Александр Борисович Чернов

Огненная купель Шантунга

© Александр Чернов, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Ремейк книг Г. Б. Дойникова «„Варягъ“ – победитель» и «Все по местам! Возвращение „Варяга“».

На основе оригинального таймлайна Мир «Варяга»-победителя–2 (МПВ-2).

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Г. Б. Дойников

Пролог

Русско-японская война: расчет или просчет японского правительства

Издание «Вашингтон-пост». Интервью американского журналиста Джека Лондона, взятое им у капитана 1-го ранга великого князя Кирилла Владимировича 24 ноября 1904 года в городе Дальний.

Примечание редактора журнала «Нива»: великий князь Кирилл Владимирович поставил господину Джеку Лондону непременное условие, что данное интервью будет опубликовано не только в американских, но и в ведущих европейских газетах. Впрочем, интерес к публикации был таков, что поставь Кирилл Владимирович прямо противоположенное условие, интервью все равно перепечатали бы все крупные мировые газеты.

– Добрый вечер, ваше императорское высочество!

– Здравствуйте, мистер Лондон. Но я вас поправлю: давайте условимся, здесь нет великого князя Романова. Перед вами – капитан 1-го ранга российского Императорского флота. Договорились?

– О’кей. Итак, господин капитан 1-го ранга, каково ваше мнение о военном положении России и Японии в настоящее время?

– В войне наступил перелом. Теперь каждый день приближает неминуемое поражение Страны восходящего солнца.

– Возможно, не все наши читатели представляют себе ситуацию на Дальнем Востоке. Не могли бы вы объяснить для них текущее положение, не прибегая к специфическим терминам?

– Охотно. Начну с того, что Российская империя четверть века не участвовала в крупных военных конфликтах. Мудрое правление императора Александра Третьего, величаемого в нашем народе миротворцем, избавило его подданных от ужасов войны и вызвало бурный рост экономики. Между тем война и военная наука за эту четверть века сделали большие шаги вперед. Но уставы российской армии и флота были созданы, опираясь на опыт войны 1877–1978 годов и изучение войн, которые вели другие страны в тот период. К сожалению, они пока еще не учитывают опыт войн нового времени, в частности японо-китайской, испано-американской и англо-бурской.

Русский флот не вел эскадренных боев со времен Ушакова. Сожжение турецкой эскадры у Синопа – отнюдь не классический линейный бой. Но уже тогда стало ясно, что пар победит парус и прогресс в военном деле изменит морскую войну кардинально.

В отличие от нас, наш противник, проведя ряд сражений с Китаем, набрался бесценного опыта современного морского боя. Почти весь флот Японии построен на британских верфях, и зачастую его суда превосходят по боевым возможностям аналогичные корабли, принятые на вооружение Ройял Нэйви. По мнению британских экспертов, война России с Японией должна была закончиться победой последней в течение трех, максимум пяти месяцев. Именно на это и рассчитывали Божественный Тенно, его адмиралы и генералы.

Но, несмотря на все убедительные расчеты, японцы побоялись бросить русскому флоту открытый вызов, а предпочли напасть на нашу эскадру в Порт-Артуре ночью, без объявления войны, предполагая потопить ее лучшие корабли внезапной минной атакой истребителей. Этой цели они не достигли, лишь повредили два лучших броненосца и крейсер. А утром адмирал Того бежал от Порт-Артура перед лицом вышедшей ему навстречу нашей существенно ослабленной эскадры. Затем начались неоднократные попытки закупорить наши суда в гавани с помощью затопления в узком проходе, ведущем в нее, пароходов-брандеров, а позже даже старого броненосца.

Очевидно, что идея генерального сражения, где нужно было честно поставить на карту все, командование японского флота не прельщала. Прошел почти год. Первую его половину мы провели в активной обороне. Наш флот преодолел последствия вероломного нападения, усилился количественно и качественно, в том числе за счет противника. Но самое главное – мы набрались боевого опыта. И состоявшиеся в один день, шестого июля, морские бои при Цугару и Бидзыво, на которые русский флот вынудил своего противника, прошли за нашим явным преимуществом.

А тот факт, что я с вами говорю в Дальнем, куда мы провели столь необходимый нашей армии конвой с подкреплениями, снарядами, вещевым и продуктовым довольствием, говорит сам за себя. Но мы не просто провели конвой с Гвардейским экспедиционным корпусом. Как вы уже знаете, в его охранении пришли эскадры адмиралов Чухнина и Руднева. Русский флот собрал все силы в единый кулак, чем достиг количественного и качественного превосходства над Соединенным флотом адмирала Того. Подавляющего преимущества! Мы не позволили уничтожить наши эскадры по частям. И теперь разгром Японии неизбежен.

– Вы говорите о победах в обоих сражениях, однако, как стало известно, в бою при Цугару Владивостокская эскадра получила более серьезные повреждения, чем крейсера адмирала Камимуры. И хотя в битве при Бидзыво броненосец «Фудзи» был потоплен, он самый старый из японских кораблей первой и второй эскадр. Кроме того, русский флот в результате этого боя сократился на три броненосца, которые вы не могли ввести в строй три месяца, впрочем, насколько я знаю, один полностью не отремонтирован до сих пор. – Начнем с Цугару. Как вы знаете, бой закончился тем, что «менее пострадавшая», по словам английских наблюдателей, японская эскадра направилась в Сасебо на длительный ремонт. А русские крейсера провели ряд набеговых операций в территориальных водах Японии и Кореи. Почему-то при полном попустительстве японского флота. Кстати, при Цугару был потоплен первоклассный японский бронепалубный крейсер, не забывайте про этот факт. На мой взгляд, он ясно показывает, кто на самом деле победил. Полагаю, со мной вполне согласны японские купцы и промышленники, крайне негативно выразившие свое отношение к «успехам» адмирала Камимуры[1]. Вы верите, что адмиралу-победителю его благодарные сограждане сожгли бы дом? Об этом инциденте, кстати, писали и американские газеты.

Судя по действиям Соединенного флота, задача Японии состояла в том, чтобы разгромить российский флот немедленно, в начале войны. В идеале – по частям. В противном случае мы подводим подкрепления с Балтики, а затем уничтожаем сначала японский флот, а потом добиваемся капитуляции японской армии. С минимальными потерями и максимальным эффектом. Так вот: мы сегодня беседуем с вами в момент, когда подкрепления эти в Порт-Артур прибыли.

Не имея возможности разбить нашу порт-артурскую эскадру в морском сражении, после удачного затопления брандера в проходе у Тигрового полуострова, Япония сделала ставку на захват Порт-Артура с суши. С этой целью на рейд Бидзыво вновь, как и в войне с Китаем, были переброшены крупные пехотные силы и тяжелая артиллерия.

Если бы эти войска немедленно, во всеоружии оказались под Порт-Артуром, Япония получила бы реальный шанс уничтожить наши корабли на рейде огнем осадных гаубиц и, возможно, взять крепость. Это высвободило бы более пятидесяти тысяч ее отборных штыков, которые немедленно были бы развернуты против русских войск в Маньчжурии. Однако нам ценой огромных усилий удалось достаточно быстро избавиться от блокирующего фарватер затопленного японского броненосца-брандера, и командующий Соединенным флотом этого не знал. Своим выходом наша эскадра застала его врасплох.

При Бидзыво перед адмиралом Макаровым встал выбор: бросить все свои силы против четырех броненосцев Того, позволив транспортам противника с вооружением и боеприпасами уйти за минные поля у Эллиотов или бежать к Чемульпо, или отогнав линейные силы противника, нанести удар по транспортным судам. Наш командующий выбрал второй вариант, понимая, что главная опасность для всей кампании сейчас в количественном и качественном усилении японской армии на Ляодуне. Кроме того, средний эскадренный ход линейных отрядов японцев был выше, чем у порт-артурской эскадры, и, если бы ее броненосцы погнались за кораблями Того, это могло вылиться в итог, соответствующий русской пословице: за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь.

В бою у островов Эллиота нами было уничтожено или захвачено более двух десятков пароходов с войсками и военными грузами. Новых судов японцам быстро взять пока негде. Им теперь нужно думать не об усилении армии на континенте, а о возможностях для снабжения уже высаженных войск, которые явно недостаточны. Это ли не победа? Срыв далеко идущих стратегических замыслов неприятеля, а не лишний красный вымпел по возвращении в порт.

– Вы сказали «красный вымпел». Поясните, пожалуйста, смысл этого выражения.

– Вскоре после начала крейсерских операций у нас появилась традиция: по возвращении во Владивосток после успешного похода, в котором были потоплены или взяты вражеские суда с грузами, корабль несет на фок-мачте вымпелы: по одному вымпелу красного цвета за военный корабль и белого – за транспорт…

Но я не закончил о бое у Бидзыво. Наша массированная атака на транспорты вылилась в то, что Того пришлось отчаянно рисковать своими броненосцами, крейсерами и минными флотилиями, пытаясь выиграть несколько десятков минут для их капитанов, чтобы дать им возможность хотя бы выброситься на берег. Этим он спас жизни тысячам японских солдат. Потеря «Фудзи», «Оттовы» и десятка больших и малых миноносцев была той ценой, которой этот риск был оплачен.

– Каково Ваше мнение, как профессионала, о японской стратегии в этой компании.

– Называя меня профессионалом, вы мне льстите. Я не занимал высоких командных должностей и до начала военных действий на Дальнем Востоке выплавал весьма малый ценз. Однако, если вопрос задан, то извольте.

Япония не простила России ревизии Симоносекского мирного договора. И решила пересмотреть результаты этого пересмотра, выведя Россию из игры силой. Такой вот невеселый каламбур… На первый взгляд ни одна сторона не могла быстро добиться полного военного разгрома другой. Все жизненно важные районы России находятся далеко на западе. Японию спасает островное положение. Наполеон был грозен на суше, но, как мы знаем, так и не смог преодолеть двадцать миль Ла-Манша, которыми владел британский флот.

Сознавая, что ахиллесовой пятой России является огромное расстояние, которое нужно преодолеть ее армиям по пути на восток, плюс незаконченность Великого Сибирского пути, отставание в выполнении кораблестроительной программы «Для нужд Дальнего Востока» и невозможность из-за казуистики Берлинского трактата переброски сил Черноморского флота, Японский Генштаб разработал план быстрой войны, преимущество в которой достигается за счет внезапного первого удара. Исход ее во многом должен был решиться на море.

Но нападение неоднократно откладывалось из-за стремления Японии максимально усилить свой флот. В частности, перекупленными у Аргентины итальянскими броненосными крейсерами типа «Гарибальди». Чтобы не начинать с нарушения норм международного права слишком явно, нота о разрыве отношений была вручена нашему государю только после того, как «Кассуга» и «Ниссин» под эскортом британского крейсера прошли Сингапур.

По разработанному в Токио плану, первый удар наносился по Порт-Артурской эскадре. Как я уже говорил, ночью, внезапно, ее должны были атаковать миноносцы, а явившиеся на рассвете главные силы Того добить корабли Старка, уничтожая или тяжело повреждая все броненосцы 1-й эскадры. Затем следовал бы захват Порт-Артура совместными ударами с моря и суши. Все это должно было быть сделано в течение четырех-шести недель, и к моменту вскрытия ото льда бухты Владивостока японский флот становился валентен и наносил удар по Владивостокскому отряду крейсеров.

Тем временем японская армия, имея короткие морские коммуникации с метрополией и несколько десятков крупных транспортных судов, быстро нарастив трехкратный численный перевес над русскими войсками, должна была занять Маньчжурию и перерезать линию КВЖД. К концу весны, опять-таки одновременно с моря и суши, Владивосток можно было захватить и высадить десант на Сахалин.

Не имея баз на Дальнем Востоке, балтийские эскадры вынуждены были бы вернуться: участие Берлина или Парижа в войне на стороне России исключалось из-за согласованной антироссийской позиции Лондона и Вашингтона, и ни Циндао, ни Сайгон наши корабли использовать не могли. Далее при посредничестве Британии и САСШ японцам можно было начинать мирные переговоры. В итоге которых их территориальные приобретения были бы закреплены, а с кредиторами можно было расплатиться концессиями в Корее, Маньчжурии и на Сахалине.

– Я вас прерву, простите, Кирилл Владимирович. Но если вы так свободно и уверенно судите о планах японцев, так что же? Получается, у России есть шпионы в главных штабах в Токио?

– Могу лишь сказать, что с информацией о стратегических замыслах противника я был подробно ознакомлен по прибытии на Дальний Восток в штабе ВОКа. В принципе, эти резоны ведения войны для Японии в российских газетах еще весной печатали, и владивостокцы в чайных до хрипоты обсуждали: гениальность это или безумие? И, судя по всему, рациональное зерно у японцев было. Но как говаривал великий Суворов: «Задумано с умом, да без ума сделано». Причем, на мой взгляд, приведет к поражению нашего врага успешная прежняя война и блистательная в ней победа.

– Поясните, пожалуйста, это ваше утверждение. Я не вполне понимаю, как победа может привести к поражению?

– Война между Китаем и Японией в 1894–1895 годах проходила при безусловном тотальном техническом превосходстве Японии. Я видел в Порт-Артуре древние бронзовые пушки восемнадцатого века, заряжающиеся с дула, которые Китай использовал не только на береговых батареях, но даже и на некоторых своих боевых судах. В то время, как главные силы японского флота стояли в строю не более шести лет и имели на вооружении современные скорострельные орудия. В такой ситуации мелкие и даже некоторые более серьезные ошибки и просчеты командования японского флота оставались незамеченными. И затем благополучно были перенесены в новую кампанию с новым противником. Генералы и адмиралы всегда готовятся к прошлой войне…

Планируя столкновение с нами, японский генеральный морской штаб на подсознательном уровне считал, что противник будет хуже подготовлен и мотивирован, а сами японцы впитали последний английский опыт и достижения. А в Британии, как известно, довольно высокомерно отзываются о возможностях нашего флота. Поэтому японские адмиралы вновь ожидали встречи с плохо вооруженным и недостаточно обученным противником, имеющим посредственного уровня командование. Принципы эти являлись основой их плана кампании. Теперь же выяснилось, что дело обстоит несколько иначе, и адмиралы микадо получили свой кошмар – войну против численно превосходящего противника и на его условиях.

Я уже упоминал, что в последний месяц Тихоокеанский флот России провел тщательно скоординированную операцию на всем театре войны, всеми своими наличными силами. Такого не знает история войн на море! В итоге этой операции в Порт-Артуре собраны силы, способные наголову разгромить соединенные эскадры Того и Камимуры, а для обороны крепости прибыли русские гвардейские полки. Поэтому теперь либо армия генерала Ноги будет вскоре отрезана от баз снабжения, окружена и истреблена, либо откатится от Квантуна.

Мы, кроме того, еще и нанесли жесточайший удар по морской торговле с Японией, я имею в виду крейсерские операции. Вы – американец и хорошо понимаете, о чем я говорю. И что смог противопоставить этому японский флот? Пока ничего вразумительного. Вдобавок война ведется микадо в кредит. В случае проигрыша Японии грозит банкротство и внешнее управление. А вольное обращение с нормами международного права в начале войны и вовсе ставит перед Страной восходящего солнца перспективу быть навсегда изгнанной из круга мировых держав.

– Под нарушением норм международного права вы имеете в виду предысторию боя в Чемульпо или нападение на Порт-Артур без объявления войны?

– Оба названных вами эпизода, естественно. Сами посудите, каково это: высаживать десант в нейтральном порту и блокировать там наши стационеры силами эскадры до объявления войны, после чего требовать их безусловной сдачи под угрозой расстрела на нейтральном рейде. Так же как и открытие огня до истечения срока ультиматума, чтобы на кораблях противника быстрее думали и сдавались. Привычка вести бой с нерешительным противником во всей красе. При том что для любого японского командира сдача в плен себя и своего корабля немыслима. А для противника почему-то считается единственно возможной…

– Что означают ваши слова о том, что Япония ведет войну в кредит?

– Китайское золото, полученное Японией в виде контрибуции, было потрачено на строительство новых броненосцев и крейсеров в Англии. Это сопровождалось выпуском ценных бумаг государственного займа, которые размещались на европейских и американских биржах. Приобретение военных грузов, как конфискованных нами у берегов Японии, так и дошедших до адресата, осуществляется путем размещения на биржах мира новых выпусков облигаций. Полтора миллиона фунтов стерлингов были выброшены на ветер, когда два броненосных крейсера типа «Гарибальди» были захвачены русским крейсером.

В долг приобретены и новые броненосцы. Весьма, кстати, скользким путем попавшие в Японию из Британии, в обход запрета продажи оружия воюющей стране. Попавшие не напрямую, а через жадные посреднические руки, так что цена фактически удвоилась. Сейчас, кстати говоря, появилась информация о планах Японии приобрести боевые корабли в Южной Америке. Но чем и как она будет расплачиваться? Японская империя и так уже должна мировому капиталу очень большие деньги. И при любом исходе войны эти деньги с нее взыщут.

Микадо, вернее сказать, его советники, оказались в положении азартного картежника, поставившего на кон последнее. Проигрыш для них – политическая смерть. Или, возможно, даже физическая, если учитывать самурайские традиции. Причем проигрыш в данной ситуации означает как военное поражение, так и простое затягивание военных действий. Макиавелли, кажется, говорил или Наполеон, что для ведения войны нужны три вещи: «во-первых, деньги, во-вторых, деньги и, в-третьих, опять-таки деньги».

А денег у Японии сегодня практически нет. За прошедшее с начала боевых действий время японские ценные бумаги на мировых биржах подешевели на треть. То есть мы видим нарастающее падение доверия инвесторов. Сейчас облигации японских займов находятся в неустойчивом равновесии и готовы рухнуть при первой возможности…

Япония использовала свой шанс. Но проиграла.

– Каковы, на ваш взгляд, будут условия мирного договора между Россией и Японией?

– Лично я полагаю, что если война не затянется и в Токио возобладает голос разума, то достаточно мягкими на взгляд незаинтересованного наблюдателя и обоюдовыгодными для обеих империй. Конечно, речь теперь уже не может идти о выполнении главного желания микадо. Крепость Порт-Артур, захваченная японскими войсками в последней войне, но в итоге всех политических перипетий переданная в аренду России, так российской и останется.

Притом что как база она не представляет особенной ценности для русского флота. Уязвимость узкого и длинного входного фарватера вполне очевидна. Теоретически Порт-Артур можно было бы передать Токио. Естественно, взамен Россия получила бы от Японии или при ее посредничестве другой незамерзающий порт, который нам можно было бы использовать как передовую базу Тихоокеанского флота. Но… Если бы не кровь русских солдат, матросов и офицеров, пролитая при его обороне. Теперь уступить японцам крепость Порт-Артур для России абсолютно немыслимо, при всей его неоднозначной ценности.

С другой стороны, нет и не может быть речи о каких-либо ограничениях, налагаемых на Страну восходящего солнца Россией. Нам нет необходимости тормозить развитие Японии, ее армии или флота. Но вот расходы России на содержание японских военнопленных должны быть, безусловно, компенсированы. Должны быть компенсированы и военные расходы моей Родины: в конце концов, войну эту начинали не мы. Золотом, долями в промышленности либо иными средствами. О конкретике мирного договора будут договариваться дипломаты и юристы под присмотром императоров, но, на мой взгляд, влияние Японии в Корее южнее Ялу может быть увеличено. При условии, что Россия получит впредь в лице Японии не врага, но доброго соседа или даже союзника.

– Вы считаете возможным говорить о перспективах союза с Японией после столь вероломного нападения на вашу страну?

– После войны 1878 года Британия и Франция под угрозой открытого выступления заставили Россию отказаться практически от всех условий Сан-Стефанского мира. Более того, в настоящее время Англия снабжает Японию оружием, боеприпасами, снаряжением и тому подобным. Броненосцы Японии через пятые руки продает. И при этом надеется, что Россия – потенциальный союзник, что в случае очередной большой войны в Европе русские солдаты будут умирать за британские интересы. Такова большая политика… Мне, как офицеру и дворянину, трудно мыслить подобными категориями: интерес, выгода, брак по расчету.

Япония, по крайней мере, честно воюет за свои интересы сама, за что уже достойна уважения. Верите, у офицеров нашего флота, до войны ходивших в Японию, нет к японцам особой обиды или стойкой внутренней вражды, даже сейчас. Скорее, они злы на наших же русских дипломатов и чиновников, которые не смогли предотвратить эту совершенно не нужную нам войну. И как вы должны понимать, это не только мнение морского офицерства. Достаточно громкие отставки таких фигур, как господа Витте, Ламсдорф, Авелан, Куропаткин, говорят о многом, не правда ли?

– Означают ли ваши слова, что отношения между Россией и Англией претерпят изменения?

– Я не политик, а военный. И как военный я высказал свое личное мнение. Это же относится и к условиям мирного договора с Японией, окончательное решение будет приниматься на переговорах на высшем уровне. По поводу же Британии…

Лично я прекрасно отношусь к Англии и к англичанам. Это великий народ. Но выражение «коварный Альбион» появилось не на пустом месте. Считаю, что отношения между Россией и Японией – внутреннее дело Российской и Японской империй. Мы разберемся сами, без помощи посредников, заботящихся в первую очередь о своих интересах, прикрываясь стенаниями о народе, его правах, свободах и некой абстрактной законности. Причем о законе вспоминают, лишь когда требуется выполнение выгодных именно им обязательств. Иначе внезапно возникают «дополнительные обстоятельства, требующие пересмотра сложившейся ситуации…»

Давайте больше не будем говорить о политике. Как мне недавно сказал наш общий с вами знакомый, Ржевский, «лучше я вляпаюсь в навоз, чем в политику». Жаль, не могу себе позволить такого отношения. – Простите за нескромный вопрос, но надеюсь, что вы сделаете скидку на мою работу журналиста… Вы высказали жесткую позицию относительно взаимоотношений России и Великобритании. Но, судя по публикациям европейских газет, ваше сердце принадлежит некой особе британских королевских кровей. Как ваша избранница воспринимает…

– Мистер Лондон! Вынужден прервать вас, поскольку это сугубо личный вопрос. К оговоренной нами заранее теме беседы это отношения не имеет. Могу лишь добавить, что, если его величество император Николай Александрович даст согласие на мой брак с избранницей моего сердца, она незамедлительно примет православие, став самой верной подданной его императорского величества. И давайте этой темы более мы не будем касаться.

Что же касается лично моего отношения к Великобритании вообще, то я считаю, что, если в Лондоне перестанут смотреть на Россию в основном как на конкурента и противника, нормализация наших отношений произойдет очень быстро. И к обоюдной выгоде. Да, у наших стран накопились определенные обиды, недоверие. Но я ни в коем случае не считаю англичан врагами и искренне надеюсь, что до вооруженного противостояния между нами больше не дойдет. Россия с устойчивой валютой, огромными природными и человеческими ресурсами находится сегодня на старте перед очередным этапом промышленного рывка, и я возьму на себя смелость посоветовать господам промышленникам и финансистам Англии активнее участвовать в различных проектах в моей стране. В противном случае они рискуют потерять долю на самом перспективном мировом рынке ближайших десятилетий. Свято место пусто не бывает, кто не успел – тот опоздал.

– Ок. Извините… Почему вы, капитан первого ранга, не командуете броненосцем, а занимаете на редкость хлопотную должность старшего офицера бронепалубного крейсера?

– Во-первых, как я уже сказал, существенная часть моей службы прошла на берегу. Есть требования военно-морского ценза, опыта командования современным боевым кораблем у меня нет. Поэтому я и был назначен на должность, на которой могу принести максимальную пользу России в этой войне. Я считаю, что пользу Отечеству можно и должно приносить в любом месте, должности и звании. Как офицер, я знаю, что не могу научиться командовать, не научившись подчиняться.

Во-вторых, я человек военный и не имею привычки обсуждать причины тех или иных решений моих командиров. В-третьих, мой корабль – это не просто крейсер первого ранга. За мужество и героизм, проявленные всем его экипажем в бою при Чемульпо, «Варяг» удостоен права нести кормовой Георгиевский флаг! Защищать Родину на таком корабле – высочайшая честь. И я горжусь тем, что меня признали достойным ее. Если на нашем крейсере завтра откроется вакансия мичмана, то на нее выстроится очередь, как лейтенантов, так и капитанов второго ранга…

Пользуясь случаем, хочу поблагодарить в вашем лице, мистер Лондон, инженеров и специалистов верфи Чарльза Крампа в Филадельфии и его самого за этот великолепный крейсер. А также за броненосец «Ретвизан», который, как вы знаете, также весьма успешно сражается в составе Тихоокеанского флота. Этот корабль выдержал подрыв миной во время первого нападения японцев на нашу эскадру, а затем прекрасно показал себя в ночных сражениях с брандерами и в бою у Эллиотов.

И еще один момент. Конечно, критиковать в прессе решения вышестоящего начальства предосудительно, а в военное время тем более недопустимо. Однако же все-таки выскажусь о наболевшем. На мой взгляд, отказ нашего морского ведомства от расширения сотрудничества с мистером Крампом был ошибкой. Как и уклон в нашем кораблестроении на копирование французских образцов. Я ничуть не умаляю боевых достоинств кораблей французского типа. Однако их общая строительная трудоемкость, а следовательно, и время постройки, существенно выше, чем у британских, североамериканских или германских аналогов. В этом одна из важнейших причин того, что эта война вообще была развязана. Если бы наша программа военного кораблестроения «Для нужд Дальнего Востока» была выполнена в срок и в полном объеме, японцы просто не решились бы напасть. Это серьезный урок, и, полагаю, выводы из него будут сделаны правильные.

– Ваши дальнейшие планы?

– Сделать все возможное, чтобы моя страна как можно быстрее и с наименьшими для себя потерями выиграла эту войну, после чего продолжать служить ей так, как того требуют долг и офицерская честь. За сим прошу прощения, скоро моя вахта, мне пора возвращаться на крейсер. До свидания.

– До встречи, и удачи вам, товарищ великий князь! И… если возможно, могу ли я попросить себе место на одном из русских кораблей в предстоящем генеральном сражении?

– Попросить, конечно, вы можете. Но, к сожалению, ответ на этот вопрос уже не в моей компетенции. Хотя, не сомневайтесь, просьбу вашу я обязательно передам контр-адмиралу Рудневу. Полагаю, что на своем уровне он вправе принять решение.

Что же касается генерального сражения, боюсь вас огорчить, но я сомневаюсь, что оно состоится. Сейчас у адмирала Того слишком призрачные шансы на успех в нем. Полагаю, роли поменялись. Теперь, скорее, наш флот будет сторожить выход японцев из их базы.

За сим позвольте проститься. Честь имею!

Глава 1

Призрак лебяжьей канавки

Санкт-Петербург, Лондон Осень – зима 1904 года

– Оленька! Милая моя, что с тобой! Проснись, проснись скорей! Сон плохой? – Вадика выбросило из сладкой дремы от полного ужаса сдавленного вскрика и стонов любимой.

– Господи… Вадик… Слава богу! Мы живы…

– Ну конечно, дорогая моя, не плачь. Конечно, живы. Давай-ка я тебя обниму… Ну, все хорошо? Просто приснилось, да? Давай-ка, лапушка, успокаивайся… Хорошая моя… Вот-а… Трясет ведь всю. Что такое ты там себе еще напридумывала, а?

– Уф-ф… Вот это да… Вадинька! Веришь, я чуть Богу душу от страха не отдала…

– Что такое увидела-то? Рассказывай.

– Сон. Теперь понимаю – сон… Но он приходит уже во второй раз за нами… Первый раз, когда приснился, я свечки поставила, подумала – ерунда. Но сейчас… Подожди, милый… Мне надо помолиться. А потом – расскажу…

* * *

Невзирая на намеки Дурново, увещевания более мелких чинов охраны и даже ее венценосного брата, Ольга все равно периодически сбегала вместе с Вадиком побродить по Питеру вдвоем. С одной стороны – их вела любовь. И им просто хотелось побыть вдвоем. Да и проветриться Вадиму было периодически просто необходимо, Ольга понимала это даже лучше него. С другой – их манил к себе потрясающе красивый, огромный город, который в отсутствие метрополитена казался Вадиму много больше, чем в оставленном им XXI веке, хотя географически все было как раз наоборот.

Сколько раз уже они встречались с ним вот так: двое и он… Город, в котором золотой блеск и величие державного фасада Российской империи органично переплелись с неброской, чарующей красотой его парков, садов и скверов. Город, чей геометрически безупречный абрис першпектив и площадей, сплавленный воедино с мрачными, холодными гротами проходных дворов-колодцев, то нарочито выставляя напоказ, то пряча от сглаза, хранит в себе все главные тайны новой истории нашей страны: от дерзновенных замыслов Петра Алексеевича в смолистых стенах грубо срубленного шведского домика до привидения Инженерного замка и горячечного румянца чахотки.

Город изысканного, благородного барокко и парадно-монументального классицизма дворцов, город симметрии надменно-самоуверенного модерна доходных домов, гранд-отелей и банков, город блистательного инженерного гения, застывшего в гармонии чугунно-стального кружева мостов, парящих над бездонной синевой неба, расплескавшегося в зеркалах его рек и каналов. Город безупречно подогнанных, подобно стальной броне на борту дредноута, гранитных плит, сковавших своенравную Неву и ее меньших сестер благородно-строгими линиями набережных с ошвартованными, вечно грязными, кургузыми дровяными баржами. Город ладана соборов, часовен и дивных ароматов крохотных булочных. Город театров, салонов и дефиле. Город разгульных ресторанов и прокуренных кабаков. Город суетных торжищ и горькой, безысходной нищеты папертей и ночлежек. Город угольного дыма, гула громадных заводских цехов, грохота корабельных стапелей и звенящей тишины музеев…

Этот потрясающий город завораживал обоих, и им казалось, что чем больше они вглядываются в него, тем внимательнее сам он, как таинственная бездна, манящая и пугающая одновременно, вглядывается в них…

* * *

Так было и в этот раз. Но в отличие от всех предыдущих, сегодня и день был особенный, и обстоятельства их побега. Это было ровно через сутки после того, как до Зимнего дошло известие о том, что эскадры Руднева и Чухнина, а с ними и «лайнерный» конвой Александра Михайловича, без потерь прорвались в Дальний, а гвардейцы Щербачева прямо с причалов решительно ударили по тылам армии генерала Ноги, обложившей Порт-Артур.

Выражаясь современным, не вполне литературным языком, движуха во дворце и вокруг него пошла еще та… Николая осаждали дядья и прочие князья, великие и не очень; графья и бароны; маман почти со всей ее собственной Минни-камарильей и фаворитом вдовствующей императрицы князем Шервашидзе во главе; генералы, гвардейские и прочие; адмиралы, министры, губернаторы, земцы, долгожители Госсовета и Сената, послы…

Но то было лишь начало! На следующее утро поднявшаяся волна подлинных и подложных восторгов, охов-ахов-вздохов и почтительных душеизлияний приняла столь угрожающие размеры, что Вадик за полдень попросту не выдержал сцен крупного подхалимажа. Николай понимающе улыбнулся и, отпуская сестру и его от себя, шепнул: «Ступайте, конечно… А нам с Алике придется это все до конца перетерпеть, тут ничего не поделаешь… Царь мы или не царь?»

До торжественной вечерни оставалось еще больше трех часов, и Вадим с Ольгой решили пройтись по Марсову полю и Летнему саду, хотя сейчас он скорее был зимним. Морозы в этом году ударили рано. И изрядно напугавшая горожан перспективой наводнения Нева неспешно отступила от Петропавловки. Кроме стремнин, она почти вся уже схватилась молодым ледком. И сейчас на него, как и на весь город, раскинувшийся по невским берегам, медленно и торжественно сыпались хлопья удивительной, почти новогодней пороши.

«Идут белые снеги, как по нитке скользя…» Настроение у Вадима было лирическим. По всему Питеру, собирая народ, звонили колокольни, издалека перекликались заводские гудки – император повелел с размахом отпраздновать бескровную победу нашего флота и удачное вступление в дело гвардии. С подачи своего военно-морского секретаря в том числе. Как говорится: вовремя давайте народу хлеба и зрелищ! Постараться, вопреки всем потугам агитаторов, не доводить дело до актов открытого неповиновения, вроде нашего Кровавого воскресенья, хотелось не только Николаю…

* * *

Они неторопливо шли вдоль ограды, отделявшей дорожки и партеры Летнего сада от щедро припорошенной молодым снежком Лебяжьей канавки. Удивительно, но сейчас в саду почти не было гуляющих. Снежинки торжественно и чинно ложились на прически, плечи и прочие выпуклые формы мраморных богинь и нимф, на спинки и сиденья пустых скамеек, устилали пушистым белым ковром еще недавно так аккуратно подметенные аллеи…

– Слышишь, Оленька, как снег падает?

– Да… Красиво тут, правда?

– Обалденно просто! А знаешь, я вообще обожаю Питер. Причем в любое время года. Даже когда тянут с неба его бесконечные серые дожди…

Впервые попал сюда в семь лет от роду. И влюбился в него без памяти. Мама тогда таскала меня по музеям, на Исаакий, на экскурсию на катере по мостам, вернее, под мостами Невы и Фонтанки. И на «Аврору», конечно, – она стояла на вечной стоянке и тоже была музеем. Ты представь только: мальчишка, никогда не видевший моря – и вдруг на самом настоящем крейсере!.. С тех пор там всякий раз, когда удавалось приехать сюда, я обязательно проходил пешком весь Невский. Машин поток, автобусы, троллейбусы… Народ, туристы, все куда-то торопятся, бегут, кто в метро, вниз, кто на автобус. За четверть часа Невский от Адмиралтейства до вокзала на нем можно было проехать. А я обожал не торопясь пройти проспект пешком. И вот как-то раз дотопал я до лавры… – Тут он внезапно смолк. Но Ольга ждала продолжения:

– Ну, и… А дальше-то что?

– И решил я по некрополю походить. Даже не знаю, что меня дернуло… И совершенно случайно вышел к надгробию Романа Исидоровича Кондратенко.

– Это генерал, которого недавно в Порт-Артуре японцы чуть не убили?

– Угу. Только там, у нас – не «чуть»… Короче, посмотрел я на это на все. И так тошно и муторно на душе стало… Сходил, купил тряпку со щеткой, ведро, воды пару бутылок, цветы. Как мог привел полузаброшенную могилку полузабытого русского героя в божеский вид. Посидел под липами часок и двинул на вокзал. Вот в тот вечер и случилось со мной это нечто.

– То есть что, Вадюш?

– С того самого времени я вдруг стал чувствовать, что моя скромная персона этому городу не безразлична. Как будто Он меня вдруг увидел. И присматривается. Или рассматривает… То ли удивленно, то ли изучающе, как будто ученый блоху под микроскопом… И знаешь, очень много чего интересного после этого стало со мной вдруг происходить. Заканчивая тем, как я здесь оказался. А начиная с того, что он у меня двух красавиц увел…

– Что-о…?! Ах ты… Плут!!! Ну-ка, рассказывай, негодник, все! Сейчас же. А то я ему верю, а он, оказывается… Ух ты ж… – Ольга шутливо ткнула Вадика кулачком в бок.

– Оль, будешь смеяться, но… Дважды я привозил дам в Питер с надеждой как минимум на романтическое приключение, а может, и большее что, но… как только Он их видел, так сразу – трындец. И разбежались, как в море пароходы… Только не ревнуй, ради бога. Тебя на моем пути тогда и в проекте не было, так что… но…

– Что еще за «но»? Оно?.. Или она?

– А то, что Он мне сказал, что к моей женщине приведет меня сам.

– Это как так?

– Ну… Вот так. Как-то раз, в гордом одиночестве после очередного полного облома, сел я в московский поезд. Тронулись. В купе никого. Народ в вагон-ресторан намылился, а я, глядя в окно на Питер, уплывающий вдаль, задремал. Тут Он мне и шепнул на ушко две фразы: «Не ропщи, твое время не пришло. Ее я тебе дам сам». И все. Тут же и проснулся… Сна – ни в одном глазу. Хмеля – тоже. Подумал сперва – приснилось. А вот теперь смотри-ка, счастье мое, что из всей этой мистики получилось… – И Вадик слегка сжал податливую талию любимой. Рука сама собой чуть-чуть скользнула вниз… Еще немного… Забухало в висках…

– Оленька, как же я тебя люблю, Господи…

– И я тебя, мой хороший… Вадюш… А еще какие-нибудь стихи хорошие расскажи. Из будущего? Как в прошлый раз из Ахматовой, помнишь? Из ненаписанного пока? Такие стихи замечательные. Ну, пожалуйста… Или мне снова нужно тебе приказывать? – Ольга задорно рассмеялась, кокетливо стрельнув взглядом в набычившегося было Вадика. – Ну, будь же умницей, пожалуйста-а… ведь великим княгиням нельзя отказывать.

– Смотря каким. Но ладно. Уговорила… Мандельштам. Осип. И тоже про Питер.

Над желтизной правительственных зданий

Кружилась долго мутная метель.

И правовед опять садится в сани,

Широким жестом запахнув шинель.

Зимуют пароходы. На припеке

Зажглось каюты толстое стекло.

Чудовищна, как броненосец в доке,

Россия отдыхает тяжело.

А над Невой – посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина…

И государства жесткая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

Тяжка обуза северного сноба —

Онегина старинная тоска;

На площади Сената – вал сугроба,

Дымок костра и холодок штыка…

– Нравится? Что молчишь, радость моя?..

В ответ, как ушат ледяной воды на голову, прозвучали искаженные страхом, свистящие, едва слышные слова Ольги:

– Вадик! Там… Смотри: это он!

* * *

Когда с месяц назад Ольга, укутавшись в одеяло и чуть не стуча зубами от пережитого ночного кошмара, рассказывала Банщикову подробности своего мрачного сновидения, Вадим внутренне просто отмахнулся от всякого намека на мистику. Ну, подумаешь, приснилась ерунда всякая. Ну, испугалась бедняжка. Естественно вполне. Но все это фигня, не стоит обращать внимания. Наперсток Шустовского, скорее ко мне под бок – и все пройдет.

И как доктор, и как любящий мужчина, он оказался прав. Сработало и первое, и второе. Через час Ольга сладко заснула в его объятиях, а Черный Человек из ее сна с тех пор о себе больше не напоминал…

Но сейчас он, как будто возникнув из ниоткуда там, впереди, возле угла садовой решетки, неспешно, но неотвратимо шествовал им навстречу. Вадик мог побожиться: он действительно не видел, как этот незнакомец там оказался… Черное длинное пальто со стоячим меховым воротником. Высокий, худощавый, руки в карманах, надвинутая на глаза шляпа-котелок, так, что лица действительно почти не разобрать в сумерках… Ну, прямо один в один!

– Значит, говоришь, всегда оказывался перед нами и приближался, чтобы нас забрать?

– Вадюшенька, мне страшно! Пойдем же отсюда скорее, пока на ногах держусь… Прошу тебя…

– Дорогая, нет. Идем спокойно. Вперед… Это обычный человек. Из костей и мяса. Как и мы. Иди со мной рядом и ничего не бойся!

Но чем ближе надвигалась на них эта таинственная темная фигура, тем явственнее Вадик чувствовал, что был неправ. Ольга уже еле передвигала ноги, вцепившись ему в локоть и второй рукой. Хуже того: он сам начал ощущать реальный, нешуточный страх. А вдруг это не некое материализовавшееся тут потустороннее зло, а вполне реальный господин Борис Савинков собственной персоной? Выследил их! Или кто-нибудь из отморозков Красина? А у него сейчас и револьвера-то с собой нет…

И только когда почти уже поравнявшийся с ними незнакомец чуть приподнял над шевелюрой котелок и, слегка поклонившись, не глядя на Вадима, с легким европейским акцентом вежливо осведомился у Ольги: «С вами все в порядке, ваше императорское высочество? Не нужно ли помочь?» – до него дошло, кто же это. Перед ними стоял британский посол! Сэр Чарльз Гардинг собственной персоной. Ольга Александровна, наконец, тоже поняла, кто именно нагнал на нее столько ужаса, и, медленно выходя из ступора, все еще заплетающимся от пережитого языком выдавила:

– Вы очень любезны, сэр Чарльз. Но… Благодарю вас, все хорошо… Просто вдруг чуть-чуть голова закружилась…

– Добрый день, господин Банщиков. Рад видеть и вас также. Вы ведь, без сомнения, поможете Ольге Александровне добраться до дворца? Все-таки головокружение не симптом здоровья, к сожалению. Хотя тут вам, как врачу, должно быть виднее. Моя карета у входа в сад, могу предоставить ее в ваше полное распоряжение.

– Здравствовать и вам, многоуважаемый сэр Чарльз. Спасибо большое, мы вполне доберемся сами. Здесь недалеко. Не волнуйтесь, пожалуйста, просто ранняя зима, перепады атмосферного давления… Кстати. Простите за нескромный вопрос, а вы всегда приезжаете за двести метров на карете? – неловко попытался сострить Вадим.

– Нет, что вы! Это было бы слишком суетно даже для посланника его величества, любезный Михаил Лаврентьевич, – сдержанно улыбнулся англичанин. – Просто так вышло, что сегодня я срочно уезжаю в Лондон. На дорогу решил прогуляться немного. Проститься с Санкт-Петербургом. До поезда еще есть время…

– Вот как? Покидаете нас… И надолго?

– К сожалению. На родине приболела моя дражайшая супруга, и врачи рекомендуют мне обязательно прибыть. Что, если откровенно, совсем меня не радует. Узнав о несчастном моем затруднении, его величество король Эдуард и его величество государь император Николай Александрович соблаговолили предоставить мне две-три недели для устройства личных дел.

– Вы уезжаете через Берлин или Париж?

– Нет. Через Гельсингфорс. Мне немножко повезло. В Швеции с оказией наш крейсер. И Адмиралтейство дало согласие забрать меня в Портсмут на его борту. Корабль уже вышел из Стокгольма.

– Что ж, тогда добрый путь вам, сэр Чарльз. Скорейшего выздоровления вашей супруге, а вам – возвращения к нам, в Россию.

– Спасибо. Надеюсь, что мы вскоре обязательно встретимся. И хотя день рождения я не смогу теперь отпраздновать в Петербурге, как планировал, надеюсь, после моего возвращения мы что-нибудь придумаем. Буду весьма рад вас обоих увидеть в наших посольских стенах.

– Конечно, сэр Чарльз. Еще раз – спасибо, и счастливого вам пути…

* * *

Дикий грохот потряс, казалось, весь дом, бесцеремонно вытряхивая из неги последних снов его обитателей.

– Откройте, полиция!!

За дверью молчали. Наблюдатели на улице увидели, как одно из окон третьего этажа осветилось светом свечи, там промелькнула чья-то тень. И – тишина…

Добропорядочные граждане должны были открыть дверь немедленно, как только прозвучали эти слова. Вот только добропорядочных граждан за дверью, похоже, не было. А граждане недобропорядочные открывать полиции не стали. Городовые помолотили по двери сапогами и рукоятками револьверов еще минуту. Потом начальство поняло, что в этот раз что-то пошло не так. – Ломайте! – заорал штаб-ротмистр в голубой шинели.

Двое дюжих городовых, разогнавшись, врезались в дверь. Именно так они всегда врывались в воровские притоны. Опыт подсказывал, что после подобного удара дверь вылетала чуть ли не к противоположной стенке помещения. Но… не в этот раз. Ощущение было такое, словно плечом пытались проломить скалу. После второго удара что-то хрустнуло, и один из гигантов, матерясь, схватился за плечо. Второй недоуменно захлопал ресницами:

– Так это, вашбродь, не открывается…

– Фельдфебель! Крикни, чтобы ломали черный ход!

Черный ход ломали долго. Дверь черного хода ничуть не уступала двери парадного по толщине и прочности, а из инструментов у полиции были только кулаки, шашки и рукояти револьверов. Еще через пять минут жандарма осенило:

– Степан! Найди дворника!

Распространяющий смесь чеснока и махорки дворник принес топор. Прорубив в двери отверстие, городовой заорал:

– Вашбродь! Тут решетка!

Принесли кувалду. От могучих ударов с потолка сыпалась штукатурка, где-то лопались стекла и гудело в головах…

Бум! Бум! Бум!..

– Прелестно. Не надоело еще, господа? – Молодой человек в элегантном костюме, с медицинским чемоданчиком в руках укоризненно смотрел на жандарма, напоминающего мельника в своем засыпанном штукатуркой форменном прикиде.

– Господин Банщиков? – Штаб-ротмистр удивленно воззрился на костюмоносителя, которому обещал показать, «как надо арестовывать бомбистов». – Но мы же…

– Перекрыли все входы-выходы. Знаю, знаю. Но я вас перехитрил и вышел через их вход. И перестаньте ломать косяк. Не поможет. Сейчас я ее открою, и вы сможете посмотреть на засовы и решетки. А еще посмотрите вот на это. – Молодой человек сунул руку в саквояж и извлек оттуда… здоровенный вороненый маузер и несколько раз выпалил прямо в дверь, под аккомпанемент визгов кого-то из местных жительниц.

– Там стены досками обиты, потом посмотрим, как глубоко пули в дерево вошли, – прокомментировал он удивленные взгляды городовых, рассматривающих пробоины в нижней части двери, – за сим вашу тренировку по проникновению в помещение, где находятся заговорщики, объявляю законченной. Ибо они уже сбежали через потолочный лаз в квартиру этажом выше и далее через чердак крышами. Теперь давайте я вам, – выделил голосом укоризненно глядящий на жандармов доктор, – расскажу, как надо вламываться в квартиру, полную вооруженных и готовых к бою злоумышленников…

* * *

Неудавшийся убийца Банщикова, эсер Яша Бельгенский, почил-таки не напрасно. Террорист рассказал Вадику все, что он знал. В том числе и адрес конспиративной квартиры, где его инструктировало руководство ячейки. Все аккуратненько и цивильно. Никаких трущоб, никаких потайных ходов и прочего, чем грешат авторы романов про Пинкертона. Обычный доходный дом на обычной улице, семь минут пешком до Невского. В этом доме братья Блюмкины не первый год снимают две квартиры.

В одной живут, а другую, этажом ниже, приспособили под фотостудию. Очень удобно. Пришел человек, заказал себе фотокарточку, или фотопортрет, или еще чего. Люди ходят постоянно, потому как фотография нужна всем, особенно если хорошая. А если кто кроме фотографий и прокламации с гектографа унесет, так оно незаметно, да и одно другому не мешает…

Проблема была в том, что брать эту парочку надо было быстро, тихо и так, чтобы братья ничего не успели уничтожить.

В принципе, жандармы дураками не были. В основном…

Вот только данный конкретный штаб-ротмистр с «редкой» фамилией Сидоров и еще более «редким» именем Иван… То ли он и вправду дурак, то ли ничему не обучен. В голове у Банщикова всплыли строки из еще не написанной в этом мире книги: «Когда в дом начали ломиться, перед тем как уйти через черный ход, я разрядил в них магазин браунинга прямо через дверь. Стрелял не целясь, стремясь притормозить жандармов, и с удивлением узнал, что двое из них были ранены, причем один позднее скончался. В верноподданническом рвении они столпились перед дверью, хотя и знали, что мы вооружены и терять нам нечего…»

Оружие руководство ячейки партии социалистов-революционеров, естественно, имело. Как и основания отстреливаться до последнего патрона. Ибо в случае поимки им по новому «Уложению о наказаниях в военное время» грозила виселица. А вот жандармам этих субчиков нужно было брать исключительно живыми и не особо помятыми.

Собственных «групп быстрого реагирования» у жандармского отделения пока не было, а местные полицейские не годились из-за возраста и плохой реакции. Пришлось идти на поклон к командиру Лейб-гвардии атаманского казачьего полка за казаками, которым и было оказано доверие «захватить анархистов-бомбистов, собирающихся взорвать царя-батюшку за денежку аглицкую»…

* * *

Во дворе дома № 3 на Обводном канале стоял дым коромыслом. В самом прямом смысле этого выражения. По какой-то причине на чердаке загорелся всякий хлам, который всегда образуется там, где долго живут. Ринувшиеся было на тушение пожара обитатели дома обнаружили, что двери на чердак заперты, а замки безнадежно заржавели. К счастью, на пожарной каланче заметили дым и через пару минут во двор, громыхая и звоня колоколом, въехали сразу две пожарные телеги с водяными бочками, насосами и раздвижными лестницами.

Брандмейстер умело распоряжался. Телеги подвели поближе к дому, опустили опоры, лестницы начали подниматься к дымящейся крыше, разматывая за собой рукава пожарных шлангов. По одному пожарному вбежало в каждый подъезд, стуча в двери квартир и требуя, чтобы жильцы немедленно выходили во двор. Вот лестницы достигли края крыши, и пожарные, таща за собой рукава, скрылись в слуховом окне. Запыхавшиеся от быстрого бега городовые встали у подъездов «всех выпускать, никого не впускать». Их коллеги замерли у черного хода. Из подъездов выбегали немногочисленные по полуденному времени жильцы, волоча с собой кошек, канареек, ежиков и прочих домашних любимцев. Последними вышли топорники, крича брандмейстеру, что дом эвакуирован.

– Все жильцы покинули объект возгорания? – спросил городовой у дворника.

Тот встал на пожарную телегу, повертел головой и начал шевелить губами, загибая пальцы. В это время четверо городовых на улице достали из кармана какие-то обрезки труб, дернули за свисающие веревочки и, дождавшись шипения и густого дыма, со всей молодецкой силушки швырнули полдюжины обрезков в окна квартиры на втором этаже, а еще пяток – этажом ниже.

– Аркашки Блюмкина нет, кажись! – закончил нехитрые арифметические подсчеты дворник.

– У моего брата срочная работа! – закричал Михаил Блюмкин – невысокий человечек с грустными глазами, проталкиваясь к городовому. – Он не может сейчас выйти из дома!

– Александр! – заорал брандмейстер подчиненному. – Мухой в подъезд, выведи этого работягу. Не справимся, сгорит ведь, дурень!

– Вы не понимаете! Ему надо… – начал было Михаил, но закончить не успел. Городовой, коротко глянув по сторонам и убедившись, что все, открыв рты, следят за работой пожарных[2], резко пробил ему кулаком в область сердца и, подхватив под мышки охнувшего и начавшего оседать на землю Блюмкина, со словами «Вот сейчас к доктору отведем и тебе полегчает», полуповел, полупонес находящегося на грани отключки активиста партии социалистов-революционеров к карете скорой помощи.

Тем временем посланный в подъезд пожарный, поколотив в дверь руками, ногами и даже каской, выбежал во двор и отрапортовал старшему, что «двери прочные, закрыты, никто не отвечает, а из-за них дымом тянет». Возница подтвердил, что в окне первого этажа, забранном прочными решетками, ничего не видно из-за сизого дыма. Одна из пожарных телег опустила свою лестницу до окна второго этажа, и сразу трое пожарных под крики брандмейстера «Маски! Маски не забудьте, отравитесь!» запрыгнули в окно.

Еще трое их коллег вбежали в подъезд, уперли опоры домкрата в стену рядом с дверью квартиры № 1, закрепили удлинительную штангу, уперли окованную металлом подпорку в дверь квартиры № 2 и бодро заработали рычагами[3]. Через какую-то минуту искореженная дверь вместе с засовом и косяком рухнула внутрь квартиры.

В подъезд повалил вонючий, едкий дым, а тройка пожарных, нацепив на лица смоченные водой плотные повязки, рванулась внутрь. Через пару минут они вернулись, неся на руках заходящегося в диком кашле второго активиста-эсера, которого тут же аккуратно и бережно поместили в карету скорой помощи…

Готовя техническое обеспечение захвата, Вадик вспомнил многое из того, что рассказывал его преподаватель об органической химии вообще и ее использовании правоохранительными органами в частности. Идеально для бескровного захвата подходил ХАФ (хлорацетофенон), слезоточивый газ, обычно используемый для разгона демонстраций. В просторечии – «черемуха». Тот же препод рассказывал, уже после занятий, как в голодном 1993 году весь их факультет зарабатывал на жизнь тем, что создавал самодельные газовые баллончики со слезоточивым газом на базе институтской лаборатории. И даже попутно расписал заинтересовавшимся студентам нехитрую, в общем-то, технологическую цепочку…

Этот эпизод привел еще и к тому, что до выхода в море из Одесского порта вспомогательного крейсера «Ингул», которому предстояло миновать Проливы под флагом Доброфлота, лучшие фармацевтические предприятия Петербурга, Киева и Одессы две недели работали в две смены. В итоге на борт парохода, в добавление к обычным бочкам с составом для постановки дымовых завес, были загружены три десятка бочек с весьма секретным и дурно пахнущим содержимым…

За кадром «пожара» на Обводном осталось то, как накануне, глубокой ночью, казаки затащили на чердак железный лист с дымошашкой, запал которой был подсоединен к будильнику, а перед возвращением аккуратно налили из масленки клея в дверные замки…

Жильцы дома остались обсуждать доблесть мужественных пожарных, а арестованных отвезли в «жандармские застенки» для приведения в нормальное состояние и последующей «разработки».

* * *

Доктор Банщиков вел светскую беседу с господином Гоцом, который все еще нервно протирал слезящиеся глаза платком.

– Итак, ваша еврейская ячейка партии социал-революционеров получила заказ на мое устранение, господин Поц. Причем, что очень интересно, именно рядовая ячейка партии, а не компашка террористов, профессиональных убийц и идейных последышей господина Гершуни, которых вы, господа эсэры, в своем кругу нарекли Боевой организацией.

– Не Поц, а Гоц, я попрошу вас… И почему еврейская? У нас полно русских патриотов, малороссов, в составе Центрального комитета латыш есть, финны участвуют, поляки. Мы выше национального…

– Конечно! Вот только в руководстве все Штейны и Зоны, за исключением уникума Чернова. Зато взрывать себя милашка Гершуни отправляет все больше русских студентов-недоучек и дурех из «благородных девиц» с запудренными мозгами. В этом плане Яша оказался удивительным исключением. Так что кому вершки, кому корешки, это нам понятно. Хоть для конспирации фамилии поменяли бы, что ли, господин Гоц[4] или ввели бы в бюро побольше не евреев. Но вы и до этого дорастете, если вам позволить… Хотя теперь, в этот раз, наверное, уже не позволим… А «поц» в вашем случае не фамилия, тут вы правы. Это эпитет. Ну, кто посылает на боевую акцию близорукого, как крот, исполнителя?

– Да! Мы не беззубый местечковый Бунд! На борьбу здесь встают даже больные и немощные. Ибо переполнилась чаша терпения моего народа. Почему в России, как ни год, так проходит кровавый еврейский погром? И почему это единственная страна, где есть черта оседлости? Почему для нас установлена процентная квота в институты? Вы считаете это справедливым?

Яков… Жаль парня… Но он сам просился, даже в ЦК писал! Вам должок хотел отдать. Лично я считал и считаю, что на работе в массах он был бы куда полезнее. Эх, молодость-горячность…

– Справедливости ищете? Понимаю… Но почему-то именно господа «русские» журналисты типа небезызвестного вам Жаботинского на «собранные русским народом гроши», приплывшие от Леебов да Кунов из-за океана, провоцируют своим мерзким бумагомаранием эти самые погромы. Возражать станете? Только по существу, если можно. Молчите? Правильно молчите… Черта оседлости, «кухаркины дети», говорите…

Согласен, кстати: действительно несправедливо. И также согласен, что с дискриминацией по расовому и религиозному признакам в России нужно заканчивать. Правда, не понимаю, как вы забыли о том, что эта самая «черта» в свое время спасла множество ваших предков-соплеменников от геноцида в Европе. И еще не понимаю, как мое убийство, например, могло все это исправить? Вызвать очередной еврейский погром – это да, таки могло.

Хотя и я мог бы вам напомнить, откуда именно растут ноги у всех вами перечисленных эксцессов. Если бы я, заявившись в ваш дом, вам по пять раз на дню говорил, искренне в это веря, что «я лучше вас по праву рождения», что именно я, и только я «богоизбран», что вы вообще – гой, сиречь «недочеловек, по отношению к которому мне все дозволено», как бы, интересно, вы все это терпели?..

Что тут смешного? Ну, может быть, вы и я – достаточно образованные люди, чтобы отнестись к этому с юмором, особенно если вы начнете шутить по этому поводу первым. Но требовать того же от темного русского мужика, который и читать-то в массе своей не умеет, – извините, не могу-с. Да и не только русского, вы же сами прекрасно знаете, что евреи преследуемы повсюду в мире, кроме Североамериканских Штатов. Поверьте, по сравнению с тем, что может произойти в Германии лет так через тридцать, нынешние российские погромы это так, просто сущая безделица. Там процесс будет индустриализирован, и уж в этом винить русских будет сложно.

Может, все же и вы как-то этот процесс со своей стороны инициировали? И регулярно подпитываете? Помимо евреев столь же гонимой нацией в мире являются только цыгане, ну, там-то все понятно – кочуют, попрошайничают, воруют лошадей, нигде не работают… Короче – их асоциальный образ жизни раздражает. Вы понимаете намек?

– Так и что делать нам, бедным евреям, – тут Вадик не смог удержаться от ухмылки, – если власти им просто не дают нормально, по-человечески работать? Есть списки запрещенных для нас профессий, городов проживания…

– Вот прямо так-таки и не дают? Ах, отобрали доходы введением водочной монополии? Таки жестоко? Но вы умнички, не растерялись. Не к станку же или за плуг вставать! Кто контролирует в России торговлю главным продуктом экспорта, хлебом? А кто производит? Весь народ видит, что тот, кто хлебушек посеял, вырастил, собрал да обмолотил, имеет с пуда в разы меньше, чем тот, кто его всего-навсего перепродал! А кто перекупает по дешевке товар у ворот рынков, чтобы потом продать с прилавка втридорога? За такое и я бы удавил, поверьте… С образом «бедного еврея» это не очень коррелирует.

Что касается черты оседлости… Судя по результатам еврейских погромов в городах, где евреев официально быть не может, это правило все одно не работает. Хотя, если хотите знать мое мнение, все это может и должно быть отменено. И оседлость, и квоты, и прочие оскорбительные искусственные ограничения.

Но главное – я считаю, что у евреев, как и у любой другой исторически сложившейся нации, должна быть своя страна. Тогда у вашего народа будет выбор – строить свое общество, как оно вам самим видится на своей земле, или жить в чужом, но меняя свои идеи и принципы под выбранное место жительства. А не наоборот.

Я вот, к примеру, если перееду жить в Лос-Анджелес, в тулупе, треухе да валенках по улицам ходить не буду. А если буду настолько туп и негибок, что стану, – должен буду смириться, что надо мной все окружающие ковбои хихикают. А иногда и постреливают, до политкорректности этот мир пока не дорос… И слава богу!

Кстати. Вот вы, Абрам Рафаилович, какое именно место вы выбрали бы для создания еврейского государства?

– В этом мире, молодой человек, есть только одно место, которое любой еврей, даже самый не религиозный, признает своей родиной, – слегка обалдевший от столь оригинального монолога Гоц, которому на решение еврейского вопроса вроде было совсем наплевать, вдруг выпрямился в кресле и, кажется, начисто забыл о своем положении, – но туда нам, евреям, путь заказан уже тысячу лет. А уж о создании там своего государства, об этом даже и мечтать бесполезно… Бесполезнее даже, чем о построении, скажем, в России справедливого общества, в котором к человеку будут относиться не исходя из национальности и происхождения, а только исходя из его способностей и талантов.

– Вы не забыли добавить «исходя из его наличного капитала и капитала его семьи»? Но самое смешное – я ничего против построения такого общества не имею. Я только не хочу, чтобы во время этой стройки пришлось перебить и выгнать за кордон четверть населения страны: идея теряет смысл, в долгосрочной перспективе. Ну, а насчет еврейского государства у стен Иерусалима, – при имени этого древнего города атеист и революционер Гоц нервно вздрогнул, – в моем разумении, это совсем не так уж и невозможно. И не только в моем.

– И как вы себе такое представляете? Это просто бред какой-то! Фантастика!

– Напротив, любезный мой Абрам Рафаилович. Представляю себе, как нечто вполне даже реальное. В отличие от сепаратистских бредней некоторых деятелей из вашего ЦК и верхушки Бунда про некую Южно-Русскую республику со столицей в Одессе… И откуда такая местечковая ограниченность? Хотя понятно, дело в хлебе и винной монополии, своя рубашка ближе к телу, не так ли?

Но Палестина – это осуществимо. Причем, если обстоятельства сложатся удачно, в перспективе всего нескольких лет. Ну, или максимум, полутора-двух десятилетий. Открою вам один маленький секрет: через некоторое время государь намечает встречу с неким господином Герцлем. Вам ведь знакома эта фамилия? Император решил поддержать некоторые его идеи. Словом и делом…

Может, валерьяночки попросить? Нет? Хорошо, тогда продолжу.

Как вам прекрасно известно, у России есть свой интерес и давняя мечта на Востоке – проливы и Константинополь. Для овладения ими нашей империи, так или иначе, придется разобраться с Турцией. А при ее развале и разделе организация некоего государства на одном из ее осколков – дело техники и международных конгрессов. Если бы евреи боролись за это с той же энергией и одержимостью, с которой они пытаются раскачать фундамент государства российского, строя планы на создание своего государства как раз в границах вышеозначенной черты оседлости, то эта идея могла бы быть осуществлена лет так через десять-пятнадцать самое позднее…

Это при условии безоговорочной поддержки исторического движения России вашим народом, естественно. Да и погромы под это дело прекратить можно практически мгновенно.

– А погромы с чего прекратятся, где тут логика? – оторопело выдавил из себя Гоц.

– Мы, русские, народ по натуре своей жалостливый. Отношение изменится, как только начнется нормальная продуманная пропагандистская программа, что надо дать вам, бедным, обиженным всем миром евреям, их собственный дом. А заодно и хлебом торговать можно будет без их навязчивого посредничества, и квашеные огурцы с капустой на рынок спокойно возить (тут Гоц слегка поморщился). И никто им в этом не сможет помочь, кроме русского мужика, которому всего-то и надо для этого в очередной раз побить… турок, – улыбнулся Вадим. – Ну, как же можно громить того, кого сам же жалеешь? За кого ради этой жалости кровь свою готов пролить?

Но вот тут евреям придется «вернуть мяч». Ибо жалеть и помогать тем, кто желает твоей стране проиграть войну, пытается организовать финансовую блокаду, ведет пропаганду против государя, призывающего мир дать евреям возможность самим жить в своем государстве, да еще и устраивает взрывы на улицах… Это никак невозможно-с.

– То, что вы сейчас говорите, это действительно не только ваше мнение? Но и…

– После разговора с Теодором Герцлем наш государь император собирается провести встречу с несколькими уважаемыми раввинами и крупными еврейскими банкирами. Не сомневаюсь, что лидеры ПСР будут информированы об ее итогах во всех подробностях. На ней мы попытаемся разъяснить нашу позицию по еврейскому вопросу. Да, черту оседлости надо отменять. Согласен. Возможно, сразу по окончании войны император сделает это сам. Возможно, посчитает, что это уже прерогатива Думы, которая будет созвана сразу после победы.

– Парламент?! И почему, если царь так действительно решил, нужно ждать до конца войны?

– Ну, вы же умный человек, господин Гоц. Сами не догадываетесь разве?

– Нет, если честно…

– Причина-то в вас в основном. Почему такие удивленные глаза? Или вы думаете, что государь мировой империи может принимать решение под давлением банды уличных террористов? Николай Александрович не имеет права потерять лицо. Ему проще с любыми жертвами и кровью передавить вас всех, как ядовитых пауков, но не потерять достоинства в глазах остального мира. Это политически неприемлемо. Россия разворачивается на восток. И положение обязывает, как говорится. Вы меня хорошо понимаете, надеюсь?

– Вполне. Так, а что вы говорили по поводу парламента? Наша партия сможет иметь там свое представительство? Или все это «карманная лавочка» и фикция? – Нет, я не оговорился. Государь планирует созвать парламент – Государственную Думу. Только тешить себя мыслью, что это прямой результат революционного самопожертвования и террора ни вам, ни социал-демократам не стоит. Просто императору и близкому кругу его советников и министров стало очевидно, что без серьезных изменений в политической системе России труднее будет в будущем вести экономическое соревнование с нашими противниками на мировой арене. Увы, его искренняя мечта о всеобщем мире растаяла как утренний туман после взрывов первых японских мин в Порт-Артуре. Так что ничего личного, как говорится…

Для нормальной работы Думы в стране будут создаваться новые и легализованы существующие политические партии. Если вы там поимеете свою фракцию и серьезное лобби, – чего я вам сделать уж точно не дам – мысленно добавил Вадик, – добьетесь многих своих программных целей без больших проблем. Парламентским путем, а не браунингами и бомбами. А прежними своими методами вы добьетесь только повторения судьбы вашего бомбиста – новопреставленного Якова.

Это и передайте вашим коллегам по ЦК ПСР и отморозкам из Боевой организации. Государь просит вас о «прекращении огня» до победы над Японией и выборов в Думу. Повторяю: пока еще – просит. Иначе получите тотальное внесудебное уничтожение всех причастных к убийствам членов вашей партии, вместе со всеми сочувствующими, и высылку семей в Сибирь. На каторгу, а не в ссылку. По законам военного времени. Хотите?.. Что-то опять непонятно, любезнейший Абрам Рафаилович?

– Но как же быть с теми ячейками, которые финансируются староверами или из-за границы? С максималистами? ЦК с ними постоянной связи не имеет… И руководство Боевой организации. Они ведь даже перед ЦК партии не отчитываются! Да еще социал-демократы, они сейчас часто работают «под нас», когда занимаются эксами, – нахмурился Гоц.

– Я бы на вашем месте нашел ее, эту самую связь. Если после их захвата ее найду я, а послание к ним не дойдет, – зловеще проговорил Вадик, – ваши головы тоже полетят. По поводу денег из-за границы… Осень – опасное время года. Вот в Париже недавно господин Троцкий поскользнулся и… под вагончик упал. В Стокгольме бывшего японского атташе в Питере, господина полковника Акаши никак не найдут. Говорят, ушел искупаться…

Что до наших староверов, найдем им конфетку. Пора уже РПЦ голову из трехсотлетней задницы вынуть и вспомнить, что мы живем в двадцатом веке! Раскол у них подзатянулся. Или они друг друга признают, или придется просто организовать для староверов новую, открытую ветвь христианства. Чем они хуже лютеран, скажем? А то многие православные батюшки без конкуренции-то вконец зажирели, как в переносном, так и в прямом…

За РСДРП тоже не беспокойтесь. С ними – отдельный разговор. А вот лидеров Бунда о том, что услышали, вполне можете проинформировать. Думаю, вам это будет попроще, чем мне.

– Не понял – как? Как я должен с кем-то связываться отсюда? Или таки что? Разве я не арестован и могу отсюда выйти?

– Конечно. Сразу после окончания нашей беседы вас освободят.

– Вы шутите? – На лице Гоца читалась смесь удивления и потрясения.

– Нет. Я вполне серьезно. Только не стоит лишних благодарностей, мы же с вами деловые люди. Только сначала, дражайший Абрам Рафаилович, ответите мне на последний на сегодня, но самый интересный для меня вопрос. Так какая же скотина настолько захотела моей смерти?

– Увы, молодой человек, хоть и у многих из нас были к вам… Э-э… некие претензии, так скажем… решение принималось исключительно Боевой организацией, а они, знаете ли…

– Он, вы хотите сказать?

– Ну, да. В общем-то, да… А откуда вы знаете, Михаил Лаврентьевич?

– Это неважно. Потом, возможно, и расскажу кое-что. Вам небезынтересное. Если из нашей сегодняшней беседы правильные выводы сделаете… Стало быть, сам Евно Фишелевич ручку к сему дельцу приложил? Я угадал?

– Да, – обреченно выдавил из себя Гоц. – Хотя, как я понимаю, он не считал ваш вопрос особо приоритетным. А мы сами-то его и не собирались форсировать. Это у Яшеньки к вам было что-то… личное.

– Ну, вы и проголосовали?

– Увы, так…

– А знаете, Абрам Рафаилович, как ни странно, я вам верю. И на прощание – маленькая просьба и серьезный совет. Передайте Виктору Михайловичу Чернову, что я очень хочу с ним переговорить. Он может инкогнито приехать в Россию, не опасаясь преследования, в любое удобное ему время. И немедленно покажите врачам своего брата. Ему срочно нужна операция на позвоночнике. Только не в Лондоне, климат там не тот. Надумаете, тотчас дайте знать. Если что – поможем. Или в Германии все организуем. Медлить с этим вам нельзя…

Кстати, метет-то сегодня весьма недурственно. Ваша шапка, шарф, варежки и шуба здесь, у охраны. Домой пойдете – не простудитесь.

* * *

В Лондоне тоже был снегопад. Тяжелый и мокрый. Северная Атлантика, в несчетный уже раз одолев защитную стену из теплых восходящих потоков Гольфстрима, дыхнула своим промозглым холодом и бросила на Британские острова очередной затяжной циклон. Снег налипал на мокрых ветвях буков и платанов, разбитый в бурую, хлюпающую кашу колесами карет, кэбов и авто таял на брусчатке мостовых. В его мутной пелене прятался не только Биг-Бен и шпили Вестминстера: даже с одного берега Темзы разглядеть противоположный было трудно. Холодная, тяжелая сырость, наполнившая воздух, казалось, была способна проникнуть везде.

Но, похоже, превратности столичной погоды за окнами мало интересовали группу серьезных джентльменов, в последний вторник ноября 1904 года расположившихся возле камина в кожаных креслах и на двух таких же диванах в уютной, теплой гостиной, обставленной в раннем викторианском стиле, но без излишней роскоши. Если не считать повышенного спроса собравшихся на горячий цейлонский чай, конечно. – Джентльмены, поскольку все приглашенные прибыли, мы можем безотлагательно приступить к обсуждению ряда недавних событий в мире. И возможных последствий для Великобритании. А они, должен заметить, могут быть достаточно серьезными. Поэтому нам и пришлось попросить вас, сэр Чарльз, и вас, глубокоуважаемый лорд Керзон[5], прибыть сюда в столь авральном режиме, как выразился любезный лорд Фишер… – Премьер-министр Великобритании Артур Бальфур приветливо кивнул послу в Санкт-Петербурге Гардингу и вице-королю Индии. – Кстати, как вы сумели так скоро добраться из Калькутты, милорд?

– Не считая недели изматывающей болтанки и того, что «Корнуолл» едва не пожег котлы, а уже в Канале мы дважды чуть было не протаранили в тумане сначала наш, а потом французский пакетботы, мое путешествие прошло прекрасно, благодарю вас, сэр Артур.

– Котлы – дело наживное. И не столь горящее по времени, как те политические моменты, что нам сегодня предстоит обдумать. Надеюсь, наш многоуважаемый первый лорд за эту маленькую неприятность на нас не в обиде?

– В обиде, в обиде! – рассмеялся адмирал Фишер[6], почти по-американски обнажив в широкой улыбке на смугловатом, даже для выходца из индийской колониальной элиты, лице два ряда великолепных, крепких зубов: долгие морские непогоды, курение и кулачные забавы юности не смогли причинить им ни малейшего ущерба. – Вы мне задолжали еще как начальнику Портсмутской базы. Обещано же было на дополнительное довольствие кочегарам? И где? Или я напраслину возвожу?

– Господи, мой дорогой адмирал, ну к чему сейчас весь этот грошовый меркантилизм? – тонко усмехнулся Бальфур.

– К тому, что хватит уже играть в одни ворота. Если Кабинет хочет от Флота гарантий безопасности империи, поймите: то, о чем я прошу – вовсе не пустяки и мелочи. А попросить мне скоро придется гораздо больше, чем на починку восьми котлов системы Бабкока. Собственно, это прямо вытекает из темы встречи нашего Комитета, джентльмены, если я верно понимаю то, чем чреваты для нас последние события.

– Ясное дело, что первый лорд Адмиралтейства видит всю проблему исключительно со своей военно-морской колокольни, но ведь русские успехи в этой войне нам в Индии могут аукнуться много скорее, чем Королевскому флоту. Не зря же их агенты активизировались в последнее время в Афганистане. А в Персии все обстоит и того печальнее, – принимая вызов, скрестил руки на груди вице-король Индии.

– Как говорят русские, милорд, зрите в корень. У нас на носу проблема германо-российского союза на суше и на море, плюс разворот Петербурга на запад, что автоматически означает начало драчки за проливы. И Индия тут пока останется третьей пристяжной. Хотя, конечно, вопросов в том регионе хватает. Прежде всего та же Персия. Не столько как торная дорога к вам и вашим дражайшим магараджам с их слонами, сколько как потенциально важнейший источник нефти.

Мне, кстати, до сих пор не ясно, почему многие из здесь собравшихся уважаемых джентльменов год назад постановили не поддерживать японцев в войне. Зачем тогда нужно было заключать с ними формальный союз? Чтобы показать немцам и русским нашу слабость? Еще летом можно было переломить ситуацию. Достаточно было утопить эскадру Чухнина в Красном море. Это сегодня – поздно! И мне нужно выкручиваться, как угрю на сковороде, чтобы удержать видимость двойного стандарта. А тогда, три месяца назад, было в самый раз! И двойной стандарт был бы гарантирован сам по себе. Французы не рыпнулись бы, а немцев мы, если что, отправили бы к рыбам прямо в их Кильской бухте. После чего вернули бы себе Гельголанд, раз и навсегда надев стальной намордник на военно-морские потуги гуннов и их самовлюбленного Атиллы.

– Господа, господа! Прошу вас, подождите, пожалуйста. При всем моем уважении к проблемам Адмиралтейства и администрации Индии, все-таки разрешите нам с глубокоуважаемыми лордом Лансдауном и сэром Хью Арнольдом-Форстером для начала обрисовать уважаемым участникам заседания положение вещей в том ключе, как это представляется Форин-офису и военному кабинету в целом.

Затем мы с вами обменяемся мнениями по срочности и приоритетам, – развел «по углам» едва не сцепившихся Керзона и как обычно заведшегося с пол-оборота Фишера премьер-министр, – смею вас заверить, джентльмены, сегодня вы услышите очень много интересного, что, возможно, поможет нам сблизить позиции по наиболее острым вопросам. И, пожалуй, мистер Кларк, сегодня мы обойдемся без стенограммы…

* * *

Расширенное заседание Комитета имперской обороны[7] премьер-министр Великобритании распорядился созвать в течение ближайших двух недель, тотчас по прочтении полученных Кабинетом телеграфных сообщений с Дальнего Востока о прискорбном и, главное, неожиданном для многих лондонских небожителей известии. Хотя для самого Бальфура, который изначально не слишком верил в военный успех японцев, форменным громом среди ясного неба сообщение о самом неприятном событии с начала войны между Японией и Россией не стало.

Макаров ловко переиграл по очкам японского визави: несмотря на все потуги Соединенного флота и британских морских советников при штабе адмирала Того помешать им, три русские эскадры без потерь соединились в Порт-Артуре. А с учетом известных личных качеств русского командующего это событие было неприятным вдвойне. Высадка гвардейского корпуса в Дальнем, ударившего в тыл японской осадной армии, и погром торгового порта в Осаке были к этому лишь вишенками на торте.

Дальнейший «паровоз» проблем в виде катастрофического падения котировок токийских ценных бумаг, вздорожания стоимости фрахта в Японию почти вдвое, а также резкого «усыхания» очереди судовладельцев, готовых хоть что-нибудь везти туда на любых условиях, уже никого не удивил. Даже удачно провернутая операция по продаже японцам двух эскадренных броненосцев типа «Лондон» с прицепом из практически всех боеспособных чилийских и аргентинских кораблей на общем мрачном фоне ожиданий неизбежного поражения Токио не шибко радовала.

Исполненный черного пессимизма меморандум вице-короля Индии Керзона, опасающегося того, что «следующий скачок бешеного русского медведя» будет в Кашмир или Пенджаб, и заявление сменившего Селборна на посту Первого лорда Адмиралтейства импульсивного Джека Фишера, сделанное в присутствии короля Эдуарда, о том, что германский флот необходимо копенгагировать, не дожидаясь заключения германо-российского союза после победоносного возвращения на Балтику русской Армады с Тихого океана, плеснули нового масла в огонь.

И наконец, недавняя шифровка от посла Чарльза Гардинга о его встречах в Петербурге с несколькими чрезвычайно влиятельными персонами, заинтересованными в англо-российском сближении, но чего, по их собственному мнению, в сложившихся обстоятельствах можно добиться только личностными переменами на самом верху властной пирамиды.

К сожалению, подробно об этих лицах и обсуждавшихся с ними вопросах он имел возможность доложить только лично, поскольку вокруг великобританского посольства в Санкт-Петербурге сложилась такая сложная обстановка, что посол не видел возможности рассчитывать на иной, гарантированно скрытый от русской разведки способ передачи информации…

«Да, пожалуй, более неприятной повестки дня для обсуждения у нас не было за все более чем пятьдесят предыдущих заседаний. Замечательное предстоит юбилейное! Ведь как раз в эти дни нашему Комитету исполнится ровно два года… – Бальфур[8] невесело улыбнулся своим мыслям. – И самое неприятное, что в отличие от Лансдауна, Китченера и Селборна, я-то как раз и был уверен, что японцы в одиночку не справятся с русским медведем.

Сегодня можно долго говорить, верным ли было наше решение, принятое 4 января, когда наш Комитет, обсуждая информацию Токио о том, что война с Петербургом предрешена и неизбежна, высказался за то, чтобы ни при каких обстоятельствах не выступать в поддержку японцев с открытой силой. Мнения лордов Ротшильда, Керзона и Селборна оказались в тот день решающими. Первый уверял, что Россия не сможет вынести современной войны с растянутыми коммуникациями по причине банальной нехватки финансовых средств. С парижским Домом Ротшильдов все было уже скоординировано, так же как с Уолл-стрит и бельгийскими банкирами.

Возможности немцев помочь русским наличностью были сравнительно невелики, кроме того, мы все тогда были уверены, что переговоры Коковцева о заимствованиях на немецком финансовом рынке окончатся ничем, разбившись о проблему заключения нового русско-германского Торгового соглашения. Настроения юнкерства были однозначно воинственными – им требовался реванш за 1894 год, когда русский министр финансов Витте продавил в заключенном с Германией на десять лет Торговом соглашении большинство из российских требований, в том числе низкие немецкие ввозные пошлины для русской сельхозпродукции.

В свою очередь, лорд Керзон потребовал в первоочередном порядке довести индийскую армию до ста сорока тысяч боеготовых штыков и сабель, со всем причитающимся обозом и артиллерией. И хотя генералы Китченер и Бракенберри посчитали эти цифры излишними, не считая русскую угрозу Афганистану, а тем более Индии настолько серьезной, вице-король упрямо стоял на своем. И кстати, его поддержал его величество…

К этому же решению – не ввязываться – склонился бывший первым лордом Адмиралтейства Селборн. Он посчитал, что с учетом бурного роста германского и североамериканского флотов, рисковать потерями в численном составе Ройял Нэйви нам не следует. Вдобавок он был уверен, что японский флот качественно стоит на голову выше русского.

Взвесив все плюсы и минусы, в итоге мы решили вести в отношении России довольно умеренную политику, а японцев поддерживать всем, чем угодно, кроме прямого военного вмешательства. Кстати, наш апрельский договор с Парижем, гарантированно исключивший помощь Петербургу от его единственного союзника, дорогого стоил для японцев. Конечно, неприятно, что ситуацией воспользовался кайзер Вильгельм, активно обхаживающий русского царя и сулящий ему всякие манны небесные. Однако полагаю, последнее слово в этой пьесе все равно останется не за ним.

Но дабы быть честным перед самим собой, и меня, и лорда Солсбери тоже вполне устроило, что большинство членов Комитета высказалось против нашего выступления на японской стороне. Фактор растущей германской угрозы, для обуздания которой нужно улучшать отношения с царем, а не воевать с ним, мы были обязаны учитывать. И меня просто взбесило, что господа из Токио проигнорировали наше предупреждение о нежелательности этой войны для Кабинета при складывающемся положении в Европе. Они попросту решили разыграть английскую козырную карту в своей азартной игре. А такое в отношении Британии не позволительно никому. Ознакомившись с итогами заседания Комитета, именно так и высказался его величество король Эдуард.

Но даже в итоге чисто политической и экономической поддержки японцев мы получили в наш адрес мощнейшую вспышку ненависти по всей стомилионной России, и в первую очередь, к сожалению, – в Зимнем дворце. Гардинг, контролируя ситуацию в Петербурге изнутри, зря в колокола бить не стал бы. Сейчас необходимо думать о том, как спустить давление в этом котле, ни в коем случае не доводя до открытого разрыва. И не потеряв лица при этом. Сам русский царь Николай достаточно консервативен и тактичен для понимания этого. Но вот можно ли сказать то же о его нынешнем ближайшем окружении?

Дело отнюдь не минутное. Возможно, придется потратить годы. Поэтому сегодня мы и решили пригласить на заседание Комитета господ-либералов Асквита, Хольдена и Грэя. Если, паче чаяния, на волне японского разгрома и нашей склоки с упрямцем Джо Чемберленом, который с некоторых пор даже демонстративно уклоняется от присутствия на заседаниях Комитета, может случиться так, что мы проиграем выборы, следующий Кабинет предстоит формировать им. А политика Британской империи должна быть последовательной в столь важном вопросе, как отношения с Россией.

Нельзя допустить, чтобы труды короля по подманиванию галлов, а через них, позже, и царя, пошли прахом! Только бы не довели дело до военного столкновения наши джинго[9], типа Горацио Китченера[10], которого лорд Керзон, хвала Господу, оставил на хозяйстве в Индии, или «Джеки» Фишера, сменившего на днях в Адмиралтействе холодного и рассудительного Селборна, который был профессиональным политиком, а не палубным «морским волком».

Сперва неуемный адмирал притащил за собой в Портсмут шлейф его взрывной деятельности на Китайской станции и Средиземноморской эскадре, взбаламутив все и всех своими подводными лодками, надбавками кочегарам и грядущим переводом энергетики кораблей на нефть. Теперь мы получили Джека, во многом благодаря его величеству, кстати, во главе всего Флота. Да, пожалуй, лучшей страшилки для кайзера выдумать было нельзя, но и реакция белой кости флотского офицерства на это назначение была вполне предсказуема. Достаточно вспомнить последние высказывания лорда Чарльза Бересфорда.

Так что сможем ли мы с адмиралом Фишером сработаться – вот в чем гамлетовский вопрос…»

* * *

– Джентльмены. Я имел честь специально пригласить на наше заседание генерала сэра Генри Бракенберри, помощника генерал-квартирмейстера генерал-лейтенанта Альтхама, а также кэптэна сэра Чарльза Оттли, директора морской разведки. Поскольку нам сейчас крайне важно получить всю последнюю информацию о ситуации в Маньчжурии и у Порт-Артура, которой обладают армейские и флотские разведывательные органы. Полагаю, что вы, господа, не будете в обиде за то, что я в некотором смысле действовал при этом через ваши головы? Прибытия лорда Керзона мы ждали только через три дня, поэтому я вынужден был сегодня поторопить события, узнав, что вице-король уже в Лондоне, дабы не терять ни единого лишнего часа. – Бальфур слегка поклонился в сторону расположившихся вместе с лордом Селборном чуть обособленной группой Хью Арнольд-Форстера, секретаря военного кабинета, лорда Уильяма Бродрика, военного министра и адмирала Джона Фишера.

– Кроме того, дабы исключить на будущее влияние на наши сегодняшние решения любых превратностей внутренней политики, я пригласил разделить сегодня с нами бремя непростых решений наших коллег и оппонентов из либеральной партии. И конечно, лорда Эшера, имевшего вчера весьма содержательную беседу по теме нашего заседания с его величеством. Также по моей просьбе прибыл из Санкт-Петербурга сэр Чарльз Гардинг с важными, самыми свежими новостями из российской столицы. Итак, джентльмены, к делу. На повестке дня у нас стоят три вопроса. Я сформулирую их, по возможности, предельно кратко. Первый: поскольку поражение Японии в войне с Россией представляется неизбежным, какие шаги должна предпринять Британия, дабы не допустить окончательного разгрома Токио и его полной капитуляции? И сколько это, пусть в первом приближении, нам будет стоить? Второй: до какой степени может сегодня распространяться наше давление на Россию в японском вопросе, с учетом прогрессирующего роста германской угрозы, и, следовательно, крайней нашей заинтересованности в привлечении Петербурга к участию в Антанте? Третий: на какие шаги может и должна пойти империя, если в ближайшее время станет ясно, что наши усилия привлечь царя к союзу окажутся тщетными или более того – вероятен его альянс с кайзером?

* * *

– Должен заметить, господа, что мой срочный приезд в Лондон был вызван не только и не столько тем, что наш глубокоуважаемый господин председатель пожелал учесть мое скромное мнение при сегодняшнем обсуждении. – Посол Гардинг поклонился в сторону Бальфура. – К сожалению, после вскрывшихся недавно фактов попытки подкупа двух высокопоставленных сотрудников моего посольства, включая даже первого секретаря Сесила Спрингс Райта со стороны русской разведки, я не смог доверить бумаге и шифру важнейшую информацию о трех встречах в Петербурге, которые у меня состоялись в этом месяце. Я счел, что риск подставить доверившихся нам персон слишком велик, а они для нас сейчас слишком ценны. Вынужден признать, я перенес чрезвычайно огорчительный удар, обнаружив, что начальнику моей канцелярии была предложена «скромная» сумма в тысячу фунтов за то, чтобы он выкрал копию одного из наших дипломатических шифров. Поскольку, раз речь шла лишь об одном коде, надо полагать, два других у русских уже имеются.

Господин Витте, о встрече с которым я буду говорить далее, заявил, что ему все равно, насколько подробно я передаю наши беседы, если это делается в устной форме, но умоляет меня ни в коем случае не пересылать сообщения письмом или телеграфом, поскольку содержание почти всех посольских телеграмм и почты «им известно…». Тут он определенно имел в виду новую тайную политическую полицию царя Николая, так называемую ИССП.

В конце октября я инкогнито переговорил с Сергеем Юльевичем, который в настоящее время хоть и отстранен царем от активной деятельности, сам так вовсе не считает. Он готов бороться как за себя, так и за лучшую участь для Российской империи в том плане, как он себе это представляет. Поддерживают его в этой решимости многие влиятельные фигуры, в том числе вдовствующая императрица. Хотя, полагаю, она не вполне отдает себе отчет в том, как далеко при этом готов зайти бывший царский министр финансов и премьер. Затем, как оказалось, в свете предыдущего моего разговора с господином Витте, со мной тайно встретился великий князь Николай Николаевич младший…

Полагаю, вы уже достаточно заинтригованы? Ведь в пробританских настроениях этот горячий поклонник парижского стиля жизни ранее замечен не был. И наконец, аудиенция, которую я, опять же, в режиме полной секретности получил у великого князя Владимира Александровича. Причем, как и в первых двух случаях, инициатором этой встречи был не я.

– Сэр Чарльз, мы уже внимательно ознакомились с вашим отчетом. Скажите только, как вы сами считаете, сколь серьезно желание, так скажем… определенных кругов дворцовой камарильи пойти до конца в деле смены главы правящей династии? – не совсем тактично перебил Гардинга его непосредственный начальник, глава Форин-офиса Лансдаун.

– Полагаю, оно более чем серьезно, милорд. Старшее поколение Романовых стремительно утрачивает влияние на решения царя, почувствовавшего вкус власти. А наследник-гемофилик, лишая нынешнюю царскую семью дальнейших тронных перспектив, только поддерживает их решимость самим фактом своего появления на свет. Полагаю, что перед нами образование в России фронды посерьезнее, чем во времена покойного Павла Петровича.

– А как вы расцениваете заявления царя Николая о его готовности тотчас после войны ввести Конституцию и парламентаризм?

– В большинстве великокняжеских дворцов этому не верят. Соответствующие настроения царят и в головах большинства гвардейских офицеров. Кстати, как и в среде либерального крыла их буржуазии, которое де-факто представляет господин Витте. И тем более среди интеллигенции.

Достаточно показательно, что партия социалистов-революционеров не свернула своей террористической деятельности, а это было бы самым верным барометром. Кстати, трагическая гибель японского полковника Акаши в Стокгольме, безусловно, организованная русской разведкой, лишь на пару недель прервала налаженный канал финансирования левых элементов в России, и должен особо сказать, что за успехи в этом вопросе я бы рекомендовал отметить нескольких сотрудников нашего посольства. Подробную докладную я представил лорду Лансдауну.

– Благодарим вас, сэр Чарльз. Это, безусловно, чрезвычайно важная информация. Но стоит ли нам явно поддерживать эти настроения? Конечно, при необходимости финансовую поддержку мы сможем обеспечить. Как и моральную. Но все телодвижения в этом вопросе должны оставаться «под ковром». Тем паче пока не ясна ни реакция царя на наши и американские предложения по посредничеству в деле урегулирования конфликта с Токио, ни его приоритеты на послевоенный период. Все-таки темпераменты упомянутого вами Павла Петровича и Николая Александровича несколько различны, а рычаги воздействия на нынешнего русского государя далеко не все потеряны, и не только родственно-монархические. Кстати, об организации возможного визита в Санкт-Петербург его величества короля я бы предложил подумать очень серьезно.

Крайне желательно также, чтобы Париж как можно быстрее задействовал все свои приводные ремни для скорейшего мирного урегулирования на Дальнем Востоке… – С этими словами Артур Бальфур выразительно посмотрел поверх очков на холодное, непроницаемое лицо лорда Ротшильда. – А теперь, джентльмены, давайте дадим слово военным. В первую очередь хотелось бы узнать ваш прогноз, господа, по поводу того, как долго еще продержатся против русских японские армия и флот. И чем мы сегодня можем помочь им сражаться подольше, дабы время и место для нашего политического маневра не оказались слишком ограниченными.

При этом прошу вас учесть, что ни о каком пересмотре наших решений от 4 января не может быть и речи. Мы не должны позволить японцам прямо вовлечь нас в эту войну, как бы печально для них ни развивались события. Кстати, об этом же умоляют нас и французы. Интересные подробности недавней неофициальной встречи господина Делькассе с лордом Лансдауном и со мной вы также сегодня узнаете…

Глава 2

Осакская побудка

Филиппинское море, Осакский залив 09–10 ноября 1904 года

– Ваше превосходительство! Разрешите доложить, наше место по счислению на семнадцать часов – 134 градуса 55 минут восточной, 32 градуса 40 минут северной. До входа в пролив Кии сто двадцать миль, – доложил вошедший в ходовую рубку «Ушакова» младший штурманский офицер броненосца прапорщик Зорич.

– Спасибо, Эммануил Иосифович. Когда производили обсервацию и кто?

– Лейтенант Максимов, по солнцу, утром проглядывало. Семь часов сорок минут назад.

– Добро. Ну-с, командуйте к повороту. Курс – норд, ноль – обернулся к командиру корабля Сильману контр-адмирал Беклемишев.

– Туман так и ползет, Николай Александрович. Может быть, подождем часок-другой? Ветерок тянет, есть ведь шанс, что в итоге разгонит.

– Федор Федорович, любезный, вы же не хуже моего знаете: в это время года здесь куда вероятнее, что к утру он вообще как молоко станет. Тем более ближе к берегам. А вот то, что и вам, господа офицеры, и мне одеться потеплее не помешает, так это точно. Сырость эта уже до костей пробирает…

Такой погодой просто грех не воспользоваться: волнение меньше балла… Нет. Вперед и только вперед! Мы и так из-за этого трехдневного шторма отстаем от расчетного времени на пятнадцать часов. Но нет худа без добра, проплюхаем ночь потихоньку, без перегруза машин. Прилив в проливе Кии нам добавит узла полтора, так что к узости пролива Китан подойдем как раз за час-полтора до максимума высокой воды. Сегодняшний день мы потеряли, с этим уже ничего не поделаешь, зато к цели подойдем в расчетное время суток, на восходе.

– Эммануил Иосифович, по вашим с Максимовым и Сипягиным расчетам, что у нас получается?

– Пройти ворота пролива Кии мы должны за два часа до рассвета. С учетом приливного течения скорость нужно держать восемь узлов.

– Спасибо… А если мы часа три сейчас простоим?

– Минуточку… Так… На одиннадцати узлах нужно будет идти. Наши транспорты вполне поспеют.

– А не вылезем на камни в тумане, Николай Александрович? – озабоченно проговорил старший офицер «Ушакова» Мусатов.

– Навигационный риск есть, конечно. Но я в наших штурманах уверен. При ширине пролива в узости в двадцать миль да промахнуться? И в конце концов, Александр Александрович, мы ведь не зря впереди этот конфискат пустили, а за ним уже «Храброго». Так что, ежели вдруг… Но все равно: не дай бог!

Минут через двадцать встанем, как всем отрядом ляжем на новый курс. Первый пункт плана мы выполнили: не открытыми противником вышли на широту горла пролива Кии. Теперь пути назад нет, мы должны атаковать в любом случае – Камимура нас перехватить на отходе не успевает.

Игорь Андреевич, прикажите набрать сигнал по отряду: «Лечь в дрейф. Командирам прибыть на флагман». Предварительный – как перестроимся, исполнительный – как все отрепетуют. В сумерках, да еще и с туманом, нас уже никто не опознает. Тем более ночью. А к утру как раз пройдем остров Ишима. Вряд ли их наблюдатели оттуда нас засекут.

– Есть! – вахтенный начальник мичман Дитлов козырнул, выходя из рубки на мостик.

* * *

– Все собрались, господа офицеры? Тесновато, конечно, но не обессудьте. Ну-ка, чайку! Чайку горяченького миноносникам нашим! Продрогли, небось? Сейчас согреетесь… Однако пришла пора нам начинать у самураев в горнице шорох наводить. Время пошло. У меня, откровенно говоря, на душе пусто как-то даже. Отработали все изрядно, и мы, и штаб командующего, для той спешки. Так что просто неловко перед япошками. Да и не только перед ними, ведь не им одним завтра достанется. Кстати! Как раз к случаю. Мне Всеволод Федорович перед расставанием анекдотец рассказал. Изрядный весьма… Стало быть, встречаются два подвыпивших малоросса:

«Привет, Петро!» – «Привет, Михась! А пидэмо москалям морды бити!» – «Хм… Гарно! Це дило… Тильки, Петро, а коли вины нам набуцкають?» – «Тю… Та нам то за шо?!»

К чему это я… Конечно, мы обнаглели. Шутка ли, с семью истребителями, канонеркой, тремя ББОшками и шестью минными катерами лезть на крупнейший неприятельский порт, защищенный полутора сотнями орудий и миноносной флотилией. Но, как мы все понимаем, задача для нас вполне по силам. А чтобы никто ничего не забыл, сейчас еще раз пробежимся по пунктам. Давайте-ка все поближе к столу…

Пока теснившееся общество скрипело стульями и креслами, Беклемишев попросил своего флаг-офицера кавторанга Свенторжецкого подготовить карту предстоящей операции, и когда все, наконец, расселись, констатировал:

– Итак, господа, мы идем в бой. Отменительного сигнала по телеграфу через Егорьева мы не получали, так что план оставлен в силе. Первый шаг сделан: дошли не обнаруженными и никого не потеряв. «Невки» держались в строю и на волне удовлетворительно, о штормовых и иных повреждениях никто из вас не докладывал, – контр-адмирал Беклемишев обвел взглядом сосредоточенные лица командиров истребителей, – значит, как я понимаю, к бою вы готовы. «Храбрый» тоже на волне смотрится прекрасно, признаю, что вы, Давыд Васильевич, были правы, когда заставили меня разрешить вам взять по тридцать пять шрапнелей на каждую шестидюймовку сверх комплекта. Даст бог, придутся кстати…

Ох, замечательный чаек! Все попили? Согрелись? Вот и славно. Ну, докладывайте, будьте добры, Евгений Владимирович. Что и кто нас ждет.

– Итак, господа, общая характеристика береговой обороны Осакской бухты, или залива Идзуми, как его зовут сами японцы. Входными воротами в Осакскую бухту является сравнительно узкий, менее трех миль на входе, но глубоководный пролив Китан, открытый в обширный залив Йошино, который, в свою очередь, сообщается с Филиппинским морем через пролив Кии. Пролив Китан расположен между западной оконечностью острова Токушима и юго-восточной оконечностью острова Авадзи. Между Токушимой и мысом Када лежит еще один остров – Тарушима, примерно равный первому по площади. Эти два небольших острова преграждают вход в Идзуми-ван, оставляя туда из залива Йошино три прохода. Западный, упомянутый пролив Китан, является судоходным. Он в несколько раз шире, чем два других, расположенных восточнее него пролива, а глубины в нем достигают ста метров, позволяя свободно проходить любым типам кораблей и судов. Два малых пролива мелководны, изобилуют подводными камнями, и в период отлива средний непроходим вовсе. Даже для небольших рыбачьих парусников. Трудности навигации дополняет то, что перепад высокой и низкой воды в заливе достигает двух с лишним метров, а максимальная скорость приливно-отливных течений зафиксирована на уровне шести узлов. Кстати, по заслуживающей доверия информации, с началом войны японцы перегородили оба этих узких пролива бонами.

В проливе Китан боны отсутствуют. Ставить там таковые или минировать этот пролив – занятие бессмысленное. Что касается бона, держать в проливе с такими течениями и интенсивным движением судов сооружение подобного размера просто нереально. В отношении мин есть два принципиальных момента. Во-первых, постоянные их срывы повлекут за собой серьезную и постоянную угрозу собственному судоходству. Во-вторых, это главный порт страны. Перекрыть пролив к нему минами – значит колоссально усложнить себе и нейтральным купцам жизнь. И многие из последних не рискнут везти груз в «защищенный» таким образом порт. Следовательно, и это принципиально важно, ни мин, ни искусственных препятствий в проливе мы не встретим.

Японцы уповают прежде всего на их береговую артиллерию, как на главную защиту портовой зоны. Такому положению дел способствует и рельеф местности в районе пролива. В непосредственной близости к побережью, не далее полутора-двух миль, как на острове Авадзи, так и на Кюсю в районе мыса Када и мыса Арида, лежащего к югу от города Вакаяма, есть высоты более тысячи футов. Остров Токушима представляет собой скальный массив с высотами до шестисот-восьмисот футов. Остров Тарушима выглядит на этом фоне лилипутом – его высота в западной оконечности не достигает ста пятидесяти футов, плавно понижаясь к востоку.

С учетом удобства секторов обстрела, высот и скального грунта японцы расположили свои береговые батареи в трех тактических группах. Группа «Юра» на Авадзи объединяет одиннадцать батарей, на вооружении которых находятся 62 орудия: шестнадцать 9-сантиметровых пушек на батареях № 1 и № 2, двенадцать 12-сантиметровых пушек на батареях № 3 и № 4, десять 15-сантиметровых орудий на батареях № 5 и № 6. На батареях № 7 и № 8 установлены одиннадцать 28-сантиметровых «осакских» гаубиц, а на батарее № 9 находятся четыре 24-сантиметровые пушки также производства Осакского арсенала. Высота верков этих батарей от 280 до 480 футов над уровнем моря. И наконец, дальнобойные 27-сантиметровые пушки Шнейдера. Их имеется восемь. Они стоят на батареях № 10 и № 11. Высота их расположения порядка 680 футов, и отстоят они от моря в глубину острова примерно на милю.

Группа «Томагошима» включает в себя шесть батарей при тридцати четырех орудиях на Токушиме. Из них одна пушечная – на небольшой возвышенности его восточной оконечности. Это батарея № 6. Там расположены четыре 24-сантиметровых орудия. Плато от середины острова до западной оконечности буквально упихано орудиями. Батареи № 1 и № 2 имеют двенадцать 12-сантиметровых, а № 3 – шесть 15-сантиметровых пушек и, наконец, № 4 и № 5 – девять 28-сантиметровых гаубиц. На островке Тарушима орудий нет.

Третья группа батарей, «Када», имеет сорок восемь орудий. Восемь батарей. В районе одноименного мыса – четыре. № 1 – шесть 9-сантиметровых пушек, № 2 и № 3 имеют одиннадцать 12-сантиметровых, а № 4 – пять 15-сантиметровых орудий. В районе мыса Арида находятся батареи № 5 и № 6 с десятью 28-сантиметровыми гаубицами. А несколько дальше от береговой черты, примерно в полутора милях от берега, стоят батареи № 7 и № 8 с восьмью шнейдеровскими 27-сантиметровыми. Принцип расположения батарей этой группы аналогичен группе «Юра». Кроме того, они отвечают непосредственно за оборону рейда портового города Вакаяма, где японцами организован ночной отстойник для транспортов и таможня. Ночью движение купцов в проливе Китан запрещено. У Вакаямы дежурят два номерных миноносца из приписанных к морскому округу Курэ и брандвахта – вооруженный пароход. Подобного типа брандвахта стережет и горло пролива Китан. Возле нее также обычно держатся один-два миноносца.

Вот так в первом приближении выглядит противостоящий нам с вами противник по артиллерийской части. Почти полторы сотни стволов… Но, как отметил на военном совете у Иводзимы Степан Осипович, не так страшен черт, как его малюют. И причина такой оценки очевидна. Среди этих пушек и гаубиц нет ни одного современного скорострельного орудия. Кроме того, даже в пределах одного калибра, что в особенности относится к шести– и пятидюймовым пушкам, имеет место разнотипность артсистем.

В качестве примера приведу 25-, 35– и, возможно, 45-калиберные 12-сантиметровые пушки Круппа, заводов «Шнейдер-Крезо» и «Сен-Шамон»; 15-сантиметровые представлены 35– и 40-калиберными также систем Круппа и Сен-Шамона. Все разработаны в период с 1880-го по 1892 год, и среди них, повторюсь, нет ни одной, по скорострельности сопоставимой с нашими пушками Кане аналогичного калибра или же армстронговскими, стоящими на вооружении японского флота. Реальную их скорострельность можно оценить в один-два выстрела в минуту или даже несколько меньше: навряд ли японцы существенно улучшили эти орудия в сравнении с теми аналогами, которые имелись и имеются на вооружении ряда европейских армий и флотов.

Исходя из наших планов атаки осакского рейда истребителями, именно орудия этих калибров будут представлять для «Невок» наибольшую угрозу, не сравнимую, однако, с той опасностью, каковую несла бы эта сотня пушек, будь они современными и скорострельными.

Скученность большого количества береговых батарей на относительно небольшой территории, что, как видно на карте, имеет место на острове Авадзи и острове Токушима, не только облегчает задачу ведения огня по ним; ее следствием делается наложение их секторов обстрела друг на друга, что неизбежно приведет не к взаимному усилению батарей, а к тому, что они попросту будут мешать друг другу вести пристрелку.

Разнокалиберность батарей и разнотипность установленных на них орудий исключает возможность централизованного контроля огня нескольких батарей по одной цели или группе целей. При таком положении вещей можно предположить три возможных способа стрельбы: в первом случае батареи ведут огонь по очереди, что в разы уменьшает суммарную огневую производительность укрепленного района, сокращает время действия и снижает эффективность стрельбы каждой конкретной батареи, вынужденной передавать эстафету соседней, едва успев пристреляться; во втором случае, являющемся разновидностью первого, две или три соседние батареи пристреливаются по очереди, после чего все вместе открывают огонь на поражение, что в итоге несколько повышает огневую производительность и эффективность стрельбы назначенной группы батарей; в третьем случае все батареи, которым позволяют их секторы обстрела, стреляют одновременно, руководствуясь либо заранее разработанными правилами стрельбы по площадям, либо разумением их командиров. В результате образуется визуально эффектный шквал огня, а море закипает от всплесков снарядов вокруг кораблей неприятеля, что, однако, вовсе не ведет к обязательному его поражению.

Первые два способа применимы к стрельбе по тихоходным целям, движущимся строго определенным курсом. Для стрельбы по целям, маневрирующим на большой скорости (пятнадцать и более узлов), подходит исключительно третий способ, так как при быстром и непрерывном изменении координат цели и по дальности, и по направлению пристрелка теряет смысл.

Под интенсивным огнем маневрирующих броненосных кораблей японские береговые батареи, расположенные на открытых позициях, не смогут оказать им длительного, упорного сопротивления. Тем паче если противник будет в ответ обстреливать их высокобризантными фугасами и шрапнелями. Личный состав из открытых орудийных двориков будет вынужден либо спуститься в укрытия, либо покинуть расположение батарей, а орудия в ходе обстрела достаточной продолжительности будут уничтожены или серьезно повреждены.

Необходимо подчеркнуть, что стрельба с ходу по неподвижной цели представляет собой задачу более простую, нежели стрельба с места по цели движущейся: в первом случае не требуется вводить поправку на упреждение. Что подтверждается результатами наших стрельб на походе и у Горки.

Наши броненосные корабли имеют двадцать три среднекалиберных скорострельных орудия. По своей боевой огневой производительности они практически сопоставимы со всей сотней стволов на японских батареях. Однако необходимо учитывать, что в бортовом залпе будет участвовать половина нашей артиллерии, зато при запланированном распределении целей проблем с наводкой у нас возникнуть не должно.

Каждому кораблю назначена своя группа целей и порядок их подавления. Здесь ничего нового, господа, добавить я не могу: на «восьмерках» «Ушаков» работает район «Юра», «Сенявин» – остров Токушима, за исключением батареи 24-сантиметровых пушек на восточном мысу, «Апраксин» – эту батарею, она будет угрожать «Ушакову», и район «Када». «Храбрый», после прохода истребителей в залив, маневрируя по способности, должен подавить батарею из таких же пушек на западном фланге района «Юра», прямо угрожающую «Сенявину».

Порядок обстрела целей ясен. Если противник открывает огонь по нашим истребителям до момента вхождения в пролив Китан «Ушакова» и «Сенявина», начинают работать среднекалиберные батареи и шестнадцать крупповских девятисантиметровок на косе у берега острова Авадзи, а также среднекалиберные батареи на западном мысу острова Токушима. Если истребители прорвутся, воспользовавшись элементом внезапности, огонь открывается после их прохода проливом. Постараемся упредить противника, так как неожиданные залпы вдогон могут быть опасны нашим минным судам. После ухода Коломейцова и Матусевича в Осакскую бухту главной целью наших кораблей становятся батареи тяжелых пушек и гаубиц.

На «Апраксин» возложена дополнительная нагрузка – он должен обеспечить выход в атаку на якорную стоянку транспортов у Вакаямы наших минных катеров, поскольку пара находящихся там миноносцев попытается им помешать.

Важная задача возложена на «Храбрый». Во-первых, брандвахта и миноносцы при ней у пролива. Вы, Давыд Васильевич, должны, прикрывшись нашими головными пароходами, сблизиться на эффективную дистанцию, и когда станет ясно, что противник всполошился, решить эту проблему. Во-вторых, сразу после этого вам надлежит занять артиллерийскую позицию № 1 и шрапнелью и фугасами привести к молчанию батареи № 10 и № 11 группы «Юра» на острове Авадзи, чем обеспечить «Сенявину» и «Ушакову» спокойную работу по определенным им целям. И наконец, в-третьих: когда наши истребители двинутся на выход из залива, вам надлежит прикрыть их своей артиллерией, не останавливаясь для этого даже перед входом в залив, если обстановка того потребует…

Теперь более подробно о японских артсистемах. Основой орудийного парка японской тяжелой береговой артиллерии являются 28-сантиметровая гаубица и 24-сантиметровая пушка, обе образца 1890 года, англо-итальянской конструкции, производящиеся серийно на арсенале в Осаке. Кстати говоря, большая часть стволов для них была сделана в Англии, а лафетов – в Италии, что не лучшим образом характеризует мощности этого арсенала.

Один выстрел в три минуты – такова оценка нормальной технической скорострельности таких гаубиц офицерами германского генштаба. Она, в отличие от боевой, не учитывает время, необходимое для прицеливания, наведения на цель. Чтобы не быть голословным, вот краткое описание процесса заряжания рассматриваемой гаубицы.

За точку отсчета примем тот момент, когда ствол орудия был опущен на угол, пригодный для заряжания. Понятно, что при угле семьдесят шесть градусов к горизонту гаубицу не зарядить. Очередной снаряд весом около 220 килограммов, поданный из погреба, соответствующий номер расчета уже подкатил на специальной тележке к основанию орудия. Другой номер, используя заплечные ремни, доставил из порохового погреба пенал, содержащий картуз с 20-килограммовым зарядом бездымного пороха. После этого орудийной прислуге, общая численность которой двенадцать человек, надлежит выполнить следующие операции: подкатить тележку со снарядом к подъемному крану по пандусу, прикрепленному к поворотной раме лафета; застропить снаряд с помощью приспособления, состоящего из переднего кольца, задней насадки и соединяющей их цепной перемычки, и подцепить снаряд гаком крана; с помощью ручного привода поднять снаряд краном на высоту оси казенной части орудия, после чего поворотом крана подвести его к открытому затвору; опустить снаряд на отведенный в сторону зарядный столик, расстропить снаряд, вернуть зарядный столик в исходное положение и втолкнуть снаряд ручным прибойником в зарядную камору; положить на зарядный столик картуз с зарядом, втолкнуть его в зарядную камору и закрыть затвор.

Проделать все перечисленные операции с тяжелыми и опасными предметами быстрее, чем за три минуты, можно разве что на состязаниях лучших орудийных расчетов крепостной артиллерии на приз императора. А затем надо сделать самое главное – навести посредством мускульной силы прислуги 24-тонное орудие в целом и 10-тонный ствол в частности на движущуюся цель, которая за время заряжания гаубицы весьма значительно изменила свое положение относительно ее огневой позиции и по дальности, и по направлению. Отсюда вытекает, что реальная боевая скорострельность этого орудия – один выстрел в пять минут.

Как было сказано, второе основное тяжелое орудие японской береговой артиллерии – 24-сантиметровая пушка. Разработанная на пару с 28-сантиметровой гаубицей, она отличается от нее только калибром, массой снаряда (150 килограммов) и, как и положено пушке, длиной ствола в 23 калибра. Несколько иная и конструкция лафета. В главном же для нас «осакские сестры» идентичны: подача боеприпасов посредством крана, раздельно-картузное заряжание, ручные приводы механизмов наведения и, как следствие – неповоротливость и медлительность. По дальности стрельбы – девять километров – пушка превосходит гаубицу, по скорострельности – едва ли.

Двадцатичетырехсантиметровый парк дополняет некоторое количество 27-сантиметровых пушек с длиной ствола в 26 калибров французской фирмы «Сен-Шамон» образца 1884 года, которыми, в частности, была вооружена шестиорудийная батарея на мысе Каннон, а также 36-калиберные пушки Шнейдера образца 1889 года. Эти системы в целом аналогичны орудиям, находящимся на вооружении старых французских броненосцев.

Мне удалось рассмотреть такие на броненосце «Ош». Техническая скорострельность их была медленнее, чем выстрел в две минуты. На берегу японцы в три минуты точно уложатся. С учетом неплохой баллистики системы такие пушки представляют наибольшую опасность для наших больших судов. По данным бывшего морского агента в Японии Русина, они по четыре штуки стоят на батареях острова Авадзи и мыса Арида. Их желательно постараться подавить как можно скорее.

В целом же, с учетом полного отсутствия на японских батареях скорострельных пушек, способных бороться с маневрирующим, достаточно быстроходным флотом, дело поражения наших кораблей можно отнести скорее к моменту случайному. Хотя на войне случайности бывают. К счастью, нет здесь у японцев и ничего похожего на современные германские разработки с бронебашнями или бронеколпаками. Поэтому наш огонь должен быть вполне эффективным, по мере поражения позиций вражеских батарей их ответ начнет существенно ослабевать. По нашим расчетам, с учетом опыта стрельб, это должно вполне проявиться уже к концу первого получаса артиллерийской дуэли…

Теперь о японских минных силах, с которыми, очевидно, нам предстоит встретиться.

Район Кобэ-Осака находится в оперативном подчинении морского командования базы в Курэ. По данным Русина, на начало войны к нему были приписаны четыре отряда номерных миноносцев 2-го и 3-го классов, по четыре корабля в каждом. С учетом вероятных серьезных потерь в кораблях этого типа, а наш штаб оценивает их в семнадцать единиц минимум, в настоящий момент число базирующихся на Курэ миноносцев вряд ли больше дюжины в трех отрядах.

Таким образом, даже в случае если японцы все свои миноносцы, приписанные к Курэ, будут держать у Кобэ, их число не должно превысить двенадцать. Два, как мы знаем, находятся на рейде Вакаямы. Еще два – у брандвахты, стоящей на бочках под берегом острова Токушима, в непосредственной близости от входа в пролив Китан. Таким образом, в самом заливе нашим истребителям могут противостоять до восьми миноносцев противника. Вооружены они парой минных аппаратов, как правило, одним носовым и одним поворотным, а также двумя малокалиберными пушками в 37–47 миллиметров. На вооружении наших контрминоносцев по два трехдюймовых и два 37-милиметровых скорострельных орудия Гочкиса, а также по две автоматические 37-миллиметровые пушки Максима из числа призовых с «Моники». Огневое превосходство над японскими миноносцами представляется подавляющим. Как и очевидное превосходство в скорости…

– Да! Простите, Евгений Владимирович, перебью вас на минутку. Господа командиры отрядов истребителей, что имеем по вашим скоростям после перехода? Как у вас, Николай Николаевич?

Коломейцов, начальник 1-го отделения миноносцев, быстро поднялся со своего места и, нервно теребя бородку – он был довольно робок перед высоким начальством, – доложил:

– На данный момент «Бедовый» и «Блестящий» 24 узла часа на два дать смогут. «Бодрый» – тот двадцать три. Хуже всего с моим «Буйным», к сожалению, – не свыше 22 узлов. Машины почти на ладан дышат, да и котлы латаные уже не раз, все-таки за кормой три океана у нас…

– Евгений Владимирович, дорогой! Не ругать мы вас собрались. Или я не понимаю, что после такого пути на списочную скорость нечего рассчитывать. Полагаю, что в завтрашнем деле нам ваших двадцати двух отрядных вполне хватит. Хотелось бы, конечно, чтобы вы побыстрее из-под батарей убрались. Но что выросло, то выросло, что поделаешь… Терпимо. А как у вас дела, Иосиф Александрович?

Дородный, осанистый Матусевич достал из кармана сложенный вдвое листок бумаги:

– Я тут рапортичку подготовил, по всем нашим делам… Скорость полного хода… Так, «Безупречный» мой – 23 узла. Больше никак, в завод надо. «Быстрый» – даже 25 без проблем, молодец наш Николай Степанович и его духи, от Кронштадта ни одной серьезной поломки… «Бравый», как и мы, – 23 узла.

– Брезенты с иероглифами и японские флаги готовы у вас?

– Да, все в порядке. Пока мы к вам ехали, брезенты должны были уже растянуть. Так что мой «Безупречный» уже стал «Оборо», так сказать… И флаги достали, но ведь их мы по плану только перед прорывом поднимаем…

– Конечно. Спасибо… Будьте добры, Евгений Владимирович, продолжайте.

– Что касается задач командирам истребителей, здесь все понятно. Проскочить в залив и атаковать минами грузовые суда. Против миноносцев противника, которые будут стараться им помешать, применять только артиллерию. Мины Уайтхеда – исключительно по крупным целям. Главное, что после прохода в залив можно особо не спешить и не торопиться. У вас, господа, в общей сложности 35 мин. Если хотя бы две трети из них найдут свои жертвы, удар по японской торговле будет нанесен сокрушительный. Причем если японские миноносцы нападут на вас до начала атаки на транспорты, это даже желательно: проще оправдываться перед мировым сообществом за потопление нейтральных пароходов.

Задача, возложенная на наши шесть минных катеров-газолинок, – атака транспортов, ночующих в таможенном отстойнике у Вакаямы. Два миноносца, что там могут находиться, должен взять на себя «Апраксин», ну а кроме того, шесть полуторадюймовых «максимов» на катерах против миноносцев – страшное оружие. Им же в катера, при их малых размерах, семнадцати узлах хода и маневренности, попасть будет совсем не просто…

Минут через сорок, когда активное обсуждение предстоящего дела стало постепенно затухать, контр-адмирал Беклемишев неторопливо поднялся со своего места:

– Ну что ж, будем считать, часы мы сверили. Каждый командир знает свой маневр. Но план не догма, реальность вполне может внести свои коррективы. Жду от всех храбрости, разумности и инициативы. Помните суворовское: «Быстрота, глазомер, натиск!» Хоть и из сухопутной войны формула, а применительно к флоту лучше не скажешь.

Тост, господа!

За веру, царя и Отечество! С Богом. Начинаем, перекрестясь…

* * *

Мутная промозглая мгла, плотной пеленой затянув начинающее робко светлеть небо, висела над мачтами «Ушакова». У стоявших на мостике негромко переговаривающихся офицеров создавалось впечатление, что клубящиеся прямо над головой туманные сгустки, зацепившись за стеньги и топенанты, плывут вперед вместе с кораблем, источая на все и всех внизу мелкие, летучие капельки то ли дождя, то ли невесомой водяной пыли, проникающие даже под капюшоны дождевиков.

– Ну что, Евгений Александрович, как нам быть дальше? По прокладке и счислению мы уже должны быть в проливе, а маяков не видать. Либо хмарь эта так низко лежит, либо выключили их японцы все-таки, – обратился Беклемишев к старшему штурману броненосца лейтенанту Максимову.

– Не думаю, что они их к нашему пришествию повыключали, Николай Александрович. А туман этот – дождевой, ближе к полудню обязательно поднимется. Не молоко же. Мое мнение – как шли, так и идем. Не могли мы настолько ошибиться, чтоб в ворота Кии не попасть. Увидим скоро маяки… или маяк, обязательно увидим.

– Да, хмарь, конечно. Согласен. Вряд ли они пойдут на выключение маяков на главной торговой дороге. И встреч нежелательных по пути не было, те пароходы, что позавчера на горизонте мелькнули, шли из Японии, телеграфом никто не пользовался. Мы и «Стокгольм»-то наш отсюда плохо видим, а «Гриффинсборг» я даже в бинокль едва различаю… Нет, дергаться не будем. Идем дальше. И если не подкачали наши дорогие «боги карты и секстана», то рано или поздно… Что это? Померещилось мне или ратьер? Смотрите внимательнее… Да, «швед» наш морзит, но не разберем пока… Ага! «Храбрый» нам дублирует. Читайте!

– «Справа по курсу маячный огонь!»

– Где? Не видно же ни черта!

– А от нас и рано, наверное…

– Дать сигнал по отряду: «Боевая готовность!»

– Вон! Вон он, левее смотрите…

– Так… Да! Вижу! И это «справа по курсу»?! Он же у нас по носу практически. Смотрите все внимательнее, мало ли что. Борис Сергеевич должен опознать его. Он здесь не раз был. Правда приходилось ли ему в такой мути ползать, не знаю.

– Семафор, ваше превосходительство! С «Гриффинсборга»: «Мыс Мисаки. Принимаю четыре румба к весту, следуйте за мной».

– Слава богу… Я уж подумал, что к Муротозаки вылезли, – не отрываясь от бинокля процедил Сильман, – а то пришлось бы сначала назад отползать, чтобы Ишиму обойти…

– Сигнал Коломейцову: выйти на левый траверз «Храброго», дистанция пять кабельтовых, удерживать место. И по всему отряду: скорость – двенадцать. Боевой порядок № 1.

Бог не выдаст – штурмана не подведут! Ну-с, за мной не пропадет, господа, коль живы будем. Кстати, если бы вышли точно посередине пролива, маяков в этом киселе могли бы не увидеть. Вот чего я больше всего боялся – что будем блуждать в заливе и искать пролив. Теперь – все. Есть привязка. Теперь-то Кробовской выведет нас точно. Слава тебе, Царица Небесная!

Кстати, если такая хмарь и дальше продержится, японцы стрелять-то не смогут! Не увидят нас со своих высот просто… Эх, жаль наши транспорты быстрее не разгонишь. Но все одно – пока расклад наш, господа офицеры.

– Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

* * *

«Тада-Мару» был довольно пожилым, видавшим виды небольшим каботажным трампом. Построенный в Филадельфии в самом конце 1880-х, он успел уже дважды сменить флаг, побывав «Форт-Дженкинсом» и «Атабаской», до того как был куплен новыми хозяевами и начал совершать регулярные переходы между портами тихоокеанского побережья Японии и местом своей приписки – Осакой. В дальние рейсы его не пускали из-за слабости машины и непропорционально большого угольного аппетита. Так бы и коптить ему небо в каботажниках еще лет пять-семь до честной отправки в утиль, но вмешалась судьба в виде комиссии из трех морских офицеров, которые неожиданно явились на пароход во время его захода на мелкий ремонт в Кобэ.

В итоге ветеран-углепожиратель из заурядного, ничем не примечательного трудяги-грузовика превратился в корабль Императорского Соединенного флота! Под прежним своим именем и новеньким боевым флагом он был поставлен на бочках у самого входа в пролив Китан, прямо под обрывистым берегом острова Токушима, с которого грозно смотрели в сторону Тихого океана вороненые стволы орудий береговых батарей.

Здесь он терпеливо и честно исполнял сразу две роли – нес брандвахтенную службу у пролива и был базой для снабжения и отдыха экипажей швартовавшихся к нему дежурных миноносцев. Мало того. Теперь он и сам был вооружен! На его баке, обращенном в сторону пролива Кии, было установлено крупповское 88-миллиметровое орудие, а на крыльях мостика, специально усиленных по такому поводу, два мощных прожектора, таких же, что и на самом флагмане Соединенного флота – броненосце «Микаса»! Ну, или почти таких же.

Кроме того, на «Тада-Мару» установили аппарат беспроволочного телеграфирования системы Маркони. Предложение армейцев о соединении его кабелем со штабом артиллеристов района «Тадошима» не нашло поддержки у моряков, которые считали, что если в случае шторма, например, пароходику придется срочно сниматься с якоря, лишнее электрическое хозяйство будет только помехой.

Но главное, на корме парохода, там, где были срублены фальшборты, был установлен поворотный минный аппарат, а в трюме под талями покоились три самодвижущиеся мины Уайтхеда к нему! Каждая из них имела дальность хода больше чем до середины пролива и вполне могла оказаться роковой для любого упрямца, не желающего исполнить приказ о немедленной остановке.

Хотя война с северными варварами грохотала где-то далеко, «Тадо-Мару», став боевым кораблем, всей своей котлозаклепочной душой гордился таким поворотом судьбы. Чего нельзя было сказать о его новом капитане. Вернее, командире – капитан-лейтенанте Ямасита Йозо. За неуживчивый характер, склонность резать начальству правду в глаза именно в том виде, как он, Йозо, ее понимал, а также тягу к неумеренному общению с пивом «Асахи», он, вместо того чтобы покрывать себя славой где-нибудь в Желтом море, сражаясь с врагами императора на корабле первой линии, вынужден был убивать время и душу на этой ржавой куче металлолома, мертво стоящей на двух бочках возле входа в Осакскую бухту.

Поначалу он еще не воспринял встречу с «Тада-Мару» как бесповоротную жизненную катастрофу. Но тянулись дни, недели и месяцы, проходили в залив и выходили из него суда и парусники, менялись под бортом дежурные миноносцы. Их командиры, добрые сердца эти лейтенанты, периодически пополняли его арсенал бутылок «Асахи» во втором трюме (там было холодно, и пиво долго не портилось), и они же скрашивали его досуг, вместе с еще тремя офицерами брандвахты.

За почти год стояния у пролива «Тада-Мару» и скучающие возле него миноносцы не совершили ничего выдающегося, если не считать остановку и отправку к Вакаяме полутора десятков иностранных пароходов, пытавшихся по незнанию пройти в залив ночью. До сих пор все обходилось без стрельбы: суда послушно стопорили ход в лучах прожекторов, а неспешно подходивший к ним миноносец конвоировал нарушителей к Вакаяме и передавал с рук на руки такой же брандвахте, как и «Тада-Мару», у которой, кроме миноносцев, гнездились еще и несколько таможенных катеров. Даже предупредительного выстрела делать не пришлось ни разу…

Нет, стрельбу с «Тада-Мару», конечно, слышали, когда раз пять или шесть за время его стояния у Токушимы орудия на высоких скальных верках за спиной начинали лупить в море: или по квадратам, или по предварительно установленным мишеням. Это был еще тот спектакль! Грохот, клубы дыма, гейзеры воды, взлетающие высоко в небо… пару раз не так и далеко от «Тада-Мару». Остановленное на время учений судоходство, высокое армейское и морское начальство на брустверах батарей…

Увы, весь этот праздник жизни оставался за бортом «Тадо-Мару», если не считать периодических визитов в гости пары артиллерийских офицеров, с которыми Йозо был в приятельских отношениях – миноносцы регулярно брали с собой в порт кого-либо из артиллеристов с острова. Так быстрее всего, а на обратном пути можно было прихватить кой-чего, не опасаясь досмотра начальства: полежит день-другой у Ямаситы на «пыхтелке», а там шлюпкой заберем.

Именно так – «пыхтелка» – прозвали армейские артиллеристы старый брандвахтенный пароход, болтающийся где-то внизу, под воронеными жерлами их многочисленных орудий.

Но уже наступило утро 10 ноября 1904 года, когда этот бывший трамп в своем первом и последнем бою нанесет атаковавшим Осакский залив русским кораблям урон больший, чем все полтораста стволов армейской береговой артиллерии. Утро того дня, когда имя его командира, капитан-лейтенанта Ямаситы станет синонимом непреклонной воинской стойкости, встав в один ряд с именами самураев-героев из средневековой истории страны Ямато, как Мусаси Минамото или Тории Мототада…

* * *

– Местное время 09:07, ваше превосходительство!

– Спасибо… Сомнений нет – это они, входные маяки на Авадзи и Токушиме. Сигнал по отряду: «Атаковать согласно плану!»

– Наш сигнал принят. Истребители уходят вперед… Красиво побежали!

– Хорошо. Сколько до пролива, как вы оцениваете, Евгений Александрович?

– Мили четыре, не больше. И смотрите – вон и берега уже видно.

– А посередине, это и есть пролив… Почему такие плоские, или это туман еще так низко висит?

– Так точно. Туман. Но он с каждой минутой поднимается. Прямо как занавес в театре. Красиво, кстати… – Красиво-то оно красиво, но нам сейчас не до красоты. Минут через десять-пятнадцать их батареи нижнего яруса смогут по нам работать…

Сигнал на «Сенявин» и «Апраксин»: занять позиции по плану!

– Внимание, господа! Справа от прохода прожектор и морзянка!

– Наши пароходы засекли. Там, похоже, как раз стоит эта брандвахта. Не проспали-таки нас господа самураи. Представление начинается, господа!

* * *

Разбуженный вахтенным, капитан-лейтенант Ямасита, на ходу быстро застегивая на все пуговицы тужурку, поднимался на мостик своей брандвахты. Термометр за стеклом окна его каюты показывал +6 градусов по Цельсию, поэтому он приказал матросу прихватить накидку. С трудом подавив закипавшее возмущение – ну что, Хига сам не мог разобраться в ситуации с подходящими слишком рано от Вакаямы транспортами и нужно было будить его? – командир «Тада-Мару», жестом остановив доклад лейтенанта, поднес к еще заспанным глазам окуляры бинокля…

– Так… Два здоровых парохода. Флаги пока в этом тумане дурацком не различаю. А из-за них выходят… Ну да, это истребители, однозначно. Три, четыре… Впереди дивизион и за ним еще идут. Нас предупреждали о подходе со стороны Кии кораблей Соединенного флота, Хига? Никаких телеграмм вообще? Хм… По виду наши, но…

– Командир, они увеличивают ход – видите, какие буруны у головных?

– Да… Боевая тревога! Орудие и минный аппарат приготовить! На телеграф: «Тревога! Немедленно подтвердите подход со стороны Кии двух дивизионов истребителей». Если через пять минут квитанции и подтверждения, что это наши, не будет, отбивайте вторую – «Всем! Всем! Всем! Боевая тревога! Неизвестные истребители у пролива Китан. Действую по обстановке».

Пары поднять до марки! Расклепать цепи с бочек!

Гойсо, Йосокава, у ваших миноносцев пары разведены? Ясно. Тогда «Восемнадцатому» приказ – остановить головной дестроер до выяснения, в случае чего действовать по обстановке, быть готовым к открытию огоня! «Двадцатому» – немедленно поднять пары, по готовности поддержать «Восемнадцатый». Все. Действуйте, господа!

– Есть, господин капитан-лейтенант!

Командиры миноносцев кинулись исполнять приказ, и через пару минут «№ 18» уже отдавал швартовы, отваливая от борта брандвахты.

– На головной истребитель – запрос позывных!

– А транспорты?

– Оставьте! Им еще до нас ползти и ползти, а дестроеры через несколько минут будут в проливе.

– Что он морзит?

– Не могу знать, господин капитан-лейтенант, таких кодов на сегодня нет ни у кого…

– Приказ: немедленно застопорить! Лечь в дрейф… Что отвечает?

– Не могу разобрать, это не наш код…

– Прожектора – осветить первый дестроер! Баковое! Предупредительный выстрел по курсу!

– Командир! Это же наши! «Акацуки»… Видите надпись на борту?

– Вижу. А вы видели на кораблях типа «Акацуки» такой кожух между средних труб? Или носовой минный аппарат?

– Н-н-нет…

– На телеграф! «Всем! Всем! Срочно! Боевая тревога! Дестроеры противника на входе в пролив Китан. Веду бой!»

Баковая девятисантиметровка звонко ахнула, и спустя пару секунд по курсу головного истребителя, чью скорость на глаз можно было определить уже узлов в двадцать, вырос водяной фонтан.

– Но, командир, может быть, это все-таки…

– Бить по головному дестроеру! Наводи на четверть корпуса перед форштевнем! Огонь! Я хорошо знаю, как выглядит «Акацуки», Хига. Мой «Сазанами» стоял у соседнего пирса, а с Ноодзиро, его командиром, мы часто бывали друг у друга. В этом русским не повезло. Но если я все-таки ошибся, не беспокойтесь, всю ответственность я беру на себя.

Миноносцам: в атаку! Отсемафорьте на «Двадцатый»!

Йосокава-сан, отваливайте немедленно, нас могут вскоре подорвать. И постарайтесь их задержать, хоть немного! Да помогут нам всем боги…

– Но откуда они вообще здесь взялись, господин капитан-лейтенант?!

– Уже не важно… Хотя, полагаю, это часть русской «пропавшей» эскадры, той, что не дошла до Шанхая и была потом потеряна нашей разведкой. Мы знали, что их коммерческие крейсера пошаливают у тихоокеанского побережья, но чтобы еще и контрминоносцы…

Или они все здесь?..

– Командир, там, за пароходами, смотрите, еще один! Я пока не могу его опознать. Похож или на большой портовый буксир, или на…

Лейтенант Хига не успел договорить: на небольшом корабле, показавшемся из-за транспортов, борт окрасился двумя бледно-алыми вспышками, а чуть позднее до ушей японских офицеров долетел грохот первого пристрелочного полузалпа «Храброго». Вместе с воем двух прошедших прямо над головами снарядов, разорвавшихся в полосе прибоя за их спинами. Инстинктивно втянув голову в плечи, молодой лейтенант украдкой бросил взгляд на своего командира.

Ямасита, казалось, даже не заметил пронесшейся над головой шестидюймовой смерти. Его редкие усики топорщились так, как это случалось с ним в нечастые и оттого особенно памятные моменты, которые ничего хорошего не предвещали нерадивым подчиненным. Превратившиеся в узкие щелочки глаза, чуть согнутые в коленях ноги, прямая спина и руки с биноклем… Да! Йозо Ямасита держал бинокль так, что будь на его месте катана, можно было бы подумать, что это средневековый воин, изготовившийся к броску…

Он и был самураем. В шестнадцатом колене. Именно так было прописано в фамильном свитке, хранящемся в комоде его каюты.

– Хига, – процедил сквозь зубы капитан-лейтенант, – семафор артиллеристам на гору и то же на телеграф: «В пролив Китан прорываются крупные силы врага: обнаружены семь истребителей, два вспомогательных крейсера, канонерская лодка. Предполагаю присутствие всей Второй тихоокеанской эскадры. Веду бой. Хэйко Тенно банзай!»

На баке: отдали цепи? Хорошо… Машинное: полный вперед! Право на борт! Идем в пролив. Истребители нам не задержать, а вот пустить мину по кому-нибудь покрупнее… Или хоть пошуметь, пока эти армейские олухи наверху соизволят проснуться!

Снова сдвоенный тугой грохот… Прямо под бортом вздыбили воду фонтаны от второй пары шестидюймовых снарядов с «Храброго». Взвизгнули осколки, а среди дроби мелких отчетливо послышались несколько гулких ударов ближе к корме…

Брандвахтенный пароход неторопливо двинулся вперед. За это время носовая пушка «Тада-Мару» успела выпустить три снаряда по головному дестроеру, уже проносящемуся сквозь входные створы пролива. Пока мимо. Было видно, как на его борту матросы деловито втаскивают на борт брезентовые полотнища с японскими иероглифами, а на мачту вместо флага с восходящим солнцем взлетает голубой Андреевский крест… – Смотрите-ка, лейтенант, вон еще идут, видите!

– Да, это большой корабль, только он, похоже, еще далеко, командир…

– Не такой уж и большой, и ближе, чем вы думаете, к сожалению. Это их броненосец береговой обороны. И в башнях у него по две десятидюймовки. Нам одного снаряда может хватить за глаза… Все-таки они пришли.

Удар! Дым… Падающие обломки… Вата в ушах… Нет, просто слегка оглох.

– Симатта! Черт! Эта гадская канонерка с третьего залпа влепила мне! Кисама сукубэ, удзаттэ! Ты, грязная хрычевка, иди в задницу! – прошипел Йозо, поднимаясь на ноги.

Первый попавший в пароход снаряд с «Храброго» взорвался, попав в кнехт на левом борту, почти напротив фок-мачты. На стыке бортовой обшивки и палубы теперь зияла огромная рваная дыра с загнутым вверх покореженным куском палубы в обрамлении торчащих перебитых бимсов. Из нее столбом валил плотный сизый дым, закрывая все, что происходило, в нос от исковерканного трюмного люка…

Общая картина разрушений от одного лишь снаряда впечатляла. Грузовая стрела улетела за борт.

Форс осколков посек стенки и выбил окна ходовой рубки, порвал фалы и телеграфную антенну, однако ни Ямасита, ни Хига не пострадали, если не считать синяков и ушибов. Легко раненный осколками стекла, продолжал уверенно держать штурвал рулевой, сигнальщик наскоро перевязывал ему голову бинтом.

«Так, тут пока вполне терпимо. Но почему мы не стреляем?»

– Хига! Бегом на бак! Что там происходит? Почему они… А, ясно… Не увидел сперва за дымом. Лейтенант, возьмите пару матросов и к орудию! Помогите раненому. Огонь по миноносцам. Смотрите сами, кто будет ближе.

– Есть, командир!

Расчет баковой пушки получил свою дозу осколков сполна. В результате из четырех человек только один еще подавал признаки жизни. Тело наводчика билось в агонии, третий артиллерист лежал бесформенной кучей чего-то… Четвертого же не было вообще. Видимо, смело за борт.

– На руле! Так держать! – прокричал в рубку капитан-лейтенант, сбегая с мостика.

«Так, телеграф… Что здесь?»

– Последнее донесение передать успели?

– Нет, господин капитан-лейтенант. Русские мешают искрой. Я и третью-то телеграмму успел без помех послать только наполовину.

– А именно?

– «Всем! Всем! Срочно. Боевая тревога!» После этого они меня сразу забили. А теперь больше нет возможности…

– Видел. Антенну пока не натянуть… Здесь – все. Вы – в распоряжение боцмана. Живо!

Ямасита заторопился к минерам, на юте разворачивающим минный аппарат на левый борт. «А все-таки здорово, что я послал их нытье и стоны ко всем чертям и всегда держал мину в аппарате! Да, парни бесились, ведь это ежедневный регламент, но зато сегодня нам не пришлось поднимать мину из…»

Удар!..

На этот раз капитан-лейтенант с трудом устоял на ногах, поскольку попавший в борт шестидюймовый «подарок» с «Храброго» пробил пароход насквозь в районе первого трюма и взорвался после этого. Правый борт принял в себя несколько десятков больших и мелких осколков. Опасаясь течи, командир отправил в трюм выскочившего прямо на него из жилого коридора боцмана Ариту с двумя матросами и телеграфистом, им предстояло постараться затушить все, что поджег русский снаряд: дальше в нос располагался снарядный погреб.

Подбегая к кормовому трапу спардека, Ямасита бросил взгляд в сторону противника, оценивая стремительно меняющуюся обстановку.

«Ага… У них на мосту не дурак стоит. Понял, что я хочу прикрыться его пароходами или вспомогательными крейсерами, и отвернул вправо. А эти тоже влево поползли, ясно – испугались миноносцев…Надеюсь, о том, что и у меня еще мины имеются, они не знают… Сейчас канонерка встанет ко мне бортом. Ко-но-яро! Вот сволочь! Уже почти повернула…»

– Право на борт! – проорал Йозо в сторону рубки, но его крик потонул в вое и грохоте: «Храбрый» перешел на беглый огонь и бил на поражение.

Удар!.. Еще удар!

Капитан-лейтенанта подбросило в воздух и немилосердно швырнуло с трапа вниз, прямо на лебедку грузовой стрелы грот-мачты…

* * *

Помня приказ Беклемишева о том, что раскрывать себя можно только после первых выстрелов японцев, Коломейцов облегченно вздохнул, увидев вспухшее на носу брандвахты облако дыма и всплеск от падения снаряда метрах в ста впереди и справа по курсу.

– Ну, наконец-то… Снять всю эту японскую писанину, к чертовой бабушке! Только не вздумайте бросить за борт, на винты поймаем. Наш флаг поднять! Самый полный вперед!

– Евгений Владимирович, а не открыть ли нам огонь по брандвахте этой?

– Нет, ни в коем случае. Это «Храброго» работа. Мы молчим как минимум до первого выстрела по нам батарей с берега. А от них нас еще неизвестно, видно или нет. Пока тихо…

– Это ненадолго. Смотрите: там, слева впереди на косе… Видите?

Коломейцов, перестав разглядывать выпустившую в их сторону очередной снаряд брандвахту, повел биноклем влево.

– Ага. Это и есть батареи крупповских девятисантиметровых… Народ бежит по орудиям… Начинают сдергивать чехлы. Но это все цветочки. Поближе взгляните, по траверзу: видите? Это пятидюймовые.

– И справа на Токушиме, похоже, тоже. Ну, и где же наши броненосцы? Видимость уже вполне позволяет… А, нет! Зря я… Смотрите, сейчас начнется кордебалет.

По левому борту стремительно втягивающейся в пролив Китан колонны русских истребителей, на невысокой каменистой косе острова Авадзи располагались три артбатареи района береговой обороны «Юра». Две с девятисантиметровками были еще относительно далеко, но ближайшая, на вооружении которой шесть французских пятидюймовок, для кораблей Коломейцова и Матусевича представляла сейчас наибольшую опасность.

На Токушиме таких батарей было две, и чтобы хоть как-то минимизировать риск, курс прорыва истребителей был проложен ближе к западному берегу пролива. Однако батареи на скалах Токушимы располагались несколько выше и были сейчас плохо видны за пеленой поднимающегося, редеющего тумана. Но между срезами стволов 12-сантиметровых орудий батареи на косе у Авадзи и бортом «Буйного» было не больше 12 кабельтовых.

Дистанция убойная…

И стволы эти уже шевелились, когда прямо перед бруствером батареи, почти на урезе воды, пророкотали два мощных взрыва, давших шапки густого, черного дыма…

– Ну, наконец-то! «Сенявин» начал, господа! Толовыми. И почти накрыл первым же пристрелочным залпом. Молодец Сергей Иванович! Мораль – не зря нас гонял Беклемишев, ох не зря! – Коломейцов поднес к губам рупор. – Веселей гляди, орлы! Дадим-ка прикурить япошке сегодня!

С палубы в ответ на обращенные к ним слова командира раздалось дружное «ура» матросов и унтер-офицеров.

– Артиллеристы! Цель трехдюймовым – батарея на косе впереди, на левой раковине, шрапнелями открыть огонь! Целься лучше! Снарядов зря не кидай, чтоб все по супостату! Теперь правый борт, на «Максимке» и трехфунтовке: видите два японских миноносца, что к нам бегут?

– Так точно, вашвысбродь! Видим!

– Как кабельтова на три еще подойдут – начинай по ним, ребята! Поняли? Славно… И, Виктор Иванович, продублируйте сигналом по отряду.

Отрывисто залаяли 75-миллиметровки, распушив над позициями крупповских пушек первые кляксы шрапнельных разрывов…

– Ох как! А поддают «сенявинцы» знатно! Пошло дело…

Пользуясь несомненной удачей первого пристрелочного залпа, старший артиллерист «Сенявина» лейтенант Белавенец, внеся минимальную поправку, передал дистанцию в башни. И через несколько секунд очередные два десятидюймовых фугаса, с воющим гулом прорезав воздух над колонной наших истребителей, врезались в расположение столь неприятной для миноносников батареи.

Багрово-алые вспышки, грохот…

Густые тучи дыма и пыльного крошева разлетающихся камней плотно закрыли цель.

– В бруствер! Или прямо по их пушкам попали, Евгений Владимирович! – воскликнул мичман Храбро-Василевский.

– Нет, в бруствер… Еще подсыпь! Еще! Ай да умница, Петр Иванович! Как на Горке, прямо…

– Мастерство, его не пропьешь, как Всеволод Федорович говорил.

– В этом дыму и пыли им нас сейчас не разобрать никак.

– Ага! Но это только начало, Виктор Иванович, сейчас им совсем весело будет.

Спустя тридцать секунд вторая пара снарядов главного калибра русского броненосца лопнула практически на позициях японских артиллеристов. На этот раз в воздух полетели не только камни…

Конечно, расположение насыпных кинжальных батарей на небольшой высоте, у уреза воды весьма удобно для поражения близко идущих целей. Но это также весьма удобно и для ответного огня с кораблей, что прекрасно продемонстрировали сейчас офицеры и комендоры «Адмирала Сенявина».

– Евгений Владимирович! Батареи на Токушиме начали по нам пристрелку!

Коломейцов оторвался от впечатляющего зрелища расстреливаемой батареи на косе. В душе екнуло: «Так, что там у нас справа? Неужели мгла совсем приподнялась?» Первое, что он увидел – три опадающих водяных фонтана разной величины. Ближайший примерно в кабельтове от борта «Буйного».

– Проснулись чертовы самураи. Уже видят нас, дымка поднимается быстро. Не было печали… Дайте семафор на «Безупречный»: «Отрядам маневрировать по способности, самостоятельно!» Понеслись! Нашим сразу исполнительный: «Все вдруг. Два румба к весту». Будем сбивать им пристрелку. А где же наш адмирал, почему «Ушаков» до сих про не стреляет? Это же его цели!

– Похоже, вон та полоса тумана ему мешает, от нас его еще плохо видно, но сокращает дистанцию быстро, вот-вот начнет… Даст бог…

– Плохо. Значит, нам пока самим крутиться… Господи, спаси и помилуй, направь и укрепи, – быстро перекрестился Коломейцов. – Нельзя им давать пристреляться, а поскольку пушки у них не скорострельные, мы раз в две минуты будем зигзаг писать. Следите по хронометру. Пока бьет только дальняя пятидюймовая батарея, она ниже всех.

– А «Сенявин»-то уже пристреливается и по крупповским! Видите?

– Естественно, они же тоже по нам начали… Или это камень кто бросил, что над нами сейчас прожужжал? А той батарее пока хватило. Минут через пять-десять, когда осядет это все, может, прочухаются. Кто жив… Тем временем мы уже в заливе будем.

– Господа! Что же такое делают?! Без пристрелки на беглый перешли, что ли? – раздался снизу, с палубы возглас лейтенанта Вурма.

Берег Токушимы расцветился десятком желто-оранжевых вспышек, потонувших в облаках сизого дыма. И не успел еще Коломейцов ответить на удивленную реплику минного офицера, как в море справа, слева, где ближе, где дальше, начали взлетать и падать водяные столбы. Причем несколько снарядов упали в непосредственной близости к… первому японскому миноносцу, продолжающему бежать в сторону колонны русских истребителей, начавших деловито осыпать его снарядами своих трехфунтовок Гочкиса и автоматических «максимов». В какофонию воя и взрывов вмешивалось их резкое, отрывистое «ду-ду-ду»…

Воздух вибрировал от пролетавших снарядов. То глухо, то резко и звонко заахали удары их разрывов в воде. Вот вновь среди скал на берегу сверкнули сполохи дульного пламени, опять гул и уханье падений… – А что же им делать осталось, Николай Владиславович? Пристреливаться станут – выпустят нас из узости окончательно. Мы с учетом течения двадцать три узла держим. Так что светопреставление началось. Бьют по квадрату. Но не все то лихо, что пятница…

– Терпим! Смотрите, какой разброс громадный… Следить за нашими, идущими следом, если попадут в кого, сразу докладывать! – крикнул в мегафон Коломейцов. – И, лейтенант, уберите-ка пока ваших людей вниз, могут осколков нахватать, а целей для минной атаки у нас нет пока… Артиллеристы! Братцы комендоры! Не части, не части!

– Может, пристрелка у них и не удалась, но «Бодрый» чуть не накрыли. Снарядец-то у него прямо перед носом упал, в нашей кильватерной струе, Евгений Владимирович… Может быть, хоть дымнем? Масло на колосники…

– Нет. Нельзя-с! Закроем своим же дымом японцев от наших броненосцев. Ничего не поделаешь, друг мой, шапок-невидимок у нас нет… Лево на борт! Два румба. Так… Одерживай… И обратите внимание, кстати, их первый миноносец-то парит уже или мне только кажется?

– Никак нет, не кажется! Похоже, котел…

– Смотрите… Смотрите! «Ушаков»! Дал им прикурить!

Вновь все глаза на истребителе устремились в сторону изрыгающего сталь и шимозу острова. Там, на скалах, где выше, где ниже батарейных верков, полыхнули красным, а затем с грохотом вздыбились и расползлись в стороны облаками камней, пыли и дыма четыре разрыва тяжелых снарядов.

– Ну, слава богу! Засекли с «Ушакова» их пальбу и тоже без пристрелки шарахнули! Залпом! Сейчас нам не до жиру, не до прямых попаданий. А вот прыти и меткости этот душ из камней и осколков самураям поубавит. Все правильно ушаковские артиллеристы сделали. Сами ли Дмитриев с Гавриловым решились, адмирал ли приказал, а все одно – правильно…

* * *

С минуту Беклемишев метался по мостику «Ушакова», как затравленный зверь. Приступ ярости всегда столь спокойного и уравновешенного командующего привел старших офицеров броненосца почти что в состояние ступора. Когда контр-адмирал смог, наконец, взять себя в руки, он понял, что какое-то время ему предстоит выполнять еще и обязанности командира корабля, поэтому бесцеремонно отодвинул в сторону стоящего столбом каперанга Сильмана и прильнул к амбушюрам машинного и котельных.

– Федор Андреевич, голубчик, самый полный! Самый-самый полный! Минут на десять всего! Да, пусть шуруют как черти! – то ли причитал, то ли рычал в раструб Беклемишев.

В ответ труба донесла до него исполненный олимпийского спокойствия голос старшего механика броненосца Яковлева:

– Будет исполнено, ваше превосходительство! Пол-узла наколдуем сейчас, но минут на пятнадцать, не более. У нас…

– А больше и не нужно, может, меньше даже, мы вам тут же сообщим!

– Ваше превосходительство, Николай Александрович, посмотрите, по-моему, их видно уже. Вон – поглядите… – первым подал признаки жизни старший офицер Мусатов.

– Да! Точно! Вспышки вижу. И слышу очень хорошо. Лупят, гады, по Коломейцову и Матусевичу вовсю! А как их достать-то? Дистанцию как брать?! Туман этот чертов никак не пронесет, мы и берега-то их острова не видим. Или по счислению стрелять прикажете? И дернула меня нелегкая по диспозиции ворочать! Видели же, Федор Федорович, что туман с пролива наносит! Почему за «Сенявиным» не пошли?

– Но, Николай Александрович, вы же сами не позволили…

– Да, сам!! Черт возьми, сам приказал! Знаю! Почему не убедили, не воспротивились, раз видели! Я не Господь всеведущий, в конце-то концов. И адмиралы тоже ошибаются…

– Но…

– Ах, оставьте… И не обижайтесь на меня, господа, ради бога… Нервы сдают… Только бы пронесло «Невок», а мы как из тумана вылезем, уж насыплем этим пушкарям под хвост.

– Ваше превосходительство, разрешите… Пару залпов…

– Что? Куда пару залпов?

– Простите, но мы со штурманами прикинули. Получается… Как вы и сказали, почти по счислению. До острова чуть больше трех миль, орудия у нас дальнобойные, траектория настильная… Разрешите пару залпов по их выстрелам! Башни готовы, и Гезехус и Дмитриев держат по целику…

– А и давайте, Андрей Александрович! И попробуйте корректировать по вспышкам. У них дульные – желтые, а наши от взрывов – красные. А минут через… несколько мы через эту дымку пробьемся, там все проще будет. Открывайте огонь главным!

– Есть открыть огонь, ваше превосходительство, – вскинув руку к козырьку фуражки, задорно отчеканил лейтенант Гаврилов.

* * *

– Командир! Вы можете встать? Нам всем нужно покинуть судно… Артиллеристы уже прыгнули за борт. Берег рядом, я помогу вам плыть.

– Что?.. Как покинуть? Моришита-сан, вы в своем уме? Лейтенант Хига без приказа бросил корабль?

– Хига-сан убит… Прямо у орудия. И мы вот-вот взорвемся! Сами посмотрите…

Йозо Ямасита с трудом поднялся, размазывая по лицу уже начавшую запекаться кровь, почти склеившую ему правый глаз… Глаз был цел. И видел. И это было хорошо. Но вот то, что предстало перед взором капитан-лейтенанта… Это было плохо. Вернее, совсем плохо. Минный офицер отнюдь не сгустил краски. Положение «Тада-Мару» было ужасным. Судно имело ощутимый крен на левый борт и медленно увеличивающийся дифферент на нос. Мало того, рев пожара в первом трюме и стена пламени, закрывшая всякий доступ к носовому орудию, свидетельствовали о том, что взрыв артпогреба – вопрос нескольких минут, если не меньше того. Комендоров можно было понять.

Из рваной дыры под надстройкой с гулом била струя пара, а скорость и так не резвого парохода на глаз упала уже меньше трех узлов. Уверенно слушаться руля он почти не мог.

– Моришита, сколько попаданий?

– Не меньше восьми, командир. Мы тонем и одновременно собираемся взлететь на воздух. Мину выпустили по головному транспорту. Но попали во второй. С него ее не видели и не успели сманеврировать. Сдается мне, гайдзины вообще не поняли, что это наша рыбка была. Похоже, оторвали ему винт и руль – вон он дрейфует в сторону пролива. Думаю, что наши артиллеристы с берега умудрятся-таки его добить, наконец…

– Почему русская канонерка нас не утопила?

– Наверное, или там решили, что с нами по-любому уже кончено, или получили другой приказ. Второе вероятнее, уж больно быстро они побежали в сторону Авадзи.

– Я вижу кроме двух их больших пароходов еще два броненосца береговой обороны типа «Ушаков»…

– Броненосцев мы видели три. Один ушел к Вакаяме. А эти два затеяли дуэль с нашими батареями. Причем маневрируют постоянно и довольно большими ходами. По нам они не стреляют. В них пока ни одного попадания не видел. Но батареям нашим, особенно легким, тем, что в проходе, не поздоровилось конкретно. Ну, это вы и сами видите.

– Вижу… Демоны на их головы! Русские веселятся, как в Красном квартале… А что будет в Осаке… Их дестроеры прошли в залив?

– Да. Все семь. Как на параде.

– А как же наши армейские артиллеристы? Кикаккэ, самовлюбленные брехуны! И где их хваленая меткость?! Выучились стрелять по стоячим щитам… Где наши миноносцы?

– На дне, командир.

– Кто-нибудь спасся?

– Думаю, нет. Русские не останавливались, наших в проливе нет, шлюпок я не видел. А доплыть оттуда до берега в такой воде… это вряд ли.

– Тори-сан, помогите мне подняться в рубку.

– Но, командир!

– Это приказ… Мы еще имеем ход.

Штурвал действовал. И это была вторая хорошая новость после того, как стало ясно, что русские броненосцы совершенно не уделяют внимания тонущей брандвахте.

«Славно… Это очень благородно с вашей стороны, господа гайдзины. Я все-таки попробую встать на мель в проходе. Правда, нас и так несет к берегу. Только вот что раньше? Трюм затопит или погреб рванет?..»

Смелым везет. «Тада-Мару» сел на грунт на ровном киле в паре десятков метров от берега Токушимы, практически на самом краю пролива Китан. Морская вода, затопив первый трюм и котельное, сама остановила пожар. Но вместо приказа перебираться на берег минеры брандвахты получили совсем иное распоряжение. Теперь они перезаряжали минный аппарат, прикрыв его от взглядов с моря кучей обломков и обрывками кормового тента.

* * *

– Все, до нас уже ничего не долетает. И до Матусевича тоже. Мы в заливе Осака, порт скоро будет виден. Поздравляю, господа! Прорыв осуществлен в полном соответствии с планом… Что мы имеем по повреждениям?

– Имеем попадания в четыре истребителя. Кроме нас. «Бедовый» получил три 47-миллиметровых с миноносца. Без серьезных последствий. Двое раненых. «Блестящий», 9-сантиметровая граната прямо в кормовую трехдюймовку. Орудие уничтожено. Двое убитых, пятеро раненых. Поврежден осколками кормовой минный аппарат, но не критично, должны скоро починить. Мелкие пробоины в палубе и борту забили деревом. Скорость не снизилась.

– Слава богу, что не взяли шаровых мин… Кто еще?

– «Безупречный». Снаряд неустановленного калибра снес за борт половину четвертой трубы. Без взрыва. И без потерь в людях.

– Повезло Матусевичу. Бог миловал.

– Ну, и мы… 9-сантиметровая граната рванула в карапасе с левого борта. Потерян якорь, надводная пробоина, временно заделана. Трое легкораненых. Включая вас, Евгений Владимирович.

– Замечательно. Поздравляю всех с удачным началом боя! Теперь не торопиться и действовать наверняка! Впереди у нас, скорее всего, еще одна встреча с миноносцами. Их теоретически может быть штук восемь. Хотя я лично полагаю, что не больше шести. Но все равно: смотрите в оба! И попросите Матусевича выйти нам на траверз. Обсудим дальнейшие действия. По-моему, мы смело можем заниматься портом до заката. Подрывные патроны проверили, Николай Владиславович?

– Еще с вечера, Евгений Владимирович.

– Помните, господа: после того, как с миноносцами разберемся, мы в заливе полные хозяева. И делаем здесь все, что хотим. А именно: сначала в ходе стремительного налета топим минами самые крупные цели. Затем к Нептуну идут все оставшиеся иностранцы – подрывными патронами, а в конце – артиллерией японские джонки, каботажные баржи и всю прочую мелочь. Мины имеем право расстрелять все. Снаряды – 75 процентов боезапаса… Ага! Вот и «Безупречный» подходит. Кстати, с тремя трубами он весьма импозантно смотрится, не находите?

– Как бы ни смотрелся, главное, чтобы хода не терял.

– Иосиф Александрович! У вас дым этот минерам стрелять не помешает?

– Справятся! Только злее все стали, не беспокойтесь.

– Славно! Котел дышит?

– Тяга не та, конечно, но не больше пары узлов потеряю на полном.

– Значит, с Богом, вперед!

– Добро, Евгений Владимирович! Я по плану начинаю от восточного волнолома?

– Да! Никаких изменений. Сначала глушим только большую рыбу. Дальше – смотря по обстоятельствам. И будьте внимательны: их миноносцы придут, я не сомневаюсь…

* * *

Когда истребители Коломейцова и Матусевича в вечерних сумерках проложили курс на выходные створы пролива Китан, общие потери японского торгового флота составили более сорока тысяч брутто-регистровых тонн. Кроме того, на дно у причалов Осакского порта, в бухте и у Вакаямы легли 14 иностранных пароходов тоннажем почти в 65 тысяч брутто-регистровых тонн …

Бурные события предшествующих этому шести часов достаточно подробно описаны в военно-морской литературе, там же приводится подробное перечисление того, чье, какое, с каким грузом, кем и каким именно образом было пущено ко дну судно. Мрачное зрелище окутанного дымом порта, взорванных пароходов и горящих джонок было запечатлено десятками фотокамер, став наглядным подтверждением полной удачи дерзкого русского рейда. Из предпринявших попытку контратаки шести японских миноносцев два были утоплены истребителями Коломейцова, один – «Апраксиным», один – минными катерами-газолинками. Два уцелевших были столь серьезно повреждены комендорами истребителей Матусевича, что были вынуждены сами выброситься на берег. Добивать их русские не стали, поскольку разборке с купцами они помешать уже не могли.

Финальный аккорд сражения прозвучал в сгущавшейся темноте, когда канонерка «Храбрый» решительно вошла в пролив Китан, дабы подавить пару прожекторов и несколько оживших орудий, решивших отомстить выходящим из залива русским истребителям. В итоге и прожектора, и пушки были довольно быстро «погашены», но…

Уже на выходе из пролива таранный форштевень канонерки был выдран мощным взрывом мины, выпущенной с казавшейся давно покинутой командой приткнувшейся у берега японской брандвахты. Понимая, что в сложившихся обстоятельствах его корабль обречен, кавторанг Похвистнев выбросил канонерку на отмель у острова Токушима, где экипаж был снят кораблями отряда Матусевича, а сам «Храбрый» взорван, дабы не стать японским трофеем. Разорванный на куски взрывом кормовых погребов, он упокоился в пяти кабельтовых от места, где нашел свой конец погубивший его мстительный брандвахтенный пароход.

Русские броненосцы береговой обороны не только подавили пытавшиеся вновь подать голос японские береговые батареи, но и дали несколько залпов главным калибром по упрямо не желающему признавать себя побежденным «Тада-Мару». На окончательно разрушенном 10-дюймовыми снарядами суденышке погибло еще 12 моряков, включая и его отважного командира капитан-лейтенанта Ямаситу…

Пройдя пролив Кии, корабли отряда Беклемишева приняли в море полный запас угля с «Гриффинсборга», после чего их пути разделились: истребители и транспорт взяли курс на Циндао, откуда им предстоял прорыв в Артур, а броненосцы береговой обороны со своим последним угольщиком (поврежденный «Стокгольм» пришлось затопить) двинулись во Владивосток с заходом в Корсаков.

Глава 3

Присядем на дорожку

Порт-Артур, броненосный крейсер «Громобой». 26 ноября 1904 года

Очередной военный день Тихоокеанского флота и крепости Порт-Артур подходил к концу на удивление мирно. Японцы третьи сутки не тревожили флот и базу своими минными силами. В салоне стоящего в противоминном коробе «Громобоя» было тепло и уютно, чуть слышно журчала вода в трубках обогревателей, тикали большие круглые часы на переборке над входом, показывая десять минут за полночь. Корабль погружался в дремоту, заступившая вахта старалась не тревожить сна товарищей.

Руднев, расслабившись в кресле за большим письменным столом, мысленно перебирал итоги многодневных выматывающих авралов. Флот после завершения массы ремонтных работ, после утомительных ежедневных учений и уже набивших оскомину выходов на огневую поддержку армии, начал наконец активные действия.

Вчера в море ушли Грамматчиков и Засухин. Первому было поручено для начала заминировать подходы к Чемульпо и провести демонстрацию у Пусана, а второму – встретить в архипелаге Люхэндао немецкие транспорты со снарядами и минами, перегрузить их опасный груз в трюмы «Риона» и «Лены», после чего, присоединив в Шанхае наши трампы с углем и провизией, по телеграмме комфлота выйти в Артур. В ближнем охранении конвоя пойдет уже прибежавший к тому времени от Кореи «летучий» отряд Грамматчикова.

Вчера штаб Макарова ввел ограничение на увольнения на берег для линейных эскадр. Значит, близится наш час. И хотя командующий пока никак не отреагировал на его, Руднева, предложения относительно идеи использовать этот конвой в качестве приманки для Того, Петрович понимал, что выход линейных сил навстречу транспортам и крейсерам эскорта состоится при любом раскладе.

Утром он сможет со спокойной совестью доложить комфлоту, что вторая броненосная эскадра к походу и бою готова. Пришлось помучиться с «Пересветом». Долго не ладилась отрядная стрельба у небогатовского отряда. Да и маневрировали двумя отрядами поначалу на троечку. Но сегодня это уже позади, Николай Иванович с «пересветами» довольно лихо управляется.

Вполне окреп после внезапного приступа тропической лихорадки командир «Победы» Василий Максимович Зацаренный. Болезнь обострилась после его вынужденного купания в холодной воде в утробе броненосца, когда он личным примером возглавил борьбу за спасение своего корабля, подорвавшегося у Тигровки.

Повезло. Вадик как-то случайно еще «в той» жизни трепанул, что у него был курсовик именно по этой гадости. Подсказал телеграммой, что у китайцев давно уже есть порошки от этой изводящей каперанга дряни. Нашли, отпоили, теперь он у нас почти как огурчик. Слава богу. И Макаров рад, оказывается, они дружны еще с Черного моря.

Вписался вполне в их компанию и командир «Осляби» Владимир Иосифович Бэр. Очень хорошо, что сделал правильные выводы из полунамека Руднева, который получил во Владивостоке. На его броненосце теперь полный порядок в умах, и в «драконах» у команды командир не ходит. Это тем более отрадно, что по цензу и заслугам он без пяти минут от чина контр-адмирала…

* * *

«Так. А это кого еще принесло? – насторожился Петрович. – Я никого, собственно, за полночь не жду. Командиры разъехались два часа как, все мы обговорили, но… Чей-то катер пропыхтел же мимо? И при этом замедлялся…

Ага, кто-то все-таки пожаловал. Вахтенный начальник сейчас Руденский. Да, Дмитрия Петровича голосок слышу и… Ну, да! Сам. Степан Осипович!»

Буквально через несколько секунд за дверью раздались быстрые шаги, и когда Руднев откликнулся на несильный, но настойчивый стук вестового Чибисова, тот с характерным нижегородским оканьем протараторил:

– Ваше высокопревосходительство, Всеволод Федорович! Простите за беспокойство, но сам адмирал Макаров на борту, сюды жалуют…

– Спасибо, братец! Я сам уже понял. Иду… Да, Тихон, голубчик! Чаю там приготовь нам с печеньем. И варенья, что мы с товарищами командирами с вечера не доели. Стыдно, но не готовились мы… – отозвался Руднев, быстро проходя в свою каюту, где висела на плечиках в шкафу форменная тужурка, а в изголовье кровати валялась… Нет, конечно, чинно лежала его адмиральская фуражка.

– Всеволод Федорович?.. Друг мой, и где это вы от меня прячетесь? – прозвучал в кают-компании доброжелательный знакомый басок.

– Здравия желаю, Степан Осипович, – приветствовал Руднев Макарова у двери в салон.

– Здравствуйте, здравствуйте! Только без церемоний, ладно, Всеволод Федорович? Вы уж меня простите за незваное вторжение.

– Всегда милости прошу к нашему шалашу, но что это вы так вдруг? Простите ради бога, разносолов на ночь глядя особых уже и нет, поели каперанги… Или что? Опять плохи наши дела?

– Тьфу, типун на язык! Как будто я не могу к вам просто в гости покалякать заглянуть, – с хитрецой улыбнулся Макаров. – Причем инкогнито. Мой флаг на «светлейшем» остался, а ваших офицеров я просил никакой суматохи не поднимать. Да, а вы как чай-то пьете? По-новомодному, из нагревателей? Или по-нашенски, из самовара?

– Из нагревателей, конечно.

– А почему же «конечно»? А ну-ка, заносите его!

Дверь кают-компании широко отворилась, и в нее вплыл громадный десятиведерный самовар, который с пыхтением несли два матроса в сопровождении лейтенантов Дукельского и Егорьева. На отполированном до зеркального блеска бронзовом боку технического чуда российской чайной церемонии блестела свежей гравировкой надпись: «Доблестному экипажу и кают-компании крейсера 1-го ранга ”Громобой” от экипажа и кают-компании эскадренного броненосца ”Князь Потемкин-Таврический”».

– Вашему кораблику с намеком подарок, Всеволод Федорович, – рассмеялся Макаров. – Мои на «светлейшем» прознали про ваше «громобоево» с «Варягом» побратимство. Вот и заставили меня везти презент, мне-то вы не откажете, так ведь? Традиции, тем более такие, во флоте нам ох как надобны.

– Здравия желаем, господа адмиралы!

– Здравствуйте, Николай Дмитриевич! Рад вас видеть, Илья Александрович! Эх, просил ведь, чтобы Дмитрий Петрович вас всех не будил, не беспокоил, – приветствовал Макаров вошедших командира крейсера Дабича и старшего офицера Виноградского, – но, вижу служба на корабле налажена, если вас, невзирая на указание комфлота, из коек подняли. Я тут посекретничать с Всеволодом Федоровичем задумал, вы уж меня простите. Но раз разбудили нукеры «громобоево» начальство… Давайте-ка все по чайку! Я ведь к самовару и плюшек наших «потемкинских» захватил. Прямо с камбуза, не остыли еще. С маком! И можно грамм по сто чего покрепче, за успех Грамматчикова.

– Уже есть сведения от Константина Александровича?

– Да. Часа два назад шифротелеграмму через немцев передал, что в Циндао бункеруется и жестянкой занимается после боя с Камимурой…

– Что?! Как с Камимурой?..

– У Чемульпо? В море? Все ли целы?

– Точно. У Чемульпо… Встретил его с конвоем сразу после того, как свалил мины и утопил соглядатая в виде номерного миноносца, а потом и еще одного. Японцев было пятеро. Адмирал шел на новом английском броненосце типа «Трайэмф». Из интересного – у «Якумо» вместо башни на корме под щитом пушечка дюймов так в десять-одиннадцать, а «Адзумы» с ними опять не было. Повезло, конечно, что не прямо японцам под главный калибр из тумана вышел.

Ну а потом прекрасно провел бой. На эффективную дистанцию не подходил, но задергал Камимуру изрядно. Под конец тот строем фронта за нашими погнался, и в это же время транспорты его вылезли на мины! Сколько подорвались, кто потоп, за дальностью не увидели, так что пусть разведка доносит.

У самого – несколько попаданий в «Аскольд», и «Олегу» пару раз попало. Серьезных повреждений нет, слава богу. Но шестерых матросов они отпели. Так что давайте помянем воинов российских, господа офицеры…

* * *

Глубоко за полночь два адмирала затворились в салоне «Громобоя». Макаров достал из кожаного портфеля несколько сложенных пополам листков бумаги, не спеша расправил и, казалось, углубился в чтение того из них, где на полях виднелись многочисленные пометки, сделанные синим химическим карандашом.

Руднев без труда узнал в этом документе свою докладную записку, поданную на имя командующего еще две недели назад. Записку, где были изложены его, то есть Петровича, мысли о том, как вызвать Того на бой и не дать ему уйти в случае угрозы поражения, как он однажды это технично сделал.

Судя по всему, Макаров изучал его предложения по тактике борьбы с Соединенным флотом на современном этапе истории не просто тщательно. Обилие пометок на полях говорило само за себя…

– Итак, если не рискнем всем, значит, ничего и не выиграем… Верно я вас понимаю, Всеволод Федорович? – Кресло скрипнуло, Макаров, потянувшись вперед, положил бумаги на стол. После чего откинулся на высокую спинку, скрестил руки на груди и, глубоко вздохнув, задумчиво полуприкрыл глаза, чем-то неуловимым напомнив Петровичу скульптуру медитирующего Будды. Было ясно, что он вновь, в который уже раз, взвешивает расклады будущей баталии и все-таки не готов пока принять окончательное решение.

– Степан Осипович, полагаю, что Хейхатиро-сан на любой, даже самый искусный блеф больше уже не поведется. Его установки понятны. Теперь он рискнет на генеральное сражение только при особых обстоятельствах. А именно, если будет видеть за собой если не перевес, то хотя бы равенство в силах, плюс сильнейший стимул для боя именно здесь и сейчас. Проводка нашего конвоя с продовольствием, углем и боеприпасами – хороший стимул. Отсутствие первых двух наших броненосных отрядов – некоторый перевес в силах. У него и у нас будет по семь броненосцев и пять броненосных крейсеров, зато у него бонус: его корабли быстроходнее. Но пока мы его держим…

– Держите?! Всеволод Федорович! Спуститесь с небес на земельку грешную. Без шести наших лучших броненосцев он вас с Григоровичем побьет! У Ивана Константиновича опыта эскадренных боев нет, маневрировать вам из-за разных скоростей предстоит отдельно…

Раскатает в пух и прах по одному, если любая невязка случится, и мы с Чухниным к вам не поспеем. У него пять первоклассных линкоров да «Трайэмф» этот окаянный, а к моменту боя, глядишь, и второй в строй введут. Хотя тот уже, вашими стараниями, послабже будет… Но у вас из семи – три «Пересвета» да «великий» «Сисой»! Того, друг мой, это вам не Камимура, хотя тот тоже адмирал грамотный и справный. Но, поверьте моему опыту, если бы у Кодзимы на мостике «Идзумо» стоял Того, так просто вы бы не отделались! Уж я-то это все на своей шкуре прочувствовал… Как только у вас «Рюрик» вывалился, а он начал бы с него, и как минимум четырьмя кораблями, наплевал бы он на ваш «ослябский» поход и двинулся бы старика добивать. Вы к нему, что и требовалось… Сцепиться, пару крейсеров вам еще стреножить, через три часа Дева подойдет, и…

Слава богу, что Камимура – не Того. Хейхатиро-сан, как вы этого супостата называете, от главной цели – уничтожения противостоящей морской силы – ни за что бы не отказался.

Вот Рейн ваш, кстати, если все хорошо пойдет, может вырасти и повыше его. И меня, то есть нас с вами. Правильно вы его приметили. И вовремя. Таких офицеров растить надо, как алмазы гранить потихоньку. Тот же Эссен наш – ну диво как хорош! Согласны?.. Да, характерец там…

А Ушаков, Де Рюйтер, Сюффрен или сэр Горацио агнцами были, что ли? Так?

Я вот, между делом, подумываю: что бы Рейн сегодня поутру вытворял, окажись на месте Грамматчикова? Нет, конечно, Константин Александрович прав был абсолютно, план операции под срыв подводить было нельзя. Но жаль, что нас там на мостике не было, ведь на месте всегда виднее…

Так вот, в том планчике, что вы представили, все будут решать часы, может статься, минуты, а между нами изначально, на старте, около двухсот миль, а то и поболее. Та еще задачка у нас получается. Григорий Павлович, кстати, ситуацию видит несколько иначе. Взгляните-ка на его записку… Он там все по полочкам разложил. Вот, почитайте. – Макаров протянул Рудневу плотно исписанный аккуратным почерком Чухнина листок.

«Первое: создать нашу маневренную базу на островах Эллиота. Второе: ликвидировать маневренные базы и порты снабжения армии противника в Корее, затем блокировать ее побережье, тем самым оставив японскую армию на материке без снабжения. Если СФ сделает попытку помешать нашей атаке на Пусан – дать генеральное сражение, в котором разбить противника. Если Того не осмелится нас атаковать, тогда третье: всем флотом встретить и гарантированно привести в крепость конвой со снабжением и снарядами. Четвертое: к моменту прихода японских подкреплений довести выучку всего флота до максимально достижимого уровня, отработав и применение минных сил в дневном эскадренном бою, невзирая на перспективу серьезных потерь в истребителях. Пятое: в связи с изоляцией японской армии на материке, их флот, получив подкрепления, сам будет вынужден немедленно искать боя при соотношении одиннадцать броненосцев (возможно, тринадцать) и шесть броненосных крейсеров у нас против восьми и двенадцати, соответственно, у них. Пользуясь нашей лучшей выучкой и преимуществом в наиболее живучих судах – броненосцах, разбить противника в генеральном бою, в первую очередь атаковав и выбив его наименее устойчивые в боевом отношении корабли – броненосные крейсера…»

Что скажете, Всеволод Федорович?

– Вице-адмирал Чухнин как всегда скрупулезен и академичен. Все-таки два года начальствования над Академией и Кадетским корпусом за плечами сказываются, – улыбнулся Руднев, – но свою уверенность в том, что мы при должной подготовке непременно разобьем даже серьезно превосходящего нас числом противника, он высказывал неоднократно. И несомненно, что предложенный им вариант вполне может привести к желательному для нас результату. Кстати, насколько я понимаю, Иессен, Молас, Витгефт и Александр Михайлович поддерживают именно такой план… Да, успех, скорее всего, будет. Адмиралу Того деваться некуда, его заставят сражаться, как только подкрепления будут здесь. И мы его побьем. Весной. Самое позднее – в начале лета. К этому времени еще Куропаткин, как вы помните, гарантировал сбор миллионной армии и выигрыш сухопутной кампании. Но есть одно но, даже два…

– Какие?

– Внутриполитическая ситуация в России весьма нестабильна. Вы сами прекрасно это знаете. Несмотря на ужесточение цензуры и законодательства, социалисты и анархисты всех мастей агитации своей не прекратили, и кому за это им платить, тоже есть. Не дай бог их антивоенные и подстрекательские лозунги приведут к чему-то серьезному. Не до войны уже в Зимнем будет, и джокер уйдет японцам. Это первое.

А второе – давая время англичанам и американцам осознать, каким крахом может закончиться для их самурайских выкормышей затеянная ими авантюра, мы сами приближаем себя к повторению Берлинского конгресса. Или даже прямого военного вмешательства, как в Крымскую. Время, в моем понимании, жестко работает против нас. Ведь с каждым днем их вложения в Японию растут, но долги-то им должен отдавать дееспособный заемщик, а не разгромленный и обобранный вчистую калека… Так что наша задача, как и Гриппенберга, – заканчивать с этим как можно скорее. Как вы считаете, Степан Осипович?

– Думаете, вести войну с Японией до полной победы над Британией мы пока не готовы?

– Думаю, пока нет. А вы?

– Помните, Всеволод Федорович, что однажды сказал об офицерах английского флота Питт-старший? – в свою очередь вопросом на вопрос ответил Макаров.

– Затрудняюсь… А когда именно? И по какому поводу?

– Повода-то я и сам не помню, грешным делом, но сказал он примерно так: «Всякий командир британского корабля в чужом порту есть дипломатический посланник империи!» Хорошо сказал… Кто-то поймет, что, мол, батарея больших пушек с моря – самая лучшая дипломатия. А кто-то догадается, что каждый командир корабля, каждый адмирал, должен оценивать перспективу своих действий с точки зрения политической целесообразности для своей страны. Вот таких догадливых у нас мало, к сожалению. Непозволительно мало! А чтобы этому в корпусе или даже в академии у нас учили…

Так ведь лоб расшибить, доказывая, можно! Жизни никакой не хватит. Не поймут-с!

Конечно, Григорий Павлович наш – кремень. Настоящий моряк. Флотоводец от Бога. И, между нами говоря, у нас лучший. Поэтому я его сразу на первую эскадру и поставил. Он как бульдог: вцепится – не оттащишь. Но политика – это не его.

Макаров помолчал, а затем, улыбнувшись и разгладив на сюртуке свою окладистую бороду, продолжил:

– Всеволод Федорович, а знаете, что мне самому надумалось, пока с вашими мыслями не ознакомился? Не поверите, но почти то же самое, только чуть-чуть с другим составом! – Макаров задорно рассмеялся. – Я хотел Григоровича и «Святителей» оставить, чтобы иметь в запасе перед Того хоть один занюханный узел скорости!

Да, кстати, я вам не говорил, и вы никому: мои мехи записку вашего Лейкова изучили, и в пятницу, когда «Потемкин» на маневрирование с отрядом ходил, знаете, сколько мы дали? Шестнадцать и семь десятых! Причем довольно свободно. На сколько хватит, не знаю, но говорят, что на несколько часов обеспечат. Зря вы его с флота отпустили. Я представление ему на Станислава уже пустил. Большое дело сделал человек…

Но вернемся к нашим шарадам. Тут вы сами, сознательно, предлагаете этот узел-два и, следовательно, инициативу завязки боя отдать ему, разбойнику. А не слишком ли шикарно? Хотя… Ну-ка, пообмозгуем, как наши идеи сблизить. Вы говорите, что блеф не пройдет. Но это смотря как блефовать.

Давайте разложим: первый и второй отряды первой эскадры стоят на рейде в коробах. Их шпионская братия днем видит прекрасно, если тумана нет. Один броненосец в передовом дозоре с сетями. С ним миноносцы, канлодки и «Мономах». К этому японцы уже привыкли. И в такую знатную погоду, кто там стоит или… не стоит, с берега никак не разглядишь. Так?

– Так, Степан Осипович.

– Отлично. Отлично! Вот, считайте, Григоровичу мы «Святителей» уже и подкинули. Так, Всеволод Федорович?

– Логично, и стало быть, мы его подождем еще до Шантунга и дальше идем уже с восемью броненосцами.

– Именно. А «Святители» – корабль мощный, удар должен держать хорошо, да и сам зубастый, правильно, что его 120-миллиметровки шестидюймовками заменили. И возьмем грех на душу, отправим с ним и «Мономаха». Если рвутся в бой и рапорты пишут, то пусть хоть транспорты прикрывают. А Рейценштейна я, как выхожу, от Талиенвана посылаю в отрыв: все же если четыре крейсера к вам пораньше подойдут, будет неплохо. Тем более что один из них «Баян».

– Кстати, по поводу блефа, есть еще мыслишки, Степан Осипович. Было бы неплохо убедить Того, что вы выходить в море не планируете, пусть Смирнов с Щербачевым заранее назначат грандиозное совещание с вашим участием. Скажем, на двенадцать часов следующего дня, как ваш с Чухниным и Иессеном след в Артуре простынет. Вечером перед выходом по кабакам отпустить матросов вспомогательных судов, выдав бескозырки с лентами броненосцев. Ведь признак верный: если часть команды на берегу, командиры поход не планируют. И обязательно еще все телеграфы с утра вырубить, а на «Амуре», пока в доке днище свое после камня этого дурацкого латает, посадить телеграфиста хорошего на забивку любых беспроволочных сообщений. Мало ли что, вдруг у них на такой случай секретная станция уже где-то имеется. Ученые, поди, после Эллиотов… А чтобы и с моря лишнего не увидели, придется рискнуть – выдвинуть канонерки с миноносцами дозора вперед миль на пятнадцать-двадцать. Пусть держат возможных японских разведчиков, пока силенки есть, вне видимости рейда.

Макаров, внимательно выслушав Петровича, согласно кивнул, после чего неожиданно встал и, пройдясь пару раз по салону, остановился у иллюминатора, вглядываясь в ночную темноту. Руднев предположил, что командующий обдумывает что-то, внезапно пришедшее ему в голову. И не ошибся.

– Вот еще что, Всеволод Федорович. Подумал я сейчас… И решил: на «Святителях» пойдет к вам вице-адмирал Чухнин. Он тихоходами и будет командовать. Иван Константинович Григорович у него младшим флагманом. И ваша эскадра в оперативном подчинении, естественно, до моего подхода. Не возражаете? Все-таки ваш почти план работать будем, не обидел?

– О чем вы, Степан Осипович?

– Ну-с, вот и прекрасно, Всеволод Федорович, что не сочли за недоверие. Мне, честно, так много спокойнее будет. Хоть рубки мы и добронировали, но как их фугасы действуют, я у Эллиотов насмотрелся. Мы после того боя тоже ученые. А теперь – главное…

Макаров не торопясь подошел к столу, отхлебнув чайку, аккуратно поставил стакан и промокнул усы салфеткой.

– Теперь – главное, Всеволод Федорович. Почему я сказал почти ваш план…

Командующий опустился в кресло, искоса взглянув на Руднева. В глазах у Степана Осиповича играла лукавая хитринка. Петрович ждал…

– То, что вы его на живца ловить предложили – это правильно. Абсолютно так. Только ведь живец-то живцу рознь. А так ли уж критичен, с точки зрения Того, этот наш снарядный конвой? Он понимает, что теперь мы, если захотим, то уйдем всем флотом во Владивосток, и всего-то делов. Там снаряды, уголь, доки. И ему нам помешать никак не получится… Может ведь и не заглотить он такую наживку… Но есть одна вещь, которой он как Кощей поломанной иглы боится. Только одна… Это паралич их морских коммуникаций в Корею. По информации от Алексеева из Мукдена, японцы сейчас к большому наступлению активно готовятся, причем в их понимании – генеральному и решающему. Так что подвоз подкреплений и снабжения для них вопрос архиважный. А что они имеют? Чемульпо японскому флоту не отстоять – уж больно удобно нам его минами заваливать. Да и Артур рядом. Другое дело – Пусан. Но если их армия потеряет подвоз и через этот порт, да еще зимой…

– Степан Осипович, но этот порт так просто уже не «заткнешь». Тут лишь один вариант – высаживать в нем и в Мозампо десант. И удерживать их с суши. Это только если гвардейцев туда везти, а нам всем флотом потом коммуникацию с Владиком держать. Рискованно весьма, да и перешеек у Цзиньчжоу оборонять нужно. Конечно, миноносцы и крейсера…

– Погодите, погодите, Всеволод Федорович! Представьте на минутку, что мы все-таки рискнем. Артурцев на перешеек, гвардию на транспорты, и вперед! Что будет Того делать?

– Во-первых, попытается напасть на гвардию в море, еще до высадки. Во-вторых…

– А нам надо «во-вторых», Всеволод Федорович, а?

– Но…

– А что подумает наш умничка Того, когда он получит от разведки своей информацию, что гвардейцы Щербачева сдали свои позиции крепостным героям нашим, а сами грузятся в Дальнем на транспорты? А что он подумает, когда его дозоры эти транспорты с эскортом в море откроют? Да еще если мы их не всем флотом ведем? И что тогда делать будет?

– Атаковать, конечно. При любом раскладе, полагаю. Даже если мы все там будем. Только в этом случае он начнет с вечера, с минных атак… Но, Степан Осипович, ведь он может и прорваться к гвардейцам, не дай бог!

– А если и прорвется… Только кто ему перед тем доложит, что на этих транспортах ни одного гвардейца нет?

– Упс-с… Как же до меня сразу не дошло?! Вот это блеф так блеф, Степан Осипович…

Макаров, отсмеявшись, вытер носовым платком уголки глаз, отхлебнул холодного уже чаю и, весело поглядывая на слегка обалдевшего Руднева, продолжил:

– Ничего, Всеволод Федорович. Когда вы мне ту идейку про «Фусо» столь блистательно с Василием Александровичем подбросили, я тоже крякнул с досады. Наверху все лежало, а не увидел. Но у вас есть извинительный момент, друг мой. Вы все-таки ловушку для нашего узкоглазого коллеги в своем масштабе считали. И то, что я гвардию могу своим приказом снять от Дальнего, в расчет не принимали. Тем более что ситуацию нашу на перешейке неустойчивой полагаете, как и большинство наших адмиралов и генералов, кстати.

А я с великим князем, Щербачевым, Брусиловым и Романом Исидоровичем, когда его в госпитале навещали, тайком это дело обсудил. Они мне подтвердили: полосу нашей обороны японцам сейчас так просто не прорвать. Во многом благодаря, кстати, деятельности упомянутого Василия Александровича Балка и его «банды буров». Поражаюсь я на его таланты. Вам за него одного поклон земной всем флотом и гарнизоном отвесить надо…

Так вот. Смысл действа. Мы снимаем с позиций часть гвардейцев. Меняем их на полки Ирмана и Третьякова. Особо и не таясь, так как посадку семи тысяч человек с артиллерией никуда не спрячешь. Конечно, вместо всего корпуса мы берем на борт только половину – для Пусана, поначалу, и этого должно хватить, тем более под прикрытием наших больших пушек. Им, соответственно нужны пять или шесть наших больших пароходов – вспомогательных крейсеров и несколько транспортов поменьше. Они под погрузку в Дальний и приходят. Все честно. Пока…

Вторая половина великокняжеских «больших скакунов» уходит в море еще раньше, якобы за войсками из Владивостока – успех же надо будет развивать! Там мы тоже готовим войска к посадке, тащим в порт пушки, обозы и прочее, ждем быстроходные транспорты, одним словом. Безобразов готовится их встречать и конвоировать. Опять все честно. И для японской разведки довольно доступно.

Но на этом наша простота и заканчивается. Этот отряд порожняка, никуда не торопясь, чтоб не дымить особо, делает кружок по Печилийскому заливу, так, чтобы с берега видно не было. С ними идут миноносцы и Рейценштейн. Прикрыть да случайные джонки переловить. А для Того – они улизнули за Шантунг и идут где-то во Владик. Пускай поищет ветра в поле. В море то есть.

А на следующий день из Дальнего выходит конвой: большие транспорты с гвардией и штук пять поменьше из нашего наличия. Со скарбом разным. А дальше… дальше вы почти все сами написали, Всеволод Федорович.

Но! У конвоя происходит подмена. Шестерки больших рысаков меняются местами. Пустые встают в ордер конвоя, а гвардейцы отправляются в недолгое морское путешествие по Бохайвану под приглядом Рейценштейна.

Утром японские разведчики ищут и находят наш гвардейский конвой с вашим эскортом милях в ста или подальше даже, за Шантунгом. Макаров с новыми броненосцами остался в Артуре? Почему? Может, он снаряды и провиант от Шанхая встречать готовится, может, еще что… Вот только не будет у Того времени на долгие размышления. За Пусан он воевать вынужден, а тут счастье ему привалило. Шанс! В охранении гвардии идут только старики-тихоходы и столь милый его сердцу Руднев. Выскочит он на перехват? Что скажете?

– Стопроцентно будет драться. Без вариантов. Вопрос только во времени и месте нашей с ним встречи. – Вот и я так же думаю. Значит, подводим итоги. С учетом того, что предложения и идеи остальных адмиралов мы знаем. Итак, выводы.

Во-первых, фактическое занятие и удержание Чемульпо, а тем более Пусана десантом – это распыление сил и лишний риск. Парализовать деятельность портов снабжения японской армии можно и должно иными способами, что Грамматчиков уже с успехом начал делать, а миноносники продолжат. Вы правы – так, и не иначе. Да, и Безобразов пусть своих с минами к Гензану пошлет.

Во-вторых, и вы, и я солидарны во мнении, что до подхода подкреплений против всего нашего флота Того выходить не хочет, и, следовательно, попытки навязать ему такое сражение «в лоб» обречены на неудачу. Причина – его преимущество в эскадренном ходе. Если не возникнет особых обстоятельств, вынуждающих его рисковать отчаянно.

В-третьих, идея, высказанная штабом наместника Алексеева по организации блокады японского флота в его базах метрополии, красиво выглядит, к сожалению, только на бумаге. Преимущество противника в минных силах и слабость нашей угольной и ремонтной базы делают ее, увы, авантюрой с тяжелыми для нас последствиями.

В-четвертых, навязать Того решительное сражение в самое ближайшее время для нас жизненно необходимо. Как по причинам ситуации в текущем военном столкновении – теперь нам нужно разбить японцев до подхода подкреплений, – так и по более важным военно-политическим причинам. По весне Петербург останется практически беззащитен с моря, да и черноморский флот с уходом двух броненосцев и крейсера ослаблен. Это даст английским джингоистам лишний соблазн для войны. А вот этого-то нам допустить никак нельзя.

И наконец, в-пятых, исходя из сказанного, создание для Того особых обстоятельств, вынуждающих его драться здесь и сейчас, – наша главная задача. Против высадки гвардейского десанта в Пусан ему волей-неволей придется биться. Только мы ему подложим «пустышку» на транспортах. И на сладкое – видимость нашего разделения сил. Вот, собственно, и все…

Кого из штабных подключим к детальной разработке, завтра решим. На свежую голову. Но думаю, что наша молодежь – Бок, Щеглов, Кедров под присмотром Русина и Хлодовского вполне справятся. А вот «официальный» план разрабатываем в нормальных условиях. На то у нас Молас и есть. Его «идеа фикс» – двойная операция флота: проводка снарядного конвоя за спиной флота, обеспечивающего потребованную из Петербурга высадку в Пусане. У наместника в Мукдене об этом только ленивый не знает, да и гриппенберговских штабных в известность поставили. Естественно, Алексеев спустил мне на эту тему грозный-прегрозный приказ. И подсмотреть в форточку за всей этой суетой кое-кому мы дали…

Тайна же истинного плана должна быть соблюдена строжайше. Полагаю, что офицеров, к нему допущенных, я буду держать у себя на флагмане без связи с берегом. Пусть уж не обижаются. Никакого вынесения на военный совет. Обсуждать более нечего. На все про все нам пять суток. Другого времени уже не будет…

Да, еще из свежих новостей: поступила от нашего резидента в Сантьяго достоверная информация о закупленных японцами кораблях. Они с англичанами выгребли у аргентинцев и чилийцев все стоящее, и идут сейчас в Йокосуку два броненосца, шесть броненосных и в придачу три бронепалубных крейсера – это аргентинский «Буэнос-Айрес» и чилийцы «Бланко Энкалада» и «Чакабуко». Только «25-е мая» не прикупили. Может, деньги кредитные у них кончились, может, физическое состояние корабля паршивое, а может быть, чтобы баланс с чилийцами не нарушать. Но это уже не наш вопрос. Нам бы с тем, что японцы сюда тащат, Бог дал разобраться. Так что рисковать волей-неволей придется…

Затем Макаров кратко обрисовал последнюю ситуацию с конвоем снабжения:

– Вспомогательные крейсера Засухина немцев встретили, грузятся. Три парохода, что перешли в Шанхай, забили рисом, сухофруктами и еще чем-то, что консул к нашему столу закупил. В Маниле взяли солонину в бочках, масло, что-то еще американцы подкинули из съестного, но уже из головы вылетело. И кардиф, хотя и втридорога. С этим добром трампы сейчас подходят к Шанхаю. Грамматчиков подлатается у германцев и подойдет туда же, дабы показать Того нашу пунктуальность в выполнении планов. В море уйдут все вместе, а потом ночью «летучие» убегут к вам с Чухниным. Они вам понадобятся. Засухин же отойдет пока к югу и будет ждать нашей телеграммы по результатам основного действа. Вот как-то так… Ну-с, чего хорошего скажете, Всеволод Федорович?

– Скажу, что вы, Степан Осипович, только что продемонстрировали мне высшую форму и степень военно-морского коварства. Только лишь руками разводить и остается, – с улыбкой проговорил Петрович, в очередной раз сраженный калибром таланта комфлота.

Макаров усмехнулся в усы, встал, неторопливо прошелся по салону, заложив руки за спину, вновь подошел к иллюминатору и, вглядываясь куда-то в темноту за бортом, устало и несколько отрешенно проговорил:

– Какое же это коварство, голубчик? Вот без объявления войны нападать, как он это сделал…

Я, знаете ли, немножко с самурайскими-то моралями знаком. Так вот, у них положено, прежде чем напасть, спящего врага разбудить. А он что сделал?

Нет, друг мой. Куда нам с вами до адмирала Того с нашим славянским коварством. Дети мы еще малые в сравнении с ним.

* * *

Профиль командующего, пристально вглядывающегося в ночь, четко рисовался на фоне блестящего стекла книжного шкафа. О чем он размышлял сейчас? Что еще тревожило его? Задуманное осталось только воплотить в жизнь… Только! Ага… Но есть кому, есть чем. Все четко и ясно. Головоломка сложилась!

И все-таки неожиданно возникшее, навязчивое ощущение того, что Макаров о чем-то недоговаривает, не оставляло Петровича. И где оно, то письмо Вадика, на необходимость принятия решений по которому он намекал в своей последней шифровке?

– Всеволод Федорович, теперь еще один вопрос. Есть одна бумага. Только тут с ней один момент приключился… – продолжил Макаров, неторопливо подходя к столу. И по легкой тени смущения, пробежавшей по лицу командующего, Петрович вдруг совершенно определенно понял, о чем сейчас пойдет речь.

– Я должен перед вами извиниться. Казус вышел… Я ведь, как последний пакет из Петербурга получил, быстренько повскрывал все конверты. Не пришло мне в голову, что один из них был лично для вас от Михаила Лаврентьевича Банщикова. Простите великодушно, усталость все же сказывается, наверное, но по старой памяти, когда он меня телеграммами завалил, подумал – опять мне. Я и прочел… И только потом посмотрел на адрес на конверте. Простите, ради бога…

С этими словами Макаров, внимательно и даже как-то настороженно глядя собеседнику в глаза, передал Рудневу конверт с парой листков бумаги, на которых знакомым почерком, без ятей и фиты было написано следующее:

Приветствую, mon amiral!

21 декабря в Москве помнишь? Так с днем рождения тебя, дорогой! Поздравления от ВСЕХ, кто знает. Ну, ты меня понял…

По твоему вопросу: у общества есть МНЕНИЕ, что М. тоже может все узнать. Хотя это, конечно, на ваше усмотрение, тут вам с Василием на месте виднее.

Василию поклон. Все его и М. предложения по корпусу морской пехоты высочайше одобрены. Минометы будут у Гр. к концу декабря. Причина задержки – Сахаров решил отправлять сразу с подготовленными командами. Думаю, он прав, мы согласились. Хотя это и отсрочит событие в М-ии почти на месяц.

Дядя Фрид приехал. И очень вовремя. Тут все сместилось, и гапоновцы с эсерами до января ждать с «челобитной» не будут, видно, заказчики подгоняют крепко. Но мы готовы: детектор и громкоговорители работают, а главное – морально готов САМ. Так что жди интересных новостей касаемо Думы, прав-свобод и прочего.

Кстати, ты хоть намекни, почему Фрид так безумно боится Василия, он там не бил его, бедолагу? Ведь секретные комплекты станций дальней связи между Артуром, Мукденом и Владиком он собственноручно отладил и операторов натаскал в заданный им срок. Они уже должны быть в Мукдене со всем их хозяйством. Кстати, имей в виду, ретранслятор для вас, возможно, в Китае поставят.

Про нашу экономполитик. Подвижки тут весьма существенные. Торговый договор с коллегами предполагаем подписать в самое ближайшее время. На основе старого, от 1894 года. Мы делаем им понятные льготы по промпродукции. Все как мы обсуждали ранее, в основном на средства производства и особо – при создании СП. Большой В. свои аппетиты поумерил по пошлинам на СХ и Б. утихомирил. Его в Р-ге едва не скушали с потрохами, но, слава богу, все обошлось. Закрытое инвестиционное соглашение тоже согласовали. Причем пока на основах географического разделения зон их, франкского и янкесовского доминирования. Но гарантии на постепенное вытеснение франков большой В. от САМОГО выбил. Короче, все сложилось, как ты и предполагал вначале. В комплекте со снижением транспортных тарифов – прокатило.

По гроссполитик. Форма и буква раскраски будущего глобуса согласованы. Но в письме дать подробности, извини, не могу. Утрясаем еще частные вопросы лоскутного одеяла, заповедника шпорцевых лягушек, украденной собственности Павла Петровича и ручейков. Тех, которые в паре и еще один, по соседству. И всех тех статистов, кто вокруг них сидит, естественно.

По флоту. Поставили коллег в известность о «Д» и программе их строительства. Большой В. в шоке. Дубасов с Т. за десять дней (!) представили ТТЗ по аванпроектам «нашего ответа Чемберлену». С учетом твоих картинок, естественно. В любом варианте под 25 тысяч пароходик получается. Прикинули на двоих потребность в нефти. Нобель чуть в обморок под стол от счастья не рухнул. И гарантировал заданные объемы через 3–4 года. Даже после облома с его хотелкой монополии.

Предлагают нам для больших мальчиков котлы Шульца. Что думаешь? Черкни.

Коллеги понимают, что без расширения КК им никак, будут копать. И совместный проект на будущее по ББК готовы рассматривать, как и по Волго-Дону. По верфям все решения состоялись. Их фирмы войдут в акционеры частных верфей и на Б (B&F) и на Ч (GW). Инвестпрограммы для них с перечнем станков и оборудования готовятся. Для смежников – тоже. А в Адмиралтейства (Питер и Кронштадт) после акционирования, как ты и настаивал, привлекаем Виккерса. Севастополь и ДВ – твоему любимому Крампу. А вот разработку 16-дюймовки пока отложили. Поскольку, если идти совместно, то имей в виду – коллеги уперлись. По их мнению, 14 дюймов – пока, технически, предел и разумный максимум. Сообщи твое мнение срочно.

Лицензию у Парсонса уже выкупили. Пособил один сын турецкоподданного. Подчеркиваю для закоренелых скептиков – с полной технической поддержкой на 10 лет. Не спрашивай только сколько. Как сказал САМ, это самое дорогое личное приобретение, на которое он смог отважиться в жизни.

Вторая партия «Тарантулов» в пути. Экипажи укомплектованы частично. Добавите из своих, с «газолинок».

По прочим внутренним делам. Столыпинская команда подготовила предложения по земельной и образовательной реформам. Все, кого мы планировали до них допустить, их уже просмотрели. Победоносцева уломал САМ. Теперь последняя формальность – пропустить через правительство и законодательно оформить.

Между прочим, Большой В. подсказал много интересного по рабочему законодательству. Для меня стало откровением, кстати. Надо перенимать их передовой опыт. Здесь один интересный момент: будет создано министерство труда и соцразвития. Долго мы думали, но, в конце концов, собрались предложить его возглавить, не падай со стула, небезызвестному тебе Владимиру Ильичу. Ты же сам говорил: такие бы мозги, да вовремя в правильное русло. Но поживем – увидим. Может, еще и не согласится или товарищи не дадут. Хотя один из «наших» героев уже не у дел. Лев Давидович в сентябре ночью угодил под поезд. С господами эсерами и прочими обиженными на жизнь евреями – все в работе. Указания Василия я принял к сведению, пусть не волнуется.

Мочите вы уж там этого Того побыстрее! Ты позарез нужен здесь: пропихивать программу кораблестроения с дредноутами и менять оргсистему морведа. То, что пока есть – просто ЖОПА!!! Да и САМ желает познакомиться. И жаждет лицезреть Василия. Его проект создания руссогестапо в целом одобрен, так что фронт работ на будущее ему определен. Еле отговорил до окончания драки, собирался вас вдвоем отозвать в Питер.

По Зубатову – САМ пока упирается. Но капаю на мозги регулярно; надеюсь, дожму.

Поклон земной М.

Кстати, жаждущий путешествий вышеозначенный Усатый В. предполагает вскоре посетить ваши края. Предположительно с крейсерской эскадрой (на всякий случай). С ним будет одна юная особа четырнадцати годов от роду… По слухам, достойным внимания, заочно без ума от нашего принца на белом коне, собственноручно поражающего копьем толпы кровожадных, косоглазых варваров. Это – на предмет М-джуниора. На будущее. Куда круче Беатрисы вариант. И не смейся. Просто попроси Василия, чтобы взглянул при случае на портрет, да и попридержал кое-кого за узду до поры до времени.

На мой предвзятый вкус – вариантец что надо! И ЭТО много интереснее, чем жен у адъютантов уводить. Хотя я надеюсь, что в данном милом мирке до такого безобразия под мудрым Васиным приглядом не дойдет.

Береги себя. Шарфик, теплая шапка, галицы и все такое.

Удачи! Вадим.

«Оп-паньки!.. Как там, на русско-германском нелитературном называется залет по полной? Жопа дер гросс? Хотя, рано или поздно, чего-то подобного надо было ожидать. Тем более, с Балком мы ситуацию давно перетерли, и он же мне и зафитилил за то, что я слишком затягиваю с Макаровым…» – откашлявшись, чтобы скрыть смущение, подумал Петрович.

– Степан Осипович… Полагаю, у вас возникли некоторые вопросы? Готов обсудить. Но тогда… Теперь вы меня простите, спать нам сегодня не придется вовсе. В пять минут тут не уложиться. Попрошу-ка я нам принести чайку покрепче. Или, может быть, лучше Шустовского по чуть-чуть? Как вы на это посмотрите?

– Ну, если только совсем по чуть-чуть… Я ведь, честно говоря, давно к вам приглядываюсь. Не в обиду будет сказано, но после тех встреч в Кронштадте, когда вы «Чародейкой» командовали, Всеволод Федорович, вы у меня несколько иное впечатление оставили, чем…

Ну да потом об этом. Молчу. Хочу вас послушать.

* * *

К подъему флага два адмирала вышли вместе. Удивительно, но после нескольких дней противного, моросящего, казавшегося уже вечным дождя со снегом над Артуром проглянуло солнце. Вернее, еще не «над». Лучи поднимающегося из моря ноябрьского светила золотили бездонное сине-фиолетовое небо в восточной части горизонта.

Над крепостью и рейдами неслись звуки горнов, боцманских дудок и топота матросских ног – команды выстраивались во фрунт. С моря ровно тянул свежий, плотный, но совсем не холодный ветер, развевая ленточки бескозырок у встающих в строй моряков. Для российского императорского флота Тихого океана начинался новый день. Командующий, окинув взглядом окружающую живописную картину пробуждающихся кораблей, вдруг тихо рассмеялся:

– Ох, Всеволод Федорович, красота-то какая… Значит, говорите, на «Петропавловске»…

Ну, даст бог, Иван Константинович наш поудачливее будет. А засиделись мы с вами преизрядно. Да-с. Только и хватятся же меня сейчас на «Светлейшем»! Дукельского-то я ночью не отправил вахтенного начальника предупредить. Катер мой до сих пор у трапа.

– Степан Осипович, не извольте беспокоиться. Мы ночью немного посамовольничали. Так что ваш флаг, покорно прошу прощения, у нас на фор-стеньге сейчас будет поднят. Мы с лейтенантом Дукельским на нашем катере ночью сходили и все организовали, – раздался из-за спины Руднева негромкий голос старшего офицера «Громобоя» Виноградского. – На «Потемкине» не обидятся, ведь мы теперь побратимы.

– Спасибо, Илья Александрович, выручили! Благодарю…

И в то же мгновение, заглушив полушепот Макарова, прозвучали первые отрывистые слова команды вахтенного начальника: «На Флаг и Гюйс! Равняйсь, Смирна-а-а!.. Флаг и Гюйс… Поднять!»

Глава 4

«Дер таг»[11]

Порт-Артур, Желтое море у мыса Шантунг. 27–28 декабря 1904 года

Первым в море ушел отряд Григоровича с тремя «соколами». Его броненосцы с утра пораньше спокойно и неторопливо, по-будничному проплелись за тралящим караваном, всем своим видом демонстрируя, что идут на очередное отрядное маневрирование, из которого возвращаться предстоит практически в темноте. Однако к ночи они не вернулись…

За полтора часа до полуночи из сетевых коробов, не открыв освещения, начали выходить корабли Руднева и Небогатова в сопровождении семи эсминцев постройки Невского завода. Не возвратились на свои бочки и дежурившие «Три Святителя» с «Мономахом». Той же ночью опустел рейд Дальнего: закончив продолжавшуюся двое суток погрузку, шесть вспомогательных крейсеров и пять транспортов с войсками, пушками и снаряжением под командованием великого князя Александра Михайловича, державшего флаг на крейсере 2-го ранга «Штандарт», вышли в море, держа курс к побережью Кореи. Замыкал колонну крейсер-аэростатоносец «Русь»…

Об отсутствии в Порт-Артуре броненосцев Григоровича и всей второй линейной эскадры стало известно на флагмане Соединенного флота только через десять часов, на три часа позже информации о выходе гвардейцев. За это время русские отряды успели соединиться, миновать в визуальной видимости мыс Шантунг и двинуться строго на зюйд. Тем временем недалеко от Шанхая, но уже вне территориальных вод, заканчивали последние приготовления к выходу в Артур груженные «под завязку» пароходы и три вспомогательных крейсера Засухина. Сопровождавшие их крейсера Грамматчикова куда-то «отлучились»…

Однако такое запаздывание информации абсолютно не смутило штаб уже вышедшего в море японского флота. Адмирал Того был неплохо информирован о русских планах захвата Пусана. И дать им заблокировать себя у Мозампо он не хотел. Замысел его контригры предусматривал в основе своей быстрый, кинжальный удар по транспортам противника и столь же быстрый отход милях в ста – ста пятидесяти южнее широты Циндао. В случае выхода с конвоем всего флота Макарова бой должен был начаться на полсуток позже, ночью, с атак двух флотилий истребителей и одной – миноносцев.

Вскрытый разведкой выход с конвоем лишь эскадры Руднева и четырех старых броненосцев неожиданно порадовал. Внезапно вновь появился шанс разбить русских по частям, на что в штабе Соединенного флота уже почти и не надеялись. С учетом того что новые броненосцы русских пока находятся в базе и, судя по всему, к выходу в море не готовятся, можно было попытаться решить обе задачи: «отгрызть» изрядный кусок от вражеского линейного флота и перетопить гвардейские полки царя, крепко насолившие на перешейке армейцам.

* * *

Против ожидания Руднева на протяжении первой сотни миль пути их почти никто не встретил. Ну, не считать же за комитет по встрече японский вспомогательный крейсер, который успел спрятаться в Циндао, откуда уже в вечерних сумерках отправил донесение адмиралу Того о проходе русской эскадры на юг, подтвердив ее состав.

Но еще до того как телеграмма японского разведчика кружным путем через Шанхай и Нагасаки дошла по кабелю до адресата, информацию об этом контакте получил и адмирал Макаров. Ее отстучал в эфир телеграфист «Громобоя», а ретранслятором выступила мощная телеграфная станция флагмана немецкой азиатской эскадры, броненосного крейсера «Фюрст Бисмарк», что было сделано немцами во исполнение неких тайных договоренностей на высшем государственном уровне.

На следующее утро рейды Артура были практически пусты. Макаров и Рейценштейн вышли в море, прихватив с собой «Бураков» и шесть больших мореходных эсминцев. Вот только об этом японская разведка смогла доложить по инстанции лишь через двое суток. Сбой в ее работе был вызван полной недоступностью телеграфа, глушением любой исходящей морзянки искрой «Амура», арестами нескольких разведчиков, произведенными полицией, и задержанием дежурными канонерками семи вышедших в море рыбацких джонок.

Тем временем адмирал Чухнин продолжал движение на юг. Строго по плану, что положительно характеризовало как профессионализм разрабатывавших его офицеров, так и общий уровень подготовки флота. Около 19:00 к конвою присоединились пришедшие от Шанхая крейсера Грамматчикова.

Первая половина ночи прошла спокойно, и лишь около 03:30 на «Новик» вылетели неизвестные миноносцы. Потом «Очаков», преследуя неопознанный быстроходный пароход по курсу конвоя, ранним утром обнаружил на восточном горизонте пару силуэтов чужих военных кораблей и вернулся. Японцы были неподалеку и регулярно переговаривались морзянкой по радиотелеграфу. Становилось ясно, что бой неизбежен.

Часов в десять утра на левом крамболе открылась пара вспомогательных крейсеров японского флота. Тотчас посланные отогнать их «Новик» с «Богатырем» через сорок минут доложили об обнаружении первого серьезного противника: идущих отдельными отрядами двух «гальюнов»[12] с «Токивой», «Ивате», «Идзумо», «Адзумой» и «Якумо». Кроме них наблюдатели-воздухоплаватели с «Руси» заметили два отряда бронепалубных крейсеров, а вскоре несколько севернее усмотрели и второй отряд больших кораблей. Судя по всему, Соединенный флот прибыл «на стрелку» в полном составе.

Вице-адмирал Чухнин, получив «квитанцию» на свое донесение от штаба Макарова на «Потемкине», приступил ко второй части плана. «Русь» быстро опускала демаскирующий положение колонны наших транспортов аэростат, а ее суда разворачивались «все вдруг» на 16 румбов. Перестраивались также и боевые отряды: броненосцы Чухнина поближе к транспортному каравану, а пеленгом от них в сторону надвигающегося противника – эскадра Руднева. Скорость конвоя была поднята с 8 до 10 узлов.

Вскоре крейсера получили приказ вице-адмирала доразведать диспозицию вражеского флота. При этом командовавший «Новиком» Балк, который сменил на его мостике фон Эссена, переведенного по приказу Макарова на «Цесаревич», заставил Руднева изрядно понервничать. «Новик», передав флагами и телеграфом информацию о замеченных им кораблях противника, резко ускорился и, неся у форштевня белопенный бурун, пошел на сближение с Камимурой. Балк явно пытался разобрать, что именно скрывается в облаке дыма на юго-востоке, и если это колонна броненосцев Того, то каким строем и в каком порядке мателотов они идут.

Учитывая, что каждый из японских броненосных мастодонтов мог утопить «Новик» одним-единственным снарядом главного калибра, Руднев немедленно приказал Балку поднять флажный сигнал: «Занять место по боевому расписанию. В огневой контакт с противником не вступать!» Ответом стали два флажка, означавшие «Не могу разобрать», поднятые «Новиком» еще до того, как флаги на «Громобое» дошли до середины фок-мачты.

Пока Петрович рвал и метал на мостике своего флагмана, Балк пытался вспомнить, что именно ему и остальным командирам кораблей Руднев рассказывал об «охоте за зайцами». Или за залпами? Ах да, точно за залпами! Вроде бы так: «если залп противника ложится недолетом, то дистанцию надо сократить, тогда поправка приведет к перелету в следующем залпе». Ну, в общем, логично, особенно при стычке с более сильным противником…

Что ж, посмотрим, будут ли после этой корриды господа офицеры и дальше смотреть свысока на «кэпа самого лихого буксира эскадры». Назначение вместо любимого Эссена нового, лишь недавно произведенного в чин кавторанга командира, многие на «Новике» восприняли с откровенным неудовольствием. Хотя сам Эссен и наезжал почти каждую неделю, и каждый раз весьма благоволил Балку, но… Но только бой мог показать, будет ли новый командир достойной заменой героического предшественника, превратившего свой крейсер второго ранга в главную проблему всех японских миноносников. Именно этим Балк и планировал сегодня заняться…

Звякнул машинный телеграф, и переговорная труба донесла до младшего инженер-механика Жданова спокойный голос «первого после Бога»:

– В машинном: пары до полного! Минут двадцать будем бегать переменными ходами, Борис Владимирович. Будьте внимательны, играть нам надо без ошибок…

После того, как японцы открыли по «Новику» огонь, Балк вышел из рубки на крыло мостика, закурил сигарету и невозмутимо приказал сигнальщикам:

– Братцы, не забывайте считать, сколько снарядов эти черепахи по нам выпустят. – А затем, оценив падение первого пристрелочного залпа, скомандовал уже рулевому: – Лево на борт, три румба!

Следующую четверть часа «Новик» под командованием бородатого хулигана форменно издевался над Второй боевой эскадрой японцев. Он то увеличивал скорость до максимума, то снова снижал ход, попеременно кидаясь влево и вправо. Старарт крейсера лейтенант Зеленой вынужден был в конце концов признать: вести огонь с корабля, постоянно выписывающего циркуляции переменного радиуса на такой скорости – глупо. Но ведь и японцы из-за этого никак не могут пристреляться и начать стрельбу на поражение.

За время этих метаний «Новика», колонна Того приблизилась достаточно, чтобы Балку и стоявшим вместе с ним на мостике Порембскому и Штеру удалось ее рассмотреть до того, как попадание шестидюймового снаряда, разнесшего в щепки единственный оставшийся на борту катер, напомнило Балку, что разведданные мало добыть. Их еще необходимо было доставить своему командованию.

Он обратил, наконец, внимание на подающиеся с «Громобоя» сигналы, и «послушно» отбежал в кильватер отряда крейсеров.

Сблизившись по пути с флагманом Второй броненосной эскадры, с «Новика» как ни в чем не бывало отсемафорили: «Имел огневой контакт с противником. Неприятель потратил сорок восьмидюймовых и двести десять снарядов среднего калибра. В колонне броненосцев противника головным “Микаса”, всего пять кораблей».

После того как с «Громобоя» с минутной задержкой последовал ответ: «адмирал выражает свое удовольствие команде “Новика” и обещает оторвать голову его командиру», третейским судьей выступил вице-адмирал Чухнин: сначала на фалы фор-стеньги «Трех Святителей» неторопливо поднялись и лаконично развернулись флаги первого сигнала: «“Новику”: Сделано хорошо!» А затем второго: «“Новику” и истребителям: ваше место по траверзу флагмана, неподбойный борт, пять кабельтовых»…

* * *

Итак, карты сданы. Противники видят друг друга. Но орудия пока смолкли. Даже ветер стих. Даже солнце не слепит. Лишь шипит и плещет вдоль борта мутноватая, холодная вода Желтого моря. И есть еще несколько минут, последних минут, чтобы мысленно помолиться. Вспомнить тех, кто тебе всего дороже. Тех, кого, может быть, не суждено больше увидеть. Чтобы понять, осознать и принять, окончательно и бесповоротно: все, идем к расчету…

Пока расстановка сил не стала ясна противникам, каждая из сторон руководствовалась своими планами, которым, как обычно, не суждено было сбыться.

Русские намеревались устроить противнику сюрприз, пыльным мешком по голове. Их планирование сражения велось исходя из предпосылки, что японцы, скорее всего, попробуют выйти «под хвост» русскому флоту. Где, по логике, и должны находиться транспорты с десантом. Эта позиция давала Того возможность блокировать им обратную дорогу к Порт-Артуру, реши вдруг Великий князь пуститься наутек. Отрезав русских от базы, японцы ограничивали маневр их эскадр, связанных необходимостью защиты медленных и уязвимых купцов. В плюс Соединенному флоту работало и то, что максимальный эскадренный ход неприятеля ограничивался скоростью самого медленного транспорта.

Сообразно такой логике, в голову русской колонны была намеренно выдвинута пятерка медленных броненосцев. Более быстрая 2-я эскадра из относительно слабых «Пересветов» и броненосных крейсеров шла чуть позади, отдельной колонной. При этом ожидалось, что Того попытается нанести удар именно по головной – выдвинутой, более тихоходной части русской эскадры. Но заранее развив максимальный ход, быстрое крыло русских должно было строем пеленга ударить по наседающим японцам.

Отдавая вначале на съедение Того медленных, но хорошо вооруженных и неплохо бронированных стариков, Макаров рассчитывал силами новых, быстрых кораблей Руднева разодрать хвост японской колонны, куда, по логике, осторожный и расчетливый японский командующий должен был бы поставить броненосные крейсера Камимуры.

Гладко было на бумаге, но… Того появился впереди. А при его обнаружении Чухнин безвариантно обязан был начать движение навстречу Макарову, повернув на обратный курс. И теперь отряды Соединенного флота медленно, но верно догоняли русских, появляясь, как и положено японцам, со стороны «восходящего солнца». То есть с востока.

Руднев усмотрел в этом коварство японского командующего, ведь теперь недельные репетиции и отработка маневра по атаке пеленгом колонны противника шли прахом. На самом же деле на мостике «Микасы» Того, не будь самураем, уже кидался бы в подчиненных биноклями и подзорными трубами.

Японский командующий, в свою очередь, был уверен, что сработала иезуитская хитрость русского адмирала, который повел караван транспортов от Шантунга к Пусану не самым кратчайшим путем, а сначала сделал изрядный крюк к югу. Если бы не отставший от своего отряда «Акебоно», случайно наткнувшийся в темноте на «Новик» и счастливо отделавшийся лишь легким испугом, русские вообще проскочили бы линию дозорных крейсеров.

Теперь же его, Того, план боя можно было посылать к восточным демонам! Как можно наскоками атаковать концевые корабли противника, для чего быстроходные броненосцы и крейсера выделены в два отдельных отряда, если русских еще надо догнать? К тому же все наиболее мощные корабли оказались сосредоточены в хвосте, и приходится в процессе погони тасовать свои отряды.

После долгого и безрезультатного обстрела «Новика», Камимура попытался обнаружить русские транспорты силами трех отрядов бронепалубных крейсеров. Но те раз за разом натыкались или на яростно дымящую и меняющую курс подобно змее колонну русских больших кораблей с маячащими позади истребителями, или на четыре грамматчиковских крейсера-«шеститысячника», бой с которыми для любого из этих отрядов был бы форменным самоубийством.

Тогда Того приказал Камимуре позади русской эскадры обойти ее с веста. Попытка этого обхода была пресечена поворотом пяти русских броненосных крейсеров, за которыми маячили «пересветы». Они выдвинулись поперек курса Второй боевой эскадры японцев, угрозой кроссинга вынудив Камимуру повернуть к главным силам.

Но в этот момент Руднев допустил первую из столь многочисленных в этой битве адмиральских ошибок[13].

Он неправильно оценил скорость приближения эскадры Того, во главе которой шли два лучших на тот момент броненосца мира[14] «Микаса» и «Сикисима». Руднев отвернул на север последовательно, потому что так было быстрее и проще догнать броненосцы Чухнина и занять свое место в строю. Но маневр еще не был закончен, когда с шедшего концевым «Витязя» запросили разрешение на открытие огня: дистанция до «Микасы» сократилась до сорока пяти кабельтовых. Это стало для Руднева неприятным сюрпризом. Он в этот момент смотрел в подзорную трубу на снова ворочавшие вслед за ним крейсера Камимуры, которые и считал «своим» противником.

Переведя окуляр на броненосцы Того, он встал перед весьма непростым выбором. С одной стороны, Камимура пока занимается перестроением в общий кильватер и разворачивается. Следовательно, отстанет еще больше. Идти за ним – значит оторваться от своих броненосцев. С другой стороны, Того катится прямо на его отряд кильватерной колонной. И следующие десять минут все наши броненосные крейсера могут вести огонь по головным японцам полными продольными бортовыми залпами, получая в ответ только подарки с носа головных японцев[15].

Конечно, потом, на отходе ситуация изменится на прямо противоположную. И через четверть часа уже полные бортовые залпы броненосцев врага будут приходить почти строго в корму его крейсеров. Но к тому моменту дистанция должна вырасти до более чем пятидесяти кабельтовых, а сейчас по Того можно бить всем бортом с тридцати.

Петрович, которому еще ни разу не приводилось вести маневренный линейный бой (Кодзима на «Варяге» не в счет), решил рискнуть. Ведь если удастся сразу подбить «Микасу», стреножить, убавить прыти, то никуда японцы до прихода Макарова уже не денутся! Соблазн был слишком велик, чтобы он смог от него отказаться. Да и кодовая телеграмма от Степана Осиповича обнадеживала. По расчетам его штаба, между «Потемкиным» и «Громобоем» сейчас было уже миль семьдесят-восемьдесят, не больше…

* * *

Первые пять минут после пристрелки русские артиллеристы повеселились на славу. По «Микасе» били крейсера Руднева, по «Сикисиме», хотя и почти с предельной дистанции, вели огонь три замешкавшихся с поворотом броненосца-крейсера Небогатова.

Под градом их снарядов на головных японцах начали разгораться пожары, на «Микасе» явственно была видима развороченная кормовая труба и снесенный начисто фор-марс. От удара гулко, подобно колоколу в храме Будды, загудела носовая башня главного калибра, но английская броня выдержала, чего нельзя сказать о различных приборах. В результате с точностью определения дистанции стрельбы у орудий этой башни возникли определенные проблемы.

«Сикисима» после очередного попадания зарыскал на курсе, и Того, после доклада сигнальщика о неустойчивом курсе второго броненосца, приказал поднять сигнал «Доложить о повреждениях». Через пару минут на фок-мачте мателота взвился флажный сигнал «Готовы продолжать бой до победы». При этом на фалах под ее стеньгой поднялся известный сигнал Нельсона, которым сам Того в начале сражения пытался ободрить команды вверенных ему кораблей. «Судьба Империи зависит от исхода этого боя. Родина ждет, что каждый исполнит свой долг». Некоторые флаги были явно запятнаны кровью и обгорели: похоже, очередной русский снаряд поразил сигнальщиков в момент набора сигнала. С неуловимой задержкой поднятые «Сикисимой» флаги отрепетовали все остальные корабли броненосных отрядов.

В это время боевая рубка «Сикисимы» напоминала поставленную на огонь кастрюлю с рисом. Охваченная со всех сторон огнем пожара и наполненная дымом, она была весьма жарким местечком. Ни вести наблюдение за противником, ни просто держать броненосец на курсе, когда не видно, куда именно катится его нос, вправо или влево, было практически невозможно…

Но и ответный огонь японцев тоже начал ломать русские корабли. Самым везучим из обстреливаемых оказался «Витязь». Шедший концевым, самый близкий к японцам из всех русских кораблей линии, он отделался одним сквозным попаданием двенадцатидюймового снаряда в кормовую рубку и полудюжиной попаданий из шестидюймовок. Самым опасным стал шестидюймовый фугас, взорвавшийся на верхушке второй трубы. Его осколки вывели из строя котел, но запаса пара пока хватало на обеспечение полного девятнадцатиузлового хода.

«Рюрику» достался всего один восьмидюймовый снаряд, воспламенивший беседку с зарядами для носового 190-миллиметрового орудия. Только самоотверженные действия расчета не допустили взрыва охваченных огнем снарядов, предотвратив тем самым выход из строя всего носового плутонга старого крейсера. Два подносчика сгорели заживо, пытаясь выбросить за борт тяжеленные картузы с порохом. Один из них, в руках которого загорелся выбрасываемый за борт тлеющий картуз, охваченный пламенем выпрыгнул за борт, вместе с намертво зажатым в объятьях сгорающих до костей рук зарядом кордитного пороха.

Флагманский «Громобой» был поражен двумя снарядами среднего калибра, один из которых, правда, подбил шестидюймовое орудие, и одним двенадцатидюймовым, попавшим в главный броневой пояс практически на миделе корабля. Его осколки изрядно посекли небронированный борт над местом попадания, сама же броневая плита с честью выдержала это испытание.

Но вот на «России» японцы отыгрались по полной. Как потом выяснилось, именно ее приняли поначалу на четырех из шести броненосцев Того за флагман Руднева. Еще в момент сближения крейсеру достались два попадания главного калибра. Первый снаряд вздыбил впечатляющий фонтан воды у правого борта в районе третьей трубы. В рубке и на мостике «Громобоя» с ужасом ждали крена следующего за ними корабля: падение хода любого из крейсеров в этот момент было бы для него смертным приговором. Никто не смог бы помочь отстающему. Ему пришлось бы остаться один на один со всем японским флотом.

Но фугас не пробил мощный броневой пояс, и затоплений не последовало. Следующими снарядами были выведены из строя две шестидюймовые пушки, кормовое 190-миллиметровое орудие и полностью уничтожен адмиральский салон. Пожар пока не удавалось потушить совместными усилиями обоих пожарных дивизионов…

Расстояние до японцев увеличивалось с каждой минутой, смолкли орудия калибра шесть дюймов, для которых дистанция в 50 кабельтовых была запредельной. Увы, сильно повредить флагман Того не удалось. Но и для наших крейсеров сближение с броненосцами противника завершалось без серьезных последствий, и на мостике «Громобоя» вздохнули с облегчением.

Но рановато. Главный ответный удар врага, вернее удары, последовали, когда пятерка крейсеров Руднева уже практически вышла из зоны огня японцев, отойдя на 55 кабельтовых и даже задробив огонь. По странному стечению обстоятельств, «Россию» почти одновременно настигли снаряды калибра двенадцать, десять и восемь дюймов с трех разных кораблей противника. Причем все они продольно вошли в корму корабля.

Двенадцатидюймовая, почти полутонная болванка, продрав бронепалубу, вломилась в котельное отделение, где и сработал взрыватель. Яростные гейзеры пара, забившие из вентиляторов вокруг четвертой трубы корабля, а затем и из нее самой, были не только приговором всем не успевшим заныкаться в угольные ямы матросам и унтер-офицерам…

Скорость подбитого крейсера быстро упала с 18 до 13 узлов. Самое обидное, что это мог сделать лишь бронебойный снаряд, стрелять которым с такой дистанции было глупо, ведь пробить поясную броню «России» он уже не мог. Увы, поданный по ошибке в носовую башню «Сикисимы» бронебойный снаряд в боевой обстановке нельзя было просто спустить обратно в погреб. Его проще и быстрее было зарядить в орудие и выпалить по русским. Что и сделал командир башни, наорав попутно на расчет погребов за невнимательность.

Но это был еще не конец. От подходящих полным ходом кораблей Камимуры прилетел 10-дюймовый подарок с «Фусо», а кто-то из крейсеров типа «Ивате» добавил 8-дюймовый от себя. Пожар в адмиральском салоне слился с пожаром на юте. К общему костру добавился еще один очаг возгорания над погребом кормовых шестидюймовых орудий. Из-за возникшей опасности взрыва его пришлось затопить.

И самое паршивое – одним из этих взрывов были перебиты приводы рулевой машины, и перо руля застыло в положении семь градусов лево на борт. Его можно было бы поставить прямо, сама машина была в полной исправности, но ни один посыльный, посланный в румпельное отделение, не смог пробиться сквозь бушующую поперек всего корабля стену ревущего пламени. «Россия» медленно выкатывалась из колонны русских крейсеров вправо, пока не были уменьшены обороты левого винта.

Еще минут двадцать, и она была бы неминуемо превращена броненосцами Того в руину, но сразу после обмена первыми снарядами между Того и броненосными крейсерами Руднева Чухнин, предчувствуя недоброе, скомандовал поворот на противника «все вдруг», поставив в голову пеленга «Три Святителя».

Впереди, несколько правее, на выручку своему флагману, вздымая форштевнями белые шапки брызг, полным ходом шли корабли Небогатова, не пошедшего сразу за Рудневым, так как за дымом на «Пересвете» не разглядели его кроссинга японским броненосцам и первоначальное движение «Громобоя» приняли за начало последовательного поворота к своим броненосцам, последовав его примеру. В итоге броненосцам-крейсерам пришлось описать полную циркуляцию и лишь после этого пойти вдогонку Рудневу.

Того не рискнул связываться с объединенными силами двух русских колонн, пока его собственные корабли все еще были разделены.

* * *

По мере приближения Камимуры русские попытались использовать преимущество в дальности стрельбы десятидюймовок «Победы». Но после двадцати выпущенных снарядов не было отмечено ни одного попадания. Сигнальщик с «Осляби» вроде заметил небольшой дифферент у «Токивы», головного крейсера в колонне Второй боевой эскадры, но был грубо послан за «выдавание желаемого за действительное». Ибо, исходя из доходчивого пояснения старарта броненосца, «не бывает дыма без огня, а затоплений без попаданий…»

Тем не менее некий эффект от сверхдальней стрельбы был достигнут – японцы затеяли перестроение своих отрядов. Выходивший в голову их линии баталии Камимура изящно совершил два последовательных поворота вправо и пристроился в кильватер колонны броненосцев адмирала Того.

Только после войны русским стала известна причина этого маневра. Один из снарядов «Победы» лег с недолетом примерно в полтора десятка метров. Был бы снаряд японским – получил бы «Токива» душ из ледяной воды и осколков, но в очередной раз в историю войны вмешались русские «тугие» взрыватели. Несмотря на все проведенные доработки, снаряды главного калибра русских вели себя своеобразно. Нет, теперь они почти всегда взрывались после попадания, но вот когда… Замедление как бронебойных, так и фугасных снарядов оставалось весьма большим.

С одной стороны, такой снаряд, пробей он броню противника, не взорвется в первом же отсеке за броней, а дойдет до самого нутра супостата, до погребов или машин. С другой – все еще оставалась вероятность его «сквозного пролета» при попадании в небронированные оконечности или легкие конструкции борта. Пара слоев судостроительной стали исправно взводили взрыватель, но никак не могли затормозить полутонную болванку. Замедлитель же был рассчитан на срабатывание в замедленном броней снаряде, который к тому же еще должен был дойти до «потрохов». При отсутствии на пути брони взрыв часто происходил после выхода снаряда из корабля противника с противоположной стороны.

Но в этот конкретный раз все получилось как надо. Поднырнув и, подобно пловцу-диверсанту, проскользнув под водой последние пятнадцать метров, десятидюймовый снаряд лопнул точно под поясом японского броненосного крейсера…

Больше «Токиве» не суждено было разгоняться до скорости более 17 узлов. И Того, решив, что броненосным крейсерам не место в голове колонны броненосцев, отвел в ее хвост всю эскадру Камимуры. Многие историки и эксперты называли впоследствии это решение ошибочным. И если «Токиве» действительно было место в хвосте колонны, то останься в начале японского строя пара быстрых броненосцев типа «Фусо», бой мог бы пойти совсем по-другому сценарию.

Однако у адмирала Того был резон для такого решения – надвигавшиеся спереди пять русских броненосцев и три броненосца-крейсера. Рисковать слабо бронированными кораблями Второй боевой эскадры в завязке боя не хотелось. Проследив за перестроениями Камимуры, Того с самыми решительными намерениями довернул на два румба к русской колонне.

На что Чухнин, хладнокровно оценив обстановку и понимая, что крейсерам Руднева пока ничто не угрожает, спокойно, как на учебном маневрировании развернул свой отряд «все вдруг» от противника на 16 румбов, предоставляя японцам право начать бой на догоне. Небогатов, увеличив ход до полного, кратчайшим путем двинулся вдогонку за Рудневым. В итоге всех этих перипетий японский флот с «Микасой» во главе оказался на правой раковине у идущего концевым «Три Святителя». Тем временем большие крейсера, повернув последовательно, перешли на левую сторону колонны Чухнина, намереваясь принять к себе в кильватер разматывающие над морем густую пелену дыма догонявшие их броненосцы Небогатова…

* * *

Для японского командующего стало очевидным, что русский вице-адмирал только что не просто выиграл у него час светлого времени, но и поставил перед ним свои наиболее защищенные корабли. Ему противостоял серьезный противник. Но там, за линией «утюгов» Чухнина, за «пересветами» Небогатова, пряталась подбитая «Россия». И не только она…

Эту карту разыграть стоило. Того, идя полным ходом, резко склонился к западу, под хвост медлительной колонне вражеских броненосцев, переходя на их левый борт. Это движение неизбежно приближало его и к открытым, наконец, русским транспортам. Слева его колонну, выжимая из машин все по максимуму, постепенно обгонял Камимура со своими шестью вымпелами. Японский флот уступом двух броненосных эскадр вклинивался между транспортами и русскими линейными силами.

Когда дистанция достаточно сократилась для того, чтобы головные корабли Того и Камимуры начали неторопливую перестрелку с Чухниным, сосредоточившись на русском флагмане, Руднев осознал, что Того сделал не просто очень сильный ход, это был, выражаясь шахматным языком, шах. Вице-адмиралу нужно было на что-то немедленно решаться. Сосредоточенного огня японцев долго не выдержит даже «Святители»…

И тут на сцене появились новые действующие лица. Грамматчиков, чьей задачей было парирование происков бронепалубников противника в отношении конвоя, находившийся чуть впереди и западнее разборок главных сил, обнаружил, что их дымы и канонада начали смещаться в его сторону. Недолго думая, он сам довернул свои четыре крейсера к востоку – необходимо было понять, что же там происходит.

Вскоре с концевого «Очакова» был открыт Камимура, идущий прямо под хвост нашим крейсерам, а несколько позже, когда противники сблизились, на «Аскольде» окончательно разобрались в обстановке. Было ясно, что если Камимура не изменит курс, то через час или даже меньше его орудия начнут крушить транспорты конвоя, ибо наши линейные силы – и крейсера, и броненосцы – оказались хоть и впереди японского флота, но, увы, несколько восточнее.

Камимура также разглядел нового противника – русские «шеститысячники», уже выдержавшие сегодня несколько боестолкновений с японскими легкими крейсерами. Возможно поэтому ход их колонны не превышал восемнадцати узлов. Они шли в строе правого пеленга, постепенно приближаясь к своим большим крейсерам. Но, по всем прикидкам, если преследовать их полным ходом, можно будет хорошо потрепать этот «летучий» отряд до соединения с «большими братьями»…

В следующую четверть часа командующий Второго боевого отряда практически зеркально повторил ошибку Руднева. Но, увы, с более далеко идущими и печальными для него и всего Соединенного флота последствиями. Он тоже понадеялся, что отрядный ход его пяти практически невредимых кораблей в 19 узлов позволит ему быстро выйти в голову Того и даже без «Токивы» раскатать «богатырей», до того как относительно тихоходные русские броненосцы окажутся на дистанции действенного огня…

Посчитав, что расстояние до броненосцев Чухнина уже не позволит тому вмешаться в разборку его эскадры с отрядом Грамматчикова, Камимура принял румб к норду, проложив курс на теоретическую точку соединения русских крейсерских отрядов. Вскоре дистанция уже позволяла открыть огонь.

Вице-адмирал был увлечен организацией пристрелки по русским бронепалубникам. Ведь во главе их отряда шел тихо, а иногда, после второй чашки саке, и громко, ненавидимый всем императорским флотом «Богатырь», а вторым с хвоста – «пятипапиросная пачка» под флагом новоиспеченного контр-адмирала Грамматчикова. После второго боя у Чемульпо к нему у Камимуры также был особый счет.

«Богатыри», казалось, слишком опрометчиво подпустили к себе его колонну, и теперь кто-то из них мог быть выведен из боя буквально парой снарядов главного калибра. Ну, еще чуть-чуть, мы же быстрее русских броненосцев, накатывающихся с севера, пара минут и…

И как всего лишь за несколько десятков минут до этого для русского адмирала, доклад сигнальщика «русские броненосцы открыли огонь», совпавший с криком с фор-марса «На дальномере сорок пять!», стал для японского громом среди ясного неба…

* * *

Пять русских броненосцев по приказу Чухнина изменили курс «все вдруг» всего на два румба. И этого их издали практически незаметного движения оказалось достаточно, чтобы временно парировать обходной маневр Того и эффективно достать Камимуру.

С головного «Петропавловска» Иван Константинович Григорович с чувством мрачного удовлетворения наблюдал, как пораженный двенадцатидюймовыми снарядами носовых башен «Святителей» и «Сисоя Великого» шедший под вице-адмиральским флагом во главе японской Второй боевой эскадры новейший корабль сначала окутывается валящим из всех щелей под спардеком дымом, прекращает огонь казематными орудиями, потом снижает ход и беспомощно выкатывается из строя влево…

«А похоже, Камимура-то уже не жилец…» – откомментировал командир броненосца Яковлев состояние японского флагмана художнику Верещагину.

Корабли Руднева, сбавившие ход, чтобы поддержать Грамматчикова и пропустить вперед поврежденную «Россию», тоже «добавили огонька», и одно из 190-миллиметровых орудий «Фусо» было навечно приведено к молчанию своей товаркой того же калибра с кормы шедшего последним «Рюрика»…

Почти год назад две пушки были изготовлены на разных заводах в далекой Англии и вот теперь по воле судеб стреляли друг в друга на другом краю света. Впрочем, эти орудия были соперниками еще до своего рождения. В Британии было два основных производителя артиллерии для Королевского флота – «Виккерс» и «Армстронг». Фирмы получали одинаковые задания и, исходя из них, разрабатывали в целом весьма сходные орудия. Но до столь бескомпромиссного соперничества дело пока не доходило.

Орудия «Виккерса» достались русским вместе с захваченным «Варягом» пароходом. Изделия «Армстронга» благополучно дошли до адресата и теперь били по русским с борта «Фусо». В данном случае изделие «Виккерса» оказалось удачливее, хотя тут, наверное, главную роль сыграли навыки комендоров «Рюрика», стрелявших с предельной дистанции.

Если артиллеристы «Фусо» успели провести всего две пробные стрельбы после монтажа пушек, то расчеты «Рюрика» выпустили по мишеням как минимум по три десятка снарядов, и это не считая боя у Кодзимы.

При сближении русские броненосцы, как незадолго до них и корабли Того, тоже получили свою порцию неприятностей от тех самых крейсеров, которых они «поймали». На «Севастополе» и «Полтаве» были заклинены по башне шестидюймовых орудий левого борта. На первом – носовая, на втором – кормовая. Конструкция мамеринца башен способствовала клину при почти любом близком разрыве. Да, во время передышки эту неприятность можно было устранить, но под огнем извлекать осколки из щели в погоне башни с помощью лома, кувалды и особо крепких оборотов русского нелитературного языка… То еще удовольствие!

На мостике «Громобоя», проследив за начавшими огонь на поражение «Святителями», «Сисоем» и «Полтавами», Руднев, облегченно выдохнув, отдал приказ:

– Полный ход! Нам, «Корейцу» и «Витязю» – «Поворот влево все вдруг на восемь румбов, последовательно!» Грамматчикову – «Разорвать дистанцию!» Свою роль приманки мы пока выполнили, пусть теперь Григорий Павлович сдирает с Камимуры шкуру… – И добавил себе под нос: – Только бы свою сохранил… А мы пока отожмем его от транспортов и попробуем взять в два огня. Запросите «Россию», какой ход могут дать.

И сигнал Николаю Ивановичу – «Поддержать вице-адмирала!» Самое время. Помоги им, Господи.

Увы, все и в самом деле было не так радужно для русских броненосцев. С одной стороны, закончившие поворот «пересветы» пристрелялись наконец по «Ивате». И теперь тот с каждой минутой все глубже зарывался носом. От критического дифферента его спасло только то, что он получил бронебойный снаряд, который, естественно, прошил носовую оконечность навылет. Взорвись он внутри «Ивате», из строя Второй боевой эскадры выпали бы уже два беспомощно хромых корабля. На «Севастополе» разгорался пожар, вызванный попаданием в носовую башню. Та прекрасно перенесла удар, на такие мелочи, как стеклянное крошево от лампочек на зубах, никто не обращал особого внимания. Но дым от пожара из-под пробитой крупными осколками верхней палубы мешал вести прицельный огонь.

* * *

Чухнину, смотревшему сквозь дым пожара на рострах «Святителей» на броненосцы Того, которые медленно, но верно выходили из тени закрывавших их избиваемых кораблей Камимуры, и на густо дымящего «Фусо», который скоро должен был скрыться за линией этих самых броненосцев, внезапно стало ясно, что сейчас он, возможно, упускает шанс, который вторично может никогда и не представиться. Шанс вывести своих «стариков» на убойную дистанцию до японцев – мили две, две с половиной. Дистанцию, с которой их двадцать двенадцатидюймовок – смертельная угроза любому броненосному крейсеру, или броненосцу второго класса типа «Трайэмф», или для «Ясимы». А уж если они при перестроении собьются в кучу…

– Поднять предварительный: нам – поворот влево! Все вдруг, на двенадцать румбов. Небогатову – остаться в авангарде флота, иначе он перекроет мне линию огня. Рудневу, кроме «России» и «Рюрика», семафором и ракетами передать следующее…

Русские корабли, воспользовавшись неминуемой сумятицей, вызванной неожиданным выходом из строя флагмана Камимуры «Фусо», должны были резко переломить траекторию движения. Сближаясь с противником, они пошли бы почти в обратном направлении, на контркурсах с японцами.

Того еще был занят расхождением с флагманом Камимуры, который внезапно возник на его пути и движениям которого пытались следовать «Конго» с «Якумо», но поднятые Камимурой сигналы «Временно передаю командование эскадрой ”Идзумо”» и «Занять место в голове колонны Первой эскадры» восстановили порядок.

Броненосцы Того, когда его корабли снизили ход до десяти узлов, пропуская Камимуру в голову колонны, уже были под обстрелом медленных, но хорошо вооруженных броненосцев Чухнина. Перед ними в русскую линию вступили и «пересветы», продолжавшие бой с оставшимися в строю кораблями Камимуры. Небогатов не хотел переносить свой огонь на броненосцы – его комендоры неплохо пристрелялись, о чем говорил разгоравшийся на рострах «Идзумо» пожар и сбитая на половину высоты грот-мачта «Якумо».

Командующий Соединенным флотом не ожидал от русских столь наглого и, главное, опасного маневрирования. Вот и сейчас он отметил, как резко три русских броненосных крейсера – «Громобой», «Память Корейца» и «Витязь» – увеличили ход до максимума и склонились на зюйд, похоже, намереваясь охватить последнего в его колонне – «Токиву», или обрушиться на делающий коордонат «Якумо», по которому и так сейчас бьет пара русских броненосцев-крейсеров.

Но нет. Похоже, Руднев затевает другое… Того интуитивно почувствовал, что истинной целью трех вражеских броненосных крейсеров был поврежденный «Фусо» с Камимурой на борту, который должен был отстать от колонны главных сил примерно через четверть часа, если та не сбавит ход из-за подбитых кораблей.

Если же снизить ход и попытаться «Фусо» прикрыть, то тогда еще во время нашего перестроения на недопустимо близкую дистанцию подойдут со своими бронебойными снарядами все восемь русских броненосцев и три броненосных крейсера. А нет! Может и все пять – «Россия», справившись, похоже, с повреждениями, медленно, но верно склонялась в сторону русского строя под прикрытием «Рюрика». Она еще вовсю дымилась минимум в трех местах и не очень твердо держалась на курсе, но явно намеревалась продолжить бой.

А тут еще бронепалубники Дева и Того-младшего, так до сих пор и не прорвавшиеся к русским транспортам, которые усиленно дымят где-то там, на юго-западе, в очередной раз запрашивают, нужно ли им прикрывать подбитый флагман Камимуры!

Того тяжело вздохнул, мысленно обратился за помощью к Оми Ками и начал отдавать приказания, приводя в порядок линию. На контркурсах так на контркурсах…

Посмотрим, как русские поступят после контргалсовой стрельбы, сразу ли развернутся. Если проскочат хотя бы на две-три мили, тогда транспорты – наши. Разодрать на проходе старика «Рюрика» и хромую «Россию», затем утопить трампы, разобраться с подранками Небогатова и Григоровича, если мы сейчас кого-нибудь подобьем, и отходить на Сасебо. Возможно, что ради этого придется даже отдать им на съедение «Фусо». И даже «Токиву».

– Ямамото, сигнал Камимуре на «Фусо»: «Приказываю немедленно перенести флаг на “Конго”»! – он ближе всего к нему и с виду практически не поврежден. Нашему отряду, при расхождении и до моего приказа, первая пара – цель «Победа», вторая пара – цель «Ослябя», третья пара – цель «Пересвет». На «Ивате», «Идзумо», «Якумо» и «Адзуме»: вступить в линию впереди первого отряда. Делать коордонат каждые три минуты! Не давать русским пристреляться по себе…

* * *

К удивлению Петровича, неизбежная сумятица, просто обязанная возникнуть при проходе слабоуправляемого «Фусо» сквозь линию броненосцев Того и сумбурном метании следовавшего в кильватере за раненым кораблем «Конго»[16], кончилась не начавшись. Повинуясь сигналам Того, Вторая боевая эскадра вскоре приняла в кильватер его колонну. Единственным бонусом для русских стало створивание на несколько минут японских отрядов и падение точности их стрельбы из-за резких перемен курса.

Но теперь курс японской линии был проложен так, что, оценив положение русских кораблей, с холодком между лопаток Петрович вдруг понял, что быстрые, но кое-как бронированные «пересветы» Небогатова уже находятся всего в двух с небольшим милях от смертельно опасных для них броненосцев Того…

Одного-двух попаданий двенадцатидюймовых снарядов с такой дистанции могло хватить любому из трех русских «гибридов» для потери боеспособности. А при некой неудаче – и для утопления корабля[17].

Однако Чухнин решение принял. И отказался от возникшей было идеи приказать отряду Небогатова поворотом «все вдруг» разорвать дистанцию с противником и уходить в конец колонны главных сил, где можно было, пристроившись за «Полтавой», «действовать по обстановке»: оттуда у слабо бронированных, но прилично вооруженных «пересветов» был шанс нанести урон противнику, не подвергаясь излишнему риску. Но, увы, этот логичный маневр требовал исключения этого трио из боя минимум на десять минут, а при довольно скоротечном расхождении колонн на контркурсах он мог внести замешательство в действия младших флагманов. Ставки были сделаны…

* * *

Наскоро подравниваясь по ходу дела, две броненосные колонны вступили в решительный бой на контркурсах. Во главе японской линии оказались «Идзумо», «Ивате», «Якумо» и «Адзума». Сразу за ними, с несколько увеличенным интервалом, Первая боевая эскадра в полном составе – «Микаса», «Сикисима», «Ясима», «Хацусе» и «Асахи». За ними пытающаяся починиться «Токива» и прикрывающий подбитый «Фусо» броненосец «Конго», на который переправлялся Камимура. Чтобы принять адмирала, командир корабля снизил ход до 10–12 узлов.

Русскую линию также возглавляли три броненосных крейсера, выстроенные уступом по отношению к колонне броненосцев. Их курс отстоял от курса линии баталии Чухнина кабельтовых на двенадцать дальше от противника. Маневрирование до этого момента привело к тому, что головным шел «Память Корейца», за ним «Витязь» и третьим – флагман Руднева «Громобой». Эти корабли вскоре сосредоточили огонь на «Фусо» и «Конго».

Колонну русских линкоров вели броненосцы-крейсера во главе с «Пересветом» под флагом контр-адмирала Небогатова, деятельно обстреливающие головные броненосные крейсера японцев. За ними – в полном составе броненосцы Чухнина с флагманским «Три Святителя» впереди. Предпоследним в строю шел «Петропавловск» под флагом контр-адмирала Григоровича.

На всех линейных судах противостоящих флотов офицеры понимали, что, возможно, в предстоящие десять-пятнадцать минут все и решится. Генеральное сражение флотов вступало в решительную фазу. Сейчас все зависело от умения и выдержки артиллеристов, от самоотверженности противопожарных партий и трюмных дивизионов, от выносливости и навыка кочегаров и машинистов, от хладнокровия, быстроты реакции и решительности адмиралов и офицеров. И еще от пушек, снарядов и брони.

Глава 5

Принесение жертв

Желтое море у мыса Шантунг 28 декабря 1904 года

Над Желтым морем разверзся ад, какого еще не знала история войн. Орудия гремели на максимальной скорострельности. Глухо лаяли шестидюймовки, заглушаемые низким рокотом главного калибра. Чудовищную какофонию дополняли глухие удары и звонкие хлопки разрывов, визг разлетающихся осколков, отрывистое многоголосье команд, стоны и крики раненых и умирающих. Высоченные взметы воды иногда почти целиком закрывали корабли противников. Желтые вспышки дульного пламени перемежались с красноватыми сполохами разрывов. Черный дым из труб смешивался с бурой пеленой пожаров…

* * *

Когда «Микаса» уже расходился контркурсами с изрядно горящей на всем протяжении от первой дымовой трубы до перекошенной, сбитой с катков, кормовой башни, потерявшей грот-стеньгу и заметно севшей на корму «Победой», Того приказал перенести огонь своего отряда на корабли Чухнина. Именно они били по его броненосцам, именно они в эти минуты представляли главную угрозу. В этом его только что убедил очередной двенадцатидюймовый «подарок» с одного из русских кораблей типа «Полтава», взорвавшийся под носовым казематом. Оттуда сейчас валил густой дым, а ствол пушки беспомощно задрался, так что было ясно – восстановлению орудие не подлежит.

Если удастся размочалить оконечности русским «утюгам», главное будет сделано. Без скорости они ему не помеха. С Рудневым и уже изрядно потрепанным Небогатовым, чьи броненосцы-крейсера теперь по-хорошему должны больше заботиться о своем спасении, чем о бое, будет попроще.

Впереди все обстояло более-менее нормально. Все четыре броненосных крейсера хоть и получили повреждения, но явно не смертельные. И судя по всему, их шансы на успешное расхождение с русской колонной весьма высоки. Бившие по ним до этого «пересветы» изрядно претерпели от наших броненосцев, и их огонь существенно ослаб. Достаточно сказать, что на «Победе» совершенно точно выбита кормовая башня, а на потерявшем верхушку средней трубы «Ослябе», похоже, замолчали обе. Сам флагман Небогатова сейчас с «Микасы» не виден, ибо полностью скрыт дымом громадного пожара на шканцах…

«Сикисима» активно стреляет. «Ясима» горит, но тоже остервенело бьется. Что дальше, практически отсюда не разглядишь за дымом от его пожара, хотя по вспышкам выстрелов можно понять, что и остальные корабли колонны поддерживают активный огонь.

– Запросите на грота-марс, что с нашими концевыми судами, все ли в порядке у «Асахи», перенес ли флаг Камимура… Пусть сообщит телеграфом, что…

– Господин адмирал! «Токива» затонул… Внутренний взрыв…

* * *

Василий Васильевич Верещагин, введенный сигнальщиком Копытовым в боевую рубку «Петропавловска», прикрывшую его от ярости взрыва своим стальным телом, пытался отдышаться от шимозного удушья. Его усадили справа от прикрытого внешним броневым листом выхода. Слева, почти друг на друге, лежали четверо. Два рулевых квартирмейстера, вестовой командира и младший штурман броненосца мичман Сергей Болиско были убиты форсом осколков, просвистевших сквозь щель боевой рубки после разрыва на левом крыле мостика, которого более не существовало. Дыма от взрыва наглотались все бывшие в рубке и возле нее. Трое почти до обморока, включая командира Яковлева. И вот его, грешного.

«Петропавловск», поначалу весьма активно стрелявший, медленно слабел, как раненый человек. Одна за другой замолкли его шестидюймовые башни левого борта. Старарт поначалу говорил командиру, что их можно еще было ввести в строй, но для этого надо было выйти на палубу и зубилом повыбивать заклинившие осколки.

Но, во-первых, между ними находилась стреляющая батарея с двумя шестидюймовками, а во-вторых, японские снаряды имели такое бризантное действие и давали такое немыслимое количество осколков даже при ударе о воду, что до выхода из зоны обстрела это было форменным безумием, что и подтвердили две попытки починиться, не выходя из боя, приведшие к серьезным потерям в людях. А попавший затем в левую кормовую башню очередной японский крупнокалиберный снаряд перекосил ее, сделав попытки ремонта в море бессмысленными.

Несмело поначалу занимающиеся на нем пожары постепенно окрепли, и к моменту расхождения колонн броненосец, казалось, дымился уже от носа до кормы. Попытки тушить очаги возгорания срывались новыми взрывами снарядов, осколки выбивали людей пожарных дивизионов и в клочки рвали шланги. Левый клюз был разворочен, практически разодран пополам. Верхняя часть его деревянной «подушки» улетела в море, а в образовавшуюся дыру периодически захлестывали волны.

От удара шестидюймового снаряда в вертикальную броню кормовой башни вышла из строя система отката левого 12-дюймового орудия. Сама башня поворачивалась медленно, с жутким скрипом перемалывая засевшие в мамеринце осколки и обломки палубного настила. Через десять минут попавший в то же место 8-дюймовый снаряд заставил ее временно прекратить огонь. Но как только с кормы двенадцатидюймовки забухали вновь, замолчала носовая башня главного калибра, получив в вертикальную броню снаряд неустановленного калибра.

Командир броненосца каперанг Яковлев, скрипнув зубами, причем в прямом смысле этого слова (слоем сажи от полыхающих пожаров в рубке было покрыто все), предложил стоявшему возле смотровой амбразуры Григоровичу изменить курс, сделав коордонат от противника. Иван Константинович, чью голову вместо фуражки украшала сделанная наспех закопченная повязка – следствие касательного ранения в лоб, чуть помедлив, согласился. Но не успел еще слегка кренящийся на левый борт броненосец начать маневр, как из телефонной трубки раздался радостный вопль сидящего на фор-марсе молодого сигнальщика Якушкина:

– Япошка взорвался! В клочья разнесло, третий с конца!

Несмотря на не прекращавшийся жестокий обстрел, офицеры и Верещагин толпой рванули из тесной боевой рубки. Они не могли отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами то, ради чего они эти страшные полчаса терпели ужасающий обстрел. Первое, что заметил прямо перед собой Василий Васильевич, был броненосец в центре противостоящей линии, волочащий за собой огромный и жирный дымный султан. Из отрывистых реплик офицеров он понял, что это горит ровесник их корабля броненосец «Ясима».

Но все смотрели не на это завораживающее, грозное зрелище, а куда-то вперед. Там, далеко, более чем в двух с половиной милях от «Петропавловска», из грибовидного облака взрыва выползал, быстро садясь носом, японский броненосный крейсер. Казалось, что в этот момент весь русский флот одновременно выдохнул одно слово:

– Есть!

Ну, может быть… нет, даже наверняка большинство нижних чинов, да и офицеры помоложе, добавили еще пару-другую словечек. Но эти слова в книгах упоминать не принято, их же и дети читают. В палубах и батареях еще катилось «ура», а Яковлев уже не вполне парламентскими выражениями загонял офицеров в рубку. Последним в нее, пошатываясь, вошел Григорович. И, как оказалось, очень правильно сделал, ибо не успел еще Верещагин вместе со всеми расположиться в ней, как совсем рядом «ахнул» очередной «чемодан»…

* * *

Наполеону как-то раз расхваливали одного генерала – претендента на должность командира дивизии. И долго, на все лады, превозносили ум, храбрость и знания кандидата. Пока император не перебил докладчиков вопросом:

– К черту все это! Лучше скажите: он удачлив или нет?!

«Токиву» и в прошлом бою с владивостокскими крейсерами у Кодзимы богиня удачи своим крылом не осенила. Скорее наоборот – шальное, почти случайное попадание в каземат среднего калибра с запредельной дистанции от уже отползавшего, израненного «Рюрика» отправило близняшку «Асамы» на полуторамесячный ремонт, в ходе которого усилили и крыши казематов после столь неудачного пробития восьмидюймовым снарядом. Этот же бой начался для корабля попаданием в нос, еще до того, как сам он открыл огонь.

Неожиданный подводный взрыв и последующие затопления носовых отсеков укрепили сомнения ее командира, каперанга Иосимацу. Теперь тот был уверен, что его крейсер напрасно был поставлен Камимурой в весьма неудачное место в боевой линии флота – перед флагманским «Фусо». Да, по скорости его корабль вполне соответствовал паре быстрых броненосцев, совместно с которыми он должен был наносить удары по русским, отходя и разрывая дистанцию в случае сильного ответного огня. Но, как Иосимацу и подозревал, одного удачного попадания могло оказаться достаточно, чтобы его слабее забронированный корабль стал для броненосцев не дополнением, а медленной обузой.

Увы, так оно и вышло. Теперь «Токива» вел бой, находясь в конце японской колонны, он шел третьим с конца линии. Причем – ирония судьбы – так же перед двумя «Трайэмфами». Сразу за ним – «Конго», на которого только что перенес флаг Камимура, а позади, постепенно отставая, плелся безжалостно изувеченный русскими броненосцами доходяга «Фусо».

Непонятно было одно: почему русские столь упорно выбирали в качестве цели именно его корабль? Ведь он ясно видел – по идущим впереди броненосцам стреляли гораздо меньше! Но ведь они гораздо опаснее для русских, почему же их игнорируют «в пользу» его корабля? Вскоре стало не до отвлеченных размышлений – попадания русских снарядов пошли одно за другим. Сперва пара фугасов с русских броненосных крейсеров. Несмотря на оптимистичные доклады о прошлых боях, оба разорвались и устроили фейерверк на баке. Потом, не прошло и пяти минут, примчался посыльный с кормы, с докладом от командира башни, что снарядом оторван ствол у ее левого орудия. Ему вторил командир носовой башни, абсолютно целой, но находящейся в эпицентре пожара, из-за которого он не мог наблюдать цели и тоже был вынужден задробить стрельбу.

Огневая мощь главного калибра крейсера временно сократилась на три четверти. Но в целом корабль держался под огнем неплохо, и казалось, что скорая гибель ему не грозит. Русские фугасы один за другим взрывались на бороне главного пояса, но пробить шесть дюймов закаленной броневой стали они, видимо, были не в силах.

И тут спереди, со стороны носовой башни, внезапно пришел удар, сбивший с ног почти всех в боевой рубке…

* * *

Он появился на свет под вечно хмурым небом далекого, северного Санкт-Петербурга. И почти всю свою бессознательную «жизнь», а среди ему подобных он мог бы похвастаться изрядным долголетием, не видел солнца. Оно освещало его блестящие бока всего несколько раз. Только в моменты погрузки в вагон поезда или чрево корабля, или вот недавно, когда при ослепительном свете дня его извлекли из погреба и заменили не только донный взрыватель, но и всю начинку. Впрочем, подобные ему в годы мира жили раз в сто дольше, чем во времена войны, в огне которой сгорали тысячами.

На этот раз от столь присущей ему и его собратьям полудремы вечного ожидания его пробудили не только частые звуки выстрелов орудий наверху, как бывало и раньше, во время учений, но и звуки ударов по его «дому». И вот свершилось – венец и цель его существования, пришел его черед – его грузят на элеватор! Короткий подъем, лоток, на соседнем столе подачи лежит его близнец. Досылание, в затылок упирается мягкий и теплый пороховой картуз, постоянный сосед по погребу. И вот наконец-то и за ними раздается слышимое в первый и последний раз влажное, сытое чавканье закрывающегося затвора.

Прямо перед ним, в обрамлении блестящих спиралей нарезов, кружок серого облачного неба, калибром ровно в двенадцать дюймов…

СТРАШНЫЙ ПИНОК ПОД ЗАД!!! Кто бы мог подумать, что этот жирный поросенок, картуз, несет в себе такой заряд злобы!

Грохот… Он весь, кажется, спрессовался от напора мгновенно разгоняющих его пороховых газов, и наконец, вот они – краткие мгновения его настоящей жизни! Триумф полета, напор ветра, опьяняющее вращение и блаженство свободного падения. Рядом, в нескольких метрах, по почти такой же траектории, вертясь и вереща от восторга сорванными медными поясками, летит его товарищ и брат, еще один двенадцатидюймовый снаряд, выпущенный носовой башней «Полтавы». Вот уже пройдена верхняя точка траектории, и началось снижение, скорость не слишком потеряна, ведь дистанция довольно мала, и он чувствует в себе силы продраться через любую вставшую на его пути броню. Вот впереди, из туманной дымки, неуклонно надвигается серой стеной борт его последнего пункта назначения. Ближе, ближе…

В отличие от тысяч своих коллег, выпущенных обеими сторонами в тот день, этот снаряд попал. Причем, в отличие от сотен других, тоже достигших цели, он попал не только в корабль противника. Он попал в историю. И на его примере потом долго учились как артиллеристы, так и враги ему подобных – кораблестроители. Ведь «золотые» попадания, когда огромный корабль противника уничтожается одним снарядом, выпадают в лотерее морских сражений одно на миллион.

* * *

На мостике «Токивы» каперанг Иосимацу был вынужден схватиться за торчащие перед ним амбушюры, чтобы не упасть от толчка. Оба снаряда залпа «Полтавы» нашли свою цель. Выпущенный из правого орудия пробил верхний броневой пояс, прошел сквозь заднюю стенку каземата и разорвался у основания дымовой трубы. Очень удачное попадание, способное выбить корабль из строя из-за потери скорости, но…

уже совершенно ненужное. Ведь его близнец, второй снаряд, яростно проломившись сквозь шесть дюймов закаленной по методу Гарвея стали, взорвался, пробив стенку барбета носовой восьмидюймовой башни.

Первыми сдетонировали хранящиеся в ней снаряды. Иосимацу во все глаза смотрел, как медленно, подобно изгоняемому из ада демону, вся в клубах черного дыма, взлетает вверх ее многотонная крыша. Он еще успел мысленно помолиться Аматерасу, чтобы та не допустила взрыва погребов. Ведь без башни корабль еще мог плыть, даже вести огонь. И в течение целых двух секунд казалось, что его молитвы будут услышаны. Но увы, видимо, богиня сегодня была занята спасением других кораблей сынов Страны восходящего солнца. Взрыв в башне впрессовал пару горящих пороховых картузов вместе с элеваторами подачи вниз, прямо в пороховой погреб. И там они, выбрасывая во все стороны снопы пламени, подобно исполинским паяльным лампам, воспламенили оставшийся нерасстрелянным боезапас…

Когда после двухсекундной паузы по ушам ударил рокочущий рев, а из барбета уже снесенной башни забил к небу, подобно фонтану огненного шампанского, столб кордитного пламени, Иосимацу устало и обреченно выдохнул. Он понял, что его корабль, который еще был на плаву, сохранял ход и управляемость, уже погиб. Не слушая рапорты о повреждениях и не замечая открытых ртов контуженных взрывом офицеров, он прислушивался к своим ощущениям. Так и есть, быстро нарастающий дифферент на нос, даже на кренометр можно не смотреть, минимум шесть градусов за пять секунд, быстро нарастает – это приговор. Судя по тому, с какой скоростью тонет нос, днище погреба выдрало взрывом практически полностью.

Похоже, тогда в Сасебо, примеряя на свой корабль повреждения «Якумо», он прогневал богов. Или, как говорят русские, сглазил. Жестом остановив начавших наперебой галдеть офицеров, командир стал быстро и четко отдавать последние приказы:

– Руль вправо до предела! Машинный телеграф на самый полный!

– Но ведь мы не получали приказа с флагмана покинуть строй, – молодой штурман Исугари был, наверное, самым большим поклонником субординации и строгого выполнения приказов не только на «Токиве», но и во всем Втором боевом отряде, – мы можем… – Мы уже ничего не можем, – коротко и резко отрезал капитан 1-го ранга, – мы тонем, у нас есть не более двух минут, чтобы организовать спасение команды. Обученные моряки Японии еще пригодятся. Приказываю сообщить по отсекам: спасаться по способности! Машина: травить пары! Полный ход позволит нам стравить излишки давления пара, тогда после погружения котлы взорвутся не так сильно, и у оказавшихся в воде будет больше шансов. Поворот вправо и максимальный ход позволит нам убраться с дороги «Конго». И им не придется менять курс, сбивая пристрелку. Итак, господа, «Токива» уходит в вечность…

Как обычно, слушая быструю, но абсолютно спокойную речь командира, у офицеров сложилось впечатление, что тот знал, как «Токива» погибнет, и заблаговременно к этому подготовился.

– Прошу разрешения остаться вместе с кораблем, – вытянувшись по стойке смирно, отчеканил Исугари, и по глазам остальных собравшихся в рубке офицеров командир понял, что тот опередил их буквально на мгновение, чем сейчас явно гордился.

– Нет, не разрешаю, – как обычно мгновенно, но уже мягче отреагировал командир, – во-первых, необходимо, чтобы в штабе флота точно узнали, как именно погиб корабль, и учли наши уроки на будущее. Так что вы должны выжить. Прошу передать адмиралу Камимуре, что идея с постановкой «Токивы» в строй перед броненосцами мне не нравилась с самого начала. Все же броненосные крейсера должны в линейном сражении обладать большей свободой маневра, хотя бы для выхода из-под обстрела. А во-вторых, для вас, лейтенант, у меня есть персональный приказ: вы лучший пловец в экипаже, вы молоды и физически достаточно крепки. И долго продержитесь даже в зимней воде. Вы обязаны спасти портрет императора. Лик божественного Тенно не может уйти на дно. Прощайте! Бегом, господа!

Не отвечая на отдаваемый выбегающими из рубки офицерами салют, Иосимацу Мотаро, отпустив рулевых к шлюпкам, сам взялся за штурвал. Не то что это было на самом деле нужно (замедляющийся корабль вот-вот должен был потерять управляемость – перо руля уже выходило из воды), но ему хотелось войти под сень сводов Ясукуни, занимаясь любимым делом. Была бы в руке полная чашка саке, и он, пожалуй, назвал бы свою смерть идеальной…

Неожиданно из-за спины командира раздалось осторожно покашливание, оборвавшее его размышления. Резко обернувшись, Мотаро увидел своего единственного на корабле ровесника и друга еще со времен войны с Китаем Даики Сандзе. Тот командовал артиллерией крейсера и теперь, вместо того чтобы, как было приказано, бежать к шлюпкам и спасательным кругам, зачем-то пришел от дальномера в боевую рубку.

– Даики-сан, что ты тут делаешь? Бегом к шлюпкам, тебя что, мой приказ не касается?

– Ты меня еще портрет императора пошли спасать. Или вахтенный журнал, – проворчал Сандзе на правах старого друга и однокашника. При отсутствии посторонних и перед лицом смерти старый приятель позволил себе отбросить чины. – Но это ты хорошо придумал – молодые рванули как ошпаренные. Теперь и портрет вытащат, и сами заодно спасутся, если сильно повезет. Как с твоим последним приказом, старина. И как это тебе всегда удается мгновенно придумать, что именно надо делать?

– Сегодня, как видишь, Даики-сан, не совсем удалось, – отбросил чины и сам Иосимацу, – так что же ты, друг мой, тут делаешь? Может, пока не поздно, все же к шлюпкам пойдешь?

– Ты что, правда веришь, что их успеют спустить? – хмыкнул в ответ капитан-лейтенант. – Думаю, нам остается минуты три. Может, даже чуть меньше, если до того снарядный погреб не рванет… Вот и захотелось провести их в обществе старого друга, за чашечкой саке.

– Ну, про друга поверю, но где, интересно, ты сейчас саке найдешь? – На лице Мотаро появилась улыбка. – Если уж мы не успеваем спустить шлюпки, то до буфета и обратно тебе точно не добежать. А по шлюпкам ты, пожалуй, прав. Но, может, хоть парочка потом сама всплывет, если тросы перерубить догадаются, пошел бы ты, распорядился…

– Есть у меня традиция: всегда перед стрельбами или боем беру с собой полную фляжку, – как будто не замечая настойчивых попыток друга дать ему шанс выжить, невозмутимо продолжал артиллерист. – Во время самой стрельбы, конечно, ни капли, зато потом, когда все кончается, не отпраздновать – это прогневить богов. Но в этот раз… Русские, как видишь, пока все в строю. И праздновать нам особо нечего, а значит, боги на нас уже прогневались. – Отхлебнув, Сандзе протянул флягу командиру.

– Вот из-за этого-то ты на флоте выше каплея так и не поднялся, – осуждающе покачал головой Иосимацу, но флягу все же с благодарным поклоном принял.

– Просто я давным-давно понял, что хорошего командира корабля из меня все равно не получится, голова не так работает, – выпустил клуб сигаретного дыма Сандзе, невозмутимо глядя на первую волну, перекатившуюся через обломки гюйс-штока в носовой части «Токивы» и выбившей пенные фонтаны из-под палубных заглушек клюзовых колодцев, – потому и решил, что лучше остаться хорошим старшим артиллеристом на корабле моего друга, чем стать никудышным командиром своей собственной мелкой посудины. Посмотри-ка лучше, какое красивое море сегодня…

– Да, друг… И небо. Видишь, какие горы рисуют облака… Совсем как у меня дома, возле Осаки. Кстати, револьвер с тобой? Славно! А то я вот только с мечом…

Через несколько минут на месте, где ушел под воду первый потопленный в этом сражении корабль, остались плавающие обломки, головы пытающихся спастись моряков и одна всплывшая, перевернутая шлюпка. Спустя четверть часа проходящие мимо русские броненосные крейсера сбросили замерзающим среди обломков недавним врагам несколько складных шлюпок, три плота и пару дюжин спасательных кругов. К одному из них был привязан бочонок спирта…

* * *

«Фусо» тоже оказался неудачником. Далеко не единственным, впрочем, как в японском, так и в русском флоте. Первый же 12-дюймовый снаряд, попавший в него, послал броненосец в глубокий нокдаун. Взрыв у основания второй трубы повлек за собой неожиданную цепь событий. Кормовая кочегарка, нашпигованная осколками как снаряда, так и трубы, вышла из строя полностью. В результате казематы среднего калибра наполнились смесью дыма из снесенного у основания дымохода и пара из пробитых осколками котлов.

Угоревшие и ошпаренные артиллеристы вынуждены были не только прекратить огонь, – стрелять, не видя цели, не было никакого смысла, – но и выбежать из казематов на верхнюю палубу, чтобы элементарно продышаться. Скорость упала с двадцати до двенадцати узлов, и новейший броненосец был вынужден беспомощно выкатиться из линии. При этом, подобно бегущему от стрел охотников раненому слоненку, он смешал строй обеих боевых эскадр.

Кое-как починившись, спустя полчаса он вступил в линию позади «Асахи», но только для того, чтобы получить второй нокдаун. Старший машинный офицер новейшего броненосца Сакаи не успел добраться до лазарета, чтобы забинтовать ошпаренную паром при экстренном переключении паропроводов руку, теперь ему пришлось срочно нестись на корму. На этот раз было повреждено рулевое управление.

Десятидюймовый снаряд с «Памяти Корейца» взорвался в момент проламывания скоса бронепалубы в корме японца. Осколками заклинило рулевую машину, а взрывной волной перекорежило переборки. Румпельное отделение вскоре затопило. Корабль снова, как и полчаса назад, вынесло из линии вправо. Руль смогли, хотя и далеко не сразу (сказывалась неопытность команды, которая только пару месяцев назад увидела совершенно незнакомый для себя корабль), поставить прямо.

Ограниченная управляемость машинами, чем его командир Такеноучи занимался в первый раз (в этом тоже потренироваться не успели), не позволяла «Фусо» занять место в строю. Вернее, на броненосце даже подняли сигнал «Возвращаюсь в строй», но глядя на резкие рыскания «Фусо» на курсе, адмирал Того поднял сигнал «Держаться за линией до восстановления нормального управления» и «Камимуре перенести флаг на ”Конго”». Что младший флагман и проделал с риском для жизни, как своей, так и офицеров штаба. Это стало очевидно, когда на изрядно поврежденном катере он подошел к неподбойному борту «Конго», сбросившего ход до десяти узлов, но не застопорившего. Слишком велик был риск отстать от колонны броненосцев и оказаться один на один (ну, почти один на один, ведь «Фусо» пока нельзя было считать полноценной боевой единицей) с тремя «пересветами» и тремя броненосными крейсерами Руднева.

Однако, хвала богам, и вице-адмиралу, и всем остальным его спутникам, удалось подняться на борт «Конго» благополучно…

Если бы командующий Соединенным флотом владел русским языком, он бы, наверное, добавил к приказу «Фусо» о выходе из линии «от греха подальше». Риск столкновения шатающегося, подобно алкоголику, «Фусо» с другим кораблем был неприемлемо велик. И почти не понеся потерь в артиллерии, вполне боеспособный корабль почти весь бой провел в «своем углу», вернее – за хвостом своей боевой линии. Впрочем, это не помешало его артиллеристам нанести русским весьма чувствительный урон.

В контраст ему однотипный «Конго» с тем же, если не худшим, уровнем подготовки команды (часть отпущенного на принятие корабля времени ушла на подгонку и установку «не родного» вооружения) неплохо стрелял и стойко терпел ответный огонь. Несмотря на взрыв в каземате среднего калибра, он продолжал идти в строю эскадры в течение почти всего сражения. Правда, во второй фазе боя, когда корабль стал флагманом Второй боевой эскадры, его командир запросил разрешение выйти из строя для починки повреждений, но получил отказ Камимуры. Поврежденный, но не побежденный, «Конго» стойко последовал со своим флагманом к ожидавшей их общей судьбе…

* * *

«Так… – размышлял Хейхатиро Того, – броненосные крейсера против броненосцев долго не продержатся… Ямомото Гомбей как всегда прав. Он всегда прав! Только у меня нет десятка нормальных броненосцев! Хотя в создавшейся ситуации мои артиллеристы вполне уже могли бы пустить на дно один-два ”пересвета” или выбить пару русских ”стариков” из линии. Увы, счет пока открыли они. Если сейчас повести охват концевых в русской колонне, ”петропавловски” с такого расстояния выбьют наши броненосные крейсера…

Нет, все. Пора разрывать дистанцию: как показал печальный пример ”Токивы”, колонны сблизились чрезмерно. Хоть мы и пристрелялись: половина русских кораблей горит, и то на одном, то на другом замолкают орудия. Но передать сигнал о повороте довольно сложно – стеньга фок-мачты ”Микасы” снесена за борт, фалы порваны, а радиорубку нам только что разнесло. Сейчас она выгорает как помойный ящик от случайного окурка…»

Наконец, сигнальщикам «Микасы» на грот-мачте удалось поднять предварительный сигнал «к повороту на правый борт, все вдруг». Увы, он запоздал буквально на пять минут…

* * *

Огонь врага все больше корежил и калечил русские броненосцы. На «Петропавловске» погреба кормовой башни постепенно затоплялись водой через пробоину от взорвавшегося в кормовой оконечности крупного фугаса. Башня вновь прекратила огонь. В батарее левого борта весело рвались русские же снаряды, охваченные огнем пожара. А спустя пять минут десятидюймовым снарядом с «Якумо» кормовую башню добило окончательно – она не могла больше вращаться. Оставшись с одной башней главного калибра и получив рапорт об остаточной непотопляемости в 65 процентов, Григорович приказал временно выйти из строя с флажным сигналом об этом «Святителям». Именно этот приказ, предписывающий командирам корабля «выходить из линии на не обстреливаемую сторону для ремонта угрожающих остойчивости пробоин», спас русских от больших потерь в кораблях линии. Но зато после боя в Артуре было не протолкнуться от покалеченных броненосцев.

«Сисою» «повезло» еще больше. Десять минут под огнем пары «Асахи» и «Хацусе» – и броненосец не только полностью потерял боеспособность, но и оказался одной ногой в могиле. Для выбивания из строя этому неудачно построенному кораблю хватило всего четырех попаданий двенадцатидюймовых снарядов и одного шестидюймового в каземат.

Один снаряд временно вывел из строя кормовую башню, взорвавшись на барбете. Он не пробил десять дюймов брони, но от сотрясения заклинило элеватор подачи снарядов из погребов. Второй разорвался у якорного клюза, выворотив его к чертям, выкинув в море якорь и заодно пробив в небронированном борту «ворота» два на три метра. Хотя пробоина и была надводной, в нее захлестывала вспененная тараном вода. Затоплениям способствовал другой снаряд, проломивший бронпояс прямо напротив башни. Последний двенадцатидюймовый снаряд и попавший почти в ту же точку снаряд калибром поменьше (как же, не попадают снаряды в ту же воронку!) прикончил батарею шестидюймовых орудий как правого, так и левого борта. Она просто выгорела. Оставалась, правда, еще носовая башня главного калибра, но именно в этот момент и ей приспичило выйти из строя – в погреба хлестала вода.

В боевой рубке броненосца офицеры чуть ли не хором уговаривали командира выйти из линии для ремонта и заведения пластыря. Но Озеров упорно отказывался, мотивируя это тем, что не получал приказ о выходе из строя от идущего впереди на «Святителях» Чухнина. На все доводы о «полученных на совещании до боя инструкциях» (от старшего офицера), «полной безвредности для противника броненосца без артиллерии, починить которую можно только вне зоны обстрела» (от старарта) и «возможной фатальности следующего крупного снаряда, попади он под ватерлинию в носу до того, как мы спрямим корабль» (от трюмного механика) последовал ответ: «Приказа покинуть линию я не получал, а Григорий Павлович видит наше положение прекрасно. Значит, так нужно, господа!»

Командир уперся и стоял на своем, совершенно не походя на неуверенного человека, которым казался всем во время перехода с Балтики. Впрочем, после боя злые языки на «Сисое» говорили, что упорство командира проистекало из страха перед начальством, который был больше, чем страх перед японцами. И подкреплялось возлияниями из фляжки с коньяком, разбавленным мадерой…

В столь удачно отстрелявшуюся по «Токиве» «Полтаву» попала серия снарядов крупного калибра. Казалось, что ее обстреляли короткой очередью из двенадцатидюймового пулемета. Временно, из-за контузии всех находившихся в ней, замолчала та самая носовая башня, что отправила на дно «Токиву». Не успели еще там навести порядок, как новый снаряд, погнувший взрывом барбет, вывел из строя подачу кормовой башни, заклинив элеватор. От взрыва погребов корабль спасло только то, что он попал не по нормали, а по касательной, а 10 дюймов брони барбета «Полтавы» оказались прочнее 6 дюймов у «Токивы». Но, в отличие от «Сисоя», восстановить подачу снарядов без выпрямления покореженных плит брони было невозможно. Сделать это в море на ходу не взялся бы и сам Левша. Даже при наличии стотонного гидравлического пресса в кармане…

Пара пробоин в носовой части заставили и командира «Полтавы» Успенского подумать о временном выходе из строя. Для того чтобы завести пластырь под пробоины, нужно было застопорить машины, а для этого покинуть линию. Но к счастью для русских и к несчастью для японцев, пока он размышлял над этим решением, носовая башня его броненосца снова открыла огонь.

Прочухавшись и вновь прильнув к прицелу, командир башни Пеликан-второй (если на русском флоте было более одного офицера с одинаковой фамилией, то получившему звание позднее добавляли к фамилии номерок) поймал в визир силуэт ближайшего вражеского корабля. Это был «Ивате», идущий чуть позади траверза «Полтавы».

По законам теории вероятностей два критических попадания подряд никак не могли принадлежать одной и той же башне. Но… наверное, гардемарин Пеликан был слишком занят в Морском корпусе драками с дразнящими его «большеклювым птицем» сокурсниками и не уделял математической статистике должного внимания. Так или иначе, один из снарядов третьего залпа после возобновления стрельбы попал в борт «Ивате», пробив главный пояс на уровне ватерлинии…

Он взорвался сразу после пробития брони, и выпавшая бронеплита открыла ледяной морской воде дорогу в теплые потроха крейсера. На это наложились более ранние попадания в борт и пара свежих шестидюймовых фугасов с «Победы», легших по ватерлинии: «Ивате» с небольшими перерывами обстреливался с начала боя.

Карпышев хорошо запомнил один из главных уроков русско-японской войны – японские броненосцы почти непотопляемы для русской артиллерии. Хотя новые взрыватели и взрывчатка могли это изменить, артиллеристам всех русских кораблей линии был дан парадоксальный на первый взгляд приказ. «При равном удобстве ведения огня по броненосцу и броненосному крейсеру выбирайте в качестве мишени крейсера». В результате первая фаза боя у Шантунга, до вступления в дело броненосцев Макарова, в некоторых источниках потом носила название «крейсерской резни».

* * *

Командир «Ивате» каперанг Такемоти спустя примерно минуту после попадания почувствовал быстрое нарастание крена на левый борт. Связавшись с нижним казематом левого борта и уяснив объем повреждений, он приказал рулевому:

– Поворот влево, три румба, плавно! Одерживай!

– Нет, нет, господин капитан первого ранга! Адмирал поднял сигнал ворочать вправо, – попытался поправить командира штурман, подумавший, что тот просто неверно услышал доклад сигнальщика о полученном приказе.

– Я знаю, что приказал наш адмирал, помолчите, – на секунду оторвался от амбушюра, ведущего в каземат левого борта, капитан и, заткнув молодого лейтенанта, снова начал орать в переговорную трубу во всю мощь легких, отдавая приказания артиллеристам: – Немедленно задраить амбразуры орудий нижних казематов левого борта! Через пять минут полупортики окажутся под водой, и если вы их не закроете, мы просто опрокинемся! Вы меня поняли?

Еще в завязке боя, до избиения «пересветов» японскими броненосцами, они всадили в борт «Ивате» два десятидюймовых снаряда. Первый попал в носовую оконечность, второй пробил пояс под средним казематом. Кроме того, в бронепояс многострадального корабля попали два снаряда калибром двенадцать дюймов и с полдюжины шестидюймовых. Не все они пробили броню, но даже взрыв шестидюймового снаряда на поясе неминуемо вел к расшатыванию плит. Пока корабль не имел крена, вода только изредка захлестывала в эти пробоины. Но стоило левому борту начать погружаться, как она начинала вливаться во все новые и новые отверстия, создавая классический эффект положительной обратной связи.

К моменту попадания рокового снаряда с «Полтавы» японский крейсер уже погрузнел от принятия более семисот лишних тонн воды через пробоины и трещины в корпусе. Носовая башня прекратила огонь из-за полыхающего под ней пожара, который остался практически незамеченным на русских кораблях. Ее барбет раскалился настолько, что подавать картузы с порохом из погребов стало опасно: они могли взорваться еще по дороге к орудиям. Недавние попадания еще одного крупного и пяти средних снарядов с «Полтавы» просто послужили катализатором процесса гибели «Ивате», в который внесли посильный вклад многие корабли уходящей за корму русской колонны. Но – факт остается фактом – точку в истории службы уже второго броненосного крейсера японского флота поставила все та же башня…

– Я знаю, что адмирал отворачивает от противника, – повернулся, наконец, Такемоти к пунцовому от стыда штурману, – но если я поверну вправо, мы опрокинемся сейчас же. Если же я начну поворот влево, корабль сможет удержаться на ровном киле достаточно долго для того, чтобы в казематах успели втянуть орудия и закрыть амбразуры «по-походному». А после разворота влево мы займем свое место в строю.

– На закрытие амбразур носового и среднего каземата уйдет пять минут. Кормовой каземат закрыть невозможно: взрывом снарядов, складированных у палубного орудия, сорвало закрытия порта и разбило орудийный щит…

Дальнейший доклад командира казематов левого борта Такемоти не стал слушать.

– Попытайтесь закрыть амбразуру как можно быстрее! Если не получится, то задрайте наглухо кормовой каземат, так как его скоро затопит. – Он отодвинул от штурвала рулевого и встал за него сам, после чего пробормотал вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь: – Если не удастся избежать опрокидывания, попробуем таранить кого-нибудь из русских.

– Такенза-сан, – добавил он спустя тридцать секунд, обращаясь к главному артиллеристу корабля, – прикажите расчету носовой башни открыть огонь. Мы, похоже, идем в нашу последнюю атаку, и взрыв порохового картуза при подаче к башне сейчас не самая страшная из наших проблем. В машинное прикажите дать самый полный, пусть заклепывают клапана. И начинайте выносить раненых на верхнюю палубу, там у них будет хоть какой-то шанс…

* * *

На русских броненосцах и потянувшихся было за ними «России» и «Рюрике» сначала с интересом и непониманием, а потом с ужасом наблюдали, как от линии японских кораблей отделился третий в строю вымпел. Он, постепенно уменьшая радиус поворота и ускоряясь, неуклонно шел в сторону русских. Через минуту-другую уже вся артиллерия концевых броненосцев Григоровича, в секторе обстрела которой находился «Ивате», перенесла огонь на явно идущий на таран корабль. К ним присоединились комендоры «России» и «Рюрика».

Несмотря на яростный обстрел, почти не отвечая на ведущийся практически в упор огонь, пылающий от носовой башни до обрубка третьей трубы, «Ивате» пересек русский кильватер, почти дотянувшись в своем отчаянном броске до «России»… Непосредственная виновница его гибели «Полтава» и следующий за ней «Севастополь» вынуждены были дать полный ход, дабы убраться вовремя с его пути, а подбитая японскими броненосцами «Россия» начала неуклюже ворочать вправо, чтобы не угодить под таранный удар явно идущих на самоубийство японцев, после чего оказалась почти на противоположном курсе.

В четырех кабельтовых от кормы русского броненосного крейсера обреченный корабль величественно лег, наконец, на левый борт и медленно опрокинулся, уходя носом под воду. Затем в кормовой его части прогрохотал мощный взрыв… Спустя минуту на поверхности были видны только всплывшие обломки и немногие отчаянно цеплявшиеся за них люди.

Пользуясь тем, что все внимание русских было приковано к идущему на их колонну «Ивате», строй японских кораблей синхронно повернул вправо на 8 румбов и начал быстро удаляться от противника.

Проводя взглядом по отворачивающей японской колонне, контр-адмирал Григорович непроизвольно задержал бинокль на броненосце «Конго». Там, на левом крыле кормового мостика, вытянувшись по стойке смирно и прижав руку к козырьку, одиноко замерла высокая худощавая фигура, обращенная в ту сторону, где еще были видны взметы пены и дым над погрузившимся в пучину вторым за этот день броненосным крейсером Соединенного флота…

Командующий Второй боевой эскадры вице-адмирал Камимура Хикондзе прощался с братом-близнецом своего любимого «Идзумо». Теперь из четверки броненосных крейсеров британской постройки в строю оставался лишь он один.

* * *

С затаенным чувством торжества заметив, что русский флот не только не следует за ним, но в относительном беспорядке продолжает пока движение к югу, адмирал Того через десять минут одним резким маневром превратил отход своих отрядов в решительную атаку. Его целью стали уходящие от русской линии на северо-запад «Россия» и прикрывающий ее «Рюрик», а также дымящие на горизонте за ними транспорты конвоя.

«Жертвы принесены. Но только скоро мы посчитаемся за все, уважаемый господин контр-адмирал Руднев. И за ”Токиву”, и за ”Ивате”, и за ”Асаму”, и за ”Такасаго”. И за тринадцатое октября тоже посчитаемся. Сейчас вы будете платить мне по всем счетам…»

На лице Того светилась таинственная улыбка, не выдаваемая ни губами, ни выражением глаз, но о которой знал весь флот. Если Того так улыбается, значит, он «поймал победу»…

* * *

Руднев на «Громобое» принял японский поворот «все вдруг» от колонны русских броненосцев за выход из боя, что и неудивительно после потери за каких-то полчаса двух судов линии и при практически обреченном третьем. Конечно, это была победа, но совсем не та, что сегодня нужна. Это вновь нудные военные будни, это новая драка с Того, но уже со всем его англо-латиноамериканским приплодом. Это возможное выступление Англии, что может сделать «эту» реальность даже пострашнее его – «карпышевской».

Однако размышления над последствиями бегства Того уступили место удивлению и даже раздражению: с «Трех Святителей» пока не поступало никаких приказаний относительно дальнейшего образа действий. В конце концов, преследовать отрывающегося противника было необходимо.

Руднев прижал к глазам бинокль, вглядываясь в очертания дымящегося флагмана, и отрывисто приказал:

– Вызовите «Святители» по телеграфу: «Прошу разрешения преследовать!»

Прибежавший через пару минут лейтенант Егорьев озабоченно доложил:

– Ваше превосходительство, не отвечает флагман! И «Петропавловск» не отвечает.

– Продолжайте вызывать!

– Смотрите! Всеволод Федорович, они семафорят что-то на «Сисой» и «Победу». Но за дымом не разобрать… Хотя подождите. Разобрал «Адмирал»… И еще наш позывной. Похоже, дело не ахти…

– Господи… Нет… Не может быть!

– Господа! Срочно! Телеграмма с «Осляби»: «Вице-адмирал Чухнин передает командование контр-адмиралу Рудневу!»

– Ну, как же?! Как же я не понял сразу… К повороту! Поотрядно, все вдруг, шестнадцать румбов на правый борт! Григоровичу принять командование отрядом броненосцев…

Петрович затравленно проклинал про себя всех и вся. И себя в особенности. До подхода Макарова было в лучшем случае около полутора-двух часов, да и то, если не произойдет ошибки в счислении или чего другого экстраординарного.

Господи, как же верно подметил тогда Степан Осипович, что все решат, возможно, не часы даже, а минуты… А он, идиот, почти десять минут не мог осознать, что с Григорием Павловичем что-то не так! Чухнин никогда не потерял бы столько времени…

Но шанс захлопнуть мышеловку пока есть. Похоже, японцы идут узлов четырнадцать или даже меньше. Руднев отдал приказ покалеченной «России» и прикрывающему ее «Рюрику» следовать на соединение с конвоем, ибо в погоне за Того толку от нее уже не было. И отправил штурманов рассчитать для Макарова кратчайший путь перехвата отходящих на Сасебо отрядов Того и Камимуры. Своим же трем крейсерам и Небогатову приказал полным ходом преследовать правое крыло японской колонны, с целью добить тянущегося за своими «Фусо». Но…

Броненосцам Григоровича и Небогатова уже спешно набирался сигнал об общей погоне, как вдруг крик вихрем ворвавшегося в штурманскую рубку лейтенанта Руденского разом перечеркнул все эти расчеты.

– Ваше превосходительство, Всеволод Федорович! Японцы увеличили ход и ворочают «вдруг» влево. Все… К нам уже почти кормой встали!

– Что?.. Отставить сигнал Григоровичу и Небогатову! – заорал Руднев, кинувшись на мостик. «Что, что он делает? Ах ты… Ну, гнида узкоглазая!! Урод хитрожопый…»

В висках колотилось. Горячая, душная волна вмиг затопила сознание. Петровичу было стыдно. И жутко. За десять минут его провели, как мальчишку.

«Киндер-мат… И ведь узлов шестнадцать уже побежал! Еще и пипец транспортам? Он ведь не знает, что за горизонтом Макаров. Для него главное – транспорты, а нас он с хвоста чисто сбросил. Надо его задержать до трампов, чтобы не перебил их и не удрал до подхода комфлота…

Ну, думай! Думай быстрее, адмирал, мать твою…» – Григоровичу, Небогатову: следовать к транспортам полным ходом! Грамматчикову, «России», «Рюрику», «Новику», «Мономаху» телеграфом: прикрыть тихоходные транспорты с зюйд-зюйд-веста, ожидается атака главных сил противника! Великому князю: немедленно отходить с большими крейсерами-лайнерами на зюйд полным ходом…

Но и он сам, и стоящие рядом с ним офицеры понимали: догнать вчерашний день уже не получится… «Сейчас он убьет ”Россию” с ”Рюриком”. Затем наши бронепалубники разгонит… Видимость приличная, подойти не даст. Раскатает. У ”новиков” есть шансик. Но о-о-очень маленький…

Григоровичу, тому уже никуда не успеть. Узлов двенадцать, на взгляд, идут. Все избиты. ”Мономах” с ”соколиками” – на десять минут закуска… Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы Николай Иванович мог дать хотя бы узлов шестнадцать…»

– С «Осляби», Всеволод Федорович…

– Ну!

– Адмирал Небогатов ранен. Командование отрядом принял командир «Осляби» капитан первого ранга Бэр. На «Ослябе» цела одна пушка в кормовой башне. Передняя – накрылась гидравлика, и сейчас пытаются устранить заклинивание. На левом борту живы две по шесть дюймов. На правом – четыре. Скорость – четырнадцать. «Победа» – цела носовая башня, корабль принял две тысячи тонн воды. Кормой сел на метр. Крен на левую четыре градуса. Машинное левого борта частично затоплено, откачивают. Машина в нем остановлена. Скорость – одиннадцать узлов. «Пересвет» – скорость тринадцать, башни ремонтируют, возможно, носовую введут быстро. Сбита грот-мачта выше марса и фок-мачта целиком. Переднего мостика нет, в боевой рубке все перебито, перенесли управление в кормовую. Разрушена передняя труба. Бойсман погиб. В командование вступил старший артиллерист лейтенант Черкасов, старший офицер тоже убит. Убыль по штабу отряда и кораблю – четырнадцать человек офицеров. Повреждения по средней артиллерии: в строю пока четыре ствола, еще две шестидюймовки ремонтируют…

– Ясно… Пока отвоевались… Приказ: «Ослябе» и «Пересвету» следовать к «России» и «Рюрику» максимальным ходом. «Победе» по способности вступить в кильватер отряду Григоровича. А мы… мы атакуем хвост японской линии. За ними, Николай Дмитриевич! Для начала добьем подранка, а там поглядим. Передайте Степану Осиповичу наши координаты и общую ситуацию. Место, курс и скорость Того. Если они не успеют, то через час японцы начнут топить великого князя…

С Богом! Да, и прикажите Беляеву на «Кореец»: пусть носовая башня работает не по «Фусо», а по концевому в колонне Того. Они до него должны доставать, может, притормозят хоть «Асахи», два наших орелика…

– И еще, Всеволод Федорович. С «Петропавловска» отсемафорили, что могут держать отрядом двенадцать узлов…

– Спасибо. Только, боюсь, это уже не ажно…

* * *

Четвертый боевой отряд, состоящий из относительно старых бронепалубных крейсеров и уже дважды не рискнувший попытать счастья с транспортами при виде кораблей Грамматчикова, шел в трех милях по правому траверсу искалеченного броненосца «Фусо».

Командир отряда контр-адмирал Того-младший, рассматривая происходящее вокруг него сражение в бинокль, только что осознал, что три русских броненосных крейсера, густо дымящих на левой раковине, полным ходом направляются сюда, чтобы добить поврежденный броненосец. Бывший флагман Камимуры явно отставал от уходящей на северо-запад колонны японских главных сил, склоняясь к осту. Его боевой отряд пока еще может спокойно оторваться от русских, и, по большому счету, он им вовсе не нужен…

«А если представить себе бой с этим наглым русским трио? Почти линкорное бронирование русских не по зубам среднему калибру мелких крейсеров японцев. А вот одного русского восьмидюймового снаряда вполне может хватить любому японскому крейсеру для потери хода. Останутся торпеды, но шанс на успешное попадание в маневрирующего на большой дистанции противника со стоящего и тонущего корабля ничтожен. И все закончится быстро и кроваво. Поэтому пора уходить…

Но все-таки есть три момента, над которыми стоило подумать. Первый. Там, куда сейчас спешат Того и Камимура – русские транспорты с десантом. Если их потопить, стратегическая инициатива снова в наших руках. Подойдут подкрепления, и флот вновь овладеет морем. Но когда эти три больших крейсера будут там, это серьезно осложнит командующему задачу. Второй. Сейчас, наплевав на нас, они спокойно идут убивать наш подбитый новейший броненосец, который ценнее для империи, чем все наши крейсера вместе взятые. И наконец, третий. Не пристало самураю спасаться самому, сдавая на убой боевого товарища, даже если своей гибелью ты отсрочишь его конец лишь на пару десятков минут…»

Руднев, офицеры крейсера и штаба эскадры в абсолютном молчании смотрели на то, как четыре кораблика Того-младшего, развевая на стеньгах мачт огромные боевые флаги, разворачиваются навстречу «Громобою», «Памяти Корейца» и «Витязю».

– Господа офицеры! – очнулся наконец Руднев. – Прежде чем мы начнем, я прошу вас отдать честь этим героям, которые сейчас идут сражаться с нами. Пусть каждый из нас вспомнит их доблесть в ту минуту, когда нам, как офицерам, суждено будет делать выбор между жизнью и смертью…

Руки офицеров вскинулись к козырькам фуражек. Краем глаза Руднев успел заметить, как приложили руки к бескозыркам матросы-сигнальщики. Они, эти простые русские парни, которым совсем не нужна была эта война, но которые знали, что начали ее «вероломные желтомазые обезьяны» и что их нужно обязательно побить, тоже прекрасно видели и понимали, что происходит сейчас и что должно произойти за этим…

– Итак, пока еще ничего не кончено! Все в рубку и открывайте огонь…

Через пятнадцать минут после начала перестрелки на проходе русских больших крейсеров вслед за японской колонной «Акицусима» потерял затопленным второе котельное отделение, половину орудий и не мог дать ход более десяти узлов. Как будто глумясь над беспомощностью японских снарядов, «Гробомой» прошел в пяти кабельтовых от обреченного корабля и парой залпов в упор добил его. «Акицусима» до последнего отбивался из единственного уцелевшего носового орудия, но его снаряды, как казалось японцам, бессильно лопались на толстой бортовой броне «Громобоя». Однако приказ Руднева пройти в рубку оказался не напрасным. Один из японских фугасов взорвался на ее броне, а другой снес ограждение на правом крыле мостика. Его осколки посекли деревянный настил и выдрали три ступени трапа.

«Витязь» еще раньше перенес огонь на их следующую жертву – крейсер «Сума» продержался под русским огнем в общей сложности минут двадцать. До тех пор, пока в него один за другим не попали подряд три восьмидюймовых снаряда…

Концевой крейсер японского отряда – «Акаси» – не выдержал морального испытания от зрелища избиваемых собратьев. И так прилично отставший, он заложил резкую циркуляцию на обратный курс, за что и получил «в благодарность» от русских всего два шестидюймовых «подарка», один из которых, по счастью для кочегаров, не взорвался, пробив карапас и пролетев всего в паре десятков сантиметров от паропроводов кормовой котельной…

Яростнее всех сопротивлялся флагман Того-младшего – «Нанива», сначала даже дерзко попопытавшийся сблизиться с «Громобоем» для минной атаки, чем вынудил русские корабли чуть отвернуть к западу. Но за пару минут до приказа Руднева об отвороте канонирам «Громобоя» удалось всадить японцу шестидюймовый снаряд в боевую рубку. Пробив три дюйма старой сталежелезной брони, он рванул в замкнутом пространстве, покалечив все приборы управления и большинство находящихся в рубке людей. Неуправляемый крейсер катился в сторону русских в плавной левой циркуляции. Раненых и контуженых, включая адмирала и командира, вынесли на палубу, а в рубке старший офицер пытался восстановить управление. Но пока его приказ о повороте на курс, способный дать крейсеру шанс для пуска торпед, ногами вестового бежал до румпельного отделения, он стал совершенно неактуален.

Пристрелявшись, русские крейсера засыпали «Наниву» смертоносным металлом; 203-миллиметровый снаряд продрался через полупустую угольную яму правого борта, прошил скос бронепалубы и сдетонировал внутри котельного отделения старого крейсера, разнеся три из шести его котлов и перебив главную паровую магистраль. Еще пара шестидюймовых попаданий усугубили ситуацию, вызвав затопление угольных ям того же борта…

Двадцать лет назад, в момент ввода в строй, «Нанива» был сильнейшим бронепалубным крейсером мира. Сейчас он, окутанный клубами вырвавшегося на свободу из котлов пара, беспомощно качался на волнах без хода, оседая в воду и медленно кренясь на правый борт. Однако борьба за живучесть продолжалась. Аварийные партии творили чудеса.

Вскоре старшему офицеру доложили: малый ход можно будет дать через четверть часа. Затоплены первое котельное отделение и две угольные ямы правого борта, но крен удалось стабилизировать на уровне двенадцати градусов. Запас плавучести оценивается младшим механиком (старший навечно остался в котельном отделении номер один) в тридцать процентов.

– Огонь по «Громобою» из всех стволов! Целиться лучше! – Оценив повреждения как очень серьезные, но пока не смертельные, вступивший в командование крейсером старший офицер Судзуки решил продолжать бой. Его редкий, но прицельный огонь вывел из строя на флагмане Руднева две шестидюймовки, причем один из расчетов погиб почти весь. Еще два снаряда взорвались в районе мостика русского корабля.

Но чудес не бывает, и по прошествии тех самых пятнадцати минут, так и не дав ход, с выбитой артиллерией и обломанной фок-мачтой, «Нанива» затонул под беглым огнем двух русских кораблей, медленно погрузившись кормой вперед. Над морем еще какое-то время возвышался таранный форштевень уходящего в историю самого знаменитого эльсвикского крейсера. По якорным цепям на него пытались вскарабкаться уцелевшие моряки. С «Витязя», проходившего мимо, сбрасывали спасательные плоты.

Вскоре с одного из них на японский дестроер поднимут капитан-лейтенанта Судзуки Хироси и тяжело раненного контр-адмирала Того Масамити…

Опередивший «Громобой» и идущий несколько поодаль от двух других крейсеров «Память Корейца» не сумел поучаствовать в этой быстротечной разборке всерьез. Помешал «Фусо» – он тянулся за строем колонны японцев, все больше склоняясь к осту, и беспорядочно вилял с разбитым рулем. Однако неустойчивость на курсе не мешала его артиллеристам вести довольно точный огонь по догоняющим русским крейсерам. Особенно доставалось от него сейчас именно «Корейцу», и тот старался не оставаться в долгу.

Вообще, на противостоянии этой пары, сначала заочном, а потом и реальном, стоит остановиться подробнее. В конце XIX века самая «горячая» холодная война и гонка вооружений шла между Чили и Аргентиной. Пару раз противостояние на море уже переходило в горячую фазу, и на рубеже веков обе стороны активно строили флоты для новой войны. Узнав, что Аргентина заказала в Италии два броненосных крейсера удачного типа «Гарибальди», Чили поспешила с заказом к законодателю мировых морских мод – к Британии. И как обычно, британские инженеры не подкачали. Скажем больше, они превзошли сами себя. За что и поплатились…

Когда адмиралы в Аргентине поняли, что строится на верфях для их противника, они впали в состояние тихой паники. Выкупать у Италии пару уже готовых крейсеров не было никакого смысла. Даже один «броненосец второго класса» Чилийского флота при встрече почти неминуемо топил их обоих, как слепых кутят.

Его средний калибр, семь орудий калибра 190 миллиметров на каждый борт, был почти равноценен главному калибру обоих «Гарибальди» – шесть восьмидюймовок и одно орудие в десять дюймов. Для противодействия же четырнадцати шестидюймовкам итальянцев оставался главный калибр британца – четыре новейших десятидюймовки с увеличенной начальной скоростью снаряда. А высокая скорость снаряда – это и более высокая дальность, и лучшая точность огня. При этом британец был быстроходнее и лучше бронирован.

Он мог расстреливать оба корабля противника с дистанции, на которой его четырем орудиям могло ответить только одно, а у детищ итальянского кораблестроения не было бы даже шанса сблизиться. Даже бой двух «итальянцев» против одного британского корабля был почти наверняка проигрышным. При встрече же пара на пару экипажам аргентинцев можно было сразу запевать «Аве Мария» и открывать кингстоны.

У политиков обоих государств хватило мудрости сесть за стол переговоров, выплатить фирмам-строителям неустойку и обоюдно отказаться от покупки кораблей. Больше трения между Аргентиной и Чили до войны не доходили. Увы, примеры подобной государственной мудрости можно в истории человечества пересчитать по пальцам, не снимая ботинок.

А никому не нужные, уже готовые корабли попали на свободный рынок. Где, ясное дело, первая рука на раздаче оставалась у англичан. И если бы не Петрович, а также Балк с его абордажным эквилибром, шансы попасть под японский флаг были высоки у всей четверки. Правда, в нашей истории Стране восходящего солнца хватило и «аргентинцев».

Но здесь и сейчас «Фусо», заказанный Чили и выкупленный у Англии Японией, гвоздил своими орудиями по «Памяти Корейца» и «Витязю», заказанным Аргентиной, выкупленным у Италии Японией при посредничестве той же Англии (читай – Базиля Захарофа), украденных на полдороги наглым «Варягом» и теперь ведущих бой под русским Андреевским флагом.

«Сколько веревочке не виться…» Созданные для уничтожения друг друга корабли, а также их японский и русский экипажи сейчас именно этим и занимались. За исключением двух русских офицеров, их десятидюймового виккерсовского орудия и его прислуги.

Глава 6

Сквозь сжатые до крови зубы…

Желтое море у мыса Шантунг 28 декабря 1904 года

В носовой башне «Памяти Корейца» товарищи прапорщик Диких и лейтенант Тыртов были обоюдно недовольны друг другом. Совершенно наплевав на подбитый «гальюн», они пытались достать концевой броненосец в уходящей колонне адмирала Того – «Асахи».

Учитывая, что до этого по ходу боя по нему кроме их «Корейца» в разные моменты работали и «пересветы», и «Сисой» с «Севастополем», и «Святители», ему приходилось несладко. Но пока этот корабль вполне оправдывал высокую репутацию своих строителей. Построенный в 1900 году на верфи Джона Брауна в Англии исполин в пятнадцать тысяч тонн был одним из лучших эскадренных броненосцев в мире. А с поправкой на то, что его команда имела реальный боевой опыт, вероятно, просто лучшим.

Под градом русских снарядов, доставшихся ему от «Трех Святителей» и «Сисоя» во время боя на контркурсах, а также нескольких десятидюймовых «подарков» с «Памяти Корейца», любой другой броненосец любого другого флота мира уже или затонул бы, или как минимум вышел из строя. Но «Асахи», несмотря на выбитую недавно кормовую башню, вскрытую, как консервным ножом, вторую трубу, взрыв в носовых казематах левого борта, упавшую почти до четырнадцати узлов скорость и принятые без малого полторы тысячи тонн воды, упорно, хотя и постепенно отставая, шел в строю японских главных сил.

В момент отворота Того от русской линии командир броненосца, капитан первого ранга Ямада, без пяти минут контр-адмирал, украдкой от подчиненных даже облегченно вздохнул – он надеялся, что теперь у его корабля появился шанс…

– Мы выпустили уже почти сорок снарядов, и что? – снова начал Тыртов, не отрываясь, впрочем, от дальномера. – Еще час-полтора такой стрельбы, и все! Можно сидеть курить до конца боя: те снаряды, что в бывшем погребе трехдюймовок, до конца боя к нам сюда не перетащить. А результат? По «Идзумо» – в молоко. Ну, в задницу «гальюну» разок врезали, и то без видимых серьезных последствий. Да этому вот мастодонту раза три точно вкатили, и что? Опять потушился, холера! Идет себе как ни в чем не бывало. – Слушай, Дмитрий Дмитриевич, ну что? Что ты хочешь, чтобы я тебе доброго ответил, а? – Выцеливающий в прицел «Асахи» Диких был недоволен стрельбой своей башни не меньше командира, но из принципа с ним не соглашался. – Мне что, сплавать к Того, спросить у него, куда мы попали? Так он сам не знает, какой снаряд от кого прилетел! И вообще, броненосцы – это вам не «Якумо». Тут шкура другая.

– По теории столь нелюбимой вами вероятности, – не упустил шанса поддеть товарища более образованный Тыртов, – мы должны были уже попасть раз шесть-семь. А я видел три, хотя кое-кто и утверждает, что четыре… Вертикаль готова, как поймаешь – бей!

– Выстрел! – почти мгновенно раздался отзыв отвечающего за горизонтальное наведение Платона, и после полуминутной паузы ожидания падения снаряда, во время которой тишину в башне ни рисковал нарушать никто: – Падения снаряда не наблюдаю. Ты видел?

– Нет. Опять как в воду канул. Это просто какая-то…

Продолжение ответа Тыртова было заглушено взрывом у их башни очередной японской ответки…

На самом деле, с меткостью у единственной десятидюймовки рудневской эскадры все было в порядке. Проблемы были скорее с удачливостью. Бронебойные снаряды, попадая в японские корабли, часто проходили навылет, снеся, например, кормовой мостик на «Асахи» и чуть позже продырявив ему ют и выломав половину адмиральского балкона, что в бою совершенно безвредно и абсолютно не наблюдаемо с дистанции в несколько километров.

В завязке боя один из дальних выстрелов почти вывел из игры «Идзумо», попади он под таким углом в палубу, но… Промах в пять метров при стрельбе с дистанции в шесть миль – это накрытие. То есть прицел взят абсолютно верно, и корабль противника был вполне в эллипсе рассеивания, но все равно – промах.

Один из «не наблюдаемых» снарядов вывел из строя кормовую башню на «Асахи», но на «Памяти Корейца» этого попадания не заметили. Зато огонь «Фусо», на котором, похоже, справились, наконец, с управлением, начал доставать русский корабль все больше. И вот его-то замечали на русском крейсере все. Сначала подбило кормовой мостик, а теперь, судя по начавшему поступать в башню дыму, на баке начинался серьезный пожар.

– Господа бога душа мать, блудницу вавилонскую в койку со всеми апостолами! – Судя по выражениям Дикого, для башни последнее попадание тоже не прошло даром. – Гидравлика накрылась! Вручную я пока этого гада еще удерживаю, заряжайте быстрее, скорость наводки совсем никакая, если сменим курс – не поймаю его снова! Как только угол выставишь сразу…

– Башню влево!!!

По яростному рыку прапорщика пара самых здоровых матросов начала с гиканьем вращать тяжеленные маховики ручного привода. Но башня поворачивалась ужасно медленно, для поворота с борта на борт на ручном приводе требовалось около шести минут, и «Асахи» вот-вот неминуемо должен был выскользнуть из прицела…

– Выстрел! – перебил погоняющего уже истекающих потом матросов напарника Тыртов, не отрываясь от визира.

Лейтенант торопился использовать как можно больше снарядов до того, как поломка гидравлики окончательно выключит их из боя. На попадание при таком, с позволения сказать, наведении он на самом деле не особо-то уже и рассчитывал. Но вдруг – да повезет!

– Попадание!

– Ого-о… – Тыртов сперва не поверил своим глазам: все дневные труды, все месяцы подготовки и десятки выпущенных в бою у Кодзимы и на учениях снарядов – все это было не зря. Весь пот, мат, мозоли окупились сторицей, когда казалось, что все шансы упущены окончательно. – Платон! Братцы, вот теперь мы, кажется, ей-богу, попали…

На борту «Асахи», ясно видимая в прицелы и дальномеры, вспухала жирная клякса черного дыма с багровыми прожилками выбивавшегося вверх огня. Там, на месте третьего нижнего каземата левого борта, что-то взрывалось и полыхало. Вот вверх выбросило еще одну высоченную шапку дыма, из которой что-то разлеталось фейрверком, поднимая вокруг корабля пенные всплески, а в небо вдруг вонзился столб пламени, достигающий среза труб…

– Ура!!! Мы попали! У японца крен! Уже градусов десять на левую! – в голос завопил лейтенант.

– Получи, зараза… – устало вытер лоб Диких. – Если кто хочет посмотреть на дело рук своих, ребята, как зарядите орудие, можете сбегать на верхнюю палубу, глянуть. Такое вам, салажатам, в жизни, может, больше и не увидеть. Мы на циркуляции, Дмитрий Иванович, пока не встанем на курс, не знаю куда наводить. А вручную ворочать башню просто так незнамо куда – без толку.

– Остаток снарядов – двадцать семь, заряжаем фугасным, бронебойных в погребе осталось пять штук, пока побережем, – поддержал его Тыртов, не в силах оторвать глаз от «Асахи», на котором что-то продолжало взрываться, и не думая затихать. – Мать честна… Да он же валится! Честное слово, Платон Иванович, дорогой, мы его все-таки достали!

Но его крик был обращен уже в спину старого сверхсрочника, тот сам не удержался и выбежал из башни посмотреть на первый в жизни утопленный им линкор…

После войны дотошные эксперты подсчитали, что при поражении каземата или башни шансы на взрыв погребов боезапаса для орудий картузного заряжания были около десяти процентов. Гильзового, используемого в русских шестидюймовках – не более трех. В случае с «Асахи» эта статистика оказалась для японцев роковой[18].

Как бы стараясь поквитаться за «старшего брата», а вернее, определив, наконец, точную дистанцию пристрелкой, мстительный «Фусо» нанес «Памяти Корейца» очередной жестокий удар. Десятидюймовый японский снаряд пробил броневой пояс в средней части корабля, чуть ниже ватерлинии. С заливаемыми водой угольными ямами и машинным отделением русский «итальянец» стал ощутимо крениться на правый борт.

Работая по пояс в воде, машинисты, механики и трюмные под руководством Франка лихорадочно пытались приостановить ее поступление, но помпы явно не справлялись. На мостик ушел неутешительный доклад о множественных осколочных пробитиях и деформации переборки между машинным и угольным бункером, где взорвался «подарок» от «Фусо», и прогноз об остановке правой машины минут через пятнадцать, если воду не удастся обуздать.

Намереваясь больше не искушать судьбу, Руднев, заметив мелькающие справа за японскими броненосцами миноносцы, приказал всем своим кораблям отвернуть на два румба влево, чтобы при догоне оставить минные корабли противника за его линией. На «Корейце» срочно втягивали в казематы орудия правого борта, на случай если с креном не удастся быстро справиться. Огонь по «Фусо» вела только его кормовая башня, и корабль пока остался с двумя восьмидюймовками против всего японского линейного флота.

Но если бы только линейного…

* * *

Капитан-лейтенант японского флота Сакури Иоко в этом сражении командовал сводным отрядом миноносцев. Шесть кораблей под его брейд-вымпелом принадлежали к разным отрядам и даже разным эскадрам. Попросту говоря, в его распоряжении сейчас были все исправные на данный момент японские миноносцы типа «Циклон».

Не получая за последние полчаса никаких приказов, он, бессильно сжимая кулаки от ярости, наблюдал за героическим самоубийством крейсеров Того-младшего, а потом за расстрелом «Фусо» и «Асахи» русскими кораблями. После первой неудачной попытки атаки русских крейсеров, сорванной огнем артиллерии, о его миноносцах, казалось, позабыли все. И его собственное командование, не отдававшее никаких распоряжений после «держаться за линией», и русские – полностью игнорирующие маячащие в четырех милях от них миноносцы и сосредоточившие весь свой огонь на броненосной колонне.

Но после внезапного опрокидывания «Асахи» Иоко первый и последний раз пошел на сознательное нарушение приказа. Он повел свои миноносцы в атаку на медленно и грузно отворачивающий «Кореец». Что стало тому причиной: «пепел ли ”Асахи”, стучащий в его сердце», как писали потом британские газеты, трезвый расчет и острое зрение, позволившее разглядеть втягиваемые в казематы шестидюймовые орудия, как после войны доказывали русские исследователи, или младший брат, который был энсином на «Асахи» и командовал плутонгом левого борта, за почти верную гибель которого хотел отомстить Сакури?

Причину самоотверженного решения молодой капитан-лейтенант унес в свою морскую могилу. Единственный спасшийся с мостика флагманского «Чидори» сигнальщик рассказал только, что тот радостно улыбался, увидев, что за его миноносцами в самоубийственную и самовольную атаку бросились и оба отряда дестроеров. Если сам Сакури своей целью избрал утопивший «Асахи» русский крейсер, что в некотором смысле подтверждает версию о личной мести, то более крупные эсминцы пошли в атаку на «Витязь» и «Громобой».

Когда Рудневу доложили, что японцы, судя по всему, начали массированную атаку миноносцев, он только сдержанно усмехнулся.

– Во-первых, наши миноносцы тоже неподалеку – мы их послали добить «Асахи», если бы он начал оправляться. Просигнальте им, пусть вернутся. Они должны успеть и наверняка помогут отбиться. Во-вторых, – и тут уже Карпышев ссылался на недоступную остальным участникам сражения статистику русско-японской войны его мира, – как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, а тем более миноносцев, на большой военный корабль не может быть успешна, если цель сохранила орудия и ход.

То, что «Память Корейца» сохранял ход (пока сохранял) было очевидно. Только вот в части орудий…

Петрович и без бинокля мог видеть, как на три русских броненосных крейсера идут в атаку шесть японских миноносцев и восемь истребителей. Поначалу ситуация не вызвала у него беспокойства – пока что в этом, как и в оставленном им мире, в русско-японскую войну не было зафиксировано ни одной удачной торпедной атаки миноносцами боеспособного крупного военного корабля днем. Ведь там, даже во время добивания едва ползущего «Князя Суворова», японцы провалили первую атаку, хотя по ним и стреляли-то от силы три-четыре орудия. Неудачными были и атаки одинокого «Севастополя», укрывающегося от расстрела береговой артиллерией в бухте Белого Волка. Даже под прикрытием снежных зарядов.

Он не учел одного – там, при Цусиме и у практически взятого Порт-Артура, японские командиры не видели никакого смысла рисковать столь нужными ночью миноносцами для дневного добивания и так обреченных кораблей. Здесь же они готовы были на все, лишь бы добраться до побеждающих русских. Добраться любой ценой! Это желание напрочь вымело из их разума даже строжайшую инструкцию Того – беречь минные корабли для ночных атак транспортов, которые являются главной целью операции. Для начала атаки не хватало катализатора, одной-единственной искры, которой и стал самоубийственный порыв Сакури.

Отряд русских истребителей успел к отражению атаки японских коллег. Ну, точнее сказать, почти успел. Когда восемь артурских контрминоносцев подошли к месту схватки, броненосный отряд уже отвернул от генерального курса на три румба, отбиваясь от наседающих смертоносных маленьких кораблей из всего, что могло стрелять.

Но если для флагманского «Громобоя» и «Витязя» перечень этого «всего» был довольно внушительным, то для «Памяти Корейца» из серьезного были только одна, почти лишенная горизонтальной наводки десятидюймовка да две восьмидюймовки. В кормовой башне. Кроме того, он шел головным, да и миноносцы начали свою атаку раньше дестроеров.

Самым печальным был тот факт, что «стальная метла» осколков «фусовских» фугасов уже проредила противоминную артиллерию русского крейсера больше чем наполовину. И как назло, серьезнее всего потери были именно на правом борту…

* * *

В носовой башне «Памяти Корейца» лейтенант Тыртов получил сигнал об отражении минной атаки и, не стесняясь подчиненных, выматерился, чего обычно себе не позволял. Долгое и плодотворное общение с Диких не прошло для него даром, и загиб вышел настолько ядреным, что на него с уважением посмотрел даже сам прапорщик.

– Отражение минной атаки, это с нашим-то нынешним ручным наведением! – Он судорожно закрутил рукоятки горизонтальной наводки, снижая угол возвышения ствола для стрельбы прямой наводкой. – Платон, я их вижу! Шесть миноносцев, чуть левее, разворачивайте башню влево!

– Отставить! – рыкнул во весь голос Диких на матросов, которые уже начали было по приказу лейтенанта крутить тяжеленные маховики. – Горизонтальной наводкой командую я! Башня вправо! Шевелитесь, черти!

– Но миноносцы левее!! За каким боцманским хреном тебе понадобилось ее ворочать вправо, можешь мне объяснить?! – В первый раз за время совместной службы в башне Тыртов и Диких, сработавшиеся как хорошо подогнанные шестеренки, в голос орали друг на друга, не отрываясь, правда, при этом каждый от своих обязанностей…

– Если начну поворот влево, миноносцы пролетят через прицел с такой скоростью, что я запоздаю с выстрелом, ваше балдародие, лучше выстави скорее нужное склонение, мы уже градусов на семь легли на левый борт, не забудь. И на циркуляции крен продолжает расти, – начал было опять учить жизни молодого соратника Диких, но сам получил в ответ отповедь: сейчас и всегда вежливый Тыртов не лез в карман за словом.

– Жену свою будешь учить. Что и на какой угол ей тебе поднимать или опускать, – зло отозвался из-под крыши башни лейтенант. – Крен я уже скомпенсировал, креномер у нас уже разбит, но я на глаз прикинул…

Оглушительный выстрел десятидюймового орудия прервал перепалку, и не успели еще все в башне прийти в себя, как раздался уже спокойный голос Тыртова:

– Головной миноносец влез в прицел, сейчас посмотрим… Есть!

При расстоянии до цели всего в десять кабельтовых снаряду для полета отведено всего лишь четыре секунды. И результата выстрела не приходится ждать мучительно долго, да и видно дело рук своих было в оптические прицелы прекрасно.

– Хер ты себе к носу прикинул, а не угол вертикального наведения!! Недолет! – Если опустить мат и близкую к нему морскую терминологию, то эмоциональная, образная и яркая речь прапорщика Диких свелась именно к этому.

Но спустя всего несколько секунд султан взрыва опал, и Платон пристыженно замолчал. Из струй Ниагарского водопада опадающей воды показался головной японский миноносец. Вернее, то, что от него осталось. Огрызок «циклона» быстро садился кормой, кажется, винты и рули были сорваны взрывной волной, а расчет кормового минного аппарата смыт за борт или снесен осколками. Только у носового копошились, поднимаясь с палубы, мокрые фигурки моряков.

– Ну и чем товарищ прапорщик недоволен? С ручного-то наведения, без определения дистанции, на глазок определив крен – и попали, как в тире!.. – радостно начал было Тыртов, но тут же осекся.

Не успев даже встать на ноги, все еще стоя на коленях, кто-то из японцев приник к прицелу носового минного аппарата левого борта и выпустил торпеду. Дистанция в десять кабельтовых была для японских мин Уайтхеда предельной, и запаса хода у этого смертоносного снаряда скорее всего не хватило бы, но на мостике решили не рисковать. Резко переломив траекторию поворота, крейсер начал заваливать нос влево. Увы, при этом он подставлял под торпеды остальных пяти миноносцев почти всю проекцию борта.

Диких и Тыртов, не переставая, орали на расчеты башни и погребов, требуя скорейшего заряжания следующего снаряда, хотя оба понимали, что времени на еще один выстрел у них уже нет. Тыртов еще успел заметить, как на остановленном их снарядом кораблике кто-то в офицерском кителе метнулся от рубки к кормовому аппарату и начал его разворачивать в сторону русских. Но по неподвижному миноносцу уже открыли огонь из немногих уцелевших трехдюймовок противоминного калибра. Одна из их гранат разорвалась рядом с торпедой, заряд шимозы сдетонировал, и на месте дерзкого миноносца поднялся еще один столб воды.

Следовавшие за уже покойным флагманом «циклоны» один за другим выпускали по две, а те, кто успевал довернуть, и все три мины. Судя по тому, как щедро расходовали дорогие снаряды японские командиры, выйти живыми из атаки они не рассчитывали. Шедший вторым в строю «Касасаги» успел выпустить две, после чего исчез во вспышке взрыва 8-дюймового снаряда, который в упор всадила в него кормовая башня «Памяти Корейца». Третий в строю «Хато» тоже успел выстрелить две, но также не дождался результатов стрельбы. Получив от «Громобоя» один за другим три снаряда среднего калибра, он быстро лег на левый борт.

Но самоубийственная смелость и абсолютное самоотречение экипажей шести маленьких корабликов были вознаграждены сполна. Не способный увернуться от многочисленных торпед русский крейсер содрогнулся от мощного взрыва. Вместе с огромным столбом воды в воздух выбросило черную тучу – попадание пришлось на продольную угольную яму, разделяющую машинное отделение правого борта и кормовую кочегарку. И опять многострадальный правый борт, в надводной части которого и так не осталось живого места…

Доклад о повреждениях поступил быстро. Франк удивительно спокойным голосом докладывал: «Правое машинное скоро затопит полностью. Машина остановлена. Эвакуировал людей. Четверо погибших. Кормовое котельное – гасим топки, травим пар. Вода прибывает двадцать сантиметров в минуту. Могут взорваться. Через пять минут всех выгоню оттуда. Из левой котельной – тоже вода. В нее откуда-то снизу фильтрует, ничего не можем поделать – насосы встали. Если не опрокинемся, продержимся максимум десять-пятнадцать минут…»

Крен корабля ощутимо нарастал.

Выбежав на уцелевшее каким-то чудом крыло мостика, Беляев, перегнувшись вниз, быстро окинул взглядом истерзанный борт своего корабля. Худшие опасения подтвердились. Рваные пробоины в корме, раньше бывшие надводными, уже вовсю брали воду.

Вернувшись в рубку, Беляев обвел взглядом настороженные лица притихших офицеров и бесстрастно резюмировал увиденное:

– Все, господа. С нами – кончено. Тонем. Можем вот-вот опрокинуться… Прикажите команде спасаться по способности и поднимите сигнал нашим истребителям подойти для снятия команды. Благо «германцы» наши рядом. В лазарете – выносите раненых на верхнюю палубу, на левый борт, к вам сейчас подбегут из машинного, помогут! Трюмным – все наверх! – Беляев метался от одного амбушюра к другому: спасти корабль немыслимо, поэтому он пытался хотя бы минимизировать людские потери.

– Машинное? Валерий Александрович, немедленно наверх! Оставьте несколько человек залить топки в носовых кочегарках, остальным бегом в лазарет! Раненых в бессознательном состоянии выносить в первую очередь.

Буквально через несколько секунд без тужурки и фуражки на мостик взлетел мокрый и всклокоченный трюмный механик.

– Минут десять у нас. Это итальянское чудо с такими повреждениями не продержится дольше… Эх, если бы не вскрытый борт над броней, ведь как консервную банку… – И, сбегая с мостика прокричал командиру, не снижая скорости: – Попробую затопить в носу отсеки по левому борту, все, какие только успею! Тогда мы уйдем на ровном киле. Получите еще пяток минут для погрузки раненых на миноносцы…

Капитана Корпуса флотских инженеров-механиков Бориса Владимировича Вернандера больше никто не видел. Он остался в низах крейсера, до последнего манипулируя клапанами затопления и перепускания, пытаясь продлить агонию обреченного корабля и не допустить его опрокидывания…[19]

На мостике единственного еще оставшегося на плаву «циклона», «Саги», его командир лейтенант Иокова созерцал окутанный паром и дымом, все глубже оседающий в воду русский броненосный крейсер. Все офицеры и матросы их отряда до последнего выполнили свой долг перед Японией и императором. Его корабль, пробитый пятеркой мелких снарядов и одним крупным, потерял ход и вот-вот должен был быть добит сворой проходящих мимо русских дестроеров, которым, похоже, удастся предотвратить результативную атаку их японских коллег на два других крейсера. Но они, конечно, сперва выполнят ту работу, для которой и создавались, – уничтожение более мелких миноносцев противника.

К сожалению, для их командиров «Саги» был одним из тех двух миноносцев, которые успели развернуться к «Памяти Корейца» левым бортом и выпустить их последнюю, третью, торпеду. Так что русские истребители фактически «махали кулаками после драки». Кто-то из японских матросов остервенело отстреливался из кормовой пушки, но это был лишь еще один способ правильно уйти в вечность. Свою главную роль полторы сотни моряков японских миноносцев выполнили – «Асахи» отомщен, и убивший его русский крейсер переживет свою жертву не более чем на четверть часа.

Неожиданно ему, по жизни не большому поклоннику классической поэзии, в голову пришла хокку, наиболее точно описывающая их сегодняшнюю атаку:

Незаметные песчинки,

Мы преданны своей стране.

За нее идем в свой последний путь…[20]

Из ста пятидесяти восьми матросов и офицеров экипажей сводного отряда японских миноносцев из декабрьской воды после атаки было спасено пятеро. Единственным офицером из них был лейтенант Иокова. Его, потерявшего сознание от переохлаждения и потери крови, подняли из воды на русский контрминоносец «Бесшумный», который после снятия экипажа с «Памяти Корейца» уже уходил за русскими крейсерами. Его командир рискнул, приказав замедлить ход до малого, дабы спасти плавающего на спасательном круге человека в тужурке. Он принял его за русского моряка…

* * *

На мостике «Громобоя», досмотрев атаку японских миноносцев до развязки, Руднев медленно сложил свою подзорную трубу, с огромным трудом преодолев желание швырнуть ее за борт или расколоть об поручень.

– Как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев и тем более миноносцев на крупный военный корабль не может быть успешна, если цель сохранила орудия и ход, – как будто отрицая только что увиденное, медленно проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Исключение, однако, составляют те случаи, когда команды миноносных судов сознательно идут на смерть, с самого начала атаки не заботясь о своем выживании. Что мы с вами, господа офицеры, только что имели честь наблюдать в исполнении японцев. Причем уже второй раз за сегодня…

Когда несколько командиров кораблей сразу могут решить атаковать, настолько не заботясь о своем выживании…

Но далеко не для каждого народа сейчас может найтись цепь событий, к такой атаке ведущая. В случае с британцами – их командиры пойдут в такую атаку, чтобы поддержать репутацию лучшего флота в мире. Японцы – из-за долга перед императором, немцы – из-за боевого товарищества, а мы, русские…

А хрен его знает почему, но мы тоже пойдем! А больше пока, пожалуй, никто на такое и не способен.

* * *

На мостике стремительно погружающегося крейсера каперанг Беляев был озабочен спасением команды. К опускающемуся все ниже и ниже правому борту подошли два слегка поврежденных в быстротечной схватке с японскими коллегами русских эсминца шихауского типа. За ними дымил еще один. Остальные пока вели бой, их поддерживали беглым огнем комендоры «Громобоя» и «Витязя», вновь легших на курс догона за удаляющимся японским флотом.

«Так, вроде бы все последние команды отданы. Паники нет, слава богу. Спасательные пояса практически на всех. Плоты на воде. Истребители пришли. Ну, вот и все, пожалуй…

Как же так, по-глупому, вышло? – Беляев размышлял о превратностях судьбы. – Потопить первоклассный броненосец и через каких-то неполных полчаса так непростительно бездарно подставиться под торпеды этих москитов? Да еще днем, имея полную свободу маневра…

Все-таки это несправедливо… Но так не хотелось упускать хвост Того и вставать к миноносцам кормой. И вот… да, за ошибки всегда приходится платить…»

Командир «Памяти Корейца» был уверен, что его замыслу никто помешать не сможет. Он прекрасно понимал, что из пяти с половиной сотен членов экипажа на момент утопления крейсера в живых останется человек триста. От силы четыреста, если повезет. Понятно, что кто-то не успеет или не сможет вовремя подняться на верхнюю палубу, кого-то уже на ней достанет осколок снаряда, ведь японцы так и не перестали обстреливать его корабль. Но это не меняло главного: снять всех на три маленьких кораблика, да еще и за столь короткий промежуток времени, шансов немного. Кого-то неизбежно засосет водоворотом. Кого-то пояса вытянут из бездны живым, а кто-то повстречается в этой крутящей пучине с обломками, всплывающими с крейсера. Как хрупок все-таки человек…

Но ему, командиру корабля, который обязан покидать корабль последним, уходить с него нельзя. Иначе он не сможет потом смотреть в глаза другим офицерам флота. Примерно это он и высказал поднявшемуся на мостик Франку, который в своей извечной манере, не выпуская папиросу изо рта, сначала пошутил, что «его не оставляет чувство, что это с ними уже было». Ответ Беляева был лаконичен:

– Не пора ли и вам направляться к «Бдительному»? Из машинных и котельных ушли, кстати, все?

– Живые – все.

– Славно. Ну, ступайте же и вы… С Богом.

– И вы уверены, что это все… правильно? – невинно поинтересовался у командира Франк, прислонившись, как и Беляев, к броне рубки и держась за поручни мостика – из-за вновь нарастающего крена стоять на ногах становилось все труднее.

– Знаете, Валерий Александрович, – отозвался Беляев, для которого вторая за год гибель вверенного ему корабля, снова сопровождающаяся потерями в команде, очевидно, стала слишком большим потрясением, – прекратите волынку тянуть! Я приказываю вам покинуть корабль. Это ко всем относится, господа, – зыркнул он на пару мичманов, все еще остающихся на мостике. – Не успеете на истребитель – затянет в водовор…

На палубе разорвался очередной шестидюймовый снаряд с «Фусо», своими осколками проредивший толпу спасающихся матросов и заставивший пригнуться на мостике четверку офицеров. Подняв головы, мичманы увидели стоящего над бесчувственным телом Беляева Франка. В руке он сжимал полуметровый обломок дубового поручня мостика. Вырванный железными пальцами богатыря кусок дерева весил не менее трех килограмов…

Франк под оторопелыми взглядами молодых офицеров обеспокоенно склонился к лежащему командиру.

– Не переборщил часом? Рука-то у меня тяжелая, нервы сейчас ни к черту, – проворчал он, проверяя пульс командира. Убедившись в том, что тот дышит, он повернулся к мичманам. – Значит так, господа-товарищи офицеры… Если кто-то из вас хоть когда, хоть кому кроме своих внуков расскажет, что это не прилетевший от взрыва обломок контузил командира… Сигайте за борт прямо сейчас, ясно? Предлагаю колосник к ногам привязать, подскажу, где лежит по дружбе, чтоб не мучить. А то во второй раз точно могу чуть-чуть переборщить…

Для верности Франк покачивал куском поручня в такт своим словам, что, безусловно, придавало им дополнительную вескость.

– А почему внукам можно? – не понял молодой штурман, прибывший из Севастополя на замену старого, получившего под свое командование вспомогательный крейсер «Обь». – И что нам теперь… делать? – Если вы, даст бог, доживете до внуков, то тогда уже можно будет рассказать о «делах давно минувших дней». И Беляеву, и мне точно будет все равно, так как нас, скорее всего, в живых не будет к тому моменту. – Объясняя ситуацию, Франк легко, как пушинку, подхватил тело командира на плечо и бегом понесся с мостика вниз по трапу. – А командира мы, как он и приказал, эвакуируем в первую очередь. Как «раненого, находящегося в бессознательном состоянии». В чем вам, молодежь, неплохо бы мне помочь, быстренько прихватите вахтенный журнал и догоняйте…

В носовой башне тонущего крейсера тоже ругались. Диких убеждал молодого Тыртова, что спускаться в погреба башни – самоубийство. При попытке передать приказ «выходить наверх и спасаться» по переговорной трубе из ее амбушюра забила вода. Тыртов удивился, как она из затопленного погреба смогла подняться на 10 метров вверх, и чуть было не кинулся вниз спасать вверенный ему личный состав погребов башни.

Но сохранявший хладнокровие бывалый Платон, поймав его за рукав, объяснил, что нет времени на «добежать туда, а потом до миноносцев, что погреба затоплены, и кто не успел выбраться – тем не помочь, а с физикой жидкого тела можно и потом разобраться». После короткого, но бурного объяснения пара офицеров успела-таки добежать до «Беспощадного», последнего истребителя, отходящего от опустившегося ниже его карапаса борта уже второго идущего ко дну за эту войну «Корейца».

* * *

Когда «Громобой», а за ним «Витязь» проходили мимо тонущего товарища, их офицеры и матросы высыпали наверх и, несмотря на прилетающие с «Фусо» и «Хацусе» снаряды, обнажив головы, трижды прокричали «ура» доблестному кораблю и его экипажу. После чего без команды разошлись и разбежались по местам. Бой продолжался.

– Всеволод Федорович, вам телеграмма от Рейценштейна, – прервал тяжелые раздумья Руднева Хлодовский. – Они нашу пальбу слышат. Похоже, скоро подойдут. До «Потемкина» по нашим расчетам всего миль тридцать пять. Степан Осипович идет на предельных шестнадцати с небольшим узлах. Он приказал Грамматчикову развернуть транспорты на обратный курс, а нам прикрыть их с фланга. Сзади должен встать Григорович.

– Господи, ну конечно! Развернуть конвой, и Того может проскочить… Тогда мы еще успеваем их прикрыть! А я-то хорош, уже и нос повесил. Слава богу, Степан Осипович все просчитал, как будто сам здесь на мостике…

– Но есть одна загвоздка, Всеволод Федорович. Григорович передает: его отрядный ход пока не более десяти, максимум одиннадцать узлов, поэтому он ворочает последовательно пять румбов к весту, на пересечку отходящим транспортам, дабы, согласно приказу комфлота, выйти им под корму. Но когда точно он к ним подойдет и успеет ли прикрыть от Того, после того как тот закончит с «Россией» и «Рюриком», на «Петропавловске» не знают. Наши два больших крейсера они поддержать не смогут: с их ходом на двух стульях не усидишь – и к ним не поспеют, и от транспортов отойдут далеко, потом Того их шутя обойдет, и к конвою…

Руднев вгляделся в дымный горизонт. Да, избитые корабли Григоровича уже еле видны. Они склоняются к западу, окончательно прервав с японцами огневой контакт. Во главе их колонны «Полтава» и «Севастополь». Чуть оттянув – флагман. За ним, оттянув еще больше, «Сисой», «Святители», «Победа». Все шибко побиты. «Петропавловск», «Сисой» и «Победа» еще горят…

– Что передает Трусов? У «России», как я понимаю, телеграф накрылся…

– Пять минут назад доложили, что японцы идут прямо на них. Впереди «Якумо». Наши примут бой левым бортом. С ними неподалеку, на неподбойном борту, отправленный вами к Арнаутову «Новик». Идут на сближение с «Ослябей» и «Пересветом» на четырнадцати узлах, «Россия» больше не дает. Они их уже видят. Грамматчиков держится западнее, на случай если противник изменит курс и двинется прямо на транспорты. Но пока Того правит прямо на «Россию». Запросили, когда ждать нас и Григоровича…

– Курс прежний. Он нас сейчас ведет прямо к ним. «Гальюну» уползающему, будем считать, что повезло.

Очень. Пока. На него у нас сейчас просто нет времени. Но еще минут десять, пока он в пределах досягаемости и продолжает по нам постреливать, работаем по нему. Дестроерам прикажите следовать за нами по левому борту…

Глухой разрыв где-то в корме и последовавший за ним протяжный воющий грохот заставили всех инстинктивно вжать голову в плечи.

– Что это было?

– «Гальюн» нам срезал две трети задней трубы!

– Вот гад ползучий, как достал! Поддайте-ка ему еще жару под хвост! Что внизу?

– Повезло. Из котельного доложили, что хотя тяга и упала, выводят, надеюсь временно, только один котел. Интенсивного паровыделения, слава богу, нет, магистрали не посекло… Вроде и на палубе обломками никого не поубивало. Сразу за борт ушла.

– Слава Тебе, Господи, в этот раз действительно повезло, знать, мало грешили!

– Не стоит послать истребителей-«французов» добить его?

– Нет. Заманчиво, конечно, но – нет. Они еще нам могут впереди пригодиться…

– Телеграмма от Рейценштейна!

– Ну?!

– Видит наших. Опознал как «Россию» и «Рюрика», полным ходом идет на соединение! «Изумруд» телеграфом передал Макарову координаты и курс «Микасы». После этого японцы начали забивать им искру. – С нами Бог, господа офицеры! Успел-таки Николай Карлович. Ну-с, скоро другая игра пойдет! Грамматчикову передайте, пусть он подходит на предельную дистанцию и вступает в дело, когда Рейценштейн приблизится достаточно для совместных с ним действий. Теперь текст для Арнаутова и Трусова: «продержитесь полчаса. Любой ценой не допустите прорыва врага к транспортам. ”Новик” в вашем подчинении. Рейценштейн уже подходит. Мы будем минут через двадцать пять. Молимся за вас!»

– Всеволод Федорович, головные японцы открыли огонь. «Россию» и «Рюрик» пока не видно, очень много дыма.

– Немудрено, нам еще миль одиннадцать или двенадцать до них, а может и больше, а над морем дымка. И пушки прозрачности не добавляют… Господа, а «Пересвет» и «Ослябя» где? Я что-то и их не вижу…

– На левом крамболе, ближе к кильватеру, за нашим дымом не видно пока.

– Спасибо, сейчас только разглядел. Кстати, или мне кажется, но похоже, что «Адзума» у них отстает. Сдается мне, «Хацусе» ее уже обошел. Запросите-ка на марс.

– Так точно, подтверждают, трехтрубный в хвосте, и уже кабельтовых на тридцать оттянул! По нам пока не стреляет. «Фусо» прекратил огонь. Дистанция и для нас уже запредельная, Всеволод Федорович.

– Из радиорубки передают, что телеграфировать больше не могут. Японцы забивают все наглухо.

– А наши что?

– Мы их тоже глушим.

– Хорошо, давайте-ка мы пока пробанимся. Подмените людей на подаче. А минут через пять, когда поближе подойдем, начинаем по «Адзуме». Кстати, полагаю, что нам есть смысл принять влево и идти к «пересветам». Тогда, кстати, кормовая восьмидюймовка до японца вскорости тоже достанет… Примем их в кильватер. Так и так «Россия» с «Рюриком» к ним тянуть будут. Сколько смогут.

Опс-с-с! Смотрите, по-моему, это Бэр начал пристрелку по «Адзуме»! Матч-реванш у «Осляби» с ней начинается, не иначе.

Машинное! Руднев говорит. Товарищи, я понимаю, вы делаете сейчас все, что только возможно. Но я прошу вас выжать из котлов и машин все. И даже невозможное! Только от этого сейчас зависят жизни наших на «России» и «Рюрике»…

Обернувшись к Дабичу, Руднев невесело усмехнулся и устало попросил:

– Будьте добры, пошлите всех, без кого наверху мы пока обойдемся, в кочегарки…

* * *

Колонна японского флота пятнадцатиузловым ходом приближалась к двум русским броненосным крейсерам, как смертельное копье нацелившись прямо в середину высоченного борта идущей первой «России». Но русские корабли даже не пытались убегать, предпочтя развернуться навстречу подходящему японскому флоту. Даже выставив ему кроссинг…

В голове линии японцев на коротких интервалах шли два давних врага владивостокских крейсеров – «Якумо» и «Идзумо». Бой с ними хоть и был бы тяжел для поврежденной «России» и оставшегося с ней «Рюрика», но, пожалуй, с какими-то шансами на успех. Увы, сразу за двумя броненосными крейсерами Камимуры, сократив интервалы, на два русских крейсера накатывалась угрюмая, серая колонна имперских броненосцев…

С мостиков «России» и «Рюрика» их уже было хорошо видно: «Микаса», «Сикисима», «Конго», «Ясима», «Хацусе». А за ними, слегка поотстав, – «Адзума», уже потушивший свои пожары, но, судя по всему, наиболее поврежденный броненосный крейсер из вражеских линейных судов. Конечно, контркурсовый бой с эскадрой Чухнина не прошел для японцев бесследно. Все корабли Того были в той или иной степени повреждены, часть их орудий уже умолкла, но они сохранили приличный ход и маневренность, а главное, ведущие их адмиралы, офицеры и матросы были полны решимости взять реванш за жертвы, которые Соединенный флот уже принес сегодня на алтарь победы.

Адмирал Того невозмутимо стоял на верхнем мостике своего флагмана, посеченном осколками и засыпанном пробковой крошкой из распоротых коек, перед боем заранее подвязанных в качестве блиндировки к леерам, нактоузу и основанию фок-мачты. Он уже приказал подготовить к стрельбе минные аппараты левого борта и наблюдал за деловито начавшим пристрелку «Якумо».

Он знал, что погибли, командующий был в этом абсолютно уверен, «Асахи», «Токива» и «Ивате». Где-то в дыму за кормой отстал оставшийся один на один со своей судьбой покалеченный в начале сражения «Фусо». И хотя эсминцы получили приказ его прикрыть, все возможно… Поступила недавно также информация о гибели трех из четырех малых крейсеров Того-младшего.

«Хорошо хоть, что его самого и нескольких офицеров штаба подняли из воды живыми на дестроер. Русские, проходя, сбросили им пару плотов. На Руднева это не очень похоже, особенно если вспомнить «Тацуту».

Кстати, наши минные суда сегодня на высоте. Именно они потопили первый и пока, к сожалению, единственный русский броненосный крейсер. Судя по докладам, это был «Память Корейца». Бывшая наша «Кассуга»… Оставшиеся два броненосных крейсера Руднева те же миноносцы своей самоубийственной атакой временно сняли с хвоста японского флота. Сейчас наверняка это именно они яростно дымят у нас на левой раковине, пытаясь догнать вчерашний день. Поздно, уважаемый Всеволод-сан, не пройдет и получаса, как от бывшего вашего Владивостокского отряда из пяти вымпелов останется два.

Итак, приходит наше время. Время бить врага по частям. После того как обездвижим эту пару, – добить на проходе минами: вряд ли иначе утопим большие крейсера за пятнадцать-двадцать минут. Если только сами не взорвутся или кингстоны не откроют.

А их броненосцы, похоже, склонились к югу. Их уже не видно, только два недобитых «пересвета» еще тащатся в нашу сторону. Интересно, третий затонул или нет? Значит, они и будут следующими после «России» и «Рюрика». Но если Чухнин думает, что я дам ему так просто уйти, он очень заблуждается. Очень. На помощь транспортам он поползет, а вот там мы все и закончим. Руднев… Этот с «Громобоем» и «Витязем», скорее всего, сможет удрать. Жаль. Надо будет потом послать ему в подарок вакидзаси[21]. Посмотрим, как он на это…»

Но тут нить размышлений командующего была неожиданно прервана.

– Господин адмирал, за «Рюриком» открылись еще корабли противника…

– Это, скорее всего, Грамматчиков. Кружит там, чтобы транспорты свои прикрыть.

– Никак нет, господин адмирал. Два четырехтрубных. Головным, судя по всему, идет «Баян», а за ним «Варяг». И еще два малых, типа «Новика»…

– Да? Очень интересно… Так-так… Ага, вижу… Спасибо, лейтенант.

Господа офицеры, попрошу всех в рубку. Начинается второй акт. Теперь он будет еще интереснее, к нам на огонек заглянули двое старых знакомых… – быстро проговорил Того, спустившись по трапу и пропуская впереди себя флаг-офицера и командира корабля.

«Так. Если это Рейценштейн… А это Рейценштейн, о выходе которого у меня нет пока никакой информации, следовательно, возможно пришествие и других нежданных гостей… Предположим, так оно и будет. И вскоре сюда пожалует адмирал Макаров с его шестью новейшими, совершенно не поврежденными броненосцами, с полным боекомплектом…»

Того, уже войдя в боевую рубку, вдруг остановился, постоял секунды две и со словами «я сейчас, господа» вновь вышел на крыло мостика. Каким-то неприятным, осязаемо липким холодком повеяло вдруг в душе: «Ловушка? Или что это? Случайность… Нет. Конечно, ловушка… Какие случайности на войне?.. И значит, надо немедленно выходить из боя. И отходить… Бежать?..

Невозможно! По состоянию на данный момент бой нами по потерям проигран. Я не имею права отступить прямо сейчас, потеряв созданный такими жертвами позиционный и качественный перевес для практически уже подготовленного победного эндшпиля!»

Того неожиданно поймал на себе взгляд английского наблюдателя Пэкинхэма. Взгляд настороженный, тревожный. Англичанин, похоже, тоже все понял…

«Боги! О чем это я? Какой перевес, какое, к демонам, качество, если русские выставят сейчас на доску шесть первоклассных броненосцев?! Свежую, лучшую свою эскадру! И ведь Макаров сейчас уже быстроходнее меня узла на полтора как минимум…

И что? Отступать?! Когда все ждут с минуты на минуту перелома и победы? Не добить эти два подставившихся броненосных крейсера. И бросить на погибель не только ”Фусо”, но еще и ”Адзуму”, который никак не может оправиться и уже не поспевает за нами…

Этот расклад, даже после подхода подкреплений, не сулит в будущем ничего хорошего. Особенно после того, как к Макарову придут еще два новых броненосца типа ”Бородино” с Балтики. И снабжение для Артура и армии они сейчас доставят.

Или рискнуть? Не задерживаясь, по дуге: сперва рубануть по пути два этих броненосных крейсера, потом, разогнав мелочь, правым бортом – транспорты с гвардейцами: сколько сможем на проходе перебить и покалечить, столько и сможем. Далее, смотря по обстановке, – ”пересветы” и Чухнин. Выбрать наиболее поврежденных и постараться утопить. Кстати, нужно приказать нашим истребителям начать их искать, а после добить, кого смогут. Затем до темноты полным ходом идем на юг. Ночью оторваться, а дальше…

Дальше решим, что дальше. Можно и у англичан отбункероваться.

Ну, или – или! Определяться мне нужно прямо сейчас…»

Из книги «Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А. В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца ”Сисой Великий”»

Морской сборник, № 5 за 1920 год

Ночь прошла неспокойно, «Очаков» донес, что увидел какие-то неизвестные суда на западе, но приближаться не стал, опасаясь ловушки; несколько раз играли минную тревогу будто бы из-за обнаруженных миноносцев, но при внимательном рассмотрении никто ничего не видел, несмотря на лунный свет, довольно хорошо освещавший пространство. Как я узнал потом, «Новик» даже гонялся за этими «миноносцами», но и на нем никто наверняка не мог сказать: были они или сигнальщикам почудилось. Особо опасались последних двух часов перед рассветом, когда уже зашла луна. Самое время миноносцам нападать, но обошлось.

Просветлело на востоке, скоро восход. Дозорные крейсера вновь что-то заметили. По эскадре пробили боевую тревогу, на разведку побежал «Новик», а мы начали перестраиваться в боевой порядок, выдвигая ближе к неприятелю наш быстроходный броненосный отряд, которым командовал контр-адмирал Руднев. Крейсера Грамматчикова, образовывающие до этого сторожевую завесу, увеличили ход и, обгоняя эскадру, собирались вместе в голове колонны слева. Потом отошли в пределах видимости поближе к каравану. Я с завистью смотрел, как они легко обгоняют нашего неторопливого «Сисоя».

Неприятеля не было видно, на «Святителях» был поднят сигнал: «команда имеет время завтракать». Часть людей и офицеров остались у пушек, а остальные побежали перекусить. В кают-компании «Сисоя» завтрак чисто походный, без скатерти; каждый брал тарелку, вилку, ножик и забирал себе завтрак, усаживаясь, где попало. Настроение было вполне приподнятое и веселое. Слышался смех (может быть, немного нервный, каждый старался замаскировать свое волнение).

Вдруг трапеза наша в своем конце была прервана: сыграли боевую тревогу. Публика побросала тарелки и побежала к пушкам, а кто был по расписанию внизу, кинулись на верхнюю палубу, посмотреть неприятеля.

С юго-востока раздавалась стрельба, но с «Сисоя» ничего было не разобрать – мешало встающее солнце. Как я позже узнал, это японские броненосные крейсера обстреливали «Новик», который, не обращая внимания на падающие снаряды, продолжал разведку, надеясь выяснить расположение главных сил противника. К счастью, он отделался одним или двумя осколками, не повредившими особо ничего. Наши разведчики отступили, а неприятельские броненосные крейсеры и примкнувшие к ним несколько малых крейсеров попытались обойти наш строй с кормы и добраться до транспортов, находившихся между нами и берегом.

Крейсеры Руднева и небогатовский отряд пошли им наперерез с целью помешать, и им удалось это: после нескольких выстрелов «Памяти Корейца» с большой дистанции японцы отвернули. Но видимо, это был обманный маневр со стороны японцев, так как на юге показались идущие нам под корму их главные силы. Отряд Небогатова, оказавшийся в хвосте нашей эскадры и бывший на траверзе у японцев, открыл огонь и дал несколько выстрелов из 10-дюймовых орудий. Один из их снарядов лег у борта головного японца, накрыв его полубак фонтаном воды, после чего «Токива» повернулся и ушел в хвост их колонны устранять повреждения. Публика наша ликовала, говоря: «Молодцы, сразу дали макакам гостинец».

Японские броненосцы тем временем пошли на выручку оконфузившимся броненосным крейсерам, надеясь, видимо, раздавить наши броненосные крейсера числом. И это им едва не удалось. Адмирал Руднев увлекся вдруг представившейся возможностью сделать кроссинг японским главным силам и, по-видимому, не заметил, как положение поменялось на обратное – теперь их броненосцы делали нашим крейсерам кроссинг с кормы. У наших была только надежда, что японцы не успеют сбить им скорость, чтобы успеть выскочить из-под огня. И это им почти удалось, серьезно пострадала только «Россия». А мы ничем не могли помочь, удаляясь от места боя и держа себя между японцами и нашими драгоценными транспортами.

Но Григорий Павлович не смог бросить своих в беде. По его приказу при транспортах остались только «Мономах» со «Штандартом» и миноносцами, а мы повернули «все вдруг» и со «Святителями» во главе пошли на японцев, навстречу нашим отступающим крейсерам в надежде прикрыть их. Наш «Сисой» был вторым в линии! Ход увеличили до 14 узлов.

Вскоре мимо нас контркурсами слева прошли на полном ходу броненосные крейсера. Закопченные и побитые. На корме «России» бушевало огромное пламя и что-то беспрестанно взрывалось. Корабль управлялся машинами, так как шел каким-то зигзагом, явно отставая от трех передних кораблей. Спину ему прикрывал верный «Рюрик». На их фоне броненосцы Небогатова, находившиеся дальше от противника и избежавшие серьезного обстрела, выглядели как новенькие. По приказу Чухнина, Небогатов стал в кильватер нашему отряду, и мы, не закончив сближения с японцами на дистанцию действенного огня, вновь повернули «все вдруг» за Рудневым. Сзади нас нагонял весь японский флот.

Григорович на «Петропавловске» увеличил ход до предельного, примерно до 15 узлов, но третий в строю «Севастополь» начал отставать и увеличивать дистанцию. Так как адмирал приказа сбавить ход не давал, то наш отряд как бы распался на два отдельных: «Полтава» и «Петропавловск» в голове, а за ними, оттянув, – «Севастополь», «Сисой» и «Святители».

На какое-то время дым пожара на «России» закрыл неприятеля, когда же он, наконец, рассеялся, глазам представилась следующая картина – японцы броненосцами шли нам под корму, явно намереваясь перейти на левый борт. А Камимура это не только уже сделал, но и находится к нам много ближе, на слегка расходящемся с нами курсе. Я поначалу не понял, что он на всех парах гнался за крейсерами Грамматчикова, которые подошли с запада.

«Шеститысячники» были у нас впереди траверса, и шли они, по-моему, почему-то тише, чем настигающие их японцы! У нас в рубке заволновались, но адмирал тоже все видел. И наш отряд, выстроив пеленг влево, повернул «вдруг» на два румба, подкатывая Камимуре под борт. Вскоре раздался по нему первый выстрел со «Святителей», и мы все побежали вниз на свои места, так как наши артиллеристы открыли пристрелку. В это время броненосцы Небогатова находились еще не в линии, а «Громобой», «Витязь» и «Память Корейца» резали наш курс впереди, переходя нам на левую.

Я спустился в батарейную палубу, так как по боевому расписанию был при исправлении канализации тока и старшим в палубах по тушению пожаров и заделке пробоин. Ревели наши пушки. Но в первые полчаса боя никаких повреждений «Сисой» не получил, было особенно тягостно стоять и ждать чего-то. Я тогда завидовал офицерам, которые были при орудиях, – те не имели времени для жуткого чувства стоянки без дела. Чтобы занять себя и подбодрить людей трюмно-пожарного дивизиона, я пошел обходить палубы, помещения динамо-машин, заходил в подбашенные отделения посмотреть подачу и, наконец, зашел в шестидюймовую батарею. В ней царило оживление; офицеры и прислуга орудий спокойно внешне, но, по-видимому, в несколько приподнятом нервном состоянии, деловито вела огонь. Звонили указатели, выкрикивались плутонговым командиром лейтенантом Бушем установки прицелов.

Подойдя к Бушу, я спросил, хорошо ли работает их электрическое горизонтальное наведение и, получив утвердительный ответ, вместе с ним стал смотреть в бинокль на неприятельские крейсера и новые английские броненосцы, которые оказались лежащими на параллельном курсе. На них то и дело вспыхивали огоньки выстрелов, и был слышен свист снарядов, ложащихся впереди «Сисоя».

Заглянув через амбразуру вперед, я увидел у борта «Севастополя» ряд столбов воды от падающих снарядов, который приближался к броненосцу, и вдруг правый борт его начал окутываться черным дымом с желтоватым оттенком, в нем вспыхивало пламя. Видимо, сноп падающих снарядов, ложившихся раньше недолетами, дошел до «Севастополя» и обрушился на него. Буш рассказал мне, как его артиллеристы выстрелили два шестидюймовых снаряда по внезапно появившимся в прицелах «Очакову» и «Аскольду», уходившим полным ходом от японской колонны. Выстрелы были от неожиданности. К счастью, похоже, промазали.

В это время случился вывод из строя нашей носовой 12-дюймовой башни, у которой от сотрясений при стрельбе вырвало вилку передачи горизонтального управления башней. Вилку, погнутую, отправили исправлять в мастерскую.

Появился первый раненый. Унтер-офицер, стоявший под флагом, которому расшибло осколком ключицу и, похоже, изрядно попало в ногу. Его вели вниз под руки двое матросов, причем он громко стонал. Вид первого раненого на меня сильно подействовал; на команду же он в первый момент подействовал, по-видимому, еще больше: видны были устремленные на него со страхом многие глаза. Кругом «Сисоя», а в особенности несколько впереди его, то и дело поднимались столбы воды, столбы черного дыма; слышался шум летящих снарядов и разрывы их с каким-то особенно высоким звуком, напоминающим сильно звон разбиваемого хорошего хрусталя. Временами все эти звуки покрывались грохотом выстрелов наших 12-дюймовых кормовых орудий, около башни которых я стоял.

Вообще же в воздухе стоял смешанный гул, обнимающий всевозможные звуки, от самых низких, грохочущих, как отдаленный гром, до резких высоких звуков. Очень скоро я почти оглох, началась резь в ушах, и из правого уха потекла кровь. Стараясь ободрить себя звуком своего голоса, намеренно громко разговаривал с лейтенантом Залесским, сидящим наполовину открыто в 12-дюймовой башне и управлявшим ею. Его вид подействовал на меня очень успокоительно: такой же розовый, с распушенными усами, в чистом воротничке, он спокойно сидел, так, как будто был не в бою, а в морском собрании за ужином среди дам.

Временами слышался стон, и кто-нибудь падал; его тащили вниз. Было еще несколько раненых, один с оторванной рукой, у другого вырвана икра, но тех сводили вниз. Вдруг я точно оступился: я в это время стоял на рострах, причем правая нога была поставлена на ящик из-под машинного масла. Я упал, но сейчас же вскочил: оказалось, что в этот ящик на излете ударил громадный осколок и вышиб из-под моей ноги. Осколок этот, еще горячий, торчал поблизости и дымился, врезавшись в доски палубного настила.

Постояв еще две-три минуты, я спустился в 6-дюймовую батарею поделиться впечатлением с лейтенантом Бушем, как вдруг судно сильно вздрогнуло в носовой части. А потом еще раз. Прибежал минный квартирмейстер и доложил, что один снаряд ударил в якорный клюз, разворотил его и сделал полуподводную пробоину, в которую начала хлестать вода. Другой снаряд ударил вблизи 1-й пробоины, убил двух человек, отбросил мичмана Шанявского и людей, которые были с ним и принимались за заделку. Не медля, я побежал в носовой отсек. Туда уже сбегались люди трюмно-пожарного дивизиона. Сейчас же ясна стала необходимость задраить отделение, что и было немедленно исполнено под руководством трюмного механика, который одновременно с этим приказал трюмным открыть спускной клапан носового отделении, чтобы соединить его с турбинной магистралью.

Дальше я совершенно уже потерял счет времени, так как все время пришлось бегать и распоряжаться. Прибежал сверху минный механик Щетинин и радостно сообщил мне, что недалеко от нас тонет «Идзумо», а с ростр, по указанию старшего офицера, тонущим японцам наши матросы сбросили два спасательных плота и круги. Это известие дошло, очевидно, и до находящейся внизу команды, так как лица сразу стали веселыми.

Вдруг из кочегарки доложили, что тухнет освещение. Через пять минут была протащена летучая питательная проводка и освещение возобновилось. Вскоре у нас в шестидюймовом левом бомбовом погребе, возможно, что от упавших через трубу осколков, загорелись маты. Я прибежал к нему и застал трюмного механика Кошевого и минного механика Щетинина, открывавших затопление погреба. Но совсем заливать погреб не пришлось, так как не растерявшиеся его хозяева, не выходя из погреба, затушили пожар водою, и трюмный механик снова закрыл кран затопления. Погреб был подтоплен фута на три. Кошевой спустился вниз, дабы правильно организовать откачку.

Через некоторое время доложили, что в батарейной палубе попавшим через амбразуру снарядом разбита динамо-машина, работавшая на горизонтальную наводку шестидюймовых пушек. Приказав немедленно переключить магистраль горизонтального наведения на нижнюю носовую динамо-машину, я побежал в батарею и увидел, что у динамо разбит коллектор и исковеркана одна из стенок выгородки, в которой она стояла. Минер и минные машинисты уцелели. В батарее шла работа, неустанно громыхали орудия. Сверху тоже доносилась бойкая стрельба установленных в Кронштадте шестидюймовок.

Отправив минного механика Щетинина и гидравлического Еременко укреплять упором главную носовую переборку, я побежал выключать носовую часть магистрали освещения, так как освещение начало по всему броненосцу тускнеть и грозило совсем потухнуть из-за сообщения в носовом отсеке, в котором переборка носового отделения не выдержала, и вода начала заполнять весь отсек до главной носовой переборки.

Выключив носовую часть магистрали, отчего освещение загорелось полным блеском, я хотел идти на носовую станцию динамо-машин, как услышал через трап сильный взрыв в батарее и через минуту увидал спускавшихся по трапу лейтенанта Буша с черным от ожога лицом, ведшего под руку стонавшегор мичмана Всеволожского, у которого лицо, шея были черного цвета, тужурка обгоревшая. За ними вели еще раненых.

Не успели встретившие раненых доктора с санитарами взять их, как в жилую палубу повалил густой удушливый желтый дым пикриновой кислоты, который не давал возможности дышать – открываешь рот, хочешь вздохнуть и чувствуешь, что нет воздуха, а только какая-то горечь лезет в горло. Дым в момент заволок все, ничего не стало видно; полная почти тьма.

Все находящиеся на палубе бросились спасаться. Люди бежали, толкая и спотыкаясь друг на друга в паническом страхе; слышались крики, вопли. Кто-то отбросил меня в сторону так, что я чуть-чуть не упал. Задыхаясь от дыма, сунул себе в рот свой мокрый носовой платок и ощупью начал пробираться к трапу носового подбашенного отделения, около которого я находился. Найдя трап, я скатился по нему вниз и тут только имел возможность вздохнуть, так как удушающего дыма не было.

Отдышавшись, я, намочив сильно платок в воде и успокоив находящихся здесь у динамо-машины людей, взяв платок в рот, опять поднялся по трапу и бегом побежал на палубу, в которой дым как будто немного рассеялся, так как выбежавшая наверх команда догадалась открыть броневые люки на верхней палубе.

Поднявшись в верхнее отделение, я крикнул собравшейся здесь кучке команды идти вниз, в жилую палубу и выносить немедленно оставшихся там раненых и задохшихся от газов людей.

Не ожидая исполнения приказания от всей кучки, с первыми бросившимися на зов людьми я и кто-то из механиков спустились в палубу, в которой уже было возможно дышать, хотя дым и не вышел еще весь. Мы начали вытаскивать в кормовое отделение лежащих без чувств. Около задраенной двери в носовой отсек мы нашли целую кучу: оба доктора, оба фельдшера, мичман Всеволожский и человек двенадцать команды лежали там грудой, выскочившие, по-видимому, из операционного пункта, и из-за дыма и тьмы взявшие неправильное направление. Вместо того чтобы бежать в корму к выходам на палубу, они бросились к задраенной двери главной носовой переборки и задохнулись от газов.

Кроме этой груды людей по разным местам палубы лежали одиночные угоревшие люди и среди них лейтенант Овандер, который спустился в палубу из боевой рубки, будучи послан зачем-то вниз командиром. Наблюдение за выносом задохшихся окончить мне не удалось, так как была пробита пожарная тревога, и я быстро побежал на свое место по ней – на ют, приказав баталеру и нескольким членам команды окончить вынос раненых.

Пробегая по жилой палубе, я был остановлен выглянувшим из шахты кочегарным механиком Груятским, который просил меня прислать хотя бы несколько человек в носовую кочегарку подсменить на короткое время кочегаров, которые тоже сильно наглотались газов пикриновой кислоты, проникших в кочегарку по шахтам экстренных выходов. Пришлось остановиться и, хватая за шиворот первых встречных нижних чинов трюмно-пожарного дивизиона, посылать их в кочегарку.

Поднявшись по трапу в верхнее офицерское отделение, я увидел столб пламени, с силой вырывавшийся через дверь в заднем траверсе из 6-дюймовой батареи. Так как трап на верхнюю палубу находился около двери, то выход по нему наверх был отрезан огнем. Однако это не помешало нескольким обезумевшим нижним чинам, выбегая из жилой палубы, устремляться наверх именно по этому трапу, сильно обжигаясь при этом. То же проделал и флагманский механик полковник Обнорский, потеряв при этом бороду и усы.

Я выскочил на палубу по другому трапу, выходящему сзади двенадцатидюймовой башни, на левый борт. Очутившись па палубе, я увидел целую кучку людей на юте, которые прижимались к правой стороне башни, стараясь укрыться от свистящих в воздухе осколков снарядов, падавших в воду у левого борта. Шланги уже тащили к двери траверса, и я направил струю в бьющее из двери пламя. В этом месте, сразу перед дверью в шестидюймовую батарею, находился рундук с брезентами, и, по-видимому, струя и попала на него, так как огонь из двери скоро перестал бить, а вместо того повалил оттуда густой едкий дым, не позволявший людям со шлангом пройти через дверь в батарею, в боковые коридорчики около машинного кожуха, через которые можно было дальше пройти и в самую батарею. Прибежал откуда-то старший офицер и пытался сам со шлангом проникнуть в батарею, но едва выбрался оттуда, совершенно задохшись от дыма.

Пришлось некоторое ждать, пока пожар уменьшится сам по себе. Я опять вышел на ют и снова встал около башни. Хотя картина была и величественна, но в тот момент на меня не произвела никакого впечатления, кроме чувства отчего-то обиды. Середина «Сисоя» горела, над нею поднимался густой дым, а из амбразур 6-дюймовых орудий били языки пламени. Из четырех щитовых шестидюймовок наверху батареи стреляла только одна. На рострах, судя по густому дыму, тоже что-то горело. С правого борта поднимались столбы воды от падающих снарядов, слышался высокий звон их разрыва, а над ютом со звонким свистом летели осколки, временами оканчивая полет ударами в наши надстройки со звуком, что бьют во что-то пустое.

Почти одновременно с попаданием в батарею крупный снаряд ударил в броню барбета кормовой башни. Пробить броню ему не удалось, но так как угол брони был очень слабо подкреплен и броневая плита не упиралась в палубу, а чуточку не доходила до нее, то угол брони и отогнулся внутрь, образовав небольшую треугольную щель, сквозь которую внутрь барбета проникли газы и масса осколков. В жилой палубе, как раз недалеко, в это время стояли, примостившись к башне, 12 матросов, отделавшихся одним только испугом.

Осколки снаряда, проникнувшие внутрь, ударились о небронированную подачную трубу башни, разбили все реле, реостаты и прочие приборы, тут расположенные, и без силы упали на палубу. По счастью, зарядники в это время опускались в погреб пустыми, иначе не миновать бы пожара, а то и взрыва пороха. Достав запасные приборы, тотчас же приступили к исправлению повреждений, и через полчаса башня уже свободно вращалась, а пробоина была заделана позже листом стали. Но пока наш «Сисой» остался почти без артиллерии.

Глава 7

Молодая отвага старых кораблей

Желтое море у мыса Шантунг 28 декабря 1904 года

Контр-адмирал Иван Константинович Григорович был раздосадован как ходом боя, так и своей в нем ролью. И для этого у него были, казалось бы, довольно веские основания. Хотя он начинал сражение младшим флагманом отряда из пяти броненосцев, а сейчас под его командованием находились даже шесть, оптимизма это не добавляло совершенно. По сути, после смертельного ранения Григория Павловича Чухнина он стал адмиралом «инвалидной команды» российского линейного флота.

С трудом пройдя в компании с флаг-офицером лейтенантом Азарьевым и художником Верещагиным по верхам своего корабля, чтобы добраться до кормового мостика, – только оттуда и можно было нормально рассмотреть состояние идущих за ним мателотов, он был шокирован увиденным. Его флагман, на котором только минут десять назад потушили последний пожар, лишился ровно половины своей боевой мощи, частично выгорел, принял около тысячи тонн воды через пробоины для спрямления крена, а также имел заметный дифферент на нос. Скорость, которую он мог развить, не превышала 11–12 узлов, а картина жестоких разрушений в надстройках и рваных дыр в небронированном борту была просто невыносима для сердца человека, который всеми фибрами души любил эти рукотворные стальные существа, понимал их красоту и особый шарм кораблестроительной эстетики.

Увы, в таком или даже еще более худшем состоянии находились и еще три корабля его колонны. «Полтава» была повреждена практически так же, как и «Петропавловск». Только воды приняла несколько меньше и могла еще выдать 13 узлов. Но больше всех пострадал идущий следом «Сисой Великий». На корабле полностью выгорела батарея шастидюймовок, не действовал главный калибр в носовой башне, где был залит погреб, и лишь кормовая, две шестидюймовки на спардеке и несколько мелкашек могли поучаствовать в отражении минной атаки. Кроме того, он зарывался в море по самые клюзы, и вода грозила захлестнуть в многочисленные пробоины, видимые в бинокль и у форштевня, и несколько дальше, под мостиком. Половина дефлекторов была или повалена, или разбита. За превращенными в решето, чудом стоящими трубами громоздилась куча чего-то, что не так давно было рострами и кормовым мостиком. По сообщению Озерова, его корабль еле-еле мог поддерживать 10 узлов, что, собственно, пока и стало эскадренной скоростью всего отряда.

Весьма жестоко пострадала и примкнувшая к ним недавно «Победа». При прохождении контркурсами с японским флотом, она была концевой в отряде Небогатова, шедшем в авангарде перед броненосцами Чухнина. И Иван Константинович лично видел, как избивают ее «Микаса» и «Сикисима». Того стремился как можно быстрее вывести из строя большие, недостаточно бронированные, но весьма быстроходные русские броненосцы-крейсера. И наверное, если бы бой велся не на контркурсах, когда колонны сближались и затем расходились на скорости свыше тридцати узлов, а в параллельно идущих линиях, боевая устойчивость «пересветов» против первоклассных броненосцев составила бы минут пятнадцать-двадцать на убойной дистанции в две-три мили, на которой сегодня сошлись флоты. В пользу этого говорили и их огромные по площади силуэты. «Победа» была форменным «снарядоулавливателем»! Неудивительно поэтому, что сами корабли Небогатова не нанесли фатального урона крейсерам Камимуры. Просто не успели. Броненосцы Того уже на сближении вынесли им большую часть средней артиллерии подбойного борта и около половины десятидюймовок.

Поразительно при этом то, что «Пересвет» и «Ослябя», судя по их посадке в воде, избежали обширных затоплений и даже сохранили приличный ход. Правда, вид у них был страшный. Особенно у заваленного обломками, лишившегося обеих мачт флагманского «Пересвета». Его передний мостик был превращен в какое-то бесформенное нагромождение искореженного и перекрученного железа, батарея трехдюймовок практически выпотрошена. Броневые плиты верхнего левого носового каземата сдвинуты вниз так, что орудия были ими зажаты и вывернуты из цапф. Задняя половина первой дымовой трубы была вскрыта будто огромным консервным ножом, во второй извергала дым сквозная дыра в две трети диаметра. В носу, по левому борту перед срезом, дымилась громадная рваная рана от нескольких снарядных попаданий. По счастью, в отличие от боя при Бидзыво, пока надводная. Но стоит израненному кораблю сесть форштевнем хоть на метр-два – и катастрофа неминуема.

«А говорят еще, что снаряд в одну воронку дважды не падает… – Иван Константинович хорошо помнил, в каком виде ”Пересвет” вернулся в Артур от Эллиотов. – И вот опять раскровянили ему многострадальный нос…» Однако при всем при этом с управлением, переведенным в кормовую боевую рубку, броненосец-крейсер, не отставая, тянулся за «Ослябей», и, обогнав еле ползущую колонну Григоровича, пошел на выручку «России» и «Рюрику»! Но «Победа» поспеть за систершипами уже не могла.

По докладу ее командира, корабль принял около полутора тысяч тонн воды в пробоины в кормовой части. Такова была цена двух подряд попаданий в ватерлинию «Победы». Одного в районе второй башни главного калибра, второго еще ближе к корме. Дифферент и крен удалось несколько выровнять контрзатоплением в носу, но корма броненосца все равно села на метр или даже более того. Скорость его теперь не превышала 12 узлов, поэтому Руднев и приказал «Победе» примкнуть к третьему броненосному отряду. Кстати, именно зрелище избиения этого броненосца заставило Григоровича перенести огонь своего флагмана на влепившего этот дуплет «Сикисиму». И похоже, что ту самую кормовую башню уже после расхождения с ним контркурсами «Петропавловск» японцу на время заткнул…

* * *

Сразу за «Победой» в строю шел «Три Святителя», еще час назад несший под клотиком своей фор-стеньги флаг вице-адмирала Чухнина. Корабль, оказавшийся становым хребтом русского флота в этом скоротечном, но жестоком бою. Передача Макаровым в третий отряд одного этого броненосца кардинально повысила боевую устойчивость русского соединения. Построен он был на Черном море, и теоретически его на Дальнем Востоке быть вообще не могло. Среди причин этого, кроме очевидной проблемы прохода закрытого турками Босфора, был и сам генезис наших линкоров, создававшихся для этого изолированного театра.

В России начала XX века было две практически независимых друг от друга школы линкорного кораблестроения. Балтийская и черноморская. На Балтике броненосцы строили для гипотетической войны с Британией, которая виделась крейсерской. В этой войне (которой всерьез никто не ждал), а главное – в угрожаемый период, русские крейсера и, желательно, броненосцы должны были выйти в океан и стать неуловимыми рейдерами на британских коммуникациях. Исходя из этого, балтийские линкоры имели большой запас хода, хорошую скорость и приемлемое в целом вооружение, но за счет ослабления их брони. Венцом этого генезиса «имени генерал-адмирала Алексея» стали броненосцы-крейсеры типа «Пересвет».

На Черном море все обстояло иначе. Там потенциальным противником была Турция, запечатывавшая выход русских кораблей из этого моря уже двести лет. И война против нее считалась неизбежной, и планы десантной операции для захвата Босфора разрабатывались и корректировались постоянно. В этой войне у черноморских линкоров цель была простая как мычание, но… практически невыполнимая. Им надо было сначала своими бронированными лбами проломить стену обороны турецких береговых батарей, а потом… Потом им предстоял бой в узкостях с ожидавшейся на помощь османам британской Средиземноморской эскадрой, состоящей из лучших броненосцев в мире. Теоретически – при поддержке своих береговых орудий, за своими минными полями. Если их успеют оборудовать до прихода англичан.

Поэтому для черноморских корабелов приоритеты были иные. Дальность? Скорость? А куда торопиться из моря, запертого противником? Но зато на броне и пушках броненосцев-черноморцев не экономили. И сегодня ярчайший представитель этой школы кораблестроения устроил сюрприз японскому флоту. Расстреливаемый в четыре корабля «Три Святителя» был почти постоянно скрыт столбами воды от взрывов снарядов. На нем замолкали орудия и появился дифферент на нос, он снизил ход, а вся его носовая оконечность какое-то время представляла собой море огня. Но… Но при всем этом он не тонул и, судя по всему, совершенно не собирался этого делать! Он сохранил в строю кормовую башню главного калибра и семь шестидюймовок в бронированной батарее, хотя выше ее минут двадцать бушевал пожар, обе верхние шестидюймовки подбойного борта были разбиты, а то, что творилось вокруг его двух, вернее уже полутора, труб, подозрительно напоминало «Сисоя Великого».

Иван Константинович отметил тем не менее, что, несмотря на очевидные значительные разрушения в верхних частях броненосца, все пожары были уже потушены, корабль уверенно держался в строю и, несмотря на пятьсот тонн воды в корпусе, сохранял возможность дать 13 узлов. Осматривая «Святителей» в бинокль, контр-адмирал невольно усмехнулся: «индюк» – главная причина смешков и подколок, отпускаемых порт-артурскими кают-компанейскими острословами в адрес этого замечательного корабля, приказал долго жить. Шестидюймовый снаряд, угодивший в верхнюю часть форштевня, напрочь снес бронзового двухглавого орла, «украшавшего» этот самый форштевень. Почему слово «украшавшего» в данном случае оказалось уместным взять в кавычки? Просто это, так сказать, произведение искусства, было самым безвкусным и аляповатым изображением российского имперского герба, которое себе можно было представить! Толстое, круглое тело, растопыренные маленькие крылышки с несуразно торчащими перьями, несоразмерно большие, длинные лапы… Одним словом, карикатурен сей покойный птиц был преизрядно…

* * *

В относительном порядке из «полтав» по артиллерии пока был только «Севастополь». На нем уже удалось ввести в строй носовую башню, и, несмотря на оторванные стволы у кормовой шестидюймовой на левом борту, боеспособность корабля была вполне сравнима со «Святителями». Увы, по машинной части все было не так радужно – опять дали себя знать старые болячки, к которым снаряды кораблей японского флота не имели никакого отношения. Командир корабля Андреев доложил, что предельно броненосец способен пока выдать 12 узлов. И это без гарантий на будущее…

Еще раз прокрутив в уме реальные возможности своего отряда, Григорович, немного поколебавшись, отдал приказ, который стал прологом к еще одному его командирскому решению. Тому, которое впоследствии Степан Осипович Макаров назовет самым умным, своевременным и судьбоносным приказом в бою у Шантунга.

Как бы ни переживал Иван Константинович за повреждения своих броненосцев, они до этого уже выполнили самую важную задачу боя, за что имя Григория Павловича Чухнина было обречено войти во все учебники по морской тактике. И не потому даже, что именно его корабли, вернее один из его кораблей, отправил на дно два японских броненосных крейсера, а «Фусо» был выбит «Святителями» из линии до конца сражения. Его «старички» сделали самое главное для исхода генеральной баталии флотов, о чем Григорович пока не знал, – они существенно снизили скорость трем кораблям в японской линии.

Броненосцам – «Асахи», который сдерживал эскадренный ход Того 15 узлами, пока не был добит «Памятью Корейца», и «Сикисиме», у которого 12-дюймовый бронебойный снаряд с «Севастополя» не только пробил и разломил пополам броневую плиту пояса на левом борту у носового траверса, но еще и взорвался сразу после ее пробития. В результате чего передняя половина плиты улетела в море вместе с куском борта и деревянной подкладки. Предотвратить быстрое затопление поврежденного и двух смежных отсеков японцам не удалось, и хотя поначалу переборки держались вполне сносно, примерно минут через сорок полного хода они начали сдавать, и вода появилась в подбашенном отделении.

Третьим «стреноженным» капиталшипом оказалась «Адзума», у которой результатом повреждения труб и мощного пожара стал выход из строя котельных вентиляторов и потеря тяги, в результате чего, еще до начала боя кораблей Того с отступающими «Россией» и «Рюриком», она начала отставать от линии, став вскоре целью десятидюймовок «Осляби»…

Но пока Григорович всего этого не знал и не осознавал грандиозности уже содеянного «стариками». Он страстно хотел помочь оказавшимся в беде товарищам и еще раз достать до японских линкоров, невзирая на тяжелое, если не сказать критическое, положение половины своих. Но если продолжать идти под берег в расчетную точку встречи с транспортами, то Рудневу точно уже ничем не поможешь. А отжимать «Россию», «Рюрик» и «пересветы» Того будет скорее всего к западу, так что нужно поправочку к курсу внести. Поразмышляв еще немного, он обратился к флаг-офицеру:

– Подготовьте общий сигнал по отряду, пожалуйста: «Поворот вправо, шесть румбов последовательно»… Пойдем так, чтобы «пересветы» оставались у нас на правом крамболе. Головной «Севастополь», затем «Петропавловск», «Полтава», «Сисой», «Святители» и «Победа». Ход – одиннадцать узлов. Команда имеет время обедать на боевых местах. Быть готовыми к продолжению боя через полчаса. Распорядитесь в машину – дать максимальные обороты на десять минут. «Полтаву» обойдем на повороте. Передайте им семафором, чтобы пропустили.

* * *

– Степан Осипович! Слышна канонада, и сдается, что прямо у нас по курсу, – войдя в штурманскую рубку, доложил Макарову каперанг Васильев, командир флагманского эскадренного броненосца «Князь Потемкин-Таврический». – Слышим стрельбу отчетливо, так что с прокладкой у нас, по-видимому, все в порядке.

Флагштурман, подполковник корпуса флотских штурманов Александр Александрович Коробицын, облегченно вздохнув, оторвался от карты и, ни к кому конкретно не обращаясь, констатировал:

– Что, собственно, и требовалось доказать…

– Спасибо, все ясно. Сейчас иду к вам! – скороговоркой выпалил Макаров, которого с утра не покидало чувство раздражения. И было отчего. Все пошло наперекосяк практически сразу после выхода в море. Для начала вместо шести броненосцев у него осталось пять. Вот ведь нашептал же ему черт с рассветом решить провести пару эволюций! Зачем? Корабли и так научились вполне сносно ходить и маневрировать отрядами. Но нет, надо было еще разок проверить, посмотреть… Посмотрел!

На перестроении в пеленг марсовые и сигнальщики «Орла» прохлопали сорванную штормом мину. Броненосцы Макарова к тому времени проходили Талиенван, так что и мина-то эта, скорее всего, была наша, «енисейская». К сожалению, рассмотрели опасность поздно. Командир броненосца каперанг Юнг, понимая, что попытка сразу уклониться маневром, скорее всего, приведет к удару в районе миделя или даже ближе к корме, хладнокровно шел на рогатую, надеясь, что резкая перекладка в самый последний момент отобьет мину волной от форштевня. Чуть-чуть не рассчитал… Взрыв произошел точно под первой якорной полкой левого борта. Броненосец сразу стал садиться носом с заметным креном на левую.

А останавливаться было нельзя! Макаров приказал Матусевичу перейти с «Ретвизана» на «Орел», дабы возглавить спасательные работы и возвращение поврежденного броненосца в базу. Прикрыть его было поручено Рейценштейну. В итоге всей этой катавасии его крейсера не только не удалось выслать вперед к Чухнину и Рудневу, они и пятерку броненосцев Макарова догнали лишь час назад, когда впереди уже гремело сражение, с началом которого Степана Осиповича немилосердно выводила из себя недостаточная информация от Чухнина, а позже от Руднева: он не мог однозначно представить картину происходящего.

После депеши о смертельном ранении Григория Павловича вместе с болью от утраты пришло понимание, что даже получасовое опоздание его отряда может стоить флоту победы и серьезных потерь в корабельном составе. И дернул же Руднева нечистый сразу с крейсерами на Того наскакивать! Ведь предупреждал же. Просил ведь… И правда, мальчишка!

Потом начались сомнения в верности штурманской прокладки, из-за чего можно было и вовсе «опоздать на всю жизнь». Но тут хоть, кажется, все начинает вставать на свои места. Макаров в сопровождении Васильева прошел на правое крыло мостика, где к ним присоединились контр-адмирал Молас и старший офицер флагманского броненосца Семенов.

«Ну, чему быть, того не миновать… – подумал Степан Осипович, когда ветер донес до ушей отдаленные громовые раскаты. – Да, это главные калибры. Бьются. И бьются жестоко… И машинное дергать сейчас бесполезно. Все делают, что могут. Выше головы не прыгнешь. И так узлов шестнадцать с небольшим идем. Дай бог, такой ход еще минут тридцать-сорок поддержать. Из ”бородинцев” никто явно не отстает, и то славно».

– Команда пообедала? Прекрасно. Итак, господа адмиралы и офицеры… Боевая тревога! Все по местам. Боевой ордер номер четыре согласно инструкции. Строим «фронт». Справа «Суворов» и «Александр», слева «Ретвизан» и «Цесаревич». По обнаружении Того – спускаемся на него, не меняя строя…

Там чьи-то мачты торчат, так? Ясно, что пока не разобрать. Поднять стеньговые! Что докладывают Рейценштейн и Ферзен?

– Ферзен передал координаты и курс японского головного броненосца, перед ним два трехтрубных броненосных крейсера. После чего японцы передачу забили. Рейценштейна и Рейна потом забили сразу, так что от них ничего не разобрали.

– Так, ясно… Примите румб правее, выйдем Того прямо в лоб, кратчайшим путем. У него сейчас все в одном кулаке, на флажной сигнализации. Так что теперь он телеграммы будет глушить. А скорее всего, разглядел Рейценштейна и уже ждет нас, потому пакостит как может. Но нам и того, что передал «Изумруд», пока хватит. Отстреляйте сегментные. Всем кораблям – заряжать бронебойными, кроме наших пристрелочных! И еще раз напоминаю: когда сойдемся, сначала бить супостата в корпус, водичку ему пустить, чтобы не ушел.

Хотя, думаю я, он уже не так быстр, как у Эллиотов. Как-никак, а на контркурсе мы стреляем не хуже. Думаю, что наши ему все-таки наподдали изрядно. Да что там говорить! Молодцы: ведь двоих-то уже точно потопили. У нас только «Кореец» погиб… Царствие небесное… И Григорию Павловичу… Что Руднев?

– Все забито наглухо, Степан Осипович, даже позывных передать не успел. Разобрать тоже ничего не смогли.

– Понятно. Подойдем – увидим… Григорович, судя по его предыдущему докладу, сейчас нам вряд ли поможет. Зря мы его транспорты встречать отправили. Когда Того драпать начнет, то мимо него, восточнее пробежит. А нам ох как нужно постараться никого не упустить!

Так что биться нам предстоит, господа офицеры, себя не жалея. От Небогатова рожки да ножки остались – два корабля, и те покалеченные, У Руднева тоже два, хоть и в порядке. Были, когда докладывал. «Россию» и «Рюрика», боюсь, можно уже в актив не записывать, даст бог, ошибаюсь… Поднимите сигнал по отряду: «За царя и Отечество! С нами Господь!» И как только сигнал отрепетуют, свистать всех наверх, я хочу обратиться к команде.

Минут через пять, когда на юте строй моряков еще суетливо подравнивался, голос адмирала, усиленный рупором, перекрыл все остальные звуки.

– Вольно…

Макаров, поставив рупор у ног, с крыши кормовой двенадцатидюймовой башни всматривался в лица своих офицеров и матросов. Глаза адмирала из-под козырька надвинутой до бровей фуражки смотрели сурово и спокойно. Порывистый ветер трепал полы его пальто и бороду… Говорят, что именно этот момент и отобразил потом наш знаменитый скульптор в бронзе монумента, который был воздвигнут после Великой войны в Кронштадте…

– Братцы матросы, господа офицеры! Товарищи мои, чудо-богатыри русские! Вы все слышите этот гром. – Рука адмирала вскинулась в указующем жесте. – Там наши братья бьются с врагом. Мы идем к ним на помощь, чтобы вместе истребить супостата. Раз и навсегда! Будьте же смелыми и стойкими, не посрамите чести матушки России, помните завет наших великих предков: «Сам погибай, но товарища выручай!»

Но сегодня погибель будет супостату! Японцы подло напали на нас, за что и будут нами биты. Жестоко и беспощадно. Ибо все, кто с мечом к нам придет, от меча и погибнут! Вперед! За веру, царя и Отечество! С нами Бог, чудо-богатыри! Ура!!!

Тугой от ветра воздух, казалось, лопнул от рева сотен глоток. Громовое многократное русское «ура!», прокатывающееся над морем с юта флагмана, было подхвачено на четырех остальных броненосцах, восьми сопровождающих их истребителях-«невках» и «Буракове».

– По местам стоять! К бою!

Волна форменок и бескозырок схлынула с кормы, растекаясь по боевым заведываниям. Проводив их взглядом, адмирал неторопливо спустился по скоб-трапу на палубу.

– Ну-с, господа, и вы все – по местам, а меня ждите на мостике минут через десять, – проговорил командующий. – Пойду тоже в чистое переоденусь. Теперь уж пора.

* * *

«Якумо» пристреливался минут пять. Раза три его снаряды тошнотворно провыли над мостиком «Рюрика», но командир русского крейсера каперанг Трусов, посматривая на идущую впереди «Россию», пока что не давал приказа на открытие огня. Во-первых, дистанция для шестидюймовок была еще предельно большой, а во-вторых, чтобы не заставлять артиллеристов делать дважды одну и ту же работу по пристрелке, он выжидал, не последует ли вскоре смена курса головного крейсера, также не отвечавшего пока японцам.

Еще одна деталь в облике «России» была объектом его пристального интереса: над четвертой, долгое время безжизненной трубой крейсера явно просматривались клубы дыма. «Неужели починились? Надо, наверное, запросить их о ходе…» Но не успел он подозвать сигнальщика, как на фок-мачте «России» взлетели по фалам флаги сигнала: «Иметь 16 узлов. Поворот все вдруг, два румба вправо. Открыть огонь по готовности по головному». Следом застучал ратьер: «На ”Аскольд” передать: быть в виду, до сигнала в бой не вступать, сзади вижу неопознанные крейсера. ”Новику” – минную атаку запрещаю до особого распоряжения».

– Вот. Наконец-то все ясно, Арнаутов порезвее побежал. Машинное – полный! Дать шестнадцать! Телеграфом сигнал с «России» передать на «Аскольд» и «Новик». И адмиралу на «Громобой». Как ляжем на новый курс, начинайте пристрелку по «Якумо». Главным пока молчать до точного определения дистанции. Что ж с того, что их восемь… Тем более не надо снарядов на ветер кидать! Разобрались, кто дымит по корме? Что крейсера, я и сам вижу. Не вижу только, сколько труб и чьи они. Запросите телеграфом Рейценштейна. Может быть, это еще наши подходят. Сколько до «Осляби»? И доложите Рудневу, что вступаем в бой, что Небогатов идет к нам двумя кораблями, но время соединения пока точно не знаем.

Итак, начинаем… Что бы ни случилось, помните: наша цель – броненосные крейсера. Того мы все одно ничего страшного не сделаем. А этим насолить можем, и преизрядно. Всех лишних – под броневую палубу. По мере убыли в расчетах – подменяйте. Полагаю, что до атак миноносцев дело не дойдет. И еще: наша главная задача – не дать им потопить «Россию».

Японцы забивают телеграф? Пробуйте еще. «Изумруд» слышали? Так это значит, что недалеко уже Степан Осипович! Наши ставки повышаются, однако… Все, господа, давайте-ка к делу, с Богом! По местам… Если перед кем в чем виноват был, простите!

* * *

Через несколько минут после открытия огня по «России» и «Рюрику» Того приказал тщательно забивать все радиограммы русских. Это произошло сразу же после отдачи им последнего категорического приказа всем своим легким крейсерам найти и утопить русские транспорты. Тем самым он нарушил негласное «телеграфное перемирие», сохранявшееся с самого начала боя. До сих пор противники не мешали друг другу телеграфировать. Русские немедленно ответили тем же, и на протяжении следующих трех часов на телеграфах кораблей двух флотов ничего кроме хаотичной мешанины точек-тире разобрать было невозможно…

Командир старого броненосного крейсера «Владимир Мономах» о суровых проблемах с телеграфированием не знал. Его «Дюкерте» позволял поддерживать связь лишь на расстоянии прямой видимости, да и пользовались им от случая к случаю. Поэтому на «Мономахе» больше полагались на глазастость своих сигнальщиков. И они пока не подводили. Последний, адресованный крейсеру флажный сигнал на его мостике получили с полчаса назад. Это был приказ великого князя – немедленно развернуть тихоходную транспортную колонну и продолжать вместе с ней движение обратным курсом до особого распоряжения.

Каперанг Владимир Александрович Попов, под командой которого кроме транспортного обоза находился и крейсер 2-го ранга «Штандарт», еще вчера бывший флагманом Александра Михайловича, приказ этот пунктуально исполнил. То, что бывшая шикарная царская яхта сегодня работала крейсером, было удивительно само по себе. А уж нахождение «Штандарта» в кильватере «Мономаха» было удивительным вдвойне. По крайней мере, в утвержденном плане операции этого не предусматривалось. Но, как бывает, вмешалась цепь случайностей.

Во-первых, слег в госпиталь с приступом почечной колики командир «Штандарта» Кетлер. Во-вторых, под руку Макарову попался кавторанг Колчак, чей «Восходящий» дожидался очереди в док и к решительному делу в Желтом море уже не успевал. Хорошо его зная, учтя блестящий успех в бою с конвоем в Цусимском проливе, грамотную минную постановку у Чемульпо и памятуя рассказанное о нем Рудневым, он, не долго размышляя, предложил Александру Васильевичу временно занять мостик флагмана третьего крейсерского отряда. В-третьих, иногда ломается даже хваленая германская техника. Мощная телеграфная станция «Штандарта» утром накрылась, и наладить ее никак не удавалось. Это вынудило великого князя со штабом перейти на крейсер «Русь», «Штандарт» же был поставлен в хвост «лайнерной» колонны. Когда поступил приказ Макарова разворачиваться и уходить полным ходом из-под удара японских главных сил, Александр Михайлович выполнил его буквально. В результате крейсеры-лайнеры с «Русью» во главе, взявшие курс на юго-запад, с мостика «Мономаха» были видны уже как далекие, скрывающиеся на горизонте силуэты.

Но еще до этого, понимая, что в прикрытии отставших пяти тихоходных транспортов остается только один старый крейсер и трое «соколов», Колчак семафором запросил у великого князя разрешение остаться с ними. И… получил августейшее согласие!

* * *

Несмотря на то, что где-то слева по курсу, постепенно приближаясь, грохотала канонада боя главных сил, на мостике «Мономаха» приказание командующего идти навстречу этому грому приняли фаталистически. На горизонте маячили, то появляясь, то вновь исчезая, четыре наших «шеститысячника», периодически менявших курсы и спорадически по кому-то постреливавших. Вокруг них иногда взметывались фонтаны от падений вражеских снарядов, но, собственно, противника с «Мономаха» пока еще не видели. Рассудив, что поворота «все вдруг» его «купцы» не осилят и, чего доброго, покалечат друг друга, «Мономах», ведя их за собой, развернул колонну последовательно. «Штандарт» держался отдельно, примерно на траверсе третьего транспорта в колонне со стороны возможного подхода неприятеля. По правому борту броненосного крейсера бежали «соколы».

Вскоре вдали, за кормой «Штандарта», показались дымы двух кораблей. Опознать их пока было невозможно. Затем новая группа дымов открылась прямо по курсу, вклиниваясь между облаком дыма от ушедших к западу лайнеров и тихоходными транспортами. А так как дымы и верхушки мачт опять идущих контркурсом крейсеров Грамматчикова были с «Мономаха» едва различимы на левой раковине, это означало, что ни подходящие сзади, ни стремительно надвигающиеся спереди и уже видимые на линии горизонта корабли ничего хорошего не предвещали. Передать что-либо на «Аскольд» было, увы, невозможно.

Стоя на верхнем мостике «Мономаха», его командир готовился к худшему: двое против пяти. Он находил несколько ироничным тот факт, что в бой Макаров вообще поначалу не планировал его брать. Устаревшему крейсеру, типичному представителю эпохи броненосных фрегатов, не нашлось места в боевых порядках современного русского Тихоокеанского флота. Он был лишним и в колонне броненосных крейсеров Руднева, где его 15 узлов сковывали бы всю пятерку быстроходных кораблей, и в колонне старых броненосцев. Там его скорость была на уровне, а многочисленные пушки среднего калибра могли бы скомпенсировать недостатки башен «полтав», но… Когда он в третий раз пришел к Макарову с предложением проставить «Мономаха» в линию к «старикам», тот устало посмотрел ему в глаза и задал один вопрос:

– Любезный мой Владимир Александрович, сколько, по вашему мнению, попаданий двенадцатидюймовыми снарядами может пережить «Мономах»?

После неловкой паузы, во время которой адмирал и каперанг молча бодались взглядами, первым сдался Попов:

– Одно-два, если сильно повезет, то три. Но зато средний калибр он может держать как бы не получше «Сисоя» или «Полтавы». Затопления от каждого попадания мне не грозят, полный пояс от носа до кормы, до шести дюймов, – мгновенно перешел в контратаку Попов.

– Этому поясу еще бы скос бронепалубы и машины, способные разогнать узлов под двадцать. Хотя стойкость вашей сталежелезной брони на уровне трех дюймов Круппа, шестидюймовые снаряды японцев держать она и правда будет. Но вот главный калибр – нет.

Посему увольте. Не могу я брать грех на душу и ставить вас в линию к броненосцам. Это было бы бессмысленным убийством пяти сотен человек. У вас столько в экипаже? Ради чего мне их подставлять под расстрел, ради десяти минут отвлечения огня на старый крейсер? Ради полудюжины почти безвредных для японских броненосцев шестидюймовых снарядов, что ваши комендоры успеют всадить в них, пока те не разозлятся на вас всерьез?

– Нет, Степан Осипович, ради того, чтобы четверть века проходивший по всем океанам крейсер не пошел на металлолом, ни разу не выстрелив по врагу. Мы шли с Балтики вокруг света на кое-как отремонтированном корабле не для того, чтобы коптить рейд Порт-Артура, пока остальные корабли будут за нас воевать. Неужели наш старый служака «Мономах» такая совсем уж дрянная обуза, что его совершенно некуда применить в генеральном сражении?

– Господи, ну до чего же упрямы вы, Владимир Александрович… Хорошо, Бог с вами, если вам настолько приспичило идти со всеми – пожалуйте. Будете командовать конвоем. Если кто из японцев к вам прорвется – вы обязаны его остановить любой ценой. Другого с вашим парадным ходом в четырнадцать узлов (пятнадцать для ваших компаунд-машин после перехода с Балтики – мечта несбыточная) я не нахожу. Защита купцам и правда не помешает…

Тогда Попов решил, что ему «бросили кость, чтобы отвязался». Сейчас, рассматривая в бинокль форштевни трех лучших бронепалубных крейсеров японского флота, неумолимо накатывающихся на его куцый отряд, он на секунду даже пожалел о своей настойчивости. Но эта секундная слабость прошла, сменившись злостью на самого себя, привычно вызванной воспоминаниями о самой своей спокойной должности за время службы – заведующим Кронштадтской школой писарей. Туда его задвинули за «слишком быстро выплаванный ценз» и слишком острый язык. Вырваться из чиновничьей рутины удалось только потому, что среди капитанов первого ранга было не слишком много желающих вести в бой давно устаревшее корыто. Может, и правда лучше умереть сейчас в бою, на мостике знакомого еще в бытность старшим офицером «Мономаха», чем медленно догнивать в бумажном болоте?..

Кроме него в охране конвоя находилась еще бывшая царская яхта «Штандарт», теперь крейсер. Безбронный. Если не считать импровизированной боевой рубки. В Артуре его еще довооружили, так что сейчас корабль располагал аж восемью 120-миллиметровыми скорострелками Канэ и двенадцатью трехдюймовками. Грядущий бой был первым для его команды. Но не для нового командира, которым стал пришедший недавно в Артур на дестроере «Восходящий» кавторанг Колчак, прославившийся утоплением одной из «Симочек». Но даже с самыми боевыми командирами шансы старого крейсера, неплохо вооруженного, но безбронного парохода и трех 240-тонных «соколов» в бою против тройки первоклассных современных бронепалубных крейсеров, сопровождаемых отрядом больших дестроеров, были скорее гипотетическими.

Тем более что им необходимо было не просто отбиваться самим, а еще и прикрыть от атаки противника пять транспортов. Разворачиваться «все вдруг» и бежать с этим девятиузловым обозом? Нарушив при этом приказ Макарова? Да еще навстречу маячащей за кормой неизвестной паре кораблей? Нет, этот вариант не проходил. Хотя бы потому, что перепуганные «купцы» неизбежно сломают строй и собьются в кучу.

Попов приказал подопечным дать максимальный ход и идти, не меняя курса, а миноносцам – подтянуться в тень неподбойного правого борта «Штандарта» и «Мономаха». Причем более быстроходный «Штандарт» без приказа уже вылез под нос «старшего брата».

* * *

Сближение завершилось быстро. В два часа пополудни крейсера контр-адмирала Дева открыли огонь, сразу после чего русские корабли начали движение попеременным зигзагом, что давало им возможность иметь транспорты у себя за спиной, не отрываясь от них. Конечно, это мешало собственной пристрелке, но также сбивало пристрелку и японцам. На вражеских кораблях видели и прячущиеся за корпусами больших кораблей приземистые силуэты нескольких русских минных судов, поэтому сразу сокращать дистанцию не спешили.

Флагманский «Кассаги» не удержался от соблазна сразу же покончить с безбронным вспомогательным крейсером. На мостике «Штандарта» Колчак, наблюдающий за японцами, злорадно усмехнулся: «ну-с, купились, голубчики». Он как мог, на треть, ослабил огонь японцев по единственной полноценной боевой единице их отряда: по «Мономаху» стреляли только «Читосе» и «Иосино». За первые десять минут боя крейсер-яхта получил семь попаданий пятидюймовых снарядов, один из них прошел сквозь легкий борт без детонации. Носовая труба была наполовину смята взрывом, кормовые орудия повреждены осколками, а на верхней палубе разгорались два очага пожаров. Восьмидюймовый разрыв у борта продырявил осколками румпельное отделение, и теперь корабль реагировал на перекладывания руля с солидным запозданием. Впрочем, по сравнению с «Мономахом» и это было пока курортом.

Старый крейсер получил шестнадцать попаданий пяти– и шестидюймовыми снарядами и четыре нокаутирующих восьмидюймовых удара. Вот тут-то и начали сбываться предсказания Попова. «Мономах» горел в средней части, как деревенская изба, подожженная молнией, он потерял три орудия разбитыми и три временно вышедшими из строя, над броневым поясом борт был пробит в четырех местах, но… Но сам броневой пояс пока держался. Только один из попавших в него трех восьмидюймовых снарядов смог его пробить, но и тот разорвался в угольной яме. Тем временем сзади приближались еще два крейсера, судя по всему, тоже японские, но подробнее за дымом рассмотреть их пока не получалось.

Казалось, что жить дерзким русским кораблям, заступившим дорогу лучшему отряду бронепалубников Соединенного флота, – минуты. У них не было шансов остановить три «собачки», самая слабая из которых – «Иосино» – превосходила по силам «Мономаха» раза в полтора, но… Соотношение сил в морском бою иногда играет не столь определяющую роль, как на суше. Удача порой может заменить больший калибр, хоть это и случается раз в сто лет.

Для начала «Иосино» поймал давно полагающийся ему по законам вероятности снаряд с «Мономаха». Прямо под основание первой трубы. И окутанный паром, резко сбавил ход. Отстав от головной пары, он начал нацеливаться под хвост транспортной колонне, и Попов разрывался между необходимостью продолжать бой с оставшимися противниками и что-то делать для прикрытия трампов от неминуемо подходящего к ним вражеского крейсера. Сигнальщик уже начал семафорить «соколам» приказ атаковать крейсер, когда прямо по курсу «Иосино» внезапно встали три снарядных всплеска.

– Смотрите! Смотрите, те японцы, что нас догоняют, по «собачке» своей влепили! – раздался вдруг восторженный крик лейтенанта Гирса.

– Да, Николай Михайлович, вы определенно правы. Но сдается, что это не случайный выстрел. Похоже, там все-таки наши. Это пристрелочный полузалп. Смотрите внимательнее. Вот, второй! Это точно наши! – раздался с левого крыла мостика голос старшего штурмана полковника Шольца.

– С марса передают: похоже, что первым идет «Светлана»!

– Ну, коли так, то второй трехтрубник может быть только «Палладой». Нашего полку прибыло, господа! Ура, братцы! Наши идут!

Над палубами избиваемых русских крейсеров прокатилось отчаянное «ура». И даже пушки, казалось, застучали веселее.

Прикинув, что на этом курсе уже через десяток минут два подходящих русских крейсера займутся им всерьез, командир «Иосино» повернул за флагманом, что было вполне логично. И открыл частый огонь по «купцам», выбрав для начала ближайший к нему, четвертый в колонне пароход. Сам «Иосино» пока обстреливался с кормы «Палладой» и «Светланой», а с носа по нему вели огонь канониры кормового плутонга «Мономаха».

Вскоре несчастная «Малайя» уже глотала снаряд за снарядом. Команду из гражданских моряков никто не учил под огнем шустро заделывать снарядные пробоины, и учения по тушению пожаров проводились на порядок реже, чем на боевых кораблях. Увы, сейчас матросам пришлось вспомнить именно эти навыки. Но «Малайя» была обречена по-любому – трамп не может долго противостоять огню скорострельных орудий крейсера. Примерно через десять минут расстрела «Иосино» попал-таки шестидюймовым снарядом бедняге в котельное. Взрыв огнетрубного котла куда серьезнее, чем взрыв даже восьмидюймового снаряда…

На мостике флагманского «Кассаги» контр-адмирал Дева пока был доволен. «Иосино» быстро утопил первый русский транспорт и сейчас пристреливается по следующему. Если он и не сможет его добить (все-таки долго подставляться под огонь двух крейсеров не следует), то эсминцы уже получили приказ – обрезав корму «Мономаху», атаковать транспорты. «Кассаги» минут за десять выбьет из строя «Штандарт», а скорее всего, утопит эту наглую яхту, она уже горит почти по всей длине. «Читосе» должен на равных продержаться это время с неожиданно живучим «Мономахом». Потом, если старый русский крейсер и не удастся утопить, он просто не сможет догнать японцев, пока те будут добивать передние трампы.

– Мина! – раздался неожиданный крик сигнальщика.

«Логично, – подумал Дева, наблюдая за пенной дорожкой выпущенной со ”Штандарта” торпеды. – Русские пытаются использовать свой последний шанс нас отогнать, только смысл? На такой дистанции это бесполезно».

– На всякий случай примите три румба влево, – отдал Дева приказ командиру «Кассаги», капитану второго ранга Идэ. И в этот момент над морем прокатился низкий рокот глухого удара, перекрывшего вой и разрывы снарядов.

– Взрыв на «Читосе»!! – раздался голос того же сигнальщика, еще до того как крейсер лег на новый курс.

Мгновенно переведя взгляд на идущий в кильватере крейсер, Дева просто не мог поверить своим глазам! Казалось, что выдуманный когда-то японскими рыбаками Годзилла, разбуженный звуками орудийной канонады, всплыл на поверхность и откусил половину борта первому попавшемуся ему кораблю, которым, на свою беду оказался именно «Читосе». Дева пока не мог понять, что именно там могло случиться? Ни на «Мономахе», ни тем более на «Штандарте» не было орудий, способных пробить четырехдюймовый скос бронепалубы и вызвать взрыв котлов или погребов боезапаса, но… Но опровергая эту безупречную логику, окутанный клубами дыма и пара «Читосе», почти не снижая скорости, стремительно валился на правый борт, чтобы уже не выпрямиться никогда.

Из четырех сотен членов его экипажа голландский трамп вечером спас двух моряков, находившихся на спасательном плоту русского типа. С их слов и была составлена потом картина гибели корабля. После переноса «Мономахом» огня с головного японца на «Читосе» в тот попало всего три или четыре снаряда. Почему один из них разорвался практически на торпедном аппарате левого борта, почему сдетонировала боеголовка торпеды и почему от взрыва вырвало почти половину борта? Просто цепь случайностей, судьба продолжала кидать кубик, и этому кораблю не выпало «жизнь».

На «Мономахе» на несколько секунд прекратилась стрельба, ошарашенные картиной мгновенной гибели корабля, пусть вражеского, канониры молча смотрели на дело рук своих.

– Что это с ним, вашбродь, нежто это мы его так, – робко спросил командира плутонга мичмана Георгия Метаксу наводчик одного из орудий.

– Я не знаю, братец, что именно там у японцев приключилось, но, черт подери, мне это нравится! – Сам слегка ошеломленный таким результатом обстрела противника мичман, тем не менее, пришел в себя быстрее матросов. – А ну-ка, братцы, переносим огонь на головной! А не слабо ли нам повторить и утопить два крейсера подряд?!

«Кассаги», внешне ничуть не смущенный гибелью второго мателота, не стал переносить огонь со «Штандарта» на «Мономах». Ибо, как уже было видно невооруженным взглядом, эрзац-крейсер доживал свои последние минуты. Судя по пару, обильно вырывающемуся из вентиляционных раструбов у передней трубы, был пробит минимум один котел. По «Кассаги» вели огонь всего два орудия, и корабль явно кренился на левый борт. После очередной серии разрывов Колчак почувствовал, что «Штандарт» неудержимо покатился влево. Попытка парировать циркуляцию рулем не увенчалась успехом, и командир решил перейти на управление машинами. Левая циркуляция приводила вспомогательный крейсер, оставшийся к тому же почти без орудий, слишком близко к крейсеру настоящему.

Связаться с машинным отделением, чтобы дать полный вперед левой машиной и полный назад правой, не удалось. В амбушюры никто не отзывался, зато на мостик прибежал посыльный от стармеха с «радостным» известием, что левая машина затопляется и ее уже остановили. Командир успел отдать приказ ввести в дело торпедный аппарат правого борта, чтобы получить ответ, что тот поврежден, и приказать старарту продолжать огонь по «Кассаги» из всех орудий и узнать, что осталась только одна пушка на правом борту, которая и будет введена в дело, как только крейсер на циркуляции развернется к противнику этим самым правым бортом. Досадливо сплюнув, Колчак подозвал боцмана и огорошил приказом:

– Начинайте вываливать шлюпки за борт, но до потери хода не спускайте. Расстропите плотики. Артиллеристы пусть разоблачаются, а то перетонут в этих своих доспехах. И всем надеть нагрудники. Раненых – наверх…

Расходясь с гибнущим врагом в пяти кабельтовых, Дева решил не давать русской императорской яхте ни одного шанса и приказал разрядить в ее борт торпедные аппараты правого борта. Обе мины попали, что неудивительно при стрельбе по неуправляемой мишени длиной в сто двадцать с лишним метров. Их взрывами корабль почти перебило пополам. Бывший красавец «Штандарт» остановился, левый крен быстро сменился правым, и легко раненный двумя осколками в спину (от проникающих ранений спасла кираса) Колчак отдал приказ садиться в шлюпки. Уцелевшее орудие правого борта вело огонь до конца, пока не кончились складированные у орудия снаряды. Его артиллеристы смогли даже попасть в борт «Кассаги», украсившийся очередной пробоиной калибра 120 миллиметров.

Из находящихся на верхней палубе в заблаговременно подготовленные шлюпки успело сесть большинство моряков. Из низов же корабля, напротив, выбраться удалось считаным единицам: редкие счастливчики смогли вырваться из быстро заполняемого водой лабиринта коридоров и трапов. Машинная команда в большинстве погибла при попадании торпед.

Колчак так и не покинул «Штандарт», руководя эвакуацией. Его фигуру с непокрытой головой вскоре увидели на баке, у поднимающегося к небу украшенного огромным имперским орлом бушприта уходящего под воду корабля. Но сбросить кирасу с каской и надеть спасжилет Александр Васильевич все-таки сподобился. После того как крейсер погрузился, его командир был выброшен на поверхность и подобран шлюпкой из воды.

Кораблям датской постройки в российском флоте положительно не везло. Первым погиб у Чемульпо «Кореец», за ним «Боярин». Теперь пришло время «Штандарта».

* * *

Оставшись один на один с «Кассаги», Попов, в распоряжении которого теперь было меньше половины орудий, старался максимально использовать положение временно не обстреливаемого. Все новые снаряды с русского «антиквариата» рвали и калечили борт и надстройки японца. Дева не мог понять, почему количество попаданий в его крейсер не корелирует с уменьшающимся количеством действующих на русском корабле пушек.

Почти одновременно прибежавшие вестовые доложили о выходе из строя носового минного аппарата и пары орудий правого борта. Крейсер стремительно терял боеспособность, и тут контр-адмирал наконец вспомнил, что «Мономах» был послан в поход прямо из Балтийского учебно-артиллерийского отряда. «Похоже, что артиллеристы и офицеры старого крейсера умеют не только учить стрелять других», – подумал Дева и послал в атаку на пару уже вышедших из-за «Мономаха» транспортников отряд своих дестроеров. Судя по всему, занятый боем с более сильным «Кассаги», русский крейсер не мог помешать их атаке.

«Мономах» действительно не смог перенести на пытающиеся пройти у него под кормой эсминцы весь огонь. Их обстреливала только пара кормовых орудий, для которых «Кассаги» был вне зоны огня. Но и этого, учитывая выучку комендоров русского крейсера, оказалось достаточно для действенной помощи нашим миноносцам, вставшим на пути японцев.

Три «сокола» во главе с оправдывающим свое имя «Решительным» под командованием кавторанга Рощаковского преградили путь прорывающейся четверке дестроеров. Схватка была короткой и яростной, японцам не удалось в ней «реализовать численное преимущество».

В тот момент, когда минные суда уже часто стучали пушками, дырявя друг друга, в самой середине борта флагманского «Усугумо» полыхнула яркая вспышка и взметнулось облако бурого дыма и клубов пара. Истребитель останавливался – судя по всему, кроме фатальных повреждений кормовых котлов была разрушена и главная паровая магистраль. Еще два таких же снаряда не заставили себя долго ждать, после чего экипажу осталось лишь покинуть уходящий кормой под воду дестроер.

В результате суматошного боя «легких сил» на месте остались стоять окутанные паром три корабля – два русских и один японский. Они еще какое-то время постреливали друг в друга, пока проходящая полным ходом мимо «Паллада» беглым огнем с шести кабельтовых не добила «самурая»: «Инадзума» лег на правый борт и через несколько минут затонул. Два оставшихся на ходу японских дестроера отстреляли по транспортам торпеды с максимальной дистанции. Перезаряжая аппараты и отчаянно дымя, они пустились наутек, намереваясь укрыться за сцепившимся со «Светланой» «Иосино», подгоняемые всплесками снарядов погонных орудий «Паллады». Из четырех мин в цель не попала ни одна…

Оставив на некоторое время горящего «Мономаха» в покое, поскольку, как тогда предполагал Дева, он все равно уже никуда не денется, «Кассаги», взметывая форштевнем огромный бурун, ринулся на подмогу «Иосино», ведущему бой с двумя русскими крейсерами.

После того как вокруг «Мономаха» море перестало вздыматься дымными фонтанами от японских снарядов, под борт ему приплелся последний наш оставшийся на ходу миноносец – «Разящий». Но, как сразу стало ясно, лишь для того, чтобы ссадить команду. Справиться с прогрессирующим затоплением в корме не было никакой надежды. Приняв его экипаж на борт и потопив калеку трехдюймовками, старый крейсер в очередной раз показал, что ему присуща молодая отвага: развив предельный, теперь одиннадцатиузловый ход и развевая за собой дымную пелену от не отушенных пожаров, он погнался за японским флагманом!

На соединение с ним склонились «Светлана» с «Палладой», не прекращавшие боя с уже изрядно покалеченным «Иосино». И хотя «Светлана» в корме горела, «Паллада» получила под полубак восьмидюймовый «подарок» и вовсю дымилась, а «Мономах» выглядел просто плавучей руиной, Дева осознал, наконец, что между ним, ощутимо побитым «Иосино» и уцелевшими транспортами сейчас дымят уже три русских крейсера. И разорвал дистанцию.

Но унывать было рано, вполне возможно, что обнаруженный недавно дым на юго-востоке принадлежит еще одному японскому крейсерскому отряду. Тогда не мешает пока, не возобновляя боя, немного оправиться. И после подхода кораблей Того-младшего или Катаоки совместно завершить бой с этой частью конвоя. Поскольку телеграммы безжалостно глушились как японцами, так и русскими, японский адмирал отправил навстречу подходящим кораблям один из оставшихся дестроеров, чтобы те не проскочили в сторону свалки главных сил, чей гром отчетливо слышен на северо-востоке.

Русские крейсера пока не проявляли особой агрессивности. Убедившись, что «собачки» пока отказались от намерения прорваться к конвою, они соединились и, перестроившись в кильватерную колонну с «Палладой» во главе, продолжили неспешное движение параллельно своим транспортам. Причем «Светлана» и «Паллада» успели забрать со шлюпок моряков, спасшихся со «Штандарта» и затонувшего ранее «Расторопного». Третий наш миноносец – «Решительный» – смог дать ход и поплелся под одним котлом в кильватер «купцам». Не забыли даже об остающихся в воде японцах. «Светлана» оставила им свой баркас и два плота.

Сбавив ход, оставшиеся два крейсера 3-й эскадры спокойно шли параллельным курсом с русскими, как будто и не было никакой войны и не смертельные противники разглядывали сейчас друг друга в бинокли. «Иосино» доложил о потерях и повреждениях. Плохо было то, что после обнаруженной трещины в стволе кормовой шестидюймовки его артиллерийские возможности сократились почти наполовину. Но отрадно, что с него обещали через полчаса иметь ход в 19–20 узлов. Свободной команде Дева даже разрешил пока обедать.

Тем временем, не доходя до линии горизонта, разведчик лихо развернулся и побежал назад. По прошествии минут пятнадцати уже можно было попытаться разобрать сигнал, поднятый на идущем полным ходом эсминце. После его прочтения контр-адмирал, прикрыв глаза, с минуту сохранял гробовое молчание… Навстречу шли вовсе не японские крейсера или потерявшиеся лайнеры великого князя. С юга неторопливой поступью доисторических мастодонтов надвигалась колонна из шести русских эскадренных броненосцев…

Выйдя из ступора, Дева приказал прибавить ход на два узла и принять два румба влево, убираясь с дороги вражеских линкоров и одновременно стараясь не всполошить русские крейсера. Кинься сейчас они на него – «Иосино» не жилец! Но фортуна улыбнулась японцам. «Паллада» шла прежним курсом и скоростью, прикрывая транспорты. За ней в кильватере неторопливо дымил еще горящий в трех местах «Мономах» и уже потушившаяся «Светлана».

Постепенно разорвав дистанцию до пяти миль, «Кассаги» и «Иосино» развернулись «все вдруг» и вместе с двумя эсминцами восемнадцатиузловым ходом побежали навстречу грохоту битвы главных сил. В тот самый момент, когда сигнальщики на «Палладе» увидели поднимающиеся из-за горизонта мачты кораблей Григоровича…

Нарушая приказ командующего, Дева сделал главное, что сейчас мог: с кем бы ни сражались Того и Камимура, своевременная информация о русских шести броненосцах, идущих с юга на помощь к транспортам, а также о курсе и месте их каравана, для командующего будет принципиально важной. Все же попытки связаться телеграфом ни к чему, кроме мгновенной ответной россыпи русских точек и тире, не приводили.

Увы, выполнить задуманное ему так и не удалось. Сначала впереди показались идущие на север большие крейсера Руднева, от которых Дева шарахнулся на северо-запад, как черт от ладана. Там его ожидала еще более неприятная встреча: сигнальщики усмотрели впереди крейсера Грамматчикова. А общение с ними ему, связанному подбитым «Иосино», было совсем не в тему.

Дева развернул свой маленький отряд так, чтобы обойти русские главные силы с кормы, постепенно через юг склоняясь к востоку. Минут тридцать крейсера и два дестроера бежали одни в пустынном море. Но внезапно впереди открылся стоящий без хода, изрядно осевший в воде одинокий корабль, в котором с «Кассаги» вскоре опознали новейший броненосец, вступивший в сражение флагманом адмирала Камимуры. Это был «Фусо».

* * *

Японские крейсера и сопровождающие их два контрминоносца растворялись в дымном облаке на горизонте, чем испортили Ивану Константиновичу Григоровичу настроение окончательно. Он молча проводил взглядом убегающие «собачки», сплюнул за борт и нервно закурил… Догнать эту парочку с подбитой «Светланой» и семнадцатиузловой «Палладой» было не реально, он прекрасно это понимал. Как и то, что теперь, еще находясь за горизонтом, Того примет единственно правильное решение и попытается достать конвой. Следовательно, придется не идти на гром боя, доносящийся откуда-то справа по курсу и в котором, скорее всего, именно сейчас Макаров и Руднев решают в очном противостоянии с японцами кто есть кто, а оставаться с транспортами. И сторожить это стадо «купцов». Раз уж так получилось.

Но что-то мешало ему спокойно и пунктуально выполнить приказ комфлота. Острейшее внутреннее противоречие рвалось наружу. С одной стороны – ясная и понятная задача. С другой – шестое чувство военного моряка. И оно подсказывало совсем другое. «Но, в конце концов. Если уж один раз нарушил приказ комфлота, то почему бы… Ну и тем более, что эти двое передадут Того? Что мы отогнали их от транспортов, плетущихся в сторону Шанхая на восьми узлах и охраняем этот обоз? Но что ход-то мы уже двенадцатиузловый держать можем, они вряд ли разобрали… и… Нет! Ну не могу я тут торчать, пока наши воюют!!»

И Григорович решился. И опять принял самостоятельное решение, как бы сказали современные военные теоретики, сообразуясь с обстановкой. Его начальник штаба каперанг Андрей Августович Эбергард после краткого раздумья, взвесив все за и против, в итоге с ним согласился, добавив: «Тем более что, догоняя транспорты, якобы плетущиеся к югу, японцы неизбежно налетят на нас!» Командир «Петропавловска» Яковлев поддержал их сразу: «Ведь линкоры строятся для боя с себе подобными, а бой этот, как мы слышим, вовсе не здесь. Если что, готов отвечать вместе с вами, Иван Константинович!»

На «Палладу» просемафорили приказ контр-адмирала, и уже через пять минут русский транспортный караван неспешно развернулся, на этот раз «все вдруг», а не последовательно, как это сделали крейсера, и, прибавив по его приказу ход аж до предельных 9 узлов, лег генеральным курсом на Шантунг, имея во главе колонны справа три крейсера, а мористее, пока еще в визуальном контакте, броненосцы третьего отряда. Однако вскоре стало очевидно, что охраной транспортов они далее заниматься не собираются: приняв три румба вправо, корабли Григоровича решительно двинулись навстречу отдаленной канонаде…

* * *

Спустя несколько минут после первого попадания с «Якумо», Трусов почувствовал, что характер обстрела его крейсера резко изменился. Быстро взглянув на «Россию», а затем, пробежав подзорной трубой по вражеской линии, идущей под корму русским крейсерам, он понял, в чем причина. И пожалуй, первый раз за эту войну, всего лишь на краткий миг им овладело ощущение полной фатальной безысходности. Его старый крейсер был обречен…

Нет, теоретически все было ясно и понятно уже минут сорок назад. Но фактически… Хотя плющило даже не от того, что конец наступает вот именно сейчас, а от понимания того, что их гибель окажется практически бессмысленной и принесет «России» всего лишь краткую отсрочку приговора, минут на пять, много – десять…

Это легло на плечи какой-то нереальной, неимоверной, невыносимой тяжестью. Это сковывало движения и лишало воли. И вдруг каперанг вспомнил… Вспомнил не о присяге, долге, «животе за други своя», не о матушке-России, не о любимой жене и дочке – красавице на выданье. Он вдруг услышал ту цитату из японского кодекса рыцарской чести «Буси до», прозвучавшую как-то из уст Руднева и глубоко запавшую в душу: «Смерть легче пуха, долг тяжелее горы»… «Не наш они народ, черти узкоглазые. А ведь лучше и не скажешь. Точно, тяжелее горы, если так надавило… Но она-то, она-то легче пуха!»

– Что у нас с рулем? – резко выдохнув и расправив плечи, поинтересовался каперанг.

– Пока все в порядке, командир! Пока слушается!

– Как я разумею, их крейсера, что по нам начинали, пристрелялись, передали расстояние на броненосцы, а сами перенесли пристрелку на «Россию», так?

– Похоже… По нам с них бьют только главным калибром. А вот Того сейчас влепил по нам с четырех броненосцев все, что только может достать. Слава богу, пока от него перелеты идут. Хотя два «чемодана» от него мы уже поймали. Корма горит как дровосклад, а доклада о повреждениях нет… Крейсера подсыпают шустро. За пять минут – минус две шестидюймовки и одна большая на левом борту. И две паршивые пробоины. Полуподводная в угольной яме номер четыре, заделывают. И подводная в корме от разорвавшегося у борта шестидюймового. Если так дальше пойдет…

– Дальше? Дальше, друзья мои, только веселее будет! Вы когда-нибудь предполагали, что нашего «дедушку» Того удостоит чести расстреляния всем своим флотом? Но только если мы так и дальше будем аки агнец на заклание себя вести, то через два-три их залпа главным пойдем по вертикалу. А мне хочется «подольше помучиться»! «Опять цитата из рудневского анекдота…» – Трусов улыбнулся в усы. – На дальномере сколько до третьего в колонне?

– Чуть больше тридцати кабельтовых.

– Они нас хотят остановить, зубы повыбить, а потом мимоходом – минами… Так что пока мы имеем ход и управляемся, полагаю идти на таран! Двенадцать тысяч тонн так сразу не остановишь. Пусть мал наш шанс, но он есть! Скоростенки бы поболе… До «Микасы» далековато, если не дотянем до самого Того, пойдем на второй крейсер. Заодно собьем им пристрелку и закроем на циркуляции «Россию». Ей для отрыва минут пять-десять передышки не помешают, а там, глядишь, наши подоспеют: похоже, Руднев с четырьмя кораблями минут через двадцать уже здесь будет. Их марсовые уже видели, мне за дымом не удалось…

Ну-с, господа офицеры! Возражения у кого имеются? Значит, с Богом! Царица Небесная, спаси и помилуй рабов твоих, направь и укрепи… Ну-ка, пустите меня к штурвалу! Как на «Рынде» в старые добрые времена, а? Тряхнем стариной! Что это там так громыхнуло? Грот повалило? Ничего, это, как Руднев говорит, «не ходовая часть!» В машине! Самый полный, клапана заклепать! Выжимайте все что можно, и что нельзя тоже. Но на пятнадцать минут чтоб мне восемнадцать узлов были! Что? Нет, дольше, похоже, не понадобится…

Принципиальным недостатком «Рюрика» и строившихся, как развитие его проекта, «Громобоя» и «России» было устаревшее расположение артиллерии. Орудийных башен эти корабли не имели, и каждая пушка могла стрелять или на правый борт, или на левый. И в классическом морском линейном бою половина стволов была бесполезным балластом. К тому времени для кораблестроителей расположение орудий главного калибра в башнях, способных стрелять на оба борта, уже становилось нормой, и русские океанские рейдеры заслуженно называли анахронизмами. Но сейчас, после того как «старик» развернулся на японскую колонну, их броненосцы были от него справа, а крейсера – слева, и устаревшее расположение артиллерии временно перестало быть недостатком. Скорее наоборот. Со стороны казалось, что «Рюрик» постоянно взрывается и объят огнем с носа до кормы. Частично это было верно: идущий на самоубийственный таран русский крейсер жестоко страдал от лихорадочного огня японцев, но и им от него попадало душевно…

Больше всех в первые минуты этой неравной схватки нахватался снарядов «Якумо». Поначалу по нему били оба русских корабля. С «России», правда, в него попало лишь четыре шестидюймовых, не причинивших существенных повреждений, если не считать выбитой палубной установки среднего калибра на левом борту и небольшого пожара под полубаком. Но вот «Рюрик» отметился конкретно, и к тому моменту, когда командир следующего за ним «Идзумо» отдал приказ о выходе из линии вправо, перспектива получить в борт двенадцать тысяч тонн, подкрепленных литым таранным форштевнем «Рюрика», ему явно не улыбалась: головной корабль японской колонны получил с погибающего русского «старика» несколько шестидюймовых фугасов, запаливших кормовой мостик и отперфорировавших дефлекторы и среднюю дымовую трубу, но главное – два крайне неприятных попадания 190-миллиметровыми бронебойными снарядами.

Первый взорвался, пробив пояс чуть выше ватерлинии, метрах в десяти позади носового минного аппарата. Его осколки пробили не только борт под поясом и разломали в двух смежных отсеках все, что там находилось. Они еще и разбили две запасные торпеды, чьи хранящиеся отдельно зарядные отделения не были повреждены каким-то чудом. Рвани они…

Увы, этого не случилось. Тем не менее через четверть часа нос броненосного крейсера от тарана до первой главной переборки был частично затоплен. Отделение носового минного аппарата пришлось срочно эвакуировать. В результате максимальный ход осевшего носом на полметра корабля сразу упал до семнадцати узлов.

Но на этом крупные неприятности «Якумо» не закончились. Когда окутанный дымом от сплошного пожара и паром из разбитых котлов, неуправляемый остов «Рюрика» уже начал замедляться, с его юта, в качестве прощального подарка, прилетел 190-миллиметровый снаряд. Последний. Попадание пришлось не в корму, чего можно было ожидать, а вновь в носовую часть. Он ударил под носовой башней по касательной, в верхний срез броневого пояса. Взрыв проделал в небронированном борту изрядную дыру площадью в три с лишним квадратных метра. От броневой плиты сверху был отколот солидный кусок, а сама она вывернута верхней частью вперед и наружу. В своеобразный «ковшик» немедленно хлынули потоки воды: на большом ходу пробоина оказалась полуподводной. Аварийная партия во главе с трюмным механиком напрягала все усилия для ее заделки, но вода периодически выдавливала подпоры, и выбивающимся из сил морякам приходилось начинать все сначала…

* * *

Яростными усилиями своих «духов» в машинном и кочегарках броненосный крейсер «Баян» выжимал из себя все, на что был способен. И даже немного больше. На лаге «француза» дрожала отметка в двадцать и две десятых узла. Собравшиеся на мостике офицеры, не отрывая от глаз биноклей и подзорных труб, вглядывались вперед: туда, куда им так нужно было успеть! И куда они, теперь это становилось очевидным, все-таки не успевали…

«Россия» и «Рюрик» уже вступили в бой. В неравный смертельный бой с восемью линейными судами Соединенного флота. И японская колонна, обрезая корму «Рюрику» уже сейчас, когда до головного «Якумо» на дальномере еще пятьдесят с лишним кабельтовых, начинает отсекать их от несущихся к ним на помощь «Баяна» и «Варяга» под флагом контр-адмирала Рейценштейна. Конечно, вины офицеров на спешащих на подмогу кораблях в этом не было. С «России» их должны были видеть. Но ее командир каперанг Арнаутов предпочел ворочать не навстречу «Баяну» и «Варягу», а закрыть собой кратчайший путь к транспортам.

Два других крейсера отряда Рейценштейна, изначально ведшие разведку западнее, ушли по приказу Макарова вперед еще раньше. Телеграф забит, и их не вызовешь… Да и смысл? «Паллада» и «Светлана» не обладали необходимой скоростью, а боевая устойчивость их против линейных судов исчислялась минутами. Поэтому контр-адмирал изначально решил не отрывать их от поиска и прикрытия транспортов. О том, что эта самая боевая устойчивость его собственного «Варяга» в данных условиях немногим выше «Паллады», Николай Карлович просто не хотел думать. Раз судьбе было угодно, чтобы у них появились шансы поддержать «Россию» и «Рюрик».

Но, увы, всем на мостиках «Варяга» и «Баяна» становилось очевидным, что шансы эти стремительно уменьшаются с каждой минутой. И если лежать на прежнем курсе, то их два крейсера неминуемо упрутся в середину линии всего японского флота, что стало бы форменным, бессмысленным самоубийством…

– Николай Готлибович! Нам сигнал от адмирала… «Три румба вправо», – почему-то откашлявшись, тихо произнес старший офицер крейсера Андрей Андреевич Попов.

– Исполняйте… – процедил сквозь сжатые зубы Рейн, не отрывая от глаз бинокля, – и давайте перебираться в боевую рубку. Работать будем «Якумо»… Готовы, Виктор Карлович? – Рейн коротко глянул в сторону старшего артиллериста лейтенанта Деливрона, когда нос крейсера быстро покатился вправо.

– Вполне. Но пока далековато. При нашем ходе минут через пять.

– Кстати, кто дымит сейчас у нас прямо по курсу? Сдается мне, что это Грамматчиков подходит? На марсе? – Так точно! Открылись все четыре крейсера первого отряда. «Аскольд» идет вторым!

– Семафор Рейценштейну: предлагаю выйти на соединение с Грамматчиковым…

– Флагман дает утвердительный.

– Вот и ладно. На дальномере?

– Сорок восемь!

– Ну, с Богом! Начинайте пристрелку…

Сдвинулся от диаметрали и, быстро поднимаясь, пошел влево длинный хобот носовой восьмидюймовки, ожили в казематах стволы среднего калибра. Приподнялись, замерли и, практически одновременно окутав борт волной бурого дыма, послали первые свои снаряды в сторону силуэта трехтрубного корабля во главе японской колонны две шестидюймовки носового плутонга левого борта…

А там, далеко впереди, за огнедышащей японской боевой линией, накренившись на левый борт в крутой циркуляции, спасая «Россию», шел в свою последнюю атаку героический «Рюрик»…

Сражение у мыса Шантунг вступало в решающую фазу.

Глава 8

Угадай, кто вернулся?

Желтое море у мыса Шантунг 28 декабря 1904 года

– Что за чертовщина у нас с пристрелкой? Когда мы ее накроем, в конце-то концов?! – бесился Руднев, прильнув с биноклем к смотровой щели боевой рубки. До «Адзумы» на глаз было никак не более сорока пяти кабельтовых, но артиллеристы «Громобоя» уже несколько минут не давали по плутонгам и на главный калибр дистанции для беглого огня на поражение. Ожидая данных с флагмана, «Витязь» пока молчал. Но, как ни бесись, причина происходящего была очевидна: по «Адзуме» уже стреляли. Причем совершенно бессистемно. «Ослябя» и «Пересвет» минут пятнадцать посылали в своего противника снаряд за снарядом, совершенно не мучаясь тем фактом, что подходящие сзади справа крейсера Руднева также намеревались обрушить огонь именно на этот, медленно отстающий от своей линии броненосный крейсер.

Вокруг него периодически вставали фонтаны от падений шестидюймовых снарядов, в которых среди «ослябских» и «пересветовских» прятались точно такие же от пристрелочных выстрелов броненосных крейсеров. Периодически в небо взлетал и фонтан раза в два с половиной повыше – это, развернутая почти до предела на правый борт, работала кормовая башня «Осляби». Из всей главной артиллерии броненосцев-крейсеров только единственная ее десятидюймовка сейчас могла вести достаточно эффективный огонь. И эта одинокая пушка главного калибра действительно оказалась сейчас как нельзя кстати.

«Адзума», на этой стадии сражения пораженный уже семью 6-дюймовыми снарядами броненосцев-крейсеров, переносил их воздействие стоически. У японца не было заметно ни крена, ни дифферента. Несмотря на занявшийся вновь пожар, поднимавший клубы дыма вокруг кормового мостика, и сбитую фор-стеньгу, он исправно отплевывался в медленно приближающегося «Ослябю» своим средним калибром, и, как по расписанию, раз в минуту в направлении головного русского броненосца отправлялись два восьмидюймовых «привета» из его кормовой башни.

С учетом практически двукратной разницы в площади силуэтов противников, ничего удивительного не было в том, что два таких снаряда в «Ослябю» к моменту открытия огня крейсерами Руднева уже попали… Первый привел к молчанию средний шестидюймовый каземат правого борта, на месте которого дымилось нечто бесформенное – сдетонировали несколько зарядов. Второй унес в море становой якорь противоположного борта, выдрав попутно кусок верхней палубы полубака.

Очередное зубодробительное попадание в «Ослябю» Руднев уже смог лицезреть лично: огненный цветок расцвел на его правом борту прямо под мостиком, чуть впереди носового спаренного каземата. Было видно, как из облака буро-желтого дыма, кувыркаясь, летели в море какие-то обломки…

– Есть! Получил! Получил-таки, зараза! – раздались вокруг радостные возгласы. Что привело Петровича в состояние полного офигения…

– Вы что, озверели тут все?! Японской меткости радуетесь, что ли? Совсем уж…

– Что «озверели»? «Ослябя» только что японцу в заднюю башню зафитилил, Всеволод Федорович! Вон, смотрите, смотрите! Дыму-то… Даст бог, может, рванет сейчас!

– Так… Посмотрим, куда он и кому зафитилил… – смущенно пробормотал Руднев, всматриваясь теперь во вражеский корабль.

Сквозь клубы густого дыма, поднимающиеся над «Адзумой», Петрович разглядел наконец, что же случилось с его кормовой башней. Бронебойный десятидюймовый снаряд с «Осляби», пробив ее тонкую крышу, вынес заднюю стенку. И в процессе этого выноса взорвался. В результате сейчас то, что осталось от башни, дымилось, как сковородка, на которой забыли жарившуюся картошку. Причем забыли надолго.

Левое орудие торчало в небо под углом градусов сорок-пятдесят, что говорило о том, что станок фатально разрушен. Ствол правой пушки безжизненно замер на отрицательном угле возвышения. С башней было покончено. Но, к сожалению для российской стороны, ожидаемый взрыв погребов так и не прогремел. Почему и что спасло корабль, можно было бы узнать после боя у его моряков, если им суждено этот бой пережить.

Вскоре стало ясно, что японцы затапливают погреб: броненосный крейсер заметно садился кормой, скорость его падала. И когда Петрович уже прикидывал, сколько он еще продержится под огнем его кораблей, «Адзума» покидая строй, резко покатился вправо…

– В расчете! Молодец Бэр. «Сделано хорошо!» ему. И «ура!» по батареям! Но… Отставить думать о падали, господа! По глазам вижу, добить хочется. Успеется еще. В таком виде далеко не уйдет – это ему не пролив Лаперуза… Там впереди Того с нашими то же самое проделать собирается, туда бежим, туда! Оставьте караулить пару дестроеров. Пусть не дают ему телеграфировать. Если до темноты его не найдем и не добьем, пусть сами атакуют. А Миклухе передайте: минут десять может его еще пошпынять с кормы, потом сразу за нами.

– Всеволод Федорович, будем обходить наши броненосцы по неподбойному борту, или как? – обратился к Рудневу поднявшийся на мостик Хлодовский. – До них сейчас кабельтовых семь, даже поменьше. Идут четырнадцать с небольшим узлов. Догоним через пятнадцать минут. Бэр запрашивает: принимаете ли вы командование над его кораблями? Небогатов ранен… – Командование принял. Передайте от меня семафором благодарность экипажам обоих броненосцев. Пусть Бэр возьмет еще два румба влево, нам нужно «Россию» с «Рюриком» выручать, а не тыкаться японцам в середину колонны. Наши, конечно, на отходе будут к западу забирать. Да и от «Хацусе» ему пока лучше «подарков» не получать, у того обе башни в порядке… Мы для начала станем в кильватер «Пересвету». «Россию» с «Осляби» видно? Если да, то пусть правят прямо на нее. Запросите «Пересвет»: что с Николаем Ивановичем? Серьезно ли пострадал? И с обоих кораблей – потери, повреждения, максимальную скорость, состояние артиллерии, запас снарядов…

– Всеволод Федорович! С марса открылись «Россия» и «Рюрик». Плохие совсем дела у них, похоже…

– Понял. Лезу! Не мешайте же, ради бога, хочу видеть все сам! Каждая минута дорога…

Карабкающийся на фор-марс по скоб-трапу контр-адмирал… Да еще с рупорм в руке… Точно зрелище неординарное. И не для слабонервных. Но Петровичу просто необходимо было взглянуть на происходящее впереди, чтобы как можно быстрее составить впечатление и о состоянии наших избиваемых кораблей, и о скорости и курсе неприятеля, и о… Черт его знает, о чем еще. И что там будет необходимо… Но на глазах обалдевших от неожиданности офицеров и матросов Руднев довольно быстро одолел двенадцатиметровый подъем и был втащен на маленькую огороженную площадку мускулистыми руками марсовых. С палубы неслось «ура нашему адмиралу!», но Петровичу сейчас было не до личной славы. Сквозь цейсовскую оптику он, до крови закусив губу, всматривался вперед, туда, где героический «дедушка ”Рюрик”» доживал свои последние минуты…

* * *

Проходя мимо окутанных облаками пара и тучей дыма, пылающих по левому борту безжизненных останков осевшего в воду метра на два с лишним «Рюрика», «Микаса» уже не стрелял по нему из орудий. Снаряды броненосцев теперь предназначались «России», которая была от японского флагмана в трех милях и, отчаянно дымя, пыталась разорвать дистанцию. Ее и надо было «стреножить», чтобы не ушла далеко, но поворачивать колонну за этим крейсером, расходясь с транспортным караваном, дымившим где-то впереди, и который сейчас лихорадочно пытаются прикрыть «Баян» с «Варягом», Того посчитал неоправданной потерей времени: русскую гвардию нужно было перетопить обязательно…

Однако отказать себе в праве на «удар милосердия» японский командующий не смог. При этом он даже сам себе не посмел признаться в том, что это была небольшая личная месть. Месть за тот секундный страх, впервые испытанный им в этом бою, когда всем в рубке «Микасы» уже казалось, что собравшийся таранить японский флагман громадный русский крейсер ничем не удастся остановить…

Обошлось… Поравнявшись с «Рюриком», «Микаса» резко довернул, выплюнул в борт агонизирующему врагу две мины и немедленно вернулся на генеральный курс. Промахнуться по неподвижной мишени было практически невозможно. Когда возле русского корабля с грохотом взметнулись два гейзера подводных взрывов, Того приказал: «Передайте по линии: по тонущему русскому больше не стрелять, пусть все, кто сможет, спасаются».

Он ожидал, что если его расчет верен, то вскоре впереди откроются русские транспорты. Увы. В этот раз он ошибся. Пока «Идзумо», совершая полный разворот, намеревался вступить в строй позади «Конго», дым впереди материализовался в четыре русских «шеститысячника», которые бежали навстречу двум другим русским крейсерам, уже минут десять с предельной дистанции перестреливавшимся с «Якумо». Тогда, может быть, их конвой двинулся прямо на Шантунг, и та полоса дыма за «Варягом» – это и есть уходящие транспорты?

– Ваше превосходительство, господин адмирал! Сигнал с «Идзумо»…

– Слушаю вас, лейтенант.

– Это… Это не их транспорты, господин адмирал… Строем фронта подходят большие русские броненосцы. Пять вымпелов. Среди них, на фланге – «Цесаревич». Его опознали по форме боевых марсов…

– Понял. Спасибо, Исороку… – Того обвел взглядом лица притихших разом офицеров. Оживление, вызванное недавним умерщвлением «Рюрика», куда-то вдруг пропало…

– Вы уверены, что их пять, а не шесть?

– Так точно! Уверен. Марсовые подтверждают: пять кораблей.

«Итак, всем все ясно. И хотя один из броненосцев Макарова куда-то запропастился, по раскладу мы уже проиграли». Адмирал Того тяжело вздохнул, поправляя зачем-то фуражку, как влитая сидящую на его голове. Или нет? Во взгляде флаг-офицера, устремленном на него, Того почувствовал надежду… Надежду только на него, на их вождя, на их идола, на никогда не ошибающегося главу их самурайского клана…

Он спиной чувствовал такие же взгляды остальных офицеров на мостике «Микасы». Да, тяжек долг даймио. Насколько же проще было этим русским офицерам там, на мостике уже легшего на воду всем бортом «Рюрика»…

Но сейчас нужно рассуждать хладнокровно. Итак, самое худшее, что могло произойти, уже случилось. Враги вновь блестяще сыграли свою партию: здесь весь русский флот…

Что мы имеем в пассиве? «Якумо». Видно, что он подбит. Не бегунок уже, но хоть за броненосцами пока кое-как поспевает. «Адзума» отстал и виден сейчас только с концевых броненосцев. Где-то там, рядом с ним, Руднев с четырьмя своими кораблями. Добьет, если не поможем. Судьба «Фусо» неизвестна. А раз так, то нужно брать в расчет худшее.

Что Соединенный флот сейчас имеет в активе? В относительно высокой боеспособности «Микаса», «Сикисима», «Ясима», «Конго», «Хацусе» и «Идзумо»…

У русских нам противостоят пять новейших неповрежденных броненосцев, отдельно ползущая к берегу избитая и горящая «Россия» с двумя малыми крейсерами, четыре сильно побитых, но боеспособных корабля у Руднева, и пропавшие неизвестно куда старые броненосцы Чухнина и Григоровича. Но эти так хорошо получили в самом начале, что вряд ли можно говорить об их боеспособности всерьез.

Если продолжать идти под берег и искать транспорты, Макаров нас достанет. Пять его первоклассных неповрежденных линкоров против трех с половиной у меня. Пусть еще и три корабля с восьмидюймовка-ми. Против них у него шесть крейсеров и рудневская четверка. Все одно расклад его.

Конечно, врагов не считают, а уничтожают. Но есть одно но. Он вдобавок со своими пятью броненосцами еще и быстроходнее. С полным боезапасом и с нерасстрелянными пушками… Это пока тактика.

Теперь стратегия. Сейчас, несмотря на то, что у нас в виду шесть этих быстроходных русских крейсеров, есть еще шанс оторваться всем и даже исхитриться сохранить подбитую «Адзуму». Время скоро начнет работать на нас. Близятся сумерки. Темнота позволит нам без больших проблем уйти от Макарова. А на отходе попробовать добить кого-то у Руднева и тем уравнять счет. Но в любом случае это, увы, не облегчит наше общее положение в войне.

Но есть другое решение. Атаковать сейчас же Руднева с целью полного уничтожения его отряда из четырех кораблей. И после отрываться. Даже если при этом мы потеряем «Якумо» или «Адзуму», а «Победа» утром, похоже, все-таки затонула, то соотношение по потерям будет уже не таким фатальным для нас. Даже, с учетом общего соотношения сил, внешне вполне достойным. Это последний шанс. После – по-любому выходим из боя. А когда придут новые броненосцы типа «Лондон» и крейсера из Чили и Аргентины, мы еще повоюем…

– Разворот «все вдруг», влево на шестнадцать румбов, «Идзумо» занять свое место в ордере. «Конго» встать за «Микасой», приготовиться к маневрированию отдельным отрядом. «Якумо» – концевой, «Хацусе» – головной. Скорость – шестнадцать. Атакуем четыре русских корабля, что сейчас у нас на левой раковине. Поднимите сигнал: «Противник должен быть уничтожен. Пусть все приложат все свои силы!»

Того Хейхатиро, выйдя на мостик, окинул бесстрастным взглядом распотрошенные осколками коечные ограждения. Вечернее солнце диском расплавленного червонного золота скатилось к западу. Ветер свежел и, постепенно усиливаясь, приятно холодил лицо…

«Ну, Всеволод-сан, мы с вами сходимся всерьез. Простите меня за недостойные мысли с идеей послать вам вакидзаси… Но к делу. Решим все здесь и сейчас!»

* * *

Не зря циркачи и скалолазы говорят, что влезть куда-то – это десять процентов всех проблем. Главное – потом слезть. Свое возвращение с марса на палубу Петрович запомнил надолго. Скоб-трап на фор-марс «Громобоя» был расположен на тыльной стороне мачты. А сами мачты крейсера, как и трубы, были отклонены в корму для «придания стремительности» силуэту. О том, каково марсовым по таким мачтам карабкаться сзади, никто не подумал.

И зачем он опять тащит с собой этот чертов рупор? Внизу их хватает. А бросить неловко… «Ой, мамочки, да чуть не сдуло же! Меня, что ли, персонально, гады желтопузые, достать хотите!» Руднев уже долез до середины мачты, когда мимо с характерным ревущим бормотанием прокувыркался в воздухе длинный японский «чемодан», ухнувший в воду метрах в ста за бортом «Громобоя». «Они что там, офигели? Начали главным калибром пристреливаться?» – подумал было он, но, оглядевшись, понял, что это «Громобой», обгоняя впереди идущую пару, попал на директрису «Хацусе», ведшему огонь с предельной дистанции по «Ослябе». И тут сверху загомонили:

– Ваше высокопревосходительство, япошки снова ворочают «вдруг»!

– Куда? Куда они ворочают, ребята? Мне за дымом не видно!

– Дык на нас прут! Точнехонько сюды носом становятся, окаянные!

– Понял. Спасибо, братцы… Порадовали… Ох, что ж я маленьким не сдох…

Петровича как ветром сдуло с мачты. Похоже, зверь, которого он загонял под выстрел охотника, сам решил для начала порвать загонщика…

Прямо на палубе состоялся блиц-военный совет.

– Итак, господа, у нас для обмена мнениями есть только пара минут. Прошу всех быть предельно краткими…

В итоге принятое решение Руднев резюмировал так:

– Мы сошлись во мнении, что Того собрался выходить из боя. Полагаю, он уже видит Степана Осиповича, и ему сейчас хорошо… Поэтому намерен на проходе нас утопить и дернуть куда подальше. Утопить нас он просто обязан. В противном случае бой им очевидно проигран. Этого ему не простят. Отсюда наши задачи. Связать японцев боем и продержаться как можно дольше – это раз. Не дать себя утопить, а у них побольше кораблей повредить – это два. И посему, разворот «все вдруг» влево на шестнадцать румбов! На контркурсе вчетвером против восьми нам не устоять: смотрите, «Адзума» тоже в нашу сторону ворочает и, похоже, даже скоростенки поприбавила. Да и выпускать их на простор нельзя. Могут просто удрать – ночь на носу. Бог даст, Макаров японцев будет нагонять быстрее, чем они нас…

Русские корабли начали поворот от противника, выстраивая кильватер с «Громобоем» во главе. Когда маневр был завершен, концевой броненосец Руднева «Ослябя» и головной японский «Хацусе» разделяло чуть более пяти миль…

Завершив перестроения, противники оказались друг относительно друга в стартовой позиции для той фазы сражения, которую позже историки назовут «бегом на юг» или «смертельными догонялками». Курсом S-SW шли корабли Руднева – «Громобой», «Витязь», «Пересвет» и «Ослябя». Скорость их составляла чуть больше 14 узлов – предельная, которую был способен поддерживать «Пересвет». За ними со смещением влево примерно на милю и при расстоянии между крайними кораблями порядка 45 кабельтовых, и даже меньше, гнались семь кораблей Того – «Хацусе», «Ясима», «Сикисима», «Микаса» и Камимуры – «Конго», «Идзумо» и «Якумо». Их скорость несколько превышала 15 узлов, поэтому они медленно, но неумолимо приближались к «Ослябе». Конечно, по прошествии часа, максимум полутора, эти гонки бы закончились. Причем неизбежно печально для русской стороны. Но…

За японцами тоже изо всех сил гнались!

По корме у «Якумо», на дистанции не дальше 8 миль, шли строем фронта броненосцы Макарова, делавшие больше 16 узлов и так же постепенно сокращавшие дистанцию до японской колонны. Вскоре на японских кораблях увидели, что русский командующий тоже строит кильватер: «Цесаревич», «Александр» и «Ретвизан», явно прибавив до самого полного, постепенно склонялись на курс «Потемкина», в кильватер которому встал «Суворов».

По завершении броненосцами Макарова эволюции, головной в их колонне «Цесаревич» фиксировался японскими дальномерами уже менее чем в 70 кабельтовых от «Якумо». Курс их также отстоял от японского кильватера примерно на милю, аналогично смещению Того от курса отряда Руднева. Вскоре с японских кораблей уже не было видно уползавшей в сторону берега избитой и горящей «России», зато вместо нее, держась справа, вне досягаемости их орудий, флот адмирала Того догоняли крейсера Рейценштейна и Грамматчикова. Перед ними с небольшим отрывом бежал «Новик», а следом, держа узлов девятнадцать или даже чуть больше, – «Баян», «Варяг», «Аскольд», «Богатырь», «Олег» и «Очаков». Еще один крейсер второго ранга – «Изумруд» – держался у головы колонны броненосцев Макарова. «Жемчуг», который видели у места погружения «Рюрика», выполняя приказ своего флагмана, ушел к «России», по-видимому, собираясь ссадить на нее спасенных с «Рюрика».

После недолгой паузы в артиллерийском бою завязалась неторопливая, поскольку все берегли снаряды для «верной» дистанции, дуэль четырех двенадцатидюймовок в носовых башнях «Хацусе» и «Ясимы», которым «подгавкивали» четыре или пять шестидюймовок и три десятидюймовки в кормовых башнях «Осляби» и «Пересвета». Постепенно к ним подключились кормовая башня «Витязя» и носовая «Сикисимы». В течение сорока минут погони противники смогли добиться только пяти попаданий главным калибром. Четыре «чемодана» попали в «Ослябю», и один раз он отметился ответной оплеухой «Хацусе».

Взорвавшийся на спардеке русского броненосца по правому борту снаряд вынес за борт катерную шлюпбалку и практически полностью уничтожил то, что после утреннего боя еще оставалось от катера. Осколки стегнули по трубам и вентиляторам, но, к сожалению для японцев, прыти кораблю это не убавило, а с пожаром быстро удалось справиться.

Второй удар пришелся в броню заднего каземата левого борта, что на боеспособность его разбитых больше часа назад пушек не повлияло. Третий «подарок», причем совершенно точно с «Ясимы», ударил прямо под кормовым мостиком, разрушив его окончательно и засыпав обломками башню главного калибра. В итоге она замолчала минут на пять. Четвертый снаряд взорвался при встрече с палубой юта прямо над командирской каютой. Пожар тушили минут двадцать. В результате командир временно оказался… как бы это сейчас сказали, лицом без определенного места жительства. И даже без смены исподнего. За что «Ослябя» лишил «Хацусе» левого крамбола, разодрал палубу бака длиннющей бороздой, выломав несколько досок ее настила и, до кучи, перешиб цепь левого станового якоря.

Но на мостике «Громобоя» понимали, что вечно так безобидно эти пострелушки продолжаться не смогут. И решительный момент наступит после первого же результативного попадания в «Ослябю», которое сбавит ему ход. Но был ведь и шанс головного японца тормознуть… Хотя всем было ясно, что несоизмеримо меньший.

– Когда он подобьет «Ослябю», развернемся «все вдруг» и пойдем прямо на японцев. Наш вариант их задержать один – свалиться «в кучу»… В рукопашную пойдем. А там, что Господь даст и как быстро Макаров подоспеет. Если что случится… Приказ мой один – нужно их тормозить. Снарядами, минами, тараном… Не дать уйти. Трусов был прав абсолютно. Но он был один, а нас четверо. Если что, Того нас навсегда запомнит…

Но вскоре этот «забег на выживание» был прерван. И самым неожиданным образом…

* * *

– Всеволод Федорович! Прямо по курсу дым! Много дыма!

Неожиданное вторжение Щеглова со столь интригующей новостью застало Руднева на кормовом мостике «Громобоя», откуда большинство его офицеров мрачно наблюдало за перестрелкой концевых кораблей отряда с догоняющими японцами. Когда после почти стометрового спурта изрядно запыхавшиеся Петрович и сопровождавшие его лица вновь прильнули к биноклям, сразу стало ясно, что навстречу идет военный корабль или корабли… Причем курс их скорее был даже навстречу японцам, а не нашей колонне.

– По-моему, «Фусо» подгребает, – первым нарушил молчание старший офицер.

– Нет… Не вижу его бортовых кранов… И точно могу теперь сказать, что он не один.

– Да, да! Вижу уже, что как минимум двое…

– Может, американцы?

– Ага! Или сингапурская эскадра… Вдруг бритты решили помочь япошкам нас добить?

– Господа! Головной башенный! Башни по бортам… Это же Григорович! – радостно выкрикнул вдруг лейтенант Болотников.

– Господи… Точно! Это Иван Константинович «стариков» своих ведет! – оторвался от подзорной трубы командир крейсера Дабич.

– Ракеты для сигнализации готовьте… Когда их японцы опознают, как думаете?

– Минут через десять, полагаю, может чуть позже, – угрюмо отозвался Хлодовский. – Как там сейчас мои? Выжил ли хоть кто?..

– Наберите ракеты для подачи сигнала Григоровичу: «Полный ход, поворот вправо на четыре румба, последовательно». И для Рейценштейна с Грамматчиковым: «Не допустить отрыва противника»! Крепитесь. – Руднев понимающе посмотрел на Хлодовского. – Там, возле «Рюрика», кто-то из «новиков» крутился, я с мачты видал. Даст бог, помогут…

– Ну, господа, теперь будет игра… Похоже, Того попал…

– Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Но как? Как наш Иван Константинович-то узнал, что мы назад побежим?! Ему же Макаров приказал отходить под берег к транспортам…

– Да, и других указаний мы не принимали. Ладно, что и как, потом разберемся.

– Ну да, да, он! Он, родимый! «Севастополь» головным, «Петропавловск» вторым, «Полтава», четвертый – точно «Сисой», а сзади еще двое… Всех привел!

– Как Рейценштейн и Грамматчиков?

– Как шли справа, так и идут. Догоняют нас. Быстро. Сейчас «Баян» уже примерно на траверсе «Микасы». Грамматчиков в кильватере у «Варяга». С ними «Новик».

– Господа офицеры. Присказка закончилась. Сейчас все и решится… Поднимите сигнал по отряду: «Россия ждет от нас победы!»

– Пора, Всеволод Федорович! Григорович нас уже прекрасно видит. И японцев тоже, полагаю. Не перетянуть бы…

– Добро. Как Степан Осипович говорит: «В добрый час!» Давайте сигнал третьему броненосному. Через две минуты – Рейценштейну. Нашим флажный: «Следовать за флагманом». Сейчас примем вправо, чтобы потом левым поворотом встать под корму Григоровичу… Как же он вовремя…

Ну? И куда, куда же ты дернешься теперь, япона мать?

Дымные хвосты разноцветных ракет взмыли в небо, и через пару-тройку минут «Севастополь» и «Громобой» уже катились в разные стороны. Большая игра началась. Но если бы меняли курс только они! Еще раньше сигнальные ракеты взлетели с кормового мостика «Очакова». Рейн, едва уверовал, что на контркурсе открылся Григорович, передал новость флажным сигналом по линии крейсеров. Рейценштейн среагировал мгновенно, приказав «Очакову» отрепетовать его ракетами Макарову на «Князь Потемкин-Таврический». И примерно в то же время, как Григорович и Руднев начали разворачиваться в общую линию прямо по курсу японского флота, Эссен на «Цесаревиче» приказал принять на два румба влево, перекрывая адмиралу Того пути отхода на север…

Русский флот захлопывал западню. Западню, которая была бы в принципе невозможна в том случае, если бы один из его адмиралов добросовестно и пунктуально выполнил правильный и своевременный, на момент отдачи, приказ командующего флотом. И не принял вместо этого самостоятельного решения исходя из реальной обстановки и возможностей вверенных ему сил.

Руднев, кое-как примостившись локтями на остатке недоснесенного снарядом «Нанивы» поручня левого крыла мостика, вглядывался в строй японцев. На их кораблях уже дважды взлетали сигнальные флаги, но внешне ничего не менялось.

– Да, вот и задачка тебе, Хейхатиро-сан, – процедил себе под нос Петрович, – почти как тогда у Небогатова, против всего твоего флота… Но у него еще и скорость была тринадцать… И шесть вымпелов… Теперь попробуй-ка сам: восемь против двадцати двух… – Всеволод Федорович, а когда это у Николая Ивановича так было?

– Да при Цусиме, конечно…

– Где?

– Ох, Господи… Так ведь, когда мы на штабных играх варианты проигрывали в штабе, во Владике, разные вводные были… Конечно, вы обо всем не знали…

– А, это, наверное, когда я с ангиной лежал… И как он тогда?

– Как, как… Кингстоны открыл…

Петровича форменно трясло. Он только что чуть не ляпнул Дабичу про май 1905 года… «Вот до чего нервы доводят. А если раненый в бреду лежать буду! Может, я им и про Курскую дугу со Сталинградом расскажу! Ну, блин, дожил…

Ого, кажется, начинается! Точно, понеслось! Так… Сдается мне, первый номер все равно выпал нам!»

* * *

Адмирал Того не собирался сейчас задумываться о причинах появления впереди его линии броненосцев Григоровича. Время для анализа придет потом. Если будет еще кому анализировать. К сожалению, то, что сейчас он находился не на головном корабле колонны, сыграло с ним злую шутку. Того был уверен, что если бы первым шел «Микаса», и опознали бы Григоровича раньше, и времени на передачу и разбор сигналов столько бы не убили. Тогда еще был шанс поворотом «все вдруг» восемь румбов влево успеть выскользнуть. Ну, кроме колченогой «Адзумы», разумеется. Теперь же ясным было одно. Вокруг его флота захлопывается тщательно спланированная и блестяще организованная смертельная ловушка.

«Впереди разворачивают ему кроссинг влево Чухнин и Руднев, справа шесть больших крейсеров, из которых один броненосный и два с восьмидюймовками. И там, дальше, если попробовать пойти им под корму, китайский берег, к которому нас прижмут и перетопят, как янки Серверу у Сантьяго… Макаров забирает к востоку, и если сейчас броситься в открытое море, то неизбежно вся или часть колонны попадает под два огня… У Макарова и Чухнина больше 30– и 12-дюймовок. Пройти сквозь этот строй и не потерять в итоге половину флота не реально. Что тогда? Развернуться и прорываться мимо Макарова? Ему только этого и надо! При живучести его новых, неповрежденных кораблей. Подобьет, потом догонят старики, Руднев, навалятся скопом… Или под хвост Рейценштейну? Макаров успеет зажать у берега…

Нет, все одно…

Кусо! Дерьмо! Хуже, чем оказаться между молотом и наковальней, в кошмарном сне не придумаешь…

Хотя! Вот, пожалуй… Вот он, наш единственный шанс… Да, все-таки он есть. Есть! Фудзакэннайо, Макаров-сама… Не выставляйте меня полным идиотом, уважаемый. Итак, сейчас под хвост Рудневу, дальше пробиваемся кем можем к югу, Чухнин не успеет, надеюсь, он уже развернулся вправо…»

* * *

– Отставить «лево на борт»! Продолжаем ворочать направо! Кроссинг Того! Сигнал Рейценштейну:

«Действовать по обстановке, не пропустить противника!», Григоровичу: «Общая погоня, ЗК!»[22]

– Всеволод Федорович, Григорович уже строит пеленг на его голову!

– Умница наш Иван Константинович! А Макаров-то его чуть в канцелярщину насовсем не упек! Талант, он везде талант, знаете ли! А то, что «Цесаревич» ему шибко нравится и француженки, так это ради бога. Красота – страшная сила…

Как Степан Осипович?

– Идет японцам вдогон, курса не меняет пока. Только пора бы вам в боевую рубку. Хватит судьбу испытывать!

Последняя фраза была почти что грубо выкрикнута Хлодовским, ибо первый «чемодан» с «Ясимы» уже с грохотом ахнул в самой середине громобоевского борта. Из прорезей рубки Руднев еще раз окинул взглядом всю сцену: вот впереди ворочают «все вдруг» крейсера Рейценштейна. Ворочают, чтобы встать впереди его «Громобоя» в единую колонну, заступая дорогу японским броненосцам… Перед нами встанет Рейн на «Баяне». И это очень неплохо…

И почему-то сейчас это решение Рейценштейна и Грамматчикова совсем не кажется самоубийственной глупостью. Вот нестройным пеленгом торопятся, спускаются под корму «Ослябе» корабли Григоровича. Впереди, изрядно оторвавшись от «Трех Святителей», идет «Победа». Вот она дала залп десятидюймовками с носа! И вполне прилично идет, узлов пятнадцать. Значит, откачались и запустили-таки левую машину. Конечно, это пока не непроницаемая линия баталии, но все же проскочить на халяву у Того никак не получится. Так, а куда это «Новик» побежал мимо нас, или тоже сейчас разворачиваться будет?

И в этот момент внезапно потушили свет…

* * *

– Еще два румба вправо! – отрывисто приказал Того, не отрываясь от бинокля. – Надо резать их линию между «Громобоем» и бронепалубными крейсерами. Передайте на передние корабли: «Огонь по ”Громобою” и следующему за ним башенному крейсеру, орудиям вне заданных секторов – по способности. Мы – огонь по ”Баяну”. ”Конго” тоже. Остальным бить по ”Варягу” и ”Аскольду”. Левым бортом – по способности». Нужно постараться быстро вывалить им из линии три-четыре корабля, тогда прорвемся с минимумом потерь. И да помогут нам боги!

* * *

Тугой грохот мощного сдвоенного взрыва немилосердно ударил по ушам, а в следующее мгновение пришла ударная волна, заставившая всех на мостике крепче вцепиться в поручни. В воду совсем недалеко падали какие-то обломки…

Первым опомнился командовавший «Новиком» Балк-второй:

– Все. С Миклухой кончено… Царствие им небесное…

На месте «Витязя» стремительно разрасталось, расползаясь вширь и ввысь над поверхностью моря, бесформенное плотное облако густого буро-рыжего дыма… «Новик» только что оставил за кормой этот крейсер, намереваясь бежать в сторону подбитого «Громобоя». Балк уже минут десять петлял за «большими мальчиками» в надежде выскочить из-за них в торпедную атаку на какой-нибудь близко подошедший японский броненосец или прикрыть своих от минной атаки, если таковая случится. Он, находясь практически в самом центре главных событий, прекрасно видел, что огонь русских кораблей пока ощутимо и явно не влияет на намерения накатывающихся на них японских линкоров. А намерения были очевидны: разодрать русскую линию, выбив противостоящие броненосные крейсера. Наши пока держались. Но силы кораблей Руднева быстро убывали под огнем первоклассных броненосцев Того.

Балк не знал, что на «Витязе», получавшем удар за ударом от «Хацусе», еще пять минут назад пожары вышли из-под контроля. Не знал, что Миклуха, выслушав доклад младшего трюмного механика о невозможности быстрого затопления погребов разбитой кормовой башни, приказал оставаться в линии. Он не мог видеть, находясь у броненосных крейсеров за неподбойным бортом, как очередной 12-дюймовый снаряд «Хацусе» превратил в дымящиеся развалины кормовой каземат «Витязя». Цепочка детонаций картузов, от которой до этого страдали японцы, подвела трофейный крейсер, также вооруженный английской артиллерией.

Не желающий признавать, что их башня вышла из строя, расчет носовой спарки «Хацусе» ни в чем не уступал своим визави с «Витязя». Они тоже вращали многотонную башню вручную, а ведь при этом теоретически целиться по движущейся мишени было невозможно. При подаче из погребов пороховые картузы оборачивали мокрыми тряпками, иначе они могли взорваться еще на полпути к орудиям – пожар у барбета не могли потушить уже четверть часа, и элеваторы изрядно накалились. Но воистину, «хотеть – значит мочь». Из практически неисправной башни, с рыскающего на курсе корабля – из-за бушующего вокруг рубки пламени рулевые не всегда видели, куда они ведут броненосец, – комендоры Императорского Соединенного флота положили «в десятку» свой «золотой» снаряд.

Сотни глоток на кораблях Того и Камимуры исторгли яростное «банзай!», когда идущий за «Громобоем» русский крейсер выбросил в небо столб ослепительно яркого оранжевого пламени, в котором нелепо кувыркались обломки разодранной взрывом второй трубы. Через мгновение второй взрыв, еще более мощный, расколол надстройку прямо за кормовой башней, после чего, не покинув строя, опрокидываясь и задирая в небо таранный форштевень, корабль исчез в огромной, разрастающейся дымной туче…

«Новик», немедленно заложив крутую циркуляцию, ринулся к месту исчезновения «Витязя» в надежде спасти хоть кого-нибудь. В том, что броненосный крейсер погиб, причем погиб почти мгновенно, сомнений у Балка не было. Впереди, прямо по курсу, обходя место катастрофы, ворочал коордонат в сторону противника «Пересвет». Дым от его пожаров перемешивался с дымным облаком на месте трагедии…

– Командир! Смотрите! Он еще не затонул! – раздался с марса крик мичмана Максимова.

– Похоже, корабль опрокинулся, Максимилиан Федорович?

– Точно… Это днище торчит, – ответил командиру старший офицер кавторанг Шульц, не отрываясь от бинокля. – Но люди-то где? Никого не вижу я там, Сергей Захарович.

– Плохо дело… Все смотрите внимательнее, где живые… Малый ход! Круги и жилеты приготовьте. Должен же хоть кто-то остаться…

Из дымного тумана все явственней проступало обросшее водорослями и ракушками безжизненное красно-бурое брюхо опрокинувшегося крейсера с возвышающимся над поверхностью воды острием тарана. Сначала казалось, что никто не выжил. На всклокоченной пенной воде возле днища плавали только деревянные обломки…

– Неужели все…

– Похоже, что от него две трети всего осталось. Опрокинулся мгновенно, судя по всему. Поэтому и держится еще. И вряд ли кто успел…

– Смотрите! На нем. Там, дальше к корме!

– Где?

– Видно двоих, или нет… Троих… На скуловом киле.

– Правьте ближе, но совсем вплотную подходить к нему нельзя, не дай бог кого под винты затянем…

– Командир! Сзади нас японец выходит. «Хацусе» «Громобою» корму режет! Средним левого борта бьет в нас!

– Черт! Как же близко они уже подошли! Похоже, что прорывается Того, а, господа офицеры? Но если этот его головной, а остальных мы в этом дымном киселе не видим, то и они нас не видят? Так?

– Несомненно…

– А вот «Пересвет» и «Ослябя» у них прямо под пушками. Сейчас ведь и их… Самый полный вперед! К «Витязю» вплотную, прямо в дым! Ведь если с «Хацусе» нас разглядят получше…

Там сбросьте плот, круги и жилеты еще к ним подвяжите! Живо! Сейчас обойдем его в этой дымной каше и перед «Ослябей» проскочим…

Я принял решение, господа: идем в торпедную атаку. Атакуем японского адмирала. Полагаю, до «Микасы» сейчас меньше мили. Штер, Зеленой, Бурачек, все по местам! Другого такого шанса не будет! Надо нам самому Того в глазки заглянуть. За всех наших поквитаться! Все минные аппараты: «Товсь!» Порембскому передайте – его час настал! Сначала левым бортом, потом на отходе – кормовым!

Взвыв, подобно кидающемуся в атаку дикому кочевнику, сиреной, «Новик» бросился в атаку, нырнув в ползущее над морем дымное облако. Построенный в Германии «чехол для машин» ускорился, несмотря на свежую пробоину в корме от снаряда с «Хацусе», до невиданных со времен сдаточных испытаний на далекой родине 24 узлов.

По рыку командира, в машинном заклепывали клапана на котлах, крестясь на всякий случай. И через какую-то пару минут русский крейсер с размаху вылетел из дымной пелены… прямо на четыре японских дестроера, уже развернувших торпедные аппараты для стрельбы по неожиданно вяло отстреливающемуся «Пересвету».

В прицелы их ошалевших от неожиданности торпедистов, вместо длинного высоченного борта броненосца-крейсера, по которому уже можно было бы через несколько минут, почти не целясь, пускать мины, внезапно ворвался их главный ночной кошмар. Проскочить к более крупной цели мимо «Новика» нечего было и мечтать! Уроки жарких ночных стычек с ним под Артуром усвоили все матросы и офицеры японских миноносцев.

Вполне логично, что командиры кораблей первого отряда решили, что лучше утопить неожиданно подставившийся крейсер, чем быть утопленными им при попытке прорыва к «Пересвету», тем более что первыми же залпами артиллеристы «Новика» вывели из строя машины на «Инадзуме». Зная, с кем имеют дело, и втайне мечтая о такой возможности уже минимум полгода, командиры трех головных эсминцев залпом разрядили аппараты в своего шустрого и зубастого врага. Четвертый искушать судьбу не стал и отвернул к своим броненосцам… Вскоре туда же метнулся и последний оставшийся на ходу истребитель.

Отбив минную атаку на свои корабли, утопив один и обездвижив второй вражеский контрминоносец, «Новик» хладнокровно увернулся от нацеленных в него торпед и, вздымая форштевнем огромный бурун, устремился… Нет, вовсе не обратно, под защиту своих больших кораблей, как этого ожидали офицеры в рубках японских броненосцев…

* * *

– Адмирал! Смотрите! «Новик» собирается добить наши оставшиеся на ходу эсминцы…

– Эсминцы? Нет, Ямамото, ошибаетесь. Перенести огонь среднего и противоминного калибра левого борта на приближающийся малый русский крейсер! Ему не нужны эсминцы. Он идет в торпедную атаку на нас. Продублируйте мой приказ «Сикисиме» и «Ясиме»… И нашим башням главного калибра тоже, пока нам не до «Баяна». Но как же быстро он идет! Буккоросу! Сколько на дальномере?

– Господин командующий, все дальномеры разбиты…

– Хорошо, не волнуйтесь… Лево на борт! Четыре румба!

– Но, адмирал… Мы же так упремся в броненосцы Григоровича…

– Кормой становиться у нас нет времени. Только подставим весь борт под его мины. Сигнал этим двум эсминцам атаковать его, вплоть до тарана… Если дойдут…

Почему не начинаем поворот?! Скорее же! Лево на борт!!!

– Накрыли, господин командующий! Накрыли!

– Рано радуетесь. Да, мачту снесли, да, с кормы уже не стреляет…

Все, господа, сейчас будет пускать мины… И что у нас с рулем, в конце-то концов?!

– Главный механик докладывает: штуртросы заклинило, пришлось разобщить… В корму было попадание крупным снарядом с одного из русских броненосцев-крейсеров… Отделение рулевых машин на треть затоплено! Ворочают вручную…

– Русский крейсер пустил мину! Две! Встает кормой…

– Еще раз накрыли! Третью трубу сбило! Парит!

– Это уже неважно… Стоп машины! Полный назад! Так… Первая теперь пройдет перед нами. Держитесь крепче, господа офицеры… И наберите сигнал: «Флагман передает командование вице-адмиралу. Выходить из боя по способности. Общий курс отхода – зюйд!»

– Но можно же перенести флаг…

– Нет. На это просто не будет времени. Потеря управления сейчас, хоть даже на десять минут – это катастрофа для всего флота.

– Русский крейсер пустил мину из кормового аппарата!

– Сигнал можно поднять, господа. Прикажите выносить наверх раненых. Я вас покину ненадолго… Не надо, Ямамото, пожалуйста, останьтесь пока здесь, – С этими словами командующий Соединенного флота вышел из боевой рубки «Микасы».

За несколько долгих, бесконечно долгих секунд до попадания первой торпеды…

Время почти остановилось… Адмирал Того любовался величественной грандиозностью картины, развернувшейся перед ним. Мерно рассекая волны, катилась вперед колонна его броненосцев. Там, впереди, «Хацусе» сечет русскую линию. Почти скрытый дымной пеленой вывалился из нее горящий, беспомощный флагман Руднева. Вот бьет по нему «Ясима»… Попал… А здесь, на правой раковине «Микасы», охваченный пожаром, ворочает в сторону японского строя еще один большой русский четырехтрубный крейсер. Он уже не стреляет…

«Линию их мы порвали… ”Баян”, похоже, собирался нас таранить. Нет. Не получится. Он у нас уже по корме. Камимура его должен прекрасно видеть… Да. Сегодня все стараются исполнить свой долг. Какой все-таки красивый день…» – флегматично отметил про себя Хейхатиро Того.

Солнце едва коснулось горизонта. Его золотые лучи играли мириадами блесток в фонтанах вздыбленной в небо воды. Ее брызги долетали до лица «молчаливого адмирала»…

Итак, все что сделано, то сделано. Что случилось, то случилось…

Первые капли грозы

Пыль прибивают на душной дороге.

Сладким покажется воздух прошедшим здесь

после дождя…

* * *

Удар пришел справа спереди. И был он столь силен и сокрушителен, что в боевой рубке броненосного крейсера никто не смог устоять на ногах. И не всем было суждено подняться…

Причудливо преломляя солнечные лучи, пробивающиеся в смотровые щели наполненного едким желто-зеленым дымом броневого стакана, на линолеуме блестели осколки стекла. Практически все плафоны светильников, сами их лампы и стеклянные части приборов были уничтожены. Валялись сорванные с креплений погнутые трубы и рупоры двух амбушюров, еще какие-то покореженные обломки… И на всем этом кровь… Где мелкой пылью, где густыми, бесформенными комками…

С трудом поднявшись на четвереньки, Рейн приходил в себя. Сквозь ватную тишину в заложенных ушах начали пробиваться тупые отдаленные удары… Вот еще один, громче… Немилосердный толчок снизу! «В пояс попали… Зубы, оставшиеся, вроде как целы…» Рейн еле удержался на побитых коленях, ухватившись за рукоятки неторопливо и свободно крутившегося штурвального колеса. Пытаясь отдышаться, он постепенно приходил в себя. Кашель бил немилосердно… И кажется, что благодаря этому сознание возвращалось быстрее.

«Ну, вот и нам наконец в рубку влепили… Да еще как, Господи! Кто это… Павел Михайлович! Очнитесь же…» Рейн попытался перевернуть на бок лежавшего рядом в красно-бурой луже лейтенанта Плена. Но сразу же оставил его в покое, как только взглянул в широко раскрытые, спокойные глаза…

До слуха стали доноситься и другие звуки… Кто-то стонал. Нет, даже кричал. Тонко и протяжно. Ясно… Саша Бошняк. Жестоко…

– Потерпи, дорогой… Виктор Карлович! Как вы? Слава богу! Жгуты и пакеты – там… Мичману надо перетянуть… это… плечо. Скорее! Потом руку его искать будете. Да и смысл? Тяните туже, надо кровь остановить… Да не ори же ты! Будешь жить… Я! Я тебе обещаю!

– Командир! Мы выкатываемся из линии!

– Встаньте скорее на штурвал, Клавдий Валентинович, – приказал Рейн прильнувшему к смотровой щели, слегка очухавшемуся штурманскому офицеру мичману Шевелеву. – Рулевые и Плен с Лонткевичем уже никак не поднимутся, сами видите… Мы управляемся? Прекрасно! Вернуться в строй! И где наши сигнальщики?

– Кондуктор Треухов перед самым… Ну, как они по нам попали, на мостик выходил. Направо. С «Варяга» нам сигналили, а из рубки за дымом было не разобрать.

– Ясно. И правда, за этим дымом окаянным не видно же ни черта… Так что вы там рассмотрели? Я на мостик, вслепую не воюют.

– Николай Готлибович! Только слева проходите, правое крыло разнесли. Как вы тут? – как сквозь вату донесся до полуоглушенного Рейна голос старшего офицера крейсера Попова.

– Сами видите… Как у нас дела по артиллерии, с чем прибыли, Андрей Андреевич? – вопросом на вопрос встретил Рейн вошедшего в рубку кавторанга, за которым вбежал младший лекарь и трое матросов-санитаров.

– С чем? С радостью, что вас тут еще не всех переубивало, а то мне уже доложили, да и Кошелев сказал, что по вам попало и связи с рубкой больше нет… Да и «Варяг» из линии вышел, сигнал сделал, что идет на помощь к флагману, к «Громобою».

– Почему не ведем огня? Что с «Громобоем»? И… Санитары! Надо быстрее выносить вниз тех, кто жив еще. Остальным ваша помощь тут уже не требуется. Резвей давай, ребята…

– А с артиллерией у нас все. Закончилась почти наша артиллерия, Николай Готлибович. Кормовая башня без ствола, вы знаете. Из шестидюймовок правого борта одна, в кормовом каземате, бьет, но подача не действует. Таскают вручную. Двум капут полный и одну заклинило, мичман Романов пытается наладить. Последней носовая башня померла… Тем же залпом с «Сикисимы», что и по вам. Хоть не всех поубивало, слава богу! На неподбойном борту два ствола. У той, что во втором каземате, накатнику конец, в кормовом – полствола…

– Слава богу?! Да вы понимаете, что говорите! У нас что, осталось две с половиной шестидюймовки?!

Рейн, протиснувшись мимо Попова, выскочил на мостик. Вернее, на то, что от него оставалось. Первый же взгляд на бак полностью подтвердил правоту старшего офицера. «Баяну» воевать было практически нечем. Передняя восьмидюймовая башня приказала долго жить. Слева от орудийного ствола, из-под загнутого наружу и вверх куска броневой крыши, валил бурый дым, не предвещающий ничего хорошего. Сама пушка неестественно торчала вверх и вправо от оси башни. В броневую дверь кого-то вытаскивали, матерясь и путаясь в пожарных шлангах, протянутых внутрь. Кого-то укладывали на носилки…

– Николай Готлибович! – вслед ему прокричал Попов. – А «Громобой» вышел из строя. Поднял сигнал: «Не могу управляться. Адмирал передает командование ”Ослябе”»… Степанов пошел его прикрыть, так что перед нами сейчас дыра. Да мы еще рыскнули изрядно, так что японцы сейчас, наверное, уже ближе, чем наши. Ну и садят по нам от души, естественно.

В подтверждение его слов крейсер вновь затрясся от попавших в него снарядов.

«Ну вот. Этого нам только и не хватало! – подумал Рейн, перебираясь через завалы обломков с биноклем. – Так, посмотрим, что там у них стряслось… Ох ты, Господи! А японцы-то как близко подошли… Это же практически дуэль на пяти шагах… Да они сейчас…»

И «сейчас» произошло. Прямо перед его глазами. Грохот взрыва еще не дошел до ушей, а в поле зрения бинокля обломки «Витязя» неестественно медленно падали в воду…

Рейна натурально переклинило…

«Ну, вот и все… Гады! Ну, вот и все!!! Нас вы так просто не пристрелите… Понеслось дерьмо по трубам…» И с неожиданно всплывшей в памяти присказкой Василия Балка, от которой сначала покатывался весь офицерский Владивосток, а потом и Артур, он бросился в боевую рубку.

– Господа офицеры! Ситуация следующая. «Витязь» только что взорван. «Громобой» выбит и, похоже, тоже долго не протянет. Контр-адмирал Руднев или погиб, или, если даст бог, ранен. «Пересвет» – форменная куча обломков. Флага Небогатова на нем нет, судя по всему, тоже вышел из строя Николай Иванович. «Ослябю» и Григоровича за дымом не видел. Наш крейсер практически без артиллерии. Остались две шестидюймовки на неподбойном борту. И мы, как и «Витязь», тоже под расстрелом. Два или три броненосца садят по нам. «Варяга» я за дымом и пожаром на шканцах не видел.

Однако мы пока сохранили ход. И еще имеем ясную задачу, приказ нашего адмирала. Поэтому выходить из боя считаю невозможным. Но так просто вас и «Баяна» на убой я не сдам и мишенью в тире работать не буду! Посему вижу один выход. Идемте таранить! По-другому нам приказ Всеволода Федоровича «не пропустить» уже не исполнить.

Возражения есть? Спасибо, господа офицеры! Значит, с Богом, перекрестясь! Проверьте сирену. В порядке? Прекрасно! И удивительно, труба-то первая – как решето…

Все, кроме Шевелева: предупредите народ внизу и в батарее: как дадим длинную сирену, всем держаться. За что? Да за что придется! И, Андрей Андреевич, позаботьтесь, дорогой, чтобы к эвакуации раненых приготовились. Всем надеть спасательные пояса. И на раненых в первую очередь, не забудьте.

– Обижаете-с, Николай Готлибович…

– Кстати, где у нас Подгурский? Ясно. Николаю Люциановичу передайте, чтобы готовил минные аппараты. Как к их колонне в упор подойдем, пусть пускает вдоль строя, даст бог, заерзают твари, и, глядишь, Степану Осиповичу минут пять сэкономим. Просемафорьте Рейценштейну: «Лишен артиллерии, иду на таран»! Флажный всем: «ЗК»! И давайте из рубки все. Живо! Пока больше распоряжений не будет… Все, друзья мои, не поминайте лихом…

– Смотрите, командир! Смотрите! «Новик» в атаку на «Микасу» прет!

– Где?! Ага… Ах, и красава же Балк! Ну, дает Захарыч! Дай-то и ему Бог! Право на борт! В машине, слышите меня! Самый полный! Заклепать клапана!

Итак, наш выход. Ну-с, третья попытка, господа…

Первые две? «Диана» и «Рюрик», конечно… Да, виноват. «Корейца» я позабыл. Живы будем – перед Беляевым публично покаюсь. А вот мы «Микасу» не достанем уже… Проходит мимо, гаденыш. Ну, может, хоть следующего… Ага! Нормально идем. Да, этого подловим.

Машинное! – опять проорал Рейн в обломанную трубу амбушюра – Дайте самый полный! Все что можете! И держитесь все там. Иду таранить!

Так… Молодец… Одерживай! Так держать! Этот. «Сикисима». С виду еще почти чистенький, только немного свиньей сидит… Мажут! Ручонки у вас трясутся, господа самураи. Это вам не ползущего старика «Рюрика» пинать…

Что, не ждали?! Мажут!!! Укройся поближе к броне. Я сам…

Ага, задергался, гад… Сейчас, Сашенька, мы им за ручку твою так врежем! Нет, Валентиныч, давай-ка вместе! Навались! Еще, еще правее… Все, поздно, поздно сбрасывать под стол, ублюдок… Нет у тебя пятого туза в рукаве! Сирену давай!!! И держись крепче!

Впереди, за срезом брони амбразуры, все ближе и ближе ползли слева направо два застывших от ужаса черных зрачка на срезах стволов кормовой башни «Сикисимы»…

Ближе… Еще ближе… Вот острый угол баяновского форштевня уже между ними… Вот он уже чуть левее и выше… Вот…

Из книги контр-адмирала Владимира Семенова «Бой при Шантунге»

СПб., «Голике и Вильборг», 1910, издание третье, исправленное и дополненное

«Ну, будет игра! Отольются кошке мышкины слезки…» – думал я, глядя на яростно дымящие «Ретвизан», «Александр» и «Цесаревич», которые, повинуясь приказу адмирала, выжимали из своих машин все, постепенно обгоняя «Потемкин». Они склонялись к нашему курсу, становясь флагману под нос, дабы образовать линию баталии. «Суворов», который по скорости не мог превзойти наш броненосец, оттягивал, чтобы стать ему под корму. Таким образом, мы принимали боевой порядок флота № 5, хотя и сильно усеченный количественно.

Суть его была в расположении флагманских кораблей – вторыми от головы и хвоста колонны. Это построение давало определенные преимущества в завязке линейного сражения и при отбитии минной атаки. Конечно, при этом особую роль имела выучка командиров концевых кораблей, их способность быстро и грамотно выполнять все приказы адмирала. Но в командирских качествах как фон Эссена, так и Игнациуса сомневаться не приходилось.

За дымом своих передних судов пока трудно было видеть не только неприятеля, но и наших, нещадно избиваемых им «Рюрика» и «Россию», которые, вследствие стечения обстоятельств боя Руднева с Того и Камимурой, оказались сейчас в самом центре сражения и к которым на выручку мы так отчаянно спешили. Так получилось, что пока только они реально противостояли всему японскому флоту, пытающемуся пробиться к нашему транспортному обозу.

Хотя по докладам Руднева и Грамматчикова мы уже знали, что у Камимуры утоплены «Токива», «Ивате» и скорее всего, еще и его флагман, новейший, выстроенный в Британии броненосец «Фусо», а Того потерял один из лучших своих броненосцев – «Асахи»; в потоплении последнего, кстати, наш командующий сомневался, я вполне понимал обеспокоенность адмирала за исход всего дела. Ведь мы лишились «Корейца», судьба «России» и «Рюрика» висела на волоске и казалась уже предрешенной. Погиб на «Святителях» наш отважный и решительный Григорий Павлович Чухнин, все корабли, оставшиеся под командованием Григоровича, были жесточайше избиты, и командующий отправил его к транспортам, выводя из боя. Но тяжелее всего досталось Небогатову. Сам он был серьезно ранен, «Победа» оказалась на краю гибели вследствие обширных затоплений в корме, а «Пересвет» с «Ослябей» уже потеряли подбитыми больше половины своих орудий…

Степан Осипович стоял с немецким биноклем на правом крыле мостика, и по всей его фигуре чувствовалось, как он переживает наше временное бессилие. Появись мы здесь раньше хоть на полчаса… Да даже на двадцать минут! И мы бы успели прикрыть наши большие крейсеры. Увы, тщетно… В оптику можно было разглядеть лишь, что «Рюрик» ужасно горит, поворотясь носом к японской линии. Мачты и задняя труба на нем снесены, а японцы продолжают бить его остервенело. «Россия» пострадала меньше, но едва ли продержится в относительном порядке минут пятнадцать. Не поспел к ним даже Рейценштейн, уже отвернувший вправо на соединение с крейсерами Грамматчикова.

На какое-то время «Ретвизан», занятый перестроением, перекрыл нам обзор. На что адмирал очень живо реагировал, приказав докладывать ситуацию с марса. Мичман Кусков помчался выполнять это поручение, когда на фалах «Цесаревича» поднялись флаги какого-то сигнала. Вскоре стало ясно – противник ворочает от нас «вдруг» с очевидным намерением догнать «Россию» строем фронта и добить скопом. «Рюрика» не было видно. Но очередной сигнал с «Цесаревича» принес печальную весть – «”Рюрик” опрокинулся». Как же тяжко стало на душе! Все на минуту замолчали. Кто-то крестился. Адмирал наш обнажил голову, и мы последовали его примеру. Все про себя гадали, сколько теперь продержится «Россия».

Тем временем линия наша подравнялась, и с мостика «Потемкина» стало лучше видно происходящее впереди.

– Смотрите! Смотрите! Что это? Что они делают? – крикнул вдруг старший артиллерийский офицер лейтенант Неупокоев, и в голосе его были и недоверие, и недоумение.

Но я и сам смотрел, смотрел, не отрываясь от бинокля и не веря глазам: японцы продолжали ворочать влево. Не за «Россией», а еще круче – на обратный курс!

Мы стояли, обмениваясь отрывочными замечаниями, недоумевая, почему японцы, не добив за несколько минут оставшуюся в одиночестве «Россию», в чем, не буду лукавить, я практически не сомневался, и не обрушившись потом на наше слабое место, транспорты и их прикрытие – бронепалубные крейсера, вздумали разворачиваться. Ведь до нас было еще миль восемь-девять, и времени у них вполне на все это хватало. Помнится, контр-адмирал Молас высказался именно в этом духе. И тут наш обычно сдержанный и корректный командующий вдруг взорвался.

– Да нет же! Нет у них времени! Ни минуты больше у них нет. Все вышли! Того понял – скорости у него не хватит уйти от меня, если и дальше будет между нами и берегом торчать! Скоростенку ему Руднев с Небогатовым и Григоровичем поубавили. Но только толку-то теперь что? Он же, христопродавец, сейчас пойдет Руднева с его недобитками топить, «пересветы» все покалечены. А потом скорее бежать от меня, на ночь глядя. Может, к себе, а может, к дружкам его английским.

Штурмана! Сколько у него есть времени до того, как мы подойдем на эффективную дистанцию боя? Наша – шестнадцать. Его – четырнадцать с половиной узлов…

Ну вот. И я так прикидываю, что почти в сумерках… Может. Может уйти, супостат окаянный! Опять. Да еще перед этим дел нам таких наворочает…

Затем адмирал быстро прошел мимо нас в ходовую рубку, где, выдернув пробку из раструба амбушюра связи с машиной, заговорил резкой своей скороговоркой (которая обычно и выдавала его крайнее нервное напряжение), обращаясь к главному механику:

– Машинное, Николай Яковлевич! Макаров говорит… Где Цветков? Ясно. Александр Михайлович, дорогой, сейчас все от вас и ваших «духов» зависит… Нет! Какое там снижать! Цветкову передайте: дать все что возможно, даже невозможно! На два часа. Как минимум. Опаздываем мы. «Рюрик» уже погиб. Выручайте. Если нужно людей, берите, Васильев на смену кочегарам даст народ с противоминного… Но, голубчик! Выжмите мне семнадцать! Приказываю! Прошу… Наши там погибают, понимаете!!

После чего, коротко взглянув на нас, Макаров, нахмурившись, пояснил:

– В машинном сейчас Коваленко. Старшой мех наш во второй кочегарке – у них там магистраль шипит. Не ошпарились бы… Вот нам всем, господа, и предметный урок: что такое фактор скорости в современном эскадренном бою… – И добавил, обращаясь уже к командиру флагмана каперангу Васильеву:

– Сигнал по отряду: Предельный ход! «Цесаревич», «Александр», «Ретвизан» – семнадцать узлов!

Понимая, что до дела нам осталось всего ничего, я спустился в батарею посмотреть, все ли благополучно в плутонгах, подбодрить кого надо, проверить, готовы ли дополнительные противопожарные рукава, на местах ли все по расписанию. Переговорил накоротке со старшим минным офицером лейтенантом Тоном, которого встретил в кают-компании пьющим чай с командиром кормовой башни лейтенантом Григорьевым. Вспоминали общих знакомых с «Рюрика». Стакан в руке Тона дрожал. На «Рюрике» инженером-механиком служил его младший брат Александр. Но держался Владимир Карлович молодцом.

Вообще, настроение и офицеров, и всего экипажа было выше всяких похвал. Известие о гибели «Рюрика» вызвало в команде не уныние, а наоборот, даже подогрело страстное желание скорее схлестнуться с врагом. Хотя грохот боя впереди становился все громче, завершив предбоевой обход заведований, я собрался было перекусить чем-нибудь в кают-компании. Так как до решительных событий по моей прикидке оставалось еще время. Но тут же туда влетели мичман Кусков и адъютант командующего с известием, что впереди японцы схлестнулись со всей остальной нашей эскадрой. Того ткнулся в развернувший ему кроссинг Руднева, Григоровича и Рейценштейна! События приобретали явно более благоприятный для нас оборот. Мы гурьбой заторопились на передний мостик…

Я жадно смотрел в бинокль. Перелеты и недолеты с кораблей Руднева и Григоровича ложились близко, но только самого интересного, то есть попаданий, нельзя было видеть: наши бронебойные снаряды при разрыве почти не дают дыма, и, кроме того, трубки их устроены с расчетом, чтобы они рвались, пробив борт, внутри корабля. Попадание можно было заметить только в том случае, когда у неприятеля что-нибудь свалит, подобьет. Этого не было. Да и понятно: наши там впереди старались, выражаясь языком английского бокса, бить «по корпусу» бронебойными. Ведь именно ими можно достать при удаче и до котлов, и до машин. Они хотели снизить скорость японским броненосцам, чтобы дать нам возможность быстрее настигнуть неприятеля.

Сердце у меня колотилось, как никогда за три с половиной месяца в Артуре… Если бы удалось!.. Дай, Господи!.. Хоть не сразу утопить, хоть только выбить еще кого из строя!..

Вдруг много впереди «Цесаревича», по правому его борту, в небо поднялся дымный водяной фонтан.

– «Якумо» с кормовой установки, – не отрываясь от бинокля, проговорил Неупокоев. – До Эссена ему кабельтовых пятьдесят пять… Ну, уже немногим поменьше, пожалуй.

Все вглядывались в головной наш броненосец. Но «Цесаревич» не отвечал.

– Правильно. И без приказа, и далеко, – раздался из-за плеча спокойный голос адмирала. По всему было видно, Степан Осипович успокоился. – Молодец Николай Оттович! Только бы сейчас Руднев и Григорович на голове у него удержались.

Тут меня снова позвали вниз. Отпуская с мостика, Макаров подал мне правую руку, по-доброму, радостно улыбнулся, пожелав удачи в пожаротушении. Почему-то врезалось в память это его теплое и крепкое рукопожатие. Последнее…

Вскоре, встав в пеленг, наш отряд начал бой. Сначала загрохотал шестидюймовками двух башен правого борта «Цесаревич». Носовая… Со среза… Носовая… Со среза. Есть дистанция! После окончания его пристрелки открыли огонь «Александр», «Ретвизан» и мы, носовым плутонгом; «Суворов» несколько оттянул и начал позже, по нашим данным.

Японцы нам тоже активно отвечали. Началось с перелетов. Некоторые из длинных японских снарядов на этой дистанции опрокидывались и, хорошо видимые простым глазом, вертясь, как палка, брошенная при игре в городки, летели через наши головы не с грозным ревом, как полагается снаряду, а с каким-то нелепым бормотанием.

– Это и есть «чемоданы»?[23] – спросил, смеясь, Григорьев. Он опять оказался рядом со мной на юте, у самого кормового каземата, куда я выскочил на минутку взглянуть на то, что у нас делается впереди. Его кормовая двенадцатидюймовая башня была пока вынуждена бездействовать, ведь мы вступали в бой на догонных курсах.

– Они самые… Причем, судя по разрывам о воду, фугасные. Их осколочно-взрывное действие весьма велико. Понятно, что японцы постараются для начала повыбить у нас артиллерию. Это я уже испытал на «Диане». Жаль, что нет здесь «Фудзи». Как бы хотел я с ним поквитаться…

– Да уж, полноте! Поквитались без вас уже. И неплохо! Но нам и остальных вполне достаточно! Они, вон, тоже пристрелку закончили, грязи вам выгребать сегодня придется много! – хохотнул, скаля зубы, Григорьев.

«Чемоданы», нелепо кувыркаясь в воздухе и падая как попало в воду, взрывались со звонким гулом. После перелетов пошли недолеты. Все ближе и ближе… Осколки шуршали в воздухе, звякали о борт, о надстройки… Вот недалеко, против передней трубы, поднялся гигантский столб воды, дыма и пламени… На переднем мостике кто-то кричал, чтобы бежали за носилками. Я перегнулся через леер.

– Сигнального кондуктора, – крикнул сверху на мой безмолвный вопрос Кусков.

Следующий снаряд ударил в броню борта напротив передней башни, взметнув огромный фонтан воды много выше боевого марса. Мимо нас прожужжали осколки, а потом уж долетели и соленые брызги. Затем что-то грохнуло впереди и надо мной. Из штабного выхода повалил дым и показались языки пламени. Снаряд, попав в кают-компанию и пробив палубу, разорвался и произвел первый наш крупный пожар. Конечно, по случаю сражения никого из офицеров там уже не было. Но наш любимец патефон «Берлингер», подарок экипажа «Громобоя», погиб на месте. Вместе со всеми пластинками, окружающим интерьером, книгами библиотеки и содержимым винного шкафчика. Шикарный там был «Мартель». Я рванулся наверх.

Здесь, уже не в первый раз, я мог наблюдать то оцепенение, которое овладевает необстрелянной командой при первых попаданиях неприятельских снарядов. Оцепенение, которое легко и быстро проходит от самого ничтожного внешнего толчка и, в зависимости от его характера, переходит или в страх, уже неискоренимый, или в необычайный подъем духа.

Люди у пожарных кранов и шлангов стояли как очарованные, глядя на дым и пламя, словно не понимая, в чем дело, но стоило мне подбежать к ним, и самые простые слова, что-то вроде: «Не ошалевай! Давай воду!» – заставили их очнуться и смело броситься на огонь.

Поднявшись отдышаться на ростры, я вынул часы и записную книжку, чтобы отметить первый пожар, но в этот момент чем-то кольнуло меня в поясницу, и что-то огромное, мягкое, но сильное ударило в спину, приподняло на воздух и бросило на палубу… Когда я поднялся на ноги, в руках у меня по-прежнему были и записная книжка, и часы. Они шли, лишь секундная стрелка погнулась и стекло исчезло. Ошеломленный ударом, еще не вполне придя в себя, я стал заботливо искать это стекло на палубе и нашел его совершенно целым. Поднял, вставил на место… и тут только, сообразив, что занимаюсь совсем пустым делом, оглянулся кругом.

Вероятно, несколько мгновений я пролежал без сознания, потому что пожар был уже потушен и вблизи, кроме двух-трех убитых, на которых хлестала вода из разорванных шлангов, никого не было. Удар шел со стороны кормовой рубки, скрытой от меня траверзом из коек. Я заглянул туда. Там должны были находиться флаг-офицеры с партией ютовых сигнальщиков. Снаряд вошел в рубку спереди, разорвавшись об ее стенки… Внутри – груды чего-то, и сверху – зрительная труба офицерского образца…

– Что, знакомая картина? Похоже на «Диану»? – крикнул мне снизу высунувшийся из колпака своей башни неугомонный Григорьев.

– Совсем то же самое! – уверенным тоном ответил я, но это было неискренне, было бы правильнее сказать: «совсем не похоже».

Ведь тогда, в ночном бою с «Фудзи», в мой крейсер попало только шесть или семь снарядов крупного калибра за полчаса. «Потемкин» же за пятнадцать минут уже получил не менее десяти крупных снарядов. В большинстве своем с броненосных крейсеров. Японцы дрались насмерть. Но и наши плутонги грохотали вовсю.

– Ну, понеслись, благословясь! – махнул мне рукой Григорьев и исчез в своей башне. С тяжелым лязгом задвинулась ее броневая дверь. Стволы двенадцатидюймовок, поднимаясь, двинулись влево. Стало ясно, что мы маневрируем и сейчас начнем всем бортом.

Через пару минут наши батареи уже ревели вовсю…

В суматохе дальнейшей борьбы с огнем и водой мы получили в ходе боя две заливаемые и одну подводную пробоины, последнюю, к счастью, от шестидюймовки, прямо под адмиральским салоном, а также два разбитых и два выгоревших каземата; я практически не мог следить за ходом сражения, критический момент которого наступил, когда взорвался под огнем головных японских броненосцев наш «Витязь». «Громобой» был подбит, вышел из линии и донес сигналом, что не может управляться, а контр-адмирал Руднев погиб… Казалось, что японцы уже прорвались, разметав перед собой наши броненосные крейсера. Но именно в этот критический момент, благодаря мужеству командиров и экипажей «Баяна» и «Новика», нам удалось переломить ход битвы в свою пользу. К сожалению, лично я ни тарана Рейна, ни торпедной атаки Балка не видел. Увы…

Вскоре после этих событий, пробегая с матросами пожарной партии и младшим боцманом в сторону крупного возгорания у переднего мостика, я увидел довольно близко нашего противника. Это был большой пятнадцатитысячетонный броненосец, как потом стало ясно, «Сикисима», почему-то оказавшийся без хода и здорово севший на корму. Он был страшно избит, горел, но в кого-то яростно палил главным, в противоположную нам сторону. Такой жуткой картины я не только никогда не видел, но и не представлял себе…

Снаряды сыпались на него беспрерывно, один за другим. В борту его уже и без бинокля видны были провалы и дыры, кое-где из них выбивало пламя. Грот-мачта рухнула у меня на глазах, прочертив в дыму дугу своим развевающимся боевым флагом. Идущий перед нами «Ретвизан» даже пустил по японцу мины из бортовых аппаратов, но не похоже, что попал. Далеко впереди дымил, как огнедышащий вулкан, охваченный пожарами «Цесаревич», всаживавший, тем не менее, в стоявшего японца снаряд за снарядом из кормовых башен…

Потом я увидел, как из-за дыма пожара «Сикисимы», контркурсом нам, выходит еще один неприятельский корабль, на который немедленно перенесли огонь орудия нашего «Потемкина» и идущего за ним «Суворова».

Это был флагман Камимуры броненосец «Конго», о чем говорили развевающийся на фор-стеньге вице-адмиральский флаг и высоченные шлюпочные краны, характерные только для двух кораблей британской постройки, которые были спроектированы для чилийского флота. Дистанция до него не превышала двух с небольшим миль, и за очередным актом драмы – безжалостным его избиением, к которому подключился и «Александр», где справились, наконец, с повреждением в руле, мне удалось даже какое-то время понаблюдать.

Не скрою, но после стольких уже виденных сегодня смертей и страданий моих товарищей зрелище превращения этого красивого, элегантного корабля в груду огнедышащего, покореженного металлолома вызвало какое-то мрачное, первобытное удовлетворение, к которому начинало примешиваться всепоглощающее чувство торжества! Мы побеждаем! Это уже становилось очевидным. Японцам не удалось прорваться и уйти, а значит, главное, что так волновало командующего, удалось предотвратить. Раз Камимура развернулся, значит – все! Заметались. Бегут… Сила не взяла!

Но в этот момент до меня донесся чей-то крик: «Смирнова сюда, скорее! Адмирал ранен! Правую руку оторвало!» Я опрометью кинулся по уцелевшему трапу левого борта наверх, в боевую рубку.

Глава 9

Послевкусие крови

Желтое море у мыса Шантунг, Порт-Артур, 28–29 декабря1904 года

– Смотрите, смотрите! Всеволод Федорович… Слава богу!

– Жив! Адмирал жив! Воды! Скорее. Доктора в рубку, живо! Отойдите же, не мешайте…

– Бинт давайте! Да, сочится… и здорово… Так, голову приподнимите ему…

– Всеволод Федорович! Дорогой! Вы нас слышите?

До Петровича как сквозь вату начал доноситься глухой шепот криков обступивших его офицеров. Картинка постепенно светлела, приобретая цветность и резкость… Тени людей вокруг кружились… Кружились все быстрее… «Но как… Как же хреново…» Его вывернуло. Голова раскалывалась. Было очень холодно и жестко. Трясло… Хотя сознание и начинало постепенно приходить в некое слабое подобие нормы.

– Что… Что это было… – силясь криво усмехнуться, спросил он, обращаясь к стоящему над ним на коленях Хлодовскому.

– Слава богу, вы живы… А то уж думали, все… Вот, отпейте глоточек…

Коньяк непривычно обжег, перехватив дыхание.

– Слава Тебе, Господи, – прошептал Хлодовский и перекрестился.

– Каперанг! Вы мне еще слезу тут пустите. Помогите же подняться. Ох… Нет, пока силенок маловато. Рассказывайте, что тут случилось? Что сейчас происходит? Ну, быстрее…

– Двенадцатидюймовый. С «Ясимы». Вернее, два даже. Один – в каземат восьмидюймовки под нами. Прямо в амбразуру. Там всех… Второй – аккурат нам в рубку. Не пробил, так как фугасный, но удар был жуткий, и осколков позалетало. У нас от него убитых трое. Командир тяжело ранен в ногу, выше колена, прооперировали. Слава богу, у нас жгут был под рукой и кость не перебило. Вас бросило головой прямо на штурвал и потом на настил, на вон тот угольник… И мы думали, что все. Вы практически не дышали, Всеволод Федорович. И пульса не было. Даже кровь почти не текла. Поэтому сперва мы вас со всеми и положили… – быстро заматывая вокруг разбитой головы Руднева бинт, частил Хлодовский.

Петрович вдруг осознал, что опирается спиной на тело убитого рулевого кондуктора… Эх, Алеша… Алексей Гаврилович. Славный был смоленский мужик, балагуристый…

– Так… Я живой. Контуженый и ошалевший, с разбитой в кровь башкой, но живой, это всем ясно! – Голос Руднева постепенно набирал силу.

– Слава богу, Всеволод Федорович! Ясно! – отозвался откуда-то спереди лейтенант Руденский. – Я, пока старший офицер на перевязке, вступил в командование крейсером. Так что если будут приказания… Но как же перепугали вы нас, ваше превосходительство!

– Нечего пугаться. Вы и без меня знаете, что нужно делать. Долго я, того… В отключке?

– Да уж поболее часа или около полутора.

– Что?! Где Того, где мы, почему наши пушки молчат?! И кто это стреляет и где?

В этот момент со стороны спардека до боевой рубки донесся чей-то отчаянный фальцет: «Живой! Руднев живой, братцы! Ура нашему адмиралу! Ур-ра-а-а!..» И покатилось… Набирая силу хлынуло, понеслось над израненным крейсером матросское многоголосье: «Ура адмиралу! Ур-а-а-а!..»

– Ну, давайте-ка поднимайте. Надо к команде доковылять… Ведь глотки сорвут, черти… Да и поубивает мужиков зазря…

– Успокойтесь Всеволод Федорович! Лежите же, ради бога! Не поубивает. Дело наше уже решено. У крейсера управление разбито полностью. В корме, да и вообще по кораблю полно воды. Двух труб как не бывало. И ход – узлов пять-шесть от силы, машинами правим. С пожарами в основном справились. Восьмидюймовки две сейчас чинят. Остальных нет. Средний калибр чуть получше. На крейсере большая убыль: восемьдесят два, нет, пардон, восемьдесят один убитый и почти вдвое больше раненых. Командующий приказал выйти из боя, что мы, как смогли, и сделали, после того, правда, как добили совместно с «Варягом» оставшийся без хода «Конго». Его броненосцы Макарова раскатали, а потом за «Адзумой», «Ясимой» и «Хацусе» погнались, да и «Сикисима» этот неутопимый им попался.

А «Конго» умудрился под шумок ход дать и пополз было к югу под хвостом у наших крейсеров. Только мы тогда-то еще побыстрее его были… Ну, конечно, добивал Камимуру «Варяг», минами. Мы только постреляли, чем оставалось. И нам он напоследок врезал. Вот тогда второй трубы и не стало, четыре котла пришлось выводить. Отбегался пока наш Тузик… А побратим наш японца обошел с задравшегося борта и предложил сдаться. Тот молчок. Потом с марса постреляли… Двух рыбок им хватило. Под окончательный расчет.

– Погодите… Что значит «из боя вышли»? Но я же…

– Всеволод Федорович, вы уж нас простите великодушно, но мы передали командование отрядом Бэру. И Макарову доложили, что вас… Ну, мы же не знали, что вы, слава богу, очнетесь еще на этом свете. – Кто?.. Кто из наших потонул? Кто подбит? Что молчите все? Ну…

– Затонули… Это, что вы не видели, – «Баян», «Новик» и «Витязь»… И с «Севастополя» сейчас крейсера команду снимают. На плаву его, похоже, не удержать. «Ослябя» плох, носом сел здорово, но держится пока ровно. «Пересвет» на ходу. За нами тащится, но на него лучше не смотреть. Руина руиной. «Сисой» тоже чуть жив. Стоит, пластыри заводит. Артиллерию ему вообще всю повыбили. Может не дойти… «Победа» тоже стоит, но что там у Зацаренного – отсюда не разобрать. Здорово горел «Цесаревич». У «Александра» наполовину сбили трубу и фор-стеньгу. Тоже пожары видел. И «Светлейшему» попадало не раз… Похоже только «Ретвизан» и «Суворов» из броненосцев вполне сносно бой пережили.

– Господи, Боже милостливый… И Рейн… И Балк… И Миклуха… И еще «Рюрик» с «Корейцем». Как там Трусов, Беляев? Ужас какой… С «Россией» что?

– Не знаем, Всеволод Федорович. От нас не видно.

– А у него, у супостата?

– Победили мы, Всеволод Федорович! Из броненосцев «Микаса», «Сикисима», «Ясима» и «Конго» точно пошли ко дну. Как «Асахи» погиб, вы сами видели. Где сейчас «Фусо» – неизвестно. «Адзума», похоже, так и не сдалась, и ее сейчас Серебрянников, Щенснович и Васильев доколачивают. «Якумо» – тот тоже утоп, мы не видели, правда, но передали семафор с «Аскольда». Ушли только двое у них – «Хацусе» и «Идзумо». Они ход сохранили, и Иессен, похоже, посчитал, что до темноты нам их не догнать. Так оно и есть, наверное.

«Хацусе» у нас под кормой прошел. Миклуху взорвал и прошел, гад… Горел. Но бежал прытко. Он нам рулевое прикончил. Когда с него увидели, что мы Того не выпустим, начал было разворачиваться. Но потом передумал, когда «Ясима» на воздух взлетел. Концевые два броненосных крейсера, те на запад удирали, после того как Камимура вывалился. Их гнал Грамматчиков, его «летучие» втроем «Якумо» добили. Но он к тому моменту уже был без зубов почти. Его десяти-дюймовку снарядом с кормовой башни «Александра» аж за борт вынесло! А Стемман здесь остался, «Пересвет» прикрыл и Рейну помогал. Ему кормовую башню с катков сбили, но так, в остальном, вроде ничего… – Послушайте… Так это значит, все?.. Все?! Конец войне?!

– Войне не войне, а флота у них больше нет. Это точно.

– Да, получается, что баланс окончательный – красивый.

– У нас пока на плаву, если «Победу» многострадальную, «Ослябю» и «Сисоя» доведем, останется тринадцать линкоров и два броненосных крейсера. И это без отряда Серебрянникова. С ними пятнадцать, так что сейчас и новой японской «латинской» эскадре против нас делать нечего. «Море наше» – «Александр» сигнал поднял.

– А почему не «Потемкин»?

– Степан Осипович ранен. И командование передал Иессену.

– Ох ты, Господи, незадача-то какая…

– Да уж. А представьте, нам-то каково было: Макаров, Небогатов, Руднев, Чухнин?.. Думали, скоро вообще без адмиралов останемся, когда еще и Ивана Константиновича тоже…

– Что?! Григорович погиб? Час от часу не легче.

– Нет, ранен. Но насколько серьезно, не знаем пока. У нас телеграф вдребезги.

– Как топили «Микасу»?

– Его сначала Балк торпедировал. Выскочил из-за тонущего «Витязя». Ну а потом все добавили понемногу. Последним «Ретвизан» его вроде разделывал. Хотя, похоже, что в итоге он сам кингстоны открыл.

– А Того? Что-нибудь о нем известно?

– Японцы нам о своих проблемах не докладывали. Экипаж снимали с «Микасы» два их последних дестроера. Кстати, от одного из них «Новик» перед этим торпеду и поймал… Ферзен хотел их прямо около «Микасы» и прибить, но Макаров приказал по флоту не мешать им спасать. Пожалел. И сразу после того, похоже, его и ранило. Я, может, не отошел еще, но уж точно не пожалел бы…

Уходили так, что люди на палубах плечом к плечу стояли, как селедки в бочке. Мин у них уже не было. Мимо «Богатыря» шли молча, никто не гавкнул ни разу. Стояли все и тряслись. Стемман шел на них так, что они думали, наверное, что уже все, конец, и он их сейчас обоих по очереди раздавит. А он у них в последний момент корму обрезал. Только волной там народец окатило. Пошли дальше смирные, похоже, к англичанам в Вэйхайвэй.

Камимура, вот этот точно погиб. Вместе со всем своим штабом на «Конго». «Варяг» с него кое-кого из воды вытащил, они и рассказали. Вообще-то, сейчас все уже только поиском и спасением народа занимаются. Холодно. Померзнуть все могут, а мы же не звери.

Слышите? Вроде затихло. Наверное, с «Адзумой» закончили.

– Понятно… А что с «Баяном» стряслось?

– Я сам лично видел только развязку. Когда все «ура!» закричали. Ему, похоже, японцы повыбили почти всю артиллерию. Ну, и он на таран. Как мои на «Рюрике»…

Только Рейн дошел. И снес корму «Сикисиме». Напрочь… Но тот «Баяна» в отместку добил 12-дюймовками, когда Рейн уже без хода дрейфовал. Григорович с «Полтавой», «Севастополем» и «Святителями» с одной стороны, Эссен с Бухвостовым с другой потом японца раскатали. Но отбивался этот их броненосец геройски. «Севастополю» весь перед раскурочил, «Цесаревичу» корму запалил. И потонул супостат только минут за пятнадцать до того, как вы очнулись.

Но каков молодец наш Николай Готлибович! Собственно говоря, если бы не этот таран «Сикисимы», японцы могли прорваться, даже несмотря на потерю флагмана. Только после этого у Камимуры нервы сдали, и он, бросив броненосцы свои подбитые, развернулся. То ли в дыму не рассчитал, то ли управление было повреждено, но выкатился он прямо на Эссена с Бухвостовым, Щенсновичем, Васильевым и Игнациусом. От «суворовского» снаряда он запарил, мы видели. Когда «Баян» совсем на корму встал, Стемман уже подходил на пару с «Изумрудом». Даст бог, помогли кому…

А «Ясиму» перед этим взорвал «Потемкин». Попадание было прямо-таки уникальное, повезло. Старшой наш свидетель, видел, когда на корме у нас пожары тушили. Прямо под башню кормовую, с левой стороны барбета. Он ведь нашу линию прошел и бежать порывался. Но дернул не следом за «Хацусе», а к востоку, может быть, хотел потом «Адзуму» поддержать. Сначала его «Три Святителя» причесал и прыти поубавил, а потом уже и «Светлейший» с сорока с лишком кабельтовых влепил… Как попасть умудрились, практически без пристрелки? Видимо, судьба. Взорвался так, что обломки на милю почти разлетались. Похоже, никто там не спасся. Кстати, от него нам больше всего и досталось на орехи. Так что поделом!

– Поднимайте же меня! Ну, живо… Флаг мой на место верните. И так все главное уже пропустил… Ох, грехи мои тяжкие… Батюшки! А это кто? Рядом-то, почти борт в борт идет?

– Рейценштейн. Вон на мостике: сам адмирал, Кирилл Владимирович, Степанов, Нирод, Беренс… Вся ваша старая «банда», Всеволод Федорович! Они-то на «Варяге» нас и спасли. Сначала от минной атаки прикрыли. А потом вместе с «Победой» «Ясиму» отгоняли, когда решили было, что он нас по примеру Рейна протаранить намеревался. Но шли сейчас дальше. Разве же так можно? Почти под борт подлезли. У нас же управление только машинами, ну, а как всей махиной навалим? Наверное, наше давешнее «ура» услыхали.

– Ведите-ка меня на палубу. Хочу всем нашим, «Варягу» и «варяжцам» поклониться…

* * *

Порт-Артур с утра гудел как растревоженный улей. Суета озабоченных штабных офицеров, беготня вестовых, разбуженные с ночи врачи и медсестры, «пожарный» выход в море трального каравана, трех канонерок, полудюжины миноносцев, нескольких буксирных пароходов, а вслед за ними плавгоспиталя «Казань», однозначно свидетельствовали – был большой бой. Идут буксиры и плавгоспиталь – значит, крепко кому-то из наших досталось. К беспокойству за судьбу флота и крепости примешивался страх за родных и близких, за друзей и знакомых. Но ведь идут-то с символическим охранением всего. Или не опасаются встречи с японцами? Значит? Да неужто?! Неужели одолели наши супостата? Как? Где? И почему не возвращаются до сих пор? Вопросов у ожидающих становилось все больше, но вот ответы…

Сначала поползли слухи, один занятнее другого. Рефлексирующая часть крепостного общества успешно заводила сама себя и окружающих до тех пор, пока на досках объявлений в нескольких местах города практически одновременно не появились машинописные листки одинакового содержания. Из трех строк информационного письма морского штаба можно было уяснить следующее: всех жителей просили сохранять спокойствие и ждать возвращения флота. Было большое сражение. Враг разбит. Но потери и с нашей стороны есть. Хотя у японцев они многократно больше.

Однако то, что в госпитале срочно устанавливали новые койки, а два пустовавших здания неподалеку санитары и врачи лихорадочно готовили к приему большого количества пациентов, ставя железные печки, таская дрова, кипятя воду и расстилая койки на одеялах и матрацах прямо на голом полу, оптимизма не добавляло.

Наконец, в два часа пополудни на горизонте в море показалось небольшое облачко дыма, материализовавшееся вскоре в растущий под ним до боли знакомый пятитрубный силуэт, за которым, как низкие тени, по пятам следовали еще два корабля, размером поменьше. Все бинокли, все подзорные трубы, все глаза в крепости следили за ними, буксиры тем временем бросились разводить бон…

«Аскольд» подходил к Тигровому Хвосту, почти не сбрасывая скорости. За ним, как пристяжные в тройке, чуть подотстав, бежали два крейсера 2-го ранга типа «Новик», но кто именно, разобрать сразу было сложно. И только когда они подошли совсем близко, стало ясно, что это «Изумруд» с «Жемчугом».

На мачте «Аскольда» трепетал флаг командующего флотом. Крейсер быстро прошел канал, лихо отработав машинами, развел буруны под кормой, развернулся и так же виртуозно, почти без помощи портовых баркасов, пройдя входную узкость Восточного бассейна, подал швартовы на адмиральскую пристань, прямо за кормой накануне введенного в бассейн подорвавшегося на мине броненосца «Орел». Почти вся команда и офицеры «бородинца» высыпали наверх, с тревогой наблюдая за происходящим.

На бортах «Аскольда» были заметны несколько пробоин, под разными углами торчали стволы трех явно подбитых шестидюймовок, а его щедро посеченные осколками трубы и котельные вентиляторы чернели оспинами многочисленных отметин… В сам порт никого не пускали полицейские, жандармы и патрули моряков. Народ постепенно собирался напротив, на возвышенности над недавно докопанным котлованом нового большого дока, где сейчас в самом разгаре были работы по бетонировке, устройству ворот батопорта и монтажу насосного оборудования. Оно было получено от немцев через Циндао, куда за ним бегал все тот же «Аскольд». Трудившиеся на строительстве дока, и русские, и китайцы, оставив работу, всем скопом высыпали наверх, посмотреть, что происходит.

Со стороны города было видно, как с борта крейсера, еще не успевшего даже обтянуть швартовы, сносят на носилках нескольких человек и передают на руки врачей. Вот их уже укладывают в каретах и с эскортом сотни казаков везут по направлению к госпиталю… Вот еще носилки, еще… На «Аскольде» медленно сполз с фор-стеньги флаг комфлота, а вместо него с небольшой задержкой взлетел под клотик контр-адмиральский.

«Господи! Что же это? Кого же на носилках-то? Неужели самого?! Неужели Степана Осиповича… Да что же это, право! Как же так…»

Между тем с «Изумруда» и «Жемчуга» также сносили и сводили раненых. Прямо на артиллерийскую пристань. Для экономии времени крейсера сошвар-товались бортами, и теперь пострадавших моряков с «Жемчуга» передавали на берег через палубу «Изумруда». Но вот на фалы «Аскольда» взлетели флаги сигнала. Малые портовые буксиры, быстро подбежав, помогли ему развернуться в бассейне, и вскоре крейсер, в сопровождении пары «камушков», уже прошел входной бон внешнего рейда и, развив приличный ход, вновь устремился в море.

Прошел час… Второй… И за это время все перемешалось в городе и в порту. Ушли неверие и сомнения, уступив место восторгу и сумасшедшему веселью – МЫ ПОБЕДИЛИ! Так было у одних. И их было большинство… Ушли муторное томительное ожидание и скребущее сердце предчувствие потери дорогого человека, уступив место скорбному ужасу и неизбывной боли. Так было у других. У тех, кто уже знал – он не вернется… Были и те, для кого весь мир заслонили муки и боль того, кто лежал сейчас на операционном столе или ожидал на него своей очереди… Их было еще немного. Пока немного. Весь скорбный список никто не оглашал. О ком-то поведали раненые товарищи, что-то шепнули пришедшие на крейсерах корабельные врачи и фельдшеры. Кого-то страшное известие настигло с порученцем штаба флота, кому-то успел сказать знакомый матрос с «Изумруда» или «Аскольда». Весточки беды приходили по-разному. Горе было общее, одно.

Но и счастье было общее. Со слезами на глазах. И военные, и гражданские, мужчины, женщины и дети, все кто мог, все кто был в силах, кто не был раздавлен горем, кто так долго этого ждал, шли к порту. Шли встречать наш ФЛОТ. Так ждали своих героев Петербург и Севастополь. Ждали после Гангута, после Тендры и Калиакрии, ждали после Синопа. И вот сейчас ЖДАЛ своих героев Порт-Артур.

Вечерело… И вот, наконец! Золотая гора дала семафор: видны дымы на зюйд-ост. А вскоре и с менее высоких мест, с Тигровки, от Госпитальной можно было рассмотреть далеко в море широкую дымную полосу, медленно расползающуюся по темнеющему горизонту.

Медленно, совсем не так, как хотелось встречающим, росла эта дымная полоса. Но время было уже не властно остановить ее… Наконец, из сгущающейся над морем на западе вечерней мглы начали вставать мачты. Мальчишки тут же наперебой начали считать, сколько же там кораблей. Кто-то лез на плечи старшим, кто-то облепил фонарные столбы, кто-то забирался на крыши и лестницы.

– Идут! Наши идут! Один… Два… Двенадцать… Пятнадцать… Ура! Наш ФЛОТ идет!!!

– Смотрите, встречать едут!

Было видно, как в порту на миноносец садятся морские и армейские офицеры, включая коменданта крепости и его свиту.

– Смотрите: с ними и святой отец с НАШЕЙ иконой! Слава тебе, Царица Небесная!

Вот миноносец уже выходит из ковша. А там, в море…

Корабли, стараясь выдерживать интервалы и строй, неспешно приближались за развернувшимся тральным караваном. На их уцелевших и даже на обломанных мачтах развевались стеньговые флаги. Скоро их всех уже можно было узнать. И пересчитать.

– «Александр» впереди! Да. Это он ведет…

– «Александр», «Цесаревич», «Таврический», «Суворов», «Ретвизан», «Петропавловск», «Святители», «Полтава»…

– Крейсера идут за «Аскольдом». «Богатырь» или кто-то из его типа, но один только. Транспорты сзади, с ними еще крейсера!

– Да, «Светлана», похоже. И «Паллада» там же. И даже «Мономах» вроде как…

– А «Севастополя»-то нет. И из небогатовских один только. И старика нашего «Сисоя» не видать.

– «Пересвет» буксиры ведут. Чуть живой он, похоже…

– Это – «Пересвет»?! Да, и раскатали же его… Спаси и помилуй, Господи, рабов твоих…

– И «Рюрика» нет. Из владивостокских вообще только «Россия» и «Громобой». Тузик тоже на буксирах. – Господи боже… А как он искалечен-то! Две трубы, как корова языком… Но Руднев на нем. Смотрите – стеньги нет, но флаг контр-адмиральский под фор-марсом!

– Боже мой… Все ведь они избиты, смотреть страшно. Места живого нет. Посмотрите, как «Цесаревичу» и «Александру» досталось, в бинокль видно уже вполне. И «Потемкину», кстати, тоже. То-то будет нам всем работенка…

– А «Баянчик»-то наш где? И… «Новик» я с крейсерами не вижу…

Вдруг на Золотой горе грохнула комендантская пушка и на сигнальной мачте взвились многочисленные флаги, привлекая всеобщее внимание.

– Читайте, молодежь! – кивнул головой мальчишкам пожилой офицер-кораблестроитель, влезший на стоящий у стенки кессон. – Ну! Читайте, кто моряком стать хочет!

– Государь император поздравляет флот Тихого океана со славной победой! Сделано хорошо! – С разных сторон вразнобой зазвенели голоса мальчишек.

– Ура-а-а!!

Со звонниц били в колокола… Внезапно все потонуло в грохоте: дым заволок батареи на Электрическом утесе и Золотой горе. Тут же ахнуло в море: флот отвечал.

– Ура!! – на разные лады катилось над портом, над городом, морем и кораблями.

В этот многоголосый клик вплеталось и звонкое:

– Вань Суй!! – Китайцы, также высыпавшие на улицы, радовались, казалось, не меньше чем русские. Еще бы! Ведь побиты японцы. Наконец-то! Значит, расплата за позор Вэйхайвэя, за сдачу Порт-Артура, за гибель флота Поднебесной, пришла.

Гремели залпы салюта. Главного победного салюта флота России в этой войне.

Наши пришли. С победой!

Из книги «Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А. В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца «Сисой Великий»

Морской сборник, № 6 за 1920 год, № 1 за 1921 год

Мне пришлось идти в средний отсек, к поврежденному взрывом перепускному клапану, из которого выбило забивку, сделанную в начале боя, и оттуда хлестала вода, тугой струей дюймов десять-двенадцать диаметра. Это случилось оттого, что увеличилось давление воды из-за дифферента корабля на нос, причиненного затопленным носовым отделением. Около клапана пришлось повозиться, так как напор был силен и все, чем мы хотели заткнуть его, вышибало обратно. Воды было почти по колено, так как одновременно появился у броненосца крен на этот борт от затопленного коридора. Коридор, вероятно, залило через болты и швы броневой плиты, сдвинувшейся от удара большого снаряда.

К месту нашей работы пришел старший офицер, кавторанг Ивков. Георгий Авенирович внешне казался совершенно спокойным. Я ему возбужденным голосом доложил, что трудно заделывать эту течь, на что он, смотря на нашу работу, сказал: «Что же поделать, все же нужно попытаться», после чего быстро поднялся наверх. В конце концов, нам удалось забить клапан сделанным здесь же на месте обрубком бревна, обмотанным рубашкой, и поступление воды сразу уменьшилось.

Поднявшись на палубу, я увидел, что, не желая служить мишенью, наш «Сисой» сделал коордонат вправо, покинул строй и уменьшил ход. Возможно, именно благодаря тому, что мы теперь шли тише, напор воды спал, мы и достигли успеха в своем сражении с исковерканным клапаном. Вскоре «Севастополь», тоже изрядно избитый, почти догнал нас по левому борту, в расстоянии полкабельтова, причем на верхней палубе его стояло много народу; видны были офицеры, и вдруг все они замахали фуражками и закричали громкое «ура».

Такое же «ура» полетело и с нашего броненосца, на юте которого собралось около 150 человек. Я, поддавшись общему чувству, не разбирая, сам кричал «ура», не зная причины общих криков неожиданного торжества. Собственно, как потом оказалось, особенной разумной причины и не было; просто на «Севастополе», увидя «Сисой» в клубах дыма и пламени, несколько офицеров, стоящих вместе, замахали приветственно фуражками, заметя на 12-дюймовой башне лейтенанта Залесского, спокойно сидящего наполовину вне башни.

Команда «Севастополя», увидев это, вероятно, поняла по-своему, кто-то крикнул «ура», которое мигом было подхвачено обоими кораблями. В общем, это «ура» пришлось весьма нам кстати, так как сильно подбодрило команду, среди которой еще царило уныние после поразившего нас известия о ранении адмирала Чухнина, переданного со «Святителей» семафором.

Только после боя узнали мы, что наш «Сисой» оказался причастным к этому несчастью. Когда адмиралу доложили, что наш броненосец подбит, садится носом и вот-вот выйдет из строя, он сам захотел нас увидеть. Но пожар и дым с ростр «Святителей» затрудняли видимость, и Григорий Павлович вышел далеко на крыло мостика. Где в ту же секунду и был сражен двумя осколками снаряда, лопнувшего на броне носовой башни. Оба они угодили ему в живот. Несмотря на страшные муки, адмирал наш оставался в сознании еще минут десять, запретив сносить себя вниз, а потом приказал передать командование контр-адмиралу Рудневу и впал в забытье. Через два часа его не стало…

На юте я пробыл, вероятно, минут двадцать. Сначала было стоять ничего себе, так как все мы старались держаться за башней; затем бой удалился, и осколки перестали долетать. Хотя нужно было проверить, как обстоят дела с поступлением воды в средний отсек, я не ушел с юта, чтобы не дать команде бросить шланги и разбежаться. Однако я и сам чувствовал себя сильно не по себе; нервно тянул папиросу за папиросой, переминался с ноги на ногу; и наконец, пожар стал быстро утихать, и я подрал вниз, так как получил приказание запустить турбины для откачивания воды из носового отсека.

В это же время на баке старались под руководством старшего офицера завести пластырь на пробоины в носовом отделении, опустившиеся ниже уровня воды от сильного дифферента. Пластырь мало помогал, так как ему мешали шест противоминных сетей и само сетевое заграждение. Сначала я пустил две турбины, но вскоре трюмный механик просил пустить третью и четвертую. Пришлось это сделать, несмотря на то, что динамо-машины оказались сильно перегруженными. Надеялся больше всего на кормовую динамо-машину, поставленную перед нашим уходом в плавание Балтийским заводом, на котором она раньше работала на электрической станции.

Я наиболее перегрузил ее: вместо 640 ампер на 1100, а остальные три вместо 320 – на 400. С этого момента почти до самого окончания боя я находился при турбинах и динамо-машинах, переходя от одной к другой и наблюдая их работу. Работали они отлично, без всякого нагревания до следующего дня. И тем нас, безусловно, спасли.

Ходя по палубам, я забежал на минуту в свою каюту за папиросами, которых, увы, не нашел, так как от моей каюты и соседней с нею остались одни ошметки и громадная дыра в борту. Чувствуя все-таки желание курить, я забежал в каюту командира, где бесцеремонно и набил свой портсигар. Его каюта была цела, но адмиральский салон был исковеркан: стол разбит, в левом борту дыра такая, что тройка влезет; 75-миллиметровое орудие этого борта лежало у стенки правого, вместе с двумя бесформенными трупами комендоров, из которых один представлял собой почти скелет, а другой был растерзан пополам.

Временами сверху приходили различные и противоречивые известия, так как бой сместился, наш отряд в нем участия не принимал, и ничего было не видно толком. Похоже, около того времени прибилась к нам подбитая в корму и изрядно осевшая в воду «Победа»: она не могла угнаться за двумя другими «пересветами», которые быстро от нас отрывались.

Внизу было неважно: носовой отсек на батарейной палубе был залит до главной носовой переборки, которая пучилась и пропускала в швах; носовые погреба на метр залились водой, но оттуда ее успевали откачивать. Переборку укрепляли, чем могли, ставя подпоры. Вода текла уже по жилой палубе, просачиваясь через переборку. Трюмный, гидравлический и минный механики и старший офицер старались укреплять ее: тащили еще бревна, плотники здесь же делали клинья, шла спешная и лихорадочная работа.

Пожар батареи через час-полтора после начала прекратился совершенно. Вероятно, сам по себе, так как больше было нечему уже гореть. На палубе валялись выгоревшие патроны и пустые гильзы, стенки и борта были черны; на них и с подволока свисали в виде каких-то обрывков проволок обгоревшие провода. Шестидюймовые пушки, совершенно черные, угрюмо молчали, и около них хлопотали обгоревший плутонговый командир лейтенант Буш и мичман Блинов с несколькими комендорами.

Семена Федоровича явно лихорадило, поскольку ожоги у него на лице, шее и руках были весьма обширны, однако никакие уговоры уйти вниз не действовали. Противоожоговую мазь и бинты наложили ему тут же сами комендоры. Благо индивидуальные пакеты и аптечки были под рукой – опыт «Рюрика» у Кодзимы был учтен. Но выглядел он сейчас в белой чалме и с бинтами на руках весьма импозантно.

Артиллерийские офицеры и их подчиненные старались силой расходить ручные подъемные и поворотные механизмы, что пока им не удавалось, так как медные погоны от жары покоробились и местами оплавились. От сильного напряжения в течение нескольких часов я приобвык и стал мало чувствителен к окружающей обстановке, так что несколько обгоревших до костей трупов в батарее не производили почти никакого впечатления, и я спокойно спотыкался и наступал на них. Затем я опять вернулся вниз к своим турбинам и динамо-машинам.

В офицерских отделениях лежали раненые, человек сорок, стонали, и около них хлопотали добровольцы из команды под руководством подшкипера, который самостоятельно принял как бы роль выбывших из строя докторов. Оба доктора лежали рядом и, хотя и пришли в сознание, но были пока так слабы, что не могли двигаться.

В почти таком же положении находился лейтенант Овандер, около него хлопотал какой-то сердобольный телеграфист. Поговорив с Эдуардом Эдуардовичем и перебросившись несколькими словами с докторами и с некоторыми ранеными из команды, чтобы их ободрить чем-нибудь, я сообщил, что бой пока кончился, все в порядке, и мы идем в Порт-Артур хорошим ходом – небольшая ложь, но мне хотелось сделать что-нибудь приятное им, так как жалко было смотреть на сморщенные, покрытые желтой пылью пикриновой кислоты лица.

Потом я зашел в кормовое подбашенное отделение 12-дюймовых орудий, где застал прислугу подачи в столь же спокойном настроении, как и их командира башни – лейтенанта Владимира Ивановича Залесского. Они деловито производили подачу, причем старый квартирмейстер хриплым монотонным голосом обещал кому-то «побить рожу», если он будет еще трусить. Мне так было приятно присесть на несколько минут около этих спокойных людей и переброситься с ними несколькими словами.

Вскоре стало очевидным, что удалось, наконец, нашим трюмным не только взять затопления под контроль, но и начать понемногу откачиваться. Нос наш даже несколько приподнялся: старший офицер Ивков сказал, что теперь пластырь, кажется, прилег удачно, после того как удалось срубить мешавший сетевой выстрел.

Потом была сыграна минная атака, и я выбежал наверх. Но оказалось зря, японские крейсера и миноносцы обгоняли нас справа и далеко впереди, причем совсем не выказывали намерения нападать. В виду у нас пока еще был и транспортный караван, а с ним три наших крейсера. Они, по-видимому, только что бились с японцами, «Мономах» здорово горел. Но при виде наших броненосцев враг немедленно ретировался, что положительную роль сыграло в душевном настрое команды. Затем мы от транспортов отошли дальше в море. Крейсера же остались с ними. Потом, следуя приказу адмирала, «Сисой» и все наши броненосцы повернули «вдруг» на северо-восток, там слышались выстрелы наших и неприятельских пушек. Мы, как могли, спешили туда. И, как показала жизнь, поспели как раз вовремя.

Вскоре окрылись по курсу слева идущие нам навстречу четыре корабля с «Громобоем» во главе, а затем и японцы, всем флотом гнавшиеся за ними и уже поджегшие шедшего у наших в конце «Ослябю». Адмирал наш тут же начал забирать вправо, но дальнейшего хода сражения я себе точно представить потом не смог, так как практически все его время носился по низам: от динамо к турбинам и обратно, потом всеми, кого смогли собрать, крепили щит у пробоины в корме, потом снова аврал в носу, где от близких разрывов и сотрясения броненосца, когда нам били по верхним частям, пластырь сдал, и течь достигла размеров критических, в результате чего вода до половины затопила носовой погреб.

Наверху раза три или четыре кричали «ура», пробегавший за чем-то в свою каюту лейтенант Апостоли, запыхавшись, крикнул нам, что подходит Макаров и что славный «Новик» только что подорвал «Микасу» минами! Тут мы все тоже как безумные кричали «ура», и, похоже, даже силы наши прибавились. Первой мыслью было бежать наверх, посмотреть. Но я не мог бросить своих людей, занятых важной и неотложной работой.

Когда я опять был в носу, Георгий Авенирович, наш старший офицер, пришедший посмотреть за нашими делами, принес новые радостные известия. Но с ними и горькие. Радостные – что тонут или даже потонули уже три больших корабля у японцев. А горькие – что на его глазах погиб наш красавец «Баян», а до этого взорвался «Витязь». Но как же всем нам хотелось верить, что если Макаров с лучшими и неповрежденными кораблями успел нам на выручку, японцы, в конце концов, не выдержат! Поэтому даже это печальное известие не сломило бравого настроя команды. И воду постепенно из погреба удалось вновь откачать. Не всю, но почти до прежнего уровня.

Ход наш был во время этого боя до 10 узлов, затем мы его снизили, по словам старшего офицера, узлов до восьми или менее, поэтому никакой решающей роли в бою уже не имели. Да и по нам почти не стреляли. Вскоре пушки замолчали совсем. Когда сражение окончилось, мы уже стояли вовсе без хода и лихорадочно заводили пластыри, потому как действительно находились на грани затопления. Но самым занятным было то, что течь в корме несколько приподняла нос, облегчив тем самым наше общее удручающее положение.

С наступлением темноты мы совсем отстали от флота и оказались в компании с имевшим ощутимый крен «Ослябей» и догнавшей нас, все еще дымящейся «Победой». Возле нее держались два наших дестроера, а немного дальше – крейсера «Олег» и «Очаков», которых, со слов старшего офицера, оставили с нами «на всякий случай». С них нам и передали, что, судя по всему, неприятель наш жестоко разбит. Но на особые проявления радости не было ни сил, ни времени – шла отчаянная борьба с водой за спасение броненосца. Огни были скрыты, закрыто все освещение до жилой палубы. Так как атак пока не было, то я большей частью был внизу. То у своих машин, то в верхнем офицерском отделении, где собрались почти все офицеры около наших пострадавших докторов. Сидели, спокойно разговаривали о минувшем дне, о нашем положении, гадали, кто утоплен у неприятеля, кто у нас, курили и ели корнбиф прямо руками из коробок. Сошлись в общем мнении, что победили, слава богу, мы. Но вот вопрос: какой ценой? Кто-то сам видел, как страшно погиб «Витязь». С мостика дошли слухи, что мы потеряли лучших наших адмиралов: Макарова, Чухнина, Руднева, Небогатова и нашего начальника – Григоровича. И вести эти к празднованию совсем не склоняли. Команда тоже сидела группами, кроме людей у оставшихся исправных пушек, а именно: кормовой башни, которую удалось все-таки опять починить, носовой верхней шестидюймовки и двух 75-миллиметровых в верхней батарее – по одной с борта, и еще одной шестидюймовой пушки левого борта в батарее. Ее ворочали вручную четыре человека с большим трудом. Были люди и у кормового пулемета, хотя его полезность при минной атаке была весьма сомнительна. За отсутствием гербовой команде тоже выдали ящики с корнбифом, и она ела его, запивая водой с красным вином. На всякий случай я приказал двум моим доверенным квартирмейстерам втащить в погреб мин заграждения два зарядных отделения мин Уайтхеда, в которые вставил фитильные запалы. Затем погреб заперли. Это я сделал на случай, если понадобится ночью выбрасываться на берег и уничтожать корабль.

После чего пошел на мостик, где узнал от старшего штурмана лейтенанта Бурачка, что мы идем на север, и так как компасы в боевой рубке не действуют (а ходовая вместе с мостиком была исковеркана полностью), то правим по Полярной звезде. На спардеке собралась большая часть офицеров; все говорили, чтобы хоть луна-то поскорей взошла, по крайней мере, миноносцы не осмелятся атаковать, будучи видными издали; я оспаривал это мнение и желал продолжения темноты. Плохо слыша своими поврежденными ушами, я злился, что говорят слишком тихо и что меня не понимают с первого слова, так как почти все оглохли еще в дневном бою.

В это время опять сыграли водяную тревогу. Оказалось, что поступает вода в румпельное отделение. Я побежал в корму, чтобы пробраться к люку в рулевое отделение, и там встретил старшего офицера, спускавшегося вниз. Из рулевого отделения кто-то крикнул, что «румпельное затоплено совсем, но в рулевом еще воды нет; правим на ручном штурвале с большим трудом». Так как в рулевое отделение, кроме старшего офицера, полезли трюмный механик Кошевой с трюмными и минный механик Щетинин, то я остался в кормовом отделении и начал готовить нашу последнюю кормовую турбину.

Некоторое время мы шли под ручным управлением, а затем пришлось это бросить, так как рулевое отделение мало-помалу тоже затоплялось водой, и вскоре люди на штурвале оказались стоящими по живот в воде. Тогда старший офицер приказал всем выходить и затем задраили люк рулевого отделения. С этого момента наш еле ползущий броненосец почти лишился способности управляться.

Наконец взошла луна, и стало довольно светло, миноносцев противника по-прежнему не было. «Ослябя» с «Победой» ушли вперед и были едва видны. Повозившись опять около турбин, посмотрев на то, как понемногу через носовую переборку хлещет из швов вода, я опять вышел наверх, присел на какой-то ящик и от усталости заснул с мыслью, что если мы вдруг начнем тонуть окончательно, кто-нибудь да разбудит.

Проснулся я сам, вероятно от холода, так как все ноги мои были мокрые и я дрожал. У нас по корме держались наши два истребителя. Стало веселее. Я спустился вниз к своей разрушенной каюте, где в куче всяких предметов разыскал носки и сапоги и переобул свои окоченевшие ноги. От минного механика узнал, что мы идем в Вэйхайвэй, где попытаемся завести новый пластырь, что вода мало-помалу все одно прибывает и что, вероятно, часа через три-четыре мы пойдем ко дну, если не доберемся до порта. Обойдя опять все свои помещения, приободрив, насколько мог, стоявших у динамо-машин и турбин измученных минеров и минных машинистов и сообщив им, что может быть, скоро дойдем до порта, я вышел наверх, в верхнее офицерское отделение, где лежали раненые.

Оказалось, что Овандер уже очнулся и находится около командира; фельдшеры тоже очнулись и делают перевязки раненым. Оба же доктора по-прежнему лежали в лежку. Выйдя наверх, я увидел команду и часть офицеров, занятых починкой баркаса и готовящих его к спуску. Остальные плотники в это время строили нечто вроде плота на юте. Это зрелище совсем не порадовало.

Однако, несмотря на волнение моря, наш «Сисой» пока держался, штурманский офицер Шанявский сказал мне, что до Вэйхая час-полтора пути. Пришло приказание уничтожить, на всякий случай, все секретные книги, оружие, приборы и прочее. Я побежал на станцию беспроволочного телеграфа, в развалинах ее мы, вместе с прапорщиком Янченко, едва отошедшим от серьезной контузии, полученной им в первый час боя, нашли и выбросили шифры. Вскоре меня вновь вызвали к турбинам, где возникли новые неполадки…

Когда же я опять поднялся наверх, мы уже стояли в гавани, рядом с нами стоял, накреняясь, избитый «Ослябя», а за ним – севшая в воду до первого ряда иллюминаторов «Победа». Эсминцы наши брали с нее уголь. Крейсера же в порт не входили. На удалении не более мили от нас, на рейде стояли и японские броненосцы «Хацусе», «Фусо», крейсер «Иосино» и четыре их контрминоносца. Причем выглядели они все куда менее растерзанными, чем мы, и, глядя на них, в голове начали роиться всякие дурные мысли. А вдруг это отряд, пожаловавший сюда по нашу душу, как в Чемульпо в первый день они пытались взять «Варяг»? Но у нас, пусть и чисто внешне, силы были: три броненосца, два крейсера и два истребителя. Между нами и японцами стоял большой английский крейсер с готовыми к бою орудиями обоих бортов, поднятым стеньговым флагом и каким-то сигналом на мачте. Как я позже узнал, англичанин сообщал, что откроет огонь по первому, кто начнет враждебные действия в порту, вне зависимости от национальности.

Подошел портовый катер с командирами «Осляби» и «Победы» на борту, и наш командир, перебравшись на него, убыл к англичанам, обсуждать, на каких условиях мы можем провести ремонт и уйти в Порт-Артур. Через два часа командир вернулся, «Сисой» к этому времени еще опустился и сел на грунт носом. С одной стороны, это было хорошо, гибель нам теперь не грозила, с другой стороны – мы уже не могли никуда уйти из гавани.

Командир прислал приказание всем офицерам собраться на спардеке. Придя, я нашел там почти всех офицеров, способных стоять на ногах. И вот вошел Мануил Васильевич с измученным лицом и сказал нам, что «он, не видя больше исхода и не имея возможности что-нибудь предпринять, принял решение интернироваться, что он сам лично даст ответ в этом перед Родиной и царем». Все стояли как пораженные громом, почти никто не сказал ни слова, только старший офицер воскликнул: «Но ведь это же позор, нужно что-нибудь делать!» Ответил ему лейтенант Малечкин, наш изрядно пораненный в бою осколками старарт: «Давайте, Георгий Авенирович, колеса ”Сисою” приделаем. По дну до Артура и доедем!»

Дальше все было как в тумане. Пришел английский офицер и несколько рабочих, офицер попросил провести его по поврежденным отсекам для составления ведомости ремонтных работ. Я долго водил его по кораблю. Тем временем пришло телеграфом через Циндао разрешение на интернирование нашего броненосца. Причем, в связи с тяжелыми повреждениями корабля, нам всем было приказано оставаться на борту. Вечером спустили флаг. На следующий день разразился шторм, но в закрытой гавани «Сисой» выдержал его сравнительно безболезненно. Затем выгружали в береговой арсенал остатки боезапаса и оружия, замки с пушек и прочее имущество.

Через два дня после интенсивного обмена телеграммами решилась судьба наших броненосцев-крейсеров.

По указанию Петербурга, «Ослябя» и «Победа» тоже разоружились. Но некоторые из их офицеров во главе с командиром «Осляби» отбыли в Порт-Артур по приказу наместника. Они ушли той же ночью на истребителях, конвоировавших нас до Вэйхайвэя. По-видимому, на флоте была большая убыль в командных кадрах. Нас это решение уже не коснулось. Поскольку командир «Победы», раненный в бою осколком в руку, чувствовал себя неважно, а вскоре и вообще слег в местный госпиталь с неожиданным приступом лихорадки, Мануил Васильевич остался старшим начальником над всеми интернированными российскими кораблями.

Потекли длинные однообразные дни. Вэйхайвэй – не полноценная английская база, а только угольная станция и не имел дока, поэтому подводные пробоины на наших кораблях сначала заделывали с помощью водолазов, затем пришел нанятый американский спасательный буксир, и заделка пробоин пошла быстрее. Наконец удалось откачать воду из носовых отсеков, и «Сисой» всплыл.

Но мы были не одиноки. Японские корабли стояли у другого берега бухты. Они, как оказалось, тоже были слишком повреждены, чтоб дойти до Чемульпо и по протесту командиров наших кораблей, должны были или в течение 24 часов разоружиться, или выйти в море. Несмотря на всю приязнь английской администрации к японцам, провести ремонт кораблей в 24 часа было немыслимо, и японцы, после долгих сношений по телеграфу с Токио, также вынуждены были разоружиться. Только два их дестроера ушли под покровом ночной темноты, не открывая огней. Если верить англичанам, то на одном из них находился в бессознательном состоянии раненый командующий японского флота адмирал Того.

Резонно опасаясь столкновений между экипажами кораблей воюющих стран на берегу, английская администрация установила определенные дни схода на берег для русских моряков и другие для японцев. Причем разрешалось отпускать на берег не более двадцати человек команды в день. Стычек, таким образом, удалось избежать, хотя о большем количестве увольнений и думать не приходилось – слишком велик был объем ремонтных работ, который мы вели как своими силами, так и с помощью рабочих и мастеров двух законтрактованных английских фирм. Дела шли вполне споро. При этом нужно честно признать, никакой неприязненности между нами и англичанами не было. Работу свою они делали на совесть и весьма быстро. Мне же удалось подсмотреть у них несколько оригинальных технологических решений.

Уже через пять дней после подписания мира, 4 марта, за нами пришли «Три Святителя» и «Пересвет», а с ними, на всякий случай, буксиры «Силач» и «Русь». Вскоре в их сопровождении, отдав салют британскому флагу, наши броненосцы пошли своим ходом во Владивосток, где, как мы уже знали, ждала нас торжественная встреча. Японские корабли остались стоять в Вэйхайвэе.

Флот под флагом адмирала Всеволода Федоровича Руднева салютовал нам как героям, что многих, в том числе и нашего командира, растрогало до слез. Боевые корабли стояли в Золотом Роге на бочках в двух длинных колоннах, а мы проходили между ними на назначенные нам места напротив флагманских броненосцев – «Александра» и «Цесаревича», на котором держал флаг командующий. Кульминацией стало вручение Рудневым на мостиках «Святителей» и «Победы» их командирам Веницкому и Зацаренному контр-адмиральских погон. Наш командир тогда адмиралом не стал, но получил Владимира с мечами и Золотое Георгиевское оружие «За храбрость». Многие офицеры и нижние чины наших трех броненосцев были также награждены орденами и Георгиевскими крестами, а памятные медали за сражение у Шантунга получили все. Что уж греха таить, после интернирования, которое в нашем понимании легло пятном на замечательную победу, одержанную флотом у Шантунга, мы ждали совсем другого приема.

И как же жаль все-таки, что не удалось нам вместе со всеми поучаствовать в славном деле под Токио! Но в который уже раз перебирая в памяти события боя и обстоятельства, приведшие нас в Вэйхайвэй, могу сказать со всей определенностью – до Дальнего, или тем более до Порт-Артура, броненосец наш довести было практически невозможно. То же справедливо отнести и к «Ослябе» с «Победой»…

Еще через две недели, после того как отшумели все торжества, связанные с победным окончанием войны и прибытием к нам в гости германской эскадры, проходившие в высочайшем присутствии двух императоров, я был назначен старшим минным офицером на «Ретвизан». Мой предшественник уходил на Черное море с повышением, оставляя после себя вполне налаженное, если не сказать, идеальное хозяйство. Само это назначение стало для меня сюрпризом, тем более что на этом броненосце держал свой флаг мой дорогой отец.

Эпилог

Телеграмма наместника Е.И.В. на Дальнем Востоке адмирала Е. И. Алексеева 29 декабря 1904 года, № 1442 (РГИА ВМФ. Фонд А34-1904, ПА-2. Дело П14/12)

Его Императорскому Величеству государю императору Николаю Александровичу

Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству: сего 29 декабря, в 9 часов 15 минут утра местного времени, получена мною телеграмма контр-адмирала Иессена о решительном сражении нашего флота под командованием адмирала Макарова с японским, имевшем место в день 28 декабря в ста – ста пятидесяти милях восточнее мыса Шантунг, в Желтом море. Согласно этой телеграмме, флот наш, хотя и понес потери в судах и в их экипажах, вражеские соединенные эскадры решительно разгромил. И морем на всем театре боевых действий отныне владеет безраздельно. По моему разумению, итоги этого сражения возможно соизмерить лишь с итогами Чесмы, Лепанто или Трафальгара. Из 12 неприятельских кораблей линии смогли спастись бегством один броненосный крейсер и два броненосца, но эти последние крайне повреждены и спрятались в английском Вэйхайвэе. Мы настаиваем на их интернировании. В чем прошу содействия МИДа по его линии. Остальные девять японских линейных судов утоплены. Также уничтожены не менее шести их бронепалубных крейсеров и не менее десяти минных судов. По предварительной оценке, потери противника в личном составе убитыми и потонувшими превышают 6000 офицеров и нижних чинов.

Наш флот понес также потери, хотя и не сравнимые с японскими. После сражения затонул поврежденный броненосец «Севастополь», в бою геройски погибли броненосные крейсера 1-го ранга «Витязь», «Память Корейца», «Баян» и «Рюрик», крейсера 2-го ранга «Штандарт» и «Новик», миноносцы «Расторопный» и «Разящий».

В гавани Вэйхайвэй находятся наши броненосцы «Победа», «Ослябя» и «Сисой Великий», поврежденные столь значительно, что до наших портов довести эти суда совершенно не представлялось возможным.

С прискорбием доношу, что в сражении геройски погиб вице-адмирал Чухнин и с ним 1587 офицеров и нижних чинов. Серьезно ранены адмирал Макаров, контр-адмиралы Небогатов и Григорович, легко – контр-адмирал Руднев. Всего раненых 542 человека, из них офицеров 37.

В строю флота Тихого океана находятся 12 броненосцев, 3 броненосца береговой обороны и 6 броненосных крейсеров, без учета трех броненосцев в нейтральном порту. Кроме того, еще два броненосца, миновав Цейлон, идут к нам. По имеющимся сведениям, их приход в Порт-Артур ожидается в последней декаде января.

Английская администрация, подтверждая строгий нейтралитет порта Вэйхайвэй, требует интернирования поврежденных кораблей обеих воюющих сторон. Считаю возможным согласиться на интернирование «Победы», «Осляби» и «Сисоя Великого» до окончания боевых действий, на что всеподданнейше прошу высочайшего дозволения.

Генерал-адъютант свиты ЕИВ, адмирал Алексеев

Приложение

Таймлайн МПВ-2 Декабрь 1904 года

(Все даты по «старому» стилю)

1. Внешняя Монголия. Урга. Неизвестными обстрелян экипаж посланника РИ[24], отправившегося с визитом к Далай-ламе в монастырь Гандантекчинлинг. Легко ранен кучер, а кожаный верх кареты прострелен в нескольких местах. Лошадь понесла, но в итоге больше никто не пострадал. 13.12.04.

2. Лондон. По инициативе первого морского лорда адмирала Джона А. Фишера Управление кораблестроения Адмиралтейства начинает рассмотрение проекта ЛК с двенадцатью 12-дюймовыми орудиями, бронированием по типу «Лорда Нельсона» и 22 узлами хода. Он разработан У. Х. Гардом. Вскоре выясняется, что такой корабль будет чрезмерно велик и дорог, а главное, его смогут принять только три дока в империи. Кабинет предложил Д. Фишеру скорректировать ТТХ нового ЛК. 14.12.04.

3. РИ. Порт-Артур. Вступление в строй после ремонта ЭБр «Победа». 15.12.04.

4. РИ. СПб. Из-за банального трудового конфликта забастовал Путиловский завод. Администрация гибкости не проявила, в итоге в рабочей среде (началось все в Нарвском отделе гапоновского «Собрания ФЗ рабочих СПб») родилась идея подачи челобитной царю – верноподданнического адреса. 15.12.04.

5. Желтое море. Второй бой у Чемульпо, потопление отрядом контр-адмирала Грамматчикова (крейсера «Аскольд», «Богатырь», «Очаков», «Олег») четырех японских транспортов с войсками и снабжением (подорвались на выставленном с русских крейсеров минном заграждении). 16.12.04.

6. СПб. На основании секретной телеграммы Руднева царь, вопреки мнению Сахарова и Алексеева, настоял на переброске сводного 30-тысячного корпуса из-под Владивостока к Ляояну. 17.12.04.

7. Германия. Циндао. Отряд Грамматчикова двое суток ведет починку боевых повреждений. Перед выходом русских крейсеров в море в Циндао прибыл отряд ФОМа в составе БрКр «Фридрих Карл» и «Принц Адальберт», а также четырех БпКр типа «Ганза». 18.12.04.

8. СПб. На ряде предприятий столицы начинаются координируемые Собранием ФЗР забастовки, на следующий день перерастающие в стачку (по оценке МВД бастует около 40 тысяч рабочих). Требуют рабочего законодательства, профсоюзов, «Долой войну» и… Конституции. 20.12.04.

9. СПб. «Прогрессивная» пресса обсуждает приказ Гриппенберга «О дезертирах», по которому более ста военнослужащих (в основном бывшие резервисты) преданы военно-полевому суду. 18–25.12.04.

10. СПб. Император Николай II принимает германских промышленников отца и сына Ланцев, Генриха и Карла. Им предложено организовать кампанию по производству гаммы сельскохозтракторов с калоризаторными (в т. ч. газогенераторными) двигателями и гаммы сопутствующей сельхозтехники.

В 1905–1908 гг. заводы фирмы «Ланц-ЛТМ» (55 % – германский капитал, 45 % – банковский российский и частных инвесторов) открываются в Ростове-на-Дону, Одессе, Царицине и Омске. 18.12.04.

11. СПб. Император Николай II принимает великого князя Владимира Александровича, генералов С. И. Васильчикова и Н. Ф. Мешетича (командира и начальника штаба гвардейского корпуса), нескольких командиров гвардейских полков, министра внутренних дел Плеве и городского главу И. А. Фуллона. Император требует под личную ответственность ВК ВА и остальных присутствующих не допустить кровопролития во время задуманного священнослужителем Гапоном шествия рабочих к Зимнему дворцу и подачи ими государю народного верноподданнического адреса.

По оценкам Плеве в шествии могут принять участие до 50 000 человек, возможны провокации анархистов и социалистов, с целью вызвать массовое кровопролитие. Несмотря на настойчивые увещевания ВК ВА, император Николай II, ЕИВ Александра Федоровна с детьми и ЕИВ Мария Федоровна принимают решение провести ближайшие дни в Зимнем дворце. 22.12.04.

12. Германия. Бремен, «Везер». Заложен БрКр «Ирене» (11 616 т, в нашей истории «Гнейзенау»). 23.12.04.

13. Лондон. Обнародовано подготовленное адмиралом Д. Фишером решение Адмиралтейства о переводе основной части британского флота в отечественные воды. Значительное количество устаревших кораблей подлежит списанию и продаже для оптимизации бюджета. Причина очевидна – рост ВМФ ГИ и возможность ее сближения с РИ в случае выигрыша русскими войны (после концентрации в ноябре в Порт-Артуре русского флота, существенно превосходящего японский, такой исход русско-японской войны представляется Фишеру весьма вероятным). Это может повлечь серьезные внешнеполитические трудности для БИ после возвращения РИФа на Балтику, так как расчеты показывают, что обеспечить двухдержавный стандарт против РИФа и ФОМа невозможно при распылении сил РН по пяти флотам.

Несмотря на недовольство определенной части морских офицеров и представителей колониальных администраций, в целом британское общественное мнение положительно отнеслось к такому решению. «Навал энд милитари рекордс», «Ревью оф Ревьюз», «Вестминстер Газетт», «Дэйли ньюс», «Обсервер», «Дэйли телеграф» и «Дэйли Кроникл» печатают инспирированные Д. Фишером статьи с призывами к «копенгагированию» германского флота. Но наибольший резонанс производит интервью еженедельнику «Сэтэдэй ревю» гражданского лорда Адмиралтейства барона Фархэма Ли, который выразился предельно конкретно: «Англия должна запретить немцам строить флот!» Реакция немецкой прессы на истерику коллег за проливом предсказуемо негативная. 24.12.04.

14. СПб. Народное шествие (около 35 000 человек) к Зимнему дворцу под предводительством авантюриста священнослужителя Г. А. Гапона для подачи царю верноподданнического адреса от рабочих столицы. Текст его в последний момент был подменен радикалами на де-факто политический ультиматум. Перед выходом царя к «выборным от народа» предотвращено покушение на него, подготовленное эсерами-боевиками во главе с П. М. Рутенбергом, затесавшимися среди депутатов. Злоумышленники арестованы и впоследствии повешены. Инцидент не помешал общению императора с подданными, в ходе которого он согласился удовлетворить ряд обращенных к нему просьб и пожеланий. 25.12.04.

15. СПб. Создано германо-российское АО «Байер-Пель» (российский капитал – 45 %). В планах предприятия создание лабораторий и проммощностей для массового выпуска аспирина, уротропина, новокаина и других лекарственных препаратов. Производство планируется в СПб и Москве. 25.12.04.

16. Желтое море. Рандеву у Шанхая 7 БЭТС и 6 ТР с крейсерами контр-адмирала Грамматчикова и капитана 1 р. Засухина; затем конвой во главе с «Рионом» (флаг Засухина) следует в Порт-Артур вдоль китайского побережья, «Лена» и «Днепр» уходят в крейсерство к Формозе, а Грамматчиков с четырьмя бронепалубными кр. 1 р. выдвигается на соединение с эскадрами Чухнина и Руднева. 26.12.04.

17. СПб. Г. А. Гапон вызван в департамент полиции для дачи показаний по делу Рутенберга, однако «новоявленный мессия, народный вождь и заступник» предпочел скрыться из столицы. 26.12.04.

18. Индийский океан. Рандеву у Цейлона отряда БФ в составе ЭБр «Слава», «Бородино», ИМ «Видный», «Громящий», БЭТС «Кронштадт», ТМ «Тамбов» с БЭТС «Свеаборг» с углем из Сайгона. 27.12.04. 19. Желтое море. Выход из Порт-Артура ТОФ (двумя эскадрами под началом Чухнина и Макарова) и части ГЭК из Дальнего к мысу Шантунг. Подрыв «Орла» на плавающей мине недалеко от о-ва Роунд. ЭБр поврежден и вынужден вернуться в базу под флагом контр-адмирала Н. А. Матусевича. При нем С. О. Макаров оставил 8-е отделение ММ: «Сердитый», «Сильный» и «Скорый». 27–28.12.04.

Тактическая организация флота Тихого океана в бою у мыса Шантунг

28. 12. 1904

Командующий флотом: адмирал Макаров Степан Осипович

Начальник штаба флота: контр-адмирал Молас Михаил Павлович

Авангард флота (в оперативном подчинении у начальника Главных сил влота в-а Г. П. Чухнина)

Младший флагман флота, командующий 2-й линейной эскадрой и 1-м отрядом крейсеров: контр-адмирал Руднев Всеволод Федорович

2-я линейная эскадра:

1-й отряд крейсеров (броненосные)

Крейсер 1-го ранга «Громобой»: капитан 1-го ранга Дабич Николай Дмитриевич (флаг контр-адмирала Руднева)

Крейсер 1-го ранга «Россия»: капитан 1-го ранга Арнаутов Константин Петрович

Крейсер 1-го ранга «Рюрик»: капитан 1-го ранга Трусов Евгений Александрович

Крейсер 1-го ранга «Память Корейца»: капитан 1-го ранга Беляев Григорий Павлович

Крейсер 1-го ранга «Витязь»: капитан 1-го ранга Миклуха Владимир Николаевич

4-й отряд броненосцев

Младший флагман 2-й линейной эскадры, командующий 4-м отрядом броненосцев: контр-адмирал Небогатов Николай Иванович

Эскадренный броненосец «Пересвет» (флаг контр-адмирала Небогатова): капитан 1-го ранга Бойсман Василий Арсеньевич

Эскадренный броненосец «Ослябя»: капитан 1-го ранга Бэр Владимир Иосифович

Эскадренный броненосец «Победа»: капитан 1-го ранга Зацаренный 1-й Василий Максимович

При эскадре

Крейсер 2-го ранга «Новик»: капитан 2-го ранга Балк Сергей Захарович

1-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Беспощадный»: капитан 2-го ранга Римский-Корсаков Федор Воинович (командующий отделением)

Контрминоносец «Бдительный»: капитан 2-го ранга Хмелев Сергей Леонидович

Контрминоносец «Бесстрашный»: капитан 2-го ранга Циммерман Георгий Владимирович

Контрминоносец «Бесшумный»: капитан 2-го ранга Скорупо Фома Ромуальдович

2-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Выносливый»: капитан 2-го ранга Рихтер Павел Александрович (командующий отделением)

Контрминоносец «Властный»: капитан 2-го ранга Карцов Виктор Андреевич

Контрминоносец «Внимательный»: капитан 2-го ранга Симон Николай Людвигович

Контрминоносец «Восходящий»: лейтенант Подушкин Михаил Семенович

Главные силы флота (кордебаталия)

Младший флагман флота, командующий 1-й линейной эскадрой: вице-адмирал Чухнин Григорий Павлович

1-я линейная эскадра:

3-й отряд броненосцев

Младший флагман 1-й линейной эскадры, командующий 3-м отрядом броненосцев, контр-адмирал Григорович Иван Константинович

Эскадренный броненосец «Три Святителя»: капитан 1-го ранга Веницкий Иван Андреевич (флаг вице-адмирала Чухнина). Придан из состава 2-го отряда броненосцев

Эскадренный броненосец «Петропавловск»: капитан 1-го ранга Яковлев Николай Матвеевич (флаг контр-адмирала Григоровича)

Эскадренный броненосец «Севастополь»: капитан 1-го ранга Андреев Андрей Порфирьевич

Эскадренный броненосец «Полтава»: капитан 1-го ранга Успенский Иван Петрович

Эскадренный броненосец «Сисой Великий»: капитан 1-го ранга Озеров Мануил Васильевич

При эскадре

2-й отряд крейсеров

Командующий отрядом: контр-адмирал Грамматчиков Константин Александрович

Крейсер 1-го ранга «Аскольд»: капитан 1-го ранга Кроун Николай Александрович (флаг контр-адмирала Грамматчикова)

Крейсер 1-го ранга «Богатырь»: капитан 1-го ранга Стемман Александр Федорович

Крейсер 2-го ранга «Олег»: капитан 1-го ранга Лебедев Иван Николаевич

Крейсер 1-го ранга «Очаков»: капитан 1-го ранга Овод Федор Семенович

5-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Буйный»: капитан 2-го ранга Коломейцов Николай Николаевич (командующий отделением)

Контрминоносец «Блестящий»: капитан 2-го ранга Шамов Александр Сергеевич

Контрминоносец «Бодрый»: капитан 2-го ранга Иванов Петр Васильевич

Контрминоносец «Бедовый»: капитан 2-го ранга Пилсудский Георгий Казимирович

6-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Безупречный»: капитан 2-го ранга Матусевич Иосиф Александрович (командующий отделением)

Контрминоносец «Бравый»: капитан 2-го ранга Былим-Колосовский Николай Николаевич

Контрминоносец «Быстрый»: капитан 2-го ранга Рихтер Отто Оттович

Контрминоносец «Грозовой»: капитан 2-го ранга Максимов Андрей Семенович

Резерв флота

Командующий флотом: адмирал Макаров Степан Осипович

Начальник штаба флота: контр-адмирал Молас Михаил Павлович

1-я линейная эскадра:

1-й отряд броненосцев

Командующий 1-м отрядом броненосцев, младший флагман 1-й линейной эскадры: контр-адмирал Иессен Карл Петрович

Эскадренный броненосец «Цесаревич»: капитан 1-го ранга Эссен Николай Оттович

Эскадренный броненосец «Император Александр III»: капитан 1-го ранга Бухвостов Николай Михайлович (флаг контр-адмирала Иессена)

Эскадренный броненосец «Князь Суворов»: капитан 1-го ранга Игнациус Василий Васильевич

2-й отряд броненосцев

Эскадренный броненосец «Князь Потемкин-Таврический»: капитан 1-го ранга Васильев Михаил Петрович (флаг адмирала Макарова)

Эскадренный броненосец «Ретвизан»: капитан 1-го ранга Щенснович Эдуард Николаевич

При эскадре

Крейсер 2-го ранга «Жемчуг»: капитан 2-го ранга Лазарев Андрей Максимович

Крейсер 2-го ранга «Изумруд»: капитан 2-го ранга барон Ферзен Василий Николаевич

Миноносец «Лейтенант Бураков»: капитан 2-го ранга Долгобородов Сергей Степанович

3-й отряд крейсеров

Командующий 3-м отрядом крейсеров: контр-адмирал Рейценштейн Николай Карлович

Крейсер 1-го ранга «Варяг»: капитан 1-го ранга Степанов Вениамин Васильевич (флаг контр-адмирала Рейценштейна)

Крейсер 1-го ранга «Баян»: капитан 2-го ранга Рейн Николай Готлибович

Крейсер 1-го ранга «Паллада»: капитан 1-го ранга св. князь Ливен Александр Александрович

Крейсер 2-го ранга «Светлана»: капитан 1-го ранга Шеин Сергей Павлович

3-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Грозный»: капитан 2-го ранга Андржиевский Константин Клитович (командующий отделением)

Контрминоносец «Громкий»: капитан 2-го ранга Керн Георгий Федорович

Контрминоносец «Бурный»: капитан 2-го ранга Погорельский Евсковий Михайлович

Контрминоносец «Бойкий»: капитан 2-го ранга Малеев Еремей Александрович

4-е отделение миноносцев

Контрминоносец «Завидный»: капитан 2-го ранга Шельтинг Владимир Владимирович (командующий отделением)

Контрминоносец «Живучий»: капитан 2-го ранга Ставраки Михаил Михайлович

Контрминоносец «Заветный»: лейтенант Дурново Павел Петрович

Контрминоносец «Жаркий»: лейтенант Потапьев Владимир Алексеевич

Отдельный отряд крейсеров и транспортов специального назначения

Командующий отрядом: вице-адмирал ВК Александр Михайлович (флаг на «Штандарте», затем на «Руси»)

Отделение крейсеров

Крейсер 1-го ранга «Владимир Мономах»: капитан 1-го ранга Попов Владимир Александрович

Крейсер 2-го ранга «Русь»: капитан 2-го ранга Петров Николай Аркадьевич

Крейсер 2-го ранга «Штандарт»: капитан 2-го ранга Колчак Александр Васильевич

Крейсер 2-го ранга «Ангара»: капитан 2-го ранга Бернатович Генрих Андреевич

1-й отряд транспортов специального назначения

Крейсер 2-го ранга «Неман»: капитан 1-го ранга Лозинский Александр Григорьевич (командующий отделением)

Крейсер 2-го ранга «Урал»: капитан 2-го ранга Славочинский Марьян Иванович

Крейсер 2-го ранга «Ока»: капитан 2-го ранга Переслени Михаил Владимирович

Крейсер 2-го ранга «Дон»: капитан 2-го ранга Римский-Корсаков Петр Воинович

3-й отряд транспортов специального назначения

Транспорты «Малайя», «Квантун», «Гриффинсборг», «Корея», «Китай»

При отряде

7-е отделение миноносцев

Миноносец «Смелый»: капитан 2-го ранга Шульц Михаил Федорович (командующий отделением)

Миноносец «Страшный»: капитан 2-го ранга Юрасовский Константин Константинович

Миноносец «Стерегущий»: лейтенант Сергеев Александр Семенович

Миноносец «Сторожевой»: лейтенант Непенин Адриан Иванович

9-е отделение миноносцев

Миноносец «Решительный»: капитан 2-го ранга Рощаковский Михаил Сергеевич (командующий отделением)

Миноносец «Разящий»: капитан 2-го ранга Симонов Павел Виссарионович

Миноносец «Расторопный»: капитан 2-го ранга Лепко Владимир Иванович

Миноносец «Статный»: лейтенант Тимирев Сергей Николаевич

20. Желтое море. Битва у мыса Шантунг. Гибель «Севастополя», «Баяна», «Памяти Корейца», «Витязя», «Рюрика», «Новика» и «Штандарта». Гибель вице-адмирала Чухнина, тяжелые ранения Макарова, Небогатова, Григоровича. Разгром японского Объединенного флота, в его строю остался из крупных кораблей 1-й и 2-й боевых эскадр только один БрКр. Гибель вице-адмирала Камимуры, тяжелое ранение адмирала Того. 28.12.04.

21. СПб. Центральная пресса выходит со стенограммой встречи императора Николая II с народной депутацией рабочих Санкт-Петербурга и отчетом министра внутренних дел Плеве о предотвращении покушения на царя эсеровских боевиков, затесавшихся в состав депутации.

Обещанные царем созыв парламента и существенные поправки в трудовом законодательстве произвели эффект разорвавшейся бомбы. Страну накрыла волна выражения верноподданнических и патриотических чувств, выразившаяся в митингах, шествиях, крестных ходах и т. п. 28–29.12.04.

22. РИ. Порт-Артур. Возвращение ТОФа от Шантунга. Интернирование в Вэйхайвэе поврежденных ЭБр «Сисой Великий», «Ослябя», «Победа» и японских «Фусо» и «Хацусе». 29–31.12.04.

23. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались итоги шантунгского боя и ближайшие планы в отношении Японии. Император поручил Морскому министерству подготовить отношение о выделении особого содержания семье погибшего в бою вице-адмирала Чухнина. М. Л. Банщикову поручено озаботиться вопросами лечения тяжело раненных адмиралов Макарова, Григоровича и Небогатова. 30.12.04.

24. СПб. Получена поздравительная телеграмма от кайзера Вильгельма II царю и русскому народу по случаю выдающейся победы российского флота в бою у мыса Шантунг, «Русского Трафальгара», как образно выразился германский император. 30.12.04.

25. РИ. По всей стране происходят молебны, патриотические манифестации и гуляния в честь обещанных императором Николаем II реформ и славных деяний русского флота на Дальнем Востоке, перетекающие в новогодние и рождественские празднества. По оценкам иностранной прессы вся Российская империя охвачена небывалым шовинистическим и верноподданническим угаром, подогретым газетчиками и водкой. Люди, замеченные ранее в антиправительственной и антивоенной агитации, предпочитают не показываться на улицах, опасаясь линчевания. 30.12.04–03.01.05.

26. СПб. И. И. Мечников и группа отобранных им медработников срочно отбывают во Владивосток особым литерным поездом. При себе они имеют оборудование для проведения переливания крови и первую партию полученного в лабораторных условиях антибиотика. 31.12.04.

27. СПб. На имя императора Николая II получены поздравительные телеграммы от президента ФР, монархов Испании, Италии, АВИ, Дании, Бельгии, Голландии, Швеции, Португалии, Румынии, Сербии, Сиама, Болгарии, Черногории, Китая и Персии по поводу победы у Шантунга. 31.12.04.

28. РИ. Порт-Артур. Торжественное погребение погибшего адмирала Чухнина в строящемся храме Порт-Артурской Божией Матери на южном склоне Перепелиной (Хикусан) горы. Позже, по повелению императора, гора эта будет именоваться Адмиральской. 31.12.04.

Примечания

1

В нашей истории дом Камимуры Хикондзе сожгла разъяренная толпа японцев, недовольных его «успехами» по поимке русских владивостокских крейсеров и отказом адмирала от сэппуку по столь очевидному для истинного самурая поводу. Ожидать другой реакции в результате проведенного вничью сражения, после которого русские крейсера обстреляли несколько японских портов, было бы странно.

2

Говорят, что человек может бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как бежит вода и как другие работают. В данном случае все три события имели место быть одновременно, и тот факт, что идеальным объектом для наблюдения является пожар, был блестяще подтвержден.

3

Реальные действия преступников при взломе бронированных дверей из реального уголовного дела 1992 года. Москва, МУР.

4

Видный деятель партии эсеров, один из основателей, член ЦК, Абрам Рафаилович Гоц (1882–1940). В «нашей» истории в 1907-м приговорен к восьми годам каторги. После Февральской революции лидер фракции ПСР в Петросовете. Председатель ВЦИК, избранного в июле 1917 года 1-м Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов. В дни Октября входил в контрреволюционный «Комитет спасения Родины и революции». Один из организаторов юнкерского мятежа в Петрограде 28–29 октября 1917-го. В 1920-м за участие в борьбе против Советской власти сел, но быстро амнистирован и направлен на хозяйственную работу.

5

Керзон Джордж Натаниель (1859–1925) – английский политический деятель, старший сын лорда Скарсдаля (Scarsdale), член палаты общин, консерватор; убежденный империалист, выступал преимущественно по вопросам иностранной, в особенности восточной политики. В 1891–1992 годах был помощником статс-секретаря по делам Индии; в 1895-м вступил в кабинет маркиза Солсбери товарищем министра иностранных дел; в 1898-м получил титул барона Кедлестона; с 1899-го по 1905 год он был вице-королем Индии, главной угрозой для которой видел возможность российского вторжения через Афганистан и Персию.

В нашей истории в 1919–1924 годах на посту министра иностранных дел стал одним из организаторов международной интервенции против РСФСР. Во время советско-польской войны в июле 1920 года направил Кремлю ноту, ультимативно потребовав остановить наступление Красной Армии по линии, рекомендованной Верховным советом Антанты в декабре 1919-го в качестве восточной границы Польши (линия Керзона). На Лозаннской конференции 1922–1923 годов добился решения вопроса о черноморских проливах, по которому причерноморские страны были лишены каких-либо особых прав. Конвенция, предусматривая демилитаризацию зоны проливов, в то же время допускала свободный проход через Босфор и Дарданеллы не только торговых, но и военных судов (с незначительными ограничениями) любой страны мира, что ставило причерноморские страны перед фактом возможности внезапного входа в Черное море флота Антанты.

6

Фишер Джон Арбетнот (1841–1920) – второй после Нельсона в плеяде великих адмиралов Британии, притом что лично ни одной значительной победы в морских баталиях не одержал.

В 1853 году тринадцатилетним мальчишкой Джон, сын капитана Уильяма Фишера, адъютанта губернатора Цейлона, поступил кадетом на 84-пушечный линейный корабль «Калькутта», где заработал первое на флоте прозвище «Джек-Сорвиголова», перешедшее со временем, но еще задолго до появления известной повести Луи Буссенара, в «Капитана-Сорвиголову». Родословная его внешне безупречна, однако тайна рождения до сих пор вызывает кривотолки – ряд историков считают его матерью туземную женщину-сингалку. Без протекции, лишь своими собственными трудом, талантом и храбростью, пройдя три колониальные войны и длинную служебную лестницу, 21 октября 1904 года он становится первым морским лордом Адмиралтейства и фактически определяет всю морскую политику Великобритании. Благодаря своему ура-патриотическому максимализму, реформаторскому пылу и бескомпромиссному характеру, Джон Фишер имел как массу искренних друзей, включая короля Эдуарда VII, так и множество непримиримых врагов. Отец знаменитого «Дредноута», инициатор перехода британского флота на нефть и человек-катализатор самого громкого корпоративного скандала в истории Ройял Нэйви. Неутомимый реформатор-новатор, для кого-то Фишер останется лишь самодуром-диктатором, чей темперамент и знаменитые три «Н» – нещадно, неумолимо, непреклонно – сломали карьеру массе морских офицеров. Ошибкой Фишера считают его категорическое нежелание создавать генеральный штаб флота. Многие важнейшие решения он принимал самостоятельно, часто под предлогом спешности и неотложности. Офицеров на командные должности подбирал по принципу личной преданности, подавляя окружающих своей волей и энергией.

7

Комитет имперской обороны (CID) – особый совещательный орган при Кабинете Британской империи в период между англо-бурской и Второй мировой войнами. Создан по инициативе премьер-министра А. Бальфура в начале декабря 1902 года. Его постоянный состав был небольшим (председатель – премьер-министр, секретарь, министр иностранных дел, морской министр, первый морской лорд Адмиралтейства, военный министр, госсекретарь по военным делам, министр по делам колоний). Непостоянные участники персонально приглашались на конкретные заседания. Комитет отвечал за выработку общего курса и координацию действий Кабинета и руководства флота и армии в вопросах строительства вооруженных сил, военной стратегии и внешней политики. Основной формой его работы был очный «мозговой штурм» с целью разрешения той или иной проблемы приглашенной премьер-министром группой экспертов: государственных и военных деятелей, а также представителей финансовых и промышленных кругов. Комитетом для аналитической проработки отдельных вопросов и представления необходимой справочной информации создавались специальные подкомитеты (например, доклад подкомитета по иностранным шпионам в 1909 году привел к созданию MI5 и MI6).

8

Бальфур Артур Джеймс (1848–1930) – английский государственный деятель, консерватор, убежденный империалист-прагматик. На Берлинском конгрессе 1878 года был секретарем своего дяди, министра иностранных дел лорда Солсбери, проводником и продолжателем политики которого считался на протяжении всей своей карьеры. В 1886-м вошел в состав правительства в качестве министра по делам Шотландии, а в 1887–1891 годах стал министром по делам Ирландии, проводя политику жестоких репрессий против ирландского национально-освободительного движения, за что и получил прозвище «Бальфур кровавый».

В 1891-м – первый лорд казначейства и спикер Палаты общин. В 1902-м сменил лорда Солсбери на постах премьер-министра и руководителя консервативной партии. Проводил реформы в области образования и обороны, был одним из инициаторов англо-японского союза (1902), означавшего конец политики «блестящей изоляции»; добился заключения союза Англии с Францией, заложившего основы антигерманской коалиции (Антанта). Раскол партии в 1903 году и личная конфронтация Бальфура с Чемберленом по вопросу о тарифах и реформе таможенной системы в духе протекционизма подорвали позиции правительства. В нашей истории в конце 1905 года Бальфур вышел в отставку; на парламентских выборах в декабре консервативная партия потерпела поражение.

9

Джингоизм (от jingo – джинго). В британских мюзик-холлах в 1878 году, во время угрозы войны с Россией, была популярна песня: «Мы не хотим сражаться, но – богом поклянемся! (by jingo!), – если придется, найдем и корабли, и храбрецов, и денежек отыщется до черта». Ее немедленно подхватили те, кому хотелось, чтобы Британия пошла войной на Россию, те, кого социалист Дж. Холиок обозвал «джинго». Кличка прижилась и в прессе, и в народе. Таким образом, под джингоизмом понимается агрессивный, воинственный британский имперский патриотизм. Английский аналог шовинизма у французов и квасного патриотизма у русских.

10

Китченер Гораций Герберт (1850–1916) – нашей истории – британский фельдмаршал (1909). Родился в семье офицера пехоты. Окончил военную академию (1868). С 1870-м – волонтер французской армии, участвовал во франко-прусской войне 1870–1871 годах, затем состоял в английских военых миссиях в Палестине и на Кипре. С 1874 года в британских колониальных войсках. В 1879–1880 годах – вице-консул в Эрзуруме (Турция). В 1882-м – генерал-квартирмейстер оккупационного корпуса в Египте, участвовал в первой Нильской экспедиции. В 1886–1888 годах – генерал-губернатор Восточного Судана. В 1892-м – и.д. командующего, а с 1895-го командующий британскими войсками в Египте, руководил подавлением восстания махдистов в Хартуме (Судан), покорил Донголу, стал кумиром джингоистских кругов Англии. В 1899-м – генерал-губернатор Судана. В 1899–1900 годах – начальник британского генштаба, в 1900–1902-м – командующий британскими войсками во время англо-бурской войны. Беспощадно истреблял буров, перешедших к партизанским действиям, ввел систему концентрационных лагерей для мирного населения и тактику «выжженной земли». В 1902–1909 годах – главнокомандующий войсками в Индии, которые деятельно реформировал, готовя к войне с Россией, которую он тогда считал неминуемой. В 1911–1914 годах – английский генконсул в Египте (ему были подчинены все английские войска, расположенные в Египте и Судане), фактически правитель страны. С 1914-го Китченер – военный министр Великобритании. Погиб на броненосном крейсере «Хэмпшир», следуя в Россию с инспекционным визитом. Корабль взорвался на германской мине.

11

В кают-компаниях германского кайзеровского флота регулярно произносился тост: «За День!», то есть за день грядущего генерального сражения с флотом Британии, к которому немецкие моряки усердно готовились и которого с нетерпением и азартом ждали с момента принятия Рейхстагом первого «Закона о флоте».

12

«Фусо» и «Конго» – именно так, в честь геройски погибших при удачной попытке закупорить входной фарватер Порт-Артура старых кораблей, японцы назвали два своих новых броненосца, в девичестве и в нашей истории носивших имена «Свифтшур» и «Трайэмф».

13

«Если читать воспоминания о битве при Шантунге только наших адмиралов, то создается впечатление, будто все действия японцев – сплошная череда ошибок. Если же ознакомиться с изложением подробностей этой битвы в “Описании боевых действий на море Мейдзи”, то же самое впечатление складывается и о действиях русских. Пожалуй, обе стороны правы. В наших действиях ошибок хватало. Нет, не зря один мудрый китаец некогда подметил, что в войне, в сражении, побеждает в итоге тот, кто совершит меньше ошибок. Что же касается итога Шантунгского боя, он всем хорошо известен…» (Из лекции адмирала Руднева в Николаевской военно-морской академии, сентябрь 1908 года).

14

По флотам мира ходила шутка, что британцы строят для японцев лучшие корабли, чем создавали для самих себя. Смех смехом, но в отношении четырех новейших броненосцев так и было в реальности. А по боевым возможностям в линейном бою 9-тысячетонные броненосные крейсера типов «Асама» и «Ивате» существенно превосходили 12-тысячетонные английские типа «Абукир»…

15

Данное положение в морском бою называется «палочка над Т». Ее с разной степенью успеха пытались достичь все флотоводцы начала века, и она в конце концов стала считаться чем-то практически невозможным. Ведь и палочка, и основа Т – это кильватерные колонны кораблей, которые постоянно движутся. В результате, потратив часы на маневрирование, получаем несколько минут, после чего стороны меняются местами.

16

Когда идущий первым флагманский корабль внезапно, без всяких сигналов меняет курс, то на втором мателоте всегда имеет место быть момент полной прострации. Что делать? Куда идет «адмирал»? Это новый маневр или выход из строя? И первой реакцией ведомого корабля является – следовать за флагманом. Это настолько крепко вбивается в головы будущих командиров кораблей еще в гардемаринском и мичманском периоде жизни, что на осознание факта «адмирал вышел из строя» всегда требуется некоторое время.

17

На военном совете в Артуре Руднев обратил внимание присутствующих на результаты боя «Осляби» против одного японского броненосного крейсера – «Адзумы». Он не мог рассказать об участи, постигшей этот броненосец в его мире, где он был утоплен сосредоточенным огнем японцев в первые минуты Цусимского боя. Но «ворота», образовавшиеся в его носу от одного попадания 8-дюймового снаряда, говорили сами за себя. Неси «Адзума» 12-дюймовые орудия, одно такое попадание могло привести к гибели корабля. Линейный бой «грудь в грудь», с равным обменом ударами, был русским броненосцам-крейсерам типа «Пересвет» противопоказан.

18

Именно от детонации погребов среднего калибра после попадания в башню погиб при Цусиме русский броненосец «Бородино». По иронии судьбы он не смог пережить последний залп, сделанный по нему с «Фудзи». Корабль опрокинулся и затонул настолько стремительно, что с него спасся всего один матрос – марсовый Семен Ющин, случайно оказавшийся в этот момент в носовом каземате трехдюймовок.

19

В нашем мире капитан Б. В. Вернандер погиб в Цусимском сражении, где до последнего руководил борьбой за живучесть флагманского броненосца «Князь Суворов». Небывалая по меркам начала XX века живучесть и непотопляемость этого броненосца постройки Балтийского завода потрясла японцев, которые так и не смогли его утопить артиллерийским огнем.

20

Отрывок из песни пилотов-камикадзе, 1945 год… Но кто может поручиться, что подобная мысль не могла прийти в голову представителю той же самой культуры на несколько десятков лет раньше?

21

Вакидзаси – короткий меч, применяемый самураями для боя в стесненных помещениях, когда катаной пользоваться неудобно, или вместе с катаной при использовании техники кругового боя, когда приходится сражаться с несколькими окружившими противниками. Традиционно, прося разрешения совершить сэппуку, самурай преподносит свой вакидзаси господину, который тот ему возвращает для проведения церемонии, однако повелитель может дать и любой другой клинок.

22

Сигнал ЗК на русском флоте означает «уничтожить врага любыми средствами». Был введен в оборот адмиралом Рудневым в битве при Шантунге, в 1904 году, когда он при атаке отдал приказ кораблям своего отряда «заклепать клапана». Со временем вытеснил на флоте используемый ранее в подобных ситуациях «погибаю, но не сдаюсь», так как более точно отражает цель военного моряка русского флота – не погибнуть самому, а уничтожить противника (Словарь современных военно-морских терминов, издание 1931 года).

23

«Чемоданами» в Артуре называли японские длинные снаряды больших калибров. В самом деле, снаряд: фут в диаметре и более 4 футов длины – разве это не чемодан со взрывчатым веществом?

24

РИ – Российская империя, ГИ – Германская империя, БИ – Британская империя.

Content

Александр Борисович Чернов
Огненная купель Шантунга

Пролог

Глава 1 Призрак лебяжьей канавки

Глава 2 Осакская побудка

Глава 3 Присядем на дорожку

Глава 4 «Дер таг»

Глава 5 Принесение жертв

Глава 6 Сквозь сжатые до крови зубы…

Глава 7 Молодая отвага старых кораблей

Глава 8 Угадай, кто вернулся?

Глава 9 Послевкусие крови

Эпилог

Приложение

Примечания