович. Граф. Генерал-фельдмаршал, один из главных и славных героев Семилетней войны[48], в ходе которой русские воины взяли город Кёнигсберг, а с ним заодно и всю Восточную Пруссию. Главнокомандующий 1-й армией в ходе Русско-турецкого конфликта 1768–1774 годов, в пух и прах разбивший 150-тысячное войско неприятеля.

Именно его именем решено было назвать контрнаступление советских войск, приведшее в конечном итоге к освобождению Белгорода и Харькова.

3

5 июля 1943 года гитлеровские войска пошли в плановое наступление, к которому, в отличие от всех предыдущих кампаний противника, советская сторона оказалась готовой если ли не на все сто процентов, то на девяносто с лишним — точно.

Постарался агент Вертер, наш человек в высшем руководстве Третьего рейха, чьё настоящее имя и по сей день скрыто тайной за семью печатями.

Но, как бы там ни было, факт есть факт. Истинный, явный, не подлежащий пересмотру либо сомнению, то есть, как у нас говорят, — непреложный, трудно оспоримый: Сталин узнал о планах врага гораздо раньше, чем их утвердил германский фюрер Адольф Гитлер, и поэтому смог избрать, а затем и утвердить единственно правильную тактику ведения боевых действий: сначала измотать стремящегося в атаку противника тяжелейшими боями, а затем перехватить инициативу и перейти в решительное контрнаступление.

Именно такой алгоритм действий предложил самый влиятельный на то время (да и, пожалуй, до самого окончания войны!) красный полководец (не зря же его назовут Маршалом Победы) Георгий Константинович Жуков, которому Ставка доверила координировать действия четырех фронтов (Западного, Брянского, Степного и Воронежского) в ходе намечающейся грандиозной битвы, о важности которой красноречиво свидетельствует хотя бы тот факт, что именно тогда главнокомандующий Вооружёнными силами СССР собрался совершить свой первый и, по утверждению некоторых современных историков, единственный доподлинно установленный вояж на фронт. Хотя, если верить другим, не менее авторитетным исследователям, таких визитов на самом деле было несколько.

Так или иначе, но в начале августа Иосиф Виссарионович в атмосфере строжайшей секретности (о планах вождя было известно только самым доверенным лицам: наркому НКВД Лаврентию Берия, его заместителю Ивану Серову и начальнику личной охраны Сталина Николаю Власику, оставшемуся для виду в Москве) на поезде отбыл из Кунцевской резиденции или, если хотите, — Ближней Дачи — сначала в Гжатск[49] для встречи с командующим Западным фронтом Василием Даниловичем Соколовским, а затем и в Ржев[50], где у него состоялся откровенный обмен мнениями с командующим Калининским фронтом Андреем Ивановичем Ерёменко.

Но и это оказалось ещё не всё.

Спустя несколько дней руководитель Советского государства прибыл в деревню Хорошево[51], находящуюся всего в нескольких десятках километров от линии фронта, и поселился в одном из самых обычных крестьянских домов, куда к тому времени успели подвести закрытую линию высокочастотной телефонной связи…

Риск?

Да… Несомненно…

Но ведь давно известно: "кто не рискует, тот не пьёт шампанского".

И не выигрывает войны!

Тем более Отечественные.

Или — если хотите — мировые.

4

Хоть их разведывательный взвод и числился во всех документах танковым, многие подвиги на Курской дуге (и не только там) Подгорбунскому и его товарищам (во всяком случае — поначалу) приходилось совершать в том числе и в пешем порядке. Тишина — главный друг разведчика, а тяжёлые боевые машины производят слишком много шума. Ненужного, предательского, вредного.

Так было и в тот раз…

— Разузнать планы противника и доложить! — во время странного затишья, вдруг установившегося посреди невыносимой летней жары, поставил задачу командир роты. — И без языка не возвращайтесь!

— Есть! — привычно козырнул Володька. — Дровянников, Никифоров — за мной!

— А я? — обиженно надул щёки Александр Власов, с недавних пор — ординарец нашего героя, следом за своим кумиром плавно перекочевавший из бронебойщиков в разведчики (теперь они с Подгорбунским, как нитка с иголкой… Не разлей вода и даже больше — единое целое!).

Конечно же боевые товарищи были прекрасно осведомлены о том, что Шурик давно мечтает проверить себя в настоящем серьёзном деле, однако по-прежнему игнорировали его искренние порывы. Мол, навоюешься ещё, когда… настанет пора!

…Старший лейтенант поправил форму и, увлекая за собой немногочисленных подчинённых, первым полез на броню машины, выделенной для доставки смельчаков к линии фронта.

В нарушение требований воинских Уставов и всевозможных внутренних инструкций, даже в тыл врага Подгорбунский неизменно отправлялся при полном параде: со знаками отличия и государственными наградами, из которых в то время на широченной Володькиной груди сверкала покамест только одна-единственная, как не раз говаривал наш герой (причём с неизменной иронией в зычном твёрдом голосе) "медалька". Да-да… Та самая — "За отвагу". Плюс Гвардейский значок.

И так получилось, что из-за этой своей прихоти Владимир чуть было не угробил боевых товарищей: блеск металла в кромешной тьме был виден издалека. А предупреждён — значит, вооружён.

Фрицы засекли нашу группу и в спешном порядке выставили против двух красных воинов целое отделением своих (надо понимать — коричневых).

Почему только двух?

Алик на всякий случай остался "на атасе" у нейтральной полосы — его на первый раз решили оградить от участия в смертельно опасном рейде. Тот, естественно, упрямился, бил себя в грудь: "Да я, да я!", — но всё же был вынужден подчиниться.

Это ведь не просьба.

Это приказ!

Армия есть армия. Хочешь не хочешь, а беспрекословное выполнение распоряжений вышестоящего начальника — одна из главных составляющих успеха!..

— Хенде хох! — вдруг раздалось откуда-то сбоку.

"Ага, щас! Не на тех напали…"

Троих фашистов Подгорбунский "сделал начисто" в ходе, как напишут позже в наградных документах, "огневого контакта", а когда патроны закончились, — ринулся в рукопашную, дубася любого попадающего под руку противника рукоятью собственного нагана. И таким нехитрым образом положил ещё столько же врагов.

Никифоров, видимо, не желая отставать от своего лихого командира, завалил аж четверых ("Прости, Володя, немного переусердствовал").

Остальные гитлеровцы, почуяв неладное, разбежались в разные стороны. Вот только одному из них, неожиданно захромавшему на правую ногу, сделать это так и не удалось.

Его оперативно скрутили и поволокли к Дровянникову, залёгшему в ложбинке на окраине леса, в котором был замаскирован их танк…

Светало. И контуры Т-34 стали заметны издалека.

Что за безобразие?

— Ты останешься с "языком", а я пополз.

— Куда?

— Вперёд за орденами, — прижимаясь к родимой земельке, выдал одно из самых любимых своих изречений Подгорбунский. — Если через полчаса не вернусь, будешь возвращаться "домой" один.

— Но, командир…

— Выполняйте!

— Есть, — недовольно пробурчал Никифоров.

5

Володька сжался в комок, пытаясь полностью слиться с регулярно простреливаемой местностью, и, преодолев на брюхе несколько сот метров, прильнул к биноклю, дабы рассмотреть номер на броне вызвавшей у него подозрение машины.

"Не наша…"

Однако поворачивать обратно он не собирался.

Ибо возле чужой, как оказалось, "тридцатьчетвёрки" с букетом полевых цветов в руках расхаживала очаровательная краля, не узнать которую он конечно же не мог.

Офицер связи бригады старший лейтенант Самусенко. А для него — просто Шурочка. Как водится — обладательница непростой судьбы, призванная из Читы. И так же, как он сам, постоянно бомбившая письмами высшее руководство страны с просьбами разрешить ей поступление в… танковое училище. В общем, по большинству параметров — самая что ни на есть родственная душа на всём белом свете!

Вокруг соблазнительной, во всех отношениях, дамы, нежно воркуя, вился, как ползучий гад по имени уж, неунывающий ростовский жулик.

"Остынь, паря! Эта ягодка явно не твоего поля, друг Алик. Многие большие командиры об неё зубы обломали!"

Подгорбунский снова плюхнулся на пузо и пополз в направлении временно утратившей бдительность парочки. Спустя несколько секунд "вынырнул" в кустах немного позади Алика и, подымаясь во весь рост, повелительно пробасил:

— Смирно!

Дровянников испуганно встрепенулся и плавно опустил свой не в меру тощий зад на так кстати подвернувшийся пенёк, но сразу сообразил, что не выполнил основное требование командира, а посему — мгновенно сорвался с ещё не насиженного места и, вытянувшись в струнку, принялся неуклюже оправдываться:

— Да… Мы… Вот…

— Отставить! — продолжал измываться над ним наделённый командирскими полномочиями старый кореш. — Вы, товарищ гвардии ефрейтор, в действующей армии находитесь или в колхозной бригаде?

— А шо такое?

— Отвечайте!

— В армии!

— А раз так, то докладывайте строго по форме. По Уставу. Как положено военному человеку.

— Есть!

— Разрешите мне, товарищ старший лейтенант? Всё же мы с вами в одном звании, — откровенно давясь вдруг нахлынувшим на неё смешком, поспешила на защиту своего горе-ухажёра красавица Самусенко. — У нас сломался танк, и Аличек…

— Аличек? — И без того широкие ноздри Володькиного носа, казалось, ещё больше раздулись от избытка искреннего возмущения.

— Ой, простите… — мгновенно исправилась Шурочка. — Товарищ боец решил прийти на помощь нашему механику, обнаружившему какие-то небольшие неполадки в ходовой части танка… — Она напустила серьёзности на своё весёлое, добродушное, неизменно сияющее радостью лицо и кивнула на выглядывавшие из-под танка ноги, точнее — сапоги. — Как только Паша закончит, мы незамедлительно продолжим свой путь!

— Ясно… Значит, вы здесь не глазки друг другу строите, а занимаетесь ремонтом боевой техники? — предварительно подмигнув прелестной собеседнице, сменил гнев на милость грозный разведчик.

— Так точно! — лихо отчеканила красотка.

— То есть… Вы хотите сказать, что мне следует вынести бойцу не порицание, а, как минимум, благодарность?

— Если изволите…

— Товарищ ефрейтор!

— Я!

— Благодарю за службу!

— Служу…

— Отставить… Кругом!

— Есть!

— В машину — шагом марш!

— Слушаюсь!

"Железный Дровосек" спешно ретировался от греха подальше и вскоре исчез из виду.

Провожая его взглядом, Подгорбунский выхватил ракетницу и выстрелил — это должно было послужить сигналом для старшего сержанта Никифорова: мол, всё в порядке, можешь без опасения возвращаться "домой". После чего… обнял "родственную душу" за талию и принялся что-то нашёптывать ей.

Идиллию прервал зычный баритон:

— Готово, Шур… Александра Григорьевна… Можем отчаливать!

Откликаясь на голос своего механика-водителя, Самусенко повернула к нему голову и — так уж получилось! — на миг упёрлась упругим бюстом в грудь нашего Владимира, тем самым вызвав бурю эмоций в его душе, и, прежде чем окончательно упорхнуть с "места боя", помахала нежной белой ручкой…

— Вот и всё, земеля! До новой встречи!

— До скорого… — пробурчал Подгорбунский, глядя вслед красотке, а потом ещё несколько минут молча жевал мундштук неприкуренной папироски, любуясь точёной женской фигуркой — впрочем, уже совсем скоро люк захлопнется, и "тридцатьчетвёрка", плюясь отравляющими газами, лихо рванёт с места, надолго оставляя удалого разведчика наедине со своими шальными мыслями.

Да, кстати… После тех событий Шурочка тоже стала обладательницей высокой боевой награды. 8 сентября 1943 года ей был вручён орден Красной Звезды. За то что, цитирую: "Под огнём противника обеспечила связь между подразделениями и частями бригады, действующими в бою".

Награждали героиню уже в госпитале… В начале осени Самусенко была тяжело ранена и вернулась в строй только уже в следующем, 1944 году…

6

Вскоре подоспел Никифоров. Усталый, измученный, и даже, следует признать, чрезмерно злой — таковым его никто ранее не видел.

— Замахался я, братцы, волочь пятипудовое тело, пока вы тут развлекаетесь, — пояснил он доходчиво и в тот же миг… широко улыбнулся, после чего упал спиной в травяное море и, скрестив руки на груди, моментально засопел.

Нелегка судьба фронтовых разведчиков; тяжёл их ратный труд и не всегда благодарен. Вот и приходится использовать каждое удобное мгновение, чтобы немного отдохнуть, — достичь "нирваны", о существовании которой никто из них даже не подозревал. Раз-два — и… полная отключка. Даже команды "отбой" не надо.

Зато потом… Пять минут прошло, — и можно снова в бой.

…Подгорбунский тем временем "перепаковал" языка и, подобравшись к родной "тридцатьчетвёрке", через открытый люк отправил тело пленника прямиком в руки Алика; сам же вместе с продолжавшим дремать на ходу старшим сержантом Никифоровым привычно расположился на броне.

Впереди — берёзовая роща, за ней — в пяти километрах — их воинская часть.

Но что это?

Из-за огромного колючего куста прямо по курсу выглядывает одинокий танковый ствол, венчающий диковинную железную конструкцию поистине исполинских размеров.

— Вы, братцы, оставайтесь на месте, а я погляжу, что это за монстр! — тихо, но, как всегда, максимально твёрдо, распорядился старший лейтенант и, прижимаясь к земле, пополз вперёд.

— Погодь, друже, — выбрасывая очередной окурок в сухую пожароопасную траву, процедил в ответ Никифоров. — Я с тобой!

— Отставить… Жди сигнала!

Володька перекатился в неглубокую балку, уходящую далеко вперёд — в самую гущу стройных белоствольных красавиц, — и прильнул к биноклю.

На башне танка была хорошо различима красная пятиконечная звезда.

"Наши… Только что это за чудо-юдо? Трёхэтажная поворачивающаяся башня, две пушки, куча пулемётов… Блин… "Генерал Ли"!"

Именно о нём на Руси сложена популярная частушка: "Как Америка России подарила эм три эс — шуму много, толку мало, ростом вышел до небес!"

С бронированными американскими исполинами, поступившими в 1-ю танковую армию ещё во время заключительной стадии битвы за Москву, Подгорбунский был уже знаком. БМ-6 — "братская могила для шестерых" (или семерых — по количеству членов экипажа) — так у нас называли этот "шедевр" заморской технической мысли.

Разведчик тихонько подобрался поближе и свистнул. Ему никто не ответил. Поднявшись, обошёл вокруг бронированного чудовища и только тогда заметил огромную дыру в его правом боку.

"После такого попадания вряд ли кто-то мог выжить!"

Эту догадку красноречиво подтверждал обгоревший труп в комбинезоне, скрючившийся в канаве позади танка.

Забираться в башню Подгорбунский не стал. Что там делать?

"Позже отправлю похоронную команду — те своё дело туго знают…"

Он уже собирался уходить, когда услышал позади себя странные звуки, напоминающие всхлипывание ребёнка.

Владимир приподнял сбитую осколком, широченную ветку единственной во всей роще сосны.

Под ней и вправду дрожал пацан.

— Как тебя звать, сынок?

— Бориска!

— А где твои родители?

— Нету…

— Сирота, что ли?

— Так точно…

— OI С азами дисциплины знаком! Значит, будет дело…

И в это время к ним что-то "прилетело". Снаряд?

Мина? Володька так и не успел ничего понять.

Просто инстинктивно подмял под себя пацанёнка и скатился с ним в балку. Но полностью уберечься не успел — получил несколько осколков.

Подоспевшим товарищам пришлось изрядно потрудиться, чтобы доставить в часть раненого командира, "языка" и перепуганного мальчишку.

7

Их нелёгкую долю задолго до меня в красочных деталях описали многие классики отечественной и зарубежной литературы.

Достаточно вспомнить хотя бы такого легендарного персонажа, как Йозеф Швейк, которого поручик австрийской армии Индржих Лукаш выиграл в карты у фельдкурата Каца. Или же нашего, отечественного, Петра Семёновича Исаева — того самого незабвенного народного героя Петьку, что состоял на службе при легендарном красном начдиве-комбриге Василии Ивановиче Чапаеве.

Не сомневаюсь, что вспомнили. Причём без сверхусилий.

Им завидуют и… подражают!

А иногда ими откровенно гордятся.

Как, например, уже упомянутым генералом Скобелевым. Тот вместо того чтобы наслаждаться роскошной великосветской жизнью в свите императора, куда Михаила Дмитриевича определили вскоре после расформирования его казачьей дивизии, напросился в помощники к своему коллеге — начальнику 14-й пехотной дивизии Михаилу Ивановичу Драгомирову. И сам учился, и товарищу в ратном деле помогал.

Как вы, должно быть, догадались, речь ниже пойдёт о денщиках, порученцах, ординарцах или, проще говоря, "личной прислуге", то есть всех тех, кто, в силу своих служебных обязанностей, призван оперативно решать многочисленные проблемы высоких и не очень начальников, начиная практически от ротных, а то и взводных.

Каких только грехов на них сегодня не вешают!

Мол, и походных жён для своих патронов подбирали они из числа подчинённых (налицо, как говорится, конфликт интересов!), и ценные трофеи на войне выискивали отнюдь не самыми честными способами, зачастую мало отличающимися от обычного мародёрства.

Однако не будем спешить с оценками, а тем более осуждениями…

После Гражданской войны институт денщиков в Рабоче-крестьянской армии был временно упразднён, но уже с началом Великой Отечественной снова введён в действие, между прочим, по инициативе самого Сталина.

Вот только функции у помощников красных офицеров оказались совершенно иными, кардинально, можно сказать, противоположными, чем у Швейков или Шельменко. Не тупо прислуживать благородному хозяину, а, постоянно пребывая рядом с боевым командиром, беречь и ограждать его от малейших неприятностей, чтобы с максимальной эффективностью вместе бить лютого, озверевшего врага.

Александр Власов, о котором мы однажды обмолвились, воевал с Подгорбунским уже полтора года, а в разведке и вовсе стал первым помощником нашего главного героя, "ординарцем дьявола", как его называли за глаза некоторые острые на язык сослуживцы. О таких говорят: "Сухим из воды выйдет", но лично мне больше нравится другое выражение: "Его голыми руками не возьмёшь".

Шурик непременно рвался "вперёд батьки" в любое пекло; безропотно и предельно точно выполнял все приказы и требования своего "самого главного", как он не раз говаривал, командира, и даже замещал eró в некоторых пикантных ситуациях, как, например, в той, что сложилась во время освобождения славного западно-украинского города Бучача (об этом речь ещё впереди). А ещё… Он не раз бесстрашно закрывал Володьку грудью во время очередной, грозящей тому, смертельной опасности…

Какой, скажите, старорежимный денщик способен на такие дерзкие подвиги?

Только порученец нового типа.

Нет. Даже не так — верный друг. Товарищ. Младший брат.

Наблюдать за командиром в госпиталь его отправил сам Катуков. Так и сказал:

— Нам без Володьки никак нельзя. Незаменимый, особо ценный кадр, хоть некоторые и утверждают, что таковых в природе не бывает… Так что глядите, долго там не задерживайтесь. Чтоб через неделю, максимум — две, оба встали в строй!

Впрочем, особой надобности в постоянном присутствии Власова возле старшего лейтенанта Подгорбунского в режимном медучреждении не было. Ибо с его работой прекрасно справлялся спасённый Владимиром Борька — теперь рядовой Прозоров…[52]

8

Сейчас зарубежные да и некоторые наши отечественные (хотя мне лично больше нравится выражение — доморощенные) историки по-разному оценивают итоги того величайшего сражения. Однако же все они сходятся в одном, самом главном: успешное окончание Курской битвы окончательно закрепило и — по сути — сделало необратимым коренной перелом в Великой Отечественной войне, начатый полгода тому назад под Сталинградом.

С этого времени советские войска больше ни на миг не упустят стратегической инициативы и в конце концов таки додавят, добьют ненавистную фашистскую гадину. Как и обещали — в самом её логове.

Но до того радостного мгновения оставалось ещё немногим менее двух лет. Долгих, яростных, трагических, наполненных яркими победами и печальными утратами.

А пока…

Наконец-то познавшая вкус небывалых громких побед Красная армия усердно погнала гитлеровцев на запад. Уже освобождены Белгород и Харьков (в честь чего в Москве устроен первый в истории Великой Отечественной войны артиллерийский салют); теперь на очереди — вся Украина.

Конечно же в тех боях Владимир Подгорбунский не мог не отличиться.

Один из самых удивительных своих подвигов он совершил в Золочевском районе Харьковской области УССР у железнодорожной станции Одноробовка.

Вот как сам Володя рассказывал о случившемся военному корреспонденту, позже выросшему в большого советского писателя, Юрию Александровичу Жукову, специально приставленному к разведчикам "по решению командующего фронтом, дабы наблюдать и описывать все их подвиги". Уже после войны Юрий Жуков напишет книгу "Люди сороковых годов", куда, в том числе, войдёт и рассказ о первой его встрече с нашим главным героем:

"— Ну что ж, давайте знакомиться, — хрипловатым голосом угрюмо говорит он. — Подгорбунский, Владимир… Наверно, вам уже говорили: бывший урка, а теперь гвардии старший лейтенант. Вот так… Что еще вас интересует?

Видимо, этому человеку изрядно надоели люди, приезжающие посмотреть на него, как на диковинку. Это немного нравится ему, щекочет тщеславие, и в то же время его раздражает прошлое, о котором постоянно напоминают, хотя бы и с умилением: посмотрите-ка, как он перековался! — давит и не дает жить обычной фронтовой жизнью, какой живут его товарищи. И Подгорбунский вдруг начинает грубо хвастать:

— Хотите описать, как я одному немцу нос откусил? Святой крест, правда. Можете даже очень художественно обрисовать… Дело было под Одноробовкой. Ехали мы в разведку на "виллисе". Я, автоматчик и шофер. Вдруг за пригорком — шестнадцать немецких саперов минируют дорогу. У них два пулемета. Мы — прыг из "виллиса" и давай строчить из автоматов. Бой… Мой шофер и автоматчик убиты. У меня — ни одного патрона. А немцев осталось четверо. Наскочили… бьют прикладами… Конец? Врешь, не выйдет! Я — прыг на унтер-офицера и зубами его за нос — старый прием уркаганов. Откусил, плюнул… Он навзничь. Остальные опешили — в стороны. Я выхватил у одного винтовку, добил унтера. Потом второго прикладом… А остальные двое сдались. Привез домой на "виллисе". Вот так… — опять добавил он.

Его карпе глаза потемнели. Я знаю, что он рассказал правду, — об этом случае мне говорили в штабе бригады. Но человеческого контакта у нас с Подгорбу неким пока не получается: он весь как-то насторожился, взъерошился, ему, видимо, хочется поскорее отделаться от гостя, — выдать ему пять — десять солененьких деталей и распрощаться. Нет, надо подойти к нему с другого конца. Говорю, что у меня выдался свободный денек, и товарищи в штабе попросили сделать для разведчиков доклад — рассказать, как живет сейчас Москва…

Лицо Подгорбунского сразу меняется, расходятся складки, глаза веселеют, по губам скользнула какая-то неожиданная, полудетская усмешка:

— Да ну? О Москве?.. — Он зовет стоящего поодаль мальчонку в военной форме, с огромным пистолетом у пояса — я его сразу и не приметил. — Это мой адъютант… А ну, адъютант, живо собрать сюда весь взвод! — И, вложив два пальца в рот, пронзительно свистнул.

Через минуту вокруг меня уже сидели разведчики Подгорбунского…"[53]

Ну что тут скажешь?

Герой!

Настоящий, истинный, неподдельный…

Короче говоря — наш парень!

Как, впрочем, и все без исключения его разведчики, верные друзья, боевые, проверенные товарищи.

В том числе и юный найдёныш — Боря Прозоров, которого вы конечно же сразу узнали — уж больно красочно описал его мой старший коллега. Нет, не зря журналисту-писателю и однофамильцу самого прославленного советского полководца Юрию Жукову позже (в 1978 году) присвоят высокое звание Героя Социалистического Труда.

Ведь общеизвестно, что наградами и званиями руководство Советской страны не очень-то и разбрасывалось. Если давали — значит, было за что!

Естественно, найдутся и такие, кто, подражая великому советскому режиссёру Станиславскому, скривит рот в презрительной ухмылке, мол, "не верю" — и будет по-своему прав. Слишком уж всё гладко на бумаге. Без сучка и задоринки. А так не бывает.

Что ж…

В реальности подвигов Подгорбунского сомневались многие его современники, в том числе даже из числа прямых начальников.

Предоставим слово одному из них.

"Да, оригинальный человек. Удивительные дела совершает… Иногда, конечно, нелегко бывает с ним: прошлое на него давит… Но временами ему становится трудно. Не всегда он может соблюдать дисциплину, поэтому иногда имеет неприятности с командованием. Но зато в бою — сущий дьявол. Такое иногда сотворит, что прямо не верится. А пошлешь проверить — все точно. У таких людей какая-то обостренная, я бы сказал, скрупулезная честность. Он как бы щеголяет ею: вот вы небось мне не верите, так посмотрите же сами! Смотрим, удивляемся, снова смотрим — все точно!"

Фёдор Липатенков. Комбриг.

Этот врать точно не будет.

Незачем!

9

Жестокая и крайне кровопролитная битва за воспетую во многих наших песнях широкую-могучую реку под названием Днепро каким-то невероятным образом обошлась без наших героев. А вот в развернувшейся следом за ней Житомирско-Бердичевской наступательной операции они приняли самое непосредственное участие…

И здесь отважный гений Подгорбунского снова проявился во всей красе, в полной, как говорится, мере!

Однако давайте по порядку…

К тому времени в разведгруппе 19-й гвардейской механизированной бригады (так с недавних пор стала именоваться некогда 1-я МБР Фёдора Липатенкова) собрался ударный костяк из отъявленных смельчаков, самых настоящих сорвиголов. Что не имя — то легенда, возможно, не такая яркая и не столь высокопородистая, вельможная, как у руководителей Керчь-Еникальского градоначальства, с которых началось наше повествование, но всё же…

Висконт, Анциферов, Лисицкий, Шляпин, Жариков, Мазуров, Никитин, Лукин, Соколов, Бабушкин, Фоменков, Ныриков, Васильченко…

К сожалению, фамилии — почти всегда то немногое, а по сути — одно-единственное, что до сих пор известно автору об этих мужественных парнях.

Так, может быть, кто-то из вас, дорогие мои читатели, ознакомившись с данной книгой, откликнется и поможет установить хоть какие-то подробности славной жизни любого из этих героев — буду чрезвычайно признателен и конечно же использую полученные сведения при написании новых произведений. Тем более, что планы такие, честно говоря, имеются.

Чей героический портрет сейчас у меня на очереди?

Посмотрим. Время, как говорится, покажет…

А сейчас, с вашего позволения, продолжу свой рассказ.

…27 декабря 1943 года генерал-лейтенант Катуков, командующий 1-й танковой армией, в очередной раз приехал в гости к разведчикам Подгорбунского.

Караульный издали заметил приметную "эмку" и немедленно просигнализировал кому надо. Но те и так уже были в курсе предстоящего визита. Разведка всё-таки!

За рулём легковушки гордо восседал Василий Дорожкин, умница, эрудит, и даже в какой-то степени полиглот, которого многие рядовые бойцы знали ещё с тех пор, как он служил водителем-механиком обычной бронированной транспортно-боевой машины (бронетраспортёра); теперь он не только управлял автомобилем командующего армией, но и частенько выполнял функции переводчика. Бывший генеральский "водила" — Александр Кондратенко. — сидел сзади. С недавних пор он — адъютант, офицер, орденоносец;

Следует признать, что свежеиспечённый младший лейтенант в быту оказался чрезвычайно скромным и порядочным человеком; получая очередную высокую награду из рук командарма, он каждый раз, смущался и, краснея, вставлял: "Благодарю от всего сердца, но вообще-то, по совести, может быть, и не заслужил…"

Однако, как вспоминала боевая подруга генерала Катукова — Екатерина Сергеевна (по одним данным — фронтовая медсестра, по иным профессиональная стенографистка, однажды записывавшая текст за самим Сталиным; а может, и то, и другое вместе — на фронте переквалификация — обычное дело): "Он ни разу не подвел командующего, а часто и вовсе спасал ему жизнь своей находчивостью".

Здесь следует уточнить, что Михаил Ефимович, в отличие от некоторых других военачальников, ещё до войны остался вдовцом: его первая жена — Ксения Емельяновна Чумакова умерла в мае 1941 года (похоронена она на Украине в славном городе Шепетовке); так что упрекать генерала в моральной распущенности, я думаю, язык ни у кого не повернётся. Хотя… Кто знает пределы подлости сегодняшних либеральных историков?

Прибыв на передние позиции, генерал собрал бойцов и угостил каждого желающего дефицитным "Беломором" Ленинградской фабрики имени Урицкого. После чего с наслаждением затянулся сам…

"По три пачки в день высаживал, — через много лет после окончания войны пожалуется в своих мемуарах всё та же Екатерина Сергеевна (в девичестве Иванова), позже на долгие годы ставшая законной супругой Катукова. — Вот и забил все суставы никотином…"

Но кто тогда думал о собственном здоровье?

Только о победе!

Она, точно заноза, засела в головах славных советских воинов. От рядовых красноармейцев до прославленных полководцев! Как дожить до неё, дойти, добежать или хотя бы доползти?

— Итак, — наконец-то перешёл к сути дела Михаил Ефимович, — завтра выступаем на Казатин…[54]

Город непростой: крупнейший железнодорожный узел, который фрицы будут защищать до последнего. Но есть и приятные новости. По данным воздушной разведки, их основные силы вместе с вооружениями уже погружены на платформы и вагоны, чтобы завтра в обед отчалить в западном направлении. Наша задача: не дать врагу уйти живым. Разбить группировку, взорвать эшелон или пути отхода — любой вариант по вашему личному усмотрению… Главное — достичь цели… Ясно?

— Так точно! — бодро согласился Подгорбунский, уже начиная мысленно обдумывать ход предстоящей операции. — Короче, пленных можно не брать…

— Э-э, братцы… Так мы не договаривались, — не дал разыграться его буйной фантазии генерал-лейтенант, прекрасно осведомлённый о жёсткости (если не жестокости — по отношению к врагам) характера командира разведчиков.

Последнее ЧП имело место совсем недавно, во время освобождения деревни Лозовики Попельнянского района Житомирской области[55]. Там Володька взял в плен аж… одного гитлеровца при всём при том, что уничтожил более 80 солдат и офицеров противника. "Остальные не успели поднять руки", — издевательски объяснил он свою позицию…

— Помнишь старую истину? — нахмурился Катуков. — Действуй по Уставу — и добудешь славу.

— Одной "Славы" на такую ораву маловато будет, — в своём стиле процедил через два оставшихся передних зуба шутник Дровянников (остальные его зубы — больные и давно шатающиеся — выпали после последней или, как говорили суеверные разведчики, "крайней" рукопашной стычки с противником). — Да и вообще нам лучше Олю, Свету… Да и Шурку тоже не помешает (по всей видимости, случайная встреча в лесу с красавицей Самусенко до сих пор не давала бывшему жулику покоя).

— Отставить! — решительно поставил крест на его фантазиях командарм, при этом добавив: — Владимир Николаевич, будь добр, уйми, угомони поскорее своих блудников… Чтобы не о бабах помышляли накануне предстоящей битвы, а о героических свершениях на поле брани!

— Так одно ж другому не мешает, — давясь накатившимся смешком, философски заметил старший лейтенант.

— Ну, не скажи… А теперь серьёзно, — сосредоточенно продолжил Михаил Ефимович. — Ты со своими удальцами, как всегда, выдвинешься первым. На двух танках. Наведёшь шороху по вражеским тылам, а мы в это время ударим в лоб! Ясно?

— Так точно!

— В прямое столкновение не вступай, действуй умнее — из-за угла, из-под укрытия и, будь добр, постарайся сберечь людей. Впереди ещё столько работы — видимо-невидимо, гора, ворох! А каждый из вас в нынешних условиях, поди, целой роты стоит.

— Берите выше: батальона, полка! — нахально уточнил Подгорбунский.

— В общем, действуй по собственному усмотрению. И, смотри мне, чтоб без потерь!

— Будет сделано! — пообещал старший лейтенант, наперёд зная, что без человеческих жертв, к сожаленью, ни в одной войне не обойтись.

Для того она и затевается, чтобы убивать, уничтожать, сокрушать, истреблять, искоренять, короче — умерщвлять разными способами себе подобных…

То ли ради господства одних над другими.

То ли с благородными целями, связанными, например, с защитой горячо любимой Родины, как в нашем случае.

10

Вместе с Подгорбунским в ставшую уже привычной и поэтому не так страшную неизвестность отправились двадцать девять человек.

Одни добровольцы.

Владимир никого никогда не заставлял и не упрашивал. Сам шёл впереди, а кто следом — так ли уж важно?

Настоящий боевой командир должен одинаково доверять всем своим "орлам". Без исключения. Тем более, если речь идёт о разведывательном подразделении, действующем малыми силами в тылу врага.

…Никаких сигнальных ракет. Тихая команда: "Вперёд!" И мини-колонна из двух Т-34 с бойцами на броне мгновенно растаяла-растворилась в обманчивой предрассветной темноте.

Уже через час одна группа разведчиков, ведомая старшим лейтенантом Алексеем Висконтом, вошла в Казатин с юго-востока, то есть, по сути, — с тыла; вторая — под командованием самого Подгорбунского — ещё глубже, ещё западнее; так что теперь онисобе двигались параллельными курсами, чтобы соединиться где то ближе к центру города.

Как ни странно — это удалось! Хотя противостояли нашим парням… свыше трёх с половиной тысяч солдат и офицеров противника. Опытных, хорошо обученных, грозных. Но ведь, как известно, города берут не количеством, а смелостью, которой нашим героям было не занимать!

Враг и в самых дерзких своих мыслях не ожидал наступления с того направления и готовился к отражению атак исключительно с востока: фашисты привыкли, что русские почти всегда идут напролом, в лоб, крайне редко используя обходные манёвры.

Поэтому, заметив краснозвёздные машины у себя в тылу, деморализованные фрицы сразу бросились врассыпную. Ну, не могли же они знать, что это — лишь передовой дозор, а не основные силы?

Одних захватчиков наматывали на траки "тридцатьчетвёрки", других настигали пули расположившихся на броне автоматчиков… Остальных, дожидавшихся в вагонах отправки на запад, разведчики просто заблокировали на станции, переведя в тупик стрелки железнодорожных путей, — и теперь спокойно дожидались подкрепления.

Оно не замедлило явиться.

Первыми в Казатин ворвались боевые машины тогда ещё майора Бойко. Своего. Местного. Уроженца села Жорнище Ильинецкого района. (Именно он в течение первого полугодия 1944-го станет дважды Героем Советского Союза!)

Подчинённые Ивана Никифоровича оперативно освободили центральную часть города и успешно удерживали её до подхода стрелковых и артиллерийских дивизий РККА. В конечном итоге им достались в качестве трофеев 1560 автомашин, 100 мотоциклов, 5 железнодорожных эшелонов с военным грузом, 100 орудий разного калибра, 300 лошадей, 4 склада с продовольствием, 5 складов с различным имуществом. В общей сложности танкисты 69-го гвардейского уничтожили до 1200 гитлеровских солдат и офицеров, 20 танков, 2 паровоза, железнодорожный эшелон, бронепоезд, 2 артиллерийские батареи; 1500 немцев попали в плен.

Среди пленённых высших офицеров противника Подгорбунский лично отобрал одного, с виду самого респектабельного, холёного, и немедля доставил его в штаб Катукова.

Оказалось — важная "птица"!

Фон Хабе. Гауляйтер НСДАП[56].

Видный деятель германской контрразведки.

После этого командование армии представило Владимира к званию Героя Советского Союза.

Вот как обстоятельства его подвига были отражены в наградном листе:

"Товарищ Подгорбунский в наступательных боях с 24.12.43 по 30.12.43 г., действуя начальником разведывательной группы, проявил мужество и героизм. Его группа заходила в тыл противника и действовала героически.

24.12.1943 г. в районе Торобовка разведывательная группа своевременно обнаружила танковую засаду и решительными действиями рассеяла ее, при этом уничтожено 2 танка, взят контрольный пленный.

25.12.43 г. разведгруппа ворвалась в М. Корнин, уничтожила 1 танк Т-4 и 2 самоходных орудия "Фердинанд", захватила крупный склад с продовольствием.

26.12.43 г. в районе Лоховики и 27.12.43 в районе совхоза Звинячи, ворвавшись в тыл противника, организовала засаду, засада уничтожила 12 бронетранспортеров, 120 солдат и офицеров, 1 танк и 12 автомашин, захватила пленных и 50 автомашин.

28.12.43 г. первыми ворвались в г. Казатин, подняли панику среди противника, уничтожили 8 орудий, вышли на окраину города, отрезали путь отхода противнику, не дав возможности вывести из города свои тылы, захвачены огромные трофеи. Товарищ Подгорбунский — смелый офицер, своим личным примером увлекал бойцов на подвиг, своими действиями нанес противнику огромные потери и захватил пленных и трофеи[57].

Достоин присвоения звания Герои Советского Союза".

Старший лейтенант Алексей Висконт получил за Казатин орден Красного Знамени, лейтенант Николай Васильченко — орден Отечественной войны, командир автоматчиков старший сержант Дмитрий Лукин — орден Славы. Чуть позже последние двое, как говорится, по совокупности, получили ещё и по Красной Звезде.

Достаточно высоко были оценены и подвиги других бойцов славного разведывательного подразделения.

— С такими темпами нам, братцы, скоро придётся расширять грудные клетки; иначе награды будет негде вешать! — шутил Подгорбунский.

Не пришлось, не посчастливилось — до Победы из них дожили только Васильченко и лишившийся обеих ног Магась…

V. РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

1

23 февраля 1944 года, в день Красной армии, теперь уже капитан Подгорбунский, выписавшись из госпиталя после очередного ранения, наконец-то получил свою первую Звезду Героя и отбыл…

Нет, не в родную часть…

Возросшие потери среди личного состава привели к тому, что в группе уже некого было сажать за штурвалы боевых машин, а без виртуозных механиков-водителей в танковой разведке делать нечего. Ну, никак без них не обойтись — и баста!

Вот и пришлось нашему герою лично заняться пополнением. Благо, что соответствующая учебная часть располагалась совсем рядом.

Невысокий, сутуловатый, он "блестел быстрыми глазами, в пригнанной по росту шинели, в новеньком кожаном шлёме, какой не у каждого командира бригады был", — так выглядел Подгорбунский в те дни, если, конечно, верить Николаю Попелю (а ведь мы с вами условились, что не станем брать под сомнение его слова)1.

…Вечером выпускников школы выс троили в одну шеренгу на идеально вычищенном плацу.

Герой прошёл вдоль стройных рядов, пристально заглянул каждому курсанту в глаза и, впихнув руки в карманы, бросил:

— Ну, кто тут из вас самый борзый?

Ответа не последовало.

Тогда капитан недолго пошептался с командиром учебной части майором Вайнбрандтом, "иконостас" наград на груди которого оказался ненамного скромнее, чем у него самого (достаточно упомянуть лишь ордена Красной Звезды, Отечественной войны, Александра Невского и, на самом видном месте, недавно учреждённый — Славы) и тот, ни секунды не сомневаясь, кивнул на высоченного чубатого парня:

— Вот. Бери — не пожалеешь. Воюет с первых дней войны. Запорожский казак. Двоих фрицов голыми руками положил!

— О! Такие нам в разведке нужны. — Широкое лицо Подгорбунского расплылось в жизнерадостной улыбке. — Представьтесь, пожалуйста, товарищ…

— Младший сержант Громак![58]

— Выходит, ты даже меня перещеголял, братец?

— В каком плане, товарищ капитан? — не понял красноармеец.

— Я и то воюю лишь с начала сорок второго.

— Значит, перещеголял!

— Молодца — от скромности не умрёшь… Насчёт фашистского отребья, которое ты душил голыми руками, тоже правда?

— Было дело. Под Смоленском.

— Что ж… Рассказывай…

— О чём?

— Как тебе это удалось.

— Нашу первую ШИСБр…

— ШИСБр? Что за чудо?

— Штурмовую инженерно-сапёрную бригаду…

— А… Комсомольцы-добровольцы!

— Так точно! Нас бросили на штурм господствующей высоты. ПТР…

— Ты бронебойщик?

— Ну да!

— Я тоже с этого дела начинал…

— Разрешите продолжать?

— Валяй!

— Вследствие попадания осколков разорвался ствол противотанкового ружья. Пришлось выбросить его за ненадобностью…

— И ты, безоружный, бросился во вражеский окоп?

— А что надо было делать?

— Бежать в другую сторону…

— Это не в наших правилах, — насупился Громак. — Мы только вперёд бегать заточены!

— Похвально… Как говорится — по-нашенски. Продолжай!

— Сколько их там попало под горячую руку, честно говоря, не помню. Но двоих точно положил. Как пить дать — сослуживцы подтвердили! Одного прикончил своим ножом, второго его же сапёрной лопатой. И тут меня накрыло взрывной волной…

— Постой… Не о тебе ль писал Александр Трифонович Твардовский? "Вот так, верней почти что так, в рядах бригады энской сражался мой Иван Громак, боец, герой Смоленска…" Нам товарищ Попель как-то раз этот стих по памяти читал! Совсем недавно… И в моей башке, как видишь, кое-что отложилось…

— Попель? Не знаю такого!

— После познакомлю! Так о тебе аль нет?

— Нет. Скорее всего, он какого-то однофамильца имел в виду… Сами посудите, где Твардовский, а где мы? К тому же ничего сверхъестественного, особо героического, достойного увековечения в советской литературе, я в своей жизни пока не совершил. А читать люблю… Если б кто-то когда-то написал обо мне что-либо подобное — давно бы об этом пронюхал.

— Не выпендривайся, парень. И не скромничай лишний раз — тебе это не к лицу. Говори: да, обо мне, герой я — и всё тут… Больше уважать будут.

— Не согласен, товарищ капитан… Чужая слава нам ни к чему. Настоящий казак свою добудет. В бою. И шлёпать губами об этом не станет! Язык мой — враг мой. Кстати, продолжение этого присловья знаете?

— Нет, — покачал головой Подгорбунский.

— … Прежде ума глаголет…

— Похвально… Выходит, сработаемся, братец?

— Похоже, что да.

— Садись ко мне…

— В автомобиль?

— На танк, мой юный друг… И помчим с ветерком на броне. По дороге поговорим, если ты не против, конечно.

— Слушаюсь, товарищ капитан!

— Вы не возражаете, Илья Борисович? — "покупатель" покосился на Вайнбранта, который следил за этим необычным диалогом вместе со всеми остальными выпускниками школы, раскрывшими от удивления рты.

— Нет. Куда оформлять-то? — деловито поинтересовался майор.

— Танковая разведка девятнадцатой механизированной бригады 1-й танковой армии Первого Украинского фронта.

— Понял!

2

Двое бесбашенных… Да-да, именно так наших героев вскоре стали называть в танковой армии генерала Катукова.

Причём, вкладывая в это определение не только переносный, но и самый прямой смысл: Подгорбунский никогда не прятал своё тело в танке и командовал машиной, находясь слева на броне рядом с открытым по-походному люком механика-водителя, что тоже не рекомендовалось делать в обстановке реального боя.

Но, может быть, именно отчаянная храбрость и спасала ему доселе жизнь?

Разведчики гибли один за другим, а их командира неизменно отбрасывало в сторону под градом пуль и осколков. Об этом свидетельствовали 6 нашивок прямоугольной формы длиной 43 мм и шириной 5–6 мм. Три — из тёмно-красного шёлка (за лёгкое ранение) и 3 — золотистого цвета (за тяжёлое) располагались на правой стороне его гимнастёрки, чуть выше многочисленных орденов и медалей, включая звезду Героя Советского Союза, с которыми Владимир не расставался даже во время самого жестокого боя, вопреки требованиям всех воинских Уставов, о чём мы уже не раз упоминали…

Ещё раз приведу (уж не обессудьте!) слова нашего старого знакомого — члена Военного совета 1-й танковой армии Николая Кирилловича Попеля, некогда бригадного комиссара, политработника, а с 1942 года — генерал-майора РККА… "Подгорбунский был ранен во время войны 11 раз. Если бы он носил все нашивки, на груди не хватило бы места!"

Именно вокруг фронтовых дел — главным образом распоряжений своего и вражеского командования: иногда правильных, толковых, верных; иногда — абсолютно бесполезных, а то и вообще вредных — и вертелся первый обстоятельный разговор, завязавшийся между Подгорбунским и Громаком по пути из танковой школы в действующую воинскую часть. А ещё — вокруг мирной жизни, той, что была в их горячо любимой Родине до начала самой кровопролитной в человеческой истории бойни, и той, что будет — после Победы…

Завязал этот разговор Иван, сгоравший от любопытства: мол, что это за гусь отобрал именно его из сотен курсантов танковой школы и какие функции придётся выполнять ему — новоявленному водителю-механику одной из лучших в мире боевых машин Т-34 в новом подразделении?

Танковый разведвзвод — о таком чуде опытный и многое повидавший за годы войны солдат ещё и слыхом не слыхивал!

— Разрешите обратиться, товарищ капитан?

— Разрешаю. Только впредь так меня больше никогда нн обзывай, ладно? — недовольно покачал головой Подгорбунский, скривив рот в язвительной ухмылке.

— А как прикажете?

— Володька. Или командир. Как тебе больше нравится, Вань?

— Честно говоря — мне по фигу. До лампочки. Однако всё же лучше действовать по правилам, чтобы всё было чики-пики, как положено…

— Положено… Вот представь: начинается потасовка, смертельный бой, а мы с тобой, как два конченых долбодятла: "Разрешите доложить?" — "Так точно. Разрешаю, товарищ младший сержант!" — "Враг справа по курсу на три часа… Расстояние — тысяча пятьсот метров, разрешите прицелиться?"… Да пока ты эту белиберду произнесёшь — нас фрицы расстреляют из всех стволов, понял?

— Да.

— А жить-то хочется.

— Ещё как!

— Вот видишь…

— Вижу.

— Не дай бог сгинем… Кто Победу встречать за нас будет, а?

— Не знаю.

— Поэтому рекомендую делать так. Засёк врага — уничтожил и только тогда доложил. Понял?

— Да вроде бы…

— При этом мы с тобой, а с нами и весь десант на броне плюс танковый экипаж, должны быть как единое неразрывное целое. Понимать друг друга не то что с полуслова, а даже и с полумига. Понял?

— Так точно!

— Меньше текста, больше дела — таков по жизни мой девиз номер один.

— А есть и другие?

— Да… "Делай, что должно — и будь, что будет!"

— Правильно сказано, чёрт побери! — кивнул Громак.

— Следовательно, какой в конечном итоге мы сделаем вывод?..

Иван задумался, но Подгорбунский поторопил его:

— Ну, чего молчишь, словно язык проглотил? Напряги мозги, парень!

— Зачем? Если вы и так знаете ответ?

— Я-то знаю…

— Вот и колитесь!

— Ты и такие слова знаешь? — удивился капитан.

— Ещё бы!

— Откуда?

— Хлебнул в своё время "вольной жизни"…

— Расскажешь?

— Не сейчас.

— Понял… А вывод, братец, таков: сначала — молча сделай своё дело, а уже затем, в присутствии начальства, можешь закрутить-завертеть по полной программе… Хоть: "Разрешите доложить, ваше высокоблагородие!"

— Согласен, — наконец-то сдался Иван (оспорить такие доводы, ему, не раз бывавшему в самом пекле тяжких сражений, было непросто) и, смущаясь, попросил: — Расскажите немного о себе… Пожалуйста!

— Блин, когда же ты угомонишься наконец, жертва субординации?

— Не скоро!

— И откуда только среди простых русских людей такие выкальщики берутся? — по инерции продолжал возмущаться офицер. — Или ты какой-то поганец, басурман неправославный?

— Казак. Запорожский. Сказано же тебе.

— Кем?

— Мною лично. Плюс майором Вайнбрандом. Запамятовал?

— Ну, если ты наш, значит, и общаться должен по-нашенски. Крепкое слово любить и понимать. К старшим относиться с почтением, но без раболепия.

— Есть! — шутливо козырнул Иван.

— Да, кстати, ты какого года рождения?

— Двадцать четвёртого.

— Святый Боже! На целых восемь лет младше меня… Совсем пацан… А говоришь, что с первого дня на фронте.

— Именно так.

— Документы подделал?

— Нет. Ещё до войны служил на флоте. В Севастополе. Воспитанником экипажа крейсера "Красный Кавказ"… После выхода приказа о списании на берег несовершеннолетних юнг пошёл добровольцем в Первую комсомольскую штурмовую, тогда она называлась тридцать восьмым отдельным инженерно-сапёрным полком.

— Неслабо… Прими мою уважуху, братец!

— Принимаю, — опять улыбнулся Громак.

— Да… Ещё… Выходит, со взрывным делом ты знаком не понаслышке? — думая о чём-то своём, поинтересовался Подгорбунский.

— Ещё бы… С любым типом мин легко управлюсь. Что с нашими, что с ихними.

— Молодца! Значит, работой мы тебя обеспечим — в самом ближайшем будущем… Насчёт двоих голыми руками — тоже правда?

— Да. Ты уже спрашивал.

— А награды твои где?

— Какие?

— Ордена, медали… Не за подвиг, так хотя бы за активное участие.

— Не знаю, — искренне признался бывший штурмовик из комсомольской бригады, недоумённо пожимая широченными рублеными плечами[59].

— Что за чушь? Откуда такое напускное равнодушие, такое пренебрежительное отношение к боевым наградам Родины, товарищ младший сержант?

— Не ради их служим…

— Одно другому не мешает. "Каждое шевеление на фронте должно быть документально запротоколировано и соответствующим образом поощрено", — философски заметил Подгорбунский.

— Вы… Выходит, ты тоже таким путём заработал свои награды? — продолжал путаться в субординации младший сержант.

— Отставить… Я их потом и кровью добывал, личной, так сказать отчаянной храбростью.

— Вот видишь? У нас в детдоме за иной тип поведения могли запросто и по роже съездить!

— У нас тоже. Постой. Ты что же — детдомовец?

— Ну да.

— Сирота?

— Так точно. Безотцовщина, — подтвердил Громак.

— Я тоже… Мать давно видел?

— Последний раз лет шесть, а то и семь назад, — Иван на секундочку замешкался, мысленно складывая нехитрые числа. — Чёрт… Вот время летит! Летом целых восемь стукнет!

— Беспризорничал? — Владимир пробурил юнца пронизывающим взором и принялся скручивать очередную самокрутку.

— Было дело, — не отвёл взгляда тот. — В основном на южном направлении. Ташкент, Севастополь…

— Надо же! Меня тоже заносило в те края… Может, и встречались где-то ненароком, как думаешь, а?

— Вряд ли…

— Да… Ещё… На киче ты, случайно, не парился?

— Не успел. А ты?

— У меня — аж тридцать шесть лет стажу. Если суммировать все приговоры судов, конечно.

— Что, есть такая практика?

— Нет… По нашему советскому законодательству сроки не суммируются, но всё же…

— По какой статье? — подозрительно покосился на капитана Громак, наперёд зная, каким окажется его ответ.

И он не замедлил последовать, подтвердив тем самым логичность, последовательность, правильность и точность умозаключений юного — и в то же время уже достаточно бывалого — бойца.

— Кражи! В нашем детдоме "Привет красным борцам" воровать научиться было легче, чем письму и чтению… Кстати, чтоб ты знал: мастерство вора сродни мастерству разведчика.

— Возможно…

— И там, и там нужна особая дерзость. Смекалка… Наконец, терпение… Без него разведчик, как и вор, что сосиска без горчицы…

— Согласен. Мне лично, кстати, терпения никогда не хватало. Потому и попадался. Много, между прочим, раз… Но всё время как-то проносило! Бог берёг… И когда крест золотой у батюшки стырить пытался, и когда в карман капитана второго ранга залез, — пошёл на откровение Громак — чуть ли не впервые в своей пока ещё не самой долгой жизни. — Тот мореман в конечном итоге и дал мне путёвку в жизнь. Направил, можно сказать, на праведный путь…

— Надо же! А меня — бывший танкист. Полковник. Он у нас на лагере в политических ходил, но Родину любил похлеще иных членов ВКП(б), старых большевиков то бишь, к числу каких принадлежали все мои предки: мать-отец, бабки-деды!

— Круто… — что ещё можно сказать, Громак не знал.

— Ты конечно же комсомолец? — продолжал знакомство с новым бойцом Владимир.

— Естественно.

— А я партийный. Уже больше года, ёпсель-мопсель!

— Со столькими-то судимостями?

— Ну да… Искупил вину, выходит… Собственной кровушкой смыл её. Окончательно и бесповоротно.

— Согласен.

— Выходит, подружимся, сойдёмся, ёпсель-мопсель, характерами? — полуутвердительно-полувопросительно произнёс Владимир.

— Непременно.

— Видишь на горизонте перелесок? — капитан ткнул пальцем куда-то вдаль, туда, где виднелся длинный ряд стройных белоснежных берёзок, частично разбавленных какими-то хвойными деревьями.

— Вижу.

— Рай! Красотища! Такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

— Ещё бы! Это ведь Украина… Моя ненька! Здесь и воздух чище, и вода прозрачней, и сады зеленее.

— Ну, не скажи, братец, — несогласно покачал головой Подгорбунский. — То ли дело у нас, в Сибири… Ширь, простор, раздолье. Эх, скорее бы весна… И конец войны… Победа!

— Боюсь, до неё мы ещё не по одной паре сапог стопчем! — вздохнул Иван, расстёгивая ворот гимнастёрки — солнце с каждым днём становилось всё более назойливым, тёплым и ласковым.

— Возможно. Но до Берлина всё равно дойдём! Теперь уж точно, поверь мне.

— Другой бы спорил, а я не буду!

— Вот возьмём Рейхстаг — и повернём обратно… Домой! Тайга, Байкал — лучше мест на всём белом свете не найти. Кстати, ты бывал там когда-нибудь? — спросил Подгорбунский.

— Нет. Не приходилось.

— Вот глядишь: вроде озеро, а по площади ненамного меньше иного моря! Куда не кинь оком — ни в одну сторону краёв не видать!

— Ты это серьёзно? — не поверил Иван.

— Серьёзней не бывает! А рыбы-то, рыбы… Просто немерено! Аж кишит… Косяками ходит… На голый крючок берёт.

— Не царское это дело — удочками размахивать… — поморщился Громак. — У нас, на Азове, иные способы ловли в ходу.

— И какие же?

— Поставил сетку и дремлешь в лодчонке. Покемарил часок-другой, разул зенки — там поплавок ушёл под воду, за ним — другой, третий! Поднял сеть — и улов в лодку! Кайф необыкновенный! Причём даже красненькая рыба иногда попадалась: осётр, белуга. Не говоря уже о чопе.

— Чоп… Что ещё за ёпсель-мопсель? — озадачился Владимир.

— Так у нас судака называют. Котлеты из него — пальчики оближешь.

— В Сибири народ больше пельмени предпочитает. Навалял, бросил в ледник — на всю зиму хватит!

— И опять — согласен.

— Постой… А при чём здесь Азов?

— Я из Ногайска[60], где река Обиточная… — пояснил Громак.

— Какая?

— Обиточная!

— Блин! Выходит, мы с тобой в какой-то степени ещё и земляки… — удивлённо покачал головой Подгорбунский.

— А ты сам откудова? — озадачился Иван.

— Родом из Читы. А призывался с Иваново, знаешь такой город?

— Слыхал. Ткацкая столица. Девчат там вроде бы видимо-невидимо. Сила-силенная, как говорят у нас на Украине. На любой вкус!

— Да — немерено… — улыбнулся Подгорбунский. — Природа, между прочим, тоже ничего. Речка всё же знатная: Уводь — приток Клязьмы! Опять же: рыба всякая, раки… Но до наших, нетронутых цивилизацией таёжных потоков ей, конечно, далековато. Вот закончится война и махнём мы вместе за Урал, порыбачим, поохотимся… Отдохнём так, что мало не покажется!

— Хорошо, что о раках вспомнили… У нас этого добра тоже хватает… Полные трусы, бывало, набивал! — похвалился Громак.

— Как это?

— Элементарно! Нырнул, впихнул руку в нору, вытащил чертяку за клешняку или ещё лучше за усы и завернул за резинку.

— Научишь?

— Запросто!

Капитан широко и довольно улыбнулся.

— Стоп, — опомнился Громак. — Чита. Иваново… Какие ж мы тогда земляки, а, командир?

— Самые натуральные. Дед мой по материнской линии — Иннокентий Шнее — на Обиточной косе жил. Только с другой, Крымской, стороны, — пояснил Владимир.

— И как он в Сибири очутился?

— А то ты не догадываешься?

— Тоже воровал? — предположил Иван.

— Нет. Он политический. Проходил по так называемому процессу "ста девяносто трёх". Слыхал?

— Конечно. Я историческую литературу страсть как уважаю.

— Кстати, супруга его, моя бабка, тоже с Украины была. Янченко её фамилия.

— Понял… Что ж — за Урал — так за Урал. После Победы, конечно… А сейчас куда? — вернул разговор в русло настоящего Иван.

— На запад Украины. Мои орлы рванули так, что без скоростной техники за ними не угнаться. Вот-вот на границу выйдут!

— Ты им телеграммку, что ли, отправь, — хихикнул Громак. — Предупреди, чтоб последний и решительный штурм фюрерского логова без нас не начинали.

— До последнего ещё далековато… Успеем!

— Как знать! Не дай бог, вздёрнут бесноватого без нашей помощи, что потом внукам скажем?

— Не знаю…

— Провтыкали! Прошлёпали! Только кто тогда уважать нас будет, а? — не унимался Иван.

— Согласен… Хочешь, анекдот расскажу на эту тему. Как говорят кавказцы — алаверды; в продолжение традиции? — неожиданно предложил Подгорбунский.

— Свежий?

— Свежее не бывает… И сейчас ты поймёшь почему.

— Ну, давай… — поторопил командира Громак.

— Даже не анекдот — притчу. Из будущего!

— Заинтриговал, земеля!

— Вот, как ты думаешь, что случилось бы с маршалом Жуковым, которого со дня на день представят в качестве командующего нашим Первым Украинским фронтом…

— Откуда такие сведения?

— От верблюда! Разведка знает всё. И даже больше… Я могу продолжать?

— Валяй, ёпсель-мопсель.

— А вот перекривлять меня не надо, даже несмотря на завязывающуюся близость отношений, — предостерёг Владимир.

— Слушаюсь…

— Значит, так… Вот, скажи мне по секрету, что будет, если не он — Жуков, а кто-то иной из выдающихся наших полководцев, к примеру, Конев, который только что тоже стал маршалом, повесит на куполе Рейхстага красный флаг, а?

— Что?

— Георгий Константинович без лишних раздумий пустит пулю себе в лоб.

— Да? — озадачился Иван.

— Да! А если всё-таки именно он возьмёт Берлин?

— Тогда застрелится Иван Степанович! — догадался Громак, смекалки которому было не занимать.

— А знаешь, что случится, если это сделает вообще иная сторона? — продолжал настойчиво допытываться Подгорбунский.

— Какая ещё иная?

— Союзнички хреновы. Англичане с американцами, давно обещающие Сталину открыть в Европе второй фронт…

— И что же?

— Наш главнокомандующий прикажет пустить первую пулю в лоб Жукову, а вторую — Коневу…

— Да уж… Поучительно… Но…

— Всё, никаких "но"… Хватит разглагольствовать… Садись за штурвал, Иван Григорьевич, — покажешь свои выдающиеся способности.

— Есть!

— На меня больше не оглядывайся. Устраивайся поудобней и жми на всю катушку. Чтобы успеть к Победе…

— Слушаюсь, товарищ командир!

3

Через несколько дней Подгорбунский и Громак наконец-то догнали быстро уходящие на запад передовые советские войска.

И обрадованные разведчики в честь их прибытия устроили пир на весь мир.

А как же иначе?

Командир вернулся, да ещё и с новым, виртуозным — по его же мнению, механиком-водителем.

Плюс четвёртая звёздочка на погоны; опять же Герой Советского Союза, — самое высокое в стране звание, которое ещё не успели "обмыть", — в общем, поводов для веселья — хоть отбавляй!

Жаль, конечно, что в подразделении — сухой закон, но и с трофейным сидром можно вволю порезвиться. Было бы желание!

После кратковременного застолья, как водится, устроили песни-танцы и прочие "шманцы".

С деревьев листья облетают

(ёпсель-мопсель),

Пришла осенняя пора.

Всех хлопцев в армию забрали

(хулиганов, разгильдяев),

Настала очередь моя

(главаря)!

И вот приносят мне повестку

(на бумаге с-под селёдки)

Явиться в райвоенкомат!

Мамаша в обморок упала

(с печки на пол),

Сестра сметану разлила.

А я, парнишка лет шестнадцать

(двадцать, тридцать, может, больше),

Поеду на Германский фронт

(просто так, для интереса, посмотреть, что там и как).

Летят над полем самолеты

(бомбовозы, мессершмиты),

Хотят засыпать нас землей.

Бежит по полю санитарка

(звать Тамарка)

С большою клизмою в руках.

А я, парнишка лет шестнадцать

(двадцать, тридцать, может, больше),

Лежу с оторванной ногой

(притворяюсь, будто больно, очень больно)…[61]

Вот только Громак песню, вдохновенно исполненную разведчиками, не поддерживал — он попросту не знал её слов.

Зато, как и все мы, сразу понял, откуда командир подцепил одно из самых любимых своих выражений.

— Ну, чего не поём? — заметил "непорядок" наблюдательный Подгорбунский.

— Не умею!

— Ну да ладно! Казак — и "не умею". Быть такого не может — апри… априо… Как правильно, Вань?

— Мне откуда знать?

— Ты же сам хвалился, что книг много читаешь!

— Наверное, априори. То есть основываясь на предшествующем опыте.

— О! Точно! Услышал словцо, — понравилось, а запомнить никак не могу; как ни скажу — так и перевру! Так чё ты не подвывал?

— У меня свои песни, — огрызнулся, привычно уходя в себя, Громак.

— Какие, если не секрет?

— По-украински поймёшь?

— Попытаюсь.

— Кидай плуг, козаче, бери ніж. Та де здибав воріженька — та й заріж[62], — то ли прошептал, то ли негромко продекламировал, то ли напел младший сержант.

— Актуально, ёпсель-мопсель! — по-дружески потрепал его плечо командир, а теперь ещё и старший товарищ — надёжный, уважаемый, верный. Одним словом — авторитетный!

4

Наверное, нужно сказать несколько слов о новом соратнике Подгорбунского и о его подвиге, о котором Иван рассказал предельно скупо, а Владимир, хорошо понимавший чувства молодого красноармейца, не стал допытываться…

Конечно же Александр Твардовский посвятил своё стихотворение, написанное в 1943 году, не какому-то другому, мифическому Громаку, а именно нашему. Ивану.

Давайте ка вспомним его содержание:

ИВАН ГРОМАК

Не всяк боец, что брал Орел,

Иль Харьков, иль Полтаву,

В тот самый город и вошел

Через его заставу.

Такой иному выйдет путь,

В согласии с приказом,

Что и на город тот взглянуть

Не доведется глазом…

Вот так, верней, почти что так,

В рядах бригады энской

Сражался мой Иван Громак,

Боец, герой Смоленска.

Соленый пот глаза слепил

Солдату молодому,

Что на войне мужчиной был,

Мальчишкой числясь дома.

В бою не шутка — со свежа,

Однако дальше — больше,

От рубежа до рубежа

Воюет бронебойщик…

И вот уже недалеки

За дымкой приднепровской

И берег тот Днепра-реки

И город — страж московский.

Лежит пехота. Немец бьет.

Крест-накрест пишут пули.

Нельзя назад, нельзя вперед.

Что ж, гибнуть? Черта в стуле!

И словно силится прочесть

В письме слепую строчку,

Глядит Громак и молвит: "Есть!"

Заметил вражью точку.

Берет тот кустик на прицел,

Припав к ружью, наводчик.

И дело сделано: отпел

Немецкий пулеметчик.

Один отпел, второй поет,

С кустов ссекая ветки.

Громак прицелился — и тот

Подшиблен пулей меткой.

Команда слышится:

— Вперед!

Вперед, скорее, братцы!..

Но тут немецкий миномет

Давай со зла плеваться.

Иван Громак смекает: врешь,

Со страху ты сердитый.

Разрыв! Кусков не соберешь —

Ружье бойца разбито.

Громак в пыли, Громак в дыму,

Налет жесток и долог.

Громак не чуял, как ему

Прожег плечо осколок.

Минутам счет, секундам счет,

Налет притихнул рьяный.

А немцы — вот они — в обход

Позиции Ивана.

Ползут, хотят забрать живьем.

Ползут, скажи на милость,

Отвага тоже: впятером

На одного решились.

Вот — на бросок гранаты враг,

Громак его гранатой,

Вот рядом двое. Что ж Громак?

Громак давай лопатой.

Сошлись, сплелись, пошла возня.

Громак живучий малый.

— Ты думал что? Убил меня?

Смотри, убьешь, пожалуй! —

Схватил он немца, затая

И боль свою, и муки:

— Что? Думал — раненый? А я

Еще имею руки.

Сдавил его одной рукой,

У немца прыть увяла.

А тут еще — один, другой

На помощь. Куча мала.

Лежачий раненый Громак

Под ними землю пашет.

Конец, Громак? И было б так,

Да подоспели наши…

Такая тут взялась жара,

Что передать не в силах.

И впереди уже "ура"

Слыхал Громак с носилок.

Враг отступил в огне, в дыму

Пожаров деревенских…

Но не пришлося самому

Ивану быть в Смоленске.

И как гласит о том молва,

Он не в большой обиде.

Смоленск — Смоленском. А Москва?

Он и Москвы не видел.

Не приходилось, потому…

Опять же горя мало:

Москвы не видел, но ему

Москва салютовала.

Правда, сам Громак о существовании посвящённого ему стихотворения и вправду ничего не знал — вплоть до исторической встречи с однополчанами, которая состоялась в Москве аж в 1965 году, в честь 20-летия Великой Победы.

И кого ему удалось отправить к праотцам там, под Смоленском, — тоже долго не ведал.

А немец попался непростой.

Знатный, можно сказать.

Конечно, не гауляйтер НСДАП. Но тоже немалая шишка — кадровый офицер, фотолюбиль, никогда не расстававшийся со своим модным аппаратом и скрупулёзно фиксировавший на плёнку все выдающиеся "подвиги" — личные и сослуживцев.

Именно в его планшете были обнаружены уникальные снимки казни Зои Космодемьянской, после чего мир и узнал об этом зверском преступлении фашистов.

Вот такие дела…

5

В двадцатых числах марта 1944 года части 1-й танковой армии генерала Катукова вышли к Днестру.

Эх, форсировать бы эту водную артерию прямо сейчас, с ходу, с лёту!

Да как?

Тылы ещё не подоспели; квалифицированных (да что там квалифицированных — любых!) сапёров днём с огнём не найти — кто будет наводить переправу?

И чем? Понтонов в передовых частях, как известно, не держат!

А что, если?..

Михаил Ефимович подозвал Подгорбунского, и они вдвоём пошли вниз за течением красавицы реки по её обрывистому берегу.

После блестящей операции по освобождению города Казатина, легендарный полководец предпочитал не приказывать Владимиру, а по-человечески просить его об услуге, а то и об одолжении неслыханный случай даже в истории Рабоче-крестьянской Красной армии.

Вот, например, как он сам описывает своё общение с героем-разведчиком в послевоенных мемуарах:

"Встретились с ним на берегу Днестра. Коротко объяснил я, в чем суть дела, и по-дружески, не в порядке приказа, а именно по-дружески, попросил:

— Будь добр, товарищ Подгорбунский, уведи у немцев понтонный парк. Сослужи службу, век будем помнить. — И шутя добавил: — Учти, работа сдельная, за нами не пропадет.

Вижу, у Подгорбунского глаза загорелись. Знаю: необыкновенные дела для него любых радостей дороже.

Козырнул он: "Будет исполнено" — и ушел к своим разведчикам…"[63]

В тот же вечер Иван и ещё один закалённый в боях механик-водитель получили приказ выступить вместе с командиром в ночную разведку — всего лишь двумя боевыми машинами. (И то те, как оказалось, были нужны лишь для того, чтобы взять на буксир понтоны.)

Глубокой ночью глухими тропами они провели свои танки сквозь боевое охранение противника и с тыла ворвались в деревню, в которой находился немецкий понтонный парк, словно снег на голову обрушившись на немногочисленный фашистский гарнизон.

Активная фаза атаки длилась недолго.

Заслышав первые звуки стрельбы — специфическое потрескивание, издаваемое советскими автоматами (их фрицы уже прекрасно изучили и даже среди ночи запросто отличали от своих "шмайсеров"), враги, в последние полгода сполна познавшие горечь поражений, разбежались в разные стороны.

Нашим доблестным парням ничего фактически не осталось, как без боя взять "трофеи" и отбуксировать их на берег Днестра…

(Хотя существует и иная версия: мол, всю понтонную обслугу перебили Подгорбунский сотоварищи; к ней мы ещё вернёмся, когда дойдёт очередь до анализа вторичного представления Владимира Николаевича к высокому званию Героя Советского Союза.)

…Подоспевшие армейские саперы при содействии неугомонного Громака, знавшего толк в инженерном деле: для того и существуют ШИСБр — штурмовые инженерно-сапёрные бригады — быстро-шустро организовали переправу, по которой вскоре на правый берег Днестра перебросили колонну тяжёлых автомобилей, гружённых горючим и боеприпасами.

Так Ваня получил боевое крещение уже в составе Первой танковой армии, которую в том числе и за этот, описанный нами, подвиг, вскоре — уже 25 апреля — удостоят наименования гвардейской.

6

По поводу практически бескровного преодоления очередной водной преграды по пути, ведущему на запад, — к основному логову главного предводителя фашистского зверья, — разведчики решили временно отменить ранее установленный командиром "сухой закон".

Тем более что повод был подкреплён наличием самого необходимого в таких случаях атрибута — среди захваченного у врага имущества случайно оказалась 200-литровая бочка настоящего баварского пива.

А пиво без раков, как известно, всё равно, что щи без капусты!

Подгорбунский, к тому времени хорошо осведомлённый о выдающихся способностях Громака в деле ловли членистоногих (незачем было бахвалиться!), предложил Ивану продемонстрировать свою сноровку в днестровских водах, тем более что местные жители наперебой заверяли: "Тут цього добра, як гною"[64].

Поутру младший сержант отправился выполнять поставленную задачу. Для этого ему понадобился резиновый костюм, используемый бойцами подразделений противохимической защиты.

Спросите, с какой-такой целью?

Отвечу…

Конец марта.

Температура воды никак не больше плюс пятнадцати градусов. Голышом не шибко-то и разгуляешься!

Впрочем, раздобыть костюм — причём отличного качества — трофейный — для разведчиков не составило особого труда. Их полно пылилось на складе бригады: захватили ещё во время освобождения Казатина.

"Клёв" был великолепный. Замечательный. Головокружительный. Отменный.

В каждой норе — по раку. К тому же многие из них уже с икрой под скрученным хвостом — так самки защищают, берегут своё долгожданное потомство.

Прогуливаясь по берегу реки против течения, за которым уходила мутная вода, Володька едва успевал ловить панцирных тварей, с периодичностью всего в несколько секунд вылетающих откуда-то снизу, из-под воды, и складывать добычу прямо в наполненный речной влагой котелок — самый большой из пребывающих "на вооружении" хозчасти.

Соль-перчик, молодая, только что зазеленевшая крапива — и на костёр.

"Раки любят, чтобы их варили живыми". Ещё Лев Толстой в романе "Воскресение" сформулировал эту, прямо скажем не самую гуманную, житейскую мудрость!

Правда, Володька в отличие от книгочея Громака и слыхом не слыхивал о подобном высказывании великого русского писателя. Как, впрочем, и о самом его существовании.

Зачем? Как любил говаривать сам Подгорбунский: "Я даже газет не читаю… А международное положение чувствую сердцем…"

Но мы об этом уже упоминали…

7

Вечерело…

Пива оставалось ещё довольно много.

А раки уже подходили к концу, когда на тропинке, проторенной сотнями пар солдатских сапог, в отблесках догорающего костра отразилась одинокая женская фигурка — изящная и стройная.

Узнать её было "делом техники".

— Встать! — мгновенно скомандовал Подгорбунский. — Смирно!

— Вольно! — озарила улыбкой кромешную тьму миловидная девушка в форме РККА. И всем сразу стало светлее!

Это была та самая, уже знакомая нам, Александра Самусенко, единственная в Советской армии женщина — командир танка. А с недавних пор и вовсе — заместитель командира 1-го батальона 1-й танковой армии.

— О! Землячка! Привет! — Володька хлопнул себя по бёдрам и, приплясывая, пошёл навстречу красавице. — Где ты пропадала, родная?

— Прибыла из госпиталя для дальнейшего прохождения службы! — бодро отрапортовала Шурочка, хоть конечно же могла этого и не делать, ибо по званию была равна командиру разведчиков (она тоже получила недавно капитана), а по должности и вовсе превосходила его.

— Не побрезгуешь, присядешь рядом с нами?

— Не могу. Сначала — в штаб и только потом…

— Потом суп с котом. Глянь, что у нас есть…

— Раки? Мои любимые…

— Оне родимые… Ты того, землячка, ступай, но помни: через четверть часа от них останутся лишь рожки да ножки, одно лишь воспоминание! Надеюсь, приятное.

— А с чем вы их потребляете, братцы? — Она потянула носом и наконец-то разглядела канистру с пивом, точнее, вертевшегося возле неё одного из бойцов, — тучного и неповоротливого — именно его Володька определил "старшим по разливу". — Неужто с пивком?

— Так точно, товарищ капитан, с баварским-с. Ну, идите уже, идите, а то штабисты вас заждались.

— Ты так, да? А ещё друг называется! Земляк — святое для русского человека слово… Что ж, будь что будет, пропади оно всё пропадом…

— Вот это — правильное решение!

— Не зевай, Вова, — наливай! Ох, и вкуснотища… Где вы, миленькие мои, таких деликатесов набрали?

— Ясно, что не на Читинском пивном заводе.

— Понимаю.

— Фрицов раскулачили, пока они дремали. Подцепили пивко вместе с понтонами, и тю-тю — на Воркутю[65]. Знаешь такой город?

— Нет… Ах, какая шейка… А икра-то, икра… Это же просто чудо! — продолжала восхищаться Александра. — Нет, раки точно не фашистские!

— Наши. Ванька по ним — первейший спец! В нору руку запустил и тащит. То за усы, то за лапу, пардон — клешню… Только успевай подхватывать!

— Ну и где этот удалой потрошитель подводных дыр?

— Я здесь! — покраснел, как сваренный рак, поднимаясь во весь свой немалый рост, Громак.

— Молодец. Красавец, — с головы до пят окинув юношу беглым взглядом, оценила Самусенко. — От имени командования выношу тебе благодарность.

— Есть. Слушаюсь. Спасибо… — окончательно оробел храбрец, но быстро совладел с собой и закончил, как положено по новому Уставу: — Служу Советскому Союзу!

— Вольно… Имя у тебя есть?

— Так точно. Иван. То есть младший сержант Громак!

— Всего лишь младший? Товарищ капитан, Владимир Николаевич, дорогой… Срочно устранить это вопиющее упущение, немедленно исправить удручающее положение дел!

— Слушаюсь, Александра Григорьевна!

— Значит, ты брал их голыми руками, Ваня? — никак не унималась Самусенко.

— А как же иначе? — даже удивился Громак. — У нас на Украине это дело называется "печеровать", то есть шарить по печерам. Пещерам — по-вашему.

— Да поняла я… Поняла… У самой ведь в родословной какие-никакие украинские корни имеются, впрочем, почти как у каждого человека на святой русской земле… Не страшно было?

— Нет.

— А если в норе вдруг крыса или, например, уж, а то и какая-нибудь экзотическая водная змея? Мало ли что матушка-природа сотворить может…

— Людей бояться надо. Всякая тварь чует человека за сотни вёрст и бежит прочь так, что только пятки сверкают, ежели они, конечно, у этой твари есть! — несмотря на всю неловкость положения, в который раз умудрился продемонстрировать зачатки зарождающегося мастерства по умению убеждать любого собеседника будущий умник-эрудит Громак.

— А тебя что, они совсем не кусают? — продолжала оказывать какой-то уж больно нездоровый интерес к затронутой теме Александра свет Григорьевна.

— Ну почему же… Хватают иногда… Вот, взгляните, — Иван улыбнулся и продемонстрировал свои израненные ладони. Правда, виноватыми в их плачевном состоянии были не столько панцирные чудища, сколько твёрдый, часто с большим содержанием известняка и мела грунт Днестровского дна и берегов, где раки рыли свои норы. (В мыслях Ваня метко назвал такую породу карстовой.) Изорвать, исцарапать до крови руки, ковыряясь в ней, — раз плюнуть!

Ситуацию разрулил сам Подгорбунский, сведя всё к достаточно двусмысленной шутке:

— Женщины нас, между прочим, тоже покусывают. Время от времени, в перерывах между боевыми действиями, — заключил он под хихикание остальных разведчиков. — Но мы их не избегаем. И охотно берём голыми руками, как вот, например, Громак раков.

— Знаем мы вас! — махнула рукой танкистка. — Один трёп. А как дойдёт до дела…

— Тогда что? — одновременно нетерпеливо выдохнули десятки мужских уст, давно, а то и никогда не знавших поцелуев любви.

— Ничего, — грубо отрезала красотка и поставила на бочку свой пустой стакан. — "Всё, приходите завтра…" Наловишь ещё, Ваня?

— Смотря как просить будете… — неожиданно для самого себя пробурчал обычно предельно вежливый, учтивый и по природе деликатный младший сержант Громак.

8

— Что, запала в душу? — грустно поинтересовался командир, когда силуэт девушки окончательно растворился в кромешной тьме.

— Да! — честно признался Громак. — Уж больно хороша, зараза…

— Предупреждаю: она уже не одного свела с ума.

— И тебя тоже?

— Нет. Я, братец, — стойкий оловянный солдат. Кремень. Нельзя мне с ней. Ибо мы — родственные души.

— Классная девка…

— Какая она тебе, к чёрту, девка? Командир. Капитан Рабоче-крестьянской Красной армии.

— Если не секрет, сколько ей сейчас лет?

— Вот что чувства нежные с человеком делают! Не прошло и двух минут с момента расставания с объектом зарождающейся страсти, а он уже стихами щебечет! Двадцать два, Ваня, двадцать два… А это, друг мой, как известно, — перебор…

— В каком смысле?

— В самом, что ни есть прямом, товарищ сержант… Как в знаменитой карточной игре, называть которую в местах не столь отдалённых "очком" небезопасно.

— Понял… А выглядит значительно старше! Я бы с ней сходил… в разведку. Куда-нибудь. Когда-нибудь.

— На чужой каравай — рот не разевай.

— У неё есть муж? — ревниво осведомился Иван.

— Нет. Просто Шурка тебе явно не по зубам. Не твоего полёта, птица, ясно?

— Это почему же? — чуть ли не обиделся Громак.

— Высокое начальство на неё зубы точит, и то облом за обломом, понял?

— Не очень…

— Мал ты ещё. Повоюй немного. Наберись опыта.

У тебя всё впереди.

— А если…

— Никаких если, товарищ младший сержант… — отрезал Подгорбунский. — Сказал ведь: родственные души. Я, ты, она… Александра с двенадцати лет в Красной армии. Сначала воспитанницей, затем курсантом танкового училища…

— Ух ты!

— На фронте с первого дня войны…

— Как я! Вот почему "родственные души", — наконец-то догадался Громак.

— Так точно. Мы с землячкой ещё с Воронежского фронта, с Курской дуги — плечом к плечу. Она — мой боевой товарищ, а с товарищами… Нельзя ни при каких обстоятельствах. Усёк?

— Так точно. Спасибо за науку, товарищ капитан!

— Не за что, — хмыкнул Владимир.

— Но, может, я всё-таки попытаюсь? — робко предположил Громак.

— Не стоит. Лучше я тебя с Машей познакомлю.

— Кто такая?

— Лучшая подруга моей Анечки.

— Какой Анечки?

— Они в банно-прачечном отряде вместе служат, — пояснил Владимир. — Здесь, неподалёку… Полчаса быстрой ходьбы.

— Готов хоть сейчас. Договорились.

— Только смотри мне — без шуток. Чтоб всё по-серьёзному, по-мужски, — строго предупредил Подгорбунский.

— Есть, товарищ командир!

9

Со своей ненаглядной, своим, как он говорил, "солнышком" — Анечкой Беляковой, — Владимир Подгорбунский, тогда, естественно, ещё не Герой Советского Союза и даже не капитан Рабоче-крестьянской Красной армии, но уже офицер, известный и очень популярный в войсках разведчик, познакомился всего несколько месяцев назад — в кузове грузового автомобиля, в котором он возвращался в свою часть из госпиталя после очередного, не самого тяжёлого ранения.

Две милые девчушки в так идущей им полевой военной форме — тщательно подогнанной, приталенной, идеально отутюженной — маялись на обочине дороги в надежде поймать хоть какую-нибудь попутку, чтобы добраться в только что освобождённый нашими войсками город Сумы (между прочим, для того, чтобы найти закройщика и заказать ему обновки! Война — войной, но стремление выглядеть красиво и модно никто не отменял).

Водитель остановил машину и принял красавиц "на борт".

Одна из них окинула оценивающим взглядом своего случайного попутчика и сразу же обнаружила разошедшийся шов на его маскировочном халате. За что немедля сделала офицеру замечание! Мол. непорядок у вас, товарищ!

Тот, как ни странно, ничуть не рассердился. И не расстроился. Напротив — сразу же проникся глубочайшим уважением к не терпящей беспорядка девчонке, удумавшей учить его — боевого командира, может быть, самого известного в войсках разведчика, уставной дисциплине!

Владимир густо покраснел и мгновенно уступил солдатке своё отдельное, козырное, место на огромном запасном колесе, не закреплённом, как положено по правилам, в надлежащем месте, а просто ездившем туда-сюда по полу деревянного кузова сразу за кабиной водителя, после чего, смущаясь, пообещал немедленно устранить замеченные недостатки.

Мол, как положено, сделаю, — и моментально доложу… По форме либо лично, либо письмом. Только черкни мне имя, фамилию и номерок части!

— Мне пишут нечасто, — возмущённо отрезала строптивица. — И то лишь самые близкие люди. Имя же у меня самое обычное, но не до такой степени, чтобы поминать его всуе!

— Тогда скажите, где вас искать? — резко и одновременно немного обиженно (что было совершенно несвойственно его крутому характеру) спросил "Бог разведки".

— Что ж… Пытайтесь — кто ищет, тот всегда находит…

— Ну хоть как-то намекните.

— Хорошо. Наша часть стоит в чистом поле где-то между Верхней и Нижней Сыроваткой[66]. Я чётко изъясняюсь?

— Более чем…

— Найдёте? Справитесь? — вдруг с промелькнувшей в голосе надеждой, поинтересовалась строгая попутчица.

— Запросто… — самоуверенно заявил Володька.

Юная строптивица насмешливо фыркнула и, когда автомобиль в очередной раз начал притормаживать на крутом повороте, на малом ходу спрыгнула с кузова, чтобы вскоре исчезнуть в неизвестном направлении.

Неужели фиаско?

Причём — полное и беспросветное, а?

Упустил! Прошляпил настоящую, может быть, единственную любовь всей жизни?

Ага… Не тут-то было!

Разведчик всегда остаётся разведчиком.

Вернувшись с очередного ответственного задания, Володя быстро установил, как сейчас сказали бы, персональные данные приглянувшейся солдатки и место её службы: 74-й отдельный банно-прачечный отряд.

С тех пор каждую свободную минутку он старался находиться рядом со своей избранницей. И даже пообещал её подругам, что "в честь дружбы с Аней станет Героем Советского Союза". Те только посмеялись в ответ: "Ну, какой ты герой? Портки с дырой!"

А он запомнил.

И клятву свою сдержал. Уже в начале весны 1944-го в очередной раз явился в "женское спец-подразделение" с Золотой Звездой на широкой мужской груди.

Однако останавливаться на достигнутом Владимир не собирался! Ни в бою, ни в карьере, ни в личной жизни.

Не в его правилах.

Уже в следующий приезд он плюхнулся на колени перед всем строем:

— Дорогая Анечка, выходи за меня замуж!

10

Сладкие юношеские грёзы!

Девушка мечты заходит в душную армейскую палатку, выбирает именно его из нескольких десятков мирно посапывающих бойцов непобедимой Красной армии (к счастью, лежит он лицом кверху рядом с самым запахнутым на шнурки входом!), берёт за руку и уводит на заливаемую ярким утренним солнцем чудесную лесную поляну.

Чёрт, это и не сон вовсе…

— Т-с, — прикладывает указательный палец к губам прекрасная фея, которую в "миру" совершенно несправедливо дразнят капитаном Самусенко.

"Что, забыл о нашем уговоре?" — спрашивают её горящие плутовские глаза.

"Я думал, вы шутите… насчёт наловить ещё", — так же, по внутренней, междушевной линии связи, молча, отвечает Громак.

"Какие шутки, боец? Бегом в воду! Начальство на самом верху одобрило нашу безумную затею… Оно, как оказалось, тоже не прочь полакомиться членистоногими!"

Иван выволок из кустов трофейный защитный костюм (как будто знал, что он ещё пригодится!) и следом за Александрой обречённо поплёлся к воде, над которой нависал густой молочный пар.

— Ты с Подгорбунским давно знаком? — включая громкость звука, а на самом деле просто слегка повысив голос, окончательно развеяла его утренние иллюзии Самусенко.

— Нет. Чуть больше месяца…

— И как он тебе?

— Отличный парень. Прямой. Резкий. Немного бесцеремонный. Однако непродажный и крайне порядочный. Из тех, с кем без боязни можно идти в самую рискованную разведку…

— Вот и ходи!

— Слушаюсь! — пробурчал Иван.

— Мы с Володькой, между прочим, — родственные души, — продолжила Шурочка. — Оба рано остались без родителей, беспризорничали, бродяжничали, в общем, пережили трудное детство.

— Я тоже.

— Догадываюсь… Сам давно на фронте?

— С первого дня.

— Выходит, по идее вроде как не совсем чужой для нас человек?

— Наверное… — пожал плечами Громак.

— Где служил?

— Сначала на крейсере "Красный Кавказ". Как и ты — воспитанником.

— Наводил справки?

— Капитан рассказал… Затем в первой штурмовой комсомольской. Её у нас в Мелитополе доформировывали. В Виннице и Николаеве попросту не успели.

— Фашист не дал?

— Он, гад.

— Да… Первое время он пёр так, что мама не горюй! Казалось, ещё чуток — и нам каюк: побежим за Урал, аж пятки сверкать будут. А оно вон как обернулось!

— Ещё ничего не закончено. Надо бы немного поднатужиться, поднапрячься, собрать все силы в кулак… Перед последним и решительным, — высказался Громак.

— И я того же мнения! — И неожиданно спросила: — Ходят слухи, что ты отличился в рукопашной под Смоленском?

— Было дело, — попытался отделаться ничего не значащими фразами Иван, но не тут-то было.

— С этого места, пожалуйста, поподробней, как любит выражаться товарищ Подгорбунский, — потребовала Александра.

— Мы брали высоту, удерживаемую частью, воины которой… если, конечно, этих ублюдков можно так назвать… повинны в смерти легендарной Зои Космодемьянской, первой в стране женщины — Героя Советского Союза.

— Да знаю я, знаю… Не следует разжёвывать мне каждое слово, как какой-то тупой безмозглой курице! — нахмурилась Самусенко.

— Виноват.

— Проехали…

— Можно продолжать?

— Будь добр!

— Замполит тогда так и сказал: "Товарищи комсомольцы, против нас стоит 197-я дивизия вермахта… В плен это зверьё не брать — Сталин лично дал добро!" И такая злость меня тогда взяла, такой гнев обуял… Готов был их всех голыми руками порвать!

— Знакомое чувство… У меня тоже иногда случаются слабо контролируемые приступы невероятной, жуткой, всепоглощающей ярости. Как увижу разорённые сёла, поля, сплошь и рядом изрытые братскими могилами, так и хочется вскочить в танк и давить на ходу фашистскую гниду…

— Согласен… Давить и гнать до самого Берлина!

— Думаешь, дойдём?

— Не сомневаюсь!

— Скорее бы… Я, кстати, с родным братом Зои на фронте пару раз пересекалась. Санькой его звать. Александром.

— Выходит, вы тёзки?

— Ага…

— И что он, такой же лихой боец, как его сестра?

— По крайней мере — не хуже. Наш парень, танкист, закончил училище в Ульяновске[67].

— Вот как? Стыдоба, конечно, но я о его существовании и слыхом не слыхивал… Куда только политинформаторы глядели? А вы, часом, ничего не придумали, товарищ капитан?

— Всё точно. Он на КВ воюет. Что, как известно, означает "Клим Ворошилов".

— Так! Что вы там говорили про курицу?

— Какую ещё курицу?

— Безмозглую.

— Курица — не петух.

— Стоп. Хватит. Так можно в такие дебри забраться, ни один спец по крепкому слову не разгребёт.

— Принимается… КВ, между нами, отличная машина. Но явно недооценённая…

— Возможно.

— Мощная, тяжёлая, но вместе с тем довольно маневренная, даже юркая…

— Я бы не сказал!

— Снаряды от её брони, между прочим, отскакивают, как горох от стенки.

— В курсе… Только вот, по мнению некоторых, сведущих в бронированной технике товарищей, в первые дни войны наши доблестные командиры чаще использовали эти непробиваемые чудища не для ведения боевых действий, а для эвакуации с поля брани драгоценных собственных тел.

— Как ты говоришь: было дело, — тяжело вздохнув, согласилась с начинающим интеллектуалом Самусенко. — Но нам с Владимиром Николаевичем столь очевидные, как он говорит, косяки пришить точно не удастся. Равно как и к лейтенанту Космодемьянскому. Кстати, знай — на броне его КВ, насколько мне известно, красуется уникальная надпись личного характера…

— Какая?

— "За Зою!"

— Круто! — Иван наклонился и, изловчившись, за один миг сорвал целую охапку разных — синих, жёлтых, розовых луговых цветов; после чего учтиво поклонился и вручил букет своей очаровательной спутнице.

— Спасибо, — как-то растерянно пробормотала та, видимо, не ожидая от зелёного юнца подобной прыти. Или наглости? Но быстро пришла в себя и спокойно продолжила: — Ты вот что… Командира своего береги. Таких отчаянных раз в сто лет русская земля рожает. А иные земли и раз не могут!

— Есть беречь, товарищ капитан!

— Как говорит Фёдор Петрович…[68]

— Липатенков?

— Он самый. Ты уже познакомился с ним?

— Нет. Что вы!

— Давай на "ты". По крайней мере, в личных беседах. Один на один. Мы же почти ровесники!

— Давай… У него таких, как я, тысячи… Видел как-то раз издалека и то одним оком.

— Почему одним?

— Да так, к слову пришлось… А если честно, напоролся на сучок, когда в лесу дурачились… Мол, кто кого… Две недели после того ни хрена левым глазом не видел. Слава богу, всё наладилось — со временем!

— Веруешь?

— Ну да… А как же иначе?

— Тогда должен знать, что Господа не стоит поминать всуе.

— Понял. Исправлюсь…

— Чтобы ты понял, каков человек наш комбриг, скажу лишь, что он лично выписывал на Володьку представление к званию Героя Советского Союза… Многие не советовали этого делать, мол, босяк, бывший урка, что скажет партийное руководство, а он не убоялся и таки настоял на своём. Мол, кому ж тогда Героя давать, если не Володьке?

— Молодец! Всё верно подметил. Хотя, думаю, не шибко он и рисковал… Ты можешь и не знать, но у Подгорбунского сложились прекрасные отношения с самим товарищем Попелем…

— Членом Военного Совета армии?

— Так точно.

— Влиятельная фигура… Но я не о нём. Стоп! Чего вдруг мне вспомнился Фёдор Петрович?

— Не помню.

— Совсем из башки вылетело…

— Это я виноват. Перебил на ровном месте, прошу прощения…

— Вспоминай, о чём это я хотела сказать, заглаживай вину…

— Так… Сейчас… Постараюсь… О! Ты сказала: "Как говорит наш комбриг…", и мы переключились на другие темы.

— Точно… Я хотела передать однажды высказанное им мнение о твоём командире. О Володьке. Ещё актуально?

— Да.

— Цитирую: "В бою он — сущий дьявол. Такое иногда сотворит, что прямо не верится", — вот и вся, в сущности, характеристика. Короткая, но ёмкая.

— Что ж… Я лично по поводу такой оценки возражений не имею. Готов подписаться под каждым словом.

— Да кому нужна наша с тобой готовность? Там, наверху, всё без нас за нас решат.

— Это точно!

— А знаешь, сколько фрицев Подгорбунский лично положил на полях сражений?

— Никак нет.

— Много, на пальцах не сосчитать! Только в одной недавней вылазке за линию фронта троих застрелил, а ещё троих зашиб рукоятью пистолета. Младший сержант Никифоров всё это детально помнит и с радостью подтвердит, можешь поинтересоваться, если хочешь.

— Никифоров — это тот злобный шутник, что вернулся недавно из госпиталя и теперь ждёт новую машину?

— Ага.

— Ладно, спрошу при первом удобном случае.

— Не забудь, интересное было дело и познавательное… А пока суд да дело — послушай ещё одну байку…

— С удовольствием. Насчёт поговорить, как я погляжу, ты, сестрица, — мастерица!

— Это правда, баба всё-таки… Эй, ты где, Ванюшка?

— Да здесь, я… Здесь… Костюм напялить пытаюсь…

— Погоди-ка… — неожиданно остановила его Александра.

Громак недоумённо обернулся.

Позади него в окончательно растаявших сумерках наблюдалась какая-то непонятная, как любил говорить его теперешний командир, "движуха".

Внезапно над головой что-то просвистело.

И вдруг — как рванёт, как бахнет! Совсем рядом, где-то между ними и скопищем солдатских палаток.

После этого в тёмное ещё небо со стороны штаба ярко взвилась красная сигнальная ракета.

— Похоже, кончилась наша с тобой песня, товарищ сержант, не начавшись, — только и обронила Самусенко, бросаясь в сторону стоянки танков.

Как показалось самому Ивану — сказано это было с явными нотками сожаления в нежном, желанном, сладостно-певучем голоске!..

11

В тот день на их участке фронта фашисты затеяли нечто грандиозное, но в то же время труднообъяснимое. По мнению Подгорбунского — просто перепились и перепутали своё бегство на запад с подзабытым "дранг нах остен", что, как известно, в переводе на великий и могучий, означает "натиск на восток". Так или иначе, планы врага удалось сорвать, попытку контратаки — пресечь.

А когда всё стихло, высшее командование прислало за Володькой посыльного. И уже в штабной землянке Фёдор Петрович Липатенков поставил перед ним новую задачу, мало чем отличавшуюся от предыдущих: "Разведать правый фланг в направлении на запад вплоть до города Бучач[69] и постараться захватить его".

Мол, "дело трудное, потому тебе и поручаем".

Да… Ещё… "Будь крайне осторожен: где-то там обретаются старые знакомые из элитной эсэсовской дивизии "Адольф Гитлер"[70], разбавленные остатками "Тотенкопфа"[71]. Мы их всё бьём-бьём, но никак окончательно добить не можем".

— Сделаем! — как всегда предельно коротко заверил командир разведчиков и, вернувшись к себе, принялся в окружении самых доверенных бойцов анализировать карту местности, иногда высказывая вслух свои замечания и сомнения.

— Чёрт… Далековато, — скоро он пришёл к удручающему выводу. — И рельеф не самый идеальный: бесконечные холмы, овраги, малые речушки, как здесь говорят "потичкы", ударение на последнем слоге. Чтоб вы знали, — это уменьшительное от нашего слова "потоки"… В столь сложных условиях можно запросто напороться на засаду!

Но приказы, как известно, не обсуждают.

Их выполняют.

Поэтому уже в три часа ночи Подгорбунский поднял всех своих ребят по тревоге и коротко, сообщил:

— Всё, братцы! Выступаем на Бучач двумя машинами. Командиры — Висконт и Васильченко.

О задачах и целях предстоящей операции сообщу в пути!

— Есть! — дружно рявкнули бойцы.

— Громак!

— Я.

— Поведёшь один из танков.

— Слушаюсь.

— Всё. Вперёд, друзья! Так любит говорить генерал Лелюшенко[72], в лексиконе которого, похоже, только это единственное словцо и осталось!

— Для русского полководца — вполне достаточно. Самый знаменитый из них — Суворов — тоже обходился немногими фразами. "Атаковать! Победить! Вперёд!" — перехватил инициативу Иван, но капитан его прервал:

— По коням!

Больше ни слова не говоря, бойцы заняли свои места, и соскучившиеся по бездорожью танки дружно рванули в темень.

Да… Ещё… От себя добавлю.

Наши старые знакомые: Катуков и Лопатенков уже однажды освобождали Бучач — теперь уже в далёком 1939-м.

А вот Подгорбунский и его разведчики оказались в этих местах впервые…

* * *

С самого начала дела вроде бы пошли неплохо. Не совсем по маслу, но более-менее прогнозированно.

Разведчики по мощёной дороге без каких-либо эксцессов добрались до затерянного в лесах небольшого, но очень аккуратненького, ухоженного населённого пункта — то ли посёлка (или, как здесь говорят, сэлыща — большого села), то ли маленького городка.

Расспросили тамошних "мешканцев"[73]; те в один голос заверили, что ещё вчера немецкие танки находились в черте их местечка.

Но вечером куда-то девались.

Проще говоря, по-русски, по-нашенски: были — да сплыли!

— Далеко уйти они не могли. Давай, Ваня, сворачивай с большака на просёлок!

Под прикрытием густого тумана Т-34 послушно съехал с шоссе и чуть ли не вслепую помчал вперёд параллельным курсом вдоль всё время остававшейся справа главной дороги.

За ним на расстоянии в несколько десятков метров следовала вторая бронированная машина разведчиков.

Как вдруг впереди что-то ярко полыхнуло. Спустя несколько мгновений — ещё раз. Затем — снова. Сбоку и сзади. Совсем близко…

Но не попали ни разу!

"Враг издалека слышит урчание нашего двигателя, вот и лупит наугад по основной трассе — Догадался Владимир Николаевич. — А мы идём по более-менее безопасному маршруту слева от неё!"

— А ну, Колян, дай по вспышке!

— Есть! — мгновенно откликнулся лейтенант Васильченко.

"Бабах!"

Краснозвёздный железный исполин, содрогнувшись, громко "выплюнул" снаряд и с ещё большим остервенением пополз вперёд — прямо на горящий в засаде "тигр", на стволе которого Громак насчитал 18 колец: значит, столько наших танков погубили эсэсовцы "Адольфа Гитлера", до роковой встречи с парнями Подгорбунского, гонявшимися за ними, как сообщил Липатенков, ещё с Курской битвы.

Но всему приходит конец.

Око за око.

Зуб за зуб.

Поквитались — и вперёд, как можно дальше, чтобы успеть до рассвета сделать как можно больше! Ночь — самый верный союзник разведчика.

В сумерках успели преодолеть еще десяток километров.

А когда окончательно рассвело, перед ними предстала запряжённая двумя лошадьми подвода, на которой в одном направлении с нашими бойцами "путешествовали" пятеро немцев. Заметив вражеский танк, они бросились наутёк в сторону реки по непролазной пойме. Весеннюю распутицу никто не отменял!

И хоть всем известно, что "танки грязи не боятся", в таком болоте могли увязнуть даже вёрткие и чрезвычайно маневренные "тридцатьчетвёрки"!

Что делать?

Старший сержант Дмитрий Лукин предложил "не париться" и расстрелять убегающих из автоматов, однако Подгорбунский, как известно, никогда не искал легких путей.

— Федоров, Жариков, Анциферов, Никитин, Мазуров — за мной! — громко распорядился он и первым бросился вдогонку за фрицами.

Возвращаться из разведки без "контрольного пленного" было не в его правилах!

Не поняв своего "счастья", фашисты первыми открыли огонь по преследователям.

И снова, как говорится, — мимо кассы!

Что это с ними? Пуляют то из танковых пушек, то из стрелкового оружия — и всё время в "молоко". Совсем к концу войны утратили квалификацию, гады!

Наши дали пару очередей в ответ и таки прикончили одного из неудачников.

Ещё одному удалось бежать.

Остальных взяли в плен.

Двое из них были в маскировочных халатах без опознавательных знаков, а третий — при полном параде, в офицерской фуражке с черепом и костями на околыше.

СС! Этих ни с кем не спутаешь!

— Фёдоров, поди сюда!

Восемнадцатилетний юноша из Подмосковья, только-только закончивший школу — на целый год младше Громака! — ходил у Подгорбунского в переводчиках.

— Допроси старшего.

— Есть!

— Ну что он там шваргочет?

— Говорит, что, как и мы, — разведчик! Коллега, блин… Из "братской" дивизии "Адольф Гитлер".

— О, какой калиброванный тварёныш попался… Не зря говорят, что некоторых из них набирали туда прямиком из личной охраны фюрера…

— Спросить?

— Не надо! О! Снова закудахтал… Чё ещё он хочет?

— Просит не убивать… Дома, мол, дети малые остались! Два сына и дочка.

— А о наших детишках он думал, когда сюда шёл?

— Перевести?

— Нет. Спроси, что у них в Бучаче? Какие силы собраны? Где? Чем вооружены?

— По его словам, в городке полным ходом идет эвакуация тылов дивизии, войска и техника поспешно грузятся в эшелоны. На восточной окраине оставлен заслон — два танка, четыре орудия и пехота.

— Скажи, если соврал, я лично ему башку снесу!

Побледнел эсэсовец, видимо, за годы войны научился немного понимать великий и могучий, и стал на ломаном русском клясться, что сказал чистую правду.

Володя чуть ли не пинками затолкал троих пленных на один из танков, а командиру машины — старшему лейтенанту Висконту — приказал:

— Доставишь их в разведку корпуса и догонишь меня на подступах к Бучачу.

— Есть!

— Смотри, Лёха, за фрицев отвечаешь головой…

— Да, понял я, командир, понял — не впервой!

— И чтоб никаких несчастных случаев по пути с ними не случилось, ясно?

— Так точно!

— Не хочу, чтобы моих орлов особисты, как меня, через день на допросы таскали.

— Всё будет путём, командир. Доставлю пленных — и бегом назад!

— С богом, Лёха! Держись… Ты нам живой нужен.

— Мёртвый я и себе самому вряд ли понадоблюсь. Так что — ждите!

* * *

Теперь в распоряжении Подгорбунского остался только один танк. С одиннадцатью бойцами на броне и одним сапером. Держа всё время большак под наблюдением, Громак продолжал вести машину по просёлкам и оврагам.

Но, когда на шоссе появлялись грузовики или подводы, Т-34 мгновенно выныривал из "зелёнки" и тупо давил врага. Выживших добивали автоматчики.

Тех же, кому удавалось бежать, больше не догоняли. И не добивали. Господь им судья!

Километра за три до городской черты сделали небольшой привал в лесной ложбинке. Пообедали сухим пайком, попили родниковой (как говорят на Украине — джерельной) водицы, подремали по очереди, и снова — вперёд!

Теперь уже вместе с Висконтом, нашедшим товарищей по следу гусениц.

Напролом в город соваться Подгорбунский не рискнул и с целью уточнения обстановки отправил в пешую разведку лучших своих бойцов: Нырикова, Анциферова, Сидорова, Жарикова, Мазурова, Никитина (последние двое были земляками — из Курской области — и предпочитали всё время держаться вместе).

Ребята вернулись быстро и без потерь.

Бучачцы подтвердили показания пленного эсэсовца: немцы эвакуируют войска и технику, их прикрывают два легких танка и четыре орудия…

Жариков даже пошутил по такому поводу: мол, "не тот эсэс нынче пошел, что в сорок первом… Того, бывало, хоть стреляй — никогда правду не скажет…"

* * *

Старший лейтенант Висконт привёз приказ командования: попытаться захватить город и удерживать его до подхода основных сил, чтобы не дать врагу разрушить единственную переправу через левый приток Днестра — резвую, шальную речушку Стрыпа.

Без долгих раздумий Володя принял решение на Т-34 под управлением Громака ворваться в Бучач…

Висконт же тем временем по его плану должен был сеять панику в стане врага, ведя шквальный огонь с разных направлений по кладбищу, где стояла немецкая артиллерия, — пусть думают, что город атакует целая бригада!..

Так и сделали.

Алексей быстро подавил ответный огонь немногочисленных орудий, а его партнёр Васильченко, командовавший танком, которым управлял Громак, с ходу поджег оба легких "панцерника" врага.

После этого Иван погнал машину в сторону железнодорожной станции, надеясь перехватить и разгромить эшелон противника, но тот уже успел отправиться на запад. Как расстроенно заметил капитан Подгорбунский: "Только хвост показал!"

А вот переправа осталась целой и невредимой. Немцы просто не успели её взорвать, хотя всё для этого было уже готово. Володя выставил у моста караул, а сам "полетел" к зданию жандармерии: сочувствующие советским воинам бучачцы сообщили, что в его подвалах содержится не один десяток заключенных.

Деревянная дверь, за которой скрывались ведущие вниз ступеньки, была заперта, но в ней торчал ключ. Может, вход в подполье, не приведи господи, тоже заминирован?..

— Ну-ка, взгляни, Иван!

— Чисто… Можешь открывать! — проведя ряд нехитрых манипуляций, профессионально оценил Громак.

Володя резко рванул на себя ручку.

Подвал оказался забит людьми, многие из которых, увидев своих спасителей, тут же рухнули без чувств на холодный цементный пол. То ли от неожиданности, то ли от нежданно свалившегося счастья, но, скорее всего, из-за того, что в тесном помещении просто не было, чем дышать.

— Кто здесь коммунисты? Выходи!

Первыми на воздух выбрались человек тридцать и сразу начали обнимать своих освободителей — героических советских солдат и офицеров…

Позже военкор Жуков в своей книге даже приведёт фамилии получивших свободу узников: Серебровский, Грицан, Татамель, Коробовский, Крупец, Чековец, Канатеев, Шандурский, Орлова… Ну кто после такого скажет, что наши войска на западе Украине простой народ не ждал?

Разведчики раздали освобождённым брошенные гитлеровцами винтовки. Подгорбунский сказал, мол, "теперь вы отвечаете перед советским командованием за порядок в городе, а комендантом у вас временно будет мой ординарец товарищ Власов!"

Не прошло и пяти минут, как местное население собралось на многолюдный митинг в поддержку наступающих красных войск, и капитан, символизировавший для бучачцев главного героя-освободителя, "пана охвицера", как говорили некоторые из них, был призван держать речь.

— Всё! Кончились ваши беды! Проклятые гитлеровцы изгнаны навсегда… Отныне и у вас навеки веков будет советская власть, — так звучал её главный посыл.

А в конце неизменное:

— Ёпсель-мопсель!

Позже эту историю Подгорбунский вспоминал исключительно со смешком:

— Вот бы сказали мне до войны, что я буду на митингах выступать, ни за что бы не поверил. Чему только солдат на войне не научится?..

12

Не успев как следует налюбоваться красотами средневекового Бучача и откровенно проигнорировав шедевры галицкого Микеланджело Иоанна Пинзеля, украшавшие барельефы многих местных здании, в том числе и городской ратуши, красные танкисты в спещном порядке повели свои машины ещё дальше на запад — в направлении довольно крупного западно-украинского города Станислава[74].

На реке Ворона[75] немцы возводили новый оборонительный рубеж: в засаде стояли два самоходных ору-дня, окапывались солдаты вермахта — числом около роты; рядом саперы минировали дорогу.

Наши парни незаметно обошли их с тылу и бросились в атаку, разбив самоходки и разогнав в разные стороны испуганных пехотинцев.

После чего, не сбавляя ходу, понеслись вперед — на Тысменицу[76].

И уже совсем скоро, не встречая сопротивления, они вышли к намеченной железнодорожной станции, чтобы немного "прокатиться" по путям и уже тогда свернуть к главной цели своего "визита" — переправе, находившейся всего в километре от Станислава.

Параллельным курсом по большаку летела в неизвестность еще одна "тридцатьчетвёрка", — старшего лейтенанта Алексея Висконта. Вдруг откуда-то загремели выстрелы, и она загорелась…

Подгорбунский, как всегда, успел засечь момент вспышки и сразу определил, что, используя знаменитую катуковскую тактику, огонь из засады ведут две вражеские бронемашины: "тигр" и Т-4[77], прикрывавшие подступы к областному центру.

На тот момент его группа уже пребывала в тылу немецких танкистов и начала совершать разворот к бою. Противник заметил этот маневр и стал лихорадочно готовиться к отражению атаки. Но как только один из фашистских танков — причём более современный — повернулся кормой к Т-34, Лисицкий скомандовал:

— Огонь!

В тот же миг "тигр" вспыхнул, как спичка.

А вот Т-4 успел нырнуть в низину и таким образом временно оказался недоступным для неминуемого возмездия.

Впрочем, праздновать победу всё равно было рано: в засадах на окраине Станислава стояли еще два "тигра", и они открыли бешеный огонь по единственному советскому танку.

Вдруг как дало, как бахнуло, как звездануло!

Аж уши заложило.

Огонь, искры пламени, взрывы…

Попали-таки, сволочи!

Как образно и точно говорят на Украине: поделили.

Причём, как выяснилось вскоре, довольно-таки "неслабо"!

Тяжёлая машина вздрогнула, заскрежетала, но пока ещё полностью подчинялась ловким рукам опытного механика-водителя.

Оглушенный взрывом, капитан скомандовал:

— Вперед, за домик…

И тут же его танк получил новый удар.

Лисицкому, который находился на броне рядом с Володей, оторвало голову и руку. У самого Подгор-бунского из ушей пошла кровь: лопнули барабанные перепонки, и он ничего не слышал. В голове — помутилось. Но, нагнувшись к люку, он чётко повторил приказ:

— Вперед, за домик…

Как это ни удивительно, но Т-34, принявший два прямых попадания, еще повиновался управлению. Громак увел его из зоны обстрела, раненый командир опять вскочил на башню и оттуда привычно руководил огнём по немецким машинам… Те трусливо попятились к Станиславу.

Наступила долгожданная передышка.

Выжившие разведчики подобрали тело Лисицкого, принесли и положили его на броню, после чего группа тронулась в обратный путь.

Володя соображал все хуже — в голове шумело, перед глазами плыли мутные круги. Но он крепился, мысленно твердя: "Надо вывести ребят… Во что бы то ни стало — вы-вес-ти!"

— Вперёд, братцы, только вперёд!

В Тысменице разведчики настигли четырех гитлеровцев — это был экипаж разбитого Лисицким танка, того самого, который погубил Лёху Висконта. Завязалась перестрелка, во время которой три фашиста были убиты; четвертый сдался в плен.

Как оказалось, "тигр" принадлежал все той же дивизии "Адольф Гитлер"…

Наконец-то Тлумач[78], где временно расположился штаб их родной бригады.

Пошатываясь, Подгорбунский подошел к полковнику Липатенкову:

— Ваше задание выпо…

Фразу Володя не закончил — потерял сознание. Очнулся уже в госпитале. Без него похоронили и Анциферова, и Лисицкого — их могила находится в самом центре старого парка в Тлумаче. По крайней мере, раньше находилась…

А от Нырикова, разорванного снарядом, выпущенным в упор, не осталось ничего. В том месте, где он погиб, установили небольшой обелиск, возле которого оставили немецкое орудие, расчет которого уничтожили бойцы разведгруппы Подгорбунского.

И написали на щите пушки: "Сильна смерть, но воля гвардейца к победе сильнее…"

Как вам такое?

Сегодня некоторые псевдоисторики (особенно "незалежные"), пытаясь преуменьшить, принизить подвиг советского солдата, утверждают (брешут!), что это были чуть ли не боевые роботы, практически рабы безжалостных и страшно кровожадных людоедов, какими в их глазах видятся представители советского руководства, а то и всё красное офицерство. Неграмотные крестьяне, одураченные коммунистической пропагандой…

Но, скажите, какой командир мог бы заставить так рисковать безыдейного бойца, не любящего свою Родину, ненавидящего главнокомандующего, голодного, босого, оборванного, обиженного на власть, провозгласившую себя народной?

И какой комиссар мог бы привить тупому, как они считают, "ограниченному селюку" незыблемое чувство патриотизма, безграничное мужество, а когда понадобится, то и исключительную жертвенность?

Опомнитесь, господа!

Только из одной школы в родном селе Громака добровольцами на фронт отправились 38 учащихся выпускных классов. Настоящих, идейных комсомольцев.

И никто из них не посрамил чести называться воином-освободителем, победителем фашизма.

"Смерть сильна, но воля гвардейца сильнее".

Кто, каким образом мог принудить разведчиков Подгорбунского совершить нечто подобное?

И и какой ещё армии, кроме рабоче-крестьянской, имеются подобные примеры?

13

Когда Иван Громак пришёл проведывать своего отважного командира, залечивающего раны в отдельной палате ближайшего к фронту тылового стационарного госпиталя, где тот поправлял здоровье бок о бок с каким-то подполковником ВВС РККА, там уже негде было яблоку упасть.

Самусенко, ещё две незнакомые девицы в солдатской форме, несколько офицеров разных родов войск, один из которых оказался военкором "Комсомольской правды" Юрием Жуковым — ранее он не раз встречался с катуковцами и теперь чуть ли не в каждом номере газеты представлял и прославлял их подвиги.

— Это мой механик-водитель, сержант Громак, — превозмогая боль, выговорил раненый, нахваливая служителям пера, представляющим различные фронтовые газеты, своего теперь уже не просто подчинённого, а и самого настоящего, хоть и младшего друга. — Бойкий и в то же время весьма прилежный, исполнительный парень, с шестнадцати лет на фронте. Скоро три года исполнится, как он воюет против фашистов, но до сих пор почему-то ни одна государственная награда так и не упала на его широкую грудь… Разберитесь, товарищи журналисты, сделайте, ёпсель-мопсель, всё возможное, чтобы справедливость наконец-то восторжествовала…

— Ладненько! — сговорчивым тоном пообещал Юрий Александрович. — Сколько тебе лет, герой?

— Двадцать, — чётко выпалил Иван.

— И то только в следующем месяце исполнится, — приподымаясь на руках, подсказал Подгорбунский. — Тринадцатого мая, если мне не изменяет память.

— Не дёргайтесь, товарищ капитан! Вам вставать противопоказано — до поры, до времени, — обращаясь к гению разведки, слегка повысил голос Жуков и сразу же повернул голову в сторону стоявшего у его изголовья бойца. — Где служили, товарищ сержант?

— Раньше?

— Ну да…

— Сначала — на Черноморском флоте, воспитанником экипажа крейсера "Красный Кавказ".

— Славная калоша!

— Зачем вы так, товарищ корреспондент? Прекрасная боевая единица.

— Виноват, исправлюсь! — добродушно принял упрёк известный военкор.

— Затем — в первой комсомольской штурмовой, — принимая фактически извинения собеседника, уже не так агрессивно продолжил Громак, доселе не имевший опыта общения с журналистами и не поэтому не знавший, как правильно вести себя с ними.

— Украинец?

— Казак.

— Земеля, стало быть!

— А вы, товарищ корреспондент, откудова?

— Из Славяносербска…[79] Знаешь такой город?

— Естественно. Ежели напрямик — по карте, то это совсем рядом. Мы из Новоалексеевки будем, что в Приазовье. Слыхали?

— Конечно, родной!

— Встать! — поворачиваясь в сторону открытой двери, со стороны которой доносился какой-то постоянно нарастающий шум, похожий на топот ног, внезапно на весь госпиталь рявкнула красавица Самусенко — так громко, что, казалось, со стены вот-вот слетит свежая штукатурка. — Смирно!

Оказалось, что проведать героя прибыл сам командующий первой танковой армией Катуков, со вчерашнего дня — генерал-полковник танковых войск, с огромной свитой, правда, оставшейся в коридоре.

— Обмыть бы надо… — не очень почтительно намекнул Володька, рассматривая его новенькие погоны.

— Успеем. Отпразднуем ещё. Вместе. Когда Берлин возьмём, — обычно строгий Михаил Ефимович улыбнулся краешком губ и обвёл взглядом просторную палату с высоким, чисто выбеленным, потолком, как бы наслаждаясь качеством недавно законченного военными строителями ремонта. — А сейчас… Будь добр… Отрекомендуй мне своих гостей, товарищ капитан, кроме товарища Жукова, естественно; ведь мы с Юрием Александровичем с первых дней войны знакомы.

— Землячка… Шурочка…

— Давай дальше. Эту красавицу тоже представлять не надо! Её, родимую, весь Первый Украинский фронт знает. Да и остальные — тоже.

— Спасибо! — краснея то ли от удовольствия, то ли от нежданно нахлынувшего на неё смущения, как всегда открыто и широко улыбнулась Самусенко.

— Подполковник военно-воздушных сил товарищ Сергеев. Лётчик-истребитель. Был ранен после того, как выпрыгнул с парашютом из горящего самолёта, находившегося прямо над фронтом нашей армии. Теперь вот идёт на поправку. Скоро встанет в строп.

— Очень приятно, — пытаясь приподняться, промямлил с соседней койки "летун" — один из осколков попал ему в лицо и повредил какую-то мышцу, так что даже короткие слова давались раненому с огромным трудом.

Но он, судя по всему, не собирался унывать по такому "незначительному" поводу.

— Да вы лежите, лежите, товарищ пилот, — свежеиспечённый генерал-полковник положил руку на плечо авиатора и, уставившись в его зелёные, прям-таки огромные изумрудные глаза, над которыми нависали длинные, "коровьи" ресницы, неожиданно выпалил: — Прохор?

— Я, Мишка, я! Ой, можно мне тебя так называть… по старой дружбе?

— Конечно, дорогой ты мой, — командарм заботливо поправил одеяло, которым был накрыт подполковник, и растроганно объяснил для всех остальных: — Это мой земляк по Московскому уезду, только я из Большого Уварово, а он из соседних Холмов…[80] Было время, мы даже в одну школу бегали. Да… Кстати… Ты чего это в общевойсковом, а не в профильном госпитале Военно-воздушных сил, а?

— Так твои же санитары меня подобрали. И доставили, куда ближе было…

— Понял.

— Вот залечу переломы — и сразу к своим.

— Лежи — мы ничего против не имеем! Места всем хватит… А ты, Владимир Николаевич, не зевай — веди дальше своё представление — в прямом, не в театральном значении этого слова, — решил вернуть разговор в прежнее русло Катуков.

— Громак Иван Григорьевич, механик-водитель, — подчинился просьбе-приказу Подгорбунский.

— Ах, вот ты, значит, каков, герой-комсомолец… Можешь пришивать новые сержантские погоны.

— Служу…

— Отставить! Старшесержантские, я правильно выразился? Ты ведь в разведке — главный грамотей, говорят. С правописанием, так сказать, дружишь, всякой литературой увлекаешься?

— Кто вам такое сказал?

— Молва, сынок. Народная… Иными словами: твоя слава впереди тебя бежит, боец!

— Но…

— И место для медали готовь — вчера мы подали наверх списки представленных к очередным правительственным наградам; ты, естественно, тоже оказался в том числе!

— Слу…

— И опять отставить!.. Ничего не скажешь — славного хлопца ты в танковой школе отыскал, Владимир Николаевич. Так сказать, себе под стать!

— Я не поэт, но я скажу стихами… — сухо прокомментировал рифмованную похвалу командарма Подгорбунский, намереваясь закончить избитую фразу, но Александр Ефимович, прекрасно знавший её продолжение, не дал этого сделать.

— Только без матерщины.

— Есть! — заёрзал в койке Володька. — Ваня ещё под Смоленском отличился — двух фрицев голыми руками завалил. Причём непростых, из той дивизии, воины которой казнили Зою Космодемьянскую.

— Постой… Уж не тот ли ты Иван Громак, которому великий советский поэт Александр Трифонович Твардовский посвятил стихи? — мгновенно оживил ся военкор, предчувствуя профессиональную удачу. Ох, и славный же выйдет сюжет, если вдруг всё подтвердится!

— Никак нет. Однофамилец, наверное, — опустил его на землю скромняга-комсомолец, до сих пор, как нам известно, даже не подозревавший о том, что попал в славную когорту знаменитых литературных персонажей — и теперь будет жить вечно (по крайней мере, на страницах книг).

— А ты сам хоть что-то читаешь?

— Ещё бы… Первый книгочей на деревне… То есть в разведке, — с гордостью в голосе сообщил собравшимся Подгорбунский и скорчил умное лицо — мол, уж я-то точно знаю.

— И Твардовского?

— Ну да… Тоже…

— Как тебе его творчество? — хитро прищурившись, поинтересовался Катуков.

— Очень даже положительно. "Василий Тёркин" — лучшее из того, что мне приходилось читать об этой войне. По крайней мере, — в стихах!

— Что-нибудь по памяти воспроизвести можешь? — продолжал любопытствовать командарм.

— Конечно…

Тёркин — кто же он такой?

Скажем откровенно:

Просто парень сам собой

Он обыкновенный.

Впрочем, парень хоть куда.

Парень в этом роде

В каждой роте есть всегда,

Да и в каждом взводе… —

лихо продекламировал Иван.

— Молодец! — похвалил его Михаил Ефимович. — Пока в нашей армии есть такие парни, она непобедима!

— Согласен! — бодро согласился с ним однофамилец самого известного советского полководца.

— Ладно… Вернёмся к нашим баранам, — собираясь уходить, начал подводить черту Катуков. — Больше ты, Володя, в разведку ни ногой!

— Это почему же?

— Я тебе новое местечко службы подыскал. Командиром танковой роты 8-го отдельного мотоциклетного батальона. Пойдёшь?

— Нет!

— Это не просьба, это приказ, товарищ капитан.

— Чего тогда спрашиваете?

— Готовься. Но не сейчас, чуть позже. Войдём в Польшу — тогда.

— Понял… И на том спасибо.

— А я, товарищ генерал-полковник, куда? — неожиданно начал протестовать Громак, пока не шибко активно, со свойственной ему робостью. — Нам ведь порознь никак нельзя. Родственные души!

— Ты? Ты отныне будешь закреплён за товарищем Подгорбунским, как земля за колхозом, так, кажется, говорят у вас на Украине?

— Так точно! — расцвёл улыбкой Иван.

— Оставайся пока в госпитале. Рядом с командиром. Считай, что я официально откомандировал тебя в медучреждение для выполнения особой миссии по охране дважды Героя Советского Союза. Соответствующее распоряжение сегодня же передаст мой помощник.

— Слушаюсь!

— Выздоровеет, вернётесь в расположение — не забудь доложить.

— Есть!

— И ещё… Долго не залеживайтесь, парни. Без вас, как без рук!

* * *

Генерал-полковник ушёл, уведя с собой очаровательную Александру Самусенко и всех военных журналистов, на ходу пытавшихся задавать ему ещё какие-то вопросы. Громко шаркая в узком коридоре обутыми в тяжёлые сапоги ногами, за ними молча последовала прислуга командарма, не привыкшая совать нос, куда не надо.

— Что ж, пришла пора представить вас друг другу, — заметно повеселел Владимир. — Моя ненаглядная Анютка и её боевая подруга Маша… Мария, стало быть (девчонки при этих словах дружно закивали милыми головками). А это — Ваня, механик-водитель танка… Грамотей и вообще — боевой парень!

— Очень приятно! — волнуясь, еле выдавил Громак.

— К тому же — книголюб, огромный любитель исторических приключений, научной фантастики и всякой мемуарной литературы, — продолжал нахваливать своего ближайшего подопечного Подгорбунский. А ещё — лучший раколов во всей Красной армии!

— Точно? — недоверчиво покосилась Маша.

— Точнее не бывает! — подтвердил раненый. — За полчаса самый большой в хозчасти казанок набил членистоногими. До краёв. Причём ловил их голыми руками!

— Я так тоже умею, — улыбнулась Маша.

— Да ну?

— Точно. Дело в том, что через мой родной Бер-дичев течёт речка Гнилопять[81]. Там такие, как у нас говорят, клешняки водятся — самые настоящие гиганты! Лобстеры — от английского названия омаров. Десяток поймал, бросил на весы — опачки! Целый килограмм. А то и больше.

— Клешняки… Точно! Мы в детстве тоже так раков называли, — припомнил Иван. — Ану-ка, повтори, как ту реку кличут?

— Гнилопять.

— Какое-то удивительное название…

— Ничего подобного — обычное, наше, самое что ни есть полесское, родное!

— Ну, не скажи! Гнилопять… Очень странно!

— Говорят, когда река была судоходной, на ней промышляли бурлаки, чьи ноги, естественно, длительное время должны были находиться в воде, из-за чего у них постоянно гнили пятки. Ось и всэнька музыка![82] — на родном языке сделала окончательный вывод девушка.

— Хорошее объяснение, — похвалил Иван, не отводя взгляда от роскошной русой косы, переброшенной через плечо новой знакомой.

— Древнерусские топонимы всегда отличаются необычностью, яркостью, красотой и редкостной оригинальностью, — продолжала Маша, которую явно увлекла тема разговора. — Вот, например, Житомир, наш областной центр. Жито, то есть рожь, — и мир. Классно, не правда ли?

— Вообще-то города у нас на Украине по-разному называют… — пробурчал Громак, совершенно не пытаясь подыграть своей землячке (скорее даже наоборот!). — И реки тоже. Вот по нашему району бежит Сосикулак…[83] Как ты растолкуешь столь странное имечко?

— Не знаю! — пожала плечами любительница славянской топонимики. — Вот закончится война, выучусь и буду заниматься изучением происхождения различных географических терминов. Всю жизнь мечтала о таком!

— Я с тобой, можно?

— Живы будем — посмотрим! — уклончиво ответила новая знакомая.

— Работы в Приазовье по этой теме — непочатый край, — разошёлся-размечтался Иван Громак. — Тот же Сосикулак впадает в Обиточную[84] в аккурат посередине между хуторами Дахно и. Коза. Так что, есть чего изучать… Абы желанье не пропало!

— Не пропадёт. Гарантирую!

* * *

Глаза сержанта Маляренко — Маши — синие, как небо, как гладь бездонного лесного озера, не могли оставить равнодушным никого из окружающих её мужчин.

И Ваньку в том числе!

По… Время шло, а бестолковый, неопытный в амурный делах Громак в точности исполнял приказ командующего первой танковой армией генерал-полковника Катукова. Велено ведь, приказано: "Чтоб, как земля за колхозом!"

Значит, находиться всё время рядом.

И ни шага в сторону!

Ни влево, ни вправо!

…Первой не выдержала Анюта.

— Покиньте нас, пожалуйста, хоть ненадолго, молодые люди! — нараспев протянула она и с мольбой уставилась в глаза Марии.

— Пошли! — наконец-то прочитала ход её мыслей верная подруга и, схватив Ивана за руку, силой поволокла окончательно растерявшегося сержанта за дверь.

Следом за ними едва поспевал подполковник Сергеев: пока он передвигался исключительно при помощи костылей и ещё не научился орудовать ими, как следует.

Оставшись наедине с возлюбленной, Владимир попытался сразу же её обнять, однако был мгновенно поставлен на место:

— Лежи и не шевелись, герой!

— Слушаюсь… Ты же знаешь: долго валяться по госпиталям — не в моих привычках…

— Знаю.

— Обещаю: как только выпишусь — сразу оформим наши отношения.

— Тогда и приставать будешь!

— Ну как же так, а?

— А вот так… Мне пора идти!

— А поцеловать?

— Ну, не здесь же? Не в стенах медучреждения!

— Ладно, — прикинулся обиженным Володька. — Обойдёмся… Громака назад заверни… А то ходит за Машкой, словно приворожённый. Глаз оторвать не может!

— Тебе то что до этого?

— Как что? Как что? Ещё влюбится, начнёт стихи писать, ёпсель-мопсель, вздыхать, цветочки дарить — кто танк водить будет?

14

25 апреля 1944 года приказом наркома обороны № 0016 "за умелое выполнение боевых задач по разгрому немецко-фашистских захватчиков, проявленные при этом мужество и героизм, стойкость и отвагу" 1-й танковой армии было присвоено наименование гвардейской.

И в этот же день Подгорбунский праздновал свой 28-й день рождения.

Правда, чувствовал себя он неважно и не вспомнил об этом знаменательном событии даже тогда, когда в палату чуть ли не в полном составе нагрянула почти вся его разведывательная группа.

Бойцы тем временем выстроились в ряд вдоль стенки и стали дружно скандировать:

— Поздравляем! Поздравляем!

"Стоп… Откуда они пронюхали про нашу с Анечкой свадьбу?" — удивился раненый командир разведчиков, но виду не подал — школа!

Молча ждал, когда сослуживцы сами проговорятся насчёт повода для бурных празднеств.

И тут вспомнил!

"Мать честная… У меня ведь сегодня именины!"

Кто-то тем временем открутил крышку фляги и поднёс её горлышко ко рту Подгорбунского. Капитан жадно было присосался к противному вражескому шнапсу, но почти сразу же скорчил на лице кислую мину: мол, что это вы мне даёте, братцы, — да ещё и в такой день? После чего вытер полотенцем губы и кивнул на Громака, нетерпеливо ёрзавшего на табурете.

— Ему тоже дайте!

Ваня прильнул к ёмкости, похоже, с твёрдыми намерениями прикончить её до дна, когда до его ушей донёсся властный голос Подгорбунского:

— Э-э, хорош, парень! Зупинись![85] Не увлекайся… Оставь другим немного. Ведь день рожденья командира — это праздник для каждого бойца!

— Чёрт! Как я мог забыть? — со всей силы хлопнул себя ладонью по лбу младший сержант Никифоров. — Прости нас, отец родной, но мы здесь по совершенно иному поводу…

— И какому же? — настороженно поинтересовался Владимир Николаевич.

— Наша Первая танковая армия наконец-то стала гвардейской!

— Вот это подарок! Что ж, тем более… Ведь решение главнокомандования касается не только всего нашего коллектива в целом, но и в отдельности каждого бойца. А раз так… То гвардейскую ленту по очереди должен "обмыть" каждый… Громак!

— Я!

— Передай флягу по кругу!

— Есть!

"Значит, о нашей помолвке с Анютой ребятам пока ещё ничего не известно… — пришёл к выводу Владимир Николаевич. — Что ж, пора уведомить их о грандиозных переменах, наметившихся в личной жизни командира"…

— Друзья! Братцы, — торжественно начал он. — Спешу сообщить вам о том, что в день моей выписки из госпиталя состоится ещё одно знаменательное событие, отметить которое вместе со мной я сегодня лично приглашаю каждого из вас. Какое? Проявите, будьте добры, русскую смекалку, угадайте с трёх раз…

— Наверное, получишь вторую Звезду Героя? — хором загалдели присутствующие, пытаясь предугадать ход мыслей капитана.

О том, что "Батя" — командир бригады Фёдор Петрович Липатенков — сделал соответствующее (вторичное) представление за рейд в тыл врага под Станиславом, разведчики, естественно, знали.

Многие из бойцов видели воочию и даже держали в руках этот исторический документ, а с ним — и другие: те, в которых были указаны их личные заслуги:

"Тов. Подгорбунский 21.03.44 года по приказу командования бригады был назначен командиром разведывательной группы, за это время проявил исключительное умение управлять боем и при этом проявил мужество, отвагу и героизм.

21.03.44 года в районе Константановый[86] разбил колонну из 6 автомашин, уничтожил 16 солдат, обоз из 8 повозок с продовольствием, снаряжением и обмундированием.

22.03.44 года в районе Скородино[87] разведгруппа уничтожила 19 повозок из 68-й стрелковой дивизии, взято 500 лошадей, 24 пленных солдат и офицеров, убито 46 немецких солдат и офицеров.

23.03.44 года в районе города Чертков[88] уничтожили и захватили в плен 50 грузовых и легких автомашин, 2 бронетранспортера, убито 67 солдат и офицеров, взято в плен 7 солдат и захватили полностью 3 склада.

24.03.44 года в районе города Бучач взято в плен 3 офицера из дивизии СС, заняли город Бучач. Уничтожили 40 автомашин, взято 6 складов, 3 тягача, 20 солдат и офицеров, 1 паровоз, 4 пушки, 8 понтонных лодок.

29.03.44 года в районе города Молмоч[89] уничтожил: 19 пушек, 3 зенитных пушки, 3 танка Т-4, 560 солдат и офицеров, в том числе одного подполковника, 1 полковника и 1 майора. Взято в плен 160 солдат и офицеров, 8 бронетранспортеров, 117 разных, захвачено 230 подвод.

29.03.44 года в районе Станислава сожжен 1 танк "тигр" в районе переправы.

Тов. Подгорбунский В.Н. достоин правительственной награды Героя Советского Союза")"[90].

К сожалению танковых разведчиков (и моему лично — тоже!), этим планам, по непонятным причинам, не суждено было осуществиться.

Но…

В последнее время автору всё-таки удалось разыскать кое-какие подробности этого весьма запутанного дела; повод для размышлений дал коллега по писательскому цеху из далёкого Омска — Сергей Николаевич Прокопьев.

Как оказалось, он длительное время тесно общался с одним из бойцов группы Подгорбунского — тем самым упомянутым уроженцем "великих" Ладыженских хуторов Константином Фёдоровичем Магасем, после войны переехавшим в Сибирь на постоянное место жительства. В конце войны он лишился обеих ног и до конца мирского существования (а прожил Магась немало — свыше восьмидесяти лет!) был вынужден передвигаться на протезах.

Вот заинтересовавший меня отрывок из повести "Война и мир Петра Рыбася"[91] — именно под таким псевдонимом Прокопьев увековечил в литературе своего доброго знакомого:

"Командир корпусной разведки капитан Подгорбунский страха не знал. Раз на "виллисе" вчетвером на летучую разведку поехали. Речушка по карте. Они к ней выскакивают, а там рота немцев купанием освежается. С арийских телес русскую пыль смывают.

— Вперёд! — кричит шофёру Подгорбунский. — Дави автоматчиков!

Трое на берегу со "шмайссерами" загорали. Полетели разведчики прямо под огонь. А ведь не горохом стреляли по "виллису", не бумагой жёваной. Подгорбунский на ходу положил фашистов. Раньше купальщиков успели к их одежде, главное — к оружию. Немцы опешили — думали: наступление, за "виллисом" основные силы повалят. Пленили нахрапом роту. А куда её девать? Разведзадание требует за реку сгонять. Ну, не отпускать же фрицев. Сколько ещё наших пострелять могут. И тогда Подгорбунский даёт немецкому командиру пулемёт и говорит (немного знал их язык): расстреляешь подчинённых, будешь жить. И тот голых всех до одного положил!

— Дай, я его гада с этого же пулемёта! — Петро всего перевернуло.

— Стоять! Берём с собой, "язык" не помешает!

Потом лишь звание Героя Советского Союза спасло Подгорбунского от трибунала. Петро тоже потаскали особисты: почему пленных расстреляли?

— А покажи мы немцам хвоста? — говорил, анализируя стычку с противником, командир разведчиков. — И задание бы провалили, и погоню получили. Видал, как тот по своим из пулемёта! Нас подавно за милую душу".

Как бы там ни было, несмотря на неоспоримость вторичного представления, дважды Героем Советского Союза Подгорбунский так и не стал.

Слабым утешением для него явился всего лишь орден Красного Знамени. Впрочем, определение "всего лишь" — наверняка не самое уместное в данном случае. Ведь для многих других советских воинов такая высокая награда — предел всех мечтаний!

Но вернёмся, однако, к разговору разведчиков в больничной палате их раненого командира…

— Может быть, командование официально объявит о присвоении тебе очередного звания гвардии майор? — продолжали вслух выдвигать самые невероятные версии повода для очередного празднования проведывавшие капитана Подгорбунского бойцы.

И снова — мимо.

— Нет, милые мои… — Владимир Николаевич, не дожидаясь оглашения очередной маловероятного варианта развития событий, обвёл хитрым взглядом всех своих орлов и одним махом торжественно выпалил: — Я, с вашего благословения, наконец женюсь!

После чего приподнялся в кровати и бросил на пол походную пилотку, которая лежала у изголовья на краю подушки, собираясь на радостях сплясать что-то родное, русское, но резкая боль в боку вернула его тело в первоначальное положение.

— Ура! Ура! Ура! — дружно и слаженно поприветствовали такое решение своего командира танковые разведчики.

— Не будем зря терять время, братцы, — выразил общее мнение один из прсутствующих — старший по званию среди тех, кто пришёл проведать Подгорбунского. — Сейчас же идём к главному врачу — требовать твоей немедленной выписки. Не фиг сачковать, отращивать жирок на боках. Вставай — и под венец! А мы это дело как следует отметим. Эх, давненько я на свадьбе не гулял!

— И ты туда же? А ещё другом назывался! — возмущённо фыркнул Володя.

— Дружба дружбой, но в данном случае наши интересы разошлись. У тебя цель — жениться, а у нас — хорошо повеселиться и напиться! Ясно?

— Ну что ж вы за звери такие, а? Хоть с виду и русские вроде как люди… Дайте ещё хоть пару деньков подышать воздухом свободы! Нет, гоните почём зря в петлю без шансов на спасение. А ведь женитьба — это не ёпсель-мопсель, это на всю жизнь…

— Да уж! Хороша тюрьма, вот только охотников до неё маловато, — подлил масла в огонь убеждённый холостяк с Южного Урала Матвей Степанович Гуляев, недавно получивший старшинское звание, о котором он давно мечтал ("отец был старшиной и дед — казак Оренбургского полка — тоже"). — Теперь ты не разведчик, не офицер и вообще — не самостоятельная боевая единица, а заштатный подкаблучник. Куда подол — туда и он! Может, и вовсе в банно-прачечный отряд перейдёшь?

Конечно, это был перебор, и любой другой на его месте точно мог бы вспылить после подобных шуток. Только не Подгорбунский. Владимир Николаевич по жизни слыл добродушным, отходчивым, совершенно незлобивым, необидчивым человеком и своим поведением всегда подтверждал это реноме.

— Ладно, братва! Я понял всё… Что ж — веселье отменяется, — тихо молвил он, предпринимая очередную попытку встать на ноги и поднять пилотку. — К чёрту прекрасных дам — пусть ищут себе других! Теперь никакой любви — только крепкая, проверенная временем, мужская дружба.

— Э-э, мы так не договаривались! — выражая общее мнение, начал протестовать тот же Гуляев. — В кои-то веки собрались погулять всем взводом, и на тебе: командир включает заднюю! Что скажем ему, братцы?

— Позор! — затопали ногами разведчики.

— Всё. Хоть не хоть, а свадьбе быть! Это окончательный вердикт, — под смех соратников закончил Матвей Степанович. — И попробуй только спрыгнуть!

— Что ж… Если такова воля всего коллектива — женюсь! — согласился Подгорбунский.

* * *

10 мая Владимира выписали из госпиталя. В тот же день он, как и обещал, подал рапорт командованию с просьбой сочетать его браком с гражданкой Беляковой Анной Константиновной, уроженкой посёлка Калашниково Тверской губернии РСФСР, 1922 года рождения.

Это и было сделано в полном соответствии с постановлением Народного комиссариата обороны СССР.

Правда, свидетельство о браке молодые получат только. 12 июля. Точнее, даже не свидетельство — обычный приказ по батальону, подписанный его командиром гвардии капитаном Музыкантовым и адъютантом гвардии лейтенантом Долговым — именно они были уполномочены решать столь щепетильные вопросы в военно-полевых условиях.

…Встречали командира и его суженую, с недавних пор посвящавшую каждую свободную минутку своему дражайшему супругу, всей разведгруппой.

Как положено, с цветами и музыкой.

В тот же день все вместе они прибыли в расположение бригады Липатенкова.

И почти сразу же… расстались!

По приказу Катукова свежеиспечённый глава семейства отправился принимать танковую роту 8-го гвардейского ОМБ, то есть Отдельного мотоциклетного батальона.

С тех пор любимое изречение практически исчезло из его лексикона. А как же — воспитатель, наставник молодёжи — и вдруг "ёпсель-мопсель".

Зато стали проскакивать другие, идеологически невыверенные слова-паразиты, первейшие из которых "Святой крест" и "Господи упаси". Эти выражения Подгорбунский употреблял и когда клялся в правдивости своих рассказов, и когда восхищался чьим-то мужеством, и когда просто удивлялся.

Правда, всё время с разными интонациями.

* * *

А потом наступило 13 мая. Суббота.

День рождения Ивана Громака.

Между прочим — юбилей. Двадцать лет — прекрасный возраст.

Жаль только — изрядно подпорченный войной.

Хотя… Кто знает? Может, то были лучшие годы его лихой жизни?

Спиртного не употребляли. Всё. Баста. Вернулся командир — вернулся сухой закон. Зато вовсю побаловались новомодным безалкогольным напитком ярко-жёлтого цвета, целую цистерну которого фрицы бросили на путях во время напоминающего бегство отступления.

— Эта штука, — бегло изучив документы, сделал вывод полиглот Фёдоров, вместе с некоторыми другими ребятами, ранее составлявшими костяк разведгруппы, перешедший под начало Подгобунского в мотоциклетный батальон, — изготовлена из того же сидра, что мы употребляли, смешанного с молочной сывороткой. "Фанта" называется!

— О! Дас ист фантастишь! — первым опустошив армейскую кружку, похвалил напиток Володька, как его по-прежнему любовно называли бойцы. — Давайте, за нашего Ивана… Хоть и без градусов, но всё равно — жидкость… Как ты там напевал?

— Когда? — непонимающе повёл плечами Громак.

— Во время рейда на Станислав… Что-то про сабли и про пули…

— А… — припомнил именинник. — Щоб шаблі не брали й кулі оминали…[92]

— Вот… Вот за это мы и выпьем "фанты". Твоё здоровье, братец!

— Взаимно, командир!

15

Итак, все, по меткому определению самого Подгорбунского "любимые люди" остались вместе с ним в мотоциклетном батальоне.

Механик-водитель Иван Громак, недавно получивший по совокупности за многочисленные рейды в тыл врага звание старшего сержанта, личный ординарец Александр Власов; конечно, старый друг, который, по-любому — лучше новых двух, — Алик Дровянников… И личный подшефный Борис Прозоров — теперь гвардии ефрейтор — тоже. По документам — автоматчик танковой роты 8-го гвардейского отдельного мотоциклетного батальона. Но слишком уж комично мелковатый даже для своих лет подросток смотрелся с "ремнякой, железякой, деревякой" — пришлось, вопреки всем инструкциям, выдать ему личный пистолет!

А тут ещё один "нахлебник" в батальоне нарисовался — военный корреспондент Жуков. Мол, "прикомандирован по решению командующего фронтом, дабы наблюдать и описывать все ваши подвиги".

Юрий Александрович оказался мужиком отнюдь не робкого десятка и впредь принимал активное участие в боях по освобождению Советской Родины наравне со всеми остальными.

Предоставим слово ему самому.

Вот как красочно известный столичный журналист, а впоследствии — знаменитый советский писатель сообщает о своих впечатлениях от бесед с героическими подчинёнными капитана Подгорбунского:

"Порой бывает трудно заставить разведчиков доставить в сохранности в тыл военнопленного. Захватишь эсэсовца целеньким, специально разъяснишь: обращайтесь с ним осторожнее, он полковнику Соболеву, начальнику разведотдела армии, вот как нужен! Спросишь: "Поняли? " Ответят: "Поняли", — а потом докладывают: "Несчастный случай произошел, упал эсэс на дороге и голову о камень разбил…" Начнешь проверять, оказывается, у конвойного эсэсовцы во время оккупации мать расстреляли или сестру изнасиловали и зарезали. За подобные случаи с военнопленными строжайше взыскивают вплоть до разжалования и отправки в штрафной батальон, но вот встречаются еще такие истории…"[93]

Так вот о каких последствиях намекал Подгорбунский Висконту; вот почему на него самого всё время с подозрением глядели штатные особисты…

Но ничего.

Жизнь всё равно продолжалась, несмотря на мелкие неприятности.

Мотоциклетный батальон быстро стал одним из лучших в составе не только бригады или армии, но и на всём 1-м Украинском фронте; его бойцы были хорошо обучены, прекрасно ориентировались на местности и метко стреляли из всех видов оружия. Школа!

Но, как ни странно, более всего удалого командира тешили не успехи его подразделения, а то, что где-то параллельно с ним всё дальше уходит на запад н-ская хозяйственная часть с горячо любимой женой в списках личного состава; ей Владимир тоже ведь был обязан с некоторых пор уделять какое-никакое внимание!

Каждый раз, когда Подгорбунский собирался проведывать законную супругу, Громак неизменно передавал с ним письмо для разлюбезной Машеньки. Та поначалу отвечала без малейшей заминки, но вскоре почему-то стала "саботировать" его пламенные послания. В чём дело — Иван не понимал, а друзья не решались ему сказать, что сержант Маляренко погибла спустя месяц после их первой и последней встречи…

Ну что тут скажешь?

Погрустил, погоревал немного старший сержант и переключился на другой объект внимания или, если хотите, зарождающейся страсти, — тоже фронтовичку, имя и фамилию которой он держал в строжайшей тайне…

Ещё уведут.

Дело-то молодое, житейское!

* * *

Материалы для своих статей, а впоследствии и книг, Юрий Жуков подыскивал, в том числе, и у ротного писаря Фоменкова.

Тот с первых дней войны скрупулёзно заносил все геройские подвиги своих товарищей в толстенную трофейную тетрадь, которую он сам называл "Гроссбух", что как известно, переводится на русский язык: "Большая книга".

Так эти бесценные данные и стали достоянием будущих поколений.

"Итоги операций разведроты с 5.07.43 г.

1. Взято в плен с 5.7.43 г. по 30.8.43 г. 363 чел., в том числе офицеров 86 чел.

2. Взято в плен с 20.12.43 г. по 30.1.44 г. 809 чел., в том числе офицеров 26 чел.

3. Взято в плен с 21.3.44 г. по 10.5.44 г. 535 чел. в том числе 2 полковника, 2 подполковника и еще 202 офицера…"

Впечатляет, не правда ли?

Если честно — ещё как!

* * *

Итак, 12 июля 1944 года молодожёны получили на руки приказ № 118 по 8-му Гвардейскому Отдельному мотоциклетному батальону: "Считать отныне состоящими в гражданском браке Героя Советского Союза, капитана Подгорбунского В.Н. и старшего повара Белякову А.К., 1922 года рождения".

Да-да, к тому времени его Анечка пошла "на повышение" и теперь готовила всякую всячину для младшего состава РККА (у офицеров была своя кухня и свои кулинары).

Этот нехитрый "брачный" документ дал новый импульс для Володькиных подвигов.

Он и раньше бился, "словно дьявол" (помните предельно точную характеристику Липатенкова?), а теперь и вовсе — как три, пять, а то и все сто чертей!

Сил добавляло ещё и то обстоятельство, что однажды, короткой июльской ночью, Анютка призналась ему, что ждёт ребёнка.

— Если будет девочка, назовёшь её Галиной, — попросил тогда Подгорбунский. — В честь моей двоюродной сестры, которая живёт в Москве.

— Мы теперь всё будем делать только вместе, — сказала, как отрезала, супруга. — В том числе и давать имена детям! А их у нас с такими темпами будет немало…

Посмотрим! — уклончиво ответил Володя.

Может, он уже что-то чувствовал?

Иначе, как объяснить ту обречённость, что в последнее время частенько сквозила-проскакивала в его, отчего-то вдруг ставших необыкновенно тоскливыми, речах?

"Шесть пуль меня пощадило, думаешь и седьмая не возьмёт? Как бы не так!" — так он говорил корреспонденту Жукову.

Многие сослуживцы в разных вариациях слышали от Подгорбунского подобные выражения, но даже не подозревали, как мало, на самом деле, времени осталось до их осуществления на практике…

16

Официально советские войска полностью освободили Бучач лишь 21 июля 1944 года — спустя почти четыре месяца (!) после дерзкой вылазки разведчиков; затем — 26-го — Тлумач и Тысменицу, а 27-го — Станислав.

Но наши герои из танковой разведки участия в тех боях не принимали — их срочно перекинули на совсем другой участок фронта. На Волынь.

Некоторые подробности знаменательных событий, произошедших во время преодоления войсками 1-го Украинского фронта так называемой линии "Принца Евгения", я почерпнул совсем недавно — опять же из повести "Война и мир Петра Рыбася" уважаемого писателя из Омска Сергея Прокопьева.

К своему стыду, раньше автор ничего не ведал о том периоде в жизни Подгорбу некого… Да что там говорить? Даже о существовании такого укрепрайона не знал.

Итак… Что же это было за "чудо"?

Ответ был неожиданно найден в замечательной книге Игоря Небольсина "Первая из гвардейских. 1-я танковая армия в бою"[94].

Цитирую с небольшими сокращениями:

"Принц Евгений… Так называется вторая из трёх оборонительных полос, обустроенных немцами на линии Локаче — Сьвинюхи — Куты — Лемешув — Скобелка — Горохув — Браны — Стоянув[95]. Она представляла собой… систему сплошных траншей в 2–5 рядов с ходами сообщений, открытыми площадками для пулемётов и противотанковыми рвами на главных направлениях".

Слово славному разведчику Рыбасю, точнее, литературному персонажу, прототипом которого стал Константин Фёдорович Магась:

"В сорок четвёртом прорывали линию укреплений Принца Евгения. Немцы окопались, не выкурить. На всём пространстве, где какие пути-дорожки, нарыли ям, бетонными колпаками накрылись и, как у Христа за пазухой, поливают оттуда из пулемётов русских солдатиков. Наши танки идут с пехотой на броне, ту косят и косят. Без пехоты какое наступление?

Разведка тоже участвовала в прорыве. Застряли у одного стреляющего колпака. Раз сунулись — открывай счёт потерям, два — увеличивай число павших… Ординарца Подгорбунского убили… Командир по рации кричит: "Вперёд!" А куда? Тогда Подгорбунский рассвирепел, вырвал у автоматчика сапёрную лопатку, спрыгнул с танка и напролом. Не совсем в лоб, чуть стороной обошёл колпак, ворвался внутрь и сапёрной лопаткой порубал пулемётчиков.

— Володька, ты сумасшедший! — говорил Петро. — Под пули полез!

— Нормальному похоронку домой бы отправили. Заодно с тобой…"

И всё-таки наши героические парни управились с этим "принцем" в рекордно сжатые сроки и вышли к реке Западный Буг в районе города Сокаль[96].

За эти бои Подгорбунский получил то ли орден Александра Невского, то ли Отечественной войны 1-й степени, а то и обе награды сразу[97].

Да и какое это может иметь сейчас значение: всё равно два последних ордена Подгорбунский получить не успел…

Снова и снова вглядываюсь в наградной лист:

"Действуя командиром разведгруппы с 18 по 20.07.1944 года товарищ Подгорбунский имел своей задачей перерезать вражеские коммуникации и захватить контрольного пленного.

18.07 в районе южнее Сокаль на бронетранспортёрах форсировал реку Западный Буг и стремительным маршем прошёл в тыл противника на 36 км.

В районе Ляски-Новосюлки[98] заметил большое скопление техники противника, идущей на подкрепление своим частям…

Организовал засаду и сам лично с первого выстрела подбил главную машину. Уничтожил до 150 человек пехоты, 17 автомашин с грузами, самоходную пушку, пять орудий, 2 танка, 3 бронетранспортёра; захватил четырёх пленных и вернулся в часть без потерь".

Только могут ли эти скупые строки передать весь масштаб героической личности, доподлинно установить при этом её (его) мотивацию и поминутно расписать насыщенную подвигами суровую фронтовую жизнь?

Ой, вряд ли…

17

Наконец-то родная советская земля осталась позади.

Бойцы Подгорбунского одними из первых подошли к Висле; форсировав реку, закрепились на крошечном плацдарме, вошедшем в историю под названием Сандомирский, и стойко удерживали его до подхода основных сил.

Вот как об этом боевом эпизоде сказано в очередном наградном листе — на сей раз к ордену Отечественной войны:

"29.07.1944 года при освобождении города Баранув[99] Герой Советского Союза товарищ Подгорбунский В.Н. проявил образцы мужества и отваги, стремительным броском ворвался в город и вступил в рукопашный бой с двумя батальонами пехоты.

Он лично уничтожил 16 немецких солдат.

Все вместе его разведчики уничтожили 120 солдат и офицеров противника, 3 ручных пулемёта, 5 миномётов, разгромили обоз до 60 подвод.

Разведгруппа полностью овладела местечком Баранув.

Преследуя отступающего противника, разведгруппа достигла берега реки Висла.

Товарищ Подгорбунский быстро оценил обстановку и под прикрытием крупнокалиберных пулемётов бронетранспортёров форсировал реку Висла и захватил плацдарм на её западном берегу.

Несмотря на яростные контратаки противника и налёты вражеской авиации, разведгруппа товарища Подгорбунского в течение 3 суток прочно удерживала плацдарм до подхода главных сил корпуса…"

В ходе того боя Владимир получил тяжелую контузию — временно оглох, начал заикаться — и в очередной раз оказался в госпитале. Врачи намеревались комиссовать 28-летнего офицера и отправить его домой вместе с беременной супругой.

Но не тут-то было.

Уже через неделю сам командир разведки корпуса подделал справку, с помощью которой подчинённые вырвали Володьку из рук заботливых эскулапов и отправились вместе с ним на передовую, выполнять прямой приказ командующего 8-м гвардейским механизированным корпусом генерала Ивана Фёдоровича Дрёмова: любой ценой пробиться к попавшей в сложное положение группе Бабаджаняна[100].

Конечно же молодая супруга была против такого варианта развития событий. Но разве под силу ей сдержать настоящего мужика, народного Героя, воина от Господа Бога?

"Он сказал мне, что, если я не разрешу ему идти в разведку, он не пойдет. Но не могла я ему этого сказать. На прощание он долго-долго махал мне рукой. Я его отпустила. Навсегда", — и сейчас с горечью вспоминает Анна Константиновна Белякова-Подгорбунская, так больше ни разу и не вышедшая замуж.

А тогда…

Володя собрал мощный ударный кулак из танка Т-34, девяти бронетранспортеров, одной противотанковой пушки и двух бронемашин. Ночным стремительным рывком, открыв огонь из всех имеющихся в наличии видов оружия, посеял замешательство в стане врага.

При этом Громак танком раздавил несколько пушек, а бронетранспортеры скосили чуть ли не всю вражескую пехоту.

И понеслось…

Сражаясь несколько дней в предельно узком коридоре, разведчики разрывали и уничтожали мелкие немецкие подразделения и таким образом объединяли, укрепляли, сплачивали дравшиеся порознь красные части.

Вскоре приказ был выполнен.

Счастливый Бабаджанян дал Подгорбунскому новое ответственное задание: идти на соединение с войсками 3-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта генерал-полковника Василия Николаевича Гордова, если быть абсолютно точным — с 58-й её дивизией.

Однако в тесном проходе, проложенном между разными частями вермахта у селения Романувка-Нова[101], группа Владимира Николаевича напоролась на засаду: шесть тяжелых танков и батальон пехоты открыли огонь по горстке отчаянных бойцов разведвзвода.

Головной бронетранспортер был подбит первым же выстрелом; спустя несколько мгновений, вспыхнули ещё несколько машин. Впрочем, лейтенант Каторнин, командир пушки, не растерялся: отцепил орудие и показал немцам, как надо вести артиллерийский бой в ограниченном времени и пространстве — тремя точными выстрелами поджег три танка. Остальные позорно ретировались.

После этого Подгорбунский разделил отряд на две неравные части. Большую, с единственным танком, ведомым крепкой рукой Громака, и самоходной пушкой во главе с лейтенантом Дубининым, он послал пробиваться к Гордову, а сам с тридцатью бойцами и тремя бронетранспортерами остался прикрывать их продвижение с севера.

Целый батальон вермахта атаковал один взвод славных советских воинов.

Но безуспешно.

— Рус, сдавайся! — кричали гитлеровцы, подобравшись к нашим героям на расстояние броска гранаты.

Однако никто из них и не помышлял подымать руки!

Ряды танковых разведчиков быстро редели. Двадцать пять, потом двадцать, пятнадцать, наконец — двенадцать. Все были ранены, Володя — дважды. И всё же…

Время от времени красноармейцы даже выходили в контрнаступление на чудом уцелевших бронетранспортерах, расстреливали залегшие цепи немцев, и все начиналось сначала.

— Русс, сдавайся!

А вот вам!

Вечером, когда ребята получили весточку о том, что наши части наконец-то вышли к Висле, где соединились с армией Гордова, Подгорбунский пообещал им, что, выполнив задание, вернётся в госпиталь:

— Вот только схожу в еще одну атаку, последнюю, чтоб вам без меня не так трудно было.

Вылазку совершили без потерь…

Но, как только капитан, вернувшись с задания, обессиленный прилёг на землю, прямо у его изголовья разорвалась шальная мина[102].

Случилось это 19 августа 1944 года.

Опознали Володю по Звезде Героя, которую он никогда не снимал…

* * *

Конечно же оставшиеся в живых бойцы не бросили тело своего командира, не отдали на растерзание злейшим врагам — положили на плащ-палатку и понесли в сторону расположения наших войск.

Вот как, много лет спустя, описал этот эпизод в своей книге "Впереди Берлин" Николай Кириллович Попель:

"Навстречу нам по оврагу ползли шесть разведчиков. Они цепко держали края плащ-палатки, на которой лежала какая-то бесформенная груда. В переднем я узнал Сашу Власова, бессменного ординарца и лучшего друга Подгорбунского.

— Что это такое?

Из груди Власова вырвалось всхлипывание. Вместо ответа он протянул Золотую Звезду.

— Вот все, что от командира осталось.

Мы смотрели на плащ-палатку и не могли понять, не могли поверить в случившееся. Саша по-своему понял мой взгляд.

— Все собрали, товарищ генерал, все до кусочка! Кто жив остался — все ползали, искали останки командира. Тут он, целиком. — И Власов зарыдал.

Не выдержал и я.

С чистым сердцем пришел в партию Подгорбунский и отдал свою кровь, свое молодое счастье, как и его отец, за дело Ленина, за счастливую жизнь.

В двадцать семь лет[103] погибли они оба Николай и Владимир Подгорбунские, отец и сын.

Первый погиб в армии Лазо, защищая Советскую республику, второй спасал ее от гитлеровских варваров…"[104]

Друзья-разведчики и любимая супруга Анечка похоронили Героя на ещё "тёплой" после боя, но уже освобождённой от фашистов польской земле[105].

Горше всех рыдал один молодой боец, которому только-только стукнуло восемнадцать.

Мол, Господи, как ты мог допустить такую вопиющую несправедливость? Ведь у командира — молодая любящая супруга, ждущая ребёночка, а у меня — вообще ни одной родной кровинки на всём белом свете нет. Нет, чтобы забрать не его, а мою жизнь?

…А вот Иван Громак, даже при всём своём желании, на похоронах своего командира присутствовать физически не мог.

Его танк продолжал героически сражаться на Сан-домирском плацдарме в составе войск 3-й гвардейской армии Гордова…

18

После гибели обожаемого командира, о которой он узнал из сообщений "народного информбюро", возвращаться в так и не ставшую родной мотоциклетную роту не имело никакого смысла. И Громак продолжил громить врага в составе 111-й танковой Новоград-Волынской Краснознаменной ордена Суворова 2-й степени бригаде 25-го танкового Краснознаменного корпуса 3-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта, после освобождения Варшавы — 17 января 1945 года, — повернувшей на юг Польши.

Спустя 11 дней, 28 января, именно это соединение сыграло решающую роль в освобождении столицы Верхней Силезии — города Катовице.

Самого Ивана после прямого попадания вражеского снаряда в очередной раз взрывной волной выбросило из танка — через тот самый никогда не закрывавшийся в бою люк механика-водителя. Вот что значит школа!

После того боя мать солдата получила очередную — вторую по счёту — похоронку (первую ей принесли после Смоленска), а он снова выжил. Только после тяжелейшей контузии потерял слух и речь.

Весну 1945-го Иван встретил в госпитале. И там опять "отличился"!

В один из солнечных апрельских дней, отдыхая в тени какого-то буйно цветущего фруктового дерева, он заметил на поверхности госпитального пруда странную зыбь. То в одном, то в другом месте вода, словно закипая, начинала приходить в движение и вздыматься вверх непонятными фонтанчиками.

"Чёрт, да это же рыба! Косяками ходит! сработала профессиональная "чуйка". — Ищет моего, где выбросить икру!"

— Эй, Стёпа, поди сюда! — нет, не сказал, промычал Громак. Мол, смотри, что здесь творится!

Немолодой высокий красноармеец без одной ноги, присев рядом с ним на скамейку, уставился в указанном направлении.

И сразу понял всё.

— Сейчас организуем, товарищ гвардии старший сержант…

Спустя несколько минут Степан вернулся уже в сопровождении друга, державшего в руках какой-то свёрток из обычной белой материи — как выяснится чуть позже, в неё была завёрнута пара толовых шашек.

Как с ними обращаться — опытный сапёр Громак прекрасно знал…

Шарахнуло, садануло так, что самих браконьеров словно ветром сдуло с госпитальной лавки, а в окнах медицинского учреждения и ещё десятке домов в округе мигом вылетели все стёкла. Хорошо, хоть рамы остались!

Скандал был грандиозный.

Зато к Ивану вернулся слух. Да и речь сразу восстановилась!

По крайней мере: "Ух ты…" — он, ко всеобщему удивлению, выговорил довольно чётко.

19

В конце войны боевые товарищи по 1-й гвардейской танковой армии уходили в вечность один за другим. О гибели некоторых из них сообщалось в газетах, весть о смерти иных доносила народная молва.

В январе 1945-го погиб Липатенков, а в начале марта не стало Александры Самусенко.

Странная, запутанная история.

По одной из версий, она погибла в бою, выполняя поручение командования. Мол, нарвалась на отступающих фашистов, и те подожгли её машину. Шурка отстреливалась до конца, но — увы…

По другой — смерть наступила в результате неосторожности, а то и откровенного разгильдяйства со стороны одного из наших механиков-водителей, задавившего её гусеницами танка в момент разворота, происходящего в кромешной темноте.

А вот с местом гибели путаницы не было и нет.

Деревня Цюльцефирц (ныне — Сулишевице) у города Лобез[106], теперь в Западно-Поморском воеводстве всё той же некогда дружественной Польши, земля которой обильно полита кровью наших мужественных отцов, дедов и прадедов.

Тяжело был ранен Константин Магась.

И только Громак продолжал ковать победу, упрямо двигаясь на запад. Плечом к плечу с другими бойцами 26-го танкового полка 40-й гвардейской Чертковской ордена Ленина Краснознаменной орденов Суворова, Богдана Хмельницкого, Красной Звезды танковой дивизии, в состав которого он влился сразу после выписки из госпиталя.

Где-то параллельным с Иваном курсом шёл на Берлин и верный ординарец Подгорбунского Александр Власов, принявший на попечение Борпску Прозорова, но больше нх с Громаком пути никогда не пересекались.

* * *

2 мая 1945 года войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева после упорных уличных боев завершили разгром Берлинской группы немецких войск и полностью овладели столицей Германии городом Берлином.

В этот замечательный день танк Громака подбили в очередной и, слава богу, — в последний раз.

Было бы величайшей несправедливостью, если б он тогда не выжил — каково погибнуть двадцатилетним в канун великой Победы, для которой ты столько сделал, приблизить которую пытался всеми своими мыслями и делами?

Но… Есть Бог на свете. Пронесло!

Только одежда танкиста вся сгорела — "геть, на нет, совсем и полностью", как говорила милая Шурочка Самусенко…

Кто-то из друзей дал ему свой комбинезон. Сапоги же и ремень пришлось снимать с собственноручно убиенного немца — такого же, как он, парня, которому наверняка не было и двадцати лет от роду. Не шастать же голым по европейской столице? Пусть и разрушенной!

Громак так и позировал перед фотокамерой на фоне поверженного Берлина — в чужих сапогах и бляхой "Гот мит унс"[107] на стягивающем и без того тощий живот ремне.

Уникальный снимок при первой возможности был отправлен домой.

Мать, Елена Ивановна, ранее получившая две похоронки и уже не надеявшаяся увидеть сына живым, схватилась за сердце. А местные мужики, некоторые из которых тоже успели повоевать, потом ещё долго всем селом спорили, обсуждали: уж не переметнулся ль к врагу наш Иван Громак?

Нет. Не переметнулся, не перекинулся…

Такие не предают, не изменяют.

Домой он вернётся только весной 1948 года, успев поучаствовать и в знаменитом Параде Победы на Красной площади, и послужить пару лет на Дальнем Востоке.

Потом он женится.

Дождётся детей, внуков…

И лишь тогда, когда Украина станет независимым государством — сведёт счёты с опостылевшей жизнью: обольёт себя бензином и чиркнет спичкой — в знак протеста из-за несправедливого отношения киевских властей к ветеранам той Великой — поистине Отечественной — войны…

20

Она сидит одна и смотрит в окно. За ним сильный порывистый ветер пытается и никак не может полностью разогнать низкие серые тучи, уже несколько недель беспощадно нависающие над родным Калашниково, и периодически выбрасывающие вниз крупные, а с недавних пор и не очень тёплые дождевые капли, которые, достигнув земли, превращаются в глубокие лужицы и стремительные потоки.

Осень.

На дворе и в жизни.

Рядом с ней — дочь Галя, у той тоже две дочурки… Прибрал Господь по каким-то причинам героическую мужскую составляющую рода Подгорбунских, не дал ей продолжиться, развиться…

Может, для того, чтобы на Земле больше никогда не было войны?

Но ведь не Владимир был её инициатором!

Старшая внучка — Вероника — не отходит от бабушки; да и младшенькая — Наталья — регулярно наведывается из Твери главным образом по выходным дням; однако Анна Константиновна предпочитает всё чаще оставаться одна, возвращаться в мыслях "на фронт", ворошить воспоминания далёкой молодости; анализировать события давно минувших дней.

Осень…

"Прошло много лет, а я предельно чётко помню, как познакомилась с Подгорбунским…"

Рука уже не та.

Не слушается, дрожит, тяжело выводит буковки…

"С ним рядом никогда не было страшно… И с живым, и с мёртвым… Жара… Тело начало портиться. Я брала бинт и вытирала мужу лицо, а использованные марлевые повязки закапывала в землю…

Он говорил, что должен пойти в разведку. Обязан. В заключительный, крайний раз… Разведчики — суеверный народ; слово "последний" никогда не употребляли.

Л он взял и наступил. Этот самый последний раз…

Как погиб Володя, рассказали ребята, которые в тот день находились рядом с ним… Подгорбунский был ранен (ему оторвало часть стопы), и Саша Власов уже вывозил его на бронетранспортёре в тыл.

Но… В это же время противник ранил ещё одного нашего — очень молодого бойца, и командир разведгруппы, не считавший свою рану опасной, уступил ему место в броне…

Сам пересел в "виллис".

И снова угодил под вражеский огонь.

Один из осколков порвал ему живот…"

Анна Константиновна ставит точку и тут же "дорисовывает" рядом ещё две… Нет, не всё она ещё сказала!

"Володя не был уголовником, босяком… В детстве воровать заставила жизнь. Голод. А так — он готов был отдать последнею рубашку, чтобы помочь другу…

Знаю: мы бы жили душа в душу.

75 лет прошло. А сердце всё ещё болит. Ноет. Стонет… Чувство наше было обоюдным. Настоящим. Светлым. Искренним — без червоточинки… А какие стихи он мне писал!

Письма тебе отправляю

Через каждых два дня.

Трудно сейчас, но писать не бросаю —

Эта привычка в крови у меня!

Вот и сейчас опускается вечер —

Дышится очень свободно, легко…

Вспомню Сумы и последнюю встречу —

То, что теперь далеко-далеко…

Я ждала тебя, Володька, всю жизнь…

Дождись и ты меня!"

Эпилог

(написан известным военным журналистом Валерием Ивановичем Громаком — сыном одного из главных героев этой книги)

В боях за освобождение Польши сложили жизни около 600 тысяч солдат и офицеров РККА; еще от 700 тысяч до 1 миллиона советских военнопленных погибли в гитлеровских концлагерях, расположенных на территории этой страны.

Помнить о них — наша священная обязанность.

Миллионам российских семей, чьи родственники лежат в чужой земле, больно ежедневно слушать об "успехах" разрушительной "войны с памятниками", развязанной нынешними польскими властями; смотреть телесюжеты об уничтожении надгробий на могилах наших отважных воинов.

Не обошла стороной эта позорная "забывчивость" и боевого командира моего отца — Героя Советского Союза капитана В.Н. Подгорбунского, который похоронен в могиле № 218 кладбища города Сандомира.

Всего там покоится свыше 12 тысяч наших соотечественников, в том числе и еще один Герой Советского Союза — полковник Василий Фёдорович Скопенко[108].

В 1984 году на могиле Подгорбунского была установлена памятная табличка, которую привезли его товарищи из Москвы. В торжествах по этому поводу приняли участие единственная дочь Героя, ровесница великой Победы — Галина Постинкова-Подгорбунская, Герой Советского Союза гвардии полковник Иван Андрощук из Днепропетровска, бывший комиссар 21-й танковой бригады полковник Петр Солодахин из Москвы.

Увы, сегодня этой таблички на месте нет…

Основной уход за могилой сейчас осуществляет председатель общественной организации Союз соотечественников России (ССР) "Галиция" в городе Жешув, уроженка города Мариуполь (Украина) Галина Олеговна Травкина-Сидоренко. В 2019 году накануне Дня Победы она вместе с сыном Михаилом лично привела в порядок захоронение Героя, положила у надгробья цветы и венок.

Чуть позже Галина Олеговна выступила с инициативой: изготовить таблички с номерами могил, фамилиями и воинскими званиями всех советских воинов, похороненных в этом месте, и разместить их на ограждении кладбища. Идею поддержали и в администрации города Сандомира.

Но…

Хорошее дело упёрлось в финансы.

Общественная организация ССР "Галиция", ныне насчитывающая в своих рядах всего лишь около 30 "штыков", остро нуждается в средствах, а у польских властей денег на обустройство могил павших за освобождение их страны воинов, как всегда, нет…

Осталось разве что попросить денег у Президента России или пустить "шапку по кругу"…

ОТ АВТОРА

Первым делом помимо уже названных Прокопьева и Каргапольцева хочу поблагодарить известного московского журналиста Артёма Викторовича Локалова, из публикаций которого я впервые узнал о подвигах В.Н. Подгорбунского, а также, пожалуй, самых известных исследователей судьбы Александры Самусенко, историков, журналистов: Владлена Чертинова из Санкт-Петербурга и Юрия Глушакова из белорусского Гомеля.

Но прежде всего нижайший поклон родным и близким моих героев: супруге "гения разведки" — Анне Константиновне Беляковой-Подгорбунской, как и до войны проживающей в посёлке Калашниково Тверской области Российской Федерации; её дочери Галине Владимировне Подгорбунской-Постниковой и внучкам. Особенно — младшенькой — Наталье Евгеньевне Меликовой (Тверь), сверявшей каждое слово в этом произведении.

А также сыну Ивана Громака — капитану первого ранга в отставке Валерию Ивановичу Громаку (Калининград), гостившему у меня в Луцке, и дочери героя-танкиста — Светлане Юрьевне Демьяненко-Цветенко (Донецк — Алупка).

Особая благодарность Фазилу Дашлаю, писателю, историку из Ростова-на-Дону, снабдившего автора уникальными сведения из героической биографии Бориса Прозорова.

Отдельной строкой, как всегда, — слова признательности моим постоянным консультантам: лучшему, на мой взгляд, военному историку Украины, доктору гуманистики, кандидату исторических наук Сергею Васильевичу Ткачёву (Тернополь); председателю Волынской областной организации ветеранов Украины, генералу СБУ в отставке, опять же — лучшему — историку спецслужб Александру Александровичу Булавину (Луцк) — не зря же он преподавал эту дисциплину в Академии СБУ!

К глубочайшему сожалению, мудрый Сан Саныч больше никогда не сможет посодействовать вашему покорному слуге: коварный коронавирус забрал его жизнь в 2020 году…

Спи спокойно, дорогой друг!

Остальным же наследникам боевой славы героев, упомянутых (и не упомянутых) в этой книге, как всегда, желаю удачи, здоровья, счастья, мирского благополучия…

До новых книг!

Владимир Козубов

ПАТРИОТИЗМ — ОТ СЛОВА "ЛЮБОВЬ"

(размышления над книгами Сергея Бортникова)

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва.

А.С. Пушкин

Сергей Иванович Бортников, как писатель, стал мне известен благодаря сверхпопулярной в советское время книжной серии "Военные приключения", за возрождение которой — отдельная благодарность московскому издательству "Вече".

Теперь в ней печатаются не только давно созданные (и часто — незаслуженно забытые) шедевры, но и вполне свежие произведения наших современников, среди которых я сразу же отметил уже упомянутого автора — после прочтения его романа "Операция "Юродивый"" (2012).

Сюжет показался интересным: своеобразный сплав подлинных военных приключений с элементами фантастики, а то и мистики. Речь шла о странном мальчишке Ванечке, не по годам молчаливом, однако способном предсказывать некоторые события из будущего, имеющие, к удивлению окружающих, свойство в точности сбываться. Именно вокруг этого необычного подростка вихрем закрутилась карусель противоборства спецслужбы "Аненербе" фашистской Германии и сотрудников советского НКВД…

"Вот, — удовлетворенно хмыкнул я тогда, — наконец-то у нас появился интересный автор, надо бы к нему присмотреться"! И, поскольку всегда держу руку на пульсе ВП, вскоре приобрел очередную новинку — роман Бортникова "Восточная миссия" (2012 г.).

Правда, заглавная повесть сборника меня разочаровала. Прежде всего тем, что данное произведение, на мой взгляд, является скорее документальноисторическим очерком, а не военным, если можно так выразиться, детективом. Хотя её тема оказалась достаточно интересной и мало исследованной: Первая мировая война, отношения между союзниками. В первую очередь, — между воинами Российской императорской армии и Бельгийского бронедивизиона, героически сражавшегося на нашей стороне.

Во второй повести — "Примирение" — речь идёт о борьбе попавших в окружение бойцов Красной армии с врагом и о националистических формированиях на Западной Украине. Автор рассказывает о том историческом периоде, когда часть украинских националистов действительно искренне верила и боролась за создание независимого и от Страны Советов, и от Германии государства (так называемая УПА Бульбы, он же Тарас Боровец). Трагичность этого "местечкового" движения в том, что не получится, даже руководствуясь лучшими намерениями, остаться независимыми между такими двумя колоссами, как СССР и Германия, то есть обрести победу в своей борьбе. Так оно, собственно, и вышло. УПА впоследствии попала в зависимость к бандеровцам, то есть организации националистов под руководством С. Бандеры, активно сотрудничавшего с гитлеровцами, и на этом её народность закончилась. Вот именно об этом Бортников смог рассказать достаточно убедительно, показав трагедию людей, поверивших в идею, которая оказалась неосуществимой. У украинцев, воевавших на стороне Красной армии, и бульбовцев из ранней УПА, в общем, у Красной армии в начальный период войны особых трений не было, в отличие от формирований одиозного Степана Бандеры. Но мы видим, как сейчас старательно раздувается националистический костер на территории Украины. И схватки между молодой порослью УПА-ОУН бандеровского толка и ветеранами Великой Отечественной войны на территории запада нынешней Украины никак не свидетельствуют о примирении. Слишком уж одиозные союзники были у ОУН-УПА. Кстати, сам Бульба был категорически против подобной аббревиатуры, мол: "Партий много, а УПА одна"!

Я позволил себе несколько подробнее остановиться на вопросе украинского национализма в той связи, что в последующих своих работах писатель будет неоднократно возвращаться к этой теме. И это неудивительно, ибо родился Сергей Иванович там, где и зарождалась Украинская повстанческая армия. А именно — в областном центре Волынской области, славном городе Луцке, воспетом во многих его произведениях.

Автор закончил СШ № 9 (здесь в разные годы учились такие известные личности, как балерина Светлана Захарова и композитор Игорь Корнилевич, режиссёр, организатор и долгие годы руководитель Севастопольского телевидения Елена Маркина, между прочим, одноклассница Бортникова). Высшее образование Сергей Иванович получил на историческом факультете Луцкого педагогического института (теперь это согласно модным веяниям "Восточно-Европейский университет").

Отец писателя, Иван Дмитриевич Бортников — в своё время чемпион Северного флота по радиоспорту — основал в Луцке серьёзный радиоклуб, являлся первым чемпионом Украины по радиомногоборью; приводил местную команду к победе на многих республиканских и всесоюзных соревнованиях.

Мать — Бортникова Нина Васильевна — после окончания знаменитого 1-го медицинского училища в Ленинграде работала старшей медсестрой Луцкой детской больницы. Сейчас их уже нет среди живущих.

В 1978 году Сергей Иванович женился и нынче у них с супругой — Татьяной Степановной — двое детей и пятеро внуков.

Надо сказать, что один из дедов писателя — Дмитрий Терентьевич Бортников — родился на Урале, недалеко от города Воткинска. Он окончил Харьковское военное училище в середине 30-х годов и нес военную службу на только что освобожденных землях Западной Украины. Войну встретил на Волыни в должности командира разведвзвода 104 полка 62 дивизии РККА, входившей в состав 5-й армии, о трагической судьбе которой и её командарма Сергей Бортников рассказывает в одной из своих книг.

Во время отступления под Киевом Дмитрии Терентьевич получил тяжелейшее ранение легкого и попал в плен. В то время немцы еще либеральничали с украинцами и отпускали их домой. Вог и дед Сергея назвался украинцем по фамилии Бортниченко и был отпущен на "родину", в старинный городок Олыка (действие одного из романов автора, а именно "По ложному следу", практически полностью проходит в этом населённом пункте), где в местном костеле прятались к тому времени оставшиеся без матери его дети Иван и Тамара.

Их мать, то есть бабушку писателя, убили украинские полицаи, как жену советского командира, русскую, по их понятиям.

Самое трагическое в этой истории то, что у Настасьи Филипповны наверняка имелись украинские корни. У отца Сергея долго хранилась выписка из немецкого архива, в которой утверждается, что её предкам принадлежали земли в районе Олыкского конезавода.

Второй дед писателя родом из-под Твери. Звали его Василий Иванович Шульгин. И бабушка Екатерина Петровна Бабикова родом из тех же мест.

Сразу после войны дед Шульгин был осужден на 25 лет и отбывал наказание во втором по величине городе на Волыни — Ковеле. Бабушка говорила: осудили за то, что выдал демобилизованным сослуживцам, едущим домой, новое обмундирование. К счастью, закончилась эта судебная история довольно благополучно: Василий Шульгин был реабилитирован по Указу Верховного Совета СССР.

Вот такими причудливыми жизненными путями предки писателя Бортникова пересеклись на Волыни.

Так что Сергей Иванович — коренной волынянин, и потому неудивительно, что большинство его произведений связано с землёй его отцов и дедов, отсюда и неизбывная "любовь к родному пепелищу, любовь к отческим гробам" по выражению поэта.

Основные действия многих произведений писателя разворачиваются на просторах столь любимой автором Волыни, в её городках и селах, в удивительно красивой местности, где смотрятся в реку зелёные рощи и одичавшие парки шляхетских усадеб, где в изобилии развалин, старинных кладбищ, а то и вовсе уцелевших средневековых крепостей, где в глухих потаённых уголках есть еще не найденные суровыми энкавэдэшниками схроны боевиков УПА с оружием и припрятанным золотишком, где из уст в уста передаются легенды о якобы спрятанных в укромных местах подземелий сокровищах давно исчезнувшей шляхты и кладе королевы Боны, о таинственно пропавшей "брусиловской" полковой казне…

Словом, "информационное поле" Волынской земли более чем насыщенное, а героями и персонажами многих произведений Бортникова являются жители этих мест, и часто так бывает, что это реальные земляки писателя, и даже его современники.

Таким характерным примером является авторский сборник "Брусиловская казна" (2014 г.), структурно состоящий из 1-й части романа "Брусиловская казна" и небольшой повести "Проклятые сокровища". Как видно из заголовков, дело связано с поиском припрятанных богатств.

В романе "Брусиловская казна" автор достоверно описал обстановку, которая создалась на Волыни в период военных действий Первой мировой войны.

В начавшей уставать от бессмысленной бойни российской армии исподволь намечаются признаки разложения. Именно в это время охранная команда под руководством хорунжего решает, воспользовавшись неразберихой и отсутствием чёткой линии фронта между воющими сторонами, похитить казну. Но подлость не может быть половинчатой, она стремится достичь своего предела по максимуму, в результате чего все свидетели похищения были ликвидированы, и о месте, где спрятана полковая казна, знает только один-единственный человек, который и замыслил это преступление. Но на самом деле был еще один невольный свидетель страшного преступления, который остался незамеченным, а потому и выжил.

Война и последующая революция с переделом границ помешали преступнику воспользоваться плодами содеянного. Он терпеливо ждал своего часа, потихоньку делая карьеру… в НКВД. Но так сложилось волею судеб, что в том же суровом ведомстве служил и невольный свидетель того самого давнишнего преступления. И когда Советский Союз вошел на земли Западной Украины, оба чекиста оказались в местности, где была спрятана та самая злополучная казна…

Далее действие переносится в наши дни, когда Украина уже является самостоятельным государством. Повествование здесь идет от первого лица, Бортнева Сергея (прозрачный намек) и, скорее всего, здесь много от событий, случившихся с автором во время его архивных и археологических изысканий, до которых, как явствует из книги, он большой охотник.

Эта часть написана очень вкусным, живым языком. С любовью прописаны семейные отношения, отношения с друзьями и коллегами — все очень ярко и выпукло предстает перед глазами читателя. Дана яркая картина повседневной жизни на сегодняшнем западе Украины; здесь приводится много сведений как о прошлом шляхетской Волыни, так и о трагических годах, когда брат шел на брата, о временах, по сути дела, никогда не прекращавшейся Гражданской войны на западных землях. Бортнев, объединившись с "отошедшим от дел" бывшим криминальным авторитетом Клевой, всерьёз приступил к розыскам упомянутых сокровищ. Сотоварищи заняты анализом легенд, архивных документов, опросом жителей и бывших боевиков УПА.

Цель поисков — и та самая "брусиловская" казна, и мифический клад королевы Боны, и отыскание схронов с оружием. Работа эта непростая, ибо в затылок дышат и силовые структуры Украины, и те, кого сейчас мы называем "правым сектором". Словом, много желающих прибрать клады к рукам. Отсюда — слежка, погони, угрозы, стычки, перестрелки… В общем, динамики и адреналина хватает. Первая часть романа заканчивается на самых подступах к захороненным сокровищам. Так что продолжение следует…

Во втором произведении сборника, в повести "Проклятые сокровища", речь идёт о трагической судьбе двух братьев, в молодости являвшимися членами боёвки УПА. Несмотря на небольшой объём, произведение очень ёмкое по содержанию, смысл его сводится к следующему: богатства, нажитые неправедным путем, принесут только горе…

Еще одна книга, написанная Сергеем Бортниковым на "волынском" материале, — это очень интересный роман "Добро пожаловать в Некрополь" (2015).

Данная книга является продолжением выходившей ранее повести "Брусиловская казна", хотя вполне может читаться и как самостоятельное произведение. Структурно роман состоит из трех частей — военный период, послевоенный и собственно поиски таинственного Некрополя, о котором было заявлено еще в книге "Брусиловская казна". Роман написан на документальной основе, места действия реальны, как и многие персонажи произведения.

Первая часть романа, военный период, — это работа нелегала НКВД Ивана Ковальчука на оккупированной территории. Хотя Ковальчук — образ собирательный, но выписан он достаточно тщательно, рельефно и воспринимается вполне реально. Место действия — та же Волынь, на территории которой, близ одного из озер, оккупанты планируют построить лабораторию-завод по исследованию и разработке природных запасов тяжелой воды, столь необходимой для создания "оружия возмездия". Поскольку проект суперсекретный, то фашисты окружили лабораторию-завод соответствующей охраной, применив тактику отселения или уничтожения местного населения. Подобраться к объекту нет никакой возможности. Но задача поставлена, и ее надо решить… Вот этим и занимается чекист Ковальчук. В книге много ссылок на реальные события, упоминаний множества имен тамошних жителей того непростого времени — и это правильно. Пусть это простые люди, незаметные труженики, но они, рискуя своей жизнью, вносили свой посильный вклад в дело разгрома врага.

Во второй части романа действие происходит в послевоенные годы, когда уже постаревший чекист Ковальчук вместе со своим внуком — сотрудником КГБ, продолжает работать над решением загадки той самой таинственной немецкой лаборатории, попутно разоблачая матерого предателя.

А вот третья часть романа — это и есть, собственно, продолжение повествования, начатого в повести "Брусиловская казна" — о поисках шляхетских сокровищ, таинственно пропавшей полковой казны, а также о потаенных бандеровских схронах с оружием и награбленным золотом. К этому внушительному списку разыскиваемых сокровищ добавляются поиски храма (капища) — таинственного Некрополя древнейшей цивилизации, нечто вроде волынской Шамбалы. Не снят с повестки дня и вопрос о секретной лаборатории фашистов, которая тоже где-то здесь.

На первый взгляд, абсурдная мешанина… Но таковы рассказы, которые передаются в этой местности из поколения в поколение. И не только устные предания с завидным постоянством циркулируют на Волыни, тому есть материальные свидетельства, и это факт! Подобные сведения подтверждаются сухими сводками и справками из архивов НКВД. А там служили люди, далекие от шуток.

И вот, опираясь на эти порой зыбкие и противоречивые факты, несколько наших современников продолжают на свой страх и риск поиски, рассчитывая разгадать тайны веков или хотя бы прошлых лет. Разгадать если уж не все, то хотя бы часть этих тайн…

Книга, несмотря на сравнительно небольшой объем, довольно "туго напичкана" информацией, сюжет её динамичный, характеристики героев и персонажей хотя и скупы порой, но достаточно колоритны, действия их убедительны и не противоречивы. Сергей Иванович, будучи настоящим патриотом, с любовью рассказывает о природе и истории родного края, и главное, как всегда, о людях, своих земляках, населяющих Волынь с её богатой историей, с гордостью повествует о подвиге бойцов 98-го Любомльского пограничного отряда, о боевых действиях отряда Шацких партизан против оккупантов.

Конечно, автор не замыкается лишь на своей столь горячо любимой Волыни. У него есть произведение, охватывающее куда большую географическую зону. Я имею в виду роман о поисках фигур Двенадцати апостолов.

По дошедшим до нас легендам, статуи апостолов изваяны были в полный рост из чистого золота и хранились в сокровищнице князей Радзивиллов, вроде бы как в Несвижском замке. Следы их местонахождения теряются ещё во времена Отечественной войны 1812 года, и отыскать апостолов так и не удалось никому: ни полякам, ни русским… Тайна апостолов осталась нераскрытой.

Вот как раз о поисках этих статуй и рассказывает Сергей Бортников в своих романах "Секретный сотрудник" (2017), "Агент вождя" (2017), "По ложному следу" (2018) и "Тайна Несвижского замка" (2019) Начинается эта крайне интересная история весьма прозаично. Для того времени, разумеется.

Автор являет нам студента, будущего философа Ярослава Плечова, молодого члена ВКП(б), пришедшего в известное учреждение на Лубянке ни много ни мало, как заявить, что его университетский преподаватель, профессор Фролушкин не совсем правильно трактует вышедший не так давно "Краткий курс ВКП(б)". Это не банальный донос, тут есть принципиальное несогласие, и если профессор заблуждается о вредительстве нет и речи! — то его, профессора, надо поправить. Вот с такими мыслями молодой и горячий член ВКП(б) и заявился на Лубянку. Там, как известно, находились знатоки если не по всем, то по очень многим вопросам…

Но в коридорах учреждения на Лубянке Ярослав неожиданно встретил своего флотского сослуживца Вячеслава Пчелова, с которым вместе играл в футбол в годы службы в Северной военной флотилии. Видимо, самой судьбе было угодно, чтобы они встретились, и с тех пор судьба Ярослава Плечова оказалась тесно связанной с этим самым учреждением.

Дело в том, что о встрече двух бывших сослуживцев-краснофлотцев стало известно старому чекисту Глебу Ивановичу Бокию, который, как известно, человек был очень и очень своеобразный и мелочами, вроде реагирования на "сигналы" чересчур бдительных граждан, не интересовался. Совсем иными делами занимался товарищ Бокий, если кто хоть немного интересовался его биографией…

Герои романа, Ярослав Плечов и профессор Фролушкин, кои задействованы в поисках статуй апостолов, получились весьма живыми людьми, со своими достоинствами и слабостями. Таким же живым получился и старший майор Госбезопасности Лаврентий Цанава, опекающий наших героев на территории Белоруссии. Вроде как добродушный весельчак-балагур, не дурак выпить и блеснуть своим интеллектом в хорошей компании, но мгновенно реагирующий на малейшее изменение обстановки, и тут уж для него все средства хороши. Жесткий, порой жестокий и циничный главный чекист Белоруссии. Но такая работа…

Интриги добавляют и козни разведки буржуазной Польши, которую представляет старый знакомый Ярослава, параллельно пытающейся опередить героев произведений Сергея Бортникова в поисках золотых статуй. Такое вот соревнование спецслужб…

В этом большом произведении, разбитом на четыре романа, очень живописно показана местность, в которой разворачиваются события. Детально прописаны характеры героев и персонажей повествования, живо и увлекательно рассказано о незатейливых приключениях на рыбалке, которой время от времени предаются наши герои в редкие минуты отдыха. В романе всё интересно: и описание быта местных жителей, и тревожных будней сотрудников спецслужб (ещё бы, эти территории только-только стали советскими), и жизнь интеллигентов провинциальной глубинки, с недоверием и опаской присматривающихся к новой власти, а также козни затаившихся врагов…

И даже описание жизни рыб и тонкости рыбалки нашли своё место в этом приключенческом произведении, как и юмористическая окраска многих событий. В общем, в повествовании всему уделено внимание, как говорится, никто не забыт и ничто не забыто.

Текст повествования обильно пересыпан белорусскими и украинскими словами и выражениями, что придает тексту неповторимый колорит, и читается оно достаточно легко, ибо написано сочным языком.

Из недостатков книг Сергея Бортникова: на мой взгляд, излишне растянут роман "Агент Вождя", в нём слегка замедляется динамика повествования, но это мое личное мнение, которым другие читатели могут пренебречь.

Порой автор ещё грешит и тем, что иные сравнения, речевые обороты, слэнговые словечки очень близки к современным, что, конечно, не совсем точно передает атмосферу далёкого, предвоенного времени, хотя и упрощает понимание текста.

И еще — слегка напрягает перманентная неуловимость противника наших героев, польского, а затем и абверовского агента, его умение уходить из ловушек НКВД. Хотя, конечно, по законам жанра, противник и должен успешно противостоять, ибо чем он хитрее и изворотливее, тем более весома победа над ним.

Это повествование Сергея Бортникова, несомненно, стоит прочесть, чтобы узнать интересные факты и ознакомиться с происходившими событиями в западных областях Советского Союза — когда-то нашей общей Родины. Думаю, жалеть читателям о затраченном времени не придется.

Пишет Сергей Бортников и на современную тему. Пример — роман "Дважды не присягают" (2018), в котором автор очень убедительно рассказывает о времени развала большой страны, времени, когда на поверхность всплыли самые мутные, беспринципные личности, когда продавалось всё: честь, совесть, когда ради служебной карьеры люди шли на самые отвратительные преступления.

…Обстановка в стремительно идущем к развалу Советском Союзе коренным образом поменялась, и тогдашнее руководство решило: поскольку внешних врагов у страны сейчас как бы уже нет, то обновленным службам безопасности следует сосредоточить свое внимание на враге внутреннем, на подымающей голову организованной преступности. Оно бы вроде бы и ничего, но некоторые, с позволения сказать "чекисты", стали исповедовать совсем другую идеологию — идеологию наживы, карьеризма, идеологию попрания законов ради угодничества начальству, ради собственной сладкой жизни.

В романе Бортников рассказывает о реальных событиях, когда, желая выслужиться перед руководством, силовики имитируют борьбу с криминалитетом и пытаются упрятать за решетку непричастного к преступлению человека. Упрятать любой ценой, не гнушаясь убийством и подлогом… Под именем Бочарова в романе выведен реальный человек, он сейчас жив и уже вышел на свободу, отсидев по ложному обвинению. Обстоятельства его обвинения, пребывания в тюрьме и выхода на волю нам и показывает в романе писатель. Жутковатая обстановка, когда любой человек может быть упрятан за решетку, буде вдруг у власть имущих появится такая нужда…

Выходят из-под пера писателя Бортникова и боевики, написанные на материале действий, скажем так, нормальных работников силовых структур, настоящих людей долга — сотрудников милиции, военной разведки. К ним относятся такие книги писателя, как "Законы разведки" (2020) и сборник "На правах живых" (2021), в котором две повести: "На правах живых" и "Смертный приговор".

В романе "Законы разведки" речь идет о работе ВАГО — внутреннего агента глубокого оседания, подполковника ГРУ Семенова, связанного с тщательно законспирированной организацией "Белые стрелы". Он честно и виртуозно — профессионал высшей пробы! — выполняет свою работу, так сказать, "держит руку на пульсе" общественного мнения, а также принимает меры по выявлению влиятельных криминальных авторитетов и их высоких покровителей во власти и в силовых структурах, одновременно решая вопрос о ликвидации этого контингента. Однако предатель, оборотень из своих же, казалось, стократно проверенных сотрудников, по заказу новых хозяев пытается убрать Семенова, в результате погибает дочь подполковника и уходит из жизни, потрясенная случившимся, его жена. По неписаным законам своей специфической службы разведчик не имеет права на решение личных проблем ни при каких условиях. И неважно, куда внедрен, — он не имеет такого права, ибо задание, от которого зависит жизнь десятков, а может, и сотен людей, а то и вовсе благополучие страны, прежде всего. Но разведчик — не робот, не бездушный механизм, и он делает себе зарубку в памяти, ибо подлецы, предатели не имеют права чувствовать себя безнаказанными. Возмездие неотвратимо…

Нелегко приходится и майору милиции Василию Егоршину, герою повести "Смертный приговор", у которого при роковом стечении обстоятельств погибла дочь, единственный его родной человек. Но самое страшное то, что его же коллеги из милиции, следственного отдела, прокуратуры и даже врач, лечивший девушку, словом, все пытаются замять дело о её смерти. Ибо виновником гибели несчастной девчонки оказывается большой, важный человек. Да и другие заинтересованные в сокрытии правды лица, так или иначе замешаны в преступлении. Погибают свидетели, а самому главному герою угрожают расправой. И майор с горечью понимает, что законными путями преступника наказать не получится, да и лица, помогающие высокопоставленному чиновнику уйти от расплаты, тоже никаким образом не пострадают за подлог и свои служебные преступления, приведшие к трагическому финалу. И тогда майор, доведенный до отчаяния творящимися безобразиями, принимает решение и выносит свой приговор…

Повесть очень динамична по сюжету, хорошо прописан характер майора Егоршина, его отчаянные попытки добиться справедливости и весь открывшийся ему ужас от понимания того, что преступность, с которой он боролся всю жизнь, дала жуткие метастазы в правоохранительных структурах. Очень сильное произведение…

Коррупция, вседозволенность отдельных чинуш во власти и силовых структурах порой сводит к нулю все попытки честных людей восстановить попранную справедливость.

Вот и подполковнику ФСБ Максиму Гольцову (повесть "На правах живых") при выполнении полученного задания пришлось столкнуться с невероятной подлостью. Непосредственное его начальство, реализуя свои нечистоплотные замыслы, пытается использовать Гольцова в качестве разменной монеты в борьбе за передел рынка золота и алмазов, никеля и алюминия. При таком раскладе что для чиновников жизнь какого-то человека? Пусть даже и подполковника ФСБ… Такова действительность, и Бортников не боится рассказывать людям о творящемся безобразии, о попрании Закона, о жизни за гранью морали.

Но непростая обстановка в стране не мешает героям повестей писателя вести, пусть и практически в одиночестве, свой бой, ибо отступать они не имеют права. Так требует от них присяга, служебный долг и просто человеческая совесть. Именно о таких людях и пишет Сергей Бортников.

Писатель много и умело работает с архивами, и результаты его изысканий являют собой весьма неплохой результат. Вот ещё один его роман о настоящих людях, первыми принявшими на себя удар фашистских полчищ в июне 1941 года, — бойцах героической 5-й армии РККА, в частности, о её командире генерал-майоре Михаиле Ивановиче Потапове — "Путь командарма" (2013).

(Писатель Сергей Бортников считает Потапова своим земляком, потому что именно в Луцке накануне Великой Отечественной войны располагался штаб 5-й армии.)

Нанося ответные удары по противнику, 5-я армия вынуждена была отступать под давлением превосходящих сил и общей неразберихи на фронте, тем не менее умело маневрируя. В сентябре 1941 года войска армии дали последнее сражение, в котором погиб почти весь командный состав армии и Юго-Западного фронта. В этом последнем трагическом бою генерал-майор Потапов уже сражался в рукопашную, но был тяжело ранен осколком и в бессознательном состоянии попал в плен, из которого был освобожден только в апреле 1945 года.

О беспримерном мужестве, несгибаемой силе духа Михаила Потапова, о его поведении в плену и рассказывает писатель Бортников в своей книге. И не только о нем, в романе прослеживаются судьбы и других генералов, волей различных обстоятельств оказавшихся в плену. Потапов всячески старается поддержать морально других командиров, убеждает их не поддаваться на агитацию фашистов и прислужников из числа предателей…

Сам Верховный главнокомандующий Сталин отдал должное мужественному генералу, оценив его стойкость и отвагу — Потапов был восстановлен на военной службе в прежнем звании и продолжал служить на командных должностях, получив звание генерал-полковника.

В романе также рассказывается о работе комиссии, которая занималась расследованием обстоятельств пленения и дальнейшего поведения попавших в плен высших чинов Красной армии. Не секрет, что некоторые из них пошли в услужение к гитлеровцам. Однако большая часть советского генералитета, попавшая в плен, как и Потапов, после тщательной проверки комиссией была реабилитирована и продолжала службу, если позволяло здоровье. Здесь же показан и бесславный конец предателей-генералов, перешедших на службу врагу.

В общем, получилась очень интересная, познавательная и патриотическая книга. А то ведь мы знаем имена генералов-победителей, а вот о тех командирах, кто противостоял захватчикам в первые месяцы боёв, сдерживая натиск врага, давая другим время перегруппироваться для отпора, вот именно о тех, кто вступил в схватку первыми, достойно выполняя свой воинский долг, мы, к сожалению, знаем не очень. Даже получается обидно как-то: о генерале-предателе А. Власове написано столько книг, и художественных, и документальных, а вот о настоящих патриотах, которые стояли насмерть и даже в плену не склонили головы перед врагом, написано не так уж и много.

Так что работа Сергея Бортникова восполняет этот пробел.

Находящаяся под одной обложкой с романом о несгибаемом командарме повесть "В Украине снова туман" также написана на документальном материале.

…Вернувшись из Чечни, майор Дмитрий Нестеренко обнаруживает, что его брат находится в тюрьме по ложному обвинению, родители отравлены, а в их квартире идет ремонт под офисное помещение… Офицер решает добиться правды, пытается провести расследование и реабилитировать брата, раскрыть тайну смерти своих родителей. И тут начинается: его то пытаются отговорить, то подкупить, то сулят проблемы. Но главный герой романа — человек чести и на компромиссы не поддается.

К слову сказать, это произведение, как и уже упомянутое "Примирение", — по сути — киноповести, созданные нашим фигурантом в соавторстве с великим советским режиссёром Григорием Коханом. В своё время они сделали вместе сиквел знаменитого фильма "Рождённая революцией" и даже переселили главного героя Николая Фомича Кондратьева в Киев, но после того, как главный инициатор нового сериала — министр внутренних дел Украины Кравченко — ушёл из жизни, дело заглохло.

На документальной основе построен и уже упоминавшийся нами роман Сергея Бортникова "Дважды не присягают". Действующая в романе криминальная "Команда инвалидов" на самом деле одно время держала в страхе весь Тернополь. Писатель всего лишь поменял фамилии её лидеров на Глухой и Косой (отсюда — и "инвалиды"). Главный герой романа Гринько — под этим именем в романе выведен боевой офицер Владимир Пунько — отбывал наказание на Волыни, в пгт. Маневичи. Его дело было пересмотрено сразу после того, как судья прочитала эту книгу, и Владимир Пунько вышел на свободу. Вот такая получилась "обратная связь", читательский отклик. Немногие писатели имеют в своем активе подобные случаи.

Вообще следует отметить, многие произведения Сергея Бортникова — это попытка достучаться, донести до сознания людей, не желающих ничего знать о своём прошлом, какое-либо научно-историческое исследование. По этой же схеме построен и роман "Фриц и два Ивана" (2015).

Все три главных героя этого занимательного произведения придуманы автором. Зато рядом с ними — лица, о которых ранее автор с товарищами по литературному цеху много писали в украинской прессе. Это и лётчик Иванов, совершивший первый таран в Великой Отечественной войне, и танкист Фролов, и комендант Шнайдер, и "великий" украинский "мститель" Новосад, лично уничтоживший 1000 евреев. С целью донести до народа правду о нём и его "боевых побратимах" и написан, по заявлению автора, этот роман. Дно небольшой речушки Иква, текущей через весь город Млынов, где в основном проходит действие (в ней любит плескаться Сергей Иванович, с детства увлекающийся дайвингом), как оказалось, до сих пор усеяно костями невинных жертв этого садиста…

Следующее произведение, на которое советую обратить внимание, — это интереснейший роман "Три смерти Ивана Громака" (2019). Хотелось бы остановиться на нем поподробнее, тем более что моя немного укороченная рецензия была напечатана в "Литературной газете".

Любители лихо закрученных сюжетов не найдут в книге столь любимой многими "стрельбы по-македонски", прыжков из тамбура вагона в ночную тьму, погонь по крышам домов и прочей приключенческой "атрибутики", свойственной произведениям этого жанра.

Да, в книге ничего подобного нет. Более того, на мой взгляд, данное произведение ближе к жанру героических биографий, как и упоминавшийся выше роман "Путь командарма"

И тем не менее книга "Три смерти Ивана Громака" читается с неослабевающим интересом, "от корки до корки", словно самое настоящее, написанное по всем канонам, приключенческое произведение. Писатель Сергей Бортников остался верен себе — "Три смерти Ивана Громака", как и большинство прежних его произведений, представляет собой сплав документалистики и научно-исторического исследования в художественном обрамлении.

Герой этого романа Иван Григорьевич Громак — личность более чем реальная, о нем писали фронтовые журналисты, его героическим подвигам посвятил стихотворение известный поэт Александр Твардовский, хотя сам Иван узнал об этом много лет спустя — так сложилось по жизни. Надо сказать, его фронтовая судьба складывалась весьма причудливо. Судите сами — войну Иван Громак встретил юнгой в составе экипажа крейсера "Красный Кавказ" в возрасте 17 лет, затем бил врага в рядах добровольческого отдельного инженерного комсомольского полка, воевал механиком-водителем в танковой разведке плечом к плечу со знаменитым капитаном Владимиром Подгорбунским, "гением разведки", Героем Советского Союза (о нем речь пойдет ниже).

Но где бы ни воевал Громак — всюду он был в первых рядах, бился с врагом, не "щадя живота своего" — как писали в древних славянских летописях. Он и был, по сути, настоящий богатырь. Вот, например, эпизод из яркой фронтовой жизни Ивана, памятный бой, когда Иван с друзьями-комсомольцами ворвался на позиции 332-го полка вермахта, того самого полка, солдаты которого принимали участие в зверской казни партизанки Зои Космодемьянской. Известно, что Верховный главнокомандующий И. Сталин тогда же издал приказ, в котором говорилось: военнослужащих 332-го полка вермахта в плен не брать! Понятно, что немцы об этом приказе знали, и потому сражались как одержимые. Вот с таким противником пришлось столкнуться в рукопашной схватке молодым комсомольцам. Со школьных лет я помню фразу, оброненную в беседе фронтовиком: "Не приведи бог схватиться врукопашную!" Возможно, это самое страшное на свете — рукопашная схватка с врагом…

Но молодые бойцы саперно-штурмового полка, в котором служил Иван, с честью выполнили приказ Верховного! Лично Иван Громак в рукопашной схватке зарубил саперной лопаткой солдата и прикончил немецкого офицера, взяв в качестве трофея сумку с документами. Но сам Иван от близкого разрыва гранаты был изрешечен осколками, оглушён и потерял сознание… В суматохе боев домой на родину Ивана ушла похоронка. Это была первая смерть Ивана Громака.

А вот содержимое трофейной сумки немецкого офицера оказалось весьма интересным, там среди прочего находились и снимки, на которых была запечатлена казнь мужественной Зои Космодемьянской, что явилось важным доказательством при судебном расследовании обстоятельств её убийства. Об этом стало известно журналистам, а вскоре об этом узнала вся страна, в том числе и поэт А. Твардовский, написавший стихотворение об Иване Громаке. Вот так пересеклись военные судьбы двух настоящих патриотов — Зои Космодемьянской и Ивана Громака.

Но сам Громак не знал, что он уже вошел в историю, что его похоронили, он в это время лежал в госпитале, поправляясь от многочисленных ран.

После госпиталя Иван попадает в танковую разведку и служит под командованием Владимира Подгорбунского. Много фронтовых дорог пришлось проехать на танке Громаку, прежде чем он снова был тяжело контужен и… снова на родину бойца ушла вторая похоронка.

Но не таков наш герой! Он снова выжил, оправился от тяжелейшей контузии и снова вернулся в ряды Красной армии. Войну Иван закончил в 2 мая 1945 года в Берлине, где его танк подбили — но это уже в последний раз.

После войны жизнь фронтовика складывалась поначалу без особых проблем. Работал, появилась семья, встречался с боевыми друзьями, участвовал в создании музея комсомольского саперно-штурмового батальона…

Но пришла беда, откуда не ждали: неумелые руководители развалили Страну Советов, начался парад суверенитетов, и Иван Громак, никуда не переезжая, очутился в другой стране — независимой Украине. Да пусть бы оно так, но настали времена, когда вообще всё пошло вкривь и вкось, поменялись ориентиры, начался бесстыдный пересмотр истории. Героями оказались те, кто сотрудничал с немецкими оккупантами, кто воевал против Красной армии. А настоящих героев, тех, кто защищал страну от вражеского нашествия, стали отодвигать в тень.

Иван Громак нутром чуял надвигающуюся беду ещё на дальних подступах и сильно переживал по этому поводу. Так переживает только человек, самозабвенно любящий свою Родину, который не стесняется ни одного дня свой военной и мирной жизни, человек, для которого свято войсковое братство и понятие человеческого достоинства. Человек, у которого обостренное чувство справедливости. Но, казалось бы, что сможет противопоставить простой пенсионер бездушной государственной машине лжи и самой бессовестной пропаганды?

Но Иван Григорьевич Громак смог, он бросил вызов наступившему времени безверия, равнодушия и предательства. И это не было третьей смертью настоящего воина, настоящие воины, а именно таким был Ивана Громак, несмотря на возраст, не умирают — это было Бессмертие. И о таких людях надо знать и помнить, ибо они и есть тот самый фундамент, на котором держится государство. Не будет в стране таких людей, как Иван Громак, — не будет и настоящего государства…

Об этом выдающемся человек нам и поведал писатель Бортников в своем романе. Автор скрупулезно, по крупицам собирал сведения о жизни Ивана и его боевых товарищей, создав правдивое полотно о людях, которые сражались ради будущего великой страны — Советского Союза. У писателя получилось создать яркий, зримый образ советского патриота. Со страниц романа Иван Григорьевич Громак предстает настоящим Человеком, именно Человеком с большой буквы, представителем советского народа. И пусть этот роман будет ему своеобразным памятником — ему и его товарищам, людям той героической эпохи, которую мы должны всегда помнить, чтобы построить своё Будущее, ибо у людей без прошлого не будет и будущего.

Для этого Сергей Бортников работает в архивах, своими произведениями он будоражит память людскую, извлекая из полузабытого прошлого имена настоящих героев.

В результате этих архивных поисков, расспросов родственников и очевидцев, написана очередная книга еще об одном неординарном человеке — Герое Советского Союза Владимире Подгорбунском.

Сейчас, при наличии Интернета, о его подвигах может узнать каждый. Однако история жизни замечательного воина, рассказанная Сергеем Бортниковым, выглядит достаточно яркой и на фоне интернетовской информации, в чем читатель смог убедиться, только что прочтя этот роман.

Возможно, это получилось еще и потому, что писателю помогали в работе над книгой супруга Владимира Подгорбунского — Анна Константиновна Белякова (она до сих пор жива), их дочь Галина, о рождении которой упоминается в книге, и внучка Наталия.

Впрочем, это особенность работы писателя — при возможности всегда опираться на рассказы родственников, сослуживцев, участников событий. Так, "Путь командарма" помогали писать вдова командарма Потапова Марианна Фёдоровна и их сын Иван (Москва); роман "Три смерти Ивана Громака" — сын главного героя Валерий (Калининград).

В общем, как видно из этого обзора, писателю удаются приключенческие произведения на разные темы. По выражению читателя из Сети: "Бортников всё время разный. Полностью документальные "Восточная миссия", "Путь командарма", "Три смерти Ивана Громака", можно сказать — автобиографические "Брусиловская казна" и "Добро пожаловать в Некрополь", но в основном фифти-фифти: подлинная историческая обстановка плюс неуёмная фантазия. Однако всё на достойном уровне".

С этим незатейливым комментарием я согласен. Именно так: писатель в своих произведениях всегда разный и всегда интересный.

В заключение этого очерка нужно сказать, что Сергей Бортников, родившийся и постоянно проживающий в городе Луцке Волынской области, всегда занимает активную жизненную позицию, работает на сближение двух братских народов: русского и украинского. И не только написанием своих интересных патриотических — без всякой натяжки! — произведений, но он ещё и ведёт большую общественную работу.

Сергей Иванович восстанавливает добрые имена незаслуженно забытых земляков, неугодных нынешней украинской власти (Григория Мачтета, Александра Сидорчука, Паши Савельевой); защищает память о советских пограничниках и партизанах, он способствовал творческому росту многих журналистов СНГ, оценивая их работы на правоохранительную тематику в качестве постоянного члена жюри фестиваля "Золотой Георгии" (председатель — ныне покойный Григорий Романович Кохан, знаменитый режиссёр-постановщик многих любимых народом фильмов), проводимого на Украине в конце прошлого — начале нынешнего веков.

Как-то Бортников выяснил, что в Луцке родился Виктор Карпухин, еще с 1974 года обучавший первый состав группы "Альфа" вождению и стрельбе из вооружения бронемашин, а в дальнейшем — командир этого легендарного советского спецподразделения КГБ, и предложил назвать его именем одну из улиц города. Власти отказались это сделать, однако инициативу ветеранов-афганцев — установить в его честь мемориальную доску — отвергнуть не решились. И 10 февраля 2009 года мемориальную доску воину-интернационалисту, Герою Советского Союза, одному из командиров легендарной группы "Альфа", генерал-майору Виктору Карпухину установили.

Затем инициативная группа, в которую входил и Бортников, сумела провести в городе Луцке несколько международных турниров по рукопашному бою памяти Виктора Карпухина, в которых принимали участие юные бойцы из России, Белоруссии и других стран.

Но с 2014 года на Украине всё изменилось, майдан вздыбил молодое государство, в нем поменялись ориентиры, ценности и приоритеты, по сути, началась гражданская война, в жизни страны и её людей изменилось многое.

Но — не Бортников, который по-прежнему верен себе и Родине. Это позиция настоящего патриота, ду-шой болеющего за судьбу страны, за судьбы людей, её населяющих.

Сергей Иванович полон сил, творческих замыслов и боевого задора, его книги о прошлом и о настоящем по-прежнему идут к читателю, помогая им понять смысл прошедшего и происходящего, разоблачают ложь деструктивных сил, учат патриотизму.

В 2017 году за выдающийся вклад в развитие отечественной героико-исторической, военно-приключенческой и историко-исследовательской литературы Сергей Иванович Бортников удостоен российской литературной премии "Во славу Отечества". С такой же формулировкой на последнем съезде литераторов его избрали секретарём Союза писателей России.

Полагаю, что Сергей Иванович Бортников еще неоднократно порадует нас своими книгами. Будем ждать…

г. Томск

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В.И. Кичин

Художник Ю.М. Юров

Корректор Г. Г. Свирь

Дизайн обложки Д.В. Грушин

Верстка Н.В. Гришина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 22.11.2021. Формат 84x108 1/32. Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага газетная. Печ. л. 8. Тираж 2000 экз. Заказ № Е 3817.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "Идел-Пресс". 420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2. e-mail: idelpress@mail.ru

Примечания

1

М.: Вече, 2019, серия "Военные приключения". (Здесь и далее примечания автора.)

2

Еникале (Ени-кале) — в переводе с крымско-татарского "новая крепость": фортификационное сооружение на берегу Керченского пролива. В настоящее время — в черте города-героя Керчь.

3

Теперь Тархан — мыс в северо-восточной части Керченского полуострова. Попрошу не путать с более известным Тар-ханкутом.

4

Во многих старых документах через "ы" — Обыточной.

5

Дело революционеров-народников, разбиравшееся в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената с 30 октября 1877 года по 4 февраля 1888 года, по которому за революционную пропаганду были арестованы 193 участника "хождения в народ".

6

К современному наркоманскому сленгу это слово не имеет никакого отношения. Речь идёт об обычном чёрном хлебе.

7

Кондер (кондёр, кандёр) — походный казачий суп с пшеном.

8

Погремуха, погоняло — прозвище (жаргон). Ни в коем случае не кличка! Клички, как считают представители блатной субкультуры, бывают только у собак.

9

Шконка — кровать, нары (каждая в отдельности полка, если они двухъярусные) в местах лишения свободы (жаргон).

10

Дальняя — уличный туалет в местах лишения свободы (жаргон).

11

Заход — групповой приём пищи в столовой — завтрак, обед, ужин (жаргон).

12

Гидрокурица — селёдка (жаргон).

13

Дословно — не держалась кучи (укр).

14

Штынять — плохо пахнуть, вонять (жаргон).

15

Ложкари — повара (сленг).

16

ЦИК — Центральный Исполнительный Комитет — высший орган власти СССР, в 1922–1938 годах бессменно возглавляемый М.И. Калининым, которого в народе любовно называли "всесоюзным старостой". То есть номинально Михаил Иванович являлся первым лицом государства рабочих и крестьян.

17

Попель Н.К. Впереди — Берлин!. М.: ACT; СПб.: Terra Fantástica, 2001.

18

Тогда УССР, теперь независимой Украины.

19

Дубно — административный центр, как тогда писалось Дубенского района Ровенской области УССР, а ныне — Дубновского района Ривненской области независимой Украины, знаменитый ещё и замком, под стенами которого легендарный казацкий атаман Тарас Бульба, герой одноимённой повести из цикла "Миргород" гениального Н.В. Гоголя, произнёс свою всемирно известную фразу, адресованную сыну Андрию: "Я тебя породил, я тебя и убью!".

20

Бортников С. Фриц и два Ивана. М.: Вече, 2015 (Военные приключения).

21

Теперь Замосць. — город, центр повета Люблинского воеводства Республики Польша. 25 сентября 1939 года этот населённый пункт был взят советскими войсками, но уже в начале октября передан под контроль германской стороны.

22

Теперь Замосць. — город, центр повета Люблинского воеводства Республики Польша. 25 сентября 1939 года этот населённый пункт был взят советскими войсками, но уже в начале октября передан под контроль германской стороны.

23

Живописный ручей, текущий через деревню Бараново Ливенского, как указывают на современных картах (почему не Ливненского, если Ливны?) района Орловской области, где во время Великой Отечественной войны стоял (располагался?) мотострелковый батальон, в котором воевал наш главный герой.

24

Сокаль, Стрый — райцентры. Львовской области Украины.

25

Чумазый — общее армейское прозвище танкистов. Жмурик — покойник (жаргон). Вот такая дикая смесь солдатского и уголовного сленга…

26

Зольдбух, сольдбух, в оригинале — Soldbuch — солдатская книжка (нем.).

27

Один из самых больших лесных массивов в европейской части РФ (площадь около 193-х гектаров); теперь — памятник природы.

28

Автомобиль ГАЗ-М1.

29

Ныне приказ о награждении Подгорбунского за тот бой (равно как и остальные документы на нашего героя и всех остальных участников Великой Отечественной войны) находятся в свободном доступе на сайтах "Подвиг народа" и "Память народа". Большое спасибо всем, кто причастен к созданию этих замечательных ресурсов.

30

Один из главных путей, в XVI–XVII веках активно используемых крымскими татарами и ногайцами для торговли (ну и, как водится, для нападения) на Великое княжество Московское.

31

Такой слоган на самом деле украшал папиросы "Осман", выпускавшиеся в Российской империи в начале XX века.

32

Курка — набитая табаком часть папиросы.

33

Так на воровском жаргоне называют матушку-Сибирь и все наши необъятные зауральские просторы.

34

Антипино — деревня в Бельском районе ныне Тверской (тогда — Калининской) области Российской Федерации (тогда — РСФСР).

35

Реки бассейна Западной Двины на северо-западе европейской части РФ.

36

Белый — небольшой городок, центр района, на территории которого и располагается Антипино. Оленино — посёлок городского типа, административный центр одноимённого (Оленинского) района той же области.

37

Отцом бригадного комиссара был мадьярский кузнец Кирдат Попель, женившийся на украинской крестьянке по имени Светлана.

38

НЗ — неприкосновенный запас.

39

Во время Великой Отечественной войны донская столица пережила две оккупации. Первая продолжалась всего неделю — с 21 по 29 ноября 1941 года. Вторая затянулась на несколько месяцев — с 24 июля 1942 года по 14 февраля 1943 года.

40

С 1991 года — Новочеркасское суворовское военное училище МВД России.

41

Маленькое письмо, записка {устаревшее}.

42

Вероятно, он имел в виду случай, о котором сам Попель упоминал на страницах одной из своих книг. Мол, летом 1940-го Подгорбунский самовольно оставил учебный батальон (???). Верить этому или нет — пусть решит каждый из вас, дорогие мои читатели.

43

Участок 22-й армии, в полосе которого действовал 3-й МК, находился между населёнными пунктами Белый и Нелидово. О первом из них мы уже упоминали. А второй — ныне город в Тверской области РФ (до 1949 года был обычным посёлком Калининской области РСФСР).

44

Участок 22-й армии, в полосе которого действовал 3-й МК, находился между населёнными пунктами Белый и Нелидово. О первом из них мы уже упоминали. А второй — ныне город в Тверской области РФ (до 1949 года был обычным посёлком Калининской области РСФСР).

45

Владимир Михайлович Горелов пытался остановить мародёрство, совершаемое членами красной похоронной команды, и был убит в упор выстрелом одного из них.

46

КПП — контрольно-пропускной пункт.

47

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М. — СПб.: Terra Fantástica, 2001.

48

В той войне (1756–1763), которую Черчиль, на мой взгляд, совершенно справедливо считал Первой мировой, принимали участие все великие европейские державы того времени и даже некоторые индейские племена США.

49

Небольшой городок в Смоленской области; с 1968 года — Гагарин.

50

Районный центр тогда Калининской области РСФСР, а ныне Тверской области РФ.

51

Хорошево — деревня в Ржевском районе Тверской области России.

52

Чуть больше о судьбе Бориса Прозорова, который по всем документам проходит, как "воспитанник Героя Советского Союза Подгорбунского", мне удалось узнать только тогда, когда книга фактически была уже готова. Помог Фазил Дашлай, историк и писатель из Ростова-на-Дону, приславший по электронной почте некоторые документы из архивов. Оказывается, мальчишка то ли 1930, то ли 1932 года рождения, ушёл добровольцем на фронт ещё в начале войны и до знакомства со своим наставником был награждён боевой медалью. А родился Борис на станции Фундуклеевка Одесской железной дороги, которая находится на территории посёлка городского типа Александровка Кировоградской области теперь уже незалежной Украины.

Но вносить изменения в готовый текст времени у меня уже не осталось. Так что не обессудьте, дорогие мои читатели. И, если кому-то из вас известны ещё какие-то обстоятельства из жизни юного героя, — пожалуйста, откликнитесь.

53

Жуков Ю.А. Люди сороковых годов. (Записки военного корреспондента). М.: Советская Россия, 1975.

54

После объединения с Киловкой (1962 год) — это село Миролюбовка в том же районе той же области.

55

После объединения с Киловкой (1962 год) — это село Миролюбовка в том же районе той же области.

56

Высшая партийная должность национал-социалистической немецкой рабочей партии областного уровня.

57

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М. — СПб.: Terra Fantástica, 2001.

58

О непростой судьбе самого Ивана Григорьевича я подробно рассказал в романе "Три смерти Ивана Громака" (М.: Вече, 2019. Военные приключения). Однако с тех пор стали известны многие новые факты…

59

Награды найдут Ивана Григорьевича только после войны. И не просто найдут — хлынут, как из рога изобилия. Об этом подробно рассказано в уже упомянутой книге "Три смерти Ивана Громака".

60

Теперь — Приморск, районный центр Запорожской области Украины.

61

Песня "Новобранцы" на фронте была чрезвычайно популярной. И сегодня её не стесняются исполнять некоторые наши артисты, правда, предпочитая накладывать на старый мотив другие, более современные слова.

62

Старинная казацкая песня. Дословно: "Бросай плуг, казак, бери нож; где встретишь вороженька — там и зарежь".

63

Катуков М.Е, На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974.

64

"Здесь этого добра, как гноя" (укр.), по смыслу — нереально много. Конечно же в виду имеют обычный навоз, которым в Украине, как известно, щедро удобряют как личные, так и коллективные угодья.

65

Воркута получила статус города только в военном 1943 году. До того времени это был обычный, мало кому известный рабочий посёлок.

66

Населённые пункты с такими, не самыми оригинальными названиями существовали тогда во многих областях Украины, Советской Белоруссии, да и России наверняка тоже, так что разобраться: шутит Белякова или её часть на самом деле располагается в указанном районе, Подгорбунскому было довольно сложно. На самом деле Анечка конечно же говорила чистую правду, а указанные сёла до сих пор находятся в Сумском районе Сумской области Украины.

67

Александр Анатольевич Космодемьянский, родной брат Зои, тоже посмертно был удостоен высокого звания Герой Советского Союза. 13 апреля 1945 года он погиб при освобождении Кенигсберга. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище напротив своей знаменитой сестры.

68

Ф.П. Липатенков, полковник РККА, командир 19-й гвардейской механизированной бригады 8-го гвардейского механизированного корпуса 1-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта. Погиб 21 января 1945 года при освобождении Польши, посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Похоронен во Львове на Лычаковском кладбище.

69

Старинный городок, в котором в 1672 году был заключён так называемый Бучацкий мир между Речью Посполитой и Османской империей. Нынче — районный центр Тернопольской области Украины.

70

Первая танковая дивизия СС.

71

"Тотенкопф" — "Мёртвая голова", третья танковая дивизия СС.

72

На тот момент генерал-полковник Лелюшенко, получивший в РККА прозвище "генерал Вперёд", ещё числился командующим войсками Первой Гвардейской армии Юго-Западного фронта. Однако уже совсем скоро, если быть абсолютно точным — 25 марта 1944 года, излечившись после очередного ранения, он примет 4-ю танковую армию, дабы плечом к плечу с катуковцами провести целый ряд блестящих наступательных операций и в конечном итоге закончит войну дважды Героем Советского Союза.

73

Мешканці — жители (укр.).

74

С 1962 года — Ивано-Франковск, областной центр одноимённой области Украины.

75

Правый приток Быстрицы-Надворнянской (бассейн Днестра).

76

Тысменица (иногда Тисменица, а порой и вовсе через два «н», что конечно же неправильно) — знаменитый своими шубами райцентр Ивано-Франковской области, через который и течёт река Ворона.

77

Самый массовый танк вермахта, выпускавшийся с 1937 по 1945 г. Всего немецкая промышленность произвела 8686 единиц Т-4.

78

Сейчас районный центр Ивано-Франковской области независимой Украины.

79

Теперь в ЛHP — Луганской Народной Республике.

80

Сейчас оба населённых пункта входят в городской округ Озёры столицы РФ Москвы.

81

Гнилопять — река на Украине, правый приток Тетерева (бассейна Днепра).

82

Вот и вся музыка (укр.).

83

Река в родных местах Громака. Приток реки Обиточной.

84

Обиточная — река в Запорожской области Украины, впадающая в Азовское море у города Приморск (до 1964 года — Ногайск).

85

Остановись — в переводе на русский с украинского (родного языка Громака).

86

Скорее всего, имеется в виду село Константиновка в Тернопольском районе Тернопольской области Украины.

87

Возможно, это село Скородинцы Чертковского района Тернопольской области.

88

Чертков — районный центр в Тернопольской области.

89

Ну а что за диво-город Молмоч обнаружили на западе Украины составители этого уникального документа, я так и не понял. Подозреваю, что они имели в виду районный центр Тлумач (теперь в Ивано-Франковской области).

90

Приведено с сохранением стиля и орфографии, но не с оригинала официального документа. Поэтому за подлинность дат и географических названий автор книги не ручается.

91

Повесть вошла в книгу С.Н. Прокопьева "От Камбоджи до Камчатки оставляем отпечатки". Омск: ООО "Омскбланкиздат", 2015.

92

Дословный перевод с украинского: "Чтоб сабли не брали и пули обходили". На самом деле, это вполне современная песня "Наливаймо, браття" ("Наливаем, братья") композитора Виктора Лисовола и поэта Вадима Крищенко. Однако похожие словосочетания на протяжении сотен лет встречаются в украинском эпосе.

93

Процитировано с полным сохранением орфографии по книге IO.A. Жукова "Люди сороковых годов. Записки военного корреспондента". М.: Советская Россия, 1969.

94

М.: Эксмо; Яуза, 2016.

95

Так в оригинале. Правописание многих населённых пунктов отличается от привычного потому, что советские военные зачастую пользовались старыми, довоенными, польскими картами и употребляли в своих отчётах названия освобождённых населённых пунктов, используя исключительно польскую транскрипцию.

96

Райцентр Львовской области Украины.

97

Наградной лист выписан на орден Александра Невского, а в перечне наград Подгорбунского — два подряд ордена Отечественной войны 1-й степени. Почему так получилось? Путаница с документами в те годы была невероятная. Могли представить к одной награде, а выписать (и затем выдать) — совершенно другую. Могли заменить в последний момент орден медалью, а если очень сильно проштрафился, то и вовсе устной благодарностью. Как было в нашем случае на самом деле мне, к сожалению, неизвестно.

98

Сёла с аналогичными (или очень схожими) названиями (Лески, Новосёлки) имеются чуть ли не в каждом районе любой из областей Украины. Рискну предположить, что в данном случае речь идёт о Бусском районе Львовщины, где на территории Новосёлковского сельсовета затерялась деревня Лесок…

99

Баранув-Сандомирский (но чаще почему-то Сандомерский); город в Подкарпатском воеводстве Республики Польша.

100

1Сейчас в Свентокшиском воеводстве республики Польша.

101

Сейчас в Свентокшиском воеводстве республики Польша.

102

По другим данным, Подгорбунский умер от ранения в живот — в попавшей под бомбёжку санитарной машине, которая везла его в госпиталь.

103

Здесь, как мне кажется, в мемуары видного политработника закралась маленькая неточность. Ибо, как мы доподлинно знаем, Владимиру Николаевичу Подгорбунскому к тому времени уже исполнилось 28 лет; а вот точной даты гибели его отца, а следовательно, и его возраст мне установить не удалось.

104

Первоначально Подгорбунский был похоронен в местечке Демба, но позже его прах перенесли на кладбище братских могил города Сандомира (братская могила № 218).

105

Первоначально Подгорбунский был похоронен в местечке Демба, но позже его прах перенесли на кладбище братских могил города Сандомира (братская могила № 218).

106

Позже А. Самусенко перезахоронили на центральной площади этого городка. Какова судьба памятника в нынешнее непростое время, автору, к сожалению, неизвестно.

107

"С нами Бог" {нем.), точнее "Бог с нами", что на русском языке звучит крайне двусмысленно…

108

циативе властей Келецкого воеводства ПНР, в Украине (в том числе и по территории Волыни) ежегодно проходила международная велогонка, старт которой почти всегда давали в моём родном Луцке. Она так и называлась — "Шляхом полковника В.Ф. Скопенка". Или по-русски — "Путём полковника Скопенко". Теперь и ей пришёл конец…

Content

Бортников Сергей Иванович Гений разведки

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

I. ИСТОКИ БЕСПРИМЕРНОГО ГЕРОИЗМА

II. НА ПУТИ К ИСПРАВЛЕНИЮ

III. БОЕВОЙ ПУТЬ. НАЧАЛО 1

IV. ВРЕМЯ ГЕРОЕВ

V. РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

Эпилог

ОТ АВТОРА

ПАТРИОТИЗМ — ОТ СЛОВА "ЛЮБОВЬ" (размышления над книгами Сергея Бортникова)

Примечания