Иван Погонин

Круг замкнулся

Пролог. Нападение с бомбами и грабёж

Март 1906 года.

«Небывалое в летописи вооружённое нападение произошло вчера, 14-го марта, — ограбление казначея портовой таможни. Катастрофа по грандиозности разрушительных элементов, обстоятельствам и месту действия, безусловно, напоминает нечто феерическое, но с мрачным, трагическим финалом. Вчерашний день в Петербурге только и говорят об этой сенсационной драме. Ещё пока судебные и полицейские власти не могут разобраться в происшедшем; по рассказам очевидцев и невольных участников этой драмы она рисуется в следующем виде.

Вчера портовая таможня решила отправить в губернское казначейство денежные ценности, накопившиеся в её кассах. Денег предназначалось отвезти около 500 000 рублей. Эта громадная сумма состояла из процентных бумаг, кредитных билетов и золотой монеты. Деньги лежали в 3 мешках из верблюжьей кожи, именуемых „баулами“. В одном находилось 4000 рублей золотом, в другом — 362000 рублей кредитками. Третий был наполнен процентными бумагами. Ценный багаж поручили отвезти помощнику казначея таможни С.П. Гетману. С ним поехали два счётчика. Деньги везли в наёмном экипаже. Карету охраняло 8 жандармов. Около 11 часов карета выехала со двора таможни и направилась с Гутуевского острова на Казначейскую улицу, где на углу Екатерининского канала находится губернское казначейство.

Около половины двенадцатого карета въехала на набережную Екатерининского канала вблизи Фонарного переулка. В обычное время эта часть набережной, находящаяся вблизи людного Вознесенского проспекта, не отличается оживлённостью. Фонарный переулок на набережную имеет пешеходный мостик через канал и как бы продолжается Большой Подьяческой улицей. А по набережной в нескольких стах саженях высится каменный дом Казанской части. На набережной с левой стороны переулка стоит четырёхэтажный дом № 83–18, где имеется в первом этаже недавно открытая пивная лавка кр. Грибкова. Её окна выходят на переулок и набережную и дают возможность видеть далеко по улице. В нескольких минутах ходьбы от этого места по набережной канала и стоят дома казначейства.

По имеющимся у редакции сведениям, дознанием, производимым чинами Отделения по охранению общественной безопасности и порядка, было установлено следующее:

Вчера в пивную лавку Грибкова около 10 утра пришли ранние гости, их было человек 5–6. Они пили пиво, шутили. Несколько молодых людей в это время бесцельно бродили по набережной. Когда карета поравнялось с Фонарным переулком, сидевшие в пивной господа, очевидно по поданному им сигналу, выскочила на улицу и один из них бросил в карету бомбу. Земля задрожала. Воздух сгустился. Облако дыма окутало карету. Со всех сторон задребезжали разбитые стекла и точно дождём посыпались сверху. Пронёсся страшный гул. Из толпы вылетела и взорвалась ещё одна бомба. Взрывами убило обеих, запряжённых в карету лошадей, погиб кучер, у портерной сорвало вывеску, лошади жандармов в ужасе понесли, не обращая внимания на острые шпоры. Господин Гетмана и оба счётчика выскочили из кареты и кинулись наутёк, по жандармам, которым всё-таки удалось остановить лошадей, нападавшие открыли беспрерывный огонь из револьверов особой системы. Пули так и свистели, летели даже через канал, засыпали жандармов, разбивали стекла в домах, на левом берегу. Один, другой, третий жандарм свалились с лошадей — они были ранены. Началась обоюдная перестрелка в тумане густого дыма от взорвавшихся снарядов. В домах № 83 и 85 паника, крики женщин, раненых. Общее смятение. И в тоже время около кареты, где лежат три мешка, уже орудует незнакомец.

Он быстро захватывает два баула и бежит с ними по Фонарному пер. Перестрелка не утихает. Пули так и сыплются в жандармов. Ещё двое из них ранены, но те, кто способен держать оружие стараются отбить карету, а грабители постепенно рассеиваются. Часть их пустилась направо по набережной, двое быстро шмыгнули во двор д.№ 81 по Екатерининскому каналу. Вот несколько человек побежали по Фонарному пер. и скрылись. Один бежит по Офицерской, другие на Казанскую ул., третьи в Максимилиановский переулок. Тревога уже поднята. Грохот выстрелов привлёк внимание. Из участков вызваны полицейские. Спешат на место стрелки лейб-гвардии стрелкового батальона, сюда же бегут измайловцы. А по улицам несётся крик. — Держи, лови!

Шайка рассеялась и разбежалась в разные стороны, не пряча, впрочем, револьверов. Началось преследование. Добровольцы-прохожие и главным образом, дворники бросились по пятам исчезающих. Полицейские чины видимо растерялись, несмотря на своё вооружение. И безоружные дворники бесстрашно бросились на грабителей. Преследование в свою очередь оказалось кровавым и вызвало ряд вооружённых столкновений.

Один из грабителей бежал в Максимилиановский пер. И неожиданно у него из кармана выпал снаряд вблизи угла Фонарного и Максимилиановского пер. Последовал третий взрыв, равный по силе первым двум. Незнакомец упал раненый. Здесь же осколки бомбы ранили проходившую прислугу и дворника одного из домов на Фонарном пер. Они стонали на панели. Всех троих быстро подняли и увезли в больницы. Грабителя отправили под конвоем в тюремную лечебницу. Новая паника охватила публику.

В тоже время по Офицерской ул. быстро спешили 4 незнакомца. Случайные свидетели гнались за ними по пятам. Из ворот домов уже выбежали встревоженные дворники. К калитке № 16 по Офицерской ул., где находились два брата младшие дворники Михаил и Алексей Харлампиевы, кто-то подбежал. — Держите вот этих господ, — крикнули дворникам. Харлампиевы подбежали к ним. Михаил Харлампиев ударил одного из них по голове и свалил с ног. Алексей то же проделал со вторым незнакомцем. Между тем два других незнакомца спешили уже бегом по тротуару. Но у д. № 5 им пересёк дорогу подручный этого дома Птицын. Он ринулся на одного из беглецов и сшиб его с ног. В это время на помощь арестованным спешил новый субъект. Он неожиданно открыл огонь по Харлампиевым. 6 пуль поразили Алексея. 4 пули врезались в Птицына, был тяжело ранен и Михаил Харлампиев. Постовые городовые, однако, уже выручили дворника. Выстрел в одного из арестованных уложил его насмерть. Солдат стрелкового батальона ударом приклада и штыком пришиб второго, который пытался стрелять. Третий был обезоружен. Проходивший офицер ранил четвёртого, которого нещадно била толпа. Его со слабыми признаками жизни увезли в лазарет к стрелкам. Пятый скрылся.

Один из участников шайки быстро бежал по Вознесенскому пр. Его преследовали городовые. Незнакомец свернул в Максимилиановский пер. Здесь на углу у д. № 9, его догнал городовой. Неизвестный обернулся, выстрелил, но промахнулся. Прохожие в ужасе кинулись по сторонам. Улица на мгновение опустела. Часовой стрелкового батальона быстро взял ружье на прицел. Выстрел. Пуля впилась в витрину магазина — типографии Алексеева, помещающейся в полуподвальном этаже д. № 9. Городовой в свою очередь выстрелил. И в тот же момент со стороны Вознесенского пр. грянул выстрел, который, как говорят, произвёл какой-то офицер. Участник шайки свалился весь в крови. Городовой произвёл в незнакомца ещё выстрел, а затем ударами шашки разрубил ему голову. На Мариинской площади через Синий мост городовые и дворники в этот момент преследовали ещё одного человека с револьвером в руках. Высокого роста, молодой в серой шляпе, он быстро бежал. Но со всех сторон площади его окружило кольцо охраны. Незнакомец вдруг бросил револьвер-браунинг. Он быстро сунул руку в карман. Раздался сухой щелчок. Кровь залила мостовую.

Незнакомец, не вынимая оружия из кармана, произвёл себе выстрел в живот вблизи здания Мариинского дворца. Сообщают, что доставленный в участок, он скончался.

Денежные баулы исчезли, как сообщают, при следующих обстоятельствах. Один из случайных посетителей небезызвестного петербуржцам ресторана „Кина“ в Фонарном пер. против Казанской ул., г. Л. рассказывал, что он сидел в ресторане и завтракал. В общем зале одиноко за столиком находилась молоденькая незнакомка. После того, как раздались взрывы и началась перестрелка, в ресторан вбежал молодой человек, с двумя мешками в руках. Незнакомка встала и оба они выбежали вон на улицу. Здесь у подъезда уже ожидал лихой извозчик. Незнакомка вскочила в пролётку, молодой человек передал ей денежные мешки. Лошадь помчалась, унося даму, а молодой незнакомец побежал по Фонарному пер. Именно он и застрелился у Мариинского дворца.

Общая сумма похищенного исчисляется в 366 000 руб., причём 362 000 руб. кредитными билетами и 4 000 руб. золотом».

Газета «Петербургский листок» № 62 от 15 марта 1906 года.

Глава 1. Убийство или не убийство?

Муром, апрель 1906 года.

Мечислав Николаевич не видел брата лет десять. Нет, они с Казимиром не ссорились, напротив — скучали друг по другу. Казик, у которого была масса свободного времени писал в Петербург пространные письма, вечно занятый Мешко ограничивался открытками на Рождество и Пасху. Но за последние годы сыщик так и не смог выбраться во Владимирскую губернию, а уездный чиновник — посетить столицу. И вот…

После того, как отец умер, Мечислава, Казимира и их младшую сестру Ядвигу, взяла на воспитание бабушка. Из-за нехватки денег в высшее учебное заведение смог поступить только младший брат. Но карьеры Казик не сделал — на последнем курсе участвовал в студенческих волнениях, три месяца просидел за это на Шпалерной, после чего получил трёхлетний запрет на жительство в столицах. Пришлось Кунцевичу-младшему искать место в провинции. Муромский предводитель дворянства, добрый батюшкин приятель, выхлопотал Казимиру место секретаря уездного сиротского суда. В Муроме младший брат прижился, в столицу возвращаться не стал, и вёл тихую скучную жизнь провинциального интеллигента-либерала. Он так и не женился, не обзавёлся детьми и жил со старухой прислугой и двумя кошками в собственном доме на окраине города. О том, что заболел чахоткой никому из родных не сообщал…

Сестра от наследства отказалась, заявив, что хлопоты по его оформлению обойдутся дороже, чем стоит дом. Мечислав Николаевич подал заявление мировому, обождал полгода и 16 апреля 1906 года, в половине девятого вечера, сел на нижегородский пассажирский поезд, и сутки спустя очутился в городе, который во всех анкетах указывал как место рождения.

Кунцевичу повезло — в кассе что-то напутали и во второй класс продали плацкарт больше, чем было мест, поэтому обер-кондуктор разместил его без всякой доплаты в полупустом синем вагоне[1]. В Москве в его отделение[2] зашла дама лет двадцати пяти, путешествующая в полном одиночестве. Она села напротив и с интересом скользнула по сыщику глазами такого изумительно зелёного цвета, что титулярный советник инстинктивно втянул живот и поправил и так идеально подвязанный галстук. Когда кондуктор проверял билеты, Мечислав Николаевич узнал, что барыня тоже едет в Муром. Разговорились, познакомились. Наталья Романовна представилось муромской помещицей. Она ехала в своё имение, где намеривалась пробыть всё лето.

В гостиницу с вокзала поехали на одном извозчике. Помещица заняла «генеральский» номер ценой в три рубля во втором этаже, чиновник — полуторарублёвый в первом. Едва Кунцевич успел умыться и переодеться, как услышал осторожный стук в дверь. На пороге стояла давешняя попутчица.

— Я прошу меня простить, Мечислав Николаевич, но у меня будет к вам огромная просьба. Не могли бы вы сопроводить меня в ресторан? Я не хочу ужинать в номере, а выйти мне абсолютно не с кем — просительница посмотрела на чиновника своими изумрудно-зелёными глазами, и он немедленно согласился:

— Почту за честь, мадам.

Вечер пролетел как один миг. Титулярный советник был в ударе — он остроумно шутил, блистал прекрасными манерами, был щедр и весел. Результат не заставил себя ждать:

— Как только все угомонятся, прошу ко мне — прошептала Наталья Романовна, протягивая в дверях своего номера руку для поцелуя…

На улице запели первые петухи и Кунцевич понял, что пора идти восвояси. Он спустил ноги с кровати и, стараясь не шуметь, стал шарить по полу, ища предметы гардероба.

— Жду тебя к двум часам, сходим куда-нибудь пообедать, — тихо сказала помещица.

— Всенепременно, всенепременно. Ты когда в имение?

— Не знаю. Я вчера справилась — дороги до сих пор ужасны. Подожду пока высохнут. Да и горничную надо нанять. Есть тут контора по найму, не знаешь?

— Понятия не имею. Кстати, а почему ты без прислуги едешь?

— Я её рассчитала перед самым отъездом за нерадение. Всё, я спать хочу, прощай. Прощай до обеда.

Проснулся Мечислав Николаевич от сильного стука в дверь. Он сунул ноги в туфли, набросил на плечи халат и повернул ключ в замке. Дверь распахнулась, едва не ударив титулярного советника по лбу, и в номер вломилась целая толпа, возглавлял которую представительный мужчина лет сорока в полицейской форме с петлицами пристава и погонами коллежского секретаря.

— Господин Кунцевич? — громогласно поинтересовался полициант.

— Да, — растеряно согласился титулярный советник.

— Городской пристав Трубецкой. Вынужден вам сообщить, что вы арестованы по подозрению в убийстве вдовы отставного гвардии корнета госпожи Кошельковой. Прошу следовать за мной.

Мечислав Николаевич опешил:

— Кошельковой? Позвольте я не имею чести…

— Ну не надо, не надо отрицать очевидных фактов. Вас половина города вчера видела вместе.

— Боже мой! Вы про Наталью Романовну? Она убита? Не может быть!

— Собирайтесь, милостивый государь, а пока вы собираетесь, мы проведём в вашем номере обыск.

— Да, но мне надобно переодеться. Не могли бы вы выйти?

— Ни в коем случае. Извольте пройти за ширму.

— Удалите хотя бы ваших спутников. Я на вас не нападу.

Пристав окинул взглядом фигуру собеседника и усмехнулся.

— Господа! — обратился он к пришедшем вместе с ним людям — потрудитесь обождать нас в коридоре.

— Итак, вы утверждаете, что когда ушли от госпожи Кошельковой, она находилась в добром здравии?

— Утверждаю.

— А как же в её прекрасной головке появилась дырка от пули?

— Понятия не имею.

— Значит, убили её не вы?

— Нет, не я. Зачем мне её убивать?

— Ну, причины могут быть самые разные — ссора, ревность, корысть…

— Да я только вчера с ней познакомился, какая ревность, какая корысть?! У неё что, что-то пропало?

Пристав на вопрос не ответил, а задал вопрос сам:

— Вы к нам зачем пожаловали?

— Наследство оформлять. Брат у меня умер, Казимир Николаевич Кунцевич. Вы же наверняка его знали.

— Знавал, знавал вашего братца. Доставил он мне хлопот.

— Это каких же?

— А то вы не знаете! Братец ваш первым красным заводилой в городе был. Во всех сборищах, во всех манифестациях — в первом ряду. Эх, были бы нонче другие времена, давно бы он у меня уехал соболей пасти.

— Больше он вас не обеспокоит.

Пристав промолчал, потом спросил:

— Значит наследство. Велико ли оно?

— Дом с мезонином и два осминника земли с садом.

— Неплохо. А, позвольте вас спросить, почему вы на гостиницу потратились, а не в унаследованном доме остановились?

— Я, знаете ли, привык жить с определённым комфортом. А дом стоит несколько месяцев нетопленным, прислуги там нет, ну не стану же я сам печку топить и завтрак себе готовить?

— Понятно-с. И что с домом собираетесь делать — продавать, или сами жить станете?

— Хотел продать.

— А может быть…

Кунцевич так и не узнал, что ему хотел предложить пристав, так как дверь открылась и в кабинет стремительно вошли два человека — седовласый, пожилой, грузный мужчина в форме исправника и судейский чиновник лет тридцати пяти, в очках в золотой оправе.

Пристав вскочил.

— Ну, как продвигается дознание, Василий Николаевич? — обратился к нему исправник. — Надеюсь, вам уже удалось довести господина Кунцевича до сознания?

— Никак нет-с, — с сожалением в голосе ответил Трубецкой.

— Очень хорошо.

— Не совсем вас понимаю, ваше высокоблагородие! Чего же здесь хорошего?

— А того, — вступил в разговор судейский, — что, как мы с Владимиром Силовичем выяснили, никакого преступления и не было. Вдова сама себя жизни лишила.

— Отчего же вы так решили, Андрей Сергеевич? — с ухмылкой поинтересовался пристав.

— А оттого, Василий Николаевич, — ответил вместо судейского исправник, — что надобно начальство слушаться, а не шашкой махать. Говорил я вам, чтобы вы не спешили?

— Я и не спешил. Опрос свидетелей показал…

— Опрос показал только то, что мадам Кошелькова провела ночь не одна. — перебил подчинённого начальник. — А вот осмотр места убийства показал намного больше. Господин Кунцевич, — повернулся исправник к титулярному советнику, — разрешите от лица уездного полицейского управления принести вам свои извинения за скоропалительные действия некоторых его чинов, вызванные, впрочем, исключительно служебным рвением. Вы совершенно свободны.

Мечислав Николаевич поклонился, надел котелок, снял с вешалки пальто, перекинул его через руку и направился к двери. Он взялся за ручку, постоял несколько секунд, потом обернулся и спросил:

— Господа, а не могли бы вы мне сказать, как всё-таки погибла Наталья Романовна?

— Она застрелилась, — сказал судебный следователь.

— А нельзя ли поинтересоваться, на основании чего вы пришли к такому заключению?

Следователь вскинул на Кунцевича удивлённый взгляд:

— А у вас, милостивый государь, есть иное мнение на сей счёт? Так мы его с удовольствием выслушаем. А выслушав, решим, не погорячились ли, принеся вам извинения. Вас отпустили, так ступайте, не мешайте людям работать.

Кунцевич вздёрнул подбородок, хотел сказать что-то резкое, но передумал — ему очень хотелось узнать побольше об обстоятельствах смерти своей мимолётной знакомой.

— Господа, все мы были так взбудоражены случившемся, что позабыли о правилах хорошего тона. Разрешите представиться — титулярный советник Кунцевич, чиновник для поручений столичной сыскной полиции.

Глава 2. Убийство

— Первое, на что я обратил внимание, — сказал следователь, подводя Мечислава Николаевича к окну, — вот эта двойная рама. Весна в этом году поздняя, и зимние рамы в гостинице из окон ещё не вынимали. Как видите, эта рама глухая, а форточка в ней столь мала, что проникнуть через неё может разве что малолетний ребёнок. Дверь в номер хорошая, крепкая, следов повреждений не имеет. Замок также не повреждён. Госпожу Кошелькову обнаружили в запертом номере, из чего следует вывод: или убийца Натальи Романовны, сделав своё дело замкнул дверь снаружи и унёс ключ с собой, либо Наталья Романовна сама свела счёты с собственной жизнью. Я внимательно осмотрел помещение и нашёл ключ от номера под подушкой в постели покойной. Запасные ключи от номеров хранятся у хозяина, и господин Коротыгин, весьма уважаемый в городе человек, божиться, что никому его не давал. Покойная накануне наказала разбудить её ровно в одиннадцать, но на настойчивые стуки коридорного дверь не открыла. Портье послал к хозяину, тот выдал запасной ключ. Служащие открыли дверь и запустили в нумер горничную. Та стала будить барыню, увидела кровь и лишилась чувств. Вот, собственно говоря и все.

— А может быть номер открыли отмычкой? — не согласился с безапелляционными выводами следователя титулярный советник.

Судейский усмехнулся:

— Я, милостивый государь, столичный университет кончал, и многому там научился. Да и практикую одиннадцатый год. Так что определить, открывался ли замок отмычкой, или нет, умею.

— Да. Доводы убедительные.

— Вы говорите таким тоном, как будто этому не рады. Понравилось находиться в статусе подозреваемого?

— Избави Бог находиться в таком статусе. Но, как говорится, истина дороже. Я-то знаю, что не убивал Наталью Романовну. А вчера… В общем, она вчера абсолютно не походила на человека, решившегося на самоубийство.

— Чужая душа — потёмки, а женская душа — потёмки беспросветные. К счастью для вас, есть ещё одно весьма важное обстоятельство, подтверждающее отсутствие в этом происшествии чьего-либо злого умысла.

— И что же это?

Следователь подошёл к стоявшему посреди комнаты столику из красного дерева, раскрыл лежавшую на нём роскошную кожаную папку и достал оттуда пачку радужных листов бумаги.

— Вот, полюбуйтесь — это акции «Невских вложений». Вы что-нибудь об этой фирме слышали?

— Кто же о ней не слышал, газеты только об этой афере и пишут. Шутка ли на десять миллионов рублей обывателей нагрели!

— Да, свыше двадцати тысяч потерпевших, вложивших в акции этого банка от 10 до нескольких сотен тысяч рублей. Похоже, наша вдова была одной из них. Тут этих бумажек на триста тысяч. Сейчас ими можно разве что печку растапливать. От такого казуса у кого угодно голова кругом пойдёт.

— Триста тысяч! Вот те на!

«Выходит, я вчера капиталистку окрутил! — подумал Кунцевич. — Точнее, бывшую капиталистку».

— А что, вдова была богата?

— Понятия не имею.

— Как же так? Она же здешняя помещица.

— Это её покойный супруг здешним помещиком был, да и то в имении почти не появлялся. А госпожу Кошелькову я живой и не видел никогда. Последнее место прописки, которое в её паспорте указано — Москва.

— А мне она сказала, что в своё имение едет, и что пробудет там всё лето.

— Очевидно наконец-то намеревалась познакомиться с унаследованными владениями, от которых, впрочем, почти ничего не осталось. Земля и лес давно проданы, да и от барского дома Илья Никифорович давно бы избавился, но не мог, дом — заложен — перезаложен.

«Муж нищий, а супруга триста тысяч рублей имела. Путешествует первым классом, номер лучший в гостинице заказала, брошками-серёжками вся обвешана. Разбогатела после кончины дражайшего супруга?».

— А давно он скончался? — поинтересовался титулярный советник.

— На прошлый Покров, как мне сказали. Он не у нас умер, в Москве.

— А женаты они давно?

— Точно не скажу, но, когда я его в последний раз видел, Илья Никифорович уже был венчан. А видел я его на прошлую Троицу. Правда до этого он в наших краях лет десять не появлялся, так что ничего про его супружеский стаж сказать не могу.

— И от чего умер не знаете?

Следователь покачал головой:

— Никогда не интересовался.

Мечислав Николаевич подошёл к столику и задумчиво стал перебирать акции. Взгляд его упал на вытесненный на коже золочёный штемпель.

— Смотрите, а папочка-то именная!

Следователь взял папку в руки и прочитал:

— «Густав Бернтович Рютенен, присяжный поверенный». Очевидно, при помощи этого господина покойная и приобрела акции. А может быть он вообще всеми её делами управлял — барыня то, судя по всему, при средствах.

— Скорее всего, — задумчиво сказал Кунцевич, прошёлся по номеру и остановился у кровати, на которой несколько часов назад так приятно провёл время. Ему сделалось не по себе.

— Тело в постели обнаружили? — спросил он у следователя.

— Да. Револьверчик на полу валялся, под правой рукой. Входное отверстие имеет характерные следы от пороховых газов, указывающие на то, что выстрел был произведён в упор. Следов борьбы на теле не обнаружено, ночная рубашка повреждений не имеет. Бумажник и кошелёк на месте, наличных денег — 467 рублей. Драгоценности — в прикроватной тумбочке. Серьги, кольца, браслет и цепочка. Даже на первый взгляд — вещи весьма дорогие. Очевидно, что похищено ничего не было. Так, что самоубийство, Мечислав Николаевич, самоубийство.

— А труп вскрывать будете?

— Можно было бы обойтись и без вскрытия — причина смерти очевидна, но наш прокурор требует вскрывать трупы по всем делам. Желаете присутствовать?

— Если вы не возражаете. А из какого именно револьвера она застрелилась?

— Из дамского «Браунинга»[3], калибра две с половиной линии[4].

— А выстрел кто-нибудь слышал?

— Нет. Вы, например, слыхали?

Кунцевич отрицательно покрутил головой:

— Но я сплю очень крепко. «Да и устал вчера, — добавил он мысленно, — обессилил».

— Очевидно другие постояльцы — тоже. Вас всего четверо во всей гостинице жило. А коридорный, собака, пьян напился, его едва добудились. Если вопросов больше нет, тогда прошу следовать за мной в земскую больницу, доктор заждался уже, наверное.

В прозекторской Кунцевич долго не задержался — он осмотрел труп, и не дожидаясь, пока врач начнёт пилить черепную коробку помещицы, вышел на свежий воздух. «Всё-таки убийство, — подумал он. — Рассказать, или промолчать? Уж больно неохота возвращать себе статус подозреваемого». Подумав с минуту, Мечислав Николаевич принял решение, и, протиснувшись через толпу ожидавших приёма мужиков и баб, зашагал к гостинице.

— Во сколько поезд на Москву, любезный? — поинтересовался он у портье.

— Без четверти четыре.

— Чёрт, на этот я уже не успеваю, — расстроился титулярный советник, взглянув на часы. — А следующий?

— Тоже без четверти четыре, только завтра. Он один у нас.

— Пошлите кого-нибудь за билетом во второй класс.

— Слушаюсь.

— Я смотрю, немного у вас постояльцев.

— Не сезон-с. Когда ярманка, или съезд какой, раскладные кровати в номера ставим, а по эту пору если трое-четверо господ живут, уже хорошо. Вот дороги подсохнут, поедет помещик в город по делам, али по магазинам — веселее станет.

— Сейчас тоже четыре человека живёт?

— Поутру четверо жило, а сейчас двое осталось — вы да господин землемер. Он уже вторую неделю живёт, конца распутицы дожидается.

— А четвёртый гость стало быть съехал?

— Съехали-с, на вокзал его извозчик повёз.

— А кто таков был?

— Немец какой-то. — Портье открыл толстенную книгу и прочитал, — Карл Иванович Кречмер из Москвы. Вчера приехали-с.

— Что же это он так быстро восвояси собрался?

Портье только пожал плечами.

— Кречмер, Кречмер… Знавал я одного Кречмера. Невысокий такой, светлый, бороду бреет…

— Никак нет, напротив, росту вершков девять[5], брюнет-с, а вот насчёт бороды угадали, бреют-с. Зато усы, — портье посмотрел на Кунцевича, — почти как у вас, роскошь, а не усы!

— Нет, такого Кречмера я не знаю. Спасибо, братец!

Отблагодарив служащего полтинником, сыщик пошёл было в номер, но быстро вернулся:

— Скажи, а убитая барыня ни за чем не посылала?

— Письмецо велели отнести-с, а более никаких приказаний не было.

— Письмо? А когда?

— Почти сразу, как только приехали.

— А по какому адресу следовало письмо отправить?

— Не знаю, адрес не читал-с.

— А кто его на почту снёс?

— Митька, рассыльный наш.

— Позови его, может он адрес вспомнит.

— Позвать конечно можно, только толку от этого не будет — неграмотен он.

Номер, занимаемый землемером, находился в противоположном от «генеральского» конце коридора. Постоялец открыл дверь, даже не поинтересовавшись, кто стучит. Всклокоченная шевелюра, застрявшие в бороде крошки, жилетка на голое тело, а главное стоявший в номере запах, однозначно говорили о том, что жилец так долго не покидает своего временного пристанища отнюдь не из-за распутицы. Чиновник межевого ведомства с трудом сфокусировал взгляд на госте и задиристо сказал:

— Вы кто? А, понятно кто. Из второго?

— Да, — удивился титулярный советник.

— Что, претензии предъявлять явились?

— Претензии? — непонимающе переспросил Кунцевич, — с чего бы это мне предъявлять вам претензии?

— Ну как же! Ведь это я сообщил полиции о вашем ночном визите к покойной. Но, это мой долг, и потому вины за собой никакой не чувствую. А если хотите стреляться, то будем стреляться. Только… Послушайте, а нет ли у вас водки? Очень, знаете ли хочется выпить. Буквально рюмашку — две, и я буду готов.

— Водки нет, но можно позвонить и её вам доставят.

— Не доставят. Капитон Андреевич запретили-с.

— Капитон Андреевич? Кто такой Капитон Андреевич?

— О! Это страшный человек! Потомственный помещик, дух крепостничества впитал с молоком матери, и потому ведёт себя, как деспот. Явился сегодня, хотел силой меня к себе в именье отвезти, еле я от него отбился… Теперь за доктором побежал!

— Я ничего не понимаю! Какой деспот? Какое имение? Какой доктор?

— Что здесь может быть непонятного? Я должен отмежевать у него несколько участков — он их продавать собирается. Я приехал, дорог нет, лошадей нет, пришлось ждать. Скучно, ни дам, ни общества. Ну я и запил. И вот пью-с. Он не дождался, сам за мной приехал, и давай права качать! Можно подумать, что я у него в услужении. А не угадал, братец, не угадал! Я — чиновник губернского правления, я среднее образование имею! У меня чин! Стреляться! — неожиданно землемер утратил пыл, прошёл в номер и сел на кровать. — Впрочем, доктор должен помочь. Говорят, сейчас есть капли, выпил — вмиг похмелье проходит. Мне, признаться, и самому пить надоело. Но не могу-с, боюсь умру, если не выпью. Послушайте, голубчик, не сочтите за оскорбление, но… Не будете ли вы столь любезны сходить в ресторан и принесите мне сороковочку[6], а?

— Хорошо, принесу.

— Век благодарен буду! Только лично принесите, никому не поручайте — прислуга не понесёт, Капитона Андреевича забояться.

Получив водку, землемер зубами разгрыз сургучную пробку и ополовинил бутылку прямо из горлышка. На лице у него заиграла блаженная улыбка.

— Прошу простить, я вам не представился — Зенон Юлианович Чернявский, коллежский регистратор, младший землемерный помощник.

— Мечислав Николаевич Кунцевич, титулярный советник.

— Очень приятно-с. Да что же это я! Будете? — он протянул сыщику бутылку.

— Нет, благодарю.

— Ну как хотите, — сказал Чернявский и сделал ещё один большой глоток.

— Полегчало? — поинтересовался сыщик.

— О! Да!. Премного благодарен!

— Тогда, в благодарность, ответьте, пожалуйста, на несколько моих вопросов.

— Полностью к вашим услугам!

— Скажите, а при каких обстоятельствах вы видели, как я наносил визит убиенной?

— Сон алкоголика, краток и чуток, милостивый государь, — язык у землемера начал заплетаться. — Я в тот вечер крепко поддал, а когда ночью проснулся, понял, что выпить у меня ничегошеньки не осталось. До коридорного не дозвонился, самому идти искать водки невмоготу было, вот и лежал бессоно, утра ждал. Потом и лежать не мог — стал по номеру ходить. Слышу — дверь скрипнула, я свою чуть-чуть отворил, так, из интереса, гляжу — вы от барыни вышли.

— А почему вы решили, что это я? Хорошо меня разглядели?

— Вовсе я вас не разглядел. Увидел только мужской силуэт, и все. А когда поутру пристав ко мне пришёл, я ему и сказал, что мужчина от Натальи Романовны уходил. Портье с приставом был, так тот и указал на вас — не иначе, говорит, как жилец это из второго номера, он весь вечер в ресторане за барыней ухлёстывал.

— Понятно. А выстрела вы не слышали?

— А что, был выстрел? Мамочка моя!

С утра Мечислав Николаевич посетил нотариуса, с его помощью нашёл ходатая по делам, который взялся продать дом и землю за пятипроцентное вознаграждение. Выдав комиссионеру доверенность, Кунцевич вернулся в гостиницу, пообедал, собрал вещи и велел кликнуть извозчика. Подписав счёт и расплатившись, он направился к пролётке.

— Ключик отдать забыли! — окликнул его портье.

— Ах, да. — Титулярный советник порылся в карманах и, вытащив небольшой ключ от дверного замка, протянул его служащему.

— А что, часто постояльцы с ключами уезжают? — поинтересовался сыщик.

— Ох, частенько. Раньше у нас тульские замки стояли, так там ключи были такие, что не во всякий карман влезут. Их никто с собой не увозил, а как хозяин новые замки поставил, французской фирмы, с маленькими ключами, так только и успеваем, что слесарю дубликаты заказывать. А платить из своего кармана приходится. Вот и следим во все глаза за господами постояльцами, когда они выезжать изволят.

— И от «генеральского» номера ключи увозили?

— И увозили и теряли-с. Последний раз — неделю назад, примерно. Но тогда я за дубликат не платил — с постояльца деньги стребовал, потому как его вина.

— А как фамилия того постояльца, можешь сказать?

— Так господин Кречмер, об котором вы давеча изволили спрашивать. Они неделю назад тоже приезжали-с.

Глава 3. Первопрестольная

Поезд прибыл в Первопрестольную в половине седьмого утра. Отмахнувшись от налетевших гостиничных комиссионеров, Кунцевич, поторговавшись с извозчиком и спустив назначенную «ванькой» цену за проезд с рубля до полтинника, велел везти себя на Большую Лубянку, в меблированные комнаты «Империал», располагавшиеся в доме страхового общества «Россия». В этих меблирашках он останавливался всякий раз, приезжая в Москву. Расположившись в чистеньком номере с минимальным набором мебели, титулярный советник умылся, отказался от предложенного коридорным чая и, выйдя на улицу, направился на соседнюю Мясницкую, где выпил кофе с пирожными в пользующемся большой популярностью у знатоков кафе Виноградова. Посмотрев на часы, Мечислав Николаевич решил прогуляться до Охотного ряда, чтобы оттуда добраться до Гнездниковского на недавно появившемся в старой столице новом средстве передвижения — электрическом трамвае, которого Петербург ещё не знал. Вскоре к остановочному павильону подкатил, звеня на все лады, трамвай № 1, следовавший до Петровского парка. Мечислав Николаевич отдал кондуктору пятачок и через десять минут вышел у Страстного монастыря. Он пересёк шумную Тверскую и по бульвару дошёл до дома градоначальника, в котором располагалось нужное чиновнику учреждение — Адресный стол. Титулярный советник, воспользовавшись казённым пером и чернилами заполнил два запросных бланка, подумал немного и заполнил третий. Отдав миловидной барышне гривенник и отказавшись от копейки сдачи, сыщик, обождав на скамейке двадцать минут получил три адресных справки. Из них следовало, что никто из интересовавших его лиц прописанным в Москве не значится. Покойница выписалась из собственного дома в Криво-Рыбном проулке за два дня до своей смерти, а вот господин Карл Иванович Кречмер в Москве никогда жительства не имел. Третий персонаж, сведения о прописке которого Кунцевич запросил на всякий случай, в столице ранее проживал, но выписался заграницу на следующий день после отъезда в Муром госпожи Кошельковой, то есть накануне её убийства. Очевидно, постоянным жителем Первопрестольной чухонец не был, потому как прописан в Москве был только месяц и жил всё это время в меблированных комнатах «Фальц-Фейн». Располагались они, в отличие от дома Кошельковой совсем рядом, на Тверской, поэтому первым делом Мечислав Николаевич решил заглянуть туда.

— Номерочек желаете? — служитель оглядел Кунцевича с ног до головы и вынес по результатам осмотра вердикт, — полторарублёвые есть во втором этаже. С прислугой и двумя самоварами в день. У нас электрическое освещение-с!

— Благодарю, но номер мне не нужен. Я разыскиваю своего знакомого — господина Рютенена. Он мне написал, что у вас стоит.

— Стояли-с, цельный месяц стояли-с. Но съехали, дня четыре уж как.

— Ах как жаль! А у меня к нему важное дело. Не говорил он куда уезжает? Может быть приказал почту куда-нибудь пересылать?

— Приказали-с, а как же! В Финляндию, в Выборг, в главный почтамт. Прямо сейчас собирался письмо туда направить, утром пришло. Дня через два ваш приятель его и получит.

Кунцевич несколько секунд не мигая глядел на портье, о чём-то глубоко задумавшись, опомнился и сказал:

— Не приятель он мне вовсе, а даже и наоборот. Жена моя к нему сбежала. Может навещала его, может видели? Эдакая блондинка, высокая, такая, знаете ли, худощавая, но с грудью, — Мечислав Николаевич руками показал размеры груди, — и глаза, глаза зелёные. Натальей Романовной кличут.

Портье посмотрел на него с едва заметной ухмылкой и ничего не ответил. Сыщик суетливо полез в карман пиджака, достал оттуда бумажник и положил на стойку зелёную, под цвет глаз разыскиваемой, ассигнацию. Бумажка тут же растворилась в воздухе.

— Не навещали-с, а буквально жили совместно. Мадам и из номера-то почитай не выходила.

— Как?! Боже мой! — титулярный советник схватился за сердце, — ах она, тварь! Я же всё для неё… Предательница! Скажите, а уехали, уехали они вместе?

— Нет-с, сначала барыня, потом Густав Альбертович.

— Я так и думал. Тогда… тогда письмо, которое вы получили, из Мурома, ведь так?

Служитель кивнул головой.

— Не могли бы вы мне его отдать? Я намереваюсь затеять процесс, и это письмо мне весьма поможет в разводе.

— Никак не можем-с, тайна переписки, — ответил портье, но как-то нерешительно, с сомнением в голосе.

— Ну, отдайте, отдайте, пожалуйста! Оно же не заказное, вы же за него не расписывались, и отвечать вам за него не придётся. Мало куда оно могло деться? А я вам дам десять рублей.

— Давайте пятнадцать и письмо ваше.

Мечислав Николаевич расплатился, положил письмо в карман и собрался было уходить, но служащий его остановил:

— Кстати, а Густавом Альбертовичем уже интересовались.

— Кто? Когда?

Портье заявил уже без всяких экивоков:

— До двух красненьких добавьте, расскажу.

Кунцевич вытащил из бумажника две рублёвых бумажки.

— Вчера, прямо об эту пору, тоже приходил один барин, и, также, как и вы сказал, что ищет господина Рютенена, ну я ему про Выборг и сообщил. Супружницей вашей он не интересовался.

— А как он выглядел?

— Высокий брюнет, с усами, такими, знаете ли, хорошими усами, ну примерно, как у вас.

Мечислав Николаевич вышел на Тверскую, дошёл до ближайшего трактира, заказал плотный завтрак, ножом для рыбы разрезал конверт, достал лист бумаги и углубился в чтение.

«Здравствуй, милый! Доехала благополучно, поселилась в гостинице, и, видимо, надолго, — по словам аборигенов здешние дороги в ужасном состоянии, так что до имения можно добраться разве что верхом, а ты можешь представить меня верхом на лошади? Не можешь? Вот и я не могу. Сижу в номере, и просижу, наверное, ещё с неделю.

Милый, мне страшно! Мне кажется, что они узнали где я, и вот-вот явятся. Умом я понимаю, что ты был прав, что нам надобно было разделиться, что про Муром никто не знает, что бояться мне нечего, что их всех скоро переловят и перевешают, но… Сердце мне говорит, что ты меня бросил. Да, милый, именно бросил! Оставил одну в ту пору, когда они меня ищут и вот-вот найдут! Сейчас, когда я осталась наедине с собой, когда ты не можешь своими сладкими речами переубедить меня, я всё больше и больше убеждаюсь, что ты поступил так, как порядочный мужчина поступать не должен… Но это же не так, правда? А если не так, приезжай ко мне, умоляю! Мне страшно, я не могу сидеть в четырёх стенах одна, особенно в темноте. Приезжай, приезжай, поскорее, не то я найду того, кто поможет мне справиться со страхом. Целую, твоя (пока только твоя) Натали».

Кунцевич сложил письмо и задумался. «Выходит она меня к себе пустила в качестве… сторожевого пса что ли. Нет, ну какую-то симпатию она всё равно должна была испытывать! Тьфу ты… Не об этом надо думать, не об этом! Какие-то люди искали Кошелькову. Очевидно, что это лица, которые не в ладах с законом, поскольку их самих ищут власти, и как найдут, так перевешают… Сначала искали Кошелькову, потом явились к адвокату…». Титулярный советник бросил на стол полтинник и быстрым шагом направился к выходу.

Телефонная станция помещалась на Мясницкой, трёхминутный не срочный разговор с Петербургом стоил полтора рубля, срочный — четыре с полтиной. Титулярный советник знал, что толку от разговора будет мало, но всё-таки достал из портмоне синенькую бумажку. «Четвертной я уже из своих на эти розыски потратил, не считая гостиницы и трамвайных билетов. И зачем спрашивается?»

— Владимир Гаврилович, — начал скороговоркой Кунцевич, как только телефонистка пригласила его в кабину, и он услышал в трубке голос начальника. — У меня только три минуты, поэтому буду предельно краток. В Выборге сейчас проживает некий присяжный по фамилии Рютенен, Густав Бернтович Рютенен, нет, не Альбертович, Борис, Евгений, Роман, Николай, Терентий, Берн-то-вич. По какому адресу он там остановился я не знаю, пусть в адресном столе справятся, или на почтамте его подождут, он за письмами явиться должен. Так вот, вполне вероятно, что этого Густава хотят убить. Как что делать? Я по… Я пони…. Да, почти другая страна… Ну хотя бы телеграмму им пошлите от имени градоначальника… Все подробности я вам доложу при личной встрече. Запишите, пожалуйста, приметы предполагаемого убийцы.

Проулок с интересным названием находился на территории Второго участка Серпуховской части, неподалёку от Донского монастыря. Узнав от прохожих маршрут, Мечислав Николаевич на трамвае добрался до Лубянской площади, а там пересел на конку номер 21 и полчаса тащился до Серпуховских ворот, от которых до нужного ему дома было рукой подать. Нумерация домов на Криво-Рыбном отсутствовала, и ни один из немногочисленных встреченных им обывателей не смог указать дом вдовы гвардии корнета. Пришлось стучаться в каждые ворота. Открывали не всегда и не сразу, часто ответом на удары он слышал только собачий лай. Наконец повезло — из полуразвалившегося домика на свет Божий выползла старуха в ужасно грязной и потрёпанной шляпке и салопе, выдававшими её непролетарское происхождение.

— Бонжур. Кого-то ищете, милостивый государь? — прокаркала бабушка.

— Бонжур, мадам. Мне нужна госпожа Кошелькова, не подскажете где она проживает?

— Наталья Романовна?

— Именно.

— Здесь вы её не найдёте.

— Но в Адресном столе мне сказали…

— Дом этот действительно принадлежит ей, но она здесь не бывает. А вы кто ей будете? Да что же мы на улице стоим, прошу в дом. Матрёна, ставь самовар! — крикнула дама в глубину дома.

Старушка, звали которую Вера Николаевна, мадам Дувакина, так настойчиво предлагала чая, что Кунцевич не смог отказаться и был вынужден пить из грязной чашки напиток, чая даже отдалённо не напоминавший.

Из путанного, сопровождавшегося множеством ненужных подробностей рассказа госпожи Дувакиной, выяснилось, что после смерти мужа ей несколько лет пришлось хлопотала о назначении пенсии, так как муж её из-за приобретённой на службе болезни не успел выслужить положенный для пенсии срок. Пока шли хлопоты, вдова дошла до полного безденежья и уже снесла в ломбард последнее пальто и готовилась заложить дом и остаться на старосте лет на улице. В это время, к ней явилась молоденькая барыня, которая сделала её высокоблагородию такое предложение, от которого Вера Николаевна не смогла, да и не захотела отказаться. Заключённое между ними и скреплённое печатью нотариуса условие предусматривало, что госпожа Кошелькова приобретает дом госпожи Дувакиной в свою собственность. При этом барыня выплачивает госпоже Дувакиной только пятую часть действительной стоимости дома, но обязуется до самой смерти её благородия дом никому не отчуждать, самой в нём не жить и никому постороннему его не сдавать, оставляя его в полное распоряжение Веры Николаевны и даже составляет завещание, по которому в том случае, если, избави Бог, смерть Натальи Романовны последует ранее, чем кончина асессорши, дом возвращается последней в порядке наследования.

Получалось, что вдове асессора нежданно-негаданно на голову свалилось несколько радужных бумажек, которые очень помогли ей дождаться принятия министерством финансов окончательного решения по её крайне запутанному пенсионному делу.

Было это в прошлом августе и с той поры обязательства свои госпожа Кошелькова ни разу не нарушила — больше в доме не появлялась. Где она и чем занимается, вдова коллежского асессора не знала, да и знать не особенно хотела. Этот конец ниточки оборвался. Следовало ехать в Выборг. Но только на казённый счёт, заниматься частным сыском титулярный советник больше не намеривался.

Глава 4. Столица

— Нашли её на кровати, в лежачем положении, а засохшая струйка крови на лице шла от виска не к затылку, а к подбородку и шее, что однозначно говорит о том, что в момент выстрела и некоторое время после него, покойная находилась не в горизонтальном, а в вертикальном положении.

— И что же, следователь на это внимания не обратил? Это же азы криминальной техники! — удивился Филиппов.

— Этот следователь также мало смыслит по следственной части, как я в китайском языке, — ответил Кунцевич. — Увидел ключ под подушкой и уверился, что покойная сама закрыла дверь в номер. Ни портье не расспросил, ни другого жильца. Всё, что мне удалось узнать лежало на поверхности и при надлежащем рвении должно было стать известным муромским властям в течение пары часов. Но, Слава Богу, не стало, а то боюсь, они бы меня не отпустили.

— Да-с. — Филиппов задумался, — и сообщать мы им об этом не будем, а то пришлют в градоначальство поручение о вашем принудительном приводе в Муром этапным порядком.

— И что же, забудем об этом деле?

— Следовало бы конечно о нём забыть, у нас с вами есть чем заняться, но забыть нам о нём не дадут. За час до вашего приезда ко мне явился обер-констабль финской сыскной полиции и долго пытался узнать, откуда мне стало известно о господине Рютенене и грозящей ему опасности. Рассказать ему мне было нечего, и я предложил дождаться вас. Он согласился.

— Значит, Рютенена всё-таки убили?

— Не его. В гостиничном номере, который он снял, нашли убитым какого-то господина, по приметам очень схожего с человеком, известным нам под фамилией Кречмер. Умер он от проникающего колющего ранения в сердце. Вот, кстати, посмертная карточка убитого, — начальник передал чиновнику кусок картона, на котором был запечатлён труп совершенно незнакомого Кунцевичу человека. — А сам Густав Бернтович бесследно исчез.

— Ай да присяжный поверенный! — восхитился титулярный советник, возвращая фотографию.

— Мне кажется, никакой он не поверенный. Я справился, адвокат по фамилии Рютенен, ни к столичной, ни к Московской Палате не приписан[7]. Ну что, я телефонирую чухонцу? Впрочем, напишите-ка сначала рапорт на моё имя.

Мечислав Николаевич зашёл в свой кабинет, привычно расположился за столом, достал из папки чистый лист писчей бумаги, окунул перо в чернильницу и начал выводить в углу: «Его высокородию Господину Начальнику С. Петербургской сыскной полиции…»

Написав несколько строк, чиновник для поручений задумался.

— При ней было на триста тысяч акций. Это сейчас они ничего не стоят, но покупала-то она их по номиналу! И искали её люди, которых, самих должны найти и повесить… Искали, скорее всего именно из-за этих денег, которые она, скорее всего у них и украла… А они, коль их ищут, тоже эти деньги не честным путём получили, а коли могут повесить — то не украли, а ограбили, да со стрельбой и жертвами, у нас за простые кражи не вешают. Страна бурлит, грабят кого ни попадя, и кто не попадя, но триста тысяч отбирают всё-таки не каждый день… Что-то я ограбления в триста тысяч не припомню, разве на Кавказе где было, но в столицах… Стоп! А экс в Фонарном? Там как раз около трёхсот тысяч и ушло…

Сыскная это преступление не расследовала — дело сразу же забрала себе охранка, а дознание по нему вело Петербургское ГЖУ. Явившемуся на место происшествия дежурному чиновнику сыскной даже трупы лошадей осмотреть не дали. Поэтому-то Кунцевич про этот экс чуть и не забыл.

Мечислав Николаевич положил едва начатый рапорт в стол и направился к Филиппову.

Начальник сыскного отделения выслушав подчинённого, вновь отправил его писать рапорт, а сам телефонировал финскому полицейскому и попросил последнего приехать на Офицерскую. Он долго расспрашивал финна об обстоятельствах обнаружения трупа человека, называвшего себя Кречмером, тщательно выяснил и подробно записал приметы убитого, после чего сам принялся составлять рапорт. Положив свой и Кунцевича рапорта в кожаную папку с золотым обрезом, Владимир Гаврилович вместе с титулярным советником и обер-констаблем поехал на Гороховую, где добился приёма у градоначальника, а потом направился к начальнику Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в городе Санкт-Петербурге полковнику Григорьеву.

Внимательно, не перебивая, выслушав доклад Филиппова, полковник Григорьев рассмотрел фотографию убитого, повернулся к финну и спросил:

— Скажите, а нет ли у вас еще одной такой карточки?

Обер-констабль достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вытащил оттуда фотографию и протянул Григорьеву.

— Я могу оставить ее себе?

Финн кивнул головой и сказал:

— Та, ми стелаем себе ешо.

— А о предполагаемом убийце что-то удалось узнать?

— Паспорт у госпотина Рютенена — как это, дубови? Не настояши.

— Липовый, — подсказал Кунцевич.

— Та, липови, был дан тругой щеловек.

— Тогда линковый, — опять вставил слово чиновник для поручений.

Финн недоуменно посмотрел на него:

— Та, я и сказаль липови. Его давал сдесь, Петерпург, наш паспортный экспитици, в трети гот, на пять гот, но тругой шеловек. Этот шеловек паспорт потерял, но власть не коворил — домой приехаль, паспорт не нушен[8].

— Понятно. А выглядел этот Рютенен, который не Рютенен, как?

Чухонец полез в карман, достал лист бумаги и протянул Григорьеву. Это было розыскное объявление, напечатанное на трех языках — финском, русском и шведском. Из описания примет лже-Рютенена следовало, что это был довольно высокий (около одного метра восьмидесяти сантиметров) человек, волосы у него были светлые, глаза голубые, носил бороду «а ля Old Dutch».

— Какую-какую бороду он носил? — спросил Григорьев.

— Я не могу сказать по-русски. Такой, без усы, — финн поднял обе руки и поднес их лицу, на вершок от щек, показывая размер бороды. — И вот сдесь бриль, — полицейский очертил пальцем круг между нижней губой и подбородком. — Старий картин такой много борода, можно смотреть Эрмитаж.

— Спасибо, посмотрим.

Полковник распрощался с финляндцем, и когда тот вышел из кабинета, обратился к Кунцевичу:

— Вы говорите, глаза у убитой барыни были зеленые?

— Точно так-с, ваше высокоблагородие.

— Интересно, весьма интересно. Вот что, опишите мне приметы вашей покойной знакомой. Сядьте в приемной, адъютант даст вам бумагу и перо. И прошу — очень и очень подробно. Но прежде чем писать, скажите, что вы лично думаете об этом деле?

Кунцевич пожал плечами:

— Чтобы говорить что-то конкретное, надобно над делом хорошенько поработать. А пока у меня одни только предположения.

— Ну и какие у вас предположения?

— Поскольку вы, ваше высокоблагородие, этим делом заинтересовались, значит, про причастность покойной к эксу мы догадались правильно.

Мечислав Николаевич пристально посмотрел на начальника охранки, и тот неохотно кивнул головой.

— Ну тогда я думаю, что госпожа Кошелькова завладела деньгами бомбистов и хотела с ними скрыться. Они ее нашли и покарали.

— Ну это же очевидно! А вот господин Рютенен за что пострадать должен был? Зачем он понадобился убийце госпожи Кошельковой, зачем тот за ним в Выборг поехал?

Кунцевич опять пожал плечами:

— Только предположение… Я пока из Москвы в Питер добирался, размышлял об этом. Даты сопоставил. Экс был 14 марта. Кошелькову убили в ночь с 16 на 17 апреля, то есть спустя всего месяц. За этот месяц она успела поменять ограбленные деньги на акции, которые вскоре обратились в пыль. И судя по всему, помогал ей в этом обмене выборгский присяжный поверенный. Со слов коридорного, в Москве Рутенен прожил около месяца, то есть вселился в меблирашки непосредственно после нападения в Фонарном, и Кошелькова там его многократно посещала. «Невские вложения» обанкрутились в понедельник 20 марта, именно в этот день в обеих конторах общества, столичной и московской, перестали продавать и выкупать акции, а вечером известие об этом появилось во всех газетах. 19 марта конторы общества операций не производили. Получается, для того чтобы обменять деньги на акции, у Кошельковой и адвоката было четыре дня, один из которых нужно было потратить на дорогу до Москвы. Выходит, что они чуть не прямо с вокзала поехали в московское представительство «Вложений»? Как-то все очень быстро…

— Я ничего не понял, — признался Григорьев. — Какие тут могут быть вопросы? Деньги-то на акции она поменяла! Не подарили же ей их, в конце концов!

— А что, если акции были куплены не до банкротства фирмы, а после, и не по номиналу, а… скажем, по копейке за рубль, или за десять рублей?

Начальник охранного отделения пристально посмотрел на титулярного советника и после небольшой паузы спросил:

— То есть, по-вашему, деньги целы?

— Наверное я не знаю. Может быть, и истрачены, а может быть, целы. Что, если акции куплены для отвода глаз, а деньги находятся у присяжного? Человек, труп которого был обнаружен в выборгской гостинице, об этом догадался, поэтому-то в Выборг и поехал.

— Интересное предположение…. А как вы думаете, Наталья Романовна в этой афере участвовала? Или была уверена, что добытые такими трудами сокровища обратились в прах?

Кунцевич пожал плечами в третий раз, но на этот раз никаких предположений не высказал.

Когда они вышли из дома градоначальства, Мечислав Николаевич обратился к Филиппову:

— Я ничего не понял. Поблагодарил и отпустил. Что нам дальше-то делать?

— А ничего. Мы все, что могли сделать, сделали, и об остальном голова теперь пусть у чухны да у охраны болит. А мы своими делами станем заниматься. Их у вас, кстати, премного накопилось.

— Ой, только не сегодня! Владимир Гаврилович, разрешите мне сейчас идти домой? Устал я с дороги, да и в порядок себя надобно привести.

— Ступайте, о чем речь, и сегодня вечером на службу можете не являться.

— Может быть, зайдете, отобедаем, я с вокзала домой телефонировал, велел кухарке бифштексов наготовить, она их славно готовит.

— Благодарю вас, но нет, дел много, извините. До завтра.

Александр Васильевич Григорьев руководил столичной охраной с февраля 1904 года и на этом поприще весьма преуспел — за год обзавелся агентурой из числа таких видных революционных деятелей, что через несколько лет, когда эти провокаторы были разоблачены, в их предательство многие революционеры так и не поверили.

О готовящемся нападении на карету казначейства Александр Васильевич узнал за неделю до экса. Вот почему на месте происшествия неожиданно оказалось так много чинов полиции и активных обывателей, которые переловили и перестреляли почти всех участников акции. Нападение, конечно, можно было и вовсе предотвратить, но… Обезвредить в течение суток опасную банду, взорвавшую в центре города несколько адских машин, — это одно, а просто поймать десяток эсэров, пусть и с бомбами, — дело совсем другое, за такое Владимира третьей степени «вне правил»[9] не получишь.

И висеть бы на шее господина полковника красному крестику, если бы среди немногих скрывшихся не было бы дамы, которая увезла на лихаче все ограбленные деньги. Чтобы реабилитироваться, пришлось рыть носом землю. Александр Васильевич дневал и ночевал на службе, напряг все немалые вверенные ему силы и средства, но результата все не было и не было…

Несколько пойманных экспроприаторов, желая спасти свою шкуру, стали активно сотрудничать с политической полицией, сдали всех причастных и рассказали все им известное.

Оказалось, что налет совершила боевая группа эсеров-максималистов. В конце 1905 года ЦК партии социалистов-революционеров принял решение временно отказаться от террора и продолжить борьбу легальными методами — принять участие в выборах в Государственную Думу. С этим решением не согласилась группа наиболее радикально настроенных членов партии, которая объединилась во фракцию максималистов. Они не соглашались с провозглашенным партией курсом на постепенность реформ и хотели немедленных социальных преобразований. А революция нуждалась в деньгах — нужно было покупать оружие, делать адские машины и печатать листовки. Добывать средства на такое благое дело можно было любыми способами, в том числе при помощи бомб и револьверов.

После допросов арестованных охране стали известны адреса конспиративных квартир, и в обеих столицах начались обыски и аресты. Были обнаружены лаборатории, подпольные типографии, нескольких участников экса задержали на самой границе. Изъяли несколько бомб, типографские шрифты, нелегальную литературу, но даже следа денег обнаружить не удалось.

О личности уехавшей с деньгами дамы выяснили вообще крайне мало. Эксом руководил один из лидеров максималистов — крестьянин Саратовской губернии Семен Коршунов, по кличке Медведь. Именно он и предложил передать награбленное женщине.

— На мужиков все внимание будет обращено, каждого проверить могут, а баба… с бабы какой спрос? Если едет барыня на лихаче, вся такая красивая-нарядная, какому фараону в голову придет ее останавливать да проверять?

— Мысль у тебя, Семушка, дельная, — сказал один из участвовавших в обсуждении вопроса боевиков — Ицка Рабинович, — вот только как бы она на этом лихаче вовсе от нас не уехала. Тут нужна очень надежная женщина.

— Прав и ты, Ицка, надежная нужна. И такую я вам представлю. Есть у меня одна, самая-самая надежная.

Имени Коршунов не назвал, но все поняли, о ком он говорит — несколько месяцев назад у товарища Медведя появился «предмет». Семен влюбился по уши, да и было в кого влюбиться — «самая-самая надежная» была необыкновенно хороша, одни огромные зеленые глаза чего стоили. Сойдясь с Коршуновым, Шурочка, а именно так звали девушку, вскоре занялась и партийной работой — несколько раз перевезла из одной столицы в другую опасные грузы, пару раз поучаствовала в партийных собраниях, где высказывала несколько дельных мыслей об организации дальнейшей деятельности. К серьезным делам ее, правда, пока ни разу не привлекали, но когда-то надо было начинать!

Авторитет у руководителя был столь высок, что перечить ему никто не стал, да и оснований для возражений не было — барышне надо только довезти деньги с Фонарного до одной из конспиративных квартир на Галерной.

Деньги зеленоглазая получила, а вот на Галерную не привезла. Оставшиеся в живых участники нападения прождали ее там несколько часов, но так и не дождались. Никакой авторитет не помог бы Медведю уйти от партийного суда и самого сурового приговора, но суд над ним не состоялся по уважительной причине — в связи со смертью подсудимого, пустившего себе пулю в живот на Синем мосту. Получалось, что о том, где искать деньги, не знала не только охранка, но и сами похитители.

Как только полковник получил фотографическую карточку убитого в Выборге, он показал ее своему агенту. Эсер признал в портретируемом члена партии максималистов по кличке Гусар. Звали Гусара Егором, по повадкам было видно, что он из привилегированного сословия и, скорее всего, бывший военный. Гусар делал для боевиков бомбы. Больше об убитом агент ничего не знал.

Григорьев долго сидел за столом, рисуя на листе бумаги разные геометрические фигуры, что свидетельствовало о том, что начальник Охранного отделения пребывает в глубокой задумчивости. Наконец он встал, закурил, подошел к окну и посмотрел на купол Адмиралтейства.

— А он действительно способный сыщик… — сказал полковник вслух, хотя в кабинете находился совершенно один.

Григорьев подошел к рабочему столу, нажал кнопку электрического звонка и приказал незамедлительно явившемуся на зов адъютанту вызвать к нему Кунцевича.

Глава 5

Дочь майора

— Начальство характеризует вас, Мечислав Николаевич, как весьма дельного чиновника. Поэтому-то я и предлагаю вам заняться поисками ограбленных денег.

— Спасибо за доверие, ваше высокоблагородие. Но я политическими делами никогда не занимался, я всю жизнь уголовников ловил.

— А это вторая причина, по которой я остановил свой выбор на вас. Мне кажется, что деньги похищены людьми, далекими от политики… У меня несколько десятков вполне компетентных сотрудников, но… Вы охотник?

— Нет-с.

Григорьев замялся.

— Ну это как ловить лису с помощью борзой. Поняли?

Титулярный советник кивнул:

— У нас с недавнего времени тоже есть специализация. Одни ловят карманников, другие — медвежатников.

— Совершенно верно! А говорили, в охоте не разбираетесь. В общем, приступайте, с вашим начальством я договорился.

— Слушаюсь.

— С чего начать думаете?

— Думаю, надобно поручить московской Охране поискать того, кто скупал для Кошельковой или Рютенена акции «Невских вложений». Если мое предположение верно, то спрос на акции, которые ничего не стоят, не мог пройти незамеченным в банкирских кругах Первопрестольной. Кроме этого, надобно телеграфировать в Муром… В общем, разрешите, подготовить пару запросцев от вашего имени?

На телеграфный запрос из столичной Охраны муромские правоохранители ответили, что из наследственного дела, открытого после смерти отставного корнета Кошелькова, следовало, что он венчался с Натальей Романовной в московской церкви святого священномученика Антипии, что в Антипиевском переулке. В приложенной вдовой к заявлению о принятии наследства выписки о венчании значилось, что новобрачная была дочерью личного дворянина отставного майора Любарского. Проживала она до замужества в губернском городе Калуге. Брак у нее был первым.

Московское охранное отделение сообщило, что, исходя из данных, содержащихся в конторских книгах «Невских вложений», в последнюю неделю деятельности общества акций на сумму в триста тысяч рублей в Москве никто не покупал. Самый крупный покупатель выкинул на ветер всего девяносто пять тысяч. Получив эти сведения, охранники приступили к обходу банкирских контор и меняльных лавок с целью установить скупщика обесцененных бумаг и обещали телеграфировать сразу же, как только получат какой-нибудь результат.

Передопросить арестованных участников экса Кунцевич не смог — их всех, даже тех, кто активно сотрудничал со следствием, повесили через несколько дней после ограбления по приговору военного суда.

Агент охранного отделения Вельшин Кунцевичу совсем не приглянулся. Это был молодой человек хлипкого сложения, ниже среднего роста, с болезненно-бледным цветом лица и каким-то печально-тихим голосом. «И как он только террористов к сознанию приводит»? — подумал титулярный советник, окинув неказистую фигуру навязанного попутчика. Потом поинтересовался:

— Давно в Охране служить изволите?

— Недавно, совсем недавно. Год как поступил.

— И что же вас сподвигло?

— Иного места не нашел. Я сначала в полицию сунулся, в городовые просился, но меня не взяли — ростом, сказали, не вышел. Предложили надзирателем в сыскную, а как на службу приняли, так сразу в Охрану и откомандировали[10]…

— Понятно-с. Как вас зовут?

— Петром Павловичем кличут.

— Ну что ж, Петр Павлович, ступайте за билетами.

Начальник калужского ГЖУ полковник Флейшер, узнав о цели визита столичных сыщиков и услыхав девичью фамилию разыскиваемой, удивился:

— Ну надо же! До столицы Дочь майора добралась! Признаться честно, никогда бы не подумал, что барышня так далеко пойдет. Что же она у вас натворила?

— Вы ее знаете? — удивился в свою очередь титулярный советник.

— Кто же в Калуге не знает Дочь майора? — Флейшер засмеялся. — Ведь лет десять назад наш губернатор из-за нее места лишился.

— Как же это случилось? — Мечислав Николаевич удивлялся все больше и больше.

— А история, милостивый государь, просто поразительная. Давайте-ка я вас коньячком попотчую и расскажу.

— Наталья Романовна Любарская действительно была дочерью майора. Папаша ее покойный, Роман Антоныч, выйдя в отставку, занятий себе никаких не нашел, жил на одну пенсию. А пенсии у нас, военных, сами знаете какие. К тому же господин майор пристрастился к казенке[11]. Тем не менее дочку в гимназию отдал. Мать госпожи Любарской умерла родами, и Наталья была единственной дочерью своего родителя. Как-то майор хватанул лишнего и тоже отдал Богу душу. Девочке шел тогда семнадцатый год. Делать она ничего не умела, родственников у нее не было, в общем, осталась девица без всяких средств к существованию. Ну и стала зарабатывать тем, чем могла, — завела обширные знакомства среди господ офицеров и начала принимать их прямо у себя на квартире. В их кругу она и получила прозвище Дочь майора, поскольку при каждом случае не забывала вспоминать свой социальный статус. Как-то раз каталась она с одним из своих обожателей, перебрала мадеры и шампанского и устроила кавалеру скандал. Поскольку успокаиваться она никак не хотела, офицеру ничего не оставалось делать, как высадить ее из коляски в глухом переулке. Но и после этого Наташа не угомонилась — зашла в ближайший трактир, потребовала выпить, а когда ее обслужить отказалась и выпроводили, разбила булыжником оконное стекло, после чего попала в часть.

А приставом в той части служил недавно назначенный запасной штабс-капитан[12]. Хорошей фамилии, прекрасно образованный и владеющий иностранными языками, новый пристав производил великолепное впечатление. К тому же был он высок и красив. Городок у нас, хотя и губернский, но тихий и скромный, происшествий почти не случается, потому новоиспеченному приставу показать себя было решительно негде. Он начал скучать без дела, которого было очень мало, и без денег, которых у него было еще меньше. Его широкая натура требовала простора, а тут развернуться негде, да и форма мешает. Впрочем, скоро он освоился со своим положением и приспособился к жизни. Досуг пристав обеспечил, найдя себе нескольких друзей из числа чиновников, с которыми почти каждый день собутыльничал и резался в карты, а материальное положение поправил, сойдясь с одной вдовой-купчихой, хотя уже и весьма немолодой, но зато очень богатой.

В тот, как потом оказалось, роковой день играл пристав в карты с частным врачом и судебным следователем у себя на квартире. И вот в самый разгар игры, аккурат после очередного тоста, в комнату, где они играли, вошел полицейский служитель.

— Чего лезешь? Что тебе надо?

— Разрешите доложить, ваше благородие, дамочка, которую пьяную подобрали и засадили в темную, бушует очень…

— И что, ты мне прикажешь идти ее успокаивать? Сам с бабой сладить не можешь?

— Так она, ваше благородие, отодрала деревянный щит, которым окно в камере заколочено, и стекла бьет.

Пристав выругался, но делать нечего — пошел усмирять. Только ему открыли дверь в камеру, как оттуда выскочила заключенная и заорала:

— Как вы смеете меня держать в камере! Я — дочь майора!

А надобно сказать, что Наталья Романовна, пока стекла била да с трактирщиками и полицейскими воевала, вся в грязи извалялась, платье порвала, одним словом, на дочь майора совершенно не походила. Пристав, ранее ее не знавший, ей не поверил и позволил себе отпустить в адрес госпожи Любарской несколько непечатных выражений. И тут же получил за это пощечину. Пристав побагровел, приказал стоявшему сзади служителю принести розог и… Выпорол почетную гражданку[13]. С дочерью майора сделался истерический припадок.

Опомнившись и узнав, кого он высек, пристав пытался примириться, предлагал госпоже Кошельковой денег. Но та денег не взяла, а когда ее отпустили, отправилась домой, отмылась, переоделась и пошла к губернатору. Тот ее внимательно выслушал, вызвал полицеймейстера и поручил ему произвести дознание.

Выйдя от губернатора, полицеймейстер, прекрасно знавший, с кем имеет дело, защищая честь мундира, пригрозил Любарской ссылкой в тундру, если она не откажется от своих обвинений.

— С пьяных глаз, должно быть, жалуешься. Ты и теперь пьяная. Ступай домой, а не то прикажу засадить туда, откуда вышла, — добавил он.

Поняв, что от полиции правды не дождешься, мадмуазель Любарская пошла к моему предместнику — ротмистру Колокольникову, у которого я в ту пору состоял в должности помощника. У Колокольникова, как на грех, был большой зуб на полицмейстера — что-то они по службе не поделили. Записал господин ротмистр показание потерпевшей и отправил ее к доктору, взять свидетельство о побоях.

Дознание, произведенное полицеймейстером, установило, что Дочь майора была поднята на улице пьяной, почти в бессознательном состоянии, и помещена для вытрезвления в часть, откуда была освобождена на следующий день. Свидетели из числа полицейских показали, что она бушевала и на улице, и в камере, и что никто ее не сек и побоев ей не наносил.

На основании этого дознания губернатор жалобу мадемуазель Любарской оставил без последствий.

Тем временем Колокольников сообщил о происшедшем в Петербург кому следует.

Видать, у нашего губернатора в столице были влиятельные враги, потому как через несколько времени из Петербурга к нам прибыл секретный ревизор, который сначала приватным образом допросил Дочь майора, акушерку и доктора, проводивших ее освидетельствование, а затем уже открыто — полицейских служителей, свидетелей порки и, наконец, самого пристава. Это дознание было передано прокурору Палаты[14], а им в свою очередь — судебному следователю по особо важным делам. Пристав был заключен под стражу и вскоре приговорен к лишению особенных прав и преимуществ и к ссылке в одну из губерний Сибири. Губернатор получил высочайший выговор, вышел в отставку и скоро умер. Наталья Романовна покинула Калугу. До сего дня мне ничего о ней не было известно. Получается, теперь наша Дочь майора в столице обитает?

— На том свете она обитает, — сказал Кунцевич.

Полковник проводил гостей до двери кабинета.

— Да, историю вы нам рассказали занятную, вот только вряд ли она нам поможет в розысках, — сказал Кунцевич, пожимая Флейшеру руку.

— Ваше высокоблагородие, — вдруг подал голос надзиратель, до сей поры хранивший полное безмолвие, — не могли бы вы посмотреть карточку одного человека?

— Какого человека? — удивился смелости нижнего чина полковник.

Кунцевич, вмиг сообразивший, в чем дело, достал из кармана сюртука фотографию предполагаемого убийцы мадам Кошелевой и протянул ее жандарму:

— Вот этого.

Флейшер взял картонный прямоугольник и сразу же сказал:

— Так это же Георгий Сергеевич и есть… Боже, что это с ним?

— Какой Георгий Сергеевич?

— Так Столпаков, пристав, который Дочь майора высек…

— А вы молодец, Вельшин, — похвалил охранника чиновник для поручений на улице, — и как вам это в голову пришло?

— Как-то, знаете ли, спонтанно. Приметы схожие-с.

— Так вроде полковник про приметы ничего не говорил?

— Ну как же — высок, красив.

— Да, действительно, поразительное сходство примет с карточкой, — хмыкнул Кунцевич, — не перепутаешь. Впрочем, карточку я ему был обязан в любом случае показать, а это мне и в голову не пришло. Хотя должно было. Старею, что ли? Вам сколько лет?

— Двадцать шесть будет.

— А мне — сорок два в ноябре.

— Так какой же вы старый? Самый расцвет сил-с.

— Спасибо за комплимент. Ну, коли вы начали выказывать способности в сыскном деле, осмелюсь спросить, есть ли у вас еще какие предложения относительно дальнейших розысков?

— А не проверить ли нам госпожу Любарскую по «Ведомости справок о судимости»[15]? Учитывая ее бурную юность и заключение подложного брака? Может быть, она в мадам Кошелькову перекрестилась только для того, чтобы фамилию сменить?

Кунцевич восхищенно помотал головой:

— А вы, батенька, далеко пойдете! Только об этом надобно было ранее сказать — придется в ГЖУ возвращаться. Или у них нет уголовных алфавитов?

Как оказалось, судилась мадемуазель Любарская дважды — первый раз по статье 169 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. В 1902 году мировой судья пятого участка города Одессы выписал ей «за кражу на сумму менее трехсот рублей, совершенную в первый раз и без отягчающих вину обстоятельств» три месяца тюрьмы. Второй раз ее судили в Нижнем Новгороде. Эта запись Мечислава Николаевича удивила — в октябре 1903 года Наталья Романовна получила год тюрьмы по частям второй и восьмой статьи 170 того же Устава, но судил ее почему-то не мировой, а Нижегородский окружной суд. Да и наказание ей назначили максимально строгое.

— Скорее всего, обвиняли в чем-то более тяжком, но присяжные признали доказанной вину только в краже, — решил титулярный советник и обратился к своему временному помощнику: — Вот что, Петр Палыч. Езжайте-ка в Нижний, почитайте в Окружном суде дело, поговорите с тамошними сыщиками. Сыскным там командует господин Левиков — бывший наш надзиратель, я ему письмецо напишу, он в помощи не откажет. Разузнайте все хорошенько, поняли?

— Так точно-с, понял.

Они сели на вечерний поезд, чтобы добраться до Москвы, откуда Кунцевичу предстоял путь в столицу, а Вельшину — в Нижний Новгород. Разница в цене между вторым и третьим классом была чуть больше рубля, и надзиратель решил побаловать себя поездкой в мягком вагоне. В их отделении никого не было, поэтому сыщики позволили себя снять сюртуки. Вельшин пошел умываться, и в это время Мечислав Николаевич увидел на полу бумажник — сыскной надзиратель, видимо, обронил его, когда разоблачался. Кунцевич поднял портмоне и обратил внимание на торчащий уголок фотографической карточки. Любопытство перевесило, и титулярный советник достал фотографию. На ней был изображен его попутчик в военной форме, в лихо заломленной фуражке, опирающийся на шашку. На груди надзирателя виднелся знак отличия военного ордена[16]. Сыщик засунул карточку обратно и положил бумажник на сиденье.

Глава 6

Хипесница

Григорьев встал из-за стола, пожал титулярному советнику руку и жестом указал на стул рядом с приставным столиком. Сам разместился напротив.

— Крайне любопытные сведения вы получили в Калуге. А когда мои люди их проверили, они стали еще любопытнее. Георгий Сергеевич Столпаков, потомственный дворянин Рязанской губернии, родился в 1870 году, окончил Константиновское училище, выслужил штабс-капитанский чин и вышел в запас. В 1898 году поступил в калужскую городскую полицию, затем был предан суду по известному нам делу, приговорен к ссылке на жительство в Сибирь, наказание отбывал в Тобольской губернии. В 1902 скрылся из места, определенного ему для жительства, и с тех пор о нем ничего известно не было. Я показал карточку Столпакова одному… хм… Вы, надеюсь, понимаете, что это строжайший секрет?

Кунцевич кивнул головой.

— Так вот, мой агент признал в убиенном боевика максималистов по кличке Гусар. Он отвечал в партии за бомбы.

— Почему Гусар? Он же артиллерист.

Полковник хмыкнул:

— Точно такой же вопрос я задал агенту, но тот только развел руками. Да и какое это имеет значение? — последнюю фразу Григорьев произнес несколько раздраженно. — Вы лучше скажите, какие вы выводы сделали из всего услышанного?

Кунцевич пожал плечами.

— Выводы делать рано, можно только предполагать.

— Так предполагайте!

— Прошу меня простить, ваше высокоблагородие, но прежде чем я выскажу свои предположения, не изволите ли вы ответить на несколько моих вопросов?

— Спрашивайте.

— Из газет мне стало известно, что с деньгами скрылась дама. Это не Любарская-Кошелькова часом, вы не знаете?

— Приметы сходятся. Деньги увезла зеленоглазая подруга руководителя максималистов по кличке Медведь. О ней нам мало чего известно. Называлась она Шурой, в банду, простите, в боевую группу ее привел Медведь, за несколько месяцев до экса. Вот, пожалуй, и все.

— Коли Столпаков входил в банду — я, ваше высокоблагородие, поправляться не буду, потому как банда это и есть, — то он вполне мог встретиться с мадам Кошельковой на одной из сходок. Они друг друга узнали. Бывший пристав другу госпожи Любарской ее прошлое раскрывать не стал, а взамен потребовал у Натальи Романовны привезти деньги с экса ему. Сам-то он в нападении участия не принимал?

— Нет, его ценили как специалиста-сапера и к эксам не привлекали. Но откуда он заранее мог знать, что Любарской поручат забрать деньги?

— Он мог потребовать у нее добиться такого поручения. Коли она была близка с их «иваном», то выполнить такое требование ей было вполне по силам.

— Ну что же, логично. Кошелькова его обманула, он ее каким-то образом нашел, выпытал имя подельника, убил и поехал за деньгами.

— Имя подельника она, скорее всего, ему не сказала, иначе ему незачем было бы ехать в Москву. Из письма следует, что мадам Любарская знала, куда господин Рютенен отправится из Первопрестольной. Если бы она рассказала про самого адвоката, то рассказала бы и про то, что он уехал в Выборг. Скорее всего, Столпаков узнал про Рютенена так же, как и я, — по штемпелю на папке. Кстати, а про адвоката ваш осведомитель ничего не рассказывал?

— Нет, но обещал разузнать.

— А что у нас с продавцом акций «Невских вложений»?

— Пока молчит Первопрестольная, ей теперь не до наших расследований. Слыхали, что там намедни произошло?

— Нет.

— Вы что, газет не читаете?

— Читаю, но….

— Вчера в Москве какие-то революционэры обнесли Общество взаимного кредита почти на миллион.

— Ого!

— Тамошняя полиция и Охрана стоят на ушах, поэтому надежды на их помощь сейчас никакой, вся надежда на вас. Что дальше делать думаете?

— Я бы в Выборг съездил.

— Так езжайте.

Вельшин в это время сидел в нижегородской сыскной, пил чай и слушал рассказ Левикова:

— У нас, когда ярмарка, целый съезд этих «кошек». Буквально не дают купцам проходу. Мы их пачками ловим. Но Любарская эта хитрая была, она у нас, как потом выяснилось, три «сезона» отработала, а мы про нее даже и не знали, — начальник нижегородского сыска говорил с каким-то едва заметным и непонятным акцентом. — Ездили они к нам маленькой, но дружной компанией — сама Наталья Романовна, ее «кот», еще одна «кошка», так называемая «ветошная», и «хозяйка». Первой, примерно за неделю до ярмарки, приезжала «хозяйка» и снимала двух-трехкомнатную квартирку. Когда ярмарка начиналась, приезжали «кот» с «кошками». «Ветошная» прописывалась к «хозяйке», а «кот» с Натальей Романовной снимали другую квартиру.

Комната, в которой была прописана «ветошная», обязательно должна была быть проходной, с двумя выходами — один в переднюю, другой в соседнюю комнату. Петли этой двери намазывали маслом, дверную коробку обивали резиной, так что дверь растворялась без всякого скрипа и шума. Из мебели в комнате была только кровать, непременно за ширмой, да стул, непременно рядом с дверью в смежную комнату. Ну еще комод, этажерка там, вазочки всякие, зеркало, китайский фонарь, короче, делали располагающую к любви обстановку.

Госпожа Любарская одевалась дорого и скромно, как настоящая дама, выходила из дома и начинала фланировать по главным улицам, в поисках приезжего «фрайера» при деньгах. Обнаружив такого, Наталья Романовна давала повод для знакомства — роняла перчатку, оступалась, «нечаянно» толкала купца, короче, начинался «марьяж». Под влиянием прекрасного голоска и обольстительных форм госпожи Любарской купец таял и предлагал случайной знакомой зайти к нему в нумер, выпить чаю. Наталья Романовна в гостиницу идти категорически отказывалась. Незаметно, за разговорами, они оказывались возле ее дома, и тут, поломавшись, она уступала настойчивым просьбам ухажера и приглашала его к себе. Купец попадал в миленькую чистенькую комнатку с зажженным под потолком китайским фонарем, пахнущую какими-то нежными, возбуждающими духами, и….

Скоро костюм гостя оказывался на единственном в комнате стуле, а сам он — в объятиях случайной знакомой. «Фрайер» забывал про все. Убедившись, что жертва не замечает ничего вокруг, находившийся в соседней комнате «кот» неслышно растворял дверь и быстро ревизовал карманы гостя. Он не брал ни часов, ни цепочек, вообще никаких драгоценных вещей, вытаскивал только деньги. Но и воруя деньги, «кот» соблюдал осторожность. Если, предположим, в бумажнике оказывалась незначительная сумма, «кот» ничего не брал. Когда денег было много, он брал только третью или четвертую часть, при этом старался брать ассигнации разного достоинства. Вполне понятно, что «фрайер», уходя, денег не считал, а обнаружив пропажу, и предположить не мог, что его обворовала очаровательная незнакомка.

Но и на этом предосторожности шайки не заканчивались. «Кот» выходил из квартиры вслед за гостем и следил за ним в течение всего последующего времени, до тех пор, пока не убеждался, что его жертва уже в гостинице и легла спать.

В это время Любарская возвращалась на другую квартиру, а «хозяйка» и «ветошная» «перематрасывали» место свидания: переставляли мебель из одной комнаты в другую, вместо интимного фонаря вешали обыкновенную лампу, вместо ковров помещали на стены репродукции классических живописцев — пейзажи там, натюрморты.

Более того, и на другой день, с самого раннего утра «кот» сторожил «фрайера» у гостиницы и наблюдал за ним опять до самого вечера. Только когда шайка убеждалась, что обворованный не обращался в полицию, они успокаивались и начинали искать новую жертву.

Если же «фрайер», обнаружив пропажу, все-таки являлся в квартиру, его изумлению не было предела. Он не узнавал ни обстановки, ни своей знакомой — его встречала «ветошная кошка», дама такого возраста и внешности, которые к любовным приключениям совершенно не располагали. «Ветошная» «удивлялась» встрече не меньше, чем визитер, начинала возмущаться, показывала прописанный в этой квартире вид[17], и делала все так убедительно, что очень часто смущенный «фрайер», принеся извинения, сейчас же удалялся.

Но если обокраденный оказывался настойчивым и не допускал сомнений, что давеча находился именно в этой комнате, и разговор обострялся, на шум выходила старуха-«хозяйка». Она интересовалась, в чем дело, а потом советовала «ветошной» поискать в комнате, сообщив купцу:

— Это небось Парашка, горничная моя, вас вчера приводила. Ну уж я с нее взыщу!

Начинались поиски, и вскоре деньги находились: или за спинкой кресла, или за этажеркой, или еще в каком подобном месте. Пересчитав найденное, посетитель оставался абсолютно удовлетворен и если даже догадывался, в чем дело, не заявлял полиции. Ведь большинство жертв этой шайки были люди состоятельные, занимающие известное общественное положение, семейные, таким скандалы не нужны.

— Как хитро все придумано! — воскликнул Вельшин. — А как же они попались?

— А из-за «кота». В третьем году, в самом начале ярмарки, Любарская привела в дом одного купеческого сына, а у того в пиджаке, кроме бумажника, лежал мешочек с папашиными бриллиантами на 25 тысяч. «Кот» перед таким кушем не устоял, замылил камушки. Когда блудный сын вернулся в гостиницу, батюшка, только что приехавший, первым делам поинтересовался, целы ли алмазы, а когда пропажа обнаружилась — тут же бросился к нам. «Кот», за купцами следивший, вместо того чтобы в квартиру вернуться и мешочек куда-нибудь за этажерку положить, скрылся в неизвестном направлении. Мы в квартиру вломились и всю шайку, кроме «кота», и приняли, — Наташа отчего-то в тот раз в квартире задержалась. Она всю вину на себя взяла, но призналась только в том, что купила две кати[18], а «хозяйка» и «ветошная», сперва сознавшиеся, на суде от своих показаний отказались, заявили, что оговорили себя под пытками. Их присяжные оправдали, а деяние госпожи Любарской с 1645 статьи Уложения[19] переквалифицировали на 170 статью Устава, потому в Сибирь Наталья Романовна не поехала.

— А личность «кота» установили?

— Нет. «Ветошная» и «хозяйка» клялись, что его не знали, а Любарская так его и не сдала. Про него известно только, что назывался он Борисом Викторовичем, а кличку имел «Чухонец». Я даже запрос в столичные сыскные делал, но никого подходящего с такой кличкой там не нашли.

— А как это Чухонец выглядел?

— Высокий, светло-русый, красивый. В общем, никаких особых примет.

Вельшин задумался:

— Шайка несколько лет работала, и я так понимаю, не только у вас, а по всей России, а они, кроме имени-отчества, про главаря ничего не знали. Не верится мне в это.

Левиков хмыкнул:

— Да и я, признаться честно, не очень-то им поверил. Такие шайки обычно составляется людьми, хорошо промеж себя знакомыми, с богатым преступным прошлым. Знали они его, но не сдали, хотя злы на него были ужасно. Боялись, наверное, да и грев[20] им был нужен. Суд почему так гладко для хипесниц прошел? Потому что лучшие столичные адвокаты дамочек защищали. А такие за три копейки работать не будут. Наташу, кстати, тоже оправдали бы, если бы не представитель гражданского истца[21], который из кожи лез, старался, чтобы ей побольше прописали, — бриллианты так купцу никто и не вернул.

— Понятно… А где сейчас две других соучастницы, не знаете часом?

— Насчет старухи ничего не знаю, а та, что «ветошной» была — Дуська-Метелка, после тюрьмы в Нижнем обосновалась. Я ее частенько в сыскном после облав вижу. В Буграх[22] по трактирам она промышляет, по тем, что самого низкого пошиба. За еду да за стакан водки интимные услуги оказывает.

— Мне бы с ней поговорить.

Левиков вздохнул:

— Своих дел по горло, каждый человек на счету, но Мечиславу Николаевичу отказать не могу! Дам я вам агента, он поможет Метелку сыскать.

Яша, так звали нижегородского сыщика, оказался высоким (чуть меньше сажени) и крупным мужчиной, с кулаками размером с голову годовалого ребенка. Одет он был в засаленный пиджак, из-под которого виднелась теплая фуфайка, старые, давно нечищеные сапоги и картуз с немного оторванным козырьком. Шел агент таким широким шагом, что Вельшину, чтобы за ним поспеть, приходилось двигаться чуть не вприпрыжку.

Сначала шли по Малой Покровской — прекрасно замощенной улице, застроенной богатыми и ухоженными домами, потом миновали какую-то площадь, повернули налево и попали в совершенно другой город — сапог надзирателя охранного отделения тут же провалился в весеннюю грязь, в нос ударил запах навоза и кислой капусты, а из близлежащей полуразвалившейся, вросшей в землю избы послышался приглушенный писк гармоники и бабий визг.

— Тут в моей части самое веселое место, — сказал сыскной надзиратель, нещадно «окая». — В кажном втором доме — шинок[23], а в кажном третьем — нумера с мадамами. Трактиров, которые с патентами, пять, с них и начнем.

Метелку обнаружили в третьем трактире — Яша пошептался с буфетчиком, и тот указал на размалеванную бабу, сидевшую за одним из столов в компании двух своих товарок и трех фабричных, которые уже совершенно не вязали лыка. Стол был заставлен пивными и водочными бутылками, из закусок же присутствовали только несколько корок хлеба и селедочных хвостов на грязной тарелке.

— Дуська, пойдем на воздух, разговор есть, — приказал агент.

Один из фабричных открыл было рот, чтобы высказать полицейскому свои справедливые по сути возражения, но увидев Яшины кулаки, предпочел промолчать.

Дуська тоже уходить из трактира не хотела.

— Это зачем же я с тобой пойду? Я здеся с подругами да с кавалерами. У меня вон пиво не допито!

— Пойдем, честью прошу, ну не за волосы же тебя выволакивать.

Проститутка вздохнула, но больше пререкаться не стала, видимо, агент пользовался на вверенной ему территории определенным авторитетом.

— Надолго? — только и спросила она.

— Нет, оглянуться не успеешь, как опять здесь окажешься.

— Смотри, девки, — обратилась Метелка к подругам, — без меня все не вылакайте.

Те успокаивающе подняли руки, мол, иди смело, Дуся, без тебя к водке не прикоснемся.

Вельшин задал вопрос сразу, как только они очутились на улице:

— Кто таков был Борис Викторович?

Проститутка дернулась всем телом, потом опустила голову и промычала:

— Не знаю такого.

— Послушайте, — Вельшин взял Дуську за подбородок и поднял ее лицо. — Он подозревается в совершении очень серьезного преступления. Я по его душу специально прибыл из столицы, командирован лично начальником Охранного отделения, хотите, свою полицейскую карточку покажу?

Метелка отрицательно помахала головой:

— И так вижу, что нездешний.

— Вам нет никакого резона скрывать личность бывшего подельника. Старое дело, по которому вас оправдали, ворошить никто не будет — приговор давно вступил в силу и пересмотру не подлежит. Формально допрашивать и заставлять расписываться под протоколом я вас тоже не буду. Борис Викторович о вашем с нами сотрудничестве ничего не узнает, клянусь. А у вас появится возможность ему отомстить. Ведь ежели бы он поделился с вами бриллиантами, нешто теперь вы бы так жили?

Проститутка отдернула подбородок и посмотрела прямо в глаза охраннику:

— Чтоб ему пусто было! Ни копеечки от тех брульянтов нам не досталось, а ведь обещал поделиться, коли мы его не заложим. Короче, Боря Поднебесный его зовут, из Одессы он.

— А фамилию знаете?

— Так я же говорю — Поднебесный.

Вельшин и Левиков пили водку в кабинете последнего. В дверь постучали. Начальник нижегородского сыскного отделения встал, слегка покачнулся, но взял себя в руки и ровным, даже слишком ровным шагом пересек кабинет и отпер замок. На пороге стоял отделенческий сторож.

— Купил? — строго спросил Григорий Степанович подчиненного.

— А как же! — сторож вынул из кармана поддевки картонный прямоугольник, два мятых рубля и несколько монет. — Вот-с билет, вот сдача.

Левиков взял билет и деньги и вернул сторожу рубль:

— Бутылочку смородиновой, колбаски там… Ну, как обычно, короче.

— Слушаюсь.

Служитель вышел, а Левиков вернулся к столу.

— Поезд завтра без пяти девять. В семь вечера в Москве будете… Москва златоглавая, звон колоколов… Да-с… Кстати, слыхали про московский экс?

— Нет.

— Вы что, газет не читаете?

— Читаю, но… — Вельшин икнул, — пардон.

— Да, — Левиков поставил руку на стол и упер кулак в подбородок, — хоть эти «красные» и канальи, но дело провернули грандиозно! Где же она… — сыщик стал шарить в ящиках стола, а потом посмотрел на сам стол. — А! Вот где!

Он убрал с расстеленной на столе газеты куски селедки, переложив их на какой-то протокол, смахнул прямо на пол хлебные крошки, перевернул газетный лист и ткнул пальцем в передовицу. — Прошу-с! Пишет некий Гиляровский, хороший журналист, я несколько его книжек прочитал.

Вельшин взял газету, испачкав руки жиром.

— Вы читайте, а я письмецо братцу напишу, пока вторую бутылку не принесли, а то потом не смогу-с. Вы же не сочтете за труд ему письмо передать? Брат в столичном сыскном в канцелярии служит, помощником делопроизводителя. Я, с вашего позволения, ему и вяленой рыбки пошлю, окской и волжской, ну и на вашу долю насыплю. Возьмете? Фунтиков десять, не более.

— Непременно передам! — сказал Вельшин. Читать ему совершенно не хотелось — строчки прыгали перед глазами и расплывались.

Через час из кабинета раздалось:

Pasėjau linelius,

Pasėjau linelius,

Geltonus grūdelius.[24]

Глава 7

Финские порядки

— Нет, это просто какое-то безобразие! — сказал толстый господин, болтавший без умолку всю дорогу. — Какие могут быть таможни внутри Империи? Мы же не при Иване Грозном живем!

— А правда, что у чухны и деньги свои? — спросил другой попутчик Кунцевича — господин купеческого вида в поддевке и сапогах. Он вез с собой целую корзину еды и всю дорогу угощал соседей по купе.

— Сущая правда. Рубли мало где берут, надобно менять на марки.

— Рубли на марки? Они что, марками расплачиваются, которые на прошения клеят?[25]

— Нет, марками их деньги называются. Две с половиной марки за рубль дают. Могу вам поменять, у меня есть лишние.

— Две с половиной! Ого! Давайте!

Мечислав Николаевич, поменявший на Финляндском вокзале сторублевую банкноту на 270 финских марок, подивился оборотистости толстяка, но мешать сделке не стал. Поезд не спеша приближался к Териоки, где пассажиры должны были быть подвергнуты таможенному досмотру. Кунцевич прошел эту процедуру еще в Петербурге, получил соответствующий документ, поэтому сразу же, как только поезд остановился, вышел из вагона и направился в буфет — было жарко и захотелось пива. К глубочайшему разочарованию титулярного советника, никакого спиртного на станции не держали. Буфетчик предложил на выбор фруктовой воды, квасу или молока. Чиновник для поручений поморщился, но квасу выпил.

После Сейнио смешанный лес сменился лугами и полями. Поезд миновал скалистое ущелье, двигаясь вдоль залива с высокой горой на другом берегу, оставил справа мрачные и неуклюжие здания тюрьмы и казарм, нырнул под мост и, зашипев, выпуская пар, остановился у Выборгского вокзала.

Выйдя на чистейшую привокзальную площадь, титулярный советник увидел ряд будто только что вышедших из каретной мастерской дрожек, запряженных крутобокими лошадками со светлыми гривами и мохнатыми ногами. Никто из извозчиков своих услуг приезжим не предлагал, гостиничные зазывалы за руки не хватали. «Надо же, совсем как в Европе», — подумал Мечислав Николаевич и вместе с остальной сошедшей с поезда публикой направился к стоявшему посредине площади финскому городовому, тоже выглядевшему совершенно по-европейски — в синем однобортном мундире и черной каске со звездой. В конце 1905 года из-за прокатившейся по всему княжеству череды народных выступлений царь вынужден был отказаться от политики насильственной русификации края. Были отменены многие недавно принятые законы, ущемлявшие независимость княжества, а финским полицейским взамен введенной в 1903 году формы, почти ничем не отличавшейся от общеимперской, вновь присвоили форму, на русскую совершенно не похожую. Несмотря на то, что закон разрешал некоторое время донашивать прежнее обмундирование, финляндские стражи порядка тут же переоделись. Городовой вручил сыщику медную извозчичью бляху и рукой указал на соответствующие дрожки. Юркий носильщик, неотлучно сопровождавший Мечислава Николаевича, ринулся вперед и стал прилаживать к дрожкам чемодан.

— Кута исволите? — спросил «вейка», приподняв в знак приветствия шляпу.

— До «Бельведера» сколько возьмешь? — спросил Кунцевич.

— Восемтесят пять, по таксе.

«И такса у них есть. Нет, право слово, не Россия, а Берлин какой-то».

Лошаденка быстро побежала по прекрасно вымощенной булыжником улице, миновала небольшой сквер и совсем скоро остановилась у гостиницы.

Кунцевич снял семимарочный номер на втором этаже и предоставил портье, прекрасно говорившему по-русски, свой паспорт для прописки.

— Паспорт не нужен-с, — сказал служащий, подвигая к Мечиславу Николаевичу толстую и потрепанную книгу, — извольте здесь записаться.

«Абсолютная Европа!» — еще раз восхитился чиновник, взял предложенное портье перо и вывел: «Титулярный советник М.Н. Кунцевич». Прочитав фамилию нового гостя, служащий сказал:

— А для вас телеграммка имеется, прошу-с, — и подал запечатанный конверт.

— Благодарю, — титулярный советник сунул в руку русского финна здешний четвертак, поднялся в номер, снял сюртук, расслабил узел галстука, уселся в кресло, расшнуровал и с наслаждением снял новые, а потому немного жмущие лаковые полуботинки. Пошевелив пальцами ног, чиновник раскрыл конверт. Телеграмма была от Григорьева и поступила в Выборг по полицейскому телеграфу. Начальник столичного Охранного отделения писал: «Рютенен установлен тчк это одесский мещанин Поднебесный Борис Викторов зпт 1879 года рождения тчк судился два раза кражи 896 зпт 899 зпт состоял учете одесском сыскном как кот тчк подробности письмом тчк».

«Интересно. Одесский мещанин поехал в Выборг с паспортом на имя Густава Бернтовича Рютенена. Получается, он прекрасно говорит по-фински, а это для одесского мещанина, скажем так, не типично. Русский, если финский язык и выучит, все равно никогда за Рютенена не сойдет. Если… Если!» Он потянулся к ботинкам и увидел на полу черного таракана огромных размеров. «Нет, все-таки не совсем Европа!» — почему-то обрадовался сыщик, убил таракана, обулся, подтянул галстук, вновь облачился в сюртук и вышел из номера.

— Отобедать желаете? — спросил портье. — У нас прекрасный ресторан, обеды с сексой и кофе всего по три марки с персоны! Милости просим.

— С чем обеды? — изумился титулярный советник.

Портье улыбнулся:

— С закусками. Около десяти видов разных закусок — соленых, копченых и тому подобное. Пардон, я иногда путаю слова — финский для меня такой же родной, как и русский.

— Вы местный уроженец?

— Да-с. Родился в Выборге и всю жизнь здесь прожил. Но русский, православный.

— И много в городе православных?

— Не считал-с, — улыбнулся русский финляндец, — но думаю, тысячи две наберется.

Выборгский полицмейстер, господин Самуэльсон, был шведом и совершенно не говорил по-русски. Они с Кунцевичем попробовали общаться на немецком, но вскоре от этой затеи отказались — полицмейстер и этого языка практически не знал. Пришлось прибегнуть к услугам переводчика. Им оказался секретарь выборгского гофгерихта[26], немец по фамилии Шмидт.

— Православный финляндец русского происхождения? В таком случае мы его быстро сыщем! — сказал секретарь, даже не докончив перевод.

— Отчего вы в этом уверены?

— Во всем княжестве проживает всего шесть тысяч русских, из них две тысячи в Выборге и еще две — в Выборгской губернии. Мы знаем год рождения, а стало быть, год крещения разыскиваемого, а у нас на все княжество только 32 православных прихода. Дадим поручения фохтам, те прикажут ленсманам[27], они за сутки обойдут все 32 прихода и завтра мы будем знать, где родился ваш герой и кто его родители. Дайте мне час времени, я подготовлю все необходимые запросы, а герр полицмейстер подпишет их у губернатора.

Шмидт наконец-то обратил внимание на напряженно слушавшего их полицейского и быстро-быстро залопотал что-то на местном наречии. Глава выборгской полиции согласно кивал головой.

В служебных занятиях образовался вынужденный перерыв, и титулярный советник решил заполнить его осмотром города. Шмидт вызвался быть его чичероне.

— А вам разве не надобно на службу? — спросил сыщик.

Немец усмехнулся:

— Финляндский чиновник отнюдь не обременен занятиями: по закону я должен в будни уделять своим служебным обязанностям время с 10 часов утра до 2 часов дня. Теперь — четверть третьего, то есть я уже переслужил. За весьма неплохое содержание я тружусь только 138 дней в году, а остальные 227 — совершенно свободен.

Кунцевич, проводивший на службе 360 дней в году, присвистнул:

— Ого! Но вы так говорите об этом, как будто это вам не нравится!

Немец пожал плечами:

— Я просто никак не привыкну. Я же приехал сюда только год назад, а до этого служил судебным следователем в Москве. Получая в России в три раза меньше, я проводил на службе 18 часов в сутки и почти не знал неприсутственных дней. А тут — служебный рай.

— Да, Финляндия великолепна! Чистота, порядок, люди относятся к друг другу с уважением, независимо от достатка и происхождения. Все вежливы, никто рукой не сморкается…

— Рукой, говорите? — секретарь усмехнулся. — Не хотите ли кофе? Посидим, выпьем, и я расскажу вам кое-что о Финляндии. Вот там, в парке — Эспланада-Павильон, у них лучший кофе в городе.

— Вы знаете, я бы не только кофе выпил, я бы и перекусил. Давайте я вас угощу?

Немец начал отнекиваться, но в конце концов, поддался на уговоры.

Они прошли по парку, уселись на террасе ресторана и под звуки игравшего неподалеку духового оркестра стали утолять голод и жажду.

— Так вот, насчет здешней жизни. Все русские туристы, прибыв в Финляндию, начинают восхищаться, возносить наши порядки, сетовать на Россию, на ее грязь, пьянство и нищету. Но все эти господа, и вы в том числе, путают туризм и постоянное проживание. Давайте начнем с нищеты. Знаете, сколько сельских обывателей княжества вовсе не имеют земли?

Кунцевич отрицательно помотал головой.

— Три четверти.

— Неужто так много?

— Да, и две трети от этих трех четвертей даже не могут позволить себе арендовать землю, а вынуждены батрачить на хозяина.

— У нас тоже батраков хватает.

— Но не три четверти сельского населения!

— Нет… У нас безземельных крестьян мало, я, правда, не знаю, сколько, но гораздо меньше точно.

— Я знаю. Около пяти процентов в среднем по России. А здесь — три четверти всех крестьян. Крестьян, которые арендуют землю и избу, у нас зовут тропарями. Они работают по 15 часов в сутки летом и по восемь часов зимой, а помещичьи тропари летом начинают работать с рассветом, а заканчивают — с закатом. Тропарь не только пашет хозяйскую землю, но и колет хозяину дрова, таскает воду, чинит крышу. Но кроме барщины, которой в России давно нет, тропарь платит хозяину оброк — маслом, хлебом, рыбой. Он не может иметь у себя скотины, сколько захочет, не может наняться на работу к другому хозяину… Города у нас красивые, чистые, ухоженные. А вот поедем мы с вами на какую-нибудь мызу, вот вы посмотрите, как живут тропари и батраки. Последним вообще хлев для жительства выделяют — такую избу дадут, в которой жить невозможно: там и печка не греет, и в стенах щели, и крыша худа. А зимы у нас не мягче подмосковных.

— И у нас таких изб полно.

— Полно, не спорю. Я это вам к чему говорю? К тому, что чтобы узнать, какова жизнь в стране, надобно здесь поселиться и хотя бы год прожить… А вы, кстати, знаете, что здесь до сих пор секут?

— Неужели? У нас телесные наказания даже в армии в позапрошлом году отменили.

— А здесь обывателей порют за милую душу — мужчин прутьями, а дам розгами.

— Неужели и дам?

— Ну баб, но все равно. В России лет десять женщин даже на каторге не секут, а здесь секут, а до недавнего времени секли публично.

— Публично! Да не может такого быть!

— В прошлом году выпороли почти двести мужчин и около восьмидесяти женщин. Это я вам как секретарь судебной палаты говорю.

— Господи!

— Вот вам и господи. Хотите, еще удивлю? Вы знаете, что у нас фактически узаконены поборы с обывателей?

— Это как так?

— А так. Взыскал ленсман недоимку, восемь марок себе в карман, на вполне законном основании. Выдал судья решение — получил денежку, не заплатил обыватель пастору — он ни крестить, ни отпевать не станет. А знаете, сколько у нас получает судья? Уездный, например — это что-то вроде вашего члена окружного суда, — сорок тысяч марок в год. В два раза больше, чем сенатор в Империи.

— Это сколько же в рублях?

— Пятнадцать тысяч.

Мечислав Николаевич аж поперхнулся.

— Я три тысячи в год имею, со всеми надбавками, прогонными и столовыми, а мой начальник — пять… Впрочем, такое жалование судейского совсем неплохо — мзды брать не будет.

— Так они и не берут. У нас многие судьи, получая такие деньги, вовсе не служат.

— Как не служат?

— А так — нанимают исправляющего должность, платят ему копейки, а сами уходят в вечный отпуск.

— Кого, простите, нанимают?

— А какого-нибудь здешнего кандидата на судебные должности, едва вышедшего со студенческой скамьи юнца. А поскольку служат эти «исправляющие должность» недолго, то каждый такой «судья» старается оставлять дела, представляющие хотя бы минимальную сложность, нерешенными, откладывая их под всякими предлогами на другую сессию, следующему новичку.

— Вы мне такие вещи рассказываете…

— Не верите? А вы знаете, что у нас до сих пор нет суда присяжных? Что мы руководствуемся в судопроизводстве уложением Христофора, изданным в 1442 году? Что процессы у нас даже по самым мелким делам могут тянуться годами? Что судебные сессии у нас происходят не более двух раз в год? Вам известно, что многие наши судьи языка не знают?

— Финского?

— Финского. Недавно был в Або случай. Судили девочку за детоубийство. Судья-швед у нее спрашивает, кто тебя надоумил убить ребенка? Та отвечает: «Паховайнен». Судья объявил розыск этого самого Паховайнена и отложил процесс. И только через несколько месяцев выяснилось, что девочка сказала не Паховайнен, а «пахолайнен», что по-фински означает «черт».

— Боже мой! Почему же новых законов не принимают, у вас же парламент?

— Сейм, а не парламент.

— А в чем разница?

— Разница огромная. Сейм собирается раз в несколько лет, максимум на четыре месяца. Кроме того, он сословный, и депутатов от дворян и духовенства непропорционально больше, чем от горожан и крестьян. Каждое сословие даже заседает отдельно и имеет только один голос. А новый закон может быть принят только большинством голосов, то есть тремя против одного. Если дворяне и попы против — ни один закон не пройдет. В этом году, правда, Сейм реформировали, сделали всесословным и однопалатным, и даже дамам предоставили право выбора депутатов. Посмотрим, что из этого получится.

— Я думал, мы от всей Европы со своей Думой отстали, а тут вон как.

— Да, Империя нас обогнала. Ваша Дума вчера заседать начала, а нашу еще даже не выбирали.

— Удивительно, просто удивительно…

— Это я вам еще про финское пьянство не рассказал!

Глава 8

Кююролэ

Выходило, что Бориса Поднебесного назвали в честь деда — его отец, Виктор Борисович, жил на хуторе рядом с русским поселением Красное Село, Кююролэ по-фински.

Мечислав Николаевич, впервые путешествовавший по сельской Финляндии, подивился состоянию дороги — все 18 километров от станции до Красного Села выглядели не хуже, чем шоссе между двумя русскими столицами. По бокам дороги то и дело из земли выступали, как черепа каких-то доисторических животных, красно-серые гранитные валуны. Дорога шла то через сосновый лес, то мимо зеленеющих полей и озер с серебряной водой, то по улицам селений с покрашенными в красный цвет избами и белыми рамками окон, без каких-либо резных украшений. «А не так уж они и плохо живут, как говорил мне этот немец», — подумал титулярный советник. Переводчик с ним не поехал, местный коронный ленсман прекрасно говорил по-русски. Финский становой встретил его на станции, поздоровался, внимательно ознакомился с привезенной сыщиком бумагой, писаной на местном наречии, усадил в лаковую двуколку, сам сел на кучерское место и всю дорогу невозмутимо покуривал короткую трубку, не спеша заводить разговор. Кунцевичу пришлось проявить инициативу:

— А вы давно на этом участке служите?

— Двадцать лет. — Становой говорил практически без акцента, лишь чуть-чуть растягивал гласные и смягчал согласные.

— А вы сами этого Поднебесного знаете?

— Знаю, я всех здесь знаю.

— А сына его знавать приходилось?

— Приходилось, он вор.

Мечислава Николаевича такая манера разговора начинала немного раздражать. «Вот ведь чухна флегматичная», — подумал он про пристава, но вслух свое неудовольствие высказывать не стал.

— Вор? И много он украл?

— Нет, немного. Но это неважно, здесь любой вор жить не может. У нас ни на одной двери замков нет, только на почте, и то потому, что так положено. У нас не воруют, у нас народ честный. Даже русские.

На это «даже» Кунцевич обиделся, хотя и не был русским.

— У нас в деревнях тоже двери не запирают, — сказал он.

Финн немного помолчал, потом сказал:

— Хотите пари? Положите свой бумажник вот на этот камень, откуда его будет хорошенько видно. Уверяю вас, что, если вы вернетесь сюда через неделю, бумажник будет лежать на том же самом месте.

Сыщик недоверчиво посмотрел на станового.

— Неужели?

— Уверяю вас.

— То есть служебных дел у вас совсем мало?

— Мало, но есть. Люди у нас и дерутся, и убивают друг друга, да и других дел хватает. Вот — вам велели помочь.

Красное Село — довольно большое поселение, заселенное русскими еще при Петре Великом. Местное население занималось гончарным промыслом, приносившем, судя по опрятному виду изб, неплохой доход. Посредине села возвышалась добротная каменная церковь, рядом с которой помещались здание почты с гостиницей и школа. Но в селе двуколка ленсмана даже не остановилась. Они проехали по главной и единственной улице, растянувшейся километра на три, въехали в лес, миновали его, поднялись на холм и перевалили его. За пригорком располагалась усеянная валунами пустошь, на краю которой, у начинающегося мелкорослого сосняка, стояла сложенная из тонкого бревна избушка. Ее крытая дранкой крыша прогнулась посредине и вся поросла мхом. В нескольких местах доски крыши совсем сгнили, но дыр не было — обитатель избушки аккуратно заделал их берестой, придавив ее к крыше плашками. Одно окно было забито аккуратно подогнанными друг к другу досками, второе — застеклено, но не целыми стеклами, а осколками, подогнанными друг ко другу умелой рукой. Изба была огорожена, на дворе Кунцевич заметил какие-то хозяйственные постройки, за домом был небольшой огород, засаженный картофелем.

— Поднебесный — бобыль, мякитупалайнен по-нашему, — пояснил ленсман. — Своей земли у него нет, арендует этот участок от хозяина уже много лет, батрачит на него и на всех, у кого есть работа. Живет абсолютно один. Лет 15 тому назад его сынок попался при попытке обокрасть дом одного из местных крестьян-землевладельцев, был по приговору суда порот и с позором изгнан из общества. Жена у Поднебесного была из России. Она увезла сына к себе на родину, и с тех пор о нем ничего до недавнего времени слышно не было.

— До недавнего времени?

— Мне сказали, что он был у отца дней десять назад.

— А сейчас он у него?

— Нет. У папы он пробыл пару дней. Потом к ним приехали трое интеллигентного вида господ[28], и младший Поднебесный в этот же день укатил вместе с ними на станцию. Куда поехал дальше, не знаю: и в сторону Выборга, и в сторону России поезда отправляются каждые два часа.

Изба состояла из небольшой комнаты, половину которой занимала огромная печь, крохотных сеней и пристройки, из которой сыщик услышал мычание коровы.

Пол в комнате так скрипел и прогибался под ногами, что по нему было страшно ходить. Потолок был так низок, что даже невысокому Кунцевичу пришлось немного нагнуть голову. В переднем углу стоял стол с двумя лавками, над ним с потолка свисала керосиновая лампа. У другой стены — комод и железная кровать. Мечислав Николаевич удивился наличию кровати — ни в одной из крестьянских изб, в которых ему до этого приходилось бывать, кроватей он не видел, — и удивительной чистоте в избе.

Хозяин сидел у печи и топил ее, подкидывая в топку хворост с прилипшим к нему сеном. На плите грелся черный от копоти чайник. Пахло дымом, гарью и кофе.

Поднебесный посмотрел на вошедших, но своего занятия не прервал, а только спросил что-то по-фински.

— Мы по поводу вашего сына, господин Поднебесный, — ответил ему по-русски ленсман.

Старик поднялся, зачем-то открыл и тут же закрыл крышку чайника, и повернулся к гостям:

— Сына? Зачем он вам понадобился?

Кунцевич хотел было соврать что-нибудь про незначительное правонарушение, якобы совершенное младшим Поднебесным, но становой его опередил:

— Он подозревается в смертоубийстве.

«Идиот! — мысленно обозвал ленсмана сыщик. — Теперь он нам ничего не скажет!»

— Он убил человека, который специально приехал из России, чтобы убить его. Гофгерихт еще не рассматривал его дела, но я уверен, что вашего сына оправдают. Он защищался от человека, на совести которого есть уже по крайней мере одна жертва. Но пока Борис под подозрением, его укрывательство незаконно. За то, что вы дали сыну пристанище, вам назначат штраф в 80 марок.

— Где же я возьму такие деньги! — невозмутимый доселе старик ударил кулаком по печи и тут же отдернул обожженную руку.

— Если у вас нет денег или если уплата такого штрафа приведет к разорению вашего хозяйства, штраф заменят поркой. Получите десяток-другой прутьев — и свободны.

Поднебесный сжал кулаки и, набычив голову, уставился на станового. «Сейчас набросится», — подумал титулярный советник и потянулся за револьвером.

— Но этого можно избежать, — ленсман был абсолютно спокоен.

— Как? — спросил крестьянин.

— Вы правдиво ответите на наши вопросы, а я напишу рапорт так, что никакого наказания вам не последует.

Хозяин сглотнул:

— А какие вопросы?

— Ловко вы его надули! — сказал Кунцевич, когда изба старшего Поднебесного скрылась за поворотом.

Ленсман удивленно на него посмотрел:

— Я и не думал его обманывать. Если я хотя бы раз обману здешнего обывателя, мне никто из них не станет верить. А если они перестанут верить мне, я не смогу здесь служить. Власть не может обманывать.

— Но постойте! Как суд может рассмотреть дело Поднебесного, если он еще не разыскан?

— Наши законы предписывают рассматривать дела об убийствах и в отсутствии обвиняемого, ежели последний спасся бегством. Статья 1 главы 26 Отдела о наказаниях.

— Как же можно признать человека виновным, не выслушав его оправданий?

— А ему никто не мешает явиться на суд, пусть приходит и оправдывается.

Мечислав Николаевич только покачал головой.

— И про штраф и порку вы тоже правду сказали?

— Абсолютную.

— А про то, что младшего Поднебесного могут оправдать?

— Могут и оправдать. Я внимательно прочитал привезенный вами акт дознания. Он убил человека, тайком пробравшегося в его номер, нанес только один удар, то есть оборонялся, и не превысил пределов необходимой обороны. Если бы я был обвинителем на этом процессе, я бы отказался от обвинения в убийстве.

— Вы, может быть, и отказались бы, но профессиональный обвинитель, я думаю, не стал бы. Поверьте мне, прокуроры очень редко отказываются от обвинения. Я знаю это не понаслышке.

Ленсман первый раз за все их знакомство улыбнулся:

— Я выступаю обвинителем почти по всем делам, открытым на моем участке, и довольно часто отказываюсь от обвинения.

— В Финляндии становые поддерживают обвинение по делам об убийствах?!!!

— Да.

— Да-с… Никогда бы не подумал, что мы так вас обогнали в судопроизводстве… Никогда бы не подумал.

— Я уверен, что мы вас скоро догоним и обгоним.

— А я вот, простите за откровенность, совсем в этом не уверен. Признаюсь, вначале я вашей страной был просто очарован, но после того, что я узнал о здешних порядках…

— А что конкретно вам не нравится в наших порядках?

— Да многое! Судебная система, например, — если, конечно, то, что я о ней слышал, правда. Сейм ваш, три четверти крестьян безземельных. Право слово, все это намного хуже, чем в России.

Ленсман улыбнулся вторично.

— А чем вы были очарованы?

— Ну как… Чистотой, красотой… Люди у вас, как это сказать… Любой человек, будь он хоть дворник, да хоть нищий, ведет себя с таким достоинством, будто он особа по крайней мере четвертого класса[29]. Если я в Питере могу двинуть «ваньку» зонтом по хребту, коли мне покажется, что он медленно едет, то даже крикнуть на здешнего извозчика мне и в голову не придет… Не знаю даже, почему.

— А я вам отвечу, почему. Да, законы у нас не самые хорошие, а многие откровенно плохи. Но это законы, которые обязательны для всех, от нищего до генерал-губернатора. И каждый нищий знает, что если он и генерал-губернатор нарушат один и тот же закон, то и наказание для них будет одинаковым. Отсюда и достоинство, которое вам сразу бросилось в глаза. Безнаказанно ударить можно того, кто привык, что его бьют. А у нас ударить можно только по закону. Бить извозчика за нескорую езду закон не дозволяет, извозчик это знает, и ударь вы его, воспримет это не как должное, а как покушение на свою честь, ну и ударит в ответ. Это чувствуется, сразу чувствуется. Да и вообще, мы по-другому относимся к жизни, не так, как русские.

— Это в каком же смысле?

— Как бы помягче… Вам приходилось когда-либо наблюдать, как работают финны?

Кунцевич отрицательно помотал головой.

— Когда смотришь на занятого работой финна, то кажется, что он трудится без всякого интереса, так медленно, будто вовсе и не хочет заканчивать. Однако присмотревшись, понимаешь, что дело движется, причем на самом деле движется довольно быстро, да не кое-как, а основательно и аккуратно. Ничто не заставит финна поторопиться кончить работу, пожертвовав ее качеством. Маляр, который красит забор, при первых каплях дождя уйдет домой пережидать непогоду, потому что по мокрому дереву краска плохо ложится. Извозчик не выедет на сломанном экипаже или на некормленой лошади. И делается это не из-за особой любви к лошадям, а из-за практического расчета: нечиненый экипаж может окончательно сломаться, когда в нем будут седоки, не вовремя покормленная лошадь быстрее падет и надо будет покупать новую, покрашенный в дождь забор скоро облезет, и этого маляра больше никто красить забор не позовет… У вас работают по-другому, согласитесь?

Титулярный советник промолчал.

— К тому же у нас, в отличие от России, нет практически никаких природных богатств, мало хорошей пахотной земли, и нам волей-неволей приходится учится извлекать как можно больше из того малого, что мы имеем. Полвека назад, например, мы вывозили в Европу бревна, а сейчас везем мебель, бумагу и картон. А у вас как начали при Петере Великом топить на Урале доменные печи корабельными соснами, так до сих пор и топят. А законы мы поправим. Вот уж и Риксдаг вместо Сейма избирать будем, и дамам право голоса дали, хотя здесь, я думаю, мы поторопились… Да, мы тихо едем, зато не останавливаемся и назад не сдаем, и в конце концов многих перегоним, несмотря на то, что и страна наша из самых скудных, да и мы сами звезд с неба не хватаем.

Глава 9

Опять в Москву

— Он приехал к отцу в ночь с 20 на 21 апреля, то есть сразу после убийства бывшего пристава. Достал из саквояжа пачку ассигнаций, отсчитал батюшке тысячу, а остальные попросил спрятать. Сказал, что поживет у отца месячишко-другой. Но на следующий день к Поднебесным явилось трое господ — каких-то знакомых сына. Один остался в избе, караулить отца, а двое других отвели младшего в лес. Вернулись через полчаса. Борис был подавлен, одежда на нем оказалась грязной, воротничок сорочки он нес в руке. На лице сына старший Поднебесный заметил ссадины и кровоподтеки. Сын попросил отца отдать своим приятелям все деньги. Прибывшие их пересчитали и один из них, брюнет жидовской внешности, сказал, что три с половиной сотни придется отработать. Старик предложил свою помощь в зарабатывании этих денег, сказав, что триста пятьдесят рублей они вдвоем заработают за год, чем вызвал дружной хохот приехавшей компании, даже Борис улыбнулся. После этого вновь прибывшие и Борис уехали на станцию, при этом сын попросил отца никому ни про него, ни про его «приятелей» не рассказывать. Я тщательно обыскал избу и все надворные постройки Поднебесного, но никаких денег не нашел. Отец клялся, что при Борисе были только позже отобранные неизвестными деньги. Прибыв на станцию Перк-Ярви, я опросил кассира, начальника станции и прочих служителей. Сезон уже начался, но в субботу — а уехали они в субботу, 22 апреля по российскому летоисчислению, — билеты на станции почти не покупают: все приезжают, уезжают единицы. Поэтому эту четверку запомнили. Они взяли второй класс до столицы.

— До нашей или до финской? — немного раздраженно спросил Григорьев.

— До Петербурга.

— Получается, что они здесь?

Сидевший на краешке стула в самом дальнему углу кабинета начальника Охранного отделения Вельшин неожиданно подал голос:

— Я думаю, что нет.

Все обернулись.

— И почему же вы так думаете? — спросил полковник.

— Из рапорта господина титулярного советника следует, что «приятели» Поднебесного отобрали у него не более пятнадцати тысяч и сказали, что триста тысяч он должен отработать. Такие деньги можно скоро заработать только одним способом — ограбив кого-нибудь. 22 апреля они уехали из Финляндии, а 26-го в Москве нападают на Общество взаимного кредита и уносят почти миллион рублей. Может быть, Поднебесный таким способом долг отработал?

Полковник надавил на пуговку электрического звонка на своем столе. Дверь кабинета тотчас отворилась, и на пороге возникла затянутая в голубой мундир фигура секретаря.

— Господин поручик, потрудитесь переслать присланную нам из Одессы фотографическую карточку Поднебесного в Москву. Пусть они покажут ее служащим банка Общества взаимного кредита и спросят, не было ли этого господина среди нападавших.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Коли он к этому эксу причастен, вам, господин титулярный советник, и вам, Вельшин, придется снова посетить Первопрестольную. Кстати, Мечислав Николаевич, вы оказались правы — мы нашли в Москве меняльную лавку, в которой скупали для господина Рютенена акции «Невских вложений» по копейке за десять рублей. Владимир Гаврилович, вы, надеюсь, господина Кунцевича отпустите?

Филиппов обреченно кивнул головой.

26 апреля 1906 года без четверти пять вечера, перед самым закрытием операционной залы, в банк Московского купеческого общества взаимного кредита, располагавшийся в самом центре города — в Рыбном переулке, в здании Ново-Гостиного двора, что всего в двухстах саженях от Кремля, — вошли двое молодых людей в коротких пальто с барашковыми воротниками и в серых барашковых же шапках. Пригрозив служащим бомбами, которые они вынули из карманов и прикрепили к пуговицам своих пальто, нападавшие закричали: «Руки вверх!» Приказание было незамедлительно исполнено, и сразу после этого с черной лестницы и с главного входа в банк ворвались товарищи нападавших. Разоружив охрану, налетчики обрезали телефонный провод, полностью взяв банк под свой контроль. Всех служащих, посетителей и охранников согнали в одно из помещений. Трое нападавших остались их сторожить, а остальные поспешили в кабинет директора банка. Под дулами маузеров его повели к денежной кладовой, приказав отпереть двери. Каждый из налетчиков взял по большой пачке денег, а один из них — банковский мешок, в котором находились золотые монеты на общую сумму 5 200 рублей, а потом группами, прикрывая друг друга, покинули здание банка. Всего было похищено 875 339 рублей золотом и ассигнациями достоинством большей частью в сто и пятьсот рублей. Все остальные ценности, как-то: процентные и дивидендные бумаги, векселя, переводы, купоны и так далее, остались нетронутыми.

Вскоре на место происшествия прибыли чины отдельного корпуса жандармов, охранного отделения, сыскной полиции, прокурорского надзора и судебного ведомства. Банк почтил своим присутствием и сам генерал-губернатор Дубасов. Несмотря на столь внушительное представительство правоохранителей, на след преступников напасть не удалось…

Титулярного советника на Николаевском вокзале встретил лично руководитель столичной охраны подполковник Климович. Он пожал Кунцевичу руку, кивнул Вельшину и пригласил столичных сыщиков в экипаж с закрытым, несмотря на майскую теплынь, верхом. Едва пассажиры оказались внутри дрожек, экипаж сорвался с места и понесся в сторону Садового кольца. Не успев разместиться на сиденье, Мечислав Николаевич едва не упал на подполковника.

— Пардон! — пробормотал он, хватаясь за подлокотник.

— Это вы меня извините, — ответил Климович. — Приходится быть осторожным, уж очень не хочется уйти к праотцам раньше времени. Усаживайтесь, и пока мы едем, я расскажу вам о ходе розысков. Как вам известно, служащие банка опознали по карточке Поднебесного — Рютенена, но его местонахождение мы до сих пор не установили.

— Неужели никаких следов?

— Слава богу, недавно следы появились. Несколько дней назад мы арестовали некого Беленцова — помощник смотрителя Арбатского полицейского дома увидал, как он подбирает записочки, выброшенные из камер политическими арестованными. Беленцов разговаривать с нами категорически отказался, но у него на квартире мы нашли очень интересную записную книжку, со множеством адресов и фамилий. Беленцов — человек пожилой, и на память свою, видимо, не сильно надеялся. Мы пошли по адресам, провели обыски и аресты и всех задержанных предъявляли служащим экспроприированного банка. Они узнали четверых. Трое молчат, а один запел. Один из моих офицеров, недавно переведенный из Юго-Западного края, опознал в нем некоего Ефимычева, участвовавшего в вооруженном нападении на почту в Волынской губернии. В Киевском генерал-губернаторстве[30] уже год как чрезвычайная охрана, Ефимычеву светит двести семьдесят девятая[31], а к праотцам он отправляться совсем не хочет. Все ему известное не рассказывает, но о чем спросим, говорит охотно. После того как в банке Адвоката опознали, он и про него вспомнил. Так что можете с ним побеседовать. Интересные вещи он рассказывает про вашего клиента.

Проехав по бульварам, дрожки свернули в переулок и остановились у двухэтажного г-образного флигеля, фасадной стороной выходившего на Большой Гнездниковский. Попив предложенного начальником Охраны чаю, столичные сыщики спустились в допросную, куда вскоре ввели арестованного. Ефимычев оказался типичным представителем «рабочей интеллигенции». Это был сорокалетний мужчина, просто, но, несмотря на недельное заключение, чисто одетый, с аккуратной бородкой и с металлическим пенсне на носу. Войдя в кабинет, он вежливо поклонился.

— Здравствуйте, Сергей Аркадьевич, — поприветствовал его Климович. — Вот эти господа хотят поговорить с вами про Адвоката. Расскажите им все, что вам известно.

— Слушаюсь. — Арестант сопроводил свои слова кивком головы, после чего начальник охранки обратился к гостям:

— Я эту историю уже слышал, поэтому, господа, позвольте мне вас покинуть — дел невпроворот. Когда кончите, позвоните в звонок, — подполковник указал на кнопку электрического звонка на столе, — явится дежурный надзиратель и примет у вас господина Ефимычева.

— Летом 1905 года поймали ваши коллеги одного нашего товарища, — начал свой рассказ Ефимычев. — Доказательств его вины было более чем достаточно, и положение его было безнадежно — военный суд обязательно приговорил бы его к повешению. А нам надобно было непременно Барнаша спасти.

— Постойте, — перебил Кунцевич. — Это тот Барнаш, который взорвал Киевскую охрану?

— Он самый. Теперь вы понимаете, какие меры к недопущению его побега были приняты? Барнаша держали в секретной камере киевского тюремного замка под крепким, и что самое плохое — неподкупным караулом, специально привезенным из Петербурга. Организовать побег в таких условиях не представлялось возможным. Тогда мы решили Барнаша отравить.

— Хорошие же вы, однако, товарищи! — воскликнул Вельшин.

Ефимычев бросил на него короткий взгляд:

— Ну, разумеется, не до смерти. Есть такое средство — атропин. Его прием вызывает у человека все симптомы безумия. Человек начинает бессвязно говорить, у него расширяются зрачки, при этом он перестает реагировать на внешние раздражители. Увидев эти симптомы, суд обязательно назначил бы медицинское освидетельствование обвиняемого, а из больницы сбежать гораздо проще. План был хорош, но имел один существенный недостаток. Для достижения полного эффекта пилюли надобно было принять в определенные промежутки времени и обязательно во время процесса — вызванный ими эффект довольно скоро проходит. Снабдить Барнаша таблетками мы не могли — никаких передач к нему не принимали, да и обыскивали его часто и тщательно. Кроме того, нам надобно было сообщить Барнашу о наших планах, иначе он отказался бы пить таблетки, а всякое сношение с ним отсутствовало. Оставался единственный вариант — поручить его отравление адвокату.

— Неужели вы думали, что адвокат согласится сделать такое? — удивился Кунцевич.

— Многие присяжные поверенные придерживаются левых взглядов, многие из них нам охотно помогали не только юридически — и записочки арестованным передавали, да и что похлеще, так что план безнадежным не казался. Но в этот раз договориться с адвокатом не получилось. Дело в том, что при взрыве погибло несколько обывателей, среди них — двое малолетних детей. Газеты буквально демонизировали Барнаша, и ни один из местных присяжных поверенных не брался за его защиту. А тот адвокат, которого назначил суд, либералом отнюдь не был, и обратись мы к нему с такой просьбой, не только ее бы не исполнил, но и, пожалуй, сообщил бы обо всем куда следует. Мы уж было совсем приуныли, но тут один наш товарищ — Коган, из бывших уголовных, вспомнил, что у него есть приятель, некто Поднебесный, который занимается разными мошенничествами и часто в роли адвоката. Мы вызвали Поднебесного в Киев, он незамедлительно приехал, ознакомился с нашим предложением и согласился помочь за десять тысяч рублей. Сторговались на пяти.

С задачей Борис Викторович справился прекрасно. С собой он привез подлинный вид на жительство на имя финляндского уроженца Рютенена, все необходимые присяжному поверенному документы и даже кожаную папку со штампом этого адвоката. Свидания наедине с Барнашом ему не дали — они увиделись в подвале военно-окружного суда в присутствии конвойного начальника и троих солдат. Требования Поднебесного дать возможность остаться с подзащитным с глазу на глаз остались без последствий — конвойные лишь отошли от них подальше и заявили, что в разговор вслушиваться не будут.

Чтобы утомить часовых, Поднебесный разговаривал с Барнашем около часа, а когда бдительность солдат ослабла, передал ему таблетки.

Во время процесса, уже почти перед самыми прениями, Барнаш впал в безумное состояние. Его перенесли в совещательную комнату, где присутствовавший в зале профессор медицины, которого несколько ранее допрашивали по этому делу в качестве эксперта, провел новое освидетельствование. Он колол подсудимого иголкой, тыкал ему горящими спичками в расширенные от атропина зрачки, но Барнаш никак не реагировал. Суд отложили, Барнаша положили в психиатрическую лечебницу для более тщательного испытания. Надо ли говорить, что через несколько дней он оттуда благополучно бежал.

— В дальнейшем ваша организация прибегала к услугам Поднебесного?

— Да, он периодически выполнял различные поручения по своему уголовному профилю. В конце прошлого года в партии, как вам, наверное, известно, произошел раскол, мы выделились в отдельную группу, создали так называемую «Свободную коммуну», и с бывшими товарищами общаться практически перестали. Поднебесный остался с нами — он ведь дружил с Коганом. Активной борьбы он, впрочем, не вел, но иногда в собраниях участвовал. Мы ему полностью доверяли.

— Скажите, это вы ездили за Поднебесным в Финляндию? — спросил Кунцевич.

— Да, я, Барнаш и Коган.

— А как вам удалось узнать, что Поднебесный будет прятаться у отца? И вообще, как вы узнали, что он причастен к пропаже ограбленных денег?

— А из газет. Про смерть мадам Кошельковой сообщили столичные и московские газеты. В фельетоне говорилось и о папке со штампом адвоката Рютенена. Также описывалась и убитая, автор горевал о том, что такая прекрасная женщина с великолепными зелеными глазами так рано ушла из жизни. Я эту заметку случайно прочитал, сопоставил акции на триста тысяч, зеленые глаза и адвоката Рютенена, ну и про Поднебесного вспомнил. Коган, тот самый, что нам его рекомендовал в качестве адвоката, был с ним дружен с детства. Борис был с ним откровенен, поэтому Коган все знал про его детство и отрочество. Мы поехали в Финляндию, без всякой надежды найти Поднебесного, однако нам несказанно повезло — Борис Викторович как раз был у папаши. Мы отвели его в лес, и там он во всем признался. Оказалось, что Кошелькова — его давняя подруга. В конце прошлого года мы активно обсуждали необходимость экса — партийная касса была практически пуста. Когда Борис услышал про предстоящую операцию, он решил обогатиться за наш счет. Для этой цели привлек Кошелькову. Та, якобы случайно, познакомилась с Коршуновым, влюбила его в себя, убедила, что деньги после экса надобно передать ей, а получив их — убежала. И все бы для них кончилось благополучно, если бы не Гусар.

— Расскажите подробнее про Столпакова.

— Георгий Сергеевич — типичный пример бесполезности и даже вредности нашей пенитенциарной системы. Дворянин из хорошей фамилии, слуга царю, попав в ссылку и будучи обиженным на власть, которой он верой и правдой служил много лет, стал активным врагом престола. Разумеется, не обошлось и без влияния нашей пропаганды. А когда у Столпакова рухнула надежда вернуться в Россию после отмены ссылки[32], он совсем озверел. Бежал из Сибири с группой моих бывших товарищей-эсдеков, вступил в боевую организацию партии и стал одним из активнейших ее членов — занимался бомбами. И надо же такому случиться, что Столпаков был ранее знаком с Кошельковой, и именно она являлась причиной всех его бед! Гусар увидел ее на одном из наших собраний. Бывший пристав проследил за подругой Медведя, узнал ее место жительства, дождался, покуда он останется одна (жила мадам Кошелькова в домике где-то на Васильевском острове), проник к ней с намерением убить. С жизнью Дочь майора расставаться не хотела и предложила в обмен на жизнь много-много денег. «Как вам, ваше благородие, известно, доставить деньги с места экса на конспиративную квартиру поручено мне. Так вот, я их туда не повезу, а отправлюсь в указанное вами место, где мы их с вами поделим пополам. Говорят, что в карете будет полмиллиона. Двести пятьдесят тысяч — достойная компенсация за несколько лет ссылки, вы не находите?» Жизнь профессионального революционера со всеми ее тяготами и лишениями к тому времени Столпакову, по-видимому, надоела, и он согласился. Они условились о месте встречи, но госпожа Любарская туда не явилась.

— Откуда все это вам известно? — спросил титулярный советник.

— Поднебесный рассказал, а ему, в свою очередь, Наталья Романовна.

— А как Столпакову удалось ее найти?

Ефимычев пожал плечами:

— Наверное я не знаю, и у Столпакова уже не спросишь. Да и не все ли равно?

— Вы правы, это уже все равно. Рассказывайте дальше.

— Дальше. Дальше Наталья Романовна и Борис Викторович приехали в Москву, где их угораздило купить акции «Невских вложений». Месяц они прожили в Первопрестольной, но из-за постоянного страха быть найденной и строго наказанной госпожа Кошелькова не могла найти себе места, и они решили, что она уедет в Муром, в имение мужа, о котором никто не знает. Ошиблись…

— Сколько денег вы отобрали у Поднебесного?

— Двенадцать тысяч с небольшим. Десять он отдал Кошельковой, три оставил себе. Деньги Кошельковой после убийства забрал Столпаков, и к Поднебесному они вернулись после того, как он укокошил Столпакова.

— Где сейчас Борис Викторович?

— Не знаю. После того, как он отдал долг, мы его отпустили.

— Вы простили ему триста пятьдесят тысяч?

Ефимычев скривился:

— Барнаш его пожалел, Адвокат ему все-таки жизнь спас. Да и Коган убивать дружка детства не хотел. Большинством голосов, так сказать… Решили — пусть вину искупит. Он при нападении на Общество взаимного кредита больше всех рисковал — неизвестно было, как охрана себя поведет. Да и бомба на нем была.

— Где теперь ограбленные деньги?

— О судьбе денег я подробно доложил господину подполковнику: мы купили несколько заведений — булочную, квасную лавку, слесарную мастерскую, купили авто. Адреса и имена товарищей, у которых хранятся оставшиеся суммы, я назвал.

— Вы бывали у Тестова, Петр Павлович? — спросил Кунцевич, когда они с Вельшиным вышли на Тверскую.

— А кто это?

— Вы не знаете, кто такой Тестов?

— Нет.

— Тестов держит самый лучший московский трактир. Давайте сходим? Щи, расстегаи, водочка, а?

— Там, наверное, дорого?

— Бросьте, я угощаю.

— Право, неудобно.

— Неудобно штаны на голову надевать. На чем поедем — трамваем или извозчика возьмем?

Как только они уселись за столик, перед ними склонился в выжидательной позе половой в белоснежной косоворотке и в длинном фартуке.

— Вот, что братец, — сказал ему Кунцевич, — угости-ка нас по-московски!

— Слушаюсь! Из питий что предпочитаете? Я к тому спрашиваю, что каждое вино своей закуски требует. Коли коньяк, одна закуска, коли водка — совсем другая.

— Вы что предпочитаете? — спросил титулярный советник не имеющего чина.

— Водку.

— Ну тогда и я водку буду.

— К водочке первым делом я вам балычка подам, утренним паровозом из Ростова-на-Дону приехал. Янтаристый, так степным ветерком и пахнет. Ну, икорка, конечно, — белужья парная, с чуевскими калачами. Это, стало быть, на закуску. На первое могу предложить ушицу с окской стерлядкой… живенькая, как золото желтая… Потом — поросеночка с кашей.

— И расстегаев, непременно расстегаев! — чиновник для поручений сглотнул наполнившую рот слюну. — С печеночкой налимьей. Изумительно хороши здесь расстегаи, Петр Павлович. Я иной раз, когда при деньгах и начальство разрешит, специально в Москву езжу, чтобы здешних расстегайчиков попробовать.

— Ну, ведь рай земной, а? — проговорил сыщик, откидываясь на спинку стула и вытаскивая из-под воротника салфетку. — Нет, батюшка, так, как в Москве, вас нигде не накормят, уж поверьте мне. Я, знаете ли, много где бывал, но такое изумление — только здесь, в Первопрестольной.

Порозовевший надзиратель ничего не ответил — только улыбался и кивал головой.

— Вот-с! Человек! — позвал чиновник полового. — Посчитай-ка нас.

Они вышли на Воскресенскую площадь.

— Мы теперь куда? — спросил Вельшин.

— Прикорнем часика два, — ответил Мечислав Николаевич, поворачивая в сторону любимых меблирашек. — А дальше решим. Скажите, Петр Палыч, а как, по-вашему, Столпаков Дочь майора обнаружил в Муроме? Откуда он вообще про Муромское поместье узнал?

Охранник ответил сразу:

— Думаю, что Григорий Сергеевич проявил навыки, полученные на своей прежней службе.

— Ну-ка, ну-ка! — подбодрил его Кунцевич.

— Столпакову был известен петербургский адрес, по которому жила Любарская. Очевидно, он справился в участке или у домовладельца о том, под каким именем она была там прописана. Так ему стала известна фамилия Кошелькова и тот факт, что Любарская прибыла из Москвы. В Первопрестольной, подкупив какого-нибудь писца градоначальства, он смог получить данные ее паспорта, узнать, что он выдан после заключения брака, установить личность супруга и место его последней прописки. Потолковав с друзьями-приятелями покойного, бывший пристав узнал его подноготную, сообразил, что вдова может прятаться в имении покойного супруга, явился в Муром, где снял лучший номер в лучшей гостинице, справедливо рассчитывая, что именно там Наталья Романовна и остановится, когда приедет. А снял он его для того, чтобы похитить ключ…

— Эко вы хватанули! — Кунцевич засмеялся. — Про ключ вы, пожалуй, угадали, а про остальное — нет.

— Почему? — в голосе сыскного надзирателя прозвучала обида.

— Ну, начнем с того, что Кошелькова по своему паспорту в Петербурге никогда не прописывалась, я справлялся в адресном столе. Далее. Предположим, что Столпаков узнал каким-то образом ее нынешнюю фамилию, подкупил писца, как вы изволили предположить, установил личность мужа и узнал про муромское имение. Почем он мог знать, что она там появится? А если появится, то именно в тот день, когда и он туда приехал?

— Он мог оттуда не уезжать. Приехал, переночевал в номере, украл ключ, поселился на каком-нибудь постоялом дворе, а потом каждый день ходил на вокзал и встречал поезд. Делать это раз в день несложно.

— Несложно, верно. Но! Мадам украла 360 тысяч, с момента кражи прошел месяц. Какого лешего ждать ее в Муроме? Ее следовало бы искать где-нибудь в Ницце или в Баден-Бадене, или вообще в Нью-Йорке, но никак не в нетопленном доме покойного мужа. Я принял бы вашу версию, если бы покойный Георгий Сергеевич искал бы ее не в одиночку, а по заданию партии. Один следит за муромским поездом, другой — за посетителями казино в Монте-Карло, третий — прогуливается по Английской набережной в Ницце. Но Столпаков искал ее один и нашел, причем нашел именно там, где ее следовало искать в последнюю очередь. Какие из этого можно сделать выводы?

Вельшин задумался.

— Ему кто-то подсказал, где ее искать?

— Еще раз убеждаюсь, что я в вас не ошибся. И кто же этот «кто-то»?

— Поднебесный?

— Ну конечно же, Поднебесный! Больше про Муром никто не знал.

— Зачем же он это сделал?

— Как зачем? Это же абсолютно в его манере. Человек, который не захотел в свое время поделить промеж подельников бриллианты на двадцать пять тысяч, вряд ли нынче захотел поделить триста пятьдесят. Жадинам не свойственно меняться.

— Какой же он все-таки урод! — сыскной надзиратель остановился и ударил кулаком правой руки по ладони левой. — Нам надо его непременно найти, Мечислав Николаевич!

— Найдем, куда он денется, и не таких сыскивали.

Когда они вошли в «Империал», сидевший у стойки и читавший газету портье вскочил, протянул Кунцевичу ключ и конверт с телеграммой и поинтересовался:

— Самоварчик не прикажете ли?

— Нет, братец, так объелся, что еле брюхо свое до вас донес. Может быть, вы, Петр Павлович?

Не имеющий чина протестующе замахал руками.

Мечислав Николаевич вскрыл конверт, прочитал телеграмму и сказал:

— Придется нам с вами ехать в Христианию. Там мы расстегаев точно не попробуем.

Глава 10

Галопом по северным Европам

— Сразу после разговора с отцом Поднебесного, из которого мне стало известно, что больших денег при Адвокате не было, я послал Григорьеву телеграмму, в которой просил узнать, не отправлял ли какой-нибудь московский банк заграницу деньги от имени Рютенена или Поднебесного. Когда я вернулся в Петербург, ваш начальник сообщил мне, что ни одна из ипостасей Бориса Викторовича перевода не делала. Тогда я попросил его справиться на сей счет у чухонцев, но спрашивать не только про лиц известных нам фамилий, а вообще относительно всех, кто делал переводы на значительные суммы. И вот, полюбуйтесь — ваш начальник пишет, что 19 апреля, то есть за день до убийства Столпакова, некто Ханс Виролайнен отправил из выборгского отделения Северного банка в отделение банка, — Кунцевич посмотрел в телеграмму, — «Скандинавская кредитная компания» в столице Норвегии триста пятьдесят тысяч рублей.

— Вы думаете, Виролайнен — это новая фамилия Поднебесного? — спросил Вельшин.

— А вы думаете, в Выборге полно людей, имеющих триста пятьдесят тысяч? Да таких капиталистов во всей Финляндии, даст Бог, десяток сыщется. Это не Россия. И самое интересно, что в Христиании эти деньги еще никто не получил!

— Вот те раз! Поднебесный грабил московский банк полторы недели назад. За это время до Норвегии можно было десять раз добраться.

— Передвижение ему затрудняет финляндский вид на жительство. В России ни один губернатор чухонский вид на заграничный паспорт не обменяет, для этого финляндцу надобно непременно быть в Финляндии. Виролайнен подал прошение на выдачу заграничного паспорта 19 апреля, а паспорт получил только третьего дня. Из Финляндии до Христиании мене чем за двое суток не доберешься, стало быть, он только сегодня туда прибыл. А может, и не прибыл, если сел на пароход не в Або, а в Гельсингфорсе. Тогда он приедет в Норвегию только завтра.

— Завтра деньги и получит, мы его перехватить не успеем.

— Завтра не получит. Завтра у норвежцев праздник — День Конституции, ни один банк работать не будет. — Кунцевич раскрыл потрепанный томик «Указателя железнодорожных сообщений», который предусмотрительно взял у портье, и стал его внимательно изучать, шелестя страницами:

— Если мы сядем на четырехчасовой поезд, то завтра в семь двадцать будем в столице. С 18 апреля, на наше счастье, стал ходить скорый прямого сообщения Петербург — Або-Гавань, он выходит из Питера без четверти десять, мы прекрасно на него успеваем. В восемь вечера мы будем в Або, то есть догоним пароход «Улеаборг», который, — Кунцевич посмотрел на часы, — вот-вот пройдет мимо кронштадтского рейда. В девять тридцать пятого мая мы в Стокгольме, через двенадцать часов — в Христиании. Собирайтесь!

— У меня заграничного паспорта нет, — обреченно сказал Вельшин.

— Собирайтесь, прикажите снести наши вещи на извозчика и ждите меня на вокзале. А я — на телеграф, телефонирую Григорьеву. Думаю, паспорт вам доставят прямо к поезду. Заодно попрошу вашего шефа связаться с норвежскими властями и попросить их отсрочить под благовидным предлогом выдачу денег хотя бы на сутки.

Вельшин опустился на диван двухместной каюты, провел руками по обивке и даже слегка попрыгал.

— Первый раз на пароходе доводится плыть, — признался он Кунцевичу.

— А за границей бывать доводилось?

— Доводилось — в Манчжурии был.

— Я имею в виду Европу.

— В Европе не бывал-с.

— Ну и как она вам?

— Так мы же еще и не в Европе! Финляндия — это же Россия.

Кунцевич усмехнулся:

— Да, такая Россия, что совсем на Россию не похожа.

— А вот это безобразие.

Титулярный советник был весьма удивлен этой репликой подчиненного — обычно финское благообразие вызывало у туристов один только восторг.

— И что же вам здесь не нравится? — поинтересовался он у Петра Павловича.

— А то не нравится, что здесь никто по-русски не говорит и ни одной русской буквы не видать.

— По-вашему, финны на финском пароходе должны по-русски разговаривать?

— А почему нет? Финляндцы такие же подданные государя императора, как и все русские. Почему же они пренебрегают языком державы, под флагом которой плывет этот пароход? Флаг означает территорию государства; следовательно, пароход финляндского общества, идя под флагом Российской империи, представляет территорию общерусскую, а не только финляндскую. Вот мы на финском поезде ехали — так там и надписи по-нашему писаны, и прислуга по-русски говорит. А тут воды не допросишься!

— Захотите пить, скажите «вассер», они вас поймут.

— Киитос[33]! — поблагодарил не имеющий чина, успевший выучить одно финское слово.

Через час после отплытия позвонили к ужину, и пассажиры, наслаждавшиеся чудесной майской погодой на верхней палубе, двинулись в кают-кампанию, где уже были накрыты столы. Общество на пароходе было по преимуществу мужское — дам— путешественниц не набиралось и десятка. В середине обширной залы стоял стол, заставленный графинчиками с водками трех сортов. Практические все входившие в кают-компанию джентльмены первым делом направлялись к нему. Не стали исключением и российские сыщики.

— Вам какой налить, Мечислав Николаевич? — спросил Вельшин, взяв в руку две рюмки.

— А давайте каждой по рюмашке, чтобы ни одну не обидеть! — сказал титулярный советник, накладывая в малюсенькую тарелочку кусочки слабосоленой рыбы.

Кроме водки и холодных закусок, подали горячее — непонятного происхождения мясо и жареный картофель. В корзинке с хлебом лежали лепешки «кнекебред». Делали их из ржаного и овсяного теста, без добавления соли. Кунцевич едва смог проглотить маленький кусочек этого любимого финляндцами лакомства и больше к лепешке, напоминавшей на вид какую-то старую дырявую подошву, не прикасался.

После ужина они снова переместились на палубу. Пользуясь белой ночью, Кунцевич развернул «Речь». Он прочитал про убийство Гапона, про предстоящий поединок господина Поддубного против господина Лоран де Бокеруа в цирке Чинизелли на приз в шесть с половиной тысяч франков, про Государственную Думу, про учебный поход русского подводного миноносца «Белуга» и обеспечивающего парохода «Славянка» из Либавы к берегам Норвегии, про избирательную реформу в Швеции и задремал…

Сыщики еще в Або купили билеты до столицы Норвегии, поэтому их багаж переместился на вокзал безо всякого их участия — транспортировка чемоданов входила в стоимость проезда. Будучи налегке, они решили добраться от пристани Шеппсбру до вокзала на трамвае. Мечислав Николаевич протянул кондуктору монету в одну крону и жестом показал, что ему нужны два билета. Вместо того, чтобы оторвать от катушки билеты и отсчитать сдачу, кондуктор протянул Кунцевичу увесистый бумажный пакетик. Титулярный советник сорвал печать и увидел, что в пакете находятся мелкие монеты. «Это он мне деньги разменял»! — сообразил чиновник, вылавливая из горстки медяков шведский гривенник. Сыщик вспомнил постоянные пререкания пассажиров питерских конок с кондукторами из-за денежных расчетов и в очередной раз восхитился европейским умением делать жизнь удобной даже в мелочах.

До отхода поезда оставалось около двух часов. За это время нужно было успеть поменять деньги. Сделать это можно было еще на пароходе, но курс там оказался просто грабительским — за сто русских рублей давали 160 крон, при официальном курсе 51 копейка за крону. Поэтому на корабле разменяли только десятку.

Однако в стокгольмских банках ситуация была ненамного лучше — в первом, куда они зашли, за рубль давали 1 крону 70 эре, во втором — 1,75, в третьем и вовсе полторы кроны!

Мечислав Николаевич плюнул и хотел вернуться во второй банк, но Вельшин дернул его за рукав:

— Вон, кажись, еще одна банкирская контора, — сказал сыскной надзиратель, неблагородно указывая пальцем на желтую вывеску с надписью «Skandinaviska Kreditataktie bolaget».

— Точно! Это, кстати, отделение того самого банка, куда Виролайнен перевел деньги. А ну-ка, зайдем.

Тут за рубль давали 1,65, и Вельшин, развернувшись, направился было к выходу, но титулярный советник его остановил.

— Не спешите, коллега, у меня к этим банкирам есть пара вопросов.

Дождавшись своей очереди в кассу, Мечислав Николаевич в течение нескольких минут поговорил со служителем, после чего раскланялся и вышел из банка, так и не поменяв денег.

— Очевидно, больше, чем сто семьдесят пять за «катю», мы нигде не получим, поэтому предлагаю вернуться туда, где дают хотя бы эти деньги.

— А зачем нам вообще шведские кроны? Поменяли червонец, да и довольно — чай, на обед и папиросы хватит. Может быть, в Норвегии за рубль и две кроны дадут — предположил не имеющий чина.

— Все скандинавские страны состоят в монетном союзе, датские, шведские и норвежские кроны имеют одинаковую стоимость и свободно ходят в любой из этих трех стран. А вы знаете, нам повезло, Петр Павлович, очень повезло!

— В чем же нам повезло? В том, что за рубль вместо двух крон дают полторы?!!!

— Это еще ничего, будет хуже, если за рубль станут давать в морду, — ответил словами классика титулярный советник. — Но везение наше состоит не в этом. Поднебесный перевел в «Скандинавскую кредитную компанию» 350 000 рублей. Столько рублей нет ни в одном из их отделений, следовательно, пожелай Борис Викторович снять деньги с текущего счета, ему их выдадут в кронах. А теперь вопрос, сколько потеряет господин Виролайнен на разнице курсов?

Вельшин поднял глаза к небу и стал беззвучно шевелить губами.

Кунцевич не стал дожидаться, когда подчиненный окончит считать, и посчитал сам:

— 165 умножим на три и прибавим еще 80, получим 575 тысяч. А если менять по официальному курсу, то получаем 693. Итого сто восемнадцать тысяч крон разницы. Представляете, какая потеря?

— Пятьдесят тысяч рублей!

— Почти шестьдесят. Стали бы вы при таких условиях снимать деньги?

— Да не в жизнь!

— Вот и я про это. Конечно, при таких объемах банк предлагает более выгодный курс — 170 за нашу сотню, но и тогда Виролайнен теряет более ста тысяч крон! Что бы вы стали на его месте делать?

— Откуда мне знать? Я денег в банках не держу — у меня и к получке жалования не остается.

— Я тоже не капиталист, но рискну предположить, что наш подопечный поищет банк с более выгодным курсом. А это займет какое-то время. Мы вполне можем успеть!

Анатолий Николаевич Гречневский, чрезвычайный посланник и полномочный министр Российской империи в Норвегии, изволил принять только Кунцевича. Нижнему чину секретарь миссии — невысокий мужчина с испуганным лицом — предложил обождать в приемной. Мечислав Николаевич раскрыл дверь и оказался в роскошно обставленном кабинете, у дальней стены которого за прекрасной работы столом сидел пятидесятипятилетний мужчина с лихо завитыми усами и при аккуратно подстриженной бородке.

Титулярный советник представился, принял приглашение хозяина присесть и приступил было к изложению своей просьбы, но в это время дверь открылась, и в кабинет тихой мышкой проскользнул секретарь. В руках у него был серебряный поднос, на котором стоял запотевший графин с прозрачной жидкостью, две рюмки и серебряное блюдо, доверху наполненное черной икрой.

— Отведайте прежде всего здешней водочки с дорожки, господин титулярный советник. Она имеет определенный пикантный вкус, говорят, из-за свойств местной воды. Да и икорочкой закусите, икорочка наша, русская.

Сыщик поблагодарил, выпил рюмку и правда неплохой водки, съел ложку икры и сделал вторую попытку изложить послу причину появления в его кабинете.

— Знаю, знаю-с, читал депешу из вашего ведомства. Только вот сделать для вас мало что могу. Не торопятся норвеги нам помогать, законники чертовы. Знаете, какую кучу бумаг они от меня потребовали?

— Я привез копии почти всего дела. В Петербурге бумаги перевели на французский. — Мечислав Николаевич открыл замки ручного саквояжа.

— Бумаги — это хорошо. Но им нужно решение судебного следователя о привлечении этого, как его, Небесного…

— Поднебесного, — поправил чиновник для поручений, — прибывшего сюда с паспортом на имя Виролайнена.

— Да, этого самого чухонца в качестве обвиняемого, с перечнем всех доказательств, его вину устанавливающих, решение об объявлении его в розыск как скрывшегося от суда преступника, постановление… эээ, не припомню, какое постановление, я вот тут записал, — посланник протянул Кунцевичу исписанный сверху донизу лист. — И только получив все эти бумаги, местные судебные власти смогут принять какое-то решение. Есть у вас что-нибудь из этого списка?

— Как вам, вероятно, известно, ваше превосходительство, судебное следствие по политическим делам у нас почти никогда не проводится. Чины жандармской полиции наделены полномочиями проводить дознание, материалы которого…

— Вот! Они, как только услышат про жандармское дознание, так сразу рыла свои начнут воротить… Европа-с, будь она неладна. Мы не будем, скажут, нарушать гражданские права… Постойте! А паспорт у него выходит, поддельный?

— Не поддельный, но выдан другому человеку. Поднебесный два года назад купил в поезде у двух пьяных финнов, Рютенена и Виролайнена, их виды на жительство в России. Они в это время уже находились на финской территории, и виды им были больше не нужны, а срок их не вышел. Мои финские коллеги нашли этих чухонцев и довели до сознания. У меня есть даже копии протоколов их формальных допросов — финляндцы успели доставить прямо к пароходу. На финском и в немецком переводе.

— Это замечательно! За паспорт-то они его сразу задержат, тут интересы их Королевства нарушаются! Правда, и держать долго не будут — наверняка наш друг сошлется на то, что был вынужден воспользоваться подложным паспортом, чтобы сбежать от царских сатрапов.

— Пусть только задержат, я попытаюсь убедить его вернуться домой добровольно. Но чтобы его задержать, его поначалу надобно найти, — сказал титулярный советник.

— Искать его не надо. Главный инспектор столичной полиции выпил так много вина и сожрал так много стерляди на моих приемах, что просто не смог мне отказать. Ваш Небесный-Поднебесный-Виролайнен стоит в «Метрополе». Это здешняя самая хорошая гостиница. Двадцать второй нумер-с. Давайте бумаги, я их попытаюсь сегодня передать прокурору, а уж там как Бог даст. Будем надеяться на лучшее!

— И когда господин прокурор примет решение?

— А леший его знает. Но не сегодня точно. Да и не завтра — завтра воскресенье.

— Так Поднебесный же сбежит!

Посол пожал плечами:

— А вы его стерегите! Как стеречь-то, небось знаете, не зря в Охране служить изволите.

— Я в сыскной служу, ваше превосходительство.

— А, не велика разница.

Глава 11

Политика

Чтобы было удобнее следить за одесситом, сыщики поселились в одну с ним гостиницу. Караулили Виролайнена по очереди, а когда воскресным утром Поднебесный вышел на улицу, следить за ним отправился имевший соответствующие навыки Вельшин. Через пять часов оба возвратились в гостиницу.

— Ну, как вам столица Норвегии? — поинтересовался у сыскного надзирателя Кунцевич.

— Я столицу-то почти и не видел. Он извозчика кликнул и потребовал везти его в какой-то Хольмен-Кольмен, я, естественно, за ним. Народу на улице почти никого, думал, все, спалюсь. Ан нет! Скоро фиакров и пролеток стало столько, что не протолкнуться. Оказалось, что на эту гору в воскресенье чуть не весь город отправляется. И никакой это не хольмен, а настоящая гора! С нее такие виды открываются! А лес там какой! Воздух! Посетили мы с Борисом Викторовичем тамошние ванны на сосновых иголках, покушали ихней рыбки, по лесу побродили, да и домой. А как тут все дешево, Мечислав Николаевич! Я на все про все две кроны истратил, рупь по-нашему.

— Я тоже здешним ценам поражаюсь. Мы взяли нумер в лучшей гостинице города и платим за него полтора рубля. Я за столько клопов в Муроме кормил. Ну да ладно, хватит о дешевизне. Посол час назад записку прислал — договорился он со здешними полициантами вчера за ужином, сейчас придут за нашим чухонцем. Сегодня отдохнем, город осмотрим, а завтра будем его допрашивать и уговаривать домой вернуться.

Столица королевства раскинулась по берегу фьорда и была окружена со всех сторон невысокими горами.

Россияне прошлись по улице Карла Йохана от вокзала железной дороги до самого королевского дворца, подивились отсутствию на здешнем Невском по-питерски роскошных зданий и богатых магазинов. Постояв у дворца, уступавшего архитектурными изысками иной рязанской или тульской помещичьей усадьбе, вернулись к Стортингу — норвежскому парламенту, и с удивлением узнали, что его можно посетить — в воскресенье заседаний не было. Служитель провел их в главную залу, площадью чуть поменьше малой залы петербургской Городской Думы, где русские сыщики полюбовались большой, во всю стену картиной с изображением первого заседания Стортинга, на котором было объявлено об объединении Норвегии и Швеции под одну корону.

Пообедали они в столовой в ста саженях от парламента и за суп и жареную рыбу с картошкой, которые им подавала высокая блондинка в безукоризненно белом переднике, заплатили по 35 эре.

— Восемнадцать копеек! — не мог надивиться норвежской дешевизне Вельшин. — Дешевле, чем у фон Дервиза[34], да и не где-нибудь на Ваське, а в самом что ни на есть центре города!

— А Поднебесный небось здесь и поселиться хотел из-за дешевизны, не думаете? — высказал предположение Кунцевич.

— Весьма вероятно, — сказал надзиратель, запивая рыбу зельтерской водой.

Когда чиновник для поручений вошел в допросный кабинет полицейского участка, Поднебесный дернулся было, чтобы встать, но увидев вошедшего и безошибочно опознав в нем соплеменника, наоборот, откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, поприветствовал:

— А, господин опричник! Милости прошу.

— Я чиновник сыскной полиции, а не Охранного отделения. Фамилия моя Кунцевич, звать Мечислав Николаевич.

— А по мне все едино, где вы служите, я в разновидностях царских сатрапов не разбираюсь.

— Ой ли, Борис Викторович, ой ли? С вашим-то прошлым.

По лицу задержанного пробежала едва заметная тень. Кунцевич между тем продолжил:

— Мы передали норвежской стороне справки о ваших судимостях и копии с приговоров мировых судей, у коих вы изволили судиться.

— Судился, да. Воровал. А из-за чего? А из-за того, что жрать было нечего.

— Шли бы работать.

— В России честным трудом прокормиться нельзя.

Титулярный советник покачал головой:

— Это, безусловно, целиком и полностью вас оправдывает.

— Слава Богу, оправдывать меня не вы будете, а здешний прокурор.

— И вы думаете, он вас оправдает?

— Конечно. Норвегия, как и всякая цивилизованная страна, не приветствует преследования людей по политическим мотивам.

— Россия обвиняет вас в предумышленном убийстве и похищении казенных денег. Где вы тут увидели политику?

— Все дело в целях, которые я преследовал. Вам, жандарму, этого не понять.

— Я уже говорил вам, что служу в уголовной, а не в политической полиции, впрочем, в том, что вы называете меня жандармом, ничего для себя обидного не нахожу. Вполне достойная профессия.

— Вот как? Вы считаете, что лишать свободы людей за инакомыслие — достойное занятие для порядочного человека?

— Я считаю, что каждое государство вправе защищаться от людей, которые ради достижения своих иллюзорных целей грабят и убивают.

— Свобода и благополучие народа — это, по-вашему, недостойная цель?

— Цель весьма достойная. Но я абсолютно уверен, что тот, кто не разбирается в средствах для достижения этой цели, придя к власти, ни свободы, ни благополучия народу не доставит. Впрочем, хватит заниматься демагогией. Ваши деяния ничего общего с политикой не имеют. Вы обыкновенный грабитель и убийца, к тому же бандит, который предпочитает действовать чужими руками и ради денег готов рискнуть близким ему человеком.

Поднебесный вскочил:

— Не смейте! Вы ничего не знаете! Вон! Подите вон!

Он набросился на Кунцевича и схватил его за ворот пиджака. Мечислав Николаевич стал было вспоминать приемы жиу-житсу — буквально пару месяцев назад в полицейском резерве их как раз учили освобождаться от таких захватов, ничего не вспомнил, но в это время в допросную забежали два дюжих полисмена и оторвали задержанного от титулярного советника.

Кунцевич привел в порядок одежду и повернулся к лже-Виролайнену. Тот сидел на стуле и буквально испепелял его взглядом. На плечах у Бориса Викторовича покоились руки констебля.

— Я уйду. Но только тогда, когда скажу вам то, ради чего пришел. Нам известно о том, что похищенные у эсеров деньги не потеряны безвозвратно, а находятся на вашем счете в здешнем банке. Выбирайте — или добровольно возвращаетесь со мной в Россию, или я рассказываю об этом господам максималистам. А они вас на краю света сыщут и экстрадиции добиваться не станут, на месте сложат. Ну?

Лицо у задержанного из багрово-красного в секунду превратилось в мертвецки-бледное.

— Я подумаю, — выдавил он из себя.

— Я приду завтра поутру.

На следующий день Мечислава Николаевича к задержанному не пустили. Плохо изъяснявшийся по-французски полицейский офицер сказал, что господин Виролайнен соотечественника видеть не желает.

— Он просил передать вам, чтобы вы, — полисмен заглянул в бумажку и добавил на ломанном русском, — шли на куй.

— Неужели его и вправду не отдадут? — не верил Вельшин. — Мы же им целый саквояж доказательств привезли! Там и разбои, и убийства, и пособничество в побеге!

— А черт их знает. Могут и не выдать, спишут на политику.

— Как можно объяснить политикой убийство беременной женщины? Пусть это не Под…

— Постойте! — перебил подчиненного Кунцевич. — Какой беременной женщины?

— Так Кошельковой же. Она же была беременной. Я на пароходе все дело изучил, в акте вскрытия ясно указано — на втором месяце она была.

Беременность убитой помогла. Только не русским властям, а Поднебесному. В нем действительно пропал великий артист. Едва сдерживая слезы, Борис Викторович рассказывал чинам норвежского прокурорского надзора о своей любви к покойной Наталье Романовне, о том, как бывший калужский пристав и агент охранного отделения Столпаков, грозя разоблачить прошлое Кошельковой, заставил последнюю похитить для него деньги, как они скрывались от него, как злодей нашел сначала Наташу, беременную Наташу, — тут Поднебесный не выдержал и разрыдался, — а потом его. Только чудом он спасся. В московском ограблении он не участвовал — дело это полностью сфабриковано жандармами. Человек, давший против него показания, находится в их лапах, а будучи в этих лапах и мать родную оговоришь! Если они здесь, в чужом государстве пытались его запугать и шантажировали, о чем им уже подана соответствующая жалоба, то что говорить про подвалы московского Охранного отделения! Ну а паспорт… А как ему еще было выбраться из России, как не по подложному паспорту?

— А что, Столпаков и правда служил в русской полиции? — спросил разбиравший дело прокурор у Гречневского, представлявшего российскую сторону.

— Не знаю, — честно признался посол.

Норвежец пожевал губами.

— Мы подготовим соответствующий запрос и завтра вручим его вам. А до получения ответа я освобождаю господина Виролайнена из-под стражи под обязательство не покидать Христианию до окончания разбирательства.

— Как же так, господин прокурор! — почти крикнул Гречневский, вскакивая со стула. — Он украл триста пятьдесят тысяч рублей, принадлежащих русской казне. Да он сегодня вынет деньги из банка, и ищи его тогда свищи!

— Я не совсем понял конец вашей фразы, — сказал прокурор, — но общий ее смысл мне ясен. На банковский счет господина Виролайнена мы наложим арест.

— Не отдадут они его нам, теперь я на все сто процентов уверен, — полномочный российский представитель был в бешенстве. — Либерданы[35] чертовы! И еще наглости хватило предупредить, чтобы мы не смели его трогать!

Кунцевич, ждавший Гречневского в коридоре Дворца правосудия, поднялся, сложил газету и сказал:

— Ваше превосходительство, вы не могли бы устроить мне встречу с нашим военным агентом? Он сейчас как раз в Христиании.

— Что? — посол опешил. — Зачем вам граф Игнатов?

— Хочу попросить его об одном одолжении.

— Черт! Я вам про наше общее дело, а вы про какие-то личные делишки!

— Уверяю вас, рандеву с его сиятельством необходимо мне исключительно в интересах нашего общего дела. И еще мне нужно отправить срочную секретную депешу в Петербург.

Глава 12

Экстрадиция

Игнатов покачал головой:

— Я не силен в уголовном законодательстве, тем более в норвежском, но наверняка за то, что вы просите, в здешнем уложении предусмотрена статья. Интересно, норвежцы куда ссылают? За Полярный круг? Туда отправиться хотите и заодно меня с собой прихватить?

— Ни в коем случае, ваше сиятельство. Я холод плохо переношу.

— А если попадемся?

— Если попадемся на берегу, то всю ответственность я возьму на себя, даю слово. Ну а в море нам и черт не страшен.

Граф внимательно посмотрел на титулярного советника:

— У вас с ним личные счеты?

— Вовсе нет.

— Зачем же так рисковать?

— Служба-с.

Поднебесный с аппетитом уплетал рыбный суп, и когда Кунцевич уселся за его столик, бросил на сыщика короткий взгляд, и только. Лишь полностью расправившись с блюдом и промокнув губы салфеткой, Борис Викторович изволил обратить свое внимание на чиновника:

— А, это вы! Что, мое пожелание следовать в известном направлении вам не передали?

Титулярный советник поиграл желваками:

— Не будите во мне зверя, Борис Викторович. Я и так еле себя сдерживаю. Еще чуть-чуть, и я прямо здесь дам вам в морду.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто в морду получит, — поднимаясь из-за стола, сказал Поднебесный.

— Сядьте, — Кунцевич смотрел на собеседника волчьим взглядом. — Нам надобно поговорить. Вы понимаете, насколько это разговор важен для нас обоих, коли я ради него поступился честью?

Поднебесный сел.

— Вот и правильно. — Мечислав Николаевич, не спрашивая разрешения, налил себе из стоявшего на столике графина коньяку и выпил одним махом. — Итак, что мы с вами имеем? Вы — на свободе, и, скорее всего, России вас норвежцы не выдадут. Но деньги ваши арестованы и, опять же, скорее всего, вернутся в казну. А без денег вы долго от эсеров не побегаете — они вас непременно найдут и казнят.

— Вы опять за свое? Я же уже дал вам свой ответ на предложение добровольно вернуться в Россию. В тюрьме, а тем более на каторге, убить меня будет проще пареной репы. А в Европе у меня есть шансы. Пусть небольшие, но есть. Пущай ищут. Да и насчет денег не все так однозначно.

— Я не буду предлагать вам вернуться в Россию. Я собираюсь сделать вам другое предложение. Вчера все крупные петербургские газеты осветили ваши приключения. Ваши бывшие друзья сплошь люди грамотные, стало быть, газеты читают. От Петербурга до Христиании два дня пути. Вы находитесь под негласным надзором полиции, стало быть, из города уехать вам будет трудно, да и денег при себе вы имеете только на мелкие расходы. Положение ваше, скажем прямо, плачевное. Я же могу посодействовать не только избежать встречи с вашими бывшими товарищами, но и остаться при деньгах. Не бесплатно, разумеется.

— И как вы это собираетесь сделать?

— Мой товарищ в Петербурге пришлет в здешнюю российскую миссию секретную депешу от имени директора Департамента полиции и министра иностранных дел, в которой послу будет указано незамедлительно отказаться от всяческих к вам претензий. Здешние власти снимут арест с денег, и вы сможете их получить.

— Но обман скоро раскроется.

— Когда он раскроется, мы с вами будем далеко от здешних мест. Как вы давеча сказали? Пущай ищут.

— И сколько же вы хотите?

— 250 тысяч.

— Ого! А может быть, вам все отдать?

— Торговаться я не буду. Времени на раздумье у вас — до завтрашнего утра. Если в девять часов вы не постучитесь в мой номер и не объявите о своем согласии, я умываю руки. После этого вам останется разве что Богу молиться. Я понимаю, что вы выросли в Одессе, но… Не будьте жадиной, Борис Викторович, сто тысяч — весьма неплохие деньги. Мне бы даже этой суммы до конца дней хватило бы. А я ненамного вас старше.

Поднебесный постучал в номер Кунцевича в половине девятого:

— Я согласен, но у меня условие: деньги я вам отдаю в здешних кронах, по курсу этого проклятого банка.

— Хорошо. Но у меня тоже будет условие: деньги в банке получит мой человек, которому вы дадите доверенность.

— Нет, нет, нет, — Борис Викторович аж замахал руками, — это неприемлемо! Получив деньги, вы с ними тут же скроетесь.

— Пока мой человек будет в банке, я буду сидеть в этом номере вместе с вами, а чтобы вы чувствовали себя совершенно спокойно, я отдам вам свой револьвер. Если мой приятель не вернется — сможете меня пристрелить.

— Мне от этого легче не станет.

— Неужели вы думаете, что я положу жизнь ради финансового благополучия своего приятеля?

Поднебесный покусал губу.

— Хорошо. Когда снимут арест с денег?

— До закрытия банка управимся.

Кунцевич складывал пачки купюр с изображением двух каких-то норвежцев в старинной одежде и цифрой «100» в уголках в дорожный саквояж, Вельшин стоял в углу номера с револьвером в руке, Поднебесный, с револьвером же — у двери.

— Ну вот и все, — сказал Мечислав Николаевич, захлопнув замки саквояжа. Это нам, а это, — он показал рукой на стоявший рядом другой саквояж, — вам. Попрошу выдать расписку в получении.

Поднебесный вытаращил на него глаза.

— Шучу, — рассмеялся титулярный советник, потом кивком головы изобразил поклон. — Я вас больше не задерживаю. Мы тоже задерживаться не станем — на одном из островов фьорда нас ждет судно, на котором нам с Петром Павловичем предстоит совершить увлекательное морское путешествие в сторону, противоположную от нашей Родины. Честь имею.

— Судно? — заинтересовался Поднебесный, — а почему на острове, а не в порту?

— А чтобы избежать всяких малоприятных таможенных формальностей. Да и о конченой цели нашего путешествия ни местному, ни нашему начальству совершенно не нужно знать.

Когда дверь за бандитом закрылась, Вельшин спросил:

— А вдруг не вернется?

— Не вернется — ваши коллеги проследят за ним, и мы возьмем его в другом месте. Но он должен воротиться.

Титулярный советник отказался прав — скоро в дверь раздался осторожный стук.

— Кто там? — громко спросил по-французски Кунцевич.

— Это я, Мечислав Николаевич, Поднебесный, — человек, находившийся за дверью говорил свистящим шепотом.

— Какого лешего?!! — Титулярный советник рывком открыл дверь, схватил Поднебесного за ворот пиджака и приставил к его щеке револьвер. — Неужто соскучиться успели?

— Можно мне с вами на корабль, Мечислав Николаевич? А то они уже здесь.

— Кто они?

— Эсеры! Я только что видел у рецепции некоего Ефимычева. Это страшный человек! Он чуть не убил меня прямо в доме моего отца!

— Билет на корабль будет стоить вам десять тысяч.

— Крон?

— Рублей.

— Давайте сойдемся на пяти?!

— Я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах торг неуместен.

— Поедем порознь, чтобы местные полицианты не подумали, что мы вас хотим похитить. Мы выезжаем первыми, прямо сейчас, вы — на следующем пароходе, через час после нас.

— Я один не останусь! — аж взвизгнул Поднебесный.

— А кто сказал, что вы будете один?

Кунцевич подошел к окну, отдернул штору и поманил Бориса Викторовича пальцем:

— Видите вон тех двух господ? Это мои здешние коллеги. За вами установлен негласный полицейский надзор. Эти господа и сопроводят вас до места назначения, и помощь окажут, если таковая потребуется. Сейчас идите в номер и запритесь, двери здесь крепкие. А на пароходе вас бывшие друзья вряд ли тронут. Во-первых, там многолюдно, во-вторых — с движущегося парохода не особо сбежишь. Билет возьмете до Дробока, а выйдете на Аспонне. Причем уже после того, как уберут сходни, — прыгнуть в длину на полтора аршина вам труда не составит. Встретимся на пирсе. И я бы на вашем месте оставил багаж в номере и не стал бы выписываться из гостиницы. Таким образом, вы введете в заблуждение и полицию, и революционеров, — они подумают, что вы просто решили прогуляться, здешняя публика любит кататься на острова.

— Багаж я оставлю, а деньги?

— Семнадцать пачек по десять тысяч крон легко разместить на теле, надобно только изготовить специальную сетку. Могу помочь. А еще проще будет, если вы отдадите деньги мне.

— Еще чего! Давайте делать сетку!

Поднебесный едва не упал в воду — несколько секунд балансировал на краю пирса, но удержался-таки.

— Скорее сюда, Борис Викторович! — крикнул ему Кунцевич из подходившего к самой воде соснового леса. Несостоявшийся норвежский эмигрант мешкать не стал и кинулся на голос сыщика. По верхней палубе парохода заметались две фигуры, одна из которых бросилась в капитанскую будку.

— Я надеюсь, они пароход не развернут? — спросил Вельшин.

— Не думаю, — успокоил его Кунцевич, — вряд ли капитан будет менять курс по команде нижнего полицейского чина. Да и даже если повернут, нам боятся нечего, успеем. Бегом за нами, Борис Викторович, — крикнул титулярный советник Поднебесному, и троица в сгущающихся сумерках гуськом побежала на противоположный берег острова. Островок не превышал ста пятидесяти саженей в самой широкой своей части, и через несколько минут беглецы оказались у деревянного причала, вдавшегося во фьорд саженей на двадцать пять. Но никакого судна, даже самой маленькой лодки, у причала не было.

— Где ваш корабль? — закричал Поднебесный, поворачиваясь к Кунцевичу. — Вы меня обма…

Договорить он не успел — Вельшин ударил Адвоката рукояткой револьвера по затылку, и тот без чувств свалился на холодный песок.

Глава 13

Без покаяния

Когда Борис Викторович очнулся, то никак не мог понять, где находится. Он полусидел, прислонившись спиной к холодной металлической стене, которая отчего-то вибрировала. Руки Адвоката были связаны за спиной, вокруг царил полумрак, воздух был наполнен влагой, дышать было тяжело. Поднебесный покрутил головой, осматриваясь. Помещение, в котором он находился, представляло собой металлическую камеру, не более полутора саженей ширины, и на вид было таким низким, что в нем вряд ли было возможно выпрямиться во весь рост. Та стена, к которой он прислонился, и противоположная имели какую-то непонятную изогнутую форму, а в двух других находились двери, но не обычные, а овальные, с большими колесами вместо ручек. Не успел Борис Викторович осмотреться, как колесо на одной из дверей начало вращаться, дверь медленно отворилась и на пороге появился офицер во флотском мундире, а за ним — улыбающийся в усы Кунцевич.

— Очнулись, Борис Викторович? — радостно спросил сыщик.

— А вы надеялись, что отправили меня к праотцам? Чем вы меня? Камнем? Дубиной? Хорошо, что у меня череп крепкий.

— За свое здоровье не извольте беспокоиться, вас бил профессионалист. Представляете, я только третьего дня узнал, что мой Вельшин в войну в разведке служил и за линию фронта лазал — языков добывал. Там он людей обездвиживать без всякого вреда их здоровью и навострился. Сказал, что надобно просто особую точку на голове знать, куда удар наносить. Так что ничего страшного с вами случиться не могло. Поболит головушка денек-другой, да перестанет.

— Где мы?

— Мы на подводном миноносце «Белуга», который со скоростью тринадцать верст в час мчится к транспорту «Хабаровск», находящемуся уже вне территориальных вод Норвегии. Через пару часов мы всплывем и далее пойдем не на электрическом моторе, а на бензиновых, что, однако, сильно не ускорит наше передвижение. Поэтому на «Хабаровск» мы с вами попадем при самом благоприятном положении вещей не ранее как часам к пяти утра. Сейчас — полночь, так что времени побеседовать у нас предостаточно.

— Какая к черту «Белуга», какой миноносец? Что за бред вы несете?

— Борис Викторович, вы изволили оскорбить меня уже несколько раз. И только ваше болезненное состояние и незавидная дальнейшая участь сдерживают меня от ответных действий.

— Послушайте, вы можете объясниться толком? От удара вашего специалиста у меня голова буквально раскалывается, посему я не в состоянии разгадывать ваши загадки.

— Извольте, объяснюсь. Еще по дороге в Норвегию, из газет, я узнал, что наша подводная лодка, приписанная к Либавскому учебному отряду подводного плавания, в сопровождении корабля обеспечения направилась с дружественным визитом к берегам Норвегии. Позже от русского посланника мне стало известно, что на самом деле визит этот носил иной характер — норвежцы повадились ловить треску у самых наших берегов, и им нужно было продемонстрировать возможности русского военного флота, престиж которого за последнее время сильно подорван. Демонстрация Андреевского флага, так сказать. Вычитанной в газете новости я значения никакого не придал, но в памяти она у меня сохранилась. А когда я узнал, что норвежские власти отказали в вашей экстрадиции, в мою голову пришла мысль использовать подводную лодку для вашего похищения. Я заручился поддержкой русских военных и морских властей, и вот вы здесь.

— Все вы врете! Да если бы я не увидал в отеле Ефимычева, я бы никуда с вами не поехал! Откуда вам было знать, что я попрошу вас о помощи и послушаюсь вашего совета сесть на пароход до островов?

— Конечно, не поехали бы. Поэтому я и попросил начальника столичной охраны организовать вояж господина Ефимычева в Христианию. Ефимычев доведен нами до полного сознания и дал о вас и других участниках вашей банды подробнейшие показания. За это его обещали не вешать.

Поднебесный вскочил было на ноги, но ударился головой о шпангоут и со стоном сел на место.

— Не надо поддаваться эмоциям, Борис Викторович. Руки у вас связаны, так что никакого серьезного вреда вы мне причинить не сможете. А я же, обороняясь, могу. И потом, чем вы недовольны? Тем, что я вас провел? Так вы сами всю сознательную жизнь этим способом хлеб насущный себе добывали. Сначала воровали, потом хипесом промышляли, потом, за каким-то лешим, революционерам стали помогать. Так чего же теперь на людей кидаться?

— Идите к черту!

— К черту вы вперед меня попадете, господин Поднебесный. Россия — не Норвегия, на Родине с вами церемониться не будут. В Москве — чрезвычайная охрана, и через неделю, много две, вас повесят. Вот и встретитесь с тем, к кому меня посылаете. Или думаете в рай попасть? В рай убийц не пускают.

— Вам тоже рая не видать.

— Не видать, знаю. Многогрешен я, как всякий полицейский. В белых перчатках с блатом особо не повоюешь. Как я только не грешил — и обманывал вашего брата, и руки распускал, и мзду, каюсь, брал. Но вот беременных никогда не убивал.

— Замолчите! — заорал Адвокат так громко, что его крик услышали, наверное, и в командирской рубке. — Я не убивал Наташу, ее убил Гусар!

— На спусковой крючок действительно Гусар нажал, спорить не буду. Вот только как он в Муроме в нужное время очутился, ась?

— Откуда мне знать!

— А хотите, я вам поведаю?

— Нет, не хочу! — Поднебесный не понижал голоса. Дверь в переборке отворилась и в отсек просунулась голова в офицерской фуражке.

— Вы не могли бы, господин титулярный советник, — сказал флотский, — не проводить дознания до прибытия в порт? Или хотя бы на «Хабаровск». Я понимаю, что задержанный враг государства, но ваши методы…

— Уверяю вас, господин старший лейтенант, что никаких противоправных методов я к господину Поднебесному не применял и применять не собираюсь. А орет он исключительно для того, чтобы вызвать сочувствие экипажа. Это известный трюк, к которому часто прибегают преступники. Но больше он кричать не станет, уверяю вас.

Флотский покачал головой и удалился, прикрыв за собой дверь.

— Ну вот, Борис Викторович, видите? — обратился Кунцевич к Поднебесному. — И здесь у вас нашлась защита. Ох, не любят нашего брата обыватели, не любят. Давайте так с вами условимся: вы не станете более кричать, а я не стану вас бить, хорошо? Уж если меня и обвинят потом в чем-то господа офицеры, то пусть эти обвинения будут не безосновательными, а то страдать за то, чего не делал, очень обидно. Договорились?

— Вы станете бить связанного человека?

— Вы знаете, стану. Во-первых, это будет не первый такой мой опыт, а во-вторых, уж больно вы мне несимпатичны.

Поднебесный отвернул голову к стене.

— Я так понял, мы договорились? — спросил Кунцевич, повертел головой, но не нашел ничего, на что можно было присесть. Приходилось оставаться на ногах. — Я все-таки расскажу свою версию произошедшего, а вы, коль вам будет угодно, поправите меня, если я стану ошибаться. Начну с того, о чем вы сами рассказали Ефимычеву и другим. Итак. После дела Барнаша господа социалисты прониклись к вам доверием, стали привлекать вас к другим делам и позволяли себе в вашем присутствии обсуждать планы будущих экспроприаций. Вы узнали о предстоящем ограблении казначейства и решили забрать награбленные денежки себе. Для этого вы привлекли свою давнюю знакомую — госпожу Любарскую-Кошелькову. Освободившись из тюрьмы, она нашла вас и стала требовать свою долю ограбленных бриллиантов. Камушки вы к тому времени давно уже продали, деньги прожили, поэтому удовлетворить справедливые требования подельщицы не могли. Впрочем, что-то вы ей дали — смогла же она купить дом и заплатить господину Кошелькову за замужество. Все это Наталья Романовна сделала для того, чтобы из бывшей воровки превратиться в московскую дворянку-домовладелицу. Но дворянство на хлеб не намажешь, а ничего другого, как воровать и соблазнять мужчин, Кошелькова не умела, потому скоро ей пришлось приняться за старое. И вот вы узнаете об эксе и предлагаете Наталье Романовне получить много и сразу, завязать с преступным прошлым, покинуть страну и зажить припеваючи где-нибудь на берегу теплого моря. Она с радостью соглашается. Воплотить в жизнь намеченное для вас, людей с таким богатым преступным прошлым, не составляло никакого труда. Дочь майора «случайно» знакомится с Медведем, становится своим человеком в организации и убеждает банду доверить ей увезти деньги из Фонарного переулка. И все бы было хорошо, кабы не бывший пристав. Господин Столпаков, узнав в Шурочке виновницу всех своих бед, проследил ее до места жительства, проник в ее квартиру и сделал госпоже Любарской предложение, от которого та не посмела отказаться, — передать все похищенные деньги ему. Но как только пристав удалился, она поспешила к вам и рассказала о нежданной встрече. Вы успокоили свою подругу, заявив, что сумеете обмануть и эсеров, и Столпакова. Все удалось — Наталья Романовна похитила деньги, и вы с нею благополучно уехали в Москву. Мне непонятно только одно: неужели Столпаков, зная характер Дочери майора, действительно надеялся на то, что она привезет деньги туда, где он будет ее ожидать?

— Не надеялся, конечно, — сказал Поднебесный. — Он был тем лихачом, на котором Наташа уехала из Фонарного. Георгий Сергеевич убил эсера, который играл роль лихача, замаскировался и прибыл на место происшествия на его закладке. Впопыхах никто на подмену не обратил внимания. Наташа села в пролетку, и они понеслись на предварительно снятую Столпаковым квартиру. Об этой квартире я знал — после того как Наташа рассказала мне о предложении пристава, я нанял знакомого блатного, который его выследил. Столпаков, одетый извозчиком, поднимался по черной лестнице — на парадную его не пустил бы швейцар, а, как вам прекрасно известно, лестницы эти освещаются у нас крайне плохо. Я спрятался в клозете[36], и когда он проходил мимо меня, огрел его по башке, как ваш клеврет меня давеча.

— Понятно. Спасибо за уточнение. Итак, вы прибыли в Москву и стали ожидать, пока все успокоится, чтобы уехать заграницу. Кроме того, вам нужен был заграничный паспорт.

— Да. Наташа подала прошение сразу же, и никаких препятствий в выдаче паспорта не последовало. У меня же были только финляндские виды на жительство, а поменять такой вид на заграничный паспорт можно только в Финляндии. Туда надобно было ехать, а в Москве у меня были дела.

— Какие, не скажете?

— Хотел провернуть одно дельце тысяч на тридцать, но не получилось, зря только время потратил.

— Вы не опасались жить в столице?

— Нет! Ко мне ни у бывшего пристава, ни у эсеров претензий не было — о моей связи с Наташей никто не знал, Столпакова я бил сзади, и он меня не видел. Я, дурак, даже о том, что в Выборг еду, портье сообщил — ждал важного известия по упомянутому мною делу.

— Да-с, здесь вы опростоволосились. Вы, выходит, никого не боялись. А Наталья Романовна?

— Вот она боялась, чертовски боялась. Сидела в номере безвылазно и все торопила меня, торопила, буквально умоляла уехать как можно скорее

— И вы, имея на руках триста пятьдесят тысяч, не вняли ее мольбам?

— Ну, знаете, тридцать тысяч тоже на дороге не валяются!

— Понятно, продолжайте, пожалуйста.

— Да больше и рассказывать нечего. Наташа решила спрятаться в своем муромском поместье, она считала, что там-то ее точно никто не найдет. Но просчиталась.

— Зачем акции купили?

— Понимаете… Вероятность того, что нас найдут, существовала, и мы решили таким способом себя обезопасить: Натали с акциями отправлялась в Муром, я с деньгами — в Финляндию, хлопотать о заграничном паспорте. Мы считали, что если ее все-таки найдут, то из-за истории с акциями убивать не будут. Она все-таки женщина, причем весьма красивая. Поплакала бы, покляла бы судьбу, глядишь, они ее бы и простили.

— А вот теперь, Борис Викторович, вы врать-то и начали! Таких людей, как ваши однопартийцы, никаким слезами не прошибешь. Они за дело революции не то что даму — ребенка малолетнего не пожалеют. А отсутствие денег их не только не разжалобило бы, а наоборот, в ярость привело! Наталья Романовна с ними общалась мало и всего это знать не могла, но вам-то, вам это было прекрасно известно! На это вы и рассчитывали.

— Вы опять за свое? — как-то устало спросил Поднебесный. — Опять в смерти Наташи обвинять меня станете?

— Конечно, стану! Я думаю, дело было так. Вам не хотелось ни с кем делиться деньгами, это совершенно в вашем характере. К тому же вы узнали о беременности госпожи Любарской и вполне обоснованно сомневались в том, кто является отцом ребенка: вы, господин Коршунов или вообще какой-нибудь питерский саврас. Тут-то в вашу голову и пришла мысль избавиться от Натальи Романовны. Сами убить вы ее не решились — во-первых, до сего момента вы никого не убивали, во-вторых, подозрения сразу же пали бы на вас. Тогда вы как-то напугали и так дрожавшую от страха Кошелькову, ну, например, так же, как я напугал вас, — сообщили ей, что видели Столпакова около «Фальц-Фейна» и убедили ее поменять деньги на пустые бумажки и уехать в Муром, а сами каким-то образом известили о ее месте нахождения бывшего пристава. Причем известили заранее, чтобы Столпаков мог посетить Муром и изъять ключ от самого роскошного гостиничного номера — в другом Кошелькова остановиться не могла. Пристав сделал все так, как вы и планировали, — увидев вместо денег фантики, он так разозлился, что застрелил Наталью Романовну. Но вы допустили роковую ошибку — положили акции в папку со своей фамилией. Про адвоката Рютенена Георгий Сергеевич знал, поэтому понять, что вы причастны к делу, для него труда не составило.

— Господи! Бред, какой бред вы несете! Если бы все было так, как вам мерещится, неужели господин Столпаков оставил бы папку в номере? Да он бы унес акции с собой, и вы про меня никогда бы не узнали.

— Ничего странного в поведении Столпакова нет. Папку он не взял по той причине, что не мог быть уверенным в том, что Наталья Романовна не показала ее мне при нашем ночном свидании. Я бы сообщил о пропаже папки полиции, и версия с самоубийством сразу же приказала бы долго жить. А в то, что муромские сыщики обратят какое-то внимание на тиснение на папке, Столпаков не верил — он сам был провинциальным полицейским и не понаслышке знал о талантах своих бывших коллег.

— Все, я вам больше ничего не скажу. Подите прочь, у меня очень сильно болит голова. Не уйдете, я опять стану кричать, да еще ударюсь пару раз вот об эту штуку, — Поднебесный указал на шпангоут, — как вы после этого будете выглядеть в глазах господ офицеров?

Кунцевич поднялся в рубку.

— Долго ли нам еще плыть? — спросил он командира.

— Не плыть, а идти. Сейчас будем всплывать, в надводном положении пройдем часа два. Вы держитесь за что-нибудь, а то, не дай бог, упадете.

Сказав это, командир лодки повернул какой-то рычаг и крикнул в стоявшую перед ним трубку, напоминавшую телефонный рожок:

— По местам стоять, готовиться к подъему!

И через некоторое время:

— Стоп машина!

Кунцевич стоял, крепко схватившись руками за поручень, слушал непонятные команды, чувствовал, как ему закладывает уши, слышал, как шипит воздух в балластных систернах, и вскоре ощутил, как лодка, стремительно набирая скорость, ринулась вверх.

И вот круглые оконца рубки засветлели, и он увидел, что весь ее корпус уже вынырнул из воды. Заработал электрический вентилятор, и прозрачный воздух в рубке сменился густым туманом. Защелкала лебедка, открывавшая главный входной люк.

— Ну и слава Богу, — сказал командир. — Не желаете ли на палубу, свежим воздухом подышать?

Григорьев удостоил его рукопожатием.

— Вы знаете, господин титулярный советник, а я даже и не сомневался, что справитесь. А ведь блестяще справились! Орденочек, не меньше, заслужили, к Рождеству непременно получите, уж я похлопочу. Но это от царя награда. А от меня будет такое предложение — переходите ко мне, а? Чиновником по особым поручениям, а?

— Благодарю, ваше высокоблагородие, но я как-то больше по уголовному розыску…

— Что, претит заниматься политикой?

— Не претит, но…

— Ладно, ладно, неволить не буду, не хотите — как хотите. Просите тогда что-нибудь другое.

— Отдайте мне Вельшина, ваше высокоблагородие.

Как только Кунцевич вернулся на Офицерскую, его позвали к Филиппову.

— Вот что, Мечислав Николаевич. Из Варшавы приехал чиновник сыскной полиции и привез дело какого-то тамошнего налетчика, говорит, что он к нам перебрался и якобы на нашей земле разбойное нападение готовит. Займитесь этим делом срочно.

Эпилог

Февраль 1907 года

Кунцевич еще раз окинул взглядом «пирожок» из искусственной мерлушки, который Тараканов, не переставая, мял в руках[37]. «Что-то у него есть схожее с Вельшиным, определенно что-то есть».

— Значит, говорите, шатен?

— Да, ваше высокоблагородие.

— Ну, ни к чему это, ни к чему. Не люблю я титулований. Зовите меня Мечислав Николаевич.

— Слушаюсь. Шатен.

— Интересно, очень интересно. Вы посидите, я сейчас.

Мечислав Николаевич вышел из кабинета и, вернувшись минут через пятнадцать, положил перед Таракановым фотографическую карточку.

— Этот?

Тараканов внимательно изучил фотографию, а потом уверенно сказал:

— Он!

— Милый вы мой! Вы даже не знаете, как вы мне помогли! Это известный в Варшаве налетчик Идель Гершков Спектор. В прошлом году он убил моего лучшего агента. И я на него за это очень зол.

Примечания

1

В Российской Империи цвет вагонов зависел от их класса: в синий красили первый класс, второклассные были жёлтого цвета, вагоны третьего класса окрашивались в зелёный.

2

Здесь — купе.

3

В конце 19 — начале 20 в. только начинавшие входить в обиход многозарядные пистолеты повсеместно называли револьверами.

4

6,35 мм.

5

В ту пору говоря о росте человека, называли величину в вершках свыше двух аршин (142 см.) Девять вершков + два аршина — около 183 см.

6

1/40 ведра, около трёхсот граммов жидкости.

7

Присяжный поверенный должен был быть приписан к одной из судебных Палат и жить в одном из городов на её территории.

8

Желающие прибыть в Империю финляндские уроженцы получали в магистратуре (горожане) или у своего коронного ленсмана — станового пристава (жители сельской местности) вид на жительство установленной формы, со сроком действия один год. Те из них, кто хотел пробыть в России долее этого срока, обращались в Финляндскую паспортную экспедицию, находившуюся в Петербурге. Там проверяли личность такого человека и после проверки выдавали ему новый паспорт сроком до пяти лет.

9

Вне правил существовавшей в Российской империи системы награждений орденами, предусматривающей строгое постепенство.

10

70 полицейских надзирателей сыскного отделения были на постоянной основе прикомандированы к столичной охранке.

11

Здесь — к водке.

12

Здесь — уволенного в запас.

13

Отец мадемуазель Любарской, выслужив чин майора, приобрел так называемое личное дворянство, то есть обладал всеми правами дворянина, однако потомкам своим дворянства передать не мог. Его дети в силу закона становились почетными потомственными гражданами — особым классом городских обывателей, которые пользовались определенными льготами и правами, в частности, были освобождены от телесных наказаний.

14

Судебная Палата — судебная инстанция, являвшаяся вышестоящей для нескольких окружных судов ее округа.

15

Справочники о лицах, привлекавшихся к уголовной ответственности. Издавались ежегодно, в двух частях — в первой помещались сведения о лицах, осужденных мировыми и приравненными к ним судьями, во второй печатали про судившихся в общих судебных установлениях (Окружных судах и Судебных Палатах). Каждая часть состояла из «Алфавитного списка», где перечислялись фамилии осужденных, против которых стояли номера справок, и непосредственно самих справочников, которые формировались по тяжести назначенного судом наказания (отдельно приговоренных к арестантским отделениям, отдельно — к каторжным работам и т. д.).

16

Очень часто эти награды ошибочно называют солдатскими Георгиевскими крестами.

17

Здесь — вид на жительство, паспорт или иной документ.

18

Украла две банкноты достоинством по сто рублей (жаргон конца XIX — начала XX века).

19

Статья Уложения о наказаниях, предусматривающая ответственность за кражу свыше трехсот рублей.

20

Здесь — материальная помощь в местах предварительного заключения.

21

В дореволюционном уголовном процессе понятие «потерпевший» отсутствовало, и пострадавший от преступления мог защитить свои права только подав гражданский иск.

22

В начале ХХ века — один из самых криминальных районов Нижнего Новгорода.

23

Так тогда называли место, где продавали водку из-под полы, нелегально.

24

Литовская народная песня. Реальный Г.С. Левиков происходил из крестьян Россиенского уезда Ковенской губернии (ныне входит в состав Литовской Республики).

25

В Российской империи практические любое ходатайство в государственные органы облагалось пошлиной, которую можно было оплатить, наклеив на заявление специальные гербовые марки.

26

Выборгский гофгерихт — один из трех главных судов Великого княжества Финляндского. Судебная система княжества состояла из 234 участковых и 37 городских судов, подчиненных 62 уездным (хотя уездов было только 51), которые в свою очередь подчинялись трем гофгерихтам (в Выборге, Або и Николайштадте). Высшей судебной инстанцией был Императорский Финляндский Сенат.

27

Фохт — глава уездной полиции, должность, сопоставимая с должностью исправника в Империи. Ленсман — аналог станового пристава.

28

Тогда так называли людей, по внешнему виду не относившихся к крестьянам или рабочим, одетых «по-господски».

29

Лиц, носящих чины, начиная с четвертого класса в Российской империи полагалось титуловать «ваше превосходительство».

30

Юго-Западный край, Киевское генерал-губернаторство — административное образование в Российской империи, состоявшее из Киевской, Волынской и Подольской губерний.

31

В случае обострения политической обстановки Совет Министров мог ввести на той или иной территории Империи режим чрезвычайной охраны, предусматривающий определенные ограничения прав и свобод граждан. Во время действия этого режима губернатор (генерал-губернатор) был наделен правом передавать дела об общеуголовных преступлениях, связанных с посягательством на жизнь государственных чиновников, на рассмотрение военных судов. За такие преступления статья 279 ХХII книги Свода военных постановлений предусматривала безальтернативное наказание в виде смертной казни.

32

Ссылка на житье в Сибирь, как мера наказания за общеуголовные преступления, была отменена с 1 января 1901 года, однако на лиц, осужденных до этой даты, этот закон не распространялся.

33

Искаженное «спасибо».

34

Столовые фон Дервиза — благотворительные столовые, устроенные вдовой предпринимателя и концессионера П.Г. фон Дервиза в память о муже на Васильевском острове (12-я линия В.О., 23) и на Петербургской стороне, на Ружейной улице.

35

Это слово автор не выдумал. См., например: Вознесенский А.Н. «Москва в 1917 году». Госиздат, 1928.

36

В некоторых петербургских домах туалеты для прислуги размещались на черной лестнице.

37

Кто такой Тараканов, читатель может узнать из книги И. Погонина «Сыскная Одиссея».

Content

Иван Погонин
Круг замкнулся

Пролог. Нападение с бомбами и грабёж

Глава 1. Убийство или не убийство?

Глава 2. Убийство

Глава 3. Первопрестольная

Глава 4. Столица

Глава 5 Дочь майора

Глава 6 Хипесница

Глава 7 Финские порядки

Глава 8 Кююролэ

Глава 9 Опять в Москву

Глава 10 Галопом по северным Европам

Глава 11 Политика

Глава 12 Экстрадиция

Глава 13 Без покаяния

Эпилог

Примечания