Тахира Мафи

Плетеное королевство

По сторонам смотрю в надежде

Заметить проблеск смысла, правды, чести:

Бывает так, что темному душой

Сопутствуют хвала, удача и покой;

Другой хорош во всем, но умирает

Один, изломанный судьбой и презираем.

И все же мир подобен старому поверью —

В конце любой людской поступок станет тенью.

Абулькаси́м Фирдоуси́, «Шахнаме»

Tahereh Mafi

THIS WOVEN KINGDOM

Печатается с разрешения

Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Русификация обложки Екатерины Климовой

Copyright © Tahereh Mafi, 2022

© Войтикова Лилия, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

1

На кухне, в отблесках каминного пламени и света звезд, как обычно свернувшись калачиком у камина, вышивала Ализэ. Пятно сажи на щеке, еще одно под глазом, рваные полосы копоти на юбках – на все это девушка не обращала внимания.

Она замерзла, а лучше сказать, продрогла до костей.

Не раз Ализэ мечтала, чтобы ее тело было соткано из петель, тогда она распустила бы их на груди, заполнила пустоту углем, подлила керосина. Чиркнула бы спичкой.

Но увы.

Бережно держа в руках вышивку, девушка подобрала юбки и придвинулась к камину. Ей предстояло закончить работу над затейливым роскошным платьем для незаконной дочери лоудженского посла. В этом месяце заказов больше не предвиделось, но Ализэ тешила себя надеждой, что расшитый ее руками наряд привлечет внимание на балу или званом обеде, где у модниц и возникает зависть и желание заполучить такой же туалет. Пока королевство не ведет войн, званые балы при дворе – частое явление, и Ализэ найдет способ вытрясти монеты из дорогих кошельков королевских придворных, неважно, законнорожденные они или нет.

Вздрогнув от холода, девушка чуть не упала в огонь и едва не пропустила стежок. Как-то ребенком Ализэ заледенела настолько, что заползла прямиком в топку. Она инстинктивно искала тепло и еще не понимала, что в пламени можно сгореть. Не понимала Ализэ и того, насколько уникален ее недуг – зарождающаяся внутри стужа – болезнь, редкая даже для ее народа, а уж им странностей было не занимать.

Просто чудо, что малышка тогда не погибла в огне: одежда на ней загорелась, а дом заволокло едким дымом, от которого щипало глаза. Ализэ поняла, что ее плану не суждено сбыться, по душераздирающему крику матери. Расстроенная, малышка заплакала ледяными слезами: она так и не согрелась, а ее уже вытаскивали из огня руки родительницы – те самые, шрамы от ожогов на которых Ализэ будет изучать все последующие годы.

– Посмотри, что у нее с глазами! – запричитала мать, обращаясь к вбежавшему на крики мужу. – За такое ее убьют…

Девушка потерла глаза и кашлянула, вспоминая эту много раз пересказанную родительницей историю, которая так въелась в память, что голос матери чудился Ализэ словно наяву.

Она проглотила вставший в горле комок сажи. Пальцы совсем заледенели. Измученная, девушка выдохнула свою печаль в огонь – прочь эту копоть, мешающую жить. И тут же закашлялась во второй раз, да так сильно, что проколола мизинец. Неожиданно спокойно приняв резкую боль, Ализэ аккуратно вытащила иголку и осмотрела ранку.

Прокол оказался довольно глубоким.

Уставившись в камин невидящим взглядом – уже в шестнадцатый раз за эту ночь, – Ализэ медленно разжала пальцы, отпуская шелковое платье – тончайшая ткань мгновенно впитывала кровь. Девушка перекусила нитку и швырнула вышитый драгоценными камнями наряд на стул.

Ничего страшного – Ализэ знала, что ее кровь не оставит следа. Однако отдохнуть не мешало, и мастерица оценивающе оглядела лежащую на стуле работу. Тяжелый лиф платья опал на юбку, напоминая плюхнувшегося на стул ребенка. Шелковая ткань обвила деревянные ножки, бисерная вышивка мерцала, отражая свет. В плохо закрытое окно ворвался сквозняк, погасив пламя единственной свечи, и самообладание Ализэ потухло вместе с ней. Платье, шурша, соскользнуло вниз, тяжелый рукав упал со стуком на закопченный пол.

Ализэ вздохнула.

Как и другие ее работы, этот наряд не отличался особым изыском: банальный, устаревший рисунок, сносный, и не более того, фасон. Ализэ же мечтала воплощать в жизнь свои собственные смелые задумки, творить по воле воображения, однако страх выдать себя всегда заглушал эти порывы.

Огненное Соглашение джинны и люди заключили не так давно – еще при жизни бабки Ализэ, а до этого тысячелетиями народы разделяла непримиримая вражда. Несмотря на внешнее сходство с людьми, тела джиннов были созданы из огненной стихии, и это наделяло их особыми преимуществами. Людей же долгое время называли глиной, ибо считалось, что они произошли из грязи и воды. Джинны пошли на заключение Соглашения, несмотря на то, что противоречия между двумя расами так и остались неразрешенными; от нескольких веков нескончаемого кровопролития устали обе стороны, никто больше не хотел смертей.

В честь шаткой эпохи перемирия мостовые города были покрыты позолотой, а все атрибуты с королевским гербом – с почестями преображены. Теперь каждый флаг и каждая монета королевства гласили:

МЕРАС

Да воцарится Равенство навеки.

Равенство, как оказалось, означало, что джиннам придется низринуться до слабости людей, отвергнув свои уникальные способности: скорость, силу и умение становиться невидимыми. Король объявил все это «противоестественными деяниями», которые карались смертью. Этот кусок глины оказался просто неуверенным в себе созданием, которому всюду мерещились изменники. Ализэ все еще слышала крики с улиц и шум доносящихся беспорядков…

Но сейчас она не спускала взора с этого посредственного платья.

Она всегда старалась делать не слишком изысканные вещи; уникальные работы проходили более строгий контроль и частенько объявлялись плодом сверхъестественных способностей.

Лишь однажды Ализэ, почти отчаявшись заработать себе на пропитание, решила впечатлить заказчика не красотой изделия, а своим мастерством. Сшитое ею платье оказалось не только на порядок качественнее изделий местных модисток, но и было готово всего за четверть установленного срока, и плату она брала вдвое дешевле.

Эта оплошность едва не отправила ее на виселицу.

В магистрат на Ализэ донес не заказчик, а портниха, упустившая работу. Лишь чудом девушке удалось скрыться в ночи от преследователей, и она бежала из родной деревушки в город, надеясь затеряться среди толпы.

Если бы Ализэ могла избавиться от своего бремени! Но ей нельзя было выделяться, ведь ее родители жизни свои положили ради того, чтобы она могла вести спокойное существование, а потому вести себя неосторожно значило свести на нет их усилия.

Ализэ давно научилась отказываться от своих чаяний и надежд.

Девушка встала, и вместе с ее юбками взметнулось облако сажи. Надо было вычистить кухонный очаг до того, как утром спустится госпожа Амина, иначе Ализэ, скорее всего, снова окажется на улице. Несмотря на все ее старания, это случалось чаще, чем она могла сосчитать. Ализэ знала, что для избавления от джинна особые причины не нужны, но эти мысли ее не утешали.

Она взяла метлу и слегка вздрогнула, когда огонь совсем угас. Было поздно, очень поздно. Что-то в мерном тиканье часов заставило сердце Ализэ сжаться. Она всегда боялась темноты, хотя и не знала почему. Ей больше нравилось шить при свете солнца, но в это время она скребла полы и мыла уборные Баз Хауса, величественного поместья Ее Светлости, герцогини Джамилы Фетрусской.

Ализэ никогда не встречалась с герцогиней лично и только издали видела эту блистательную пожилую женщину. Все дела с прислугой вела госпожа Амина, экономка, которая назначила Ализэ испытательный срок из-за отсутствия у нее рекомендаций. Без них Ализэ не полагалось ни общаться с остальными работниками, ни собственной комнаты в крыле для слуг. Вместо этого ей отвели гнилой чулан на чердаке, где были только раскладушка, изъеденный молью матрас и половинка свечи. Свою первую ночь в Баз Хаусе Ализэ пролежала на узкой койке без сна и едва дыша. Ей не было дела ни до плесени, ни до моли: Ализэ считала, что ей сказочно повезло. Получить работу в таком богатом доме, когда ты джинн, само по себе было чудом, а ей еще и позволили остаться здесь и получить передышку от стужи зимних улиц…

Конечно, после смерти родителей Ализэ не раз устраивалась на работу, и ей часто разрешали ночевать в сарае или на сеновале; но собственной комнаты у нее не было никогда. Впервые за многие годы у Ализэ появилась возможность уединиться, и она была так переполнена счастьем, что боялась, как бы пол под ней не провалился. Той ночью, пока она изучала деревянные балки потолка, опутанные паутиной, ее била дрожь. И даже когда здоровенный паук размотал нить и опустился перед самым лицом Ализэ, она лишь улыбнулась, прижимая к груди бурдюк с водой.

Это было единственным, о чем она попросила.

– Воды? – нахмурившись, переспросила госпожа Амина так, словно Ализэ сказала, что хочет съесть ее дитя. – Ты и сама можешь достать себе воду, девочка.

– Простите меня, – ответила Ализэ, опуская глаза на порванную кожу своих туфелек, которые еще не успела заштопать. – Я совсем недавно в городе и пока не знаю, где тут можно раздобыть пресную воду. Поблизости нет водоемов, а купить что-то на рынке я пока не могу себе позволить…

Госпожа Амина разразилась смехом.

Ализэ замолчала, чувствуя, как краснеет. Она не понимала, почему над ней смеются.

– Так ты не умеешь читать, дитя?

– Умею, – возразила Ализэ.

Она невольно подняла глаза, услышав боязливый вздох госпожи Амины. Та сделала шаг назад, ее улыбка исчезла.

– Тогда постарайся забыть, как это делается.

– Прошу прощения? – начала было Ализэ.

– Не глупи. – Глаза госпожи Амины превратились в узкие щелочки. – Никому не нужна грамотная прислуга. Ты сама рушишь себе будущее своим языком. Откуда ты, говоришь, родом?

Ализэ замерла.

Она не могла понять, злая эта женщина или добрая, но, впервые услышав такой совет, задумалась, вдруг именно ее сообразительность была виновницей всех несчастий? Может быть, если Ализэ будет вести себя осторожно, ей наконец удастся сохранить работу дольше нескольких недель. В обмен на безопасность девушка вполне готова была притвориться глупенькой.

– С севера, госпожа, – тихо ответила она.

– Твой говор не похож на северный.

Ализэ чуть было не призналась, что росла в относительной изоляции и разговаривала так, как говорили ее наставники; но, вспомнив свое положение, промолчала.

– Как я и думала, – обронила госпожа Амина в наступившей тишине. – Избавься от этого нелепого акцента. Ты говоришь, как ни на что не способная дурочка. Лучше вообще не открывай рот. Если сможешь оказаться полезной, я найду тебе применение. Говорят, джинны выносливы, и я ожидаю, что твоя работа будет соответствовать слухам, иначе вышвырну тебя обратно на улицу. Я ясно выразилась?

– Да, госпожа.

– Можешь взять свой бурдюк с водой.

– Спасибо, госпожа.

Ализэ сделала реверанс и уже почти развернулась, чтобы удалиться.

– О, и еще кое-что…

Девушка остановилась.

– Да, госпожа?

– Найди себе сноду как можно скорее. Больше никогда не хочу видеть твоего лица.

2

Едва отворив дверцу своей каморки, Ализэ тут же почувствовала его – ощутила его присутствие так, словно сунула руки в рукава теплого зимнего пальто. Девушка замерла на пороге, сердце отчаянно колотилось.

Глупенькая.

Она тряхнула головой. Ей все привиделось, наверняка из-за нехватки сна. После чистки очага Ализэ так долго оттирала руки и лицо от копоти, что совсем обессилела, и ее усталый рассудок вполне мог выдать что-нибудь бредовое.

Вздохнув, девушка шагнула в непроглядную темноту комнаты, вслепую нащупывая спичку и свечу, что всегда держала подле двери. Уносить по вечерам второй огарок наверх госпожа Амина не позволяла, считая это поблажкой. Она и не думала, что Ализэ продолжит работать после того, как погасят газовые лампы, так что приходилось подниматься наверх в темноте. В таком большом поместье свету на чердаке взяться было неоткуда. Если не считать редких лунных лучей, пробивающихся сквозь заросшее коридорное окошко, ночью чердак становился чернее смоли.

Если бы не отблески ночного неба, что помогали пробираться по многочисленным лестницам к ее каморке, Ализэ ни за что бы не отыскала дорогу туда. В кромешной тьме ее настигал такой сильный парализующий страх, что она предпочла бы встрече с мраком смерть.

Огонек спички лизнул воздух, и заветная свеча быстро отыскалась. В центре комнаты появился теплый шар света, и впервые за день Ализэ расслабила плечи.

Тихо прикрыв за собой дверцу, она вошла в каморку, столь крохотную, что в ней едва умещалась раскладушка.

Но Ализэ здесь нравилось.

Она драила этот грязный чулан до крови на костяшках пальцев, до боли в коленях. В таких старинных красивых поместьях все когда-то было задумано прекрасным, и под слоями плесени, паутины и въевшейся грязи Ализэ обнаружила изящный пол с узором в елочку, а на потолке – массивные деревянные балки. После уборки комната просто сияла.

Разумеется, госпожа Амина не заглядывала в этот чулан с тех пор, как его отдали прислуге, но временами Ализэ гадала, что бы сказала экономка, увидев комнатку сейчас. Впрочем, Ализэ уже давно научилась быть находчивой.

Она сняла сноду, размотав тонкую тюлевую ткань, обернутую вокруг глаз. Шелк был обязательным атрибутом всех, кто работал в услужении, а эта маска – достаточно свободная, чтобы прятать верхнюю часть лица, но не мешающая смотреть через нее, – указывала на принадлежность к самому низшему классу. Ализэ выбрала работать прислугой не просто так: это помогало ей быть незаметной. И хотя теперь люди не могли разглядеть ее странных глаз, Ализэ все равно редко выходила из дома, опасаясь, как бы однажды их не увидел не тот человек.

Она глубоко вдохнула, прижав кончики пальцев к вискам, и мягко помассировала лицо, которое, казалось, не видела уже много лет. Зеркала у Ализэ не было, а случайно брошенные мимоходом взгляды в зеркала Баз Хауса отражали только нижнюю часть ее лица: губы, подбородок и шею. В остальном Ализэ была просто безликой служанкой, одной из десятков, и воспоминания о том, как она выглядела – или как ее описывали другие – девушка имела смутные. В памяти сохранился шепот матери на ухо, ощущение мозолистой руки отца на щеке.

«Ты лучшая из всех нас», – сказал он однажды.

Снимая туфли и убирая их в угол, Ализэ прикрыла глаза от нахлынувших воспоминаний. За прошедшие годы ей удалось скопить достаточно лоскутков ткани, чтобы сшить себе одеяло и подушку. Свои одежды – платье, корсет и сноду – она вешала на старые гвозди, аккуратно обмотанные разноцветными нитками, а остальные вещи хранила в кем-то выброшенном ящике из-под яблок, который нашла в одном из курятников.

Стянув чулки, Ализэ повесила их на натянутую бечевку – проветриваться. Она привыкла держать все в чистоте, ведь если у тебя нет дома, его можно создать самому. Даже если у тебя ничего нет.

Сидя на койке в одной сорочке, Ализэ не переставала зевать, и пока матрас медленно проседал под ее весом, девушка вытаскивала шпильки из волос. Прошедший день давил ей на плечи, как и тяжелые густые локоны.

Мысли путались.

С большой неохотой Ализэ задула свечу, подтянула ноги к груди и скорчилась, точно крошечное насекомое. Непонятный страх всегда заставлял ее ломать голову, ведь когда она ложилась спать и закрывала глаза, темнота переставала так пугать, и, даже дрожа от привычного холода, Ализэ быстро погружалась в сон. Она набросила на плечи мягкое одеяло, стараясь прогнать мысли о том, насколько замерзла, – вообще все мысли. Но дрожь была такой сильной, что девушка даже не сразу заметила, как он сел. Когда его вес продавил матрас в изножье кровати, Ализэ подавила вскрик.

Ее усталые глаза распахнулись. Она судорожно ощупала подушку, похлопала по одеялу и матрасу. Но ни на кровати, ни в комнате никого не было.

Почудилось ли ей? Ализэ потянулась за свечой, но выронила ее – так дрожали руки.

Конечно же, все это был сон.

Но тут матрас застонал – невидимый вес сместился – и Ализэ так испугалась, что перед глазами заплясали искры. Она отшатнулась, ударившись головой о стену, и отчего-то боль немного притупила панику.

Послышался резкий щелчок, и пламя, забившееся между его пальцами, осветило нежданного гостя.

Ализэ перестала дышать.

Она не смогла узнать его по силуэту, не сумев разглядеть как следует, – но ведь печально известным дьявола делает не внешность, а голос.

Ализэ знала это как никто другой.

Дьявол редко является в подобии плоти и никогда не говорит внятно или доходчиво. Он не так могущественен, как гласит его наследие, ибо ему запретили говорить так, как разговаривают другие: он навечно обречен изъясняться загадками, и позволено ему лишь подталкивать человека к гибели, но не повелевать им.

Заявлять о знакомстве с дьяволом в обществе не принято, как и говорить о его методах, ибо присутствие такого зла можно только ощутить.

Вот и Ализэ не хотелось быть исключением.

По правде говоря, это дьявол первым поздравил ее с рождением в колыбели, а его непрошеные шифры были так же неотступны для девушки, как сырость после дождя. Родители Ализэ отчаянно старались прогнать чудовище, но оно возвращалось снова и снова, расписывая гобелен ее жизни зловещими предчувствиями и суля беды, которых она, казалось, избежать не могла.

Даже сейчас Ализэ слышала голос дьявола, ощущала его подобно воздуху внутри своего тела, словно зловещее дыхание, пронизывающее до самых костей.

– Жил когда-то человек, – прошептал он.

– Нет, – едва не выкрикнула Ализэ в панике. – Только не очередная головоломка… пожалуйста…

– Жил когда-то человек, – повторил дьявол, – и змей на плечах он носил.

Ализэ зажала уши обеими руками и замотала головой; еще никогда в жизни ей так сильно не хотелось плакать.

– Пожалуйста, – повторяла она, – пожалуйста, нет…

Но он продолжил:

Жил когда-то человек

И змей на плечах он носил.

Пока змеи досыта ели,

Времени ход ему не грозил.

Ализэ крепко зажмурилась и подтянула колени к груди. Дьявол не замолкал, а спрятаться от него она не могла.

– А что они ели, не ведал никто, хотя и шумела молва…

– Пожалуйста, – снова взмолилась Ализэ. – Пожалуйста, я не хочу знать…

А что они ели, не ведал никто,

Хотя и шумела молва:

Кости, мозги, черепа на земле

И детей находили тела.

Ализэ порывисто втянула воздух, и дьявол исчез – испарился, его шепот пропал. Внезапно комната задрожала, тени на стене зашевелились и вытянулись, и в искаженном свете на девушку уставилось странное, размытое лицо. Ализэ прикусила губу – так сильно, что ощутила вкус крови.

Это был юноша, которого она никогда раньше не видела.

В том, что это человек, у Ализэ не было сомнений, но что-то в облике юноши отличало его от других. В тусклом свете он казался не вылепленным из глины, а высеченным из мрамора: лицо его имело жесткие черты, среди которых выделялся мягко очерченный рот. И чем дольше Ализэ смотрела на юношу, тем сильнее билось ее сердце. Неужели, это и есть человек со змеями? Но зачем ей знать о нем? Почему она должна верить хоть одному дьявольскому слову?

А впрочем, ответ на последний вопрос она уже знала.

Разум Ализэ все больше впадал в смятение, «отвернись, – кричал он ей, – это безумие», но…

Вверх по шее поползло тепло.

Ализэ не привыкла смотреть на чье-либо лицо так долго, но это было невероятно красивое лицо: благородные черты, все эти прямые линии и впадины, небольшая спокойная надменность. Склонив голову, юноша разглядывал ее, особенно пристально изучая глаза. Его интерес разжег внутри Ализэ позабытое пламя, взбудоражив уставший разум.

А затем из сгустка тьмы возникла его рука – он скользнул Ализэ пальцем по губам, глядя ей прямо в глаза, и исчез.

И она закричала.

Начало

Предание о дьяволе изрядно поизносилось за долгие годы его пересказывания, а имя – Иблис (его настоящее имя было Иблис!), звучащее словно стук сердца на кончике языка, – было затеряно в катакомбах истории. Его собственный народ лучше других понимал, что чудовище было создано не от света, но из пламени. То были джинны – древняя раса, некогда владевшая землей и возрадовавшаяся вознесению Иблиса на небеса. Они лучше прочих знали, откуда пришел этот юноша, ибо стали свидетелями того, как он был возвращен и как его тело разбилось о землю, а их мир был оставлен гнить из-за его высокомерия.

Когда тело Иблиса рухнуло с неба, острые клювы птиц раздвинулись, а их широкие крылья замерли в воздухе. Падая, он сверкал, плоть его блестела, плавясь, а с кожи скатывались тяжелые капли жидкого огня. Этот огонь, все еще испускающий клубы пара, достиг земли раньше, чем тело Иблиса, неся погибель лягушкам, деревьям и гордости целой цивилизации, что навечно будет обречена кричать его имя звездам.

Ведь когда Иблис пал, пал и его народ.

Не Бог, а обитатели разрастающейся вселенной вскоре отвернулись от джиннов; каждое небесное тело стало свидетелем зарождения дьявола – создания тьмы, доселе неизвестного, неназванного, – и никто не желал, чтобы его сочли сочувствующим врагу Всемогущего.

Первым от джиннов отвернулось солнце. Один блик – и все свершилось; их планета, Земля, погрузилась в вечную ночь, покрылась ледяным панцирем и сошла с орбиты. Следом исчезла луна, столкнув мир с привычной оси и исказив его океаны. Вскоре все оказалось затоплено, a затем сковано льдом; за три дня население мира сократилось вдвое. Тысячи лет истории, искусства, литературы, изобретений – все было уничтожено.

Тем не менее, уцелевшие джинны не теряли надежды.

Постепенно, одна за другой, звезды поглотили сами себя, земная твердь под ногами просела и раскололась, а карты прошлых времен утратили свою значимость. В конце концов джинны перестали находить путь среди вечной тьмы и, безвозвратно потерянные, разбрелись кто куда.

За его грех Иблису была уготована лишь одна судьба – вечно преследовать создания, что вскоре должны были явиться из грязи. Глина – эта грубая, примитивная форма, пред которой Иблис не желал преклонять колени, – и унаследует мир джиннов. Уж в этом они не сомневались. Это было предначертано.

А когда – джинны и сами не знали.

Небеса наблюдали за дьяволом, за той полужизнью, что ему приходилось влачить. Остальные же безмолвно смотрели, как замерзшие моря обрушиваются на берега, а с гневом Иблиса отливы сменяются приливами. Тьма становилась все гуще, все плотнее от зловония смерти.

Не видя небесный свод, оставшиеся джинны не ведали, сколько времени их народ провел, скорчившись от холода и темноты; это могли быть как века, так и дни. Что было временем, когда не было ни лун, чтобы определить час, ни солнц, чтобы обозначить год? Время можно было различить только по рождению детей. То, что их души были сотворены из пламени, стало первой из двух причин, по которым джинны сумели пережить бесконечные зимы; второй стало то, что пищей им служила обыкновенная вода.

В этой воде глина медленно принимала форму, застывая, пока прежняя цивилизация массово вымирала от боли в сердце, от ужаса. Выстоявших вопреки всему джиннов мучила ярость, запертая в их груди, – гнев, сдерживаемый лишь тяжестью непреодолимого стыда.

Ведь когда-то джинны были единственными разумными существами на Земле; созданиями более сильными, быстрыми, правильными и хитрыми, чем глина. И все же большинство из них ослепло в вечной черноте, кожа их стала пепельной, а радужка – белой, лишенной пигмента. В мучительном отсутствии солнца даже эти огненные создания ослабели, и когда глина наконец твердо поднялась на ноги, солнце засияло вновь, вернув планету в исходное состояние и принеся с собой обжигающую боль от тепла.

Оно испепеляло отвыкшие от света глаза джиннов и плавило остатки плоти на их костях. Однако у джиннов, искавших убежище от этого жара, одна надежда все же оставалась: с возвращением солнца засияла и луна, а с луной появились звезды. И в лучах звездного света джинны проложили свой путь к спасению – на вершину земли, в леденящий холод, что стал им домом. В тиши они возвели себе новое скромное королевство, прижавшись своими сверхъестественными телами к поверхности времени и пространства так тесно, что почти испарились.

И было неважно, что джинны сильнее глины – людей, как те себя называли, – которая теперь владела землей и ее небесами; неважно, что джинны обладали большей мощью, силой или скоростью; не имело значения, насколько горячи были их души. Грязь, узнали они, способна погасить пламя. Грязь со временем погребет их всех.

А Иблис…

Иблис всегда был неподалеку.

Вечное, бесславное существование дьявола служило им ярким напоминанием о том, что они потеряли, и о том, что им пришлось пережить, чтобы выжить. Джинны с глубоким сожалением сдали Землю новым властителям – и молились, чтобы их никогда не нашли.

Эта молитва, как и другие, осталась без ответа.

3

С первыми лучами солнца Ализэ выбралась из постели, облачилась в платье, заколола волосы шпильками и натянула туфли. Обычно она уделяла больше внимания туалету, но сегодня проспала, и времени осталось лишь на то, чтобы протереть глаза смоченной в воде тряпкой. Заказанное платье ждали сегодня, а потому Ализэ тщательно завернула его в несколько слоев тюля и перевязала бечевкой. Со свертком в руках девушка на цыпочках спустилась вниз по лестнице, развела огонь в кухонном очаге и толкнула тяжелую деревянную дверь, обнаружив за ней слой выпавшего за ночь снега, до самых колен.

Это жутко расстроило Ализэ. Она зажмурилась и сделала успокаивающий вдох.

Нет, она не вернется в постель. У нее не было зимнего пальто или шапки – не было даже перчаток, – и если прямо сейчас она помчится обратно по лестнице, то, возможно, успеет проспать целый час до того, как ее хватятся, но девушка заставила себя выпрямить спину, прижимая к груди драгоценный сверток. Сегодня она получит свою плату.

Ализэ шагнула на снежное покрывало.

Луна в это утро была столь огромной, что заслоняла собой почти все небо, и ее свет окутывал улицы сказочным сиянием. Солнце же – величиной всего с булавку – едва-едва проглядывалось вдалеке сквозь пышное суфле облаков. Деревья стояли полностью белые, ветви их были усыпаны пудрой. В этот ранний час – в снегу еще даже не успели протоптать дорожки – мир мерцал, такой белый, что казался почти голубым. С голубым снегом, голубым небом и голубой луной. Казалось, даже воздух пахнет синевой, настолько он был холодным.

Слушая, как ветер проносится по улицам, Ализэ плотнее закуталась в свою тонкую кофточку. На улицах, точно на ее зов, вдруг появились рабочие-пахари в красных охотничьих шапочках, синхронно покачивающихся в такт лопатам, что обнажали полосы золотистого булыжника, и Ализэ торопливо свернула на расчищенную дорожку, стряхнула с одежды снег и зашагала уже по сверкающему камню. Она вымокла насквозь до самых бедер, но думать об этом не хотела.

Вместо этого она стала смотреть на город.

День еще не начался, и звуки его пока не зазвучали: уличные торговцы еще не поставили свои киоски, магазинчики еще не открыли витрины. В этот час настороженные владельцы лавок только выглядывали из проемов дверей, тыча метлами в снег, и по усыпанной холодной крупой центральной дорожке ковыляла лишь троица ярко-зеленых уток. На обледеневшем углу развалился огромный белый медведь, на шерсти которого крепким сном спал беспризорный ребенок. Ализэ обошла медведя стороной, не сводя глаз со спирали дыма, уходящей в небо. Это владельцы тележек с уличной едой разжигали огонь, начиная готовить. Девушка вдыхала незнакомые запахи, пытаясь разобраться в них; она обучалась поварскому ремеслу и могла различать блюда на вид, но ей не хватало опыта, чтобы определять еду по аромату.

Джиннам нравилась пища, но они не нуждались в ней – не так, как нуждаются большинство существ, и потому Ализэ уже несколько лет как отказалась от подобной роскоши. Свой заработок она тратила на швейные принадлежности и регулярные омовения в местных хамамах. Ее потребность в поддержании чистоты росла вместе с потребностью в воде. Пусть в груди у Ализэ пылал огонь, но жизнью ее была вода; это было все, что ей требовалось для выживания, – она пила ее, купалась в ней, и Ализэ непременно нужно было находиться вблизи нее. Чистоплотность стала основополагающим принципом жизни девушки, это она усвоила с детства. Раз в несколько месяцев Ализэ отправлялась в лес, чтобы найти дерево мисвак – дерево зубной щетки; с него она снимала щетину, которой пользовалась, чтобы поддерживать свежесть во рту и белизну зубов. Работа нередко заставляла Ализэ пачкаться, и любую свободную минуту девушка проводила, отмывая себя до блеска. Именно стремление к чистоте подтолкнуло ее к мысли о преимуществах работы прислугой.

Ализэ замерла на месте.

Она случайно попала под солнечный луч и теперь грелась в нем, а в это время в памяти ее расцветали воспоминания: ведро с мыльной водой… грубая щетина половой щетки… смеющиеся родители.

Воспоминание было как отпечаток теплой ладони на груди. Мать и отец Ализэ научили ее не только уборке дома, но и основам большинства других ремесел; родители стремились привить дочери понимание важности труда. Но они и не предполагали, что она будет зарабатывать этим на жизнь.

Пока Ализэ проводила юность под руководством учителей и наставников, родители готовили ее к предполагаемому будущему и учили смирению и состраданию.

«Чувствуй, – однажды сказали ей они. – Оковы твоего народа часто не видимы глазу. Чувствуй, – говорили они, – тогда, даже слепая, ты будешь знать, как их сбросить».

Улыбались бы мать и отец Ализэ, увидев ее сейчас?

Плакали бы они?

Ализэ ничего не имела против работы в услужении – тяжкого труда она никогда не избегала, – но родители наверняка разочаровались бы в ней.

Ее улыбка померкла.

Мальчик был очень быстр – а Ализэ отвлеклась, – поэтому ей потребовалась лишняя секунда, чтобы заметить его. И за это время у ее горла оказался нож.

– Человек, сверток, – произнес мальчик, и его дыхание, горячее и кислое, коснулось ее лица.

Он говорил по-фештунски, а значит, был далеко от дома и, вероятно, голоден. Он навис над Ализэ сзади, грубо обхватив свободной рукой за талию. Судя по всему, нападавший был из варваров – и все же девушка чувствовала, что это всего лишь мальчик, просто очень рослый для своего возраста.

– Отпусти меня, – мягко сказала она. – И я даю слово, что не причиню тебе вреда.

Мальчик засмеялся.

– Нез бешоф.

Это значило «глупая женщина».

Сунув сверток под левую руку, Ализэ стиснула запястье нападавшего правой и ощутила, как скользнуло по ее горлу лезвие; мальчик вскрикнул и попятился. Она поймала его прежде, чем он упал, схватила за руку и дернула так, что вывихнула ему плечо, а затем толкнула мальчика в снег. Ализэ выпрямилась над ним, всхлипывающим в сугробе. Прохожие отводили от них глаза, игнорируя обитателей самых нижних ступеней общества. Всегда можно рассчитывать на то, что прислуга и уличный бродяга прикончат друг друга, избавив магистрат от лишней работы.

Эти размышления показались Ализэ мрачными.

Она осторожно подобрала со снега нож мальчика и всмотрелась в его грубую работу. Потом окинула взглядом нападавшего. Его лицо оказалось совсем юным, как Ализэ и предполагала. Сколько ему было? Двенадцать? Тринадцать?

Девушка опустилась рядом с ним на колени, и он замер, всхлипывания ненадолго стихли.

– Нек, нек, лотфи, лотфи… – Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста…

Ализэ взяла его нетвердую руку, разжала грязные пальцы и вложила рукоять обратно в его ладонь. Она знала, что бедному мальчишке нож еще понадобится.

Снова.

– Есть и другие способы выжить, – прошептала она на фештунском. – Приходи на кухню поместья Баз Хаус, если тебе нужен хлеб.

Мальчик уставился на Ализэ во все глаза. Она увидела, как он ищет ее взгляд сквозь сноду.

– Шора? – спросил он. Почему?

Ализэ почти улыбнулась.

– Бек мефем, – тихо ответила она. Потому что я понимаю. – Бек бидем. – Потому что я такая же, как ты.

Ализэ не стала дожидаться его ответа; она поднялась и отряхнула юбки. На горле ощущалась влага, поэтому девушка достала из кармана носовой платок и прижала его к порезу. Она все еще стояла там, не шевелясь, когда зазвонил колокол, возвещая о наступлении нового часа и распугивая созвездия скворцов, чье переливчатое оперение искрилось на свету.

Ализэ полной грудью вдохнула ледяной воздух. Она ненавидела холод, но он, по крайней мере, бодрил лучше, чем любой чай. В предыдущую ночь девушка спала всего два часа, но дневные хлопоты это не отменяло. Ей полагалось приступить к работе для госпожи Амины ровно через час, а до этого придется успеть сделать очень многое.

И все же Ализэ медлила.

Нож, приставленный к горлу, вывел ее из равновесия; ее тревожило не нападение – за время, проведенное на улицах, она справлялась и со случаями похуже, чем голодный мальчишка с ножом, – а выбранный момент. В памяти всплыли события прошлой ночи: голос дьявола, мраморное лицо юноши.

Ализэ не забыла их – просто отодвинула в сторону. Беспокойство требовало времени, которым девушка редко располагала, поэтому она часто откладывала тревоги и печали на дальнюю полку, оставляя их пылиться до тех пор, пока не подвернется свободная минута.

Однако Ализэ была совсем не глупа.

Иблис преследовал ее всю жизнь, доводя своими загадками почти до безумия. Ализэ не могла понять его неослабевающего интереса к ней, и хотя она догадывалась, что холод в жилах выделяет ее даже среди собственного народа, это не казалось достаточной причиной, чтобы ее мучить. Сам факт того, что жизнь Ализэ была переплетена с этим шепчущим чудовищем, был ненавистен ей.

Дьявола проклинали все – и джинны, и глина; однако людям потребовались целые тысячелетия, чтобы постичь истину: джинны ненавидели дьявола, пожалуй, больше, чем кто-либо еще. В конце концов, это Иблис был ответственен за гибель их цивилизации, за то беспросветное, унизительное существование, к которому были приговорены предки Ализэ. Из-за его деяний – его высокомерия – джинны тяжко страдали от рук людей, что тысячелетиями считали своим божественным долгом изгнать с земли существ, которых считали потомками дьявола.

Пятно этой ненависти было трудно стереть.

По крайней мере, в одном Ализэ убеждалась снова и снова: появление дьявола было предзнаменованием неминуемой беды. Девушка слышала его голос перед каждой смертью, перед каждым горем, перед каждым воспалившимся суставом, на который опиралась ее страдальческая жизнь. И только когда Ализэ становилась особенно мягкосердечной, в ее душе зарождалось ноющее подозрение: что послания дьявола на самом деле были извращенным проявлением доброты, словно он хотел притупить неизбежную боль предостережением.

Но вместо этого он пугал ее и делал только хуже.

Ализэ проводила дни, теряясь в догадках, какие испытания постигнут ее, какие муки подстерегут. И когда…

Рука ее замерла; окровавленный платок упал на землю, незамеченный. Сердце девушки вдруг заколотилось с силой копыт, бьющихся о грудную клетку. Она едва могла сделать вдох. Лицо, это нечеловеческое лицо. Он был прямо здесь… наблюдал за ней какое-то время.

Ализэ обратила внимание на его плащ почти одновременно с тем, как увидела лик юноши. Черная шерсть тончайшей выделки была тяжелой, искусно скроенной; даже отсюда, даже в этот самый момент, Ализэ разглядела ее изысканное великолепие. Без сомнения, это была работа мадам Незрин, швеи-мастерицы самого выдающегося ателье империи; Ализэ смогла бы узнать работу этой женщины где угодно. На самом деле, Ализэ была способна узнать работу почти любой мастерской в империи, именно поэтому ей часто хватало одного взгляда на незнакомца, чтобы догадаться, сколько людей на похоронах притворяются, что оплакивают его.

Этого человека, карманы которого, несомненно, глубже, чем у самого Дариуша, будет оплакивать множество подхалимов, решила она. Незнакомец оказался высок и грозен. Он надвинул на голову капюшон, скрывая большую часть лица, но это не сделало его безымянным существом, которым он надеялся казаться. Девушка заприметила подкладку его плаща на ветру: чистейший чернильный шелк, выдержанный в вине и закаленный стужей. На создание подобной ткани ушли годы. Тысячи часов труда. Юноша, скорее всего, даже не подозревал, что на нем надето, как и не подозревал, похоже, что и с такого расстояния Ализэ может различить, что застежка у его горла изготовлена из чистого золота, а стоимость его простых, ничем не украшенных сапог позволила бы накормить несколько сотен семей в городе. Юноша был глупцом, думая, что выглядит незаметным, что у него есть преимущество перед ней, что он…

Ализэ оставалась неподвижна.

В ее разуме медленно пробуждалось осознание, а вместе с ним – густая, отупляющая тревога.

Как долго он стоял там?

Жил когда-то человек

И змей на плечах он носил.

По правде говоря, Ализэ вообще не обратила бы на него внимания, если бы он не смотрел на нее так пристально, пригвождая взглядом к месту. И тут ее как громом поразило, она ахнула: она видела его только потому, что он позволил ей обнаружить себя.

Кто же из них был глупцом?

Без сомнения, это она.

Паника разожгла огонь в груди. Ализэ бросилась прочь, помчавшись по улицам с той сверхъестественной стремительностью, которую приберегала только для самых страшных передряг, и исчезла.

Неизвестно, какую тьму принесет с собой этот странный юноша. Она знала лишь, что никогда ей не убежать от него.

И все же она должна попытаться.

4

Луна на небосводе занимала так много места, что Камрану казалось, он мог бы коснуться ее пальцем и начертить круги вокруг кратеров на ее поверхности. Он разглядывал ее вены, звездочки и белые оспины, напоминающие паучьи мешочки, пока напряженно думал; глаза его сузились из-за непостижимого наваждения.

Она и правда исчезла.

Камран не собирался глазеть на нее, но как он мог отвести взгляд? Он уловил опасность в движениях нападавшего еще до того, как тот обнажил нож; что еще хуже, никто не обратил внимания на эту сцену. Девушку могли покалечить, похитить или убить – и, хотя Камран поклялся сохранять анонимность при свете дня, каждая клеточка тела подталкивала его предупредить, вмешаться, пока не стало слишком поздно…

Но ему не было нужды беспокоиться.

Тем не менее, беспокоило его многое – и не в последнюю очередь то, что с девушкой было что-то не так. Она носила сноду – покров из полупрозрачного шелка, который не то чтобы скрывал, но размывал ее черты. Само по себе наличие сноды было довольно безобидным; ее носили все, кто трудился в услужении. Видимо, девушка работала служанкой.

Однако слугам не полагалось надевать сноду в нерабочее время, и то, что девушка надела ее в столь ранний час, когда королевские особы еще отдыхали, было необычно.

Скорее всего, это никакая не служанка.

Шпионы проникали в империю Ардунии годами, но в последние месяцы число их опасно увеличилось, и это подпитывало тревогу Камрана, от которой он никак не мог избавиться.

Он выдохнул разочарование, выпустив в морозный воздух облачко пара.

С каждым мгновением Камран все больше убеждался, что девушка выкрала форму служанки. Ее выдавало незнание множества правил и особенностей, определявших жизнь низших классов. Одна походка уже настораживала: девушка ступала слишком уверенно для прислуги, держа царственную осанку, выработанную явно в детстве.

Камран был твердо уверен, что девушка что-то скрывала – это был не первый случай, когда шпионы прибегали к сноде, чтобы укрыться от посторонних глаз.

Юноша взглянул на часы на площади: он прибыл в город сегодня утром, чтобы побеседовать с прорицателями, приславшими таинственную записку с просьбой об аудиенции с ним, хотя о своем возвращении домой он не объявлял. Однако им, похоже, придется подождать, ибо острое чутье Камрана не желало успокаиваться.

Как служанка смогла так хладнокровно обезоружить человека, приставившего нож к ее горлу, всего одной свободной рукой? Где она нашла время или монеты, чтобы обучиться навыкам самозащиты? И что такого она сказала этому человеку, раз тот остался рыдать в снегу?

Преступник начал вставать только сейчас. Его рыжие кудри говорили о том, что он родом из Фешта – региона, расположенного по меньшей мере в месяце пути на юг от Сетара; этот человек не только находился вдали от дома, но и, похоже, испытывал сильную боль: одна его рука свисала ниже другой. Камран проследил за тем, как рыжеволосый придерживает больную конечность – судя по всему, вывихнутую, – здоровой рукой, осторожно поднимаясь. Слезы прочертили чистые дорожки на грязных щеках преступника, и Камран впервые хорошенько присмотрелся к нему. Если бы он умел проявлять эмоции лучше, на лице его отразилось бы удивление: преступник оказался совсем еще мальчишкой.

На ходу надвигая на лицо маску из замысловатой кольчужной ткани, Камран стремительно направился к пареньку. Он шел против ветра, плащ его хлопал по сапогам, и только когда Камран уже почти столкнулся с ребенком, то остановился. Мальчик-фешт отпрянул от него, вздрогнув от боли, которую причинило ему движение. Он обхватил раненую руку, прижал голову к груди, точно перевернутая многоножка, и с неразборчивым бормотанием попытался проскочить мимо.

– Лотфи, хедж, бехшти… – Пожалуйста, господин, простите меня…

В жестокость этого ребенка едва верилось. И все же осознать свою правоту – мальчишка говорил на фештунском, – было отрадно.

Камран хотел выдать его магистрату и подошел только поэтому. Но теперь обнаружил, что колеблется.

И снова мальчишка попытался протиснуться мимо, и снова Камран преградил ему путь.

– Кя тан гофт эт чекнез? – Что сказала тебе та молодая женщина?

Вопрос заставил фешта вздрогнуть. Сделать шаг назад. Кожа его была всего на тон или два светлее карих глаз, с россыпью чуть более темных веснушек на носу, и все же на его лице пятнами расцвел румянец.

– Бехшти, хедж, нек мефем… – Простите, господин, я не понимаю…

Камран сделал шаг ближе, и мальчишка почти заскулил.

– Джев ман, – произнес Камран. – Прес. – Отвечай. Сейчас же.

И тогда мальчишка затараторил так, что его слова стало почти невозможно разобрать. Камран перевел:

«Ничего, господин. Прошу вас, господин, я не причинил ей вреда. Это было просто недоразумение…»

Камран стиснул рукой в перчатке вывихнутое плечо мальчишки, и тот вскрикнул, задохнувшись, колени его подкосились.

– Ты смеешь врать мне в лицо…

– Господин, пожалуйста… – теперь паренек плакал. – Она только вернула мне мой нож, господин, клянусь, а потом она предложила мне хлеб, она сказала…

Камран отступил назад, убирая руку.

– Ты продолжаешь лгать.

– Я клянусь могилой моей матери. Клянусь всем святым…

– Она вернула тебе оружие и предложила накормить тебя, – прорычал Камран, – после того, как ты едва не убил ее? После того, как ты пытался ограбить ее?

Мальчик замотал головой, на его глазах снова выступили слезы.

– Она проявила ко мне милосердие, господин… Пожалуйста…

– Довольно!

Рот паренька захлопнулся. Раздражение Камрана нарастало; ему отчаянно хотелось кого-нибудь ударить. Он еще раз окинул взглядом площадь, словно девушка могла появиться так же внезапно, как исчезла. Взгляд снова остановился на мальчишке.

– Ты приставил клинок к горлу женщины, словно самый подлый трус, презреннейший из людей. – Голос Камрана гремел подобно грому. – Возможно, та женщина и проявила к тебе милосердие, но я не вижу причин поступить так же. Неужели ты рассчитываешь уйти от суда? Без восстановления справедливости?

Паренек запаниковал.

– Пожалуйста, господин, я умру! Я перережу себе горло, если вы прикажете! Только не отдавайте меня магистрату, умоляю вас!

Камран растерянно моргнул. С каждой секундой ситуация становилась все более запутанной.

– Почему ты говоришь подобное?

Мальчишка мотал головой, все больше впадая в истерику, – глаза его были безумны, а страх казался слишком реальным для спектакля. Фешт завыл, и его голос гулко прокатился по улице. Как угомонить паренька, Камран понятия не имел: даже его умирающие солдаты никогда не позволяли себе такой слабости в его присутствии. В голову запоздало пришла мысль позволить мальчишке убраться восвояси, но едва Камран открыл рот, как рыжеволосый безо всякого предупреждения вогнал клинок в собственное горло.

Камран судорожно вдохнул.

Мальчик, чьего имени он не знал, захлебывался кровью от ножа, все еще вонзенного в его шею. Подхватив фешта в падении, Камран почувствовал под пальцами острые очертания ребер паренька. Тот был невесом, как птенец, кости выпирали, и причиной тому, несомненно, был голод.

Старые инстинкты взяли верх – Камран стал отдавать приказы тем самым голосом, которым командовал легионом, и незнакомые люди, появившиеся словно из воздуха, оставили собственных детей, чтобы исполнить его волю. Голова Камрана была настолько затуманена неверием в происходящее, что он едва заметил момент, когда мальчишку забрали из его рук и унесли с площади. Он смотрел на кровь, на запятнанный снег, на красные ручейки на крышке люка – словно никогда и не видел смерти прежде. Но он видел, видел; Камран думал, что повидал все возможные проявления тьмы. Однако никогда еще он не наблюдал, как самоубийство совершает ребенок.

Именно тогда Камран заметил носовой платок.

Он видел, как та девушка прижимала его к своему горлу – к порезу, нанесенному мальчиком, который теперь наверняка был мертв. Камран видел, как эта странная незнакомка смотрит в лицо приближающейся смерти со стойкостью солдата и с состраданием святой. Теперь у Камрана не осталось сомнений в том, что она действительно шпионка, чья проницательность удивила даже его.

Ей хватило одного мгновения, чтобы разобраться, как следовало поступить с этим ребенком, не так ли? И она справилась гораздо лучше, чем Камран; и теперь, при воспоминании о ее стремительном бегстве, беспокойство юноши росло. Камран редко испытывал стыд, но сейчас это чувство клокотало внутри него, не желая затихать.

Он осторожно поднял со снега вышитый квадрат, ожидая, что белая ткань будет запачкана кровью, но та оказалась чистой.

5

Стук каблуков Камрана о мраморный пол, эхом разносившийся по просторным залам его дома, был непривычно громок. После смерти отца Камран обнаружил, что его жизнью способна двигать только одна эмоция; тщательно культивируемая, она разрасталась в его груди, словно искусственно вживленный орган.

Гнев.

Он поддерживал в Камране жизнь гораздо лучше, чем это когда-либо делало сердце.

Юноша испытывал гнев постоянно, но сейчас ощущал его особенно сильно, и да хранит Господь человека, который перейдет Камрану дорогу, когда он в таком настроении.

Сунув платок девушки в нагрудный карман, он резко развернулся и направился прямо к своей лошади, которая терпеливо дожидалась его возвращения. Камран любил лошадей. Они не задавали вопросов, прежде чем сделать то, что им велели; по крайней мере, не языком. Вороной спокойно отнесся к окровавленному плащу хозяина и его рассеянности.

Но не Хазан.

Министр следовал за ним, почти не отставая, его сапоги стучали по полу с впечатляющей скоростью. Если бы не тот факт, что они выросли вместе, Камран, вероятно, отреагировал бы на эту дерзость самым неэлегантным способом, а именно – применением грубой силы. Но именно его неспособность к благоговению и сделала Хазана идеальным кандидатом на роль министра. Подхалимов Камран не выносил.

– Вы даже хуже болвана, вы знаете об этом? – Хазан произнес это с величайшим спокойствием. – Вас следовало бы прибить к самому старому дереву Бензесса. Или дать скарабеям содрать плоть с ваших костей.

Камран промолчал.

– Такой процесс может длиться несколько недель. – Хазан наконец-то нагнал его и теперь легко поспевал следом. – Я бы с удовольствием наблюдал, как они пожирают ваши глаза.

– Уверен, ты преувеличиваешь.

– Уверяю вас, нет.

Камран резко остановился, но Хазан, к его чести, не дрогнул. Оба молодых человека решительно повернулись лицом друг к другу. Когда-то Хазан был мальчишкой, чьи колени напоминали артритные суставы; в детстве он едва мог стоять прямо, чтобы сохранить себе жизнь. И Камран не мог не поразиться тому, как Хазан изменился сейчас, как мальчик вырос в мужчину, который с улыбкой угрожал кронпринцу расправой.

Камран встретил взгляд своего министра с невольным уважением. Они с Хазаном были почти одного роста и схожего телосложения.

Но лица их поразительно разнились.

– Нет, – ответил Камран, устало даже для самого себя. Острая кромка его гнева понемногу начинала тупиться. – Что касается твоего энтузиазма по поводу моей мучительной кончины, то в этом я не сомневаюсь. Я говорю исключительно о твоей оценке ущерба, который, по твоим словам, я произвел.

Ореховые глаза Хазана сверкнули, но это было единственным внешним признаком его разочарования. Тон его остался спокоен.

– Если вы не уверены, что ваше деяние не было роковой ошибкой, это говорит о том, что вам, сир, следует проверить свою шею у дворцового мясника.

Камран почти улыбнулся.

– Вы находите это забавным? – Хазан сделал выверенный шажок ближе. – Вы всего лишь оповестили все королевство о своем присутствии, выкрикнули в толпу подтверждение своей личности, обозначили себя мишенью, будучи совершенно беззащитным…

Камран ослабил застежку у горла и позволил плащу упасть. Окровавленное одеяние тут же подхватили невидимые руки, и слуга, подобный призраку, вскочив с места, скрылся из виду. В ту же секунду, когда перед глазами мелькнула снода слуги, в памяти снова всплыла та девушка.

Камран мрачно провел рукой по лицу. Он уже позабыл о засохшей крови мальчишки на своих ладонях и надеялся, что сможет забыть снова. Он слушал выговоры министра лишь вполуха – он не был с ними согласен.

Принц не считал свои поступки глупыми и не думал, что интересоваться делами низших сословий – выше его достоинства. С глазу на глаз Камран вполне допускал, что это может быть бесполезным занятием: если он станет разбираться в каждой стачке на городских улицах, то едва ли найдет время, чтобы сделать вдох, – но забота о жизни ардунианцев была прямой обязанностью принца, а утреннее кровопролитие показалось ему не просто случайным проявлением насилия. И чем дольше Камран размышлял об этой ситуации, тем более гнусной она ему представлялась, а ее действующие лица казались сложнее, чем выглядели на первый взгляд. В тот момент принц счел разумным вмешаться…

– В разборку двух бесполезных существ, которым лучше было решить все между собой, – с легким укором заметил Хазан. – Девушка предпочла отпустить мальчишку, а вы решили, что она сглупила, и захотели поиграть в Бога? Нет, не отвечайте. Не думаю, что хочу слышать ответ.

Камран бросил на министра косой взгляд.

Губы Хазана были сжаты в тонкую линию.

– Я мог бы найти смысл в этом вмешательстве, если бы тот парень действительно убил девушку. Но, несмотря на это, – категорично изрек министр, – я не вижу никакого оправдания вашему безрассудному поведению, сир, никакого объяснения вашему легкомыслию, кроме гротескной потребности побыть героем…

Камран устремил взор в потолок. Он мало что любил в своей жизни, но всегда высоко ценил красоту симметрии – осмысленной последовательности. Сейчас он разглядывал высокие сводчатые потолки и искусную резьбу альковов: каждый проем и каждая ниша были украшены звездами, вырезанными из редких металлов, глазурованные плитки искусно складывались в геометрические узоры, повторяющиеся до бесконечности.

Принц поднял окровавленную руку, и Хазан замолчал.

– Довольно, – тихо сказал Камран. – Я достаточно долго терпел твой выговор.

– Да, Ваше Высочество. – Хазан немного отступил назад, но с любопытством уставился на принца. – Дольше, чем обычно, я бы сказал.

Камран вымученно улыбнулся.

– Молю тебя, избавь меня от своего анализа.

– Осмелюсь напомнить вам, сир, что мой государственный долг как раз заключается в предоставлении вам этого самого анализа, к которому вы питаете такое отвращение.

– Прискорбный факт.

– И отвратительное занятие, когда советы принимаются подобным образом, не находите?

– Небольшой совет, министр: давая совет варвару, ты мог бы сначала поубавить свои ожидания.

Хазан улыбнулся.

– Вы сегодня не в себе, сир.

– Бодрее, чем обычно, не так ли?

– Этим утром вы гораздо мрачнее, чем хотели бы признавать. Как раз сейчас я мог бы поинтересоваться, почему смерть этого беспризорника так взволновала вас.

– Ты бы зря потратил свое время.

– О. – Хазан по-прежнему сдерживал улыбку. – Вижу, что день еще не созрел для откровенности.

– Если я и вправду взволнован, – произнес принц, теряя остатки самообладания, – то напоминание о том, что мой отец повесил бы тебя за твою дерзость, несомненно, говорит о моем энтузиазме.

– Именно так, – мягко ответил Хазан. – Однако сейчас мне кажется, что вы отнюдь не ваш отец.

В голове у Камрана зашумело. Он без раздумий выхватил меч из ножен, и только когда увидел едва сдерживаемое веселье в глазах министра, замер, остановив руку.

Принц смутился.

Проведя вдали от дома больше года, он успел позабыть, как нужно разговаривать с людьми. Долгие месяцы Камран посвящал всего себя службе империи – охраняя границы, возглавляя сражения и мечтая о смерти.

Их вражда с югом была стара, как само время.

Ардуния слыла грозной империей – крупнейшей во всем известном мире, – но ее величайшая слабость была одновременно и главным секретом, и источником глубочайшего позора: у нее заканчивалась вода.

Камран всегда испытывал гордость за ардунианские водоносные системы – простые и понятные сети, по которым вода поступала из подземных источников в наземные резервуары, используемые для получения питьевой воды и орошения посевов. Проблема заключалась в том, что эта система полностью зависела от грунтовых вод, поэтому огромные части территорий Ардунианской империи веками оставались непригодными для жизни. Решить эту проблему можно было лишь с помощью доставки пресной воды на морских судах из реки Машти.

Самый быстрый путь к этой гигантской водной артерии находился в низинах Тулана, небольшой соседней империи, примыкающей к южной границе Ардунии. Туланское государство было подобно блохе, которую не могли стряхнуть, паразиту, которого не получалось ни уничтожить, ни вывести. Ардуния страстно желала возвести акведук, проходящий через самое сердце южного соседа, но, десятилетие за десятилетием, местные короли не желали покоряться. Единственным мирным предложением Тулана в обмен на доступ к реке был разорительный налог, непомерно большой даже для Ардунии. Они предпринимали попытки сокрушить Тулан несколько раз, но ардунианские войска всегда несли поразительные потери – во время одного из таких походов и погиб отец Камрана, – и никто на севере не мог понять, в чем причина неудач Ардунии.

Между двумя народами выросла ненависть, подобная непроходимой горной цепи.

Почти столетие ардунианский флот вынужденно выбирал намного более опасный путь к воде, проводя долгие месяцы в поисках подступов к бурной реке. Тогда им сопутствовала удача: Ардуния была благословлена не только обильными сезонами дождей, но и инженерами, которые создали внушительные по размерам водохранилища для сбора и сохранения дождевой воды на долгие годы. Но сейчас облака уже не казались полными влаги, а резервуары империи были на исходе.

Каждый день Камран молился о дожде.

Официально Ардуния не вела войны – пока не вела, но мир, как узнал Камран, тоже достигается кровавой ценой.

– Ваше Высочество. – Робкий голос Хазана напугал принца, вернув его в реальность. – Простите меня. Мои слова были легкомысленны.

Камран поднял голову.

Зал, в котором он находился, внезапно обрел четкость: блестящие мраморные полы, нефритовые колонны, высокие опаловые потолки. Ладонь ощущала потертую кожу эфеса меча, и принц все лучше ощущал собственное тело: мускулатуру, вес, который он носил всегда и о котором редко задумывался, тяжесть в руках и ногах. Камран заставил себя вернуть меч в ножны и на мгновенье прикрыл глаза. В воздухе пахло розовой водой и свежим рисом; рядом прошмыгнул слуга с медным подносом, уставленным чайными принадлежностями.

Как долго принц был погружен в свои мысли?

В последнее время он стал беспокойным и рассеянным. Недавнее появление туланских шпионов на ардунианской земле не давало ему спокойно спать; их наличие тревожило само по себе, а к этому добавлялся еще ворох забот – принца волновали не только запасы воды, но и недавнее путешествие, во время которого Камран видел такие вещи, которые все еще занимали его разум.

Будущее казалось неясным, а роль принца в нем – мрачной.

Находясь в отъезде, Камран часто посылал деду новости. Его последнее письмо буквально изобиловало известиями из Тулана, который смелел с каждым днем все больше. Слухи о распрях и политических маневрах гремели вовсю, и, несмотря на условный мир между двумя империями, Камран подозревал, что война неизбежна.

Его возвращение в столицу на прошлой неделе было вызвано всего двумя причинами: во‑первых, после опасного плавания принцу было необходимо пополнить запасы воды в центральных водохранилищах, из которых вода поступала уже в остальные резервуары по всей империи, после чего доставить войска домой в целости и сохранности. А во‑вторых: его попросил об этом дед.

В ответ на множество опасений Камрана, выраженных в письме, принцу было велено возвращаться в Сетар. Передохнуть, как выразился король. Довольно безобидная просьба, однако Камран знал, что она была не совсем обычна.

Принц вернулся во дворец неделю назад, и с каждым днем его тревога только возрастала – король так и не ответил на его записку даже спустя семь дней, и Камрану делалось все беспокойнее и беспокойнее без задания и без воинов. В этот самый момент Хазан как раз излагал те же мысли, допуская, что именно эта нетерпеливость принца…

– …возможно, единственное правдоподобное объяснение ваших действий сегодня утром.

Это так. По крайней мере, с тем, что ему не терпелось вернуться к исполнению своих обязанностей, Камран мог согласиться. Ему снова предстоит отбыть из дома, понял он.

И скоро.

– Меня утомил этот разговор, – отрезал принц. – Будь добр, помоги мне поскорее покончить с ним и скажи, что тебе нужно. Мне пора в путь.

Хазан замешкался.

– Да, сир, разумеется, но… Разве вы не хотите выяснить, что стало с этим ребенком?

– Каким ребенком?

– С мальчиком, конечно. С тем, чья кровь и сейчас обагряет ваши руки.

Камран застыл, гнев его внезапно вспыхнул с новой силой. Для того, чтобы разжечь огонь, который потускнел, но еще не угас, нужно совсем немного, осознал принц.

– Нет.

– Но вас может утешить тот факт, что он еще не умер.

– Утешить меня?

– Вы выглядите расстроенным, Ваше Высочество, и я…

Камран сделал шаг вперед, его глаза сверкнули. Он внимательно всмотрелся в лицо Хазана: в изломанный изгиб его носа, в подстриженные пепельно-русые волосы. Кожу министра так густо усеивали веснушки, что его брови были едва различимы; в детстве над ним издевались по множеству причин – трагических, казалось бы, во всех отношениях, кроме одной: именно страдания Хазана и послужили причиной их первой встречи с принцем. В тот день, когда Камран заступился за незаконнорожденного ребенка одного из придворных, этот ребенок преклонил колени и поклялся в верности молодому принцу.

Даже тогда Камран пытался не замечать того, что считал ниже своего уровня, однако ему это не удалось.

Не удавалось и сейчас.

– Ты забываешься, министр, – мягко напомнил он. – Переходи к делу.

Хазан склонил голову в поклоне.

– Ваш дед ожидает вас. Он хочет вас видеть незамедлительно.

Камран на мгновение застыл, веки его опустились.

– Понятно. Значит, ты не преувеличивал свое разочарование.

– Нет, сир.

Принц открыл глаза. В отдалении замелькал калейдоскоп красок, постепенно ставший ярче. До Камрана донесся шелест шепотков, мягкие шаги снующих слуг, легкое шуршание шелковых снод. Никогда принц не обращал на это столь привычное одеяние такого внимания, но теперь каждый раз, когда снода попадалась ему на глаза, он вспоминал ту проклятую служанку. Шпионку. Он едва не свернул себе шею, чтобы избавиться от этой мысли.

– И чего король желает от меня, знаешь?

Хазан замялся.

– Теперь, когда ваш народ понял, что вы дома, я полагаю, король попросит вас исполнить свой долг.

– Какой именно?

– Устроить прием.

– В самом деле. – Камран сжал челюсть. – Я бы предпочел поджечь сам себя. И это все?

– Он настроен очень серьезно, Ваше Высочество. До меня дошли слухи, что о проведении праздника уже было объявлено…

– Отлично. Вот, возьми, – Камран извлек из кармана камзола платок, держа его только большим и указательным пальцами, – и отдай на изучение.

Хазан поспешно спрятал платок в карман.

– Нужно ли мне проверить его на предмет чего-либо конкретного, Ваше Высочество?

– Меня интересует кровь. – Встретив безучастный взгляд Хазана, принц продолжил. – Он принадлежал служанке, которой мальчик-фешт чуть не перерезал горло. Думаю, она может оказаться джинном.

Теперь нахмурился уже Хазан.

– Понимаю.

– Боюсь, что нет.

– Простите меня, Ваше Высочество, но каким образом ее кровь может нас обеспокоить? Насколько вам известно, Огненное Соглашение дарует джиннам право на…

– Я прекрасно осведомлен о наших законах, Хазан. Меня занимает не только ее кровь, но и то, как она себя вела.

Брови Хазана поднялись.

– Я ей не доверяю, – резко повторил Камран.

– А разве вам нужно ей доверять, сир?

– Что-то в этой девушке было не так. Она держалась словно благородная.

– О. – Брови Хазана поднялись еще выше, в его глазах промелькнуло понимание. – И в свете недавно проявленного дружелюбия со стороны Тулана…

– Я хочу знать, кто она.

– Вы полагаете, что шпионка.

То, как министр произнес это, словно решил, что Камран бредит, опечалило принца.

– Ты не видел того, что видел я, Хазан. Она обезвредила мальчишку одним взмахом руки. Вывихнула ему плечо. Ты не хуже меня знаешь, насколько туланцы дорожат джиннами за их силу и быстроту.

– Безусловно, – осторожно проронил Хазан. – Однако я хотел бы напомнить вам, сир, что ребенок, которого она обезоружила, был слаб от голода. Его кости мог раздробить и сильный порыв ветра. Больная крыса могла одолеть его.

– Все равно. Найди ее.

– Служанку.

– Да, служанку, – раздраженно повторил Камран. – Она сбежала, когда увидела меня. Она смотрела на меня так, будто знала, кто я.

– Прошу прощения, сир, но я думал, что вы не разглядели ее лица.

Камран издал глубокий вздох.

– Может быть, министр, тебе следует поблагодарить меня за то, что я поручил тебе такое задание? Если, конечно, не хочешь, чтобы я поискал тебе замену.

Губы Хазана дрогнули; он поклонился.

– Я рад, как всегда, быть к вашим услугам.

– Скажи королю, что я должен принять ванну перед нашей встречей.

– Но, сир…

Камран зашагал прочь, и звук его удаляющихся шагов снова огласил просторные залы. Гнев начал разгораться опять, неся с собой влагу, затуманивавшую взор и приглушавшую звуки.

И все же жаль, что тогда Камран не стал анализировать себя. Он не заглядывал в щели своего любопытства, гадая, какие еще чувства могут скрываться под оболочкой неизменного гнева, и ему не приходило в голову, что, возможно, он испытывает нечто вроде смутного горя, а потому принцу не казалось необычным представлять в этот момент, как его меч пронзает чье-нибудь сердце. Камран был настолько поглощен этой фантазией, что даже не услышал, как его окликнула мать: ее украшенная драгоценностями мантия, поскрипывая сапфирами, волочилась по мраморному полу вслед за ним.

Камран редко прислушивался к голосу матери, пока не становилось слишком поздно.

6

Утро, помимо всех прочих событий, разочаровало Ализэ. Она принесла в жертву целый час сна, смело встретила зимний рассвет, едва избежала покушения на свою жизнь и в конечном итоге вернулась в Баз Хаус с одним лишь сожалением, желая, чтобы карманы ее были такими же тяжелыми, как и мысли.

Она несла в руках этот неудобный сверток, пробираясь по сугробам, пока не очутилась у входа для слуг в поместье лоудженского посла, где с трудом пролепетала замерзшими губами причину своего визита. Белобрысая экономка вручила дрожащей и усталой Ализэ кошелек с деньгами, и та допустила ошибку, пересчитав монеты только после сдачи заказа. А потом, совсем забывшись, осмелилась возразить, что здесь произошла какая-то ошибка.

– Простите меня, госпожа, но тут только половина того, о чем мы договаривались.

– Хм… – хмыкнула экономка. – Остальное ты получишь, как только моя госпожа решит, что платье ей понравилось.

Глаза Ализэ округлились.

Возможно, если бы ее юбки не были скованы инеем, грудь не раскалывалась от холода, а губы не онемели настолько сильно, – или может, если бы ее ноги не потеряли всякую чувствительность, – то Ализэ бы вспомнила, что ей следует прикусить язык. Она кое-как сдержала возмущение и только чудом осталась спокойна.

– Но ведь госпожа Худа может решить, что платье ей не нравится, просто чтобы не платить, – заметила она.

Экономка отпрянула, словно ее ударили.

– Поосторожнее со словами, девчонка. Я не потерплю, чтобы кто-то называл мою хозяйку непорядочной.

– Но ведь вы понимаете, что это нечестно… – произнесла Ализэ, поскальзываясь на ледяном порожке. Она ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, и экономка отшатнулась еще дальше – на этот раз с нескрываемым отвращением.

– Вон, – прошипела она. – Убери свои грязные руки от моей двери…

Испугавшись, Ализэ отскочила назад, почти наступив на еще один кружок льда, оказавшийся слева от нее.

– Госпожа Худа даже не позволит мне войти в дом, – заикаясь, пролепетала она, дрожа всем телом от стужи. – Она не позволит мне сделать ни одной примерки – платье может не понравиться ей по любой из причин…

Дверь перед ее носом захлопнулась.

В этот момент Ализэ почувствовала резкую боль в груди, от которой стало трудно дышать, и это ощущение не покидало ее весь день.

Девушка снова нащупала маленький кошелек, что лежал в кармане ее фартука и касался бедра. Она вернулась в Баз Хаус с запозданием, поэтому убрать заработанные деньги в более надежное место не успела.

На обратном пути мир начал оживать, каждое новое пробуждение в Сетаре отпечатывалось на свежевыпавшем снегу. Улицы города охватила подготовка к Фестивалю зимних роз, и, хотя Ализэ нравился пьянящий аромат розовой воды, разлитый в воздухе, время, остававшееся до того, как колокол прозвонит на работу, она предпочла бы провести в тишине. В тот момент Ализэ не знала, что желанная тишина может не наступить вовсе.

Когда часы пробили шесть, девушка уже была на кухне с метлой в руках; она тихо стояла в тени, придвинувшись так близко к огню, как только могла. Все остальные слуги Баз Хауса, собравшиеся за длинным деревянным столом для утренней трапезы за час до этого, как раз доедали свой завтрак: это был халим – сладкая каша с кусочками говядины; Ализэ с восторгом наблюдала за ними.

Ей, как служанке на испытательном сроке, присоединяться к ним пока не разрешалось – да и интереса к их трапезе, от одного описания которой у нее сводило живот, она не имела, – однако с удовольствием прислушивалась к веселой болтовне, отмечая то, как непринужденно слуги разговаривают друг с другом. Они беседовали словно друзья. Или семья.

Это было в новинку для Ализэ. В детстве ее жизнь целиком заполняли родители, которые решили, что существование Ализэ должно оставаться в тайне для мира, пока она не будет к нему готова. Из своих сверстников девушка помнила только одного маленького мальчика, мать которого была близкой подругой ее родителей и с которым Ализэ иногда разрешали поиграть. Теперь она не помнила его имени; в памяти осталось только то, что карманы его всегда были полны лесных орехов, которыми он учил Ализэ играть в валеты.

В ее жизнь были допущены всего несколько надежных душ – в основном мастера и наставники, с которыми Ализэ проводила большую часть времени. Про общество глины она знала ничтожно мало и теперь была очарована многими их обычаями. На прежних местах работы Ализэ наказывали за то, что она могла слишком долго задержаться в столовой в надежде, например, увидеть, как какой-нибудь господин ест яйцо или намазывает тост кусочком масла. Ее бесконечно восхищали вилки и ложки, и это утро не было исключением.

– Чем, по-твоему, ты здесь занимаешься? – рявкнула на нее госпожа Амина, перепугав Ализэ почти до смерти. Экономка поймала ее за шиворот и вытолкнула в соседний зал. – Ты забываешься, девчонка. Ты не ешь с остальной прислугой.

– Я… я просто ждала, – произнесла Ализэ, вздрагивая и осторожно поправляя воротничок на шее.

Порез на горле все еще саднил, но девушке не хотелось привлекать к себе внимание перевязкой. Она почувствовала, как рана снова закровила, и сжала кулаки, чтобы не дотронуться до выступившей влаги.

– Простите меня, госпожа. Я не хотела показаться непокорной. Я только ждала ваших указаний.

Ализэ даже не успела понять, что госпожа Амина отвесила ей пощечину, пока не ощутила резкую боль, а перед глазами не расцвела яркая вспышка света – настолько быстро все произошло. Она запоздало вздрогнула и отшатнулась.

В ушах стоял звон, руки вцепились в каменную стену в поисках опоры. Сегодня Ализэ допустила слишком много ошибок.

– Что я говорила тебе о твоем языке?! – воскликнула госпожа Амина. – Если ты хочешь здесь работать, выучи свое место. – В голосе ее слышалось отвращение. – Я велела тебе избавиться от этого нелепого акцента. «Непокорной», – повторила она с насмешкой. – Где ты вообще научилась так выражаться…

Госпожа Амина оборвала себя на полуслове, глаза ее потемнели от подозрения, и Ализэ ощутила опасную перемену в настроении экономки.

– Где ты научилась так говорить? – тихо повторила госпожа Амина. – Знание грамоты – это одно, но ты кажешься слишком заносчивой для простой служанки.

– Вовсе нет, госпожа, – опустила глаза Ализэ. Во рту стоял привкус крови. Лицо начинало гореть; девушка поборола желание коснуться щеки, на которой, без сомнения, уже расцвел пурпурный синяк. – Я прошу прощения.

– Тогда кто научил тебя читать? – наседала экономка. – У кого ты научилась этой заносчивости?

– Простите меня, госпожа. – Ализэ задрожала и постаралась говорить медленнее. – Я не хотела показаться заносчивой, госпожа, просто я не умею говорить по-другому…

Экономка подняла голову, бросая взгляд на часы, и вся воинственность из ее глаз исчезла. Они потратили уже столько драгоценных минут на этот разговор, что не могли позволить себе потерять ни мгновения больше.

И все же госпожа Амина подалась вперед.

– Еще раз заговоришь со мной, как зазнайка, не только получишь оплеуху, девчонка, но и окажешься на улице.

Ализэ внезапно стало дурно.

Она все еще чувствовала, как щека прижимается к шершавому камню холодного, кишащего паразитами переулка, когда закрывала глаза; все еще слышала звуки канализации, что убаюкивали ее несколько кратких минут – самый долгий промежуток времени, на который она осмеливалась прикрыть глаза на улице. Порой Ализэ думала, что скорее бросится под карету, чем вернется в эту темноту.

– Да, госпожа, – тихо ответила она с учащенным пульсом. – Простите меня, госпожа. Этого больше не повторится.

– Довольно твоих напыщенных извинений, – огрызнулась экономка. – Ее светлость сегодня в ужасном расположении духа и желает, чтобы каждая комната была вымыта и начищена так, будто сам король едет к нам с визитом.

Ализэ осмелилась поднять глаза.

В поместье Баз Хаус было семь этажей и сто шестнадцать покоев, и больше всего на свете ей хотелось задать вопрос: зачем? Для чего мыть каждую комнату в доме? Но она попридержала язык, тихо вздохнув про себя. Она знала, что если вымоет все сто шестнадцать комнат за день, ее тело рассыплется на мелкие ленточки.

– Да, госпожа, – прошептала она.

И все же экономка медлила.

Она не была таким уж чудовищем и осознавала, что это невозможное требование.

– Остальные, разумеется, будут помогать, но у них есть и свои обязанности, ты понимаешь это? – немного смягчился тон госпожи Амины. – Основная часть работы остается на тебе.

– Да, госпожа.

– Справишься, девочка, и я подумаю о том, чтобы взять тебя на постоянную работу. Но я ничего не обещаю, – госпожа Амина подняла палец, после чего наставила его на Ализэ, – если ты не научишься держать рот на замке.

Девушка сделала резкий вдох. И кивнула.

7

Едва зайдя в вестибюль, ведущий в покои его деда, Камран уловил движение. Вдоль стен брезжил неестественно преломленный свет, в воздухе витал запах благовоний. Принц замедлил шаг, ибо знал, что перед такой легкой добычей хищник не сможет устоять.

Сейчас.

В поле зрения взметнулись юбки.

Камран мгновенно перехватил руку нападавшей, чьи пальцы сжимались на рукоятке рубинового кинжала, с наслаждением приставленного к его горлу.

– Я устал от этой игры, матушка.

Она вывернулась из его рук и рассмеялась, ее темные глаза засверкали.

– О, дорогой, а я никогда не устану.

Камран безучастно взглянул на мать: она была так усыпана драгоценностями, что сверкала, даже стоя на месте.

– Ты находишь удовольствие в том, – сказал принц, – чтобы играть в убийство собственного дитя?

Мать снова рассмеялась и закружилась вокруг него, мерцая бархатными юбками. Ее королевское высочество Фирузе, принцесса Ардунии, обладала поистине неземной красотой – впрочем, это не было таким уж необычным достижением для принцессы. От всякой королевской особы, претендующей на престол, ожидали великолепия, и ни для кого не было тайной, что Фирузе сильно обидела безвременная смерть супруга, семь лет назад сложившего голову в бессмысленном сражении и навсегда оставившего ее принцессой, а не королевой.

– Мне невыносимо скучно, – призналась она. – А поскольку мое дитя уделяет мне так мало внимания, я вынуждена проявлять изобретательность.

Камрану, только что принявшему ванну, в отглаженных и надушенных одеждах, отчаянно хотелось вновь облачиться в военную форму – он всегда недолюбливал повседневный наряд за непрактичность и несерьезность. В этот самый момент принц сопротивлялся желанию почесать шею, где жесткий воротничок туники царапал горло.

– Без сомнения, есть бесчисленное множество других способов привлечь мое внимание, – ответил он матери.

– Утомительных способов, – бросила она. – Кроме того, мне не пристало возбуждать твой интерес. Я достаточно потрудилась, выращивая тебя в своем теле. Мне полагается, по крайней мере, толика твоей преданности.

Камран склонился в поклоне.

– В самом деле.

– Ты относишься ко мне снисходительно.

– Ни в коем случае.

Фирузе шлепнула его руку, потянувшуюся к шее.

– Прекрати чесаться, словно пес, любовь моя.

Принц сдержался.

Неважно, сколько мужчин он убил, его мать всегда будет относиться к нему как ребенку.

– Ты винишь меня в том, что мне неудобно, когда воротник этого нелепого одеяния стремится меня обезглавить? Неужели во всей империи не нашлось человека, способного сшить два куска ткани в нормальную одежду?

Фирузе проигнорировала его слова.

– Опасное это дело – удерживать умную женщину от выполнения одной-единственной практической задачи, – сказала она, просовывая руку под локоть сына, тем самым вынуждая его пойти с ней к главным покоям короля. – Я не виновата в своих приступах изобретательности.

Принц остановился, удивленный, и повернулся к матери.

– Хочешь сказать, что у тебя есть желание заниматься чем-либо?

Фирузе скорчила гримасу.

– Не будь нарочито глупым. Ты знаешь, что я имею в виду.

Когда-то Камран считал, что во всем мире нет женщины, равной его матери – ни по красоте, ни по элегантности, ни по уму. Тогда он не знал, насколько важно обладать еще и сердцем.

– Нет, – возразил он. – Боюсь, я не имею ни малейшего представления.

Фирузе театрально вздохнула и отстранилась от сына, поскольку в этот самый миг они вошли в приемную короля. То, что его мать присоединится к ним на этой встрече, Камран не знал. Он решил, что она просто захотела еще раз полюбоваться королевскими покоями – ее самым любимым местом во дворце, куда редко кого приглашали.

Палаты деда были полностью отделаны зеркалами; казалось, что количество этих крохотных отражающих плиток просто неисчислимо. Каждый сантиметр внутреннего убранства, сверху донизу, блестел узорами, напоминающими звезды, вплетенными в ряд более крупных геометрических форм. Высоко над головой миражом бесконечности, который, казалось, достигал небес, мерцали парящие куполообразные потолки. Два огромных окна приемной были широко распахнуты навстречу солнцу: в зал, освещая созвездие за созвездием, рассыпающихся сиянием, проникали яркие лучи света. Даже пол здесь был выложен зеркальной плиткой, которую надежно прикрывали роскошные, искусно сотканные ковры.

Эффект создавался совершенно неземной; находиться в этих покоях для Камрана было равносильно тому, чтобы стоять прямиком во чреве звезды. И хотя залы сами по себе выглядели великолепно, тот эффект, который они производили на входящих сюда людей, пожалуй, даже превосходил их собственное величие. Едва вступив в приемную, посетитель сразу же ощущал себя возвышенным, вознесенным к небесам. Даже Камран не мог не поддаться этому воздействию.

Его мать же, напротив, впала в печаль.

– О, мой дорогой, – произнесла она, кружась по залу и прижимая руки к груди. – Когда-нибудь все это должно было стать моим.

Камран проследил, как она заглядывает в ближайшую стену, любуясь собой – шевеля пальцами и заставляя драгоценности на ней сверкать и танцевать. Принц всегда чувствовал себя немного потерянным, попадая сюда. Да, королевские покои вызывали чувство величия, но за этим чувством всегда следовало ощущение собственного несовершенства. Камран никогда не казался себе настолько ничтожным, как в окружении подлинной силы, и никогда не испытывал это более явно, чем когда приближался к своему деду.

Принц осмотрелся вокруг в поисках короля.

Он заглянул в щель одной из смежных дверей – той, что вела в опочивальню деда, – и уже взвешивал всю дерзость попытки проникновения в его спальню, когда Фирузе дернула его за руку.

Он оглянулся.

– Жизнь так несправедлива, не правда ли? – вздохнула она с сияющими глазами. – Неужто наши мечты так легко разрушить?

Челюсть Камрана напряглась.

– В самом деле, матушка. Смерть отца стала большой трагедией.

Фирузе издала нечленораздельный звук.

Принцу часто казалось, что он не сможет покинуть дворец быстро, если решит это сделать. Он не противился тому, что унаследует трон, но и не питал по этому поводу восторга. Нет, Камран слишком хорошо знал, что сопутствует власти.

Он никогда не хотел стать королем.

В детстве люди говорили о его положении так, словно принц был благословлен, раз ему посчастливилось оказаться в очереди за титулом, получение которого означало смерть двух самых дорогих ему людей. Это всегда тревожило Камрана, и еще более тягостным показалось в тот день, когда голову его отца вернули домой без тела.

Камрану было одиннадцать лет.

От него уже тогда ожидали стойкости; спустя всего несколько дней принца заставили присутствовать на церемонии объявления его прямым наследником престола. Он был ребенком, которому пришлось стоять рядом с изуродованными останками отца и не выказывать ни боли, ни страха – лишь гнев. В тот день дед подарил Камрану его первый меч и в тот день его жизнь изменилась навсегда. Это был день, когда еще не сформировавшегося мальчика заставили стать мужчиной в одночасье.

Камран закрыл глаза и ощутил прикосновение холодного лезвия к своей щеке.

– Потерял голову, дорогой?

Он взглянул на мать, раздосадованный не только на нее, но и на себя. Принц и сам не знал причины одолевавшего его беспокойства, не находил объяснения своим сумбурным мыслям. Он лишь осознавал, что каждый день все сильнее ощущает страх, а такая рассеянность только усугубляла ситуацию, ведь потерянные в мыслях мгновения могли стоить ему жизни. Его мать доказала это только что.

Казалось, она читает его мысли.

– Не волнуйся. Это просто мое украшение. В основном. – Фирузе отступила назад, постукивая кончиком идеально закругленного ногтя по сверкающему рубиновому лезвию. Потом спрятала оружие в свои одежды. – Но сегодня я очень на тебя зла, и нам нужно поговорить об этом поскорее.

– Почему?

– Потому что твой дед вызвал тебя, а я желаю говорить первая.

– Нет, матушка, я спрашивал, почему ты сердишься.

– Ну разумеется, мы должны обсудить ту служанку, которую ты…

– Вот ты где, – раздался позади них голос, и Камран, обернувшись, увидел короля, облаченного в яркие оттенки зеленого.

Фирузе склонилась в глубоком реверансе, Камран отвесил поклон.

– Подойди, подойди, – король жестом поманил его к себе. – Дай мне взглянуть на тебя.

Камран выпрямился и сделал шаг вперед.

Король взял руки принца в свои и не отпускал, пока его теплые глаза взирали на внука с нескрываемым любопытством. Камран отлично понимал, что его ждет за сегодняшний поступок, но не сомневался, что с достоинством вынесет любое наказание. На свете не было человека, которого принц уважал бы больше, чем своего деда, поэтому исполнение любых его желаний было для Камрана честью.

Король Заал был легендой во плоти.

Дед принца – отец его отца – преодолел все испытания, посланные ему. Когда Заал только появился на свет, его мать решила, что родила старика, потому как волосы и ресницы дитя были белыми, а кожа – такой бледной, что почти просвечивала. Невзирая на протесты прорицателей, ребенка объявили проклятым, его отец в ужасе отрекся от него. Несчастный король вырвал новорожденного из рук матери и отнес на вершину самой высокой горы, где оставил умирать.

Заала спасла величественная птица, что заметила плачущего младенца, унесла его к себе в гнездо и вырастила как собственного птенца. Возвращение короля на свое законное место стало одной из величайших историй того времени, а его долгое правление Ардунией было справедливым и милосердным. К тому же, Заал стал единственным правителем империи, сумевшим положить конец вражде между джиннами и глиной; именно по его приказу было заключено Огненное Соглашение, споры о котором до сих пор не утихали. Ардуния стала одной из немногих империй, где люди жили с джиннами в мире, и только за это, Камран знал, его дед не будет забыт.

Наконец король отстранился от внука.

– Твои решения сегодня были весьма любопытны, – произнес Заал, усаживаясь на зеркальный трон – единственный предмет мебели в комнате. Камран и его мать опустились на подушки, лежащие на полу перед ним. – Не находишь?

Камран ответил не сразу.

– Думаю, мы все согласны, что поведение принца было поспешным и неподобающим, – вмешалась мать. – Он должен исправиться.

– В самом деле? – Заал обратил карие глаза на невестку. – Какое же наказание ты посоветуешь, моя дорогая?

Фирузе замешкалась.

– Сейчас я не могу ничего предложить, Ваше Величество, но уверена, что мы что-нибудь придумаем.

Заал сложил руки под подбородком, прямо возле небольшой аккуратно подстриженной бороды, и обратился к Камрану.

– Ты не отрицаешь и не оправдываешь свое поведение?

– Ни в коем случае.

– И все же я вижу, что ты не раскаиваешься.

– Не раскаиваюсь.

Заал обратил на внука всю тяжесть своего взгляда.

– Ты, несомненно, объяснишь мне, почему?

– При всем уважении, Ваше Величество, я не считаю, что принцу не подобает заботиться о благополучии своего народа.

Король рассмеялся.

– Нет, смею заметить, что это не так. Неподобающе лишь непостоянство характера и нежелание говорить правду тем, кто знает тебя лучше остальных.

Камран напрягся, по его шее пробежал жар. Он мог распознать упрек, когда слышал его, и все же не был застрахован от последствий предостережения деда.

– Ваше Величество…

– Ты уже достаточно долго бродишь среди своего народа, Камран. Ты наблюдал всевозможные людские страдания. Я бы охотнее принял твой идеализм как объяснение твоей широкой философской позиции, но мы оба знаем, что прежде ты никогда не проявлял особого интереса к проблемам бездомных детей или слуг. В этой истории есть что-то еще, кроме внезапного проявления твоего добросердечия. – Последовала пауза. – Ты отрицаешь, что поступил несвойственно своему характеру? Что подверг себя опасности?

– Я не стану отрицать первое. Что же до второго…

– Ты был один. Безоружен. Ты – наследник империи, что охватывает треть известного нам мира. Ты просил помощи у прохожих, доверился милости незнакомцев…

– У меня были мои мечи.

Заал улыбнулся.

– Ты упорно продолжаешь оскорблять меня своими необдуманными протестами.

– Я не хотел проявить неуважение…

– И все же ты понимаешь, что меч не делает человека непобедимым, не так ли? Что на него могут напасть сверху? Что он может быть убит стрелой, задавлен числом или побежден мастерством? Что его могут ударить по голове и похитить ради выкупа?

Камран склонил голову.

– Да, Ваше Величество.

– Значит, ты признаешь, что действовал несвойственно своему характеру и подверг себя опасности?

– Да, Ваше Величество.

– Очень хорошо. Я лишь прошу твоих объяснений.

Камран сделал глубокий вдох. Он подумывал о том, чтобы изложить королю то же, что и Хазану: та девушка показалась ему подозрительной, не заслуживающей доверия. Но министр над тревожными догадками принца лишь посмеялся. Как Камран мог воплотить в слова ту уверенность, что нашептывала ему интуиция? Чем больше принц размышлял над этим, тем стремительней его доводы рассыпались словно песок под испепеляющим взглядом деда.

– У меня нет объяснений, Ваше Величество.

Король задумался, улыбка из его глаз испарилась.

– Ты уверен?

– Я молю вас простить меня.

– А как же девушка? Я не стану осуждать тебя слишком строго, если ты признаешься в некоторой душевной слабости. Возможно, ты скажешь, что она была пленительно красива, и ты низменно возжелал ее.

– Это не так. – Челюсть принца закаменела. – Ни в коем случае. Я бы точно так не поступил.

– Камран.

– Дед, я даже не видел ее лица. Ты не можешь ожидать от меня подобной лжи.

Король впервые заметно забеспокоился.

– Дитя мое, неужели ты не понимаешь, насколько шатко твое положение? Сколько людей возрадуются любому предлогу, чтобы усомниться в твоих способностях? Те, кто жаждет получить твое место, будут искать любую причину счесть тебя недостойным трона. Больше всего меня огорчает то, что твои действия породило не безрассудство, а легкомыслие. Возможно, глупость – твой наихудший проступок.

Камран вздрогнул.

Конечно, он глубоко уважал деда, но не меньше уважал и себя, и гордость не позволила принцу терпеть натиск оскорблений без протеста. Он поднял голову и, глядя королю прямо в глаза, резко заявил:

– Я полагал, что девушка может оказаться шпионкой.

Король заметно выпрямился, на лице его не отразилось ни намека на напряжение, однако руки сжали подлокотники трона. Заал хранил молчание так долго, что Камран испугался, что совершил ужасную ошибку.

– Ты принял девушку за шпионку? – наконец спросил король.

– Да.

– Вот единственная правда, которую ты сказал.

Это обезоружило Камрана, и он в недоумении уставился на короля.

– Теперь мне понятны твои мотивы, – произнес Заал, – однако мне еще предстоит постичь твой недостаток ума. Ты посчитал разумным преследовать эту девушку на глазах у всех? Говоришь, счел ее шпионкой, а что тогда насчет мальчика? Его ты признал святым? Раз понес через всю площадь, позволяя ему заливать твое тело кровью?

Принц во второй раз ощутил, как его обжигает невидимый жар. Он снова опустил глаза.

– Нет, Ваше Величество. Здесь я повел себя необдуманно.

– Камран, ты станешь королем, – неожиданно гневно изрек его дед. – У тебя нет права вести себя необдуманно. Народ может судачить о своем правителе сколько угодно, но здравость его рассудка никогда не должна быть предметом сплетен.

Камран по-прежнему не поднимал глаз от замысловатых повторяющихся узоров на коврах под ногами.

– Стоит ли нам беспокоиться о том, что кто-то засомневается в моем здравомыслии? Уверен, что сейчас нет необходимости переживать о таких вещах. Ты крепок и здоров, дед. Ты будешь править Ардунией еще очень долго…

Заал громко рассмеялся, и Камран поднял голову.

– О, твоя искренность трогает меня. Воистину. Но мое пребывание здесь подходит к концу, – произнес он, взглядом отыскивая окно. – Я уже давно это ощущаю.

– Дед…

Король Заал поднял руку.

– Я не намерен отвлекаться от темы нашего разговора. Я также не стану оскорблять твой ум, напоминая тебе, как сильно каждое твое действие влияет на империю. Одного известия о твоем возвращении домой было бы достаточно, чтобы всколыхнуть шум и волнения в народе, но то, как ты поступил сегодня…

– Воистину, – вмешалась Фирузе, напоминая о себе. – Камран, тебе следует устыдиться. Ты ведешь себя словно простолюдин.

– Устыдиться? – Заал удивленно взглянул на невестку. Он обратился к Камрану. – Так вот для чего, ты думаешь, я тебя позвал?

Камран замешкался.

– Да, я ожидал, что вы рассердитесь на меня, Ваше Величество. Мне также сообщили, что вы, возможно, будете ожидать, что я дам прием, поскольку так неосторожно объявил о своем возвращении.

Заал вздохнул, его белые брови сошлись вместе.

– Полагаю, Хазан сказал тебе об этом? – Король нахмурился еще сильнее. – Прием. Да, прием. Хотя это не самое главное.

Камран насторожился.

– Ваше Величество?

– О, дитя мое, – Заал потряс головой. – Только сейчас я вижу, насколько ты не понимаешь того, что натворил.

Фирузе перевела взгляд с сына на короля и обратно.

– Что он натворил?

– Не только твое вмешательство послужило причиной сегодняшним пересудам, – мягко произнес Заал, снова переведя взгляд на открытое окно. – Если бы ты оставил того мальчика умирать в собственной крови, на это бы мало кто обратил внимание. Такие вещи иногда случаются. Ты мог бы спокойно призвать магистрат, и мальчика бы увезли. Вместо этого он оказался у тебя на руках. Ты позволил крови беспризорного сиротки коснуться твоей кожи, запятнать твою одежду. Ты проявил заботу и сострадание к низшему сословию.

– И теперь я должен быть наказан, Ваше Величество? Меня убьют за проявление милосердия? – спросил Камран, чувствуя, как в нем поднимается тревожное беспокойство. – Я полагал, что принц должен служить своему народу.

Король почти улыбнулся.

– Неужели ты намеренно пытаешься понять меня неправильно? Твоя жизнь слишком ценна, Камран. Ты, наследник самой большой империи на земле, безрассудно подверг себя опасности. Возможно, в народе твое сегодняшнее деяние не подвергнется сомнениям, однако оно заострит внимание знати; они зададутся вопросом, не выжил ли ты из ума.

– Не выжил ли из ума? – повторил принц, изо всех сил пытаясь сдержать гнев. – Не перебор ли это с их стороны? Никаких последствий не произошло… Я только и сделал, что помог умирающему мальчику…

– Ты всего лишь спровоцировал бунт. Твое имя скандируют на улицах.

Фирузе ахнула и бросилась к окну, словно хотела увидеть или услышать что-нибудь из-за неприступных дворцовых стен. Принц, которому было прекрасно известно, что толпу отсюда не увидеть, опустился обратно.

Он был ошеломлен.

Заал подался вперед в своем кресле.

– Я знаю, что в глубине сердца ты готов умереть за свою империю, дитя, но это совсем не та жертва. Кронпринц не должен рисковать собой на городской площади ради уличного воришки. Так не принято.

– Нет, – покорно признал принц. Он внезапно ощутил свинцовую тяжесть. – Полагаю, что нет.

– Теперь мы должны компенсировать твое безрассудство демонстрацией торжества, – напомнил король. – Такие мероприятия пойдут на пользу отношениям с благородными семьями Семи Домов, на чье политическое влияние мы сильно полагаемся. Ты дашь прием. Тебя увидят при дворе, ты выразишь свое почтение Семи Домам – в частности, Дому Пайр. И развеешь любые их опасения относительно твоего нрава. Я хочу, чтобы у них не возникло сомнений ни в здравости твоего рассудка, ни в твоей способности править. Это понятно?

– Да, Ваше Величество, – ответил удрученный Камран. Только сейчас он осознал всю тяжесть совершенной им ошибки. – Я выполню вашу волю и пробуду в Сетаре столько, сколько вы сочтете нужным, чтобы возместить нанесенный мной ущерб. После, если вы позволите, я хотел бы вернуться к своим войскам.

Заал мимолетно улыбнулся.

– Боюсь, тебе больше не стоит находиться вдали от дома.

Принц не стал делать вид, что не понял его.

– Вы вполне здоровы, – сказал он с большим пылом, чем намеревался. – Крепки и сильны. В здравом уме. Как вы можете знать подобные вещи?

– Когда ты достигнешь моего возраста, – мягко ответил Заал, – ты тоже обретешь уверенность в таких вещах. Я устал, Камран. Моя душа жаждет покинуть этот мир. Но я не могу отправиться в путь, не убедившись, что наша семья защищена – что наша империя в безопасности.

Принц, помедлив, поднял голову и заглянул в глаза деду.

– Ты должен знать, – Заал улыбнулся, – что я просил тебя вернуться домой не только для отдыха.

Поначалу смысл сказанных слов ускользнул от Камрана; когда же он понял – спустя несколько мгновений – сила этого понимания обрушилась на него подобно удару по голове.

– Я должен жениться, – едва выговорил он.

– Ардунии нужен наследник.

– Я – ваш наследник, Ваше Величество. Ваш слуга…

– Камран, мы на пороге войны.

Несмотря на то, что сердце колотилось, принц не дрогнул. Он уставился на деда с чувством, близким к неверию. Это был тот самый разговор, которого Камран так ждал и хотел обсудить с королем. Но даже сейчас Заал, казалось, не желал ничего обсуждать.

С этим Камран не мог смириться.

Его дед говорил о смерти, грозился бросить принца здесь одного, чтобы он вел войну, защищал их империю – и вместо того, чтобы подготовить наследника, он предлагал ему жениться? Нет, в это принц поверить не мог.

Усилием воли Камрану удалось сохранить уверенность в голосе.

– Если нам уготовано вступить в войну, Ваше Величество, может быть, вы поручите мне более практичную задачу? В такое время я мог бы делать нечто гораздо более важное, чем ухаживать за дочерью какого-нибудь вельможи.

Король пристально разглядывал Камрана, выражение его лица было безмятежным.

– Самый большой подарок, который ты мог бы сделать своей империи в мое отсутствие, – это уверенность. Стабильность. Война придет, а вместе с ней наступит и твоя обязанность исполнить свой долг, – он поднял руку, чтобы не дать Камрану заговорить, – которого, я знаю, ты не страшишься. Но если с тобой что-нибудь произойдет на поле боя, мы погрузимся в хаос. На трон начнут претендовать никчемные аристократы, которые в итоге его разорят. У нас в подчинении пятьсот тысяч воинов, десятки миллионов людей, убежденных, что мы позаботимся об их благополучии, обеспечим их безопасность, достанем необходимую воду для их посевов и прокормим их детей. – Заал подался вперед. – Ты должен защитить королевскую династию, дитя. Не только ради меня, но и ради твоего отца. Ради своего наследия. Это то, Камран, что ты должен сделать для своей империи.

Принц вдруг осознал, что выбора у него нет. Заал не спрашивал его мнения – он отдавал приказ.

И Камран поднялся на одно колено и склонил голову перед своим королем.

– Клянусь честью, я сделаю это, – тихо произнес он. – Я даю тебе свое слово.

8

Этот день был гораздо сложнее остальных: Ализэ грела воду до тех пор, пока пар не ошпаривал ее; окунала руки в мыльную, обжигающе-горячую жидкость столько раз, что кожа на костяшках слезла; пальцы покрылись волдырями и стали горячими на ощупь, а острые края щетки для полов так впивались в ладони, что стерли кожу до крови. Ализэ сжимала фартук в кулаке так часто, как только могла, но каждый отчаянный поиск носового платка заканчивался разочарованием.

У Ализэ было мало времени на размышления, которые преследовали ее в тот день, впрочем, как и желания думать о столь удручающих вещах. Между приходом дьявола, встречей с незнакомцем в капюшоне, жестокостью госпожи Худы и мальчиком, которого она оставила распластанным на снегу, у девушки хватало поводов для страхов.

Начищая очередную уборную, она решила, что, наверное, будет лучше не обращать внимания на все это. Лучше не думать – просто каждый день превозмогать боль и страх, пока ее не поглотит бесконечная тьма. Для восемнадцатилетней девушки это была очень мрачная мысль, но Ализэ все же задумалась: возможно, лишь в смерти она обретет долгожданную свободу, ведь она уже давно потеряла надежду найти в этом мире утешение.

И действительно, большую часть дня Ализэ было трудно поверить в то, кем она стала, как далеко отклонилась от планов, которые когда-то строила. Ей пришлось отказаться от представления тихой уютной жизни в воображаемом будущем, подобно тому, как ребенок отказывается от выдуманного друга. Когда надежды исчезли, с Ализэ остался только знакомый шепот дьявола, чей голос временами проникал ей под кожу, вытесняя из ее жизни свет.

Вот бы и он тоже исчез.

Часы пробили два, когда Ализэ в двенадцатый раз за этот день поставила пустые ведра на пол в кухне.

Она огляделась вокруг в поисках поварихи или госпожи Амины, прежде чем прокрасться в дальний угол комнаты, и, убедившись, что рядом никого нет, в двенадцатый раз за сегодня отпереть ключом тяжелую деревянную дверь.

До Ализэ сразу же донесся пьянящий запах розовой воды.

Фестиваль зимних роз был одной из немногих вещей, хорошо знакомых девушке в этом чужом городе, ведь сезон зимних роз праздновали по всей Ардунии. У Ализэ остались приятные воспоминания о том, как она собирала нежно-розовые цветы вместе с родителями, как соломенные корзины то и дело сталкивались на ходу, а головы кружило благоухание.

Она улыбнулась.

Ностальгия подтолкнула ноги переступить порог, а память подсказала движения. По переулку пронесся ветерок, рассыпая в воздухе лепестки роз, и Ализэ глубоко втянула в легкие густой цветочный аромат, испытав редкий момент безоговорочной радости, когда ветер взъерошил ее волосы и подолы юбок. Солнце смутно пробивалось сквозь клубящиеся облака, раскрашивая этот момент рассеянным золотистым светом, от которого Ализэ чудилось, будто она во сне. Она не могла побороть желание приблизиться к такой красоте.

По одной, она принялась собирать рассыпанные ветром розы со снега, аккуратно складывая увядшие цветы в кармашек фартука. Розы этого вида – Голе Мохаммади – были так душисты, что их аромат мог держаться месяцами. Мать Ализэ, варившая варенье из их лепестков, всегда оставляла несколько бутонов, чтобы класть их между страницами книги, что девушке очень нравилось…

Внезапно ее сердце учащенно забилось.

В груди знакомо защемило, в кровоточащих ладонях застучал пульс. Руки безо всякого предупреждения задрожали, лепестки выпали из пальцев. Ализэ охватило страстное желание убежать отсюда – сорвать с себя фартук и помчаться через весь город с пылающими легкими. Она отчаянно захотела вернуться домой, упасть к ногам родителей и пустить корни там, у основания их могил. Ностальгия нахлынула на Ализэ с неистовой силой, пронеслась сквозь нее в один миг и оставила после себя странное оцепенение. Девушка ощутила смиряющее унижение – она вспомнила, что у нее нет ни дома, ни родителей, к которым она могла бы вернуться.

С момента их смерти прошло уже много лет, но Ализэ все еще не смирилась с тем, что больше не увидит их лиц.

Она проглотила ком в горле.

Когда-то ее жизнь должна была стать источником силы для любимых людей; вместо этого Ализэ не раз казалось, что ее рождение обрекло родителей на жестокую смерть, которая пришла за ними в один и тот же год – сначала унесла отца, а затем и мать.

Джиннов издавна зверски истребляли, это правда; их численность почти сошла на нет, и вместе с тем сгинула большая часть их наследия. Ничего не подозревающему глазу гибель родителей Ализэ показалась бы подобной смерти бесчисленного количества других джиннов – случайной вспышкой ненависти или просто несчастным случаем.

И все же…

Девушку неотступно терзало подозрение, что смерть матери и отца была вовсе не случайной. Несмотря на их старательные попытки спрятать Ализэ от мира, в серии подобных трагедий сгинули не только ее родители, но и все те, кто был как-либо связан с ней. Возможно, истинной целью убийц был кто-то другой…

Не была ли сама Ализэ этой целью?

Эти догадки не давали девушке покоя, и прожорливые страхи с каждым днем все больше пожирали ее разум.

Со все еще колотящимся сердцем она вернулась в дом.

Ализэ осматривала переулок за кухней уже двенадцать раз, но мальчик-фешт так и не появился, и она не могла понять почему. После завтрака девушка выудила из остатков еды несколько кусков тыквенного хлеба, которые тщательно завернула в вощеную бумагу и спрятала под расшатанной половицей в кладовке. Утром мальчик выглядел таким голодным, что Ализэ не могла придумать объяснения его отсутствию, разве что…

Она добавила дров в печь и замерла в нерешительности. Возможно, она слишком серьезно ранила его во время их потасовки.

Иногда девушка не осознавала собственной силы.

Она проверила чайники, которые поставила кипятиться, затем взглянула на кухонные часы. До конца дня оставалось еще много времени, и она боялась, что ее руки не выдержат нагрузки. Придется чем-то пожертвовать.

Ализэ вздохнула.

Самостоятельно шившая всю свою одежду и тихо оплакивающая каждый испорченный ее клочок, она торопливо оторвала от подола фартука две полоски ткани и перевязала раны мозолистыми пальцами, как могла. Завтра придется выкроить время, чтобы навестить аптекаря. Теперь у Ализэ появились несколько монет, и она могла позволить себе купить мазь, а может быть, даже припарку.

Она надеялась, что ее руки заживут.

Стоило девушке перевязать раны, как острая боль в груди разжала тиски и потихоньку начала утихать. Ализэ сделала глубокий, бодрящий вдох, смутившись собственных мыслей – того, как мрачно они повернули при столь незначительных неприятностях. Ализэ не собиралась терять веру в этот мир; просто каждая боль, которую она испытывала, казалось, вытягивала из нее надежду.

И все же, думала Ализэ, наполняя ведра только что вскипевшей водой, ее родители желали бы для нее большего. Они бы хотели, чтобы она продолжила борьбу.

«Однажды, – говорил ее отец, – этот мир склонится перед тобой».

В этот момент в заднюю дверь резко постучали.

Ализэ выпрямилась так поспешно, что чуть не выронила чайник. Окинув взглядом непривычно пустующую кухню – сегодня было так много работы, что слугам не разрешалось передохнуть, – девушка быстро извлекла из кладовки припрятанный сверток.

Осторожно открыла дверь и моргнула, а затем сделала шаг назад. Из дверного проема на нее взирала госпожа Сана, белобрысая экономка из поместья лоудженского посла.

Ошеломленная, Ализэ едва не забыла сделать реверанс.

Экономки, правящие своими собственными маленькими королевствами, прислугой не считались и снод не носили, а потому к ним относились с уважением, которому Ализэ еще только предстояло научиться. Девушка поспешно склонилась в реверансе, после чего выпрямилась.

– Добрый день, госпожа. Чем я могу вам помочь?

Госпожа Сана ничего не ответила и только протянула небольшой кошелек, который Ализэ взяла израненной рукой. Она сразу же ощутила вес лежавших в нем монет.

– Госпожа Худа осталась очень довольна платьем и хотела бы снова воспользоваться твоими услугами.

Ализэ словно превратилась в камень.

Она не смела ни заговорить, ни пошевелиться, боясь чем-нибудь все испортить. Она попробовала вспомнить, не заснула ли она, не снится ли ей сон.

Госпожа Сана постучала костяшками пальцев по дверному косяку.

– Ты оглохла, девчонка?

Ализэ сделала резкий вдох.

– Нет, госпожа, – выпалила она. – То есть – да, госпожа. Я… Это будет для меня честью!

Экономка фыркнула, что становилось уже привычным.

– Да. Не сомневаюсь. Помни об этом в следующий раз, когда станешь плохо отзываться о моей госпоже. Она хотела отправить свою горничную, но я настояла на том, чтобы передать это послание самой. Ты понимаешь, о чем я.

Ализэ опустила глаза.

– Да, госпожа.

– Госпоже Худе понадобится по меньшей мере четыре платья для предстоящих торжеств и одно – для бала.

У Ализэ закружилась голова. Она понятия не имела, о каких предстоящих торжествах говорит госпожа Сана, да ее это и не волновало.

– Госпожа Худа хочет пять платьев?

– Это проблема?

В ушах Ализэ раздался грохот, и она ощутила страшную растерянность. Она боялась, что может заплакать, и чувствовала, что не простит себя, если это случится.

– Нет, госпожа, – с трудом выговорила она. – Это вовсе не проблема.

– Отлично. Ты можешь прийти к нам завтра вечером в девять. – Повисла тяжелая тишина. – После того, как закончишь здесь.

– Спасибо, госпожа. Спасибо вам. Спасибо, что…

– Ровно в девять часов, ты поняла?

И госпожа Сана ушла, захлопнув за собой дверь.

Ализэ больше не могла сдерживать себя. Она сползла на пол и разрыдалась.

9

В млечном свете луны силуэты прохожих сливались в одну тягучую шумную массу; кругом раздавались восторженные крики, из-за деревьев рвался смех, свет фонарей мерцал, когда люди спотыкались на улицах. Ночь являла собой чистое безумие.

Ализэ подавила дрожь.

Ее всегда тревожила темнота, потому что она пробуждала в девушке необъяснимый страх слепоты. Когда-то предки Ализэ были обречены на существование без тепла и света – она знала об этом, но то, что она все еще носила в себе этот страх, удивляло ее. Девушке казалось странным вечно бояться темноты, ведь именно она давала ей свободу. Только по ночам ярмо долга не тяготело над Ализэ.

Она вышла из Баз Хауса уже после того, как солнце скрылось за горизонтом, и хотя радостная новость о том, что госпожа Худа поручит ей еще больше заказов, очень бодрила, Ализэ снова тревожили ее руки. За этот изнурительный день на и без того разодранных ладонях появились новые раны, а перевязки отсырели и отяжелели от крови. Ализэ, которой предстояло сшить еще пять платьев в дополнение к ее привычным обязанностям, руки были нужны как никогда – а это означало, что поход к аптекарю не мог ждать до завтра.

На ноющих ногах девушка пробиралась сквозь вечерний снегопад, прижимая руки к груди и уткнувшись подбородком в воротник. Мокрые волосы покрылись инеем, непокорные пряди развевались на ветру.

Ализэ уже успела посетить местный хамам, где смыла с тела накопившуюся за день грязь. Она всегда чувствовала себя лучше, когда была чистой, и хотя подобные походы утомляли, это того стоило. К тому же ночной воздух бодрил, а холодный ветер, обдававший непокрытую голову, помогал сосредоточиться. Острота ума была просто необходима, когда Ализэ выходила на улицы по ночам, ведь она прекрасно понимала, какие опасности таят в себе отчаянные незнакомцы в темноте. Девушка осторожно ступала по камню, стараясь не шуметь и держаться поближе к свету.

Тем не менее, игнорировать суматоху вокруг не получалось.

Люди что-то скандировали, кто-то пел, кто-то кричал – и все были слишком пьяны, чтобы их слова можно было разобрать. Здесь плясали целые толпы, и все пытались удержать на возвышении то, что оказалось чучелом – соломенной фигурой с нахлобученной на ней железной короной. Посреди дороги сидели группы людей, спокойно курившие кальяны и пившие чай, хотя вокруг тряслись кареты и ревели лошади, а из плюшевых салонов экипажей, крича и размахивая кнутами, то и дело появлялись дворяне.

Ализэ прошла через облако абрикосового дыма, отпихнула от себя вечернего торговца и протиснулась сквозь узкую щель в группке людей, весело смеявшихся над историей о ребенке, который поймал змею руками и в восторге снова и снова окунал ее голову в миску с йогуртом.

Ализэ втайне улыбнулась.

Некоторые люди, заметила она, несли таблички – одни держали их высоко, другие тащили за собой, словно собаку на поводке. Она попыталась разобрать начертанные слова, но в тусклом мерцающем свете ничего нельзя было разобрать. Одно Ализэ могла сказать наверняка: это веселье и безумие было несвойственно даже для столицы, и на мгновение любопытство девушки попыталось взять верх над здравым смыслом.

Но она подавила его.

Незнакомцы пихали ее локтями, некоторые хватали за сноду, смеялись в лицо, наступали на юбки. То, что слуг презирают больше остальных, Ализэ усвоила уже давно. Другие работницы охотно снимали сноды в общественных местах, опасаясь привлечь нежелательное внимание, однако Ализэ так рисковать не могла; она была уверена, что за ней охотятся, но не знала, кто именно, и потому не ослабляла бдительность.

Ее лицо, к сожалению, запоминалось очень легко – оно было редким исключением; обычно различить джинна и глину на вид было трудно, поскольку джинны еще тысячи лет назад вернули себе не только зрение, но и меланин в коже и волосах. У Ализэ, как и у многих в Ардунии, были блестящие угольно-черные локоны и оливковый цвет лица. Но ее глаза…

Она не знала, какого цвета были ее глаза.

Иногда они приобретали привычный коричневый оттенок жженой умбры, который наверняка и был естественным цветом радужки, но чаще становились пронзительного льдисто-голубого оттенка, такого светлого, что его едва можно было назвать цветом. Неудивительно, что Ализэ постоянно жила с ощущением вечного холода, который чувствовала даже в своих глазницах. И в самый разгар лета по ее прозрачным венам струился лед, сковывая Ализэ так, что ее муки могли бы понять только далекие предки, от коих она и унаследовала эту особенность, над которой не имела контроля и причину которой не могла постичь. Из-за того, что глаза постоянно меняли цвет, мало кто мог выдержать взгляд девушки. Именно глаза привлекали внимание к ее лицу, делая его слишком заметным.

Ализэ ощутила влагу на губах и посмотрела вверх. Снова начался снегопад.

Она крепче прижала руки к груди и помчалась знакомой дорогой, низко наклонив голову против ветра. Постепенно Ализэ различила позади себя размеренные шаги и испытала приступ страха, который тут же прогнала, поймав себя на мысли, что в последнее время слишком легко впадает в панику. Впереди замаячил свет лавки аптекаря, и Ализэ поспешила к ней.

Когда она толкнула деревянную дверь, колокольчик звякнул, и девушку едва не вытолкнула обратно толпа, теснившаяся внутри. В аптеке оказалось на редкость многолюдно для этого часа, и Ализэ не могла не заметить, что привычный аромат шалфея и шафрана сменился мерзкими испарениями немытых уборных и застарелой рвоты. Заняв место в очереди, Ализэ затаила дыхание, сопротивляясь желанию вытряхнуть снег из туфель на ковер под ногами.

Посетители лавки осыпали друг друга непристойностями и толкались за место, держась за сломанные руки и разбитые носы. У некоторых из головы или рта капала красная кровь. Один мужчина дарил ребенку окровавленный зуб, который выдернул из своей головы, – сувенир от того, кто вздумал прокусить ему череп.

Ализэ с трудом могла поверить своим глазам.

Этим людям требовались бани и хирурги, а не аптекарь, но они были либо слишком глупы, либо слишком пьяны, чтобы это понять.

– Ну все, хватит, – раздался над толпой сердитый голос. – Все вы, убирайтесь! Вон из моей лавки, пока…

Раздался резкий звук бьющегося стекла, и флаконы посыпались на пол. Тот же рокочущий голос продолжил выкрикивать ругательства, а толпа все больше и больше приходила в возбуждение, и когда аптекарь уже замахнулся тростью и пригрозил не только избить присутствующих, но и передать их магистрату с обвинением в непристойном поведении, у двери началась самая настоящая давка.

Ализэ вжалась в стену, да так удачно, что, когда толпа наконец рассеялась, аптекарь почти не заметил ее.

Почти.

– Убирайся, – рявкнул он, надвигаясь на нее. – Вон из моей лавки, прочь, ты, безбожница…

– Господин… Пожалуйста… – Ализэ отпрянула. – Я здесь только за мазью и бинтами. Я буду очень благодарна за вашу помощь.

Владелец лавки застыл, на лице его все еще сохранилось сердитое выражение. Это был узкоплечий мужчина, высокий и жилистый, с темно-коричневой кожей и грубыми черными волосами. Он почти обнюхал Ализэ. Его оценивающий взгляд изучил ее заплатанную, но чистую кофточку, опрятность волос. Наконец аптекарь сделал глубокий, успокоительный вдох и отошел.

– Хорошо, так что же ты возьмешь? – Он вернулся за прилавок и уставился на девушку большими чернильно-темными глазами. – Что болит?

Ализэ сжала кулаки, сунула их в карманы и попыталась улыбнуться. Ее рот был единственной незакрытой частью лица, и потому большинство людей обращали внимание именно на него. Однако аптекарь, похоже, был намерен смотреть ей в глаза – или туда, где, по его мнению, они находились.

На мгновение девушка растерялась.

Это правда, что с виду джиннов почти невозможно отличить от людей; именно поразительное сходство с глиной и делало джиннов большой угрозой – их было трудно заподозрить. Огненное Соглашение обещало безопасность для обеих сторон, однако под фасадом мира крылось неизменное напряжение; укоренившаяся ненависть людей к джиннам, к их воображаемой связи с дьяволом, о которой было нелегко забыть, никуда не пропала. Раскрытие незнакомцам своей личности всегда внушало Ализэ леденящий душу страх, ведь она не знала, как они отреагируют. Чаще всего люди не скрывали своего презрения – и чаще всего у нее не хватало сил встретить его.

– У меня всего несколько царапин на руках, которые нужно обработать, и пара волдырей, – тихо произнесла она. – Если у вас найдутся свежие бинты и мазь, которую вы могли бы посоветовать мне, господин, я буду вам очень признательна.

Аптекарь издал звук, похожий на цоканье, побарабанил пальцами по прилавку и развернулся, чтобы изучить полки у себя за спиной; там, на длинных деревянных стеллажах, стояли закупоренные бутылочки с несметным количеством лекарств.

– А что с твоей шеей, барышня? Порез на ней кажется довольно серьезным.

Ализэ невольно коснулась пальцами раны.

– Я прошу… прошу прощения, господин?

– У тебя на горле рваная рана, о которой, я не сомневаюсь, ты знаешь. Должно быть, она болит, барышня. Рана, по всей вероятности, горячая на ощупь, и, – он присмотрелся, – да, похоже, есть небольшой отек. Нам следует предотвратить любую инфекцию.

Ализэ внезапно застыла от страха.

Мальчик-фешт поранил ее грязным лезвием. Она видела это своими глазами, рассматривала нож в собственной руке; почему же она не догадалась, что это может привести к последствиям? Конечно, весь день ей было плохо и больно, но она не подумала о горле, воспринимая все вместе как одну большую неприятность.

Ализэ зажмурила глаза и схватилась за стойку, пытаясь успокоиться. В эти дни она почти ничего не могла себе позволить, но меньше всего она могла позволить себе заболеть. Если она подхватит лихорадку – если она не сможет работать – ее выставят на улицу, где Ализэ, без сомнения, умрет в сточной канаве. Именно эта холодная реальность заставляла ее ежедневно выполнять работу, именно этого требовал инстинкт выживания.

– Барышня?

О, дьявол всегда знал, когда навестить ее.

10

Камран стоял в тени навеса закрытого магазина, капюшон его плаща развевался на ветру, прижимаясь к лицу, словно кожистые крылья летучей мыши. Снег сменился дождем, и принц слушал, как стучат капли по тенту над головой, наблюдал, как они осыпаются в белый слой, устлавший улицы. Тянулись долгие минуты, и снежные кучи у ног сначала усеялись мелкими отверстиями, а затем и вовсе растворились.

Камрану не следовало приходить.

После их встречи король отвел принца в сторону, чтобы задать дополнительные вопросы о подозреваемой им девушке-служанке, и Камран с радостью ответил на них, ощутив одобрение деда. На самом деле именно по приказу короля принц продолжил искать девушку: услышав более подробный рассказ об утренних событиях, Заал тоже забеспокоился. Он отправил внука в город, чтобы тот выполнил кое-какие поручения – в том числе нанес визит мальчику-фешту, – а затем понаблюдал за улицами.

Естественно, Камран повиновался.

Поручение с четкой целью позволило ему отдохнуть от собственных мыслей, от груза всего того, что недавно поведал ему дед. Принц и сам думал взглянуть на народ; он хотел своими глазами увидеть, какой переполох вызвал его поступок.

В конце концов это привело вот к чему – к темноте. Нет, Камрану вообще не следовало приходить сюда.

Сначала он посетил беспризорника, которого разместили в квартале прорицателей на Королевской площади. Заал разъяснил Камрану, что если сейчас проигнорировать этого мальчика, то поступок принца покажется людям необдуманным и опрометчивым. А вот проявление заботы и сострадания к мальчику, наоборот, будут ждать, и поскольку Камран все равно собирался нанести визит прорицателям, приказ деда не показался ему слишком пустой тратой времени.

Но в итоге это вызвало его гнев.

Как оказалось, от гибели мальчика спасла лишь магия. Это открытие, которое должно было принести облегчение, стало для принца мрачным известием, ведь именно по его приказу действовали прорицатели, а магическая помощь редко – если вообще когда-либо – предлагалась кому-то, не входящему в императорскую семью.

Хотя Ардуния и была обширна, магия как субстанция встречалась исключительно редко. Этот нестабильный минерал добывался в горах с огромным риском и существовал лишь в небольших драгоценных количествах, отпускаемых только по королевскому указу. Просьба Камрана о помощи была истолкована именно так; это стало еще одной причиной, по которой его утренний поступок оказался столь значимым и не будет так легко забыт.

Принц вздохнул, вспомнив об этом.

Хотя мальчик все еще был слаб, он все равно вздрогнул, когда Камран вошел в его комнату. Воришка изо всех сил вжался в кровать, пытаясь выбраться из-под руки своего нежданного спасителя. Они оба знали это – знали, что сцена, в которую они оказались вовлечены, была фарсом; что Камран не герой; что между ними нет и не было никакой дружбы.

Более того, принц не испытывал к мальчику ничего, кроме злости.

Корона активно пыталась исказить историю уличного мальчишки, распространяя новые слухи; король Заал посчитал, что убедить аудиторию в спасении бродяжки принцем будет сложнее, и потому изменил историю, исключив из нее всякое упоминание о вреде, нанесенном девушке-служанке. Это тревожило Камрана гораздо больше, чем следовало бы, поскольку втайне он считал, что воришка не заслуживал ни усилий, затраченных на его спасение, ни заботы, которую он получал теперь.

Осторожно приблизившись к кровати мальчика, принц почувствовал, что одержал маленькую победу, когда в глазах ребенка вспыхнул страх. Это помогло Камрану заточить свое разочарование и послужило его визиту целью. Если принцу и пришлось оказаться в обществе этого отвратительного воришки, то он воспользуется случаем, чтобы получить ответы на свои многочисленные вопросы.

Клянусь ангелами, вопросы у него были.

– Аво, кемем динар шора, – мрачно произнес он. Во-первых, я хочу знать, почему. – Почему ты умолял меня не отдавать тебя в руки магистрата?

Мальчик покачал головой.

– Джев, – сказал Камран. Отвечай мне.

И снова мальчик покачал головой. Камран резко встал, сцепив руки за спиной.

– Мы с тобой оба знаем истинную причину твоего присутствия здесь, и я не скоро ее забуду. Я не спущу с тебе рук преступление только потому, что ты чуть не погиб. Ты убил бы молодую женщину только для того, чтобы украсть ее вещи…

– Нек, нек хеджан… – Нет, нет, сир…

– И готов был убить себя, чтобы не предстать перед судом – чтобы тебя не передали магистрату и ты не поплатился за свои порочные поступки. – Глаза Камрана вспыхнули от едва сдерживаемого гнева. – Скажи мне, почему?

Ребенок в третий раз покачал головой.

– Возможно, мне стоит передать тебя магистрату сейчас. Может быть, они добьются большего результата.

– Нет, сир, – ответил мальчик на своем родном языке, его карие глаза казались огромными на осунувшемся лице. – Вы так не поступите.

Глаза Камрана на мгновение расширились.

– Как ты смеешь…

– Все думают, что вы спасли мне жизнь, потому что вы сострадательны и добры. Если сейчас вы бросите меня в темницу, это будет выглядеть для вас не очень хорошо, так ведь?

Камран стиснул кулаки и разжал их.

– Я и правда спас тебе жизнь, неблагодарный негодяй.

– Хан. – Да. Ребенок почти улыбнулся, но глаза его были странно отрешенными. – Пет, шора? – Но зачем? – После этого меня снова отправят на улицу. К той жизни, что была раньше.

Камран ощутил непрошеный толчок в области груди – то ворочалась совесть.

– Я не понимаю, почему ты решил скорее убить себя, чем попасть в тюрьму, – принц не заметил, что в его голосе пропала резкость, когда он произнес это.

– Нет, не понимаете, сир. – Рыжеволосый не поднимал на него глаз. – Но я видел, что они делают с такими, как я. Быть переданным магистрату – хуже смерти.

Принц выпрямился, затем нахмурился.

– Что ты имеешь в виду? Как это может быть хуже смерти? Наши тюрьмы не такие ужасные. По крайней мере, там тебя будут кормить каждый день…

Мальчик так яростно затряс головой, что Камран испугался, как бы он не бросился бежать прочь из комнаты.

– Ладно, довольно, – неохотно произнес принц и вздохнул. – Теперь расскажи мне, что ты знаешь о девушке.

Мальчик замер, неожиданный вопрос застал его врасплох.

– Знаю о ней? Я не знаю ее, сир.

– Тогда как же ты сумел поговорить с ней? Ты говоришь на ардунианском?

– Совсем немного, сир.

– И все же ты говорил с ней.

– Да, сир. – Мальчик моргнул. – Она говорила по-фештунски.

Камран так удивился, что не смог вовремя скрыть выражение своего лица.

– Но в столице нет слуг, говорящих на фештунском.

– Прошу прощения, повелитель, но я не знал, что вы знаете каждого слугу в городе.

Камран ощутил такой сильный прилив гнева, что, казалось, он прорвет грудь. Чтобы ответить, принцу потребовалась вся его выдержка.

– Твоя наглость поразительна.

Мальчик ухмыльнулся, и Камран поборол желание задушить его. Этот рыжеволосый фешт обладал необыкновенным даром приводить Камрана в бурную ярость – гнев самого опасного сорта. Камран знал это, поскольку хорошо изучил собственные слабости, и сейчас изо всех сил старался подавить столь неразумную реакцию. В конце концов, незачем было запугивать этого ребенка, он мог помочь выследить ту вероломную девицу.

– Прошу тебя, помоги мне понять, – резко сказал Камран. – По твоим словам, малообразованная служанка каким-то образом заговорила с тобой на фештунском? Ты говоришь, она дала тебе хлеб, который ты…

– Нет, сир. Я сказал, что она предложила мне хлеб.

Камран сжал челюсть. Мальчишка прерывал его уже во второй раз.

– Не вижу большой разницы, – бросил он. – «Дала» и «предложила» – это равноценные слова.

– Нет, сир. Она сказала, чтобы я пришел на кухню в Баз Хаус, если мне нужен хлеб.

И тут Камран испытал момент триумфа.

– Она солгала тебе, – заметил он. – Я знаю поместье Баз Хаус, и эта девушка там не работает. Если ты еще не понял – она вовсе не служанка.

Фешт покачал головой.

– Вы ошибаетесь, сир.

Дерзкий, непочтительный, бесстыжий мальчишка. Камрана больше не волновало, что этот ребенок едва не умер; он казался вполне здоровым сейчас, когда с наглостью уличной крысы разговаривал с членом королевской семьи без должного почтения. И все же Камран оказался странным образом скован с ним, вынужден быть добрым к этому наглецу.

Омид. Его звали Омид.

Он был сыном шафрановых фермеров на юге страны. Его родителей посадили в тюрьму за неуплату налогов со скудного урожая, и их официальное обращение – Камран потом ознакомился с отчетом – заключалось в том, что налоги взимались в фиксированной сумме, а не в процентах. Выплата фиксированной суммы, настаивали они, означала голодную смерть для семьи, ведь урожай в тот сезон был очень мал. Они просили суд о снисхождении, но в тюрьме заболели лихорадкой и через несколько дней умерли, оставив Омида на произвол судьбы.

Ему было двенадцать. Всего двенадцать лет.

– Ты либо очень храбрый, либо очень глупый, – сказал ему принц, – чтобы так легко не соглашаться со мной.

– Но, сир, вы не видели ее рук, – настаивал Омид. – А я видел.

Камран лишь нахмурился.

Поспешив уйти от этого невыносимого ребенка, принц снова забыл отдать дань уважения почтенным жрецам и жрицам. На выходе его перехватила свита прорицателей, которые, ничего толком не говоря – как и всегда – вложили в его руки небольшой сверток. Принц поблагодарил их, но разум его, переполненный и разлаженный, велел спрятать этот безымянный дар, чтобы открыть его позже.

Сверток так и пролежал несколько дней во внутреннем кармане плаща Камрана забытым.

Неудовлетворенный разговором с Омидом, принц прямо из квартала прорицателей отправился в Баз Хаус, дом своей отдаленной родственницы. Он точно знал, где в нем находится кухня: принц провел большую часть своей юности в этом поместье, пробираясь после полуночи вниз, чтобы перекусить. Он хотел было войти в парадные двери и напрямую спросить тетю, не нанимала ли она подобную служанку, но вспомнил предупреждение деда о том, что теперь все его действия находятся под пристальным вниманием.

У Камрана было немало причин искать эту девушку – не последней из них оказалось подтверждение короля Заала, что Ардуния в самом деле обречена на войну, – но распространять слухи об этом среди мирного народа принц не считал разумным.

В любом случае, он умел ждать.

Камран мог часами стоять в одной позе, не уставая, и был обучен почти исчезать по желанию. Для него не составляло труда потратить час, ожидая в переулке, чтобы поймать преступницу и защитить свою империю, избавить свой народ от происков безликой девчонки…

Это была ложь.

Да, ее действия показались принцу подозрительными, и она вполне могла оказаться туланской шпионкой. Но существовала вероятность, что Камран ошибался насчет этой девушки, и его нежелание принимать этот факт беспокоило. Нет, истинная правда, которую принц понял только теперь, заключалась в том, что в его мотивах крылось нечто большее: что-то в этой девушке запало ему в душу.

И он не мог избавиться от этого. Она – предполагаемая бедная, ничтожная служанка – обладала милосердием, которого Камран не мог понять, состраданием, которое злило принца своей необъяснимостью. Если это шпионка Тулана, почему она помогла жителю Ардунии? Почему вызвала в принце чувство собственной недостойности?

Нет, нет, это не имело смысла.

Годы подготовки научили Камрана распознавать в противниках даже малейшие несоответствия; слабые места, которыми можно было воспользоваться для манипулирования. И свои сильные стороны Камран знал – его инстинкты нельзя было отрицать. Он разглядел противоречия в ней с того самого момента, как бросил на нее взгляд.

Без сомнения, девушка что-то скрывала.

Камран хотел разоблачить ее ложь – а он знал, что служанка лжет, – доказать, что она или шпионка, или легкомысленная светская девица, играющая в притворство.

И вместо этого он оказался здесь.

Принц стоял в темноте так долго, что толпы уже начали расходиться, а улицы были усеяны пьяными спящими телами, которые не смогли дотащить себя до дома. Камран позволил холоду сковать его до дрожи в костях и тогда ощутил, что внутри него зияет огромная пустота.

Он не хотел быть королем.

Не хотел, чтобы умер его дед, не хотел жениться на незнакомке, не хотел становиться отцом и не хотел возглавлять империю. В этом секрете принц редко признавался даже себе: он не хотел жить той жизнью, которая была ему уготована. Камрану трудно пришлось, когда умер отец, но принц не мог даже вообразить себе мир без деда. Камран не считал, что сумеет в одиночку возглавить империю, и не представлял, на кого сможет положиться вместо Заала. Иногда он не был уверен даже в Хазане.

Камран отвлекал себя гневом, позволяя разуму сосредоточиться на дерзком воришке и лживом лице служанки. Но на самом деле он злился на то, что его заставили вернуться домой против воли, и теперь принц пытался убежать от самого себя – от противоречивого бремени привилегий, от ответственности, возложенной на его плечи. В такие моменты Камран всегда утешал себя уверенностью, что он, по крайней мере, способный солдат и достойный лидер, но сегодняшний день даже это поставил под сомнение. Какой толк от лидера, который не может доверять даже собственным инстинктам?

Камрана превзошла эта служанка.

Она не только доказала, что принц ошибся по всем пунктам, но еще и заставила его чувствовать себя недостойным. Когда она наконец появилась в переулке за поместьем Баз Хаус, Камран сразу узнал ее – однако теперь он имел возможность рассмотреть ее повнимательнее. Он сразу же заметил глубокий порез на горле, а затем проследил взглядом изящные линии шеи, тонкий изгиб плеч. Во второй раз за этот день Камран обратил внимание на то, как она держится; насколько отличается от прочих слуг. Изящество сквозило даже в том, как она держала голову, как отводила плечи назад, как подставляла лицо свету.

Камран не понимал.

Если она была не шпионкой или светской дамой, то, возможно, это падшая дочь дворянина или даже внебрачный отпрыск такового; это могло бы объяснить ее элегантную осанку и знание фештунского языка. Но чтобы хорошо образованная дочь знатного человека пала так низко? Принц сильно сомневался в этом. Скандалы в высшем обществе были известны почти всем, и Камран несомненно знал бы, что такая особа поступила на службу к его тетушке.

С другой стороны, трудно быть в чем-то уверенным.

Принц тщетно пытался рассмотреть ее лицо; открыты были только губы. Он смотрел на них дольше, чем хотел бы это признать, по непонятным для себя причинам. Камран вдруг с ужасом понял, что эта девушка может быть красивой, – мысль была настолько неожиданной, что едва не заставила его отвлечься от цели. Когда служанка вдруг прикусила губу, он испуганно перевел дыхание.

Она выглядела встревоженной.

Принц наблюдал за тем, как она осматривает переулок, прижимая к груди маленький сверток, и вспомнил слова Омида о ее руках. Камран присмотрелся – и тут же испытал сильнейший удар по гордости и слабым отголоскам совести. Руки девушки были настолько изранены, что он мог увидеть это даже издалека. На ее кожу было больно смотреть. Покрасневшая. Покрытая волдырями. Огрубевшая.

Без сомнения, это были руки служанки.

Камран покачнулся на пятках, когда эта истина захлестнула его. Он был так убежден, что девушка лжет, с таким нетерпением ждал момента ее разоблачения, а вместо этого сделал открытие о самом себе.

Негодяем в этой истории был он – никак не она.

Девушка не только держала обещание, данное Омиду, но и подготовилась к его исполнению; все более очевидным становилось то, что в переулке она искала беспризорника.

Дважды за один день эта безликая девушка вызывала в Камране такой сильный стыд, что принц едва мог дышать. Она забралась в его грудь и сломала внутри что-то очень важное, даже не ведая о его существовании. Неужели Камран был настолько слаб, что его вот так просто смогла разбить на части незнакомка? Неужели он был настолько недостойным?

Хуже того: как он объяснит этот позор деду? Камран с таким энтузиазмом нагнетал беспокойство короля своими ничем не подкрепленными подозрениями, но высокомерие принца доказало лишь его собственную глупость, неустойчивость его разума. Это еще больше встревожит короля. Принц за один день превратил себя в посмешище, и сейчас ему хотелось провалиться сквозь землю.

Именно эта мысль повторялась в его голове снова и снова, точно барабанный бой, в тот момент, когда Хазан наконец-то нашел его.

11

– Барышня?

Аптекарь снова прочистил горло, и Ализэ вздрогнула. Когда она подняла глаза, то увидела, что владелец лавки смотрит на ее руки, и тут же отдернула их из виду.

– Я же вижу, что тебе больно, барышня. И, похоже, очень.

Помедлив, Ализэ взглянула ему в глаза.

– Тебе не нужно меня бояться, – тихо произнес он. – Мне надо видеть повреждения, чтобы залечить их.

Девушка снова подумала о своей работе, о том, что ее безопасность зависит от того, как она завтра проснется и будет снова натирать полы и шить платья. Но если этот человек увидит ее прозрачную кровь и поймет, что она джинн, он может отказаться ее обслуживать; а если он выставит ее из своей лавки, Ализэ придется идти в аптеку на другом конце города – это будет трудно и изнуряюще, и, вероятно, займет еще один день.

Ализэ вздохнула. У нее не было выбора.

С мучительным усилием она размотала влажные самодельные повязки и положила голые руки на прилавок, ладонями вверх, чтобы аптекарь мог их осмотреть.

При виде этого зрелища у него перехватило дыхание.

Ализэ попыталась взглянуть на свои раны его глазами: сырая, разодранная кожа, покрытые волдырями пальцы, кровь, которую большинство людей приняли бы за воду. Обычно бледная кожа ладоней теперь была ярко-красного цвета и пульсировала от боли. Девушке отчаянно хотелось обмотать их заново и сжать кулаки от нестерпимого жжения.

– Понятно, – сказал аптекарь, и Ализэ поспешила отстраниться. Она напряглась в ожидании нападка, но мужчина не стал ни оскорблять ее, ни просить покинуть лавку.

Медленно девушка расслабилась.

На самом деле аптекарь больше ничего не сказал, пока собирал по всему магазину какие-то предметы, отмерял в рогожные мешочки травы, нарезал полоски льна для ран. Ализэ чувствовала безмерную благодарность, стоя в своих туфельках в луже растаявшего снега вокруг ног. Она не видела глаз, наблюдавших за ней из окна, но вскоре ощутила их взгляд – испытала тревожный, специфический страх того, кто знает, что за ним следят, но никак не может это доказать.

Ализэ проглотила ком в горле.

Когда аптекарь наконец вернулся за стойку, в руках его оказалась небольшая корзинка с лекарствами, которые он принялся измельчать и смешивать в густую пасту с помощью ступки и пестика. Затем он достал из-под прилавка кисть, похожую на малярную.

– Присаживайся, пожалуйста, – жестом указал он на один из высоких табуретов у стойки, – и внимательно запоминай, что я делаю, барышня. Тебе нужно будет повторять это дома.

Ализэ кивнула, с благодарностью опустив уставшее тело на мягкое сиденье. Она боялась, что уже больше никогда не сможет отсюда встать.

– Протяни руки.

Ализэ подчинилась. Она внимательно проследила за тем, как аптекарь одним мазком нанес на ее ладони ярко-синюю мазь, и успокаивающий эффект от нее оказался настолько мгновенным, что девушка едва не расплакалась от облегчения.

– Тебе нужно держать все в чистоте, – напутствовал он, – и менять повязки каждые два дня. Я покажу, как их правильно накладывать.

– Да, господин, – выдохнула Ализэ.

Она зажмурилась, пока аптекарь наматывал новые льняные полоски вокруг ее рук и между пальцами. Это было блаженство, не сравнимое ни с чем тем, что она испытывала в недавнем прошлом.

– Это неправильно, – тихо произнес мужчина.

– Бинты? – подняла голову Ализэ. – О, нет, господин, я думаю…

– Это, – ответил аптекарь, поднося ее руки ближе к свету лампы. Даже наполовину завернутые и покрытые мазью, они представляли собой весьма трагичную картину. – Ты трудишься слишком много, барышня. Это неправильно.

– О, – Ализэ снова опустила взгляд к стойке. – Это не страшно.

Она различила злость в голосе аптекаря.

– Это потому что ты та – кто ты есть. Из-за того, что ты можешь вынести. Человеческое тело не способно выдержать столько, и потому они пользуются тобой – потому что могут. Ты должна понимать это.

– Да, я понимаю, – с некоторым достоинством отозвалась Ализэ. – И я благодарна вам за работу, господин.

– Можешь звать меня Дин.

Он достал еще одну кисть и нанес другую мазь на порез на шее. Ализэ вздохнула, чувствуя действие лекарства, и прикрыла глаза, когда боль притупилась, а затем и вовсе исчезла.

Прошло мгновение, прежде чем Дин прочистил горло и заговорил снова.

– Мне кажется, я никогда не видел, чтобы слуги носили сноду по ночам.

Ализэ замерла, и аптекарь почувствовал это.

– Возможно, поэтому ты не знаешь об огромном синяке на твоей щеке, – тихо добавил он, не дождавшись ответа.

– О, – Ализэ подняла к лицу только что перевязанную руку. – Я…

Она и не заметила, что синяк расплылся за пределы сноды. Экономкам запрещалось бить слуг, но Ализэ еще никогда не встречала экономок, которые соблюдали бы это правило, и она понимала, что если сейчас обратит на это внимание, то лишится работы.

Потому она промолчала.

Дин вздохнул.

– Если ты снимешь сноду, барышня, то я могу осмотреть и его.

– Нет, – чересчур поспешно отозвалась девушка. – Я благодарю вас за заботу, но я в полном порядке.

Прошло немало времени, прежде чем Дин тихо согласился.

– Ну ладно. Но когда я закончу, я попрошу тебя вернуться через неделю, чтобы я мог проверить, не появились ли признаки выздоровления или инфекции.

– Да, господин. – Ализэ замешкалась. – Я имею в виду, Дин, господин.

Он улыбнулся.

– Но если у тебя начнется лихорадка, немедленно посылай за хирургом.

На это Ализэ лишь кивнула. Даже с деньгами, вырученными за пять платьев, она не смогла бы позволить себе хирурга, однако смысла говорить об этом не видела.

Дин наматывал узкую бинтовую повязку на ее шею – как раз то, чего Ализэ пыталась избежать, – когда он предпринял последнюю попытку разговорить ее.

– Это очень любопытная рана, барышня, – сказал он. – Еще более любопытная из-за всех тех противоречивых историй, которые рассказывали сегодня в городе.

Ализэ сжалась.

Конечно, она знала, что не сделала ничего плохого, но ведь она поселилась в этом городе только потому, что ей пришлось спасаться от собственной казни. Ализэ редко, если вообще когда-либо, прекращала волноваться.

– Каких противоречивых историй, господин?

– Историй о принце, конечно же.

Ализэ сразу расслабилась.

– А, – протянула она. – Не думаю, что я слышала хоть одну из них.

Дин как раз закреплял ее повязку и рассмеялся.

– При всем уважении, барышня, ты должна быть глухой, чтобы ничего не услышать. Вся империя обсуждает возвращение принца в Сетар.

– Он вернулся?

Глаза Ализэ под снодой расширились. Она, только недавно прибывшая в город, до сих пор слышала только слухи о неуловимом наследнике империи. Те, кто жил в Сетаре, находились прямо в королевском сердце Ардунии; его давние обитатели видели принца еще в младенчестве и наблюдали за тем, как он рос. Ализэ солгала бы, сказав, что ей не было любопытно узнать о королевской семье, но она была далеко не так одержима ими, как некоторые.

Именно тогда – во вспышке понимания – события дня и обрели смысл.

Торжеством, о котором говорила госпожа Сана, был предстоящий бал. Неудивительно, что госпоже Худе понадобилось целых пять новых платьев. И было совершенно естественно, что герцогиня Джамила захотела, чтобы все ее комнаты были убраны – она была дальней кузиной короля; ходили слухи, что ее связывают близкие отношения с принцем.

Возможно, она ожидала визита.

– Да, он вернулся домой, – подтвердил Дин. – Уже запланирован бал и не менее дюжины приемов. Не так уж и мало, а? Конечно, – аптекарь усмехнулся, – нас это не касается. Не думаю, что нам доведется побывать в бальной зале дворца.

Ализэ ответила улыбкой на улыбку аптекаря. Она часто мечтала о таких моментах – возможности поговорить с людьми в городе, как будто она одна из них. Ализэ никогда не ощущала себя свободной, даже в детстве.

– И я не думаю, – мягко ответила она, все еще улыбаясь и рассеянно поглаживая повязку на шее. Она уже чувствовала себя намного лучше, и поток облегчения и благодарности развязал ей язык. – Хотя я не уверена, что понимаю все эти восторги, если честно.

– О? – Улыбка Дина стала еще шире. – И почему же?

Ализэ помедлила в нерешительности.

Ей всегда так много хотелось сказать, но ей запрещали – снова и снова – высказывать то, что у нее на уме, и сейчас она изо всех сил старалась побороть этот порыв.

– Полагаю… полагаю, я бы спросила, почему принца так пышно чествуют только за то, что он приехал домой. Почему мы никогда не спрашиваем, кто оплачивает эти празднества?

– Прошу прощения, барышня, – засмеялся Дин. – Я не уверен, что понимаю смысл твоих слов.

Ализэ слегка успокоилась, услышав его смех, и ее собственная улыбка стала шире.

– Ну… Разве не из налогов, которые платят простые люди, финансируются все королевские приемы, на которые их даже не пускают?

Дин, сматывающий рулон льна, внезапно замолчал и посмотрел на Ализэ с непроницаемым выражением лица.

– Принц даже не показывается на глаза, – продолжила она. – Что это за принц, который не общается с собственным народом? Его восхваляют – и любят, да, – но только благодаря его благородному происхождению, наследству, обстоятельствам, праву на трон.

Дин слегка нахмурился.

– Я полагаю, это так.

– Тогда за какие заслуги его чествуют? Почему он получает любовь и преданность людей, которые его даже не знают? Разве его неприязнь к простому народу – не признак высокомерия? Разве это высокомерие не оскорбляет?

– Я не знаю, барышня, – запнулся Дин. – Хотя осмелюсь заметить, что наш принц не высокомерный.

– Тогда претенциозный? Мизантроп?

Ализэ не могла перестать говорить, раз уж начала. Ее должно было обеспокоить то, что она так веселится; это должно было напомнить ей, что следует прикусить язык. Но она так давно ни с кем не разговаривала и скрывала собственный интеллект, что ей надоело держать язык за зубами. Ализэ умела очень неплохо говорить, и ей страшно не хватало подобного обмена мнениями, упражняющего ум.

– А разве мизантропия не свидетельствует о скупости духа, человеческого сердца? – говорила она. – Преданность и долг – общее чувство благоговения, возможно, – побуждают королевских подданных не замечать подобных недостатков, но это великодушие служит рекомендацией не принцу, а самому народу. Выглядит довольно трусливо, не правда ли, править всеми нами, оставаясь лишь мифической фигурой, но никак не человеком?

При этих словах остатки улыбки Дина испарились, глаза его стали холодными. С ужасным, тонущим чувством Ализэ осознала всю глубину своей ошибки – но слишком поздно.

– Боже… – Дин прочистил горло. Казалось, он больше не мог смотреть на нее. – Никогда не слышал таких речей, тем более от того, кто носит сноду. – Он еще раз откашлялся. – Я имею в виду, ты говоришь очень складно.

Ализэ сжалась.

Ей следовало быть осмотрительнее. Она уже достаточно раз убеждалась, что не стоит говорить так много и так откровенно. Она знала, и все же – Дин проявил к ней сострадание, которое она приняла за дружбу. Она поклялась себе, что больше никогда не совершит подобной ошибки, но сейчас… сейчас ничего уже нельзя было поделать. Она не могла взять свои слова обратно.

Страх сжал кулак вокруг ее сердца.

Донесет ли аптекарь на нее в магистрат? Обвинит ли в измене?

Дин, отошедший от прилавка, спокойно складывал ее покупки, однако Ализэ чувствовала его подозрение, ощущала, как оно волнами исходит от него.

– Он порядочный молодой человек, наш принц, – отрывисто сказал аптекарь. – Более того: вдали от дома он на службе, барышня, защищает наши земли, а не шатается по улицам. Он не пьяница и не бабник, чего не скажешь о других. Кроме того, не нам решать, достоин ли он. Мы должны быть благодарны каждому, кто защищает нашу жизнь ценой своей собственной. И да, он держит себя в руках, я полагаю, но не думаю, что человека следует распинать за его молчание. Это редкая штука, не так ли? Одному Господу известно, сколько найдется тех, кому было бы полезно, – Дин поднял на нее глаза, – прикусить язык.

Ализэ пронзил жаркий удар в самое сердце; стыд был настолько сильным, что почти излечил ее от непроходящего холода. Девушка опустила взгляд, не в силах больше смотреть аптекарю в глаза.

– Конечно, – тихо ответила она. – Я говорила не к месту, господин.

Дин не удостоил это вниманием. Он подсчитывал общую стоимость ее покупок на бумаге карандашом.

– Только сегодня, – произнес он, – только сегодня наш принц спас жизнь юному нищему – унес мальчика на своих собственных руках…

– Вы должны простить меня, господин. Я ошиблась. Я не сомневаюсь в его героизме…

– С тебя шесть медяков и два тонса, пожалуйста.

Ализэ глубоко вздохнула и потянулась к кошельку, аккуратно вытряхивая из него требуемую сумму. Шесть медяков! Госпожа Худа заплатила ей за платье всего восемь.

Дин продолжал говорить.

– Какой-то фештский мальчишка – было довольно милосердно его пощадить, учитывая, сколько неприятностей нам доставляют южане; волосы рыжие, да такие яркие, что их видно с луны. Кто знает, зачем он это сделал, но он пытался покончить с собой прямо посреди улицы, а наш принц спас ему жизнь.

Ализэ так испугалась, что выронила на пол половину денег. Ее пульс учащенно колотился, пока она собирала монетки, а стук сердца, казалось, отдавался прямо в голове. Когда девушка наконец положила деньги на прилавок, она едва дышала.

– Мальчик-фешт пытался покончить с собой?

Дин согласно кивнул, пересчитывая монеты.

– Но почему? Что принц сделал ему?

Аптекарь резко поднял голову.

– Сделал ему?

– То есть, я имею в виду… Что он сделал, чтобы помочь мальчику?

– Да, все здесь, – подтвердил Дин, и выражение его лица расслабилось. – Ну, он поднял мальчика на руки, не так ли? И позвал на помощь. Прибежали добрые люди. Если бы не принц, мальчик наверняка бы погиб.

Ализэ внезапно почувствовала себя больной.

Она уставилась на стеклянную банку в углу лавки, где была заперта большая хризантема. Ее слух, казалось, то угасал, то пропадал совсем.

– …не совсем понятно, но некоторые болтают, что он напал на какую-то служанку, – говорил Дин. – Приставил нож к ее шее и порезал ей горло, не так, как у…

– Где он теперь? – спросила Ализэ.

– Теперь? – встрепенулся Дин. – Я не знаю, барышня. Думаю, во дворце.

Она нахмурилась.

– Они забрали мальчика-фешта во дворец?

– О, нет, мальчик у прорицателей на Королевской площади. Без сомнения, он пробудет там еще какое-то время.

– Спасибо, господин, – быстро сказала Ализэ. – Я очень благодарна за вашу помощь. – Она взяла себя в руки, заставила разум вернуться в тело и попыталась успокоиться. – Боюсь, мне пора.

Дин молчал. Его взгляд остановился на горле Ализэ, на повязке, которую он только что наложил на ее шею.

– Барышня, – спросил он наконец, – почему ты не снимаешь сноду так поздно ночью?

Ализэ притворилась, что не поняла его. Выдавив из себя еще одно прощание, она бросилась к выходу, едва не забыв о своих свертках, а затем выбежала за дверь с такой поспешностью, что еле успела заметить перемену погоды.

Ализэ ахнула. Она попала прямо в зимнюю грозу; на улице яростно шел дождь – он хлестал ее по лицу, по непокрытой голове. Ализэ промокла насквозь в одно мгновение. Удерживая охапку покупок, она попыталась отлепить мокрую сноду от глаз, как вдруг столкнулась с незнакомцем. Она вскрикнула, сердце бешено забилось в груди, и только чудом Ализэ удалось не дать сверткам упасть на землю. Тогда она бросила возиться со снодой и помчалась в глубь ночи, двигаясь так быстро, как только позволяли ее ноги.

Она думала о дьяволе.

Жил когда-то человек

И змей на плечах он носил.

Пока змеи досыта ели,

Времени ход ему не грозил.

А что они ели, не ведал никто,

Хотя и шумела молва:

Кости, мозги, черепа на земле

И детей находили тела.

О видении, которое ей пригрезилось, о кошмаре, принесенном Иблисом в ночи…

Теперь знаки казались понятными: человек в капюшоне на площади; мальчик, который так и не появился у дверей ее кухни; дьявол, шепчущий загадки в ее сердце.

Лицо принадлежало принцу.

Кто еще это мог быть? Это точно принц, тот самый неуловимый принц – и он убивал детей. Или, возможно, пытался это сделать. Неужели он потерпел неудачу? Когда сегодня утром Ализэ оставила мальчика-фешта, он не выглядел так, словно собирался покончить с собой.

Что же принц сделал с ним?

Ноги Ализэ гулко стучали по булыжнику, пока она в отчаянии бежала обратно к Баз Хаусу. В последнее время у девушки почти не оставалось времени, чтобы отдышаться, и еще меньше времени у нее было, чтобы разгадывать загадки, ниспосланные дьяволом. Голова кружилась, туфли скользили. Дождь лил так сильно, что Ализэ почти не различала дороги и не заметила руку, которая вынырнула из темноты и вцепилась ей в запястье.

Ализэ закричала.

12

Камран не удостоил Хазана и взглядом, пока тот продирался сквозь бушующую непогоду к нему; вместо этого принц смотрел на полоску мокрого булыжника, мерцающую под оранжевым светом газового фонаря. Дождь становился сильнее, сбивая все и вся с ног, мстительный ветер холодил тело, срывал ленты инея с деревьев.

Хазан не придал значения холодному приему Камрана, что было на него непохоже: хотя министр и знал свое место, он был рад любой возможности подразнить принца – а Камран поддавался на провокации легко.

Их дружба выглядела весьма необычной, если не сказать больше.

Солидарность между ними была подлинной – пусть и покрытой тонким налетом язвительности, – но эти отношения оказались настолько пропитаны принадлежностью к разным классам, что Камрану редко приходило в голову задать Хазану хоть один вопрос о его жизни. Принц полагал, что, поскольку они знакомы с детства, он знает о министре все, что нужно, и его ни разу не посетила мысль, что подчиненный может обладать таким же количеством качеств, как и его господин.

Но под влиянием этого эффекта близости Камран, по крайней мере, достаточно изучил смысл молчания своего министра.

То, что Хазан ничего не сказал, шагнув под потрепанный тент, стало первым тревожным сигналом. Когда Хазан переминулся с ноги на ногу, Камран уловил второй сигнал.

– Выкладывай, – сказал он, слегка повысив голос, чтобы его было слышно сквозь шум дождя. – Что ты обнаружил?

– Вы оказались правы, – ответил Хазан, выражение его лица было мрачным.

Камран перевел взгляд на газовый светильник, наблюдая, как пламя стучит языками по стеклянной клетке. Ему внезапно стало не по себе.

– Я часто бываю прав, министр. Почему этот факт так огорчает тебя сегодня?

Хазан не ответил, вместо этого он вынул из кармана плаща носовой платок и протянул принцу. Камран молча принял его.

Он изучил платок, проведя подушечкой большого пальца по тонким кружевным краям. Ткань оказалась более высокого качества, чем принц предполагал вначале, с вышивкой в одном углу, замеченной только сейчас. В тусклом свете Камран с трудом видел детали, но, похоже, это было изображение маленького крылатого насекомого, над которым висела декоративная корона.

Принц нахмурился.

Платок не был ни влажным, ни грязным. Камран повертел его в руках, с трудом веря, что эта вещь в самом деле испачкана кровью девушки. С течением дня интерес Камрана к ее таинственной владелице только возрастал.

– Ваше Высочество.

– Ну же, – произнес принц, возвращаясь к изучению странной вышитой мушки и пытаясь определить ее принадлежность. – Я так понимаю, ты нашел что-то ужасное?

– Воистину.

Камран наконец поднял на Хазана глаза, сердце его сжалось. Принц только-только успел примириться с мыслью о невиновности девушки, а вся эта неопределенность вносила хаос в мысли.

– Что же это? – Камран заставил себя насмешливо улыбнуться. – Она – туланская шпионка? Наемница?

Хазан скорчил гримасу.

– Новости действительно мрачные, сир.

Камран сделал глубокий, бодрящий вдох, чувствуя, как в легкие заползает холод. На мгновение он ощутил разочарование, которое никак иначе и описать было нельзя, – чувство, одновременно ошеломившее и смутившее его.

– Ты слишком много тревожишься, – безразлично произнес принц. – Конечно, ситуация далека от идеальной, но теперь мы знаем, кто она, как ее выследить. Мы можем опередить любой зловещий замысел.

– Она не шпионка, сир. И не наемница. – Хазан, казалось, был ничуть не рад своим словам.

– Значит, убийца? Перебежчица?

– Ваше Высочество…

– Хватит тянуть. Если она не шпионка и не убийца, почему ты так расстроен? Что могло…

Внезапно министр издал резкий рык, и Камран получил удар локтем в живот, на мгновение выбивший из его легких весь воздух. Принц выпрямился, как раз вовремя, чтобы услышать всплеск лужи и топот удаляющихся шагов по скользкому камню.

– Какого дьявола…

– Я прошу простить меня, Ваше Высочество, – тяжело дыша, выговорил Хазан. – Какой-то грубиян налетел на меня, я не хотел…

Но Камран уже вышел из-под навеса. Возможно, их действительно сшиб пьянчуга, однако чувства юноши были на редкость напряжены, и его интуиция подсказывала, что надо все разузнать.

Всего час назад принц был убежден в собственной никчемности, и, хотя его опасения касательно служанки оправдались – что немного утешало, – теперь его тревожило, что он усомнился в себе так легко.

Ведь он оказался прав, заподозрив ее обман с самого начала, не так ли?

Почему же он был разочарован теперь?

Мозг Камрана так устал от эмоциональных потрясений этого дня, что принц предпочел бы удариться головой о стену, чем потратить еще хоть минуту на разбор своих чувств. Он решил больше никогда не игнорировать инстинкты, которые и сейчас настаивали на том, чтобы проверить догадку.

Камран осторожно двинулся в ночь; струи дождя заливали лицо, пока он внимательно высматривал то, что могло послужить причиной его тревоги.

Вдали мелькнул размытый силуэт. Вон там.

В мерцании газового фонаря на мгновение показался человек.

Девушка.

Она то появлялась, то исчезала из виду, но это было все, что принцу требовалось. Он узнал ее сноду, льняное полотно, обернутое вокруг шеи…

Камран замер.

Нет, в это он поверить не мог. Неужели она явилась прямиком из его мыслей? На мгновение принца охватило чувство триумфа, которое быстро сменилось трепетом.

Что-то было не так.

Движения девушки выглядели суетливыми, лихорадочными. Она бежала сквозь пелену дождя, словно за ней кто-то гнался. Камран молниеносно бросился следом, прежде чем снова окинуть взглядом переулок в поисках нападавшего. Он заметил еще одно движение, размытый силуэт, затуманенный проливным дождем. Камран смог различить его очертания, только когда тот схватил девушку за руку.

Она закричала.

Камран среагировал быстрее, чем подумал. Инстинкты побудили его броситься вперед и вцепиться в этого человека, и они же швырнули незнакомца с размаху на тротуар. Подбегая к упавшему, Камран выхватил меч, но едва успел занести клинок, как негодяй исчез.

Джинн.

Этого противоестественного деяния было уже достаточно, чтобы приговорить мерзавца к смерти, но как можно убить того, кто не был пойман?

Камран пробормотал проклятие, убирая меч в ножны.

Обернувшись, он увидел девушку всего в нескольких шагах от себя. Ее одежда насквозь пропиталась дождевой водой и мешала движениям. Небеса не прекращали своих мучений, служанка с трудом бежала, одновременно удерживая множество свертков в одной руке и пытаясь стянуть мокрую сноду с лица другой. Камран едва мог различить что-либо в метре от себя; он не понимал, как девушка вообще что-нибудь видит с мокрой тканью перед глазами.

– Я не желаю тебе зла, – окликнул он ее. – Но тебе нужно снять сноду. Ради твоей безопасности.

При звуке его голоса девушка замерла.

Это ободрило Камрана, и он решил подойти ближе, охваченный не только беспокойством за девушку, но и беспричинным любопытством, которое с каждым мгновением только усиливалось. Когда принц уже был готов сделать шаг навстречу, ему вдруг пришло в голову, что любое неверное движение может спугнуть девушку, заставить ее броситься бежать вслепую по улицам, и потому он действовал с величайшей осторожностью.

Но бесполезно.

Едва он сделал пару шагов в ее сторону, как она помчалась в темноту; в спешке девушка поскользнулась и, ударившись, упала на булыжник, рассыпав свои свертки.

Камран бросился к ней.

Ее снода соскользнула, и мокрая сетка, облепившая нос, душила девушку. Задыхаясь, она сорвала с лица маску. Камран подхватил ее под руки и помог подняться.

– Мои пакеты, – простонала девушка под каплями дождя, что бились в ее закрытые глаза, нос, рот.

Она слизнула дождевую воду с губ и затаила дыхание, держа глаза закрытыми и отказываясь встречать взгляд принца. Ее щеки раскраснелись от холода, ресницы были такого же оттенка, как и ее смоляные кудри, мокрые пряди которых разметались вокруг лица и липли к шее.

Камран с трудом мог поверить в свою удачу.

Нежелание девушки открывать глаза дало ему редкую возможность рассмотреть ее без стеснения. Все это время принц ломал голову, думая об этой девушке, а теперь она была здесь, в его объятиях, ее лицо было всего в нескольких сантиметрах от его собственного, и – к дьяволу! – он не мог отвести от нее взгляд.

Черты ее лица были четкими и одновременно нежными, словно выверенные искусным мастером. Она оказалась прекрасно сложена – прекрасна в самом прямом смысле этого слова. Это открытие стало для принца настолько удивительным, что он даже растерялся. Расчеты Камрана оказались ошибочны. Он подозревал, что служанка может быть красивой, да, но эта девушка была не просто красива – она была восхитительна.

– Забудь о пакетах, – мягко произнес он. – Ты не ранена?

– Нет, нет… – Она прижалась к нему, словно слепая, все еще отказываясь открывать глаза. – Пожалуйста, мне нужны мои вещи…

Камран, как ни старался, не мог понять.

Он знал, что девушка не слепая, но прямо сейчас она притворялась таковой по причинам, которые он не мог постичь. Эта девушка ставила принца в тупик на каждом шагу, и едва он осознал это, как она бросилась на землю, дав Камрану всего несколько секунд, чтобы поймать ее, прежде чем она рухнет коленями на камень. Она отпрянула от принца, не обращая на него внимания, юбки ее погрузились в застарелую слякоть грязной улицы, а руки зашарили по мокрой земле в поисках свертков. Девушка попала в свет газового фонаря, и его сияние окутало ее.

Именно тогда Камран заметил повязки.

Ее кисти были забинтованы настолько, что оказались почти неподвижны; девушка едва могла согнуть палец. Неудивительно, что она с таким трудом удерживала вещи.

Юноша быстро сгреб разбросанные свертки в свою сумку. Он не желал пугать девушку, перекрикивая дождь, а потому низко склонился к ней.

– Я собрал твои пакеты. Теперь ты можешь быть спокойна, – почти на ухо прошептал он ей.

Его голос, прозвучавший так близко от ее лица, дыхание, коснувшееся ее кожи, стали для нее неожиданностью.

Ализэ вскрикнула, ее глаза распахнулись, и Камран замер.

Они смотрели друг на друга всего пару секунд, однако принцу они показались столетием. Глаза девушки отсвечивали серебристо-голубым цветом, словно зимняя луна, в обрамлении влажных темных ресниц. Камран никогда прежде не видел подобных ей и понимал, что, скорее всего, никогда больше и не увидит. Его внимание привлекла капля дождя, упавшая на ее щеку и стремительно покатившая к губам. Только тогда, потрясенный, он разглядел синяк, что расцвел на ее челюсти.

Возможно, Камран слишком долго смотрел на слабый отпечаток руки, в форме которого он был. Он подивился тому, что не сразу заметил это, что так легко отмахнулся от него, посчитав за случайную тень. И чем дольше он смотрел на синяк, тем сильнее билось его сердце, тем стремительнее разливался жар по венам. Принц испытал внезапное, тревожное желание убить кого-нибудь.

– Ты ранена, – только и сказал он.

Девушка ничего не ответила.

Она дрожала. Промокшая насквозь. Камрану тоже приходилось нелегко, однако на нем был тяжелый шерстяной плащ, надетый капюшон. На девушке же была лишь тонкая кофточка; у нее не было ни капюшона, ни шарфа. Принц понимал, что ему следует проводить девушку домой, чтобы она не замерзла до смерти в такую-то погоду, но он не мог сдвинуться с места. Он даже не знал имени этой девушки, но почему-то был поражен ею, снизвергнут до этого – до глупости. Во второй раз девушка слизнула дождевую воду с губ, привлекая его взгляд к своему рту. Сделай подобное любая другая женщина в его присутствии, Камран счел бы это кокетливым притворством – но она…

Когда-то он читал, что джинны питают особую любовь к воде. Возможно, девушка не могла не слизывать дождь со своих губ так же, как принц не мог оторвать взгляда от ее рта.

– Кто ты? – прошептал он.

Ее подбородок поднялся, губы удивленно приоткрылись. Девушка смотрела на него широко раскрытыми блестящими глазами и, казалось, была смущена им так же, как и он ею. Это утешило Камрана.

– Ты не скажешь мне своего имени? – спросил он.

Она покачала головой, движение было медленным, неуверенным. Камран почувствовал себя парализованным. Он не мог этого объяснить; его тело, казалось, было приковано к ее телу. Принц приблизился к ней на доли миллиметра, подталкиваемый неведомой силой. То, что всего несколько минут назад показалось бы ему безумием, теперь стало жизненно необходимым: знать, каково это – держать ее в своих объятиях, вдыхать аромат ее кожи, прижиматься губами к ее шее. Камран едва отдавал себе отчет, когда коснулся ее – легко, подобно дыханию, смутно, словно угасающее воспоминание, – коснулся пальцами ее губ.

И она исчезла.

Камран попятился и рухнул в лужу. Его сердце бешено стучало. Он силился и не мог собраться с мыслями – едва представлял, с чего начать, – и оставался недвижим не меньше минуты точно, когда Хазан, запыхавшись, выскочил перед ним.

– Я не видел, куда вы пропали, сир, – прокричал он. – На вас напали разбойники? Боже правый, вы ранены?

И тут Камран окончательно позволил ночи, сырости и холоду поглотить его. Его кожа внезапно похолодела, он ощутил все признаки лихорадки.

– Сир, я не думаю, что это разумно сидеть здесь, в…

– Хазан.

– Да, сир?

– Что ты собирался рассказать мне о девушке? – Камран поднял взгляд к небу, пытаясь рассмотреть звезды сквозь паутину ветвей. – Ты сказал, что она не шпионка. Не наемница. Не убийца и не предатель. Кто же она?

– Ваше Высочество. – Хазан, щурясь, пытался разглядеть его сквозь дождь, однозначно уверенный, что принц сошел с ума. – Возможно, нам стоит вернуться во дворец и побеседовать об этом за чашкой горячего…

– Говори, – приказал Камран, терпение его лопнуло. – Или я прикажу выпороть тебя.

– Она… Ну, прорицатели говорят…

– Неважно, я сам тебя выпорю.

– Сир, они говорят, что в ее крови лед.

Камран застыл на месте. Его грудь болезненно сжалась, он стремительно поднялся на ноги и уставился в темноту.

– Лед? – повторил он.

– Да, Ваше Высочество.

– Ты уверен.

– Абсолютно.

– Кто еще знает об этом?

– Только король, сир.

Камран испустил глубокий вздох.

– Король, значит.

– Он тоже посчитал, что в этой девушке есть нечто необычное, и велел мне докладывать ему о результатах поисков незамедлительно. Я бы пришел к вам с новостями раньше, сир, но перед этим пришлось сделать множество распоряжений. – Последовала пауза. – Признаю, я никогда еще не видел короля таким взволнованным.

– Да, – произнес Камран. – Это воистину ужасные новости.

– Ее задержание назначено на завтрашний вечер, сир. – И снова пауза. – Поздний вечер.

– Завтра. – Камран не сводил глаз с одинокой точки света вдалеке, он почти не чувствовал собственного тела. – Так скоро.

– Приказ короля, Ваше Высочество. Мы должны действовать как можно быстрее и молиться, чтобы никто другой нас не опередил.

Камран кивнул.

– Это кажется почти божественным происком, что вы так быстро смогли ее опознать, не правда ли? – Хазан натянуто улыбнулся. – Служанку, что носит сноду. Господь этому свидетель, иначе мы бы никогда не обнаружили ее. Вы, безусловно, избавили империю от гибели бесчисленного количества людей, сир. Король Заал был глубоко впечатлен вашим чутьем. Уверен, он сам скажет вам об этом, когда вы его увидите.

Камран ничего не ответил.

Он прикрыл глаза и позволил струям дождя хлестать по своему лицу. Повисла гнетущая тишина.

– Сир, – неуверенно произнес Хазан. – Вы все же столкнулись с головорезами? Выглядите так, словно вас ударили по голове.

Камран сунул два пальца в рот и свистнул. Через несколько мгновений у его ног остановился конь, галопом примчавшийся на зов хозяина. Камран поставил ногу в стремя и вскочил в скользкое седло.

– Сир? – позвал Хазан, перекрикивая ветер. – Вы кого-то встретили здесь?

– Нет. – Камран взял поводья и слегка пришпорил скакуна пятками. – Я никого не видел.

13

Ализэ нарушила не менее семи законов после побега от принца, и один из них она нарушала прямо сейчас, переступая порог Баз Хауса, будучи невидимой. Последствия подобных деяний были суровы: если бы девушку застали за материализацией, ее бы повесили уже на рассвете.

Но у нее не было другого выхода.

Ализэ поспешила к очагу, снимая кофту и расшнуровывая туфли. Публичное раздевание любого рода считалось актом, недостойным ее положения; ей могли простить то, что она сняла сноду в темное время суток, однако снимать любой другой предмет одежды в общественных местах слугам было непозволительно.

Ни плащ, ни шарф. И уж точно не обувь.

Ализэ глубоко вздохнула, напомнив себе, что она невидима для глины. У нее было подозрение, что в Баз Хаусе работают еще несколько джиннов, но поскольку девушке не разрешалось разговаривать ни с кем из слуг, – а они, в свою очередь, не осмеливались подставлять под удар свое положение, обращаясь к ней, – знать этого наверняка Ализэ не могла. Она понадеялась, что любой, кто может столкнуться с ней сейчас, будет смотреть в другую сторону.

Ализэ приблизилась к самому пламени, изо всех сил стараясь согреть промокшую одежду и обувь. У нее было еще одно сменное платье, но только одна кофточка и одна пара туфель, и шансов, что они высохнут за ночь в том затхлом чулане, что служил ей спальней, было очень мало. Хотя, возможно, если завтра Ализэ весь день проведет в доме, кофта ей не понадобится – по крайней мере, до момента встречи с госпожой Худой. Эта мысль немного успокоила девушку.

Когда с кофты перестало капать, Ализэ снова сунула руки во все еще влажную вещь, тело сжалось от этого ощущения. Хотелось бы оставить одежду у огня на всю ночь, но Ализэ не могла так рисковать: кто-нибудь мог это заметить. Затем она поднесла к огню туфли – так близко, как только могла.

Внезапно девушка задрожала, едва не уронив обувь в камин. Делая ровные вдохи и сжав челюсть от холода, она успокоила трясущиеся руки и стучащие зубы. Когда туфли высохли достаточно, чтобы Ализэ смогла терпеть их на ногах, она снова обулась, хотя внутри обувь была еще мокрая.

Только после этого Ализэ наконец опустилась на каменный очаг: ноги ее не держали.

Она сбросила с себя иллюзию невидимости – одетую, ее не накажут за эту минутку у огня – и вздохнула. Потом закрыла глаза и прислонилась головой к облицовочному кирпичу камина. Можно ли было позволить себе подумать о том, что произошло сегодня вечером? Ализэ не была уверена, и все же…

Столько всего пошло не так.

Ализэ переживала из-за беседы с аптекарем; а еще – из-за человека, который пытался напасть на нее, наверняка чтобы отобрать ее свертки; но больше всего – из-за принца, чье внимание к ней было так невероятно велико. Откуда он взялся? Почему решил помочь ей? Принц коснулся ее, как и предсказывал дьявол в недавнем кошмаре…

Но почему?

Что заставило его так прикоснуться к Ализэ? Хуже того: разве он не убивал детей? Почему же тогда он проявил такое сострадание к простой служанке?

Ализэ уронила голову на руки – пульсирующие и забинтованные.

Лекарство почти полностью смылось с ран, и боль вернулась с новой силой. Если бы Ализэ позволила себе хоть на мгновение подумать об утрате покупок, она бы потеряла сознание от горя.

Шесть медяков!

Ализэ потратила на лекарства почти все свои деньги, и без новой работы она не сможет позволить себе купить новые. Девушка не знала, как быстро заживут ее руки без мази; госпожа Худа, без сомнения, захочет получить свои пять платьев как можно быстрее, ведь королевские торжества уже объявлены.

Трагедия была предельно проста: без работы Ализэ не могла позволить себе лекарства, а без лекарств не могла работать. Одна мысль об этом разрывала ее сердце на части. Ализэ была не в силах побороть отчаяние. Она почувствовала подступающие слезы и сглотнула, борясь со жжением в горле.

Жестокость жизни вдруг показалась девушке невыносимой. Она знала, что рассуждает наивно, но не могла не задаваться вопросом, как и во многие другие ночи: почему у других есть родители, семья и безопасный дом – а у нее нет? Почему она родилась с этим проклятием в глазах? Почему ее мучили и ненавидели только за то, что ее тело сильнее человеческого? Почему ее народ был так несправедливо осужден из-за дьявола?

За много веков до того, как началось кровопролитие между народами, джинны возводили свои королевства в самых непригодных для жизни краях, в самых жестоких и суровых землях – лишь для того, чтобы оказаться вдали от глины. Они хотели вести тихое, мирное существование, едва заметное человеческому глазу. Однако глина, издавна считавшая своим божественным правом – нет, долгом – истреблять потомков дьявола, решила стереть их с лица земли и устроила на них безжалостную охоту, длившуюся тысячелетиями.

Джинны верили, что их не найдут на краю земли, и заплатили за это высокую цену.

В минуты слабости Ализэ хотелось выплеснуть гнев наружу, позволить ему разбить клетку самоконтроля. Она была сильнее любой экономки, ударившей ее; обладала большей силой, мощью, скоростью и стойкостью, чем любое угнетавшее ее глиняное тело.

И все же.

Ализэ знала, что насилие ничего не даст. Гнев без цели – просто горячий воздух, который то появляется, то исчезает. Неоднократно Ализэ видела, что происходило с ее народом. Джинны нарушали правила, пытались пользоваться своими способностями, несмотря на запреты, – и все они в итоге страдали. Каждый день тела джиннов дюжинами вывешивали на городской площади, словно фонарики, других сжигали на костре, третьих обезглавливали, четвертых рубили на куски.

Их разрозненные усилия ни к чему не приводили.

Только объединившись, джинны могли бы надеяться на перемены, но рассчитывать на это в эпоху, когда их народ покинул земли своих предков, рассеявшись по всему миру в поисках работы, крова и анонимности, было сложно. Численность джиннов всегда была невелика – физические преимущества даровали им надежную защиту от людей, – однако за последние столетия их погибли сотни тысяч. Тех, что остались, вряд ли можно было собрать вместе за одну ночь.

Огонь полыхал в своей кирпичной будке, пламя тревожно трепетало. Ализэ вытерла глаза.

Она редко позволяла себе думать о таких жестокостях. Ее не утешало проговаривать страдания вслух, как это делали другие; ей не нравилось оживлять вереницу трупов, которую она всюду таскала за собой. Нет, Ализэ не зацикливалась на горестях, боясь утонуть в их бездонных глубинах; лишь сильная боль и усталость подточили ее защиту от этих мрачных дум, которые, поднявшись из могил, не хотели возвращаться в землю.

Слезы лились без остановки.

Ализэ могла вынести долгие часы изнурительного труда и стойко выдержать любые физические трудности. Ее сломило не бремя работы и не боль в руках, а одиночество. Дни напролет девушка проводила в пустоте, без утешения, какое можно получить всего от одного-единственного отзывчивого сердца.

Ее сломило горе.

Скорбь, которую Ализэ все еще выплачивала за потерю своих родителей. Страх, с которым девушке приходилось жить каждый день, мучения, рожденные невозможностью довериться даже дружелюбному торговцу, способному отправить ее на виселицу.

Никогда еще Ализэ не чувствовала себя такой одинокой.

Она снова вытерла глаза, а затем, уже в который раз за этот день, поискала в кармане носовой платок. Его исчезновение сначала обеспокоило ее не так сильно, но теперь, когда Ализэ поняла, что он потерян безвозвратно, это стало ударом.

Платок принадлежал ее матери.

Это была единственная личная вещь, которую Ализэ удалось спасти из пепла их семейного дома. Воспоминания о той страшной ночи, когда погибла мать, были необычны и ужасны. Необычны, потому что тогда Ализэ впервые в жизни согрелась – по-настоящему согрелась. И ужасны, потому что от рева пламени, охватившего ее мать, Ализэ потянуло в сон. Она до сих пор помнила крики матери в ту ночь и мокрый платок, которым она прикрывала лицо дочери.

Времени на спасение было так мало.

Это случилось ночью, когда все уже легли в постель. Они спаслись бы, если бы не деревянная балка, обрушившаяся с потолка и придавившая их; если бы тяжелый деревянный брус не угодил матери Ализэ по голове, у той наверняка хватило бы сил отодвинуть его в ту ночь.

Тогда Ализэ кричала несколько часов.

Она кричала, казалось, целую вечность. Но их дом был так искусно укрыт, что никто не услышал ее. Она прижималась к горящему телу матери и сжимала в кулаке вышитый платок, что подхватила из ее ослабевших рук.

Ализэ оставалась там до самого рассвета, и если бы балка, придавившая ее, не рассыпалась в прах, девочка так бы и осталась там навсегда, умерев от обезвоживания подле своей обугленной матери. Но вместо этого Ализэ вышла из огненной пучины без единой царапины – кожа ее была девственно чиста, хотя одежда превратилась в клочья; цел остался и платок, сжатый в руке.

Это был второй раз в ее жизни, когда Ализэ вышла из пламени невредимой, и девушка не переставала терзаться вопросом, исполнит ли когда-нибудь лед, текущий по ее венам, свое истинное предназначение.

Неожиданно в дверь кухни раздался стук, Ализэ вздрогнула.

Затаив дыхание, девушка поднялась на ноги. Она вжалась в стену и попыталась успокоить колотящееся сердце. Разум понимал, что здесь, под защитой этого величественного поместья, причин бояться нет, однако постичь это расшатанные нервы Ализэ были не в силах. Она так спешила к огню, что забыла запереть за собой дверь, и гадала, стоит ли рискнуть сделать это сейчас.

Ализэ приняла решение за доли секунды. Она подлетела к двери и задвинула засов как раз в тот момент, когда ручка начала поворачиваться. Движение внезапно остановилось, Ализэ вздохнула с облегчением. Она привалилась спиной к двери, прижав обе руки к груди, с трудом переводя дыхание.

Стук, раздавшийся следом, был настолько нежданным, что девушка подпрыгнула на целый метр. Она огляделась в поисках других слуг, но никого не нашла. Взгляд скользнул по часам – все, у кого был хоть какой-то рассудок, уже спали. Разбираться с бездомными, которые наверняка искали укрытие от дождя, пришлось Ализэ. Она понимала их отчаянье слишком хорошо, и необходимость отказать им разбивала ей сердце, но девушка знала, что у нее нет выбора – иначе она окажется на улице вместе с ними.

Стук повторился, и в этот раз Ализэ ощутила его всем телом, почувствовала, как от него сотрясается дверь. Она сильнее прижалась спиной к дереву. Наступил краткий миг передышки.

– Я прошу прощения, но есть там кто-нибудь? – раздалось затем. – Мне нужно кое-что срочно отдать.

Ализэ оставалась неподвижна.

Она сразу же узнала его голос; она сомневалась, что вообще когда-нибудь сможет его забыть. Он смутил ее всего парой ласковых слов, лишил всякого самообладания несколькими фразами. Даже сейчас Ализэ признавала необычность своей реакции – до этого она и не подозревала, что можно быть настолько тронутой чьим-то голосом, – но его голос был глубок и мелодичен, и когда он говорил, девушка, казалось, чувствовала этот голос внутри себя.

Стук повторился.

– Кто-нибудь?

Ализэ заставила себя успокоиться и ответила.

– Вы можете оставить все у двери, господин.

Наступила тишина.

Когда принц заговорил в следующий раз, его голос, казалось, изменился. Стал мягче.

– Прошу простить меня за это, но я не могу. Эти вещи очень важны, и, боюсь, под дождем они испортятся.

На мгновение Ализэ усомнилась, не уловка ли это; наверняка юноша пришел арестовать ее за то незаконное исчезновение в ночи. Другого правдоподобного объяснения и быть не могло.

Неужели принц Ардунии отправился сюда в ливень только для того, чтобы собственноручно доставить мешок пустяковых вещей ничтожной служанке, обитающей в Баз Хаусе? Да еще и в столь поздний час?

Нет, в это она поверить не могла.

– Пожалуйста, – снова раздался его голос. – Я только хочу вернуть эти вещи их владелице.

Ализэ охватил страх. Иной человек, возможно, был бы польщен подобным вниманием, но она не могла не насторожиться. Ализэ не только сомневалась в мотивах принца, но и боялась представить, как он сумел ее разыскать.

Она проглотила ком в горле, зажмуривая глаза.

С другой стороны, какое все это имело значение, если появился шанс вернуть свертки? Для Ализэ эти вещи были всем; без них ее будущее казалось не иначе как катастрофическим. Если принц проделал весь этот путь только для того, чтобы помучить Ализэ, то она не понимала, чего он хотел этим добиться, ведь она вполне способна постоять за себя.

Нет, больше всего ее беспокоило, почему дьявол показал ей лицо этого юноши.

Возможно, сегодня вечером она наконец узнает это. Ализэ глубоко вздохнула и отперла засов.

Дверь со стоном распахнулась, обрушивая на нее струи дождя. Девушка торопливо отступила в сторону, позволяя вымокшему до нитки принцу войти. Его руки были крепко прижаты к груди, а лицо почти полностью скрывал капюшон плаща.

Он прикрыл за собой дверь кухни; Ализэ сделала несколько шагов назад. Она чувствовала себя ужасно незащищенной, встретившись с ним вот так, без своей сноды. Ализэ понимала, что скрывать ей больше нечего – принц уже видел ее странные глаза.

И все же. С привычкой было трудно справиться.

Не говоря ни слова, принц оторвал сумку от груди и протянул ей.

– Пакеты внутри. Полагаю, они важны для тебя.

Руки Ализэ задрожали.

Неужели он в самом деле проделал весь этот путь только для того, чтобы проявить к ней доброту?

Она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, открывая сумку, и сама не верила, что это ей удается. Она вынимала свертки по одному, бережно придерживая их негнущимися пальцами. Все они оказались здесь, лишь слегка помятые.

И Ализэ не смогла подавить вздох облегчения. На глаза ее навернулись слезы; смахнув их и взяв себя в руки, девушка вернула сумку владельцу.

Принц замер, принимая ее.

Казалось, он неотрывно смотрит на Ализэ, но поскольку большая часть его лица была скрыта от глаз, девушка не знала этого наверняка.

– Твои глаза, – тихо произнес он. – Они только что… – он покачал головой, словно стряхивая наваждение. – Я могу поклясться, что они только что стали другого цвета.

Ализэ отодвинулась еще дальше, заслоняясь от него стульями. Колотящееся сердце не желало успокаиваться.

– Примите мою искреннюю благодарность, – сказала она. – Вы оказали мне непостижимую услугу, вернув мои вещи. Воистину, я не знаю, как вас отблагодарить. Я в долгу перед вами, господин.

Она содрогнулась.

Следовало ли ей сказать «сир»?

К счастью, принц не обиделся. Вместо этого он откинул капюшон. Ализэ резко вздохнула и сделала еще шаг назад, прижавшись к стулу.

Она не могла смотреть на лицо, которое видела в своем кошмаре.

В реальной жизни оно оказалось совершенно иным – юноша был поразителен во плоти. Его острые черты озарялись светом камина, пронзительные глаза напоминали цветом уголь, а оливковая кожа выглядела такой золотистой, что казалось, она светится. И действительно, в его облике было неестественное сияние – словно юноша сам испускал свет, – но Ализэ не могла определить его источник.

Принц сделал к ней шаг.

– Сначала они были голубыми, – тихо продолжил он. – Потом коричневыми. Серебряными. Ах. Теперь они снова коричневые.

Ализэ напряглась.

– Голубые.

– Перестаньте, прошу вас!

Он улыбнулся.

– Теперь я понимаю, почему ты никогда не снимаешь сноду.

Ализэ опустила глаза.

– Вы не можете знать, что я никогда не снимаю ее.

– Нет, – ответил принц, и она уловила нотку веселья в его голосе. – Осмелюсь сказать, что ты права.

– Я вынуждена пожелать вам доброй ночи, – произнесла девушка и уже развернулась, чтобы уйти.

– Подожди. Пожалуйста.

Ализэ замерла, все еще стоя спиной к принцу. Ей отчаянно хотелось забрать свои свертки в комнату и снова обработать раны. По ладоням и горлу разливалась боль.

Ализэ прижала ладонь ко лбу.

То, что она ощущала тепло, означало, что ей было жарче обычного, хотя она и утешала себя тем, что у ее повышенной температуры могло быть несколько причин.

Медленно развернувшись, Ализэ встретилась взглядом с принцем.

– Вы должны простить мне мою неспособность составить вам компанию в этот час, – тихо сказала она. – У меня нет сомнений, что вы достаточно великодушны, чтобы понять всю затруднительность моего положения. У меня осталось всего несколько часов на сон до звона рабочего колокола, и я должна вернуться в свою спальню со всей возможной поспешностью.

Принц, казалось, был потрясен этим и действительно сделал шаг назад.

– Конечно, – мягко ответил он. – Прости меня.

– Мне нечего прощать вам, – склонилась Ализэ в учтивом реверансе.

– Да. – Юноша моргнул. – Доброй ночи.

Ализэ завернула за угол и в темноте, с колотящимся сердцем, дождалась звука открывающейся и закрывающейся задней двери. Когда она убедилась, что принц ушел, то тихонько вернулась на кухню, чтобы запереть ее и погасить огонь.

Только тогда Ализэ поняла, что была не одна.

14

Сон, этот ускользающий дьявол, пришел к принцу так неохотно, что не остался надолго. Камран проснулся перед рассветом с внезапностью, удивившей его самого, потому как в постели – как и в забытье – он оказался недавно. Тело Камрана устало, да, но разум, трудящийся всю ночь, оставался ясным; сны принца были лихорадочными, воображение – буйствовало.

Камран уже начал подумывать, не прокляла ли его эта девушка.

Она явно не представляла, что сотворила с ним, и ее нельзя было винить за то, что ей удалось так основательно пошатнуть уверенность принца в собственных способностях, однако придумать более изящного объяснения тому, что его одолело, Камран не мог. Им не двигала ни низменная потребность овладеть этой девушкой, ни заблуждение, заставлявшее его думать, что он может быть влюблен в нее. И все же Камран не мог понять самого себя. Никогда прежде он не был так поглощен мыслями о ком-либо.

Эту девушку должны были убить.

Это собирался сделать его собственный дед, и именно это казалось Камрану самой страшной трагедией.

Принц был одним из тех немногих посвященных людей, кто знал о готовящемся. И ему, и Хазану было известно о пророчестве, предсказывающем появление существа, в жилах которого лед. Каждый король в истории Ардунианской империи был удостоен пророчества, и король Заал считал своим долгом помочь принцу справиться с тем, что ожидало его. Давным-давно дед рассказал ему, что в день коронации к Камрану придут двое.

Первым из них станет прорицатель, а вторым – дьявол.

Дьявол предложит ему сделку, условия которой Камран ни в коем случае не должен принимать. Прорицатель же сделает предсказание.

Но когда Камран спросил, какое предсказание сделали самому Заалу, тот был немногословен. Он лишь сказал, что его предупредили о появлении ужасного врага, демоноподобного существа, в жилах которого застыл лед. Королю поведали, что это будет враг, имеющий множество союзников, настолько грозный, что само его существование приведет Заала к гибели.

Разгневанный, молодой принц тогда тотчас же дал деду обещание, что разыщет это чудовище, где бы оно ни находилось в Ардунии, убьет его и преподнесет его голову своему королю на пике.

«Тебе не нужно беспокоиться, – улыбаясь, сказал его дед. – Я убью чудовище сам».

Камран прикрыл глаза и вздохнул.

Он плеснул водой в лицо, тщательно совершая утреннее омовение. Трудно было поверить в то, что жуткий враг из его детских фантазий оказался восхитительной молодой девушкой.

Камран вытер лицо полотенцем и нанес масло из апельсиновых цветов на шею и запястья – там, где бился его пульс. Он сделал глубокий вдох и втянул в себя пьянящий аромат, одновременно расслабляющий и согревающий грудь, заставляя сердце биться ровнее.

Медленно принц выдохнул.

Ему были настолько незнакомы эти новые чувства, что на мгновение принц подумал, не болен ли он по-настоящему. Он не ведал, как вообще добрался до своих покоев накануне, потому как ехал домой сквозь промозглую ночь, словно пребывая в трансе. Красота девушки лишила его дара речи в самых неблагоприятных условиях – в полумраке злой бури, однако вид ее лица в свете камина нанес Камрану столь сильный удар, что он уже не надеялся оправиться от него.

Хуже, все было гораздо хуже: она показалась ему очаровательной.

Его пленили ее противоречия, выбор, который она делала, и даже то, как она двигалась.

Кем же она была? Откуда она взялась?

Стремления принца, возникшие вчера ночью у ее двери, были сметены бурным потоком чувств. Отправляясь к ней, он надеялся многого добиться; он желал вернуть ей свертки, да, но было и нечто большее, что побудило Камрана к столь бессмысленному визиту – мотив, которого он искренне стыдился. Если бы эта встреча увенчалась успехом, принц мог бы предать своего короля, свою империю. Он превратился бы в самого отвратительного болвана, вместо того чтобы стать следующим правителем Ардунии.

Он приходил, чтобы предупредить ее.

Чтобы сказать ей бежать – собрать вещи и спастись бегством, найти безопасное место, спрятаться и остаться там, возможно, навсегда. И все же, когда принц увидел ее лицо, он понял, что не может просто попросить ее сбежать; нет, это была умная девушка, у нее наверняка появятся вопросы. Если Камран скажет ей бежать, она захочет узнать, почему. И по какой причине ей доверять принцу? Едва он успел подумать об этом, как она уже отмахнулась от него.

Возможно, она не знала, кто он такой – она назвала его господином, – но даже если бы девушка знала, что разговаривает с принцем, он подозревал, что ее отношение к нему не поменялось бы.

В любом случае, все это не имело значения.

Камран знал, что дед собирается убить ее, а пойти против него было равносильно измене. Если бы Камрана раскрыли, его голову тотчас же отделили бы от тела. Просто чудо, что он не лишился самообладания.

Или, возможно, вновь обрел рассудок.

Камран не знал ее. Но не понимал, почему мысль о ее убийстве вызывает у него отвращение. Он знал только, что должен попытаться отыскать другой путь – ведь наверняка она, смиренная служанка, не могла оказаться тем демоноподобным существом с обилием грозных союзников, о котором говорилось в пророчестве много лет назад.

Разумеется, нет.

Камран завершил свой туалет без помощи все еще спящего камердинера, а затем – к шоку и ужасу дворцовых слуг – спустился вниз, чтобы раздобыть на кухне чашку чая перед уходом.

Ему было необходимо поговорить с дедом.

Принц прожил в королевском дворце всю свою жизнь, однако не устал от его великолепных видов, ухоженных садов, бесконечных гранатовых рощ. Окрестности дворца были великолепны всегда, но больше всего Камран любил их на рассвете, когда мир все еще был тих. Принц замер на месте и поднес к губам еще дымящийся напиток.

Он стоял в самом центре иллюзии сверкающей бесконечности; километр земли под ногами на самом деле был мелководным бассейном глубиной в несколько сантиметров. Внезапно налетевший ветер окатил сапоги принца водой, и успокаивающие звуки волн стали приятным бальзамом для уставшего разума.

Камран сделал еще один глоток чая.

Он смотрел на парящие арки под открытым небом, на десятки десятков изысканных колонн, установленных в пространстве вокруг него. Гладкая белая каменная кладка строений была инкрустирована яркими самоцветами и блестящими изразцами, и все они сейчас благоденствовали под лучами просыпающегося солнца. Огненный свет преломлялся в оправе драгоценных камней, рассыпаясь бесконечными призматическими цветами по спящим землям. Сквозь открытые арки пробивались все новые солнечные лучи, золотя воду под ногами так, что та выглядела словно один сплошной жидкий слиток.

Красота жизни нередко ускользала от взора Камрана, но не сейчас. В этом моменте было особое умиротворение.

Он допил чай и, продев палец в стеклянную ручку, позволил чашке свободно покачиваться в руке, пока шел вперед. С восходом солнца началась суета; вокруг то и дело мелькали слуги в снодах, несшие сосуды и подносы.

А еще корзины с гранатами, неуверенно балансирующие на головах или удерживаемые под мышками. Серебряные блюда с пахлавой и нежным медовым виноградом; уставленные свежим хлебом барбари, каждый продолговатый лист которого был длиной в сетар. И цветы – всевозможные цветы – вокруг сновали десятки слуг с охапками благоухающих стеблей. Медные чаши, наполненные глянцевыми листьями зеленого чая; базилик, мята и эстрагон, горками наваленные на золотые блюда. И еще одна бесконечная процессия снод, несущая рис – несчетное количество мешков с рисом.

Внезапное предчувствие схватило Камрана за горло, и он застыл как вкопанный.

Затем повернулся.

Процессия все шла и шла. Все больше слуг, все больше подносов, все больше корзин, супниц, бушелей и тарелок. Мимо прокатились несколько сырных колес и тележки, полные свежих каштанов, запасы ярко-зеленых фисташек и солончаки с шафраном и мандаринами, башни из персиков и горки слив. Трое слуг несли огромного размера соты со стекающим с них медом; масса липкого пчелиного воска была шириной с огромную дверь.

Казалось, каждую секунду вносили все больше яств. Больше ящиков, больше корзин, больше мешков и тачек. Десятки и десятки слуг спешили туда и сюда.

Царило настоящее безумие.

Конечно, во дворце часто происходили важные события, но такая суета была необычайна. Видеть, что слуги приступили к работе столь рано, да еще с таким количеством дел…

Камран задохнулся.

Чашка выскользнула у него из пальцев и, упав на пол, разбилась.

Это были приготовления к празднику.

Камран не хотел в это верить. Его дед сказал, что они могут подождать по меньшей мере неделю, прежде чем назначать дату, но происходящее означало, что король уже принял решение.

Принял решение за внука.

Сердце Камрана, казалось, билось в горле. Он знал, что это его наказание. Это было ухищрение, покрытое глазурью доброжелательности. Заал не желал больше ждать, он хотел выбрать внуку невесту как можно скорее.

Но почему?

Вопрос снова и снова стучал в голове, вторя биению сердца, пока принц спешил в покои короля.

Оказавшись у нужных дверей, Камран не стал терять время; он постучал – так вежливо, как только смог, – и, когда створки распахнулись, не обращая внимания на слугу, что поприветствовал его, протиснулся в комнату. Все аргументы о необходимости сохранения жизни девушки были почти забыты из-за этой… этого…

Принц завернул за угол и обнаружил короля в гардеробной.

Камран тут же замер, грудь его вздымалась от едва подавляемого разочарования. Он склонился перед дедом, который жестом руки велел ему подняться.

Принц выпрямился, а затем сделал шаг назад. Вряд ли стоило говорить на эту тему, пока король был не до конца одет, а кроме того, камердинер Заала – слуга по имени Риск – все еще оставался в покоях, помогая королю облачаться в длинные бархатные одежды. В этот день Заал надел алый сюртук с окаймленными бахромой эполетами; Риск застегнул золотые пуговицы по центру одеяния, а затем перекинул через грудь короля плиссированный синий кушак, закрепив его искусно изготовленным жемчужным поясом с пряжкой в форме восьмиконечной звезды.

Процесс одевания короля занимал мучительно много времени из-за всех этих бесконечных слоев и деталей. Помпезность в туалете ожидалась и от самого Камрана, но поскольку он редко появлялся в обществе или на публике, то чаще всего мог позволить себе одеваться просто. Наблюдая за королем, Камран с ужасом понял, что однажды и от него будут требовать выполнения всех этих утомительных действий, которые сейчас совершал его дед.

Принц стиснул кулаки и разжал их.

Лишь после того, как все военные награды и королевские знаки отличия были приколоты – на самом видном месте над сердцем Заала красовалась миниатюра его покойной жены, королевы Элахи, – а на груди перекрещены жемчужные жгуты, король велел слуге оставить их. Свою богато украшенную корону – настолько тяжелую, что ею можно было пробить череп человеку, – он оставил в руках.

Камран выступил вперед, едва успев разомкнуть уста, чтобы заговорить, как Заал поднял руку.

– Да, – произнес он. – Я знаю, что ты пришел заставить меня изменить решение.

Камран оцепенел.

Он не сразу сообразил, о каком именно решении говорит король.

– Да, Ваше Величество, – осторожно согласился он. – Я в самом деле пришел попытаться.

– Тогда мне жаль разочаровывать тебя. Мое мнение по этому вопросу непреклонно. Девушка представляет собой угрозу, которая должна быть устранена немедленно.

Надвигающийся бал был сразу же забыт.

На мгновение принц уставился на лицо деда: его ясные карие глаза, румяную кожу, копну белых волос, кипенную бороду и ресницы. Это был человек, которого Камран любил и глубоко уважал. Принц всю жизнь восхищался Заалом, всегда видел в нем пример справедливости и величия. Он всей душой хотел быть согласным с королем – всегда быть на стороне этого необыкновенного человека, – но впервые в жизни юноша не мог этого сделать.

Впервые он сомневался.

– Ваше Величество, – тихо произнес Камран. – Девушка не совершила никакого преступления. Она не сделала ничего, что могло бы угрожать империи.

Король рассмеялся, его глаза загорелись весельем.

– Ничего, что могло бы угрожать империи? Она единственная выжившая наследница древнего королевства на нашей земле и не угрожает империи? Да она – само определение угрозы.

Камран замер.

– Она – что?

– Вижу, ты еще не понял. – Улыбка Заала поблекла. – Она не просто служанка.

Камран почувствовал себя так, словно в него воткнули затупившийся клинок. Он знал, что в этой девушке есть нечто необычное, но это…

– Как вы можете знать наверняка, кто она?

– Ты забываешь, дитя, что я искал это существо с того самого дня, как стал королем. На самом деле я думал, что давно нашел ее; я считал ее мертвой уже несколько лет. То, что она жива, стало для меня сюрпризом, но если в ее жилах лед, то никаких сомнений быть не может.

Принц нахмурился. Это было слишком.

– Вы сказали, что она единственная выжившая наследница древнего королевства. Но разве это не делает ее…

– Да, – подтвердил Заал. – Ты прав. Она королева своего народа.

Камран сделал резкий вдох.

– Почему вы никогда не рассказывали мне об этом? Что в Ардунии есть и другие королевства?

Заал приложил два пальца к виску; внезапно он стал выглядеть очень усталым.

– Они вымерли тысячи лет назад. Они не такие, как мы, Камран; они не передают свою линию через детей. Они утверждают, что их правители избираются самой землей, отмеченные бесконечным холодом, который им когда-то пришлось пережить. Говорят, что лед выбирает только самых сильных среди них, ибо очень немногие способны пережить всю жестокость мерзлоты внутри собственных тел. – Король Заал помолчал. – Разумеется, ты должен был заметить, что она не обычная девушка.

– И все же… Простите меня, Ваше Величество, но она, кажется, совершенно не подозревает о том, кто она такая. Она живет ничтожной жизнью и проводит свои дни, занимаясь изнурительным трудом. Разве вы не думаете…

– Что она может не знать истину о себе? О том, на что она может быть способна?

– Я предполагаю, что это возможно, да, что она не знает. Похоже, у нее нет семьи – быть может, никто никогда не говорил ей…

Король снова рассмеялся, на этот раз горько.

– В жилах этой девушки лед, – повторил он, покачав головой. – Лед, настолько редкий, что его почитают, даже если он разрушает тело. Такая сила оставляет свои метки, дитя. Девушка, вне всякого сомнения, носит доказательство этому на собственной плоти…

– Ваше Величество…

– Хорошо, давай представим. Ради твоего спокойствия давай притворимся, что ты прав, и она не знает правду о себе. Что тогда? – Король сцепил руки под подбородком. – Если ты думаешь, что сейчас ее не ищет то-то другой, то ты недостаточно внимателен. Нашу империю продолжают беспокоить беспорядки в поселениях джиннов. Многие из них настолько впали в заблуждение, что считают возрождение старого мира единственным возможным способом двигаться вперед.

Камран сжал челюсть. Снисходительность в тоне деда ему не понравилась.

– Я хорошо осведомлен, – резко ответил он. – Я хотел бы смиренно напомнить вам, что я больше года находился вдали от дома, командуя нашими армиями и наблюдая подобные события воочию. Мне не понятна не угроза, Ваше Величество, а тактика. Нанести упреждающий удар по невинной девушке… Разве это не опасно? Что, если наши действия против нее будут раскрыты? Не приведут ли они к еще большему хаосу?

На мгновение король замолчал.

– Это и в самом деле риск, – сказал он наконец. – Но он был тщательно взвешен. Если девушка объявит себя королевой джиннов, то вся раса, невзирая на скобы Огненного Соглашения, может присягнуть ей в верности из-за старых убеждений. Соглашение забудется за миг, что требуется для зажжения факела. Джинны Ардунии создадут армию, а оставшиеся мирные жители поднимут бунт. Восстание принесет хаос всем землям. Мир и порядок в стране будут уничтожены на месяцы – или даже годы – из-за погони за несбыточной мечтой.

Камран ощутил раздражение и заставил себя сохранять спокойствие.

– При всем уважении, Ваше Величество, если мы допускаем, что наше Соглашение так легко разорвать, не следует ли задаться вопросом, что делает его настолько неустойчивым? Если джинны так легко могут поднять восстание и поклясться в верности кому-то другому, не должны ли мы сначала подумать об устранении недовольства, способного подтолкнуть их к перевороту? Возможно, если бы они имели больше причин быть преданными нам, они бы не…

– Твой идеализм, – резко отозвался король Заал, – весьма романтичен. Дипломатический. И несбыточный. Неужели ты не понимаешь, чем я руководствовался при создании этого Соглашения? Причина, по которой я так отчаянно стремился к объединению рас, заключалась в том, чтобы опередить пророчество, слить воедино наши народы, чтобы джинны не могли так легко претендовать на нового суверена…

– Мои извинения, – гневно процедил Камран. – Я считал, что вы заключили Соглашение, чтобы принести мир в нашу империю, чтобы наконец положить конец ненужному кровопролитию…

– Именно это я и сделал, – прогремел король Заал под стать тону внука. – Твои собственные глаза не могут этого отрицать. С самого своего рождения ты видел, что все мои усилия были направлены во благо нашего народа. Самой своей жизнью я всегда старался предотвратить войну. Избежать трагедию. Защитить наше наследие. Я не сомневаюсь, Камран, что однажды ты станешь великим королем. Но пока ты много не видишь и не можешь предвидеть. Как ты думаешь, подобное восстание способно увенчаться успехом?

– А это имеет значение? – почти выкрикнул принц.

Заал поднял подбородок и резко вздохнул.

– Простите меня. – Камран опустил глаза и взял себя в руки. – Но так ли важно, могут ли джинны добиться успеха? Разве нет большей опасности, Ваше Величество, в том, чтобы требовать повиновения от безвольных подданных? И должен ли правитель довольствоваться непрочной верностью народа, лишь оттягивающего время и выжидающего подходящего момента, чтобы выплеснуть свой гнев и восстать? Не будет ли мудрее дать такому народу право голоса сейчас – и тем самым охладить его гнев, – чтобы предотвратить восстание?

– У тебя неплохо получается, – холодно отозвался король, – использовать четкие и логичные аргументы и возводить их на такой эзотерический уровень, что они теряют свою силу. Твои рассуждения, хотя и восхитительно впечатляющи, но они не выдержат бури реального мира. Речь идет не о правах, дитя, а о разуме. Речь идет о предотвращении кровопролития, настолько ужасного, что оно не позволило бы человеку больше никогда сомкнуть глаз. Больше всего меня поражает то, что ты, будущий наследник этого трона, даже допускаешь возможность появления еще одной монархии на своей земле.

Заал на мгновение замолчал, изучая лицо Камрана.

– Ты встречался с этой девушкой, я правильно понимаю? Говорил с ней?

Камран напрягся, на его челюсти дернулся мускул.

– Да, – сказал король. – Как я и думал.

– Я не знаю ее, Ваше Величество. Только о ней, и то смутно. Мои аргументы не зависят от…

– Ты молод, – оборвал его дед. – Поэтому имеешь полное право быть глупым. В твоем возрасте вполне естественно совершать ошибки, увлекаться красивым личиком и дорого платить за свою недалекость. Но это… Камран, это будет не глупостью. Не безрассудством. Это станет насмешкой. Ни к чему хорошему такой союз не приведет. Я дал тебе прямое повеление, велел найти жену…

– Эта девушка ведь королевской крови, правильно? – выпалил Камран в секундном помешательстве.

Король вскочил с трона со скоростью, не свойственной его возрасту; в руках Заала оказался золотой жезл, коим он застучал по сверкающему полу. Еще ни разу Камран не видел деда в таком гневе – никогда не наблюдал, как тот выплескивает всю глубину своего темперамента, – и преображение это было пугающим. Теперь юноша видел перед собой не человека, а короля – правителя, управлявшего крупнейшей в мире империей на протяжении почти целого столетия.

– Ты смеешь так неуместно шутить! – тяжело дыша, воскликнул Заал, не сводя взгляда с внука, – о существе, которому предопределено стать причиной моей гибели?!

Камран проглотил ком в горле.

– Я молю тебя простить меня, – сказал он; слова ощущались пеплом на языке.

Король сделал глубокий вдох, тело его дрожало от усилий обрести спокойствие. Казалось, минули века, прежде чем он, наконец, вернулся на свой трон.

– Теперь ты ответишь мне честно, – тихо произнес Заал. – Имея представления о могуществе Ардунии, скажи мне искренне, можешь ли ты представить себе победу джиннов?

Камран опустил глаза.

– Не могу.

– Как и я, – согласился король. – Как они могут надеяться на победу над нами? Наша империя слишком стара, наши армии слишком сильны, а наши крепости разбросаны по всей земле. Это будет долгая и кровавая война, и притом напрасная. Сколько жизней будет потеряно в погоне за несбыточной мечтой о перевороте?

Камран прикрыл глаза.

– Ты готов рискнуть покоем миллионов, – продолжал его дед, – ненужными смертями десятков тысяч ради спасения жизни одной-единственной девушки? Почему? Зачем ее щадить, если мы уже знаем, кем она станет и что будет делать дальше? Мое дорогое дитя, именно такие решения тебе и придется принимать снова и снова до тех пор, пока смерть не заберет твою душу. Я очень хочу надеяться, что прежде не давал тебе повода думать, что судьба твоя окажется легкой.

Между ними воцарилось долгое молчание.

– Ваше Величество, – наконец заговорил принц. – Я не смею отрицать вашу мудрость, и я не хочу легкомысленно относиться к пророчествам наших прорицателей. Я лишь говорю о том, что, возможно, нам следует повременить с ее устранением до тех пор, пока она не станет врагом, о котором было предсказано.

– Стал бы ты ждать, пока яд разрушит твое тело, Камран, прежде чем принять противоядие, которое ты все это время держал в руке?

Камран не отрывал глаз от пола и хранил молчание.

Принцу так много хотелось сказать, но он не мог отыскать аргументы для снисхождения к тому, кого считали виновником гибели его деда.

Если бы девушка предприняла хоть малейший шаг против короля, выбор Камрана был бы очевиден, а его эмоции – ничем не замутнены. Он без колебаний бы встал на защиту деда ценой собственной жизни.

Но принц не верил, что девушка – в том состоянии, в котором она существовала сейчас, – хоть сколько-нибудь была заинтересована в свержении Заала. Убийство ее, невинной, казалось Камрану действием достаточно темным, чтобы погубить душу.

И все же он не мог произнести ничего из этого вслух, боясь оскорбить короля и потерять то немногое уважение, которое оставалось у его деда к нему. Они никогда не ссорились столь сильно, никогда не расходились во мнениях по таким важным вопросам.

Тем не менее Камран должен был попытаться. Хотя бы еще один раз.

– Не могли бы мы рассмотреть вариант, – предложил он, – быть может, увезти ее куда-нибудь? Спрятать?

Король наклонил голову.

– Ты имеешь в виду бросить ее в темницу?

– Нет-нет, не в темницу, но… Возможно, мы могли бы убедить ее уехать, поселиться где-нибудь далеко…

Лицо Заала омрачилось.

– Как ты не понимаешь? Эта девушка не может оставаться свободной. Пока она свободна, ее можно разыскать, ее можно склонить к бунту, она может стать символом переворота. И пока я король, я не могу этого допустить.

Камран снова перевел взгляд на пол.

Он ощутил, как его пронзила жгучая боль поражения. Горя. Девушку приговорили к смерти из-за него – из-за того, что у него хватило безрассудства заметить ее и самонадеянности объявить о том, что он увидел.

– Сегодня вечером, – произнес король со всей серьезностью, – с девушкой будет покончено. А завтра вечером ты выберешь себе супругу.

Камран в тот же миг поднял голову, его глаза были дикими.

– Ваше Величество…

– И мы больше никогда не станем обсуждать это.

15

В шелковистом мерцании залитого солнечным светом окна девушка сначала заметила движение, а затем услышала звук: трепет крыльев, подобный шелесту травинок на ветру, которые то сталкиваются друг с другом, то расходятся. В это прекрасное утро Ализэ мыла окна в поместье Баз Хаус, и по сравнению со вчерашней работой эта казалась почти роскошью.

Шум крыльев внезапно стал громче, и в окно с тихим стуком врезалось крошечное тельце.

Девушка отогнала его взмахом руки, однако насекомое еще дважды ударилось о стекло. Ализэ оглянулась, чтобы удостовериться, что она одна, и поднесла палец к губам.

– Веди себя тихо, – прошептала она. – И держись поближе ко мне.

Светлячок сделал то, что ему было велено, и аккуратно приземлился на ее шею, где сложил крылья, сполз вниз и спрятал головку под воротник платья.

Ализэ окунула губку в ведро, выжала лишнюю воду и продолжила оттирать заляпанное стекло. Вчера ночью она еще раз намазала руки и горло мазью, благодаря чему утром боль стала вполне терпимой. Более того, под лучами солнца все ужасы событий предыдущего вечера померкли. Когда небо было таким ясным, а руки не пульсировали в агонии, Ализэ было куда проще признаться в излишней драматичности своих страхов.

Сегодня, пообещала она себе, будет полегче.

Она не станет бояться доноса аптекаря и беспокоиться о принце, который всего лишь оказал ей милость. Не будет тревожиться из-за пропавшего платка, который, в конце концов, обязательно найдется; не станет бояться за свое здоровье теперь, когда у нее есть мазь. А дьявол, рассуждала она, пусть отправляется в ад.

Все должно было наладиться.

Сегодня вечером Ализэ ждали в поместье лоудженского посла. Ей поручили скроить и сшить пять платьев, за которые она рассчитывала выручить в общей сложности сорок медяков, а это почти полстоуна.

А ведь Ализэ никогда и стоуна в руках не держала!

В голове ее уже роились мысли о том, какие возможности открывались перед ней за эту сумму. Самой смелой ее надеждой было привлечь внимание достаточного количества заказчиков, чтобы ей хватало на жизнь, ведь только в этом случае она сможет покинуть Баз Хаус. Если Ализэ проявит осторожность и ограничит траты, то сумеет позволить себе небольшую комнату – быть может, где-нибудь в малонаселенном уголке на окраине города – там, где ее никто не потревожит.

При одной мысли об этом сердце ее замирало.

Как-нибудь она обязательно справится с этим. Она не будет высовываться, продолжит упорно работать и однажды вырвется отсюда, подальше от этих людей.

Ализэ замешкалась, прижимая губку к стеклу.

Она не могла не думать о том, насколько странно было, что она работала в услужении. Ализэ с детства хотела посвятить свою жизнь во благо других – но не таким же образом.

Судьба, казалось, умела иронизировать.

Ализэ воспитывали в надежде, что она повет за собой свой народ – объединит и освободит его от той полужизни, которую ему навязали.

Когда-то она должна была возродить целую цивилизацию.

Мучительный мороз, что стыл в венах Ализэ, был свойством, утраченным ее родичами тысячелетия назад. О способностях, которыми она, по преданиям, обладала, Ализэ знала мало, ибо, хотя в пульсирующем в ней льду и была заложена сила, воспользоваться ею можно было только после достижения совершеннолетия, да и то лишь с помощью древней магии, погребенной глубоко в горах Арии, где предки Ализэ возвели свое первое королевство.

И для такого, разумеется, ей потребуется королевство.

Эта идея показалась Ализэ настолько абсурдной, что она едва не рассмеялась, несмотря на то, что сердце ее болело.

С тех времен, когда на свете появился последний джинн со льдом в крови, прошло не менее тысячи лет, так что рождение Ализэ само по себе стало чудом. Почти два десятилетия назад слухи о странных холодных глазах Ализэ распространились среди джиннов так быстро, как это бывает лишь со слухами, и с каждым днем ожидания, возложенные на девочку, все больше отягощали ее юные плечи. Родители Ализэ, понимавшие, что их дочь до восемнадцати лет не будет знать ни покоя, ни безопасности, постарались оградить ее от шумного, нуждающегося в спасении мира, укрыв ее так надежно, что слухи, не имея никакого топлива, вскоре обратились в пепел. Потом была забыта и сама Ализэ.

Все, кто знал о ней, оказались убиты, и девушке, у которой не было ни союзников, ни королевства, ни магии, ни средств для существования, пришлось учиться выживать.

У нее не осталось никаких целей, кроме желания вести тихое, незаметное существование. В минуты особой радости Ализэ представляла, что поселится где-нибудь в глуши и будет ухаживать за стадом овец. Она стригла бы их каждую весну и ткала из их шерсти ковры. То была мечта одновременно простая и несбыточная, однако именно она дарила Ализэ утешение в горькие минуты.

Она дала себе слово, что так трудно будет не всегда. Пообещала себе, что день за днем будет становиться лучше.

Собственно, все уже становилось лучше.

У Ализэ впервые за много лет появилась компания. И, словно в напоминание, светлячок легонько ткнулся ей в шею.

Девушка тряхнула головой.

Светлячок снова боднул ее.

– Да, я знаю, ты хочешь, чтобы я вышла с тобой на улицу, – сказала она едва слышно. – Но, как видишь, я не могу покидать дом по собственному желанию.

Она почти почувствовала, как огорчился светлячок. Он прижался к ее шее, потирая глазки своей маленькой лапкой.

Существо пробралось в Баз Хаус прошлой ночью, в тот короткий промежуток времени, который понадобился принцу, чтобы открыть и закрыть дверь в кухне; насекомое быстро и решительно пронеслось в сторону Ализэ и врезалось ей в щеку.

Девушка так давно не видела светлячков, что поначалу даже не распознала, что это за существо. Но когда поняла – то улыбнулась так широко, что едва вспомнила, когда она улыбалась так в последний раз.

Ей был послан светлячок. Сообщение.

Но от кого? Этого Ализэ не знала. Но не из-за отсутствия стараний со стороны насекомого – бедняжка пытался вытащить ее наружу с того самого момента, как нашел.

Между джиннами и светлячками всегда существовали особые отношения: они не могли общаться напрямую, но понимали друг друга уникальным для этих двух видов способом. Светлячки для джиннов были тем же, чем стали для глины некоторые животные – их любимыми спутниками, преданными друзьями, товарищами по оружию.

Например, Ализэ ясно понимала, что этот светлячок – дружелюбный, что он уже знает, кто она такая, и что прямо сейчас он хочет привести ее на встречу со своим хозяином. Хотя, похоже, ни светлячок, ни его хозяин не понимали границ свободы Ализэ.

Она вздохнула.

Моя окна, она задерживалась у каждого стекла так долго, как только осмеливалась, подолгу любуясь открывающимся видом на улицу. Ей редко выпадало столько времени, чтобы насладиться красотой Сетара, и сейчас девушка с удовольствием созерцала ее: ломанные снежные вершины Истанеза вдали, зеленые холмы, раскинувшиеся между ними. Пейзаж был изрезан десятками узких рек, долины синели бирюзой и дождевой водой, а по обе стороны от них простирались километры шафрановых и розовых полей.

Ализэ родилась на самом севере Ардунии – в провинции Темзиль – ледяном высокогорном регионе, находящемся так близко к звездам, что девушке часто казалось, будто она может протянуть руку и дотронуться до них. И хотя она отчаянно скучала по дому, отрицать великолепие Сетара не могла.

Тут, совершенно внезапно, зазвонил колокол.

Пробило полдень, первая половина дня официально закончилась. Солнце, разливающее на землю веселое тепло, в лучах которого через стекло грелась Ализэ, как-то незаметно переместилось на самую верхушку горизонта.

Сегодня Ализэ была в прекрасном настроении.

Поплакать прошлой ночью, чтобы ослабить давление в груди, было полезно, поняла она. Девушка чувствовала себя легче, лучше за долгое время, чем…

Вдруг губка выпала из ее пальцев и с глухим звуком шмякнулась в мыльное ведро, забрызгав чистую сноду грязной водой. Ализэ с тревогой вытерла мокрые руки о фартук и наклонилась поближе к окну.

Она не могла поверить своим глазам.

Ализэ зажала рот рукой, охваченная безотчетным счастьем, на которое почти наверняка не имела права. Этот несчастный мальчишка-фешт едва не перерезал ей горло; какая у нее была причина так радоваться ему сейчас? О, этого Ализэ не знала, да и ей было все равно.

Она не могла поверить, что он и вправду пришел.

Ализэ проводила его взглядом, пока он поднимался по дорожке, заново удивляясь его рыжим волосам и слишком рано вытянувшейся фигуре. Мальчик был на целую голову выше Ализэ и по крайней мере лет на пять моложе; удивительно, как он вообще вырос для ребенка, который так мало ел.

Мальчик дошел до развилки и свернул направо там, где ему следовало бы повернуть налево, – этот неудачный выбор направил его прямиком к главной двери. Когда Ализэ убедилась, что его яркая фигура окончательно пропала из виду, ее радость рассеялась.

Зачем он пошел к парадному входу?

Она велела ему идти на кухню, а не в господский дом. Если Ализэ поторопится прямо сейчас, то успеет спуститься вниз, чтобы встретить мальчика, притворившись, что ей нужно набрать воды. Но если его обнаружат у входа, то высекут за дерзость, а Ализэ прогонят за то, что она обещала ему хлеб.

Девушка отпрянула от окна, сердце ее бешено колотилось от этой мысли.

Была ли в этом ее вина? Должна ли она была подробнее объяснить все мальчику? Но разве может беспризорник настолько ошибиться, чтобы решить, будто его впустят через парадную дверь большого поместья?

Она спрятала лицо в ладонях.

Светлячок на шее затрепетал крылышками, задавая очевидный вопрос.

Ализэ покачала головой.

– О, ничего, – тихо ответила она. – Просто я уверена, что меня вышвырнут на улицу… в любую минуту.

Светлячок сразу оживился, взмыл в воздух и снова ударился об стекло.

Бам. Бам.

Ализэ не смогла сдержать улыбку, хоть и невольную.

– Не в хорошем смысле, глупое ты создание.

– Девчонка! – рявкнул на нее знакомый голос.

Ализэ сразу замерла.

– Девчонка!

Светлячок в мгновение ока залетел под манжету рукава Ализэ, где задрожал на ее коже.

Девушка медленно обернулась со своего места на стремянке, чтобы взглянуть в лицо госпоже Амине; каким-то образом экономка умудрялась возвышаться над ней даже снизу.

– Да, госпожа?

– С кем ты разговариваешь?

– Ни с кем, госпожа.

– Я видела, как шевелятся твои губы.

– Я напевала песню, госпожа.

Ализэ прикусила губу. Ей хотелось сказать что-нибудь еще, придумать более убедительную ложь, но сейчас она как никогда остерегалась сказать слишком много.

– Твоя работа заключается в том, чтобы быть незаметной, – резко бросила госпожа Амина. – Тебе нельзя напевать, нельзя говорить и нельзя ни на кого смотреть. Тебя не существует, когда ты здесь, особенно когда ты наверху. Я ясно выразилась?

Сердце Ализэ бешено стучало.

– Да, госпожа.

– Спускайся. Живо.

Тело Ализэ внезапно отяжелело. Она спустилась по шаткой деревянной стремянке как во сне, сердце забилось еще громче. Приближаясь к экономке, девушка не сводила глаз с пола.

– Простите меня, – тихо попросила она, не поднимая головы. – Это больше не повторится.

– Смею надеяться, что нет.

Ализэ напряглась, ожидая, казалось бы, неизбежного удара, как вдруг госпожа Амина неловко кашлянула.

– У тебя гость, – сказала она.

Очень медленно Ализэ подняла глаза.

– Прошу прощения, госпожа?

– Ты можешь поговорить с ним на кухне. У вас пятнадцать минут.

– Но кто…

– И ни минутой больше, поняла?

– Д-да. Да, госпожа.

И экономка ушла, оставив Ализэ стоять на месте. Девушка поверить в это не могла. Посетитель? Это, должно быть, тот мальчик, разве нет? Фешт.

И все же… Как беспризорный ребенок попал в дом герцогини? Как он смог получить разрешение на встречу с самой ничтожной служанкой?

О, ее любопытство не утихало.

Ализэ не шла – она летела к кухне, прижимая на ходу рукав ко рту.

– Похоже, меня все-таки не вышвырнут на улицу, – выдохнула она, едва осмеливаясь шевелить губами. – Это хорошие новости. И теперь у меня есть…

Она запнулась, замедляя шаг, когда поняла, что больше не чувствует ни лапок светлячка на своей руке, ни трепета его крыльев на коже. Ализэ заглянула в рукав.

– Где ты? – прошептала она.

Но светлячок не нашелся.

16

Прошедшая накануне гроза дочиста вымыла Сетар, оставив после себя свежесть и ясность, которых наследный принц не разделял.

Камран со вздохом посмотрел в сторону ярко-красного полуденного солнца, что висело в небе, проклиная его блеск и красоту. За свои восемнадцать лет принц не раз бывал охвачен мрачными думами, но сегодня его настроение было особенно переменчивым.

Тем не менее, по натуре своей Камран не был жесток.

Он прекрасно понимал, что не стоит допускать подобную тьму к себе в голову, а потому покинул дворец и направился в лес Сурати, высокие розовые деревья которого напоминали сон. Это было одно из любимых мест принца – не только за красоту, но и за уединение, ведь добраться туда можно было лишь по горному обрыву, откуда приходилось непременно спрыгнуть, и для неосторожного путника прыжок этот запросто мог оказаться последним в его жизни.

Однако Камран никогда не боялся подобного риска.

С собой он взял лишь небольшой красный узорчатый ковер, который расстелил на снежном покрове леса и улегся на него. Принц безучастно смотрел на величественную рощу вокруг: на флуоресцентно-розовые стволы деревьев и их флуоресцентно-розовые листья. Недавно выпавший снег скрывал под собой целые километры зеленого мха, покрывалом выстилавшего землю, однако бескрайние белые сугробы придавали этому месту особую холодную красоту.

Камран опустил веки, когда его лица коснулся легкий ветерок, взъерошивший блестящие черные волны волос. Принц слышал сладкое щебетание пары певчих птиц, жужжание редко встречающейся здесь стрекозы. Ястреб, круживший высоко над ним, мог бы увидеть разве что отдыхающего молодого человека, однако скромному муравью открылось бы куда больше – он ощутил бы дрожь, что сотрясала лесной ковер.

Нет, ярость Камрана было невозможно удерживать в теле.

Потому он оставался невредим, лежа беззащитным в сердце диких земель. Змеи и пауки, скарабеи и снежные барсы, крупные и мелкие насекомые, белые и бурые медведи – все они понимали, что молодого принца лучше обойти стороной, ибо нет более отпугивающего и упреждающего средства, чем гнев, и от этого предупреждения лес содрогался.

Сегодня Камран усомнился во всем.

Покидая этим утром покои деда, принц испытывал лишь печаль, но пока день продвигался все дальше и дальше, над Камраном, словно плющ, разрастался гнев. Принц переживал горе разочарования, снова и снова перебирая в уме воспоминания о короле, каждый момент, когда он считал этого человека справедливым или добросердечным. Выходит, все, что Заал сделал для общего блага, – было только для его собственной защиты?

Даже сейчас принц слышал голос деда в своей голове…

На самом деле я думал, что давно нашел ее; я считал ее мертвой уже несколько лет.

Камран не стал задавать вопросов, услышав это впервые, но теперь, когда у него было время подумать, он прокручивал каждое слово разговора, вытаскивал наружу и тщательно препарировал каждую фразу.

Что имел в виду его дед, когда заявил, что удивился, узнав, что девушка жива? Выходит, он уже пытался ее убить?

«Несколько лет назад», он сказал.

Девушка была не старше Камрана ни на день – в этом он был уверен, – так какой же вывод он мог сделать? Его дед пытался убить ребенка?

Принц сел, проводя руками по лицу.

Умом он понимал, что сейчас были не самые обычные обстоятельства.

То, что прорицатели назвали девушку врагом, означало очень многое, ибо уста жрецов и жриц были опечатаны суровой магией еще до того, как им позволяли принести обеты. Они становились существами, неспособными произнести ложь, а их пророчества давали начало легендам.

Ни разу они не ошиблись.

Но как бы принц ни старался заставить свое сердце принять всю тяжесть происходящего, он не мог оправдать убийство невинного. Не мог представить себе, что эту девушку лишат жизни только за то, что она просто существует на свете.

После их встречи Камрану стало крайне важно примирить свои сердце и разум. Он отчаянно хотел встать на сторону деда, который всегда относился к внуку с особой любовью и привязанностью. Принц смог бы научиться принимать несовершенства Заала; все можно будет простить, если получится отыскать подтверждения правоте короля. Доказать, что девушка действительно представляет угрозу. Размышляя об этом, принц утешил себя единственным возможным планом действий: он найдет доказательства.

Он убедится, что девушка замышляет заговор против короны, что она жаждет кровопролития и собирается спровоцировать восстание.

Это, безусловно, было возможно.

Чем больше принц размышлял об этом, тем более неправдоподобным ему казалось, что девушка не подозревает о том, кто она такая.

В этом отношении его дед был прав. Иначе откуда такая утонченность, элегантность и образованность, знание нескольких языков? Девушка была воспитана, чтобы править, так? Не было ли это низведение себя до служанки искусной маскировкой? Не была ли снода всего лишь предлогом, чтобы прятать необычные глаза девушки, выдававшие ее личность?

Камран не мог определиться.

Ведь это было не просто разыгранным спектаклем, правда? Девушка трудилась каждый день, чтобы заработать себе на жизнь, мыла господские полы, чистила туалеты дворян.

Глубоко взволнованный, Камран низко надвинул на голову капюшон, натянул на лицо кольчужную маску и прямо из покоев деда отправился в центр города.

Он был полон решимости найти смысл в этом безумии, и свертки девушки казались ему самым прямым путем к разгадке. Камран разглядел их печати еще ночью: они были из городской аптеки. Только сегодня утром он вспомнил, что девушка слишком остро отреагировала на их потерю. Ему показалось странным, что кто-то может впасть в отчаяние при мысли о потере одной или двух лекарственных трав – мелочей, которые так легко найти и заменить.

Вполне возможно, в пакетах было что-то еще.

Свертки могли подтвердить причастность девушки к гнусному замыслу, связать ее с секретными интригами; раскрытие их тайны могло показать, что девушка представляет реальную угрозу для империи. Возможно, еще не поздно, утешал себя Камран, отыскать способ поддержать решение короля против нее.

И он приступил к своему плану.

Найти аптеку, прикинуться членом магистрата и задать вопросы ее владельцу было проще простого. Камран притворился, что ходит из лавки в лавку, задавая вопросы о возможных преступлениях, совершенных во время вчерашнего праздника, и выпытал у бедняги все подробности о его поздних покупателях.

В особенности об одной.

– Господин, признаюсь, я не понимаю, – нервно произнес аптекарь. Им оказался жилистый мужчина с черными волосами и смуглой кожей; его звали Дин. – Она купила только то, что я посоветовал для ее увечий, и ничего больше.

– И что же ты посоветовал?

– О! – воскликнул аптекарь, немного замешкавшись, вспоминая. – В общем, это были две мази. У нее было несколько разных ран, господин, но оба средства должны были помочь облегчить боль и защитить от заражения, хотя и немного по-разному. Ничего необычного. Вот и все, собственно. Да, она купила только мазь и льняные бинты.

Мазь и льняные бинты.

Она бросилась на колени в сточную канаву, чтобы спасти мазь и льняные бинты стоимостью в несколько медяков?

– Ты уверен в этом? – уточнил Камран. – Больше ничего не было? Ничего сколько-нибудь ценного? Ничего дорогого или редкого?

При этих словах напряжение в теле Дина, казалось, испарилось. Аптекарь с любопытством взглянул на юношу в кольчужной маске, которого считал членом магистрата.

– Когда человек испытывает сильнейшую боль, господин, разве его лекарство не стоит дороже всех сокровищ на земле? Разве оно не ценится превыше всего? – с удивительным спокойствием произнес он.

– Ты хочешь сказать, что девушка испытывала сильную боль? – спросил Камран, сохранив безразличный тон.

– Безусловно. Она не проронила вслух ни жалобы, но ее раны были очень серьезными и гноились весь день. Я бывал свидетелем того, как многие мужчины в моей лавке рыдали над менее серьезными повреждениями.

Камран встретил эти слова словно удар.

– Простите меня, – осторожно поинтересовался Дин. – Но как член магистрата, вы, несомненно, должны знать, что заработная плата слуг, которые носят сноду, оплачивается преимущественно кровом над головой? Я редко вижу подобных посетителей в своей лавке, ведь большинство из них получает всего три тонса в неделю в дополнение к жилью. Одному Богу известно, как эта девчонка наскребла медяки, чтобы заплатить мне. – Дин помешкал. – Я объясняю все это только потому, что вы спросили, господин, не ушла ли девушка из моей лавки с чем-нибудь ценным, и…

– Да, я понял, – резко произнес Камран.

Его затошнило от ненависти к себе, от стыда. Он почти не слушал Дина, пока тот болтал без умолку, излагая подробности, которые Камран больше не хотел слышать. Он не хотел знать, что девушка была дружелюбной или, очевидно, трудолюбивой. Не хотел слушать, как Дин описывал синяк на ее лице или долго рассуждал о своих подозрениях, что с ней жестоко обращается ее хозяин.

– Это славная девушка, – продолжал Дин. – Очень складно говорила для слуги, носящей сноду, но была довольно нервной, легко пугалась. Хотя, возможно, это была моя вина. Мне кажется, я слишком сурово обошелся с этой бедной девушкой. Она сказала некоторые вещи… и я… – Дин запнулся. Посмотрел в окно.

Камран насторожился.

– Что она сказала?

Аптекарь покачал головой.

– О, она просто поддерживала разговор, правда. Боюсь, я мог напугать ее. Она так быстро выбежала из магазина, что я не успел дать ей кисти для нанесения мази, хотя, полагаю, она может обойтись и руками, главное, чтобы они были чистыми…

До ушей Камрана донесся рев; звук был настолько громким, что заглушал все остальное, вырывая его из мыслей.

С мучительной медлительностью принц вернулся к пурпурным деревьям леса Сурати, среди которых находился; окружающий мир материализовывался постепенно, ощущение за ощущением: грубые волокна красного ковра под головой и ладонями, тяжесть мечей, прижатых к торсу, свист ветра в зарослях, бодрящий аромат зимней сосны.

Камран провел пальцем по снегу, словно по пирожному с глазурью; какое-то мгновение он изучал мерцающую шапку, лежащую на пальце, а затем отправил ее в рот, слегка вздрогнув, когда снег растаял на языке.

В этот момент по сугробу пронеслась рыжая лиса, она, сморщив нос, стряхнула снежинки с глаз и пропала из виду, а вслед за этим вдалеке показалась пятерка оленей. Стадо резко остановилось в нескольких метрах от Камрана, большие глаза животных с удивлением воззрились на человека.

Он непременно ответил бы им, если бы они задали вопрос.

Он сказал бы им, что пришел спастись. Убежать от своего разума, от своей странной жизни. Он сказал бы им, что противоядие, которое он искал, оказалось ядом.

Ее собирались убить.

Он понимал это, но не знал, как принять убийство той, что милосердно отнеслась к мальчику, посягнувшему на ее жизнь; той, что родилась королевой, но зарабатывала на жизнь мытьем полов и в благодарность за свой тяжелый труд видела лишь оскорбления и жестокость. Принц посчитал ее сумасшедшей, ведь она готова была разбиться на кусочки из-за дешевого лекарства; ни разу прежде он не допускал, что несколько медяков могут оказаться всем, что у нее было на этом свете.

Камран выдохнул и прикрыл глаза.

Она ни в коей мере не казалась ему преступницей. Принц допускал, что мог бы найти и другие способы изучить ее жизнь, но чутье подсказывало, что в этом не было никакого смысла. Он знал это еще до того, как отправился на свое задание, однако слишком глубоко увяз в отрицании, чтобы признать это: независимо от пророчества, девушка, которую он встретил, сейчас не заслуживала смерти, и он ничего не мог с этим поделать.

Это была его вина.

Он сделал это с ней, высветил ее ярким лучом, когда она, казалось, желала лишь одного – исчезнуть. Камран будет жить с этим раскаянием до конца своих дней.

И действительно, в этот самый момент принц ощутил столько чувств одновременно, что не мог пошевелиться – не смел. Сдвинувшись хоть на йоту, он мог сломаться, а если это произойдет, весь мир охватит пожар.

Камран открыл глаза.

С соседнего дерева, медленно кружась, падал розовый лист; он падал и падал, пока не опустился прямо на нос Камрана. Принц поднял листок, покрутил его в пальцах.

И в исступлении рассмеялся.

17

Они были в кухне не одни.

Повариха застыла на своем месте с тесаком наперевес, с удивлением разглядывая двух сомнительных компаньонов, нервно присевших за стол. Из-за угла выглядывали трое слуг, головы которых напоминали помидоры, насаженные на шампур. Проходившие мимо заглядывали в дверной проем, замедляя шаг. Все ждали, когда будет сказано хоть одно слово.

Ализэ не могла винить их за любопытство.

Она тоже была изумлена подобным поворотом событий. Ни она, ни мальчик-фешт еще ничего не успели произнести, потому что стоило им торжественно поприветствовать друг друга, как вокруг уже собралась половина дома. Тем не менее, Ализэ испытывала необыкновенное счастье, пока они смотрели друг на друга через стол, неловко улыбаясь.

– Эт мист аджиб, нек? Неф немек вот тан сора. – Это странно, разве нет? Что я не вижу твоих глаз.

Ализэ улыбнулась.

– Хан. Бек немеккетош эт сода минсег кравито. – Да. Но я не могу снять сноду, когда работаю.

После этих неразборчивых слов большинство слуг испустили громкие вздохи разочарования и вернулись к работе. Ализэ бросила взгляд на тех, кто остался, затем на пятнадцатиминутные песочные часы столе. Песчинки неуклонно скатывались из одной стеклянной колбы во вторую, и потеря каждой из них наполняла Ализэ ужасом. Девушка сомневалась, что в Сетаре найдется много слуг, говорящих по-фештунски, однако полагаться на такую неопределенность она не могла.

Им придется быть осторожными.

Она перевела взгляд на мальчика-фешта, которому очень помогло вмешательство прорицателей. Благодаря ежедневным омовениям и регулярному питанию он заметно преобразился; под всей этой грязью он оказался румяным и розовощеким ребенком, и, когда он улыбался ей, Ализэ знала, что он делает это искренне.

Сердце ее согрелось от этой мысли.

– Я так о многом хочу расспросить тебя, но, боюсь, у нас очень мало времени, – сказала она по-фештунски. – Ты здоров, мой юный друг? Выглядишь хорошо.

– Да, спасибо. Хотел бы я сказать то же самое и о тебе, но я не вижу твоего лица.

Ализэ сдержала смех.

– Я рад, что у тебя есть бинты для рук. – Он сделал вид, что хочет посмотреть поближе, но вдруг отпрянул, побледнев. – И я поранил твою шею, теперь я вижу это. Мне очень жаль.

– О, – тихо произнесла Ализэ. – Это просто царапина.

– Это больше, чем царапина. – Мальчик выпрямился. – И сегодня я пришел, чтобы загладить свою вину.

Девушка улыбнулась, испытывая непонятную привязанность к этому мальчику.

– Прости меня, – сказала она. – Но любопытство берет верх над моими манерами, и я хочу узнать: как, скажи на милость, ты убедил их впустить тебя через главный вход?

Мальчик засиял, демонстрируя зубы, слишком крупные для его лица.

– Ты имеешь в виду, почему скользкому, ни на что не годному, вороватому уличному оборванцу позволили войти через парадную дверь?

Ализэ улыбнулась под стать ему.

– Да. Именно это.

По какой-то причине мальчик, казалось, остался доволен ее ответом, а быть может, ему принесло облегчение то, что Ализэ не стала притворяться, будто между ними никогда ничего не происходило.

– Ну, – протянул он, – я ведь теперь важная птица, правда? Сам принц спас мне жизнь. И даже король сказал, что он очень рад, что я не умер. Очень рад. И у меня есть бумаги, подтверждающие это.

– Правда? – подмигнула ему Ализэ. Она слабо верила в слова мальчика, но считала его энтузиазм очаровательным. – Как это, должно быть, замечательно для тебя.

Он кивнул.

– Они кормят меня яичницей по утрам, и, честно говоря, я не могу жаловаться. Но сегодня, – повторил мальчик, – сегодня я пришел, чтобы загладить свою вину перед тобой.

Ализэ кивнула.

– Да, ты сказал.

– Верно, – согласился мальчик, немного громковато. – Я пришел пригласить тебя на праздник!

– Понятно, – ответила Ализэ, нервно обводя взглядом почти опустевшую кухню.

К счастью, большинство наблюдателей уже разошлись, утратив всякую надежду услышать что-нибудь на ардунианском. Теперь Ализэ и мальчик были предоставлены сами себе, если не считать случайных слуг, снующих по кухне по своим делам; а госпожа Амина, несомненно, была слишком занята своими обязанностями, чтобы тратить время на пару ничтожеств.

– Боже, праздник! Это очень мило с твоей стороны… – Ализэ замешкалась, а затем нахмурилась. – Знаешь, мне кажется, я не знаю твоего имени.

Мальчик наклонился вперед, складывая руки на столе.

– Я Омид. Омид Шекарзадэ. Я из Йента, провинция Фешт, и мне не стыдно говорить об этом.

– Тебе и не должно быть стыдно, – удивилась Ализэ. – Я так много слышала о Йенте. Действительно ли он так прекрасен, как о нем говорят?

Омид моргнул и на мгновение взглянул на нее так, словно она сошла с ума.

– Извини, но все, что я слышу в наши дни о Феште, лучше не повторять в приличном обществе.

Ализэ заулыбалась.

– Но это только потому, что очень многие люди глупы, не так ли? А иные никогда не бывали в Феште сами.

Глаза Омида увеличились при этих словах, и он разразился смехом.

– Я была совсем юной, когда была на юге в последний раз, – призналась Ализэ. – Так что мои воспоминания об этом крае весьма туманны. Но мама говорила мне, что воздух в Йенте всегда пахнет шафраном, и что деревья там растут такие высокие, что падают и так и лежат, а их ветви растут вдоль земли. Она говорила, что поля роз находятся там так близко к рекам, что, когда сильный летний ветер срывает цветы со стеблей, лепестки падают в ручьи и кручи, наполняя воду своим ароматом. Она сказала, что в летнюю жару нет более райского напитка, чем речная розовая вода.

Очень медленно Омид кивнул.

– Хан, – подтвердил он. – Твоя мать права.

Он откинулся на спинку, убирая руки на колени. Только через мгновение он снова поднял голову, а когда поднял, в глазах его сияли эмоции, с которыми мальчик был не в силах бороться.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось покинуть дом, – мягко произнесла Ализэ.

– Да. – Омид глубоко вздохнул. – Но мне очень приятно слышать, как ты говоришь о нем. Все ненавидят нас, поэтому думают, будто в Феште одни ослы и идиоты. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь там была сном. – Он помолчал. – Ты ведь тоже не из Сетара, верно?

Улыбка Ализэ стала натянутой.

– Нет.

– А твоя мать все еще с тобой? Или тебе пришлось оставить ее?

– Ах, – опустила взгляд Ализэ на нешлифованное дерево обветренного стола. – Да, – тихо ответила она. – Моя мать все еще со мной. Хотя и только в моей душе.

– Мизон! – с чувством воскликнул Омид, хлопнув по столу.

Ализэ подняла голову.

«Мизон» было фештским словом, которое нелегко перевести, однако им пользовались, когда хотели описать невыразимые эмоции в тот момент, когда два человека действительно понимали друг друга.

– Мизон, – повторил Омид, на этот раз глубокомысленнее. – Как и моя мать в моей.

– И мой отец, – отозвалась Ализэ, мягко улыбаясь и касаясь двумя пальцами своего лба, а затем воздуха.

– И мой.

Мальчик повторил жест – приложил два пальца ко лбу, после чего поднял их в воздух, – несмотря на то, что глаза его блестели.

– Инта сана зоргана ле пав ви саам. – Пусть души их будут вознесены в высший мир.

– Инта гхама спекана ле люк нипаам, – ответила она. Пусть скорбь их будет отослана в неведомый край.

Это был призыв и ответ, знакомый большинству ардунианцев, молитва, какую всегда возносят при поминовении усопших.

Ализэ отвела взгляд, обратив его на часы. Она не станет плакать. У них оставалось всего несколько минут, и она не хотела тратить их на грусть.

Она шмыгнула носом, а затем заставила свой голос звучать бодро.

– Итак. Ты пришел пригласить меня на праздник. Когда мы собираемся праздновать? Я бы очень хотела присоединиться к тебе на послеобеденной прогулке, но, к сожалению, мне не дозволено покидать Баз Хаус днем. Быть может, мы отыщем чистый уголок в лесу вечером? Устроим пикник при луне?

К ее немалому удивлению Омид рассмеялся.

– Нет, – энергично замотал он головой. – Я хочу пригласить тебя на настоящий праздник. – Он снова рассмеялся. – Меня пригласили на бал короля завтра вечером как особого гостя. – Мальчик извлек из внутреннего кармана тяжелый позолоченный свиток и развернул его на столе перед Ализэ. – Видишь? Вот здесь, – он несколько раз ткнул пальцем в бумагу, – здесь написано, что я могу привести на королевский бал одного гостя.

Омид достал еще два свитка и расправил их перед девушкой. Это оказались пронумерованные приглашения, написанные от руки тяжелым каллиграфическим почерком и скрепленные королевской печатью. По одному на каждого гостя.

Омид придвинул один из свитков Ализэ. Она осторожно подняла тяжеленный пергамент, долго изучала его, а затем подняла глаза на мальчика.

Она была потрясена.

– Разве здесь не так написано? – спросил Омид спустя мгновение. Он снова заглянул в свиток. – Я мало знаю ардунианский, но кажется, все верно. Ведь верно же?

От ошеломления Ализэ едва могла вымолвить хоть слово.

– Извини, – сказала она наконец. – Я не… Боюсь, я все еще не… Ох, – она задохнулась, прикрывая рот забинтованной рукой. – Это и есть та причина, по которой тебя впустили через парадную дверь? Именно поэтому тебе разрешили встретиться со мной? Ты… Боже мой. Значит, они настоящие?

– Тебе нравится? – просиял Омид, немного выпячивая грудь. – Сначала мне не разрешали приводить кого-нибудь с собой, но я долго думал, как загладить свою вину, а потом, – он щелкнул пальцами, – меня осенило – вот так! Так что когда они пришли ко мне в следующий раз, я сказал им, что очень благодарен за приглашение, но мне всего двенадцать лет, понимаете, я еще ребенок, а ребенок не может присутствовать на балу без сопровождающего, так что, пожалуйста, пригласите еще одного, иначе я вообще не смогу пойти! И представляешь, они не стали меня расспрашивать – ни капельки. Боюсь, что министры короля очень глупы.

Ализэ подобрала свиток и осмотрела сургучную печать на нем.

– Значит, это… но они точно настоящие. Я никогда и не мечтала о таком.

В тот момент Ализэ пришлось столкнуться с самыми разными формами изумления, но, пожалуй, самым удивительным из них стало осознание, что, даже несмотря на все свои обязанности в Баз Хаусе, она действительно может попасть на бал. Такие приемы начинались не раньше девяти или десяти часов вечера, а значит, Ализэ вполне могла покинуть поместье после работы. Это будет не первый раз, когда она откажется от целой ночи сна – и эту цену она заплатит с радостью.

К тому же ей не нужно было никому говорить, куда она идет, ведь у нее не было никого, кто бы мог заметить ее отсутствие. На самом деле, если бы у Ализэ была комната в крыле для слуг, ей было бы труднее избежать неприятностей, ведь большинство слуг жили вместе и плохо хранили секреты.

Не то чтобы это нужно было держать в строжайшем секрете.

Технически присутствие Ализэ на таком балу не нарушало закона – хотя она и сомневалась, что у слуг, носящих сноду, были основания посещать королевские мероприятия, – однако вряд ли другие отнеслись бы с пониманием к тому, что на королевский прием пригласили самую ничтожную и самую бесправную служанку Баз Хауса. Она бы удивилась, если бы ее не возненавидели за это исключительно из неприязни, но тогда…

Ализэ нахмурилась.

Если Омида впустили в Баз Хауз на основании этих бумаг, разве госпожа Амина уже не знала о приглашениях? Разве она уже не приняла решение? Экономка могла легко запретить мальчику войти, не дав Ализэ даже минуты на разговор с ним. Быть может, пятнадцать минут, отведенные на встречу с этим ребенком, и были ее молчаливым согласием? Неужели госпожа Амина проявила к ней доброту?

Ализэ прикусила губу; сложно было понять.

Однако эта неопределенность не мешала ей помечтать. Подобный вечер стал бы редким удовольствием для любого человека, но особенно – для Ализэ, которую уже много лет никто никуда не приглашал.

Она не развлекалась мучительно долгое время. Бал станет особенным событием; ее ждет не только волнительный по любым меркам вечер, но и встреча с другом – другом, с которым она сможет поговорить и поделиться историями. Ализэ подумала, что ей будет достаточно просто постоять в самом дальнем уголке бальной залы, чтобы смотреть по сторонам и любоваться платьями и остальными сверкающими мелочами живого и дышащего мира, столь отличного от суеты ее будней. Это звучало изысканно.

Это звучало весело.

– И мы сможем есть вкусную еду всю ночь напролет! – добавил Омид. – Там наверняка будут разные фрукты, пирожные, орехи, и, держу пари, сладкий рис с говядиной на шпажках, и целая гора тушеных и маринованных овощей. Говорят, дворцовый повар – легенда! Это будет настоящий праздник, с музыкой, танцами и…

Мальчик запнулся, слова замерли у него на губах.

– Я надеюсь, – сказал он, немного смутившись, – я надеюсь, ты понимаешь, что я так пытаюсь извиниться за свою неправоту. Моя мама не гордилась бы мной в то утро, и я думаю об этом с тех пор каждый день. Ты не представляешь, как мне стыдно за то, что я пытался украсть у тебя.

Ализэ выдавила слабую улыбку.

– А за то, что ты пытался меня убить?

Омид стал ярко-красным; даже кончики его ушей побагровели.

– О, я не собирался тебя убивать, клянусь, я бы никогда этого не сделал. Я просто, – он сглотнул, – просто… Я был так голоден, понимаешь, и я не мог даже думать… В меня словно демон вселился…

Ализэ накрыла его веснушчатую руку своей перевязанной ладонью и осторожно сжала.

– Все в порядке, – сказала она. – Демона больше нет. И я принимаю твои извинения.

Омид поднял голову.

– Правда?

– Да.

– Так просто? Без уговоров и прочего?

– Никакие уговоры не нужны, – рассмеялась она. – И все же, могу я задать тебе неудобный вопрос?

– Спрашивай о чем угодно.

– Ну… Прости меня за то, как это прозвучит, я не хочу тебя обидеть, но мне кажется странным, что люди короля так легко согласились на твою просьбу. Все высшее общество, должно быть, гложет себя за шанс получить одно из этих приглашений. Мне трудно представить, что это было сущей мелочью – выдать тебе два таких.

– О, это правда, можешь не сомневаться, но, как я уже сказал, я теперь довольно важная птица. Я им нужен.

– В самом деле?

Омид кивнул.

– Я почти уверен, что буду там как трофей, – сказал он. – Живое доказательство.

Ализэ с удивлением отметила, что в тоне мальчика звучит не высокомерие, а редкая для его возраста тихая мудрость.

– Трофей? – повторила она, и ее настигло понимание. – Ты хочешь сказать, трофей принца?

– Да, именно так.

– Но для чего принцу подобный трофей? Разве его самого недостаточно?

– Я не знаю. Наверное, я должен напоминать людям, что империя милосердна. Чтобы они рассказывали сказки о героическом принце и южной уличной крысе.

– Понятно. – Энтузиазм Ализэ померк. – А он был таким? – спросила она спустя мгновение. – Героическим?

– Честно говоря, я не могу сказать. – Омид пожал плечами. – Я был слишком близок к смерти, когда он спасал мне жизнь.

Ализэ притихла, подавленная напоминанием о том, что этот энергичный, жаждущий жизни ребенок пытался покончить с собой. Она попыталась придумать ответ, но не смогла.

– Я только что понял…

Она подняла взгляд.

– Что?

– Ты так и не назвала мне своего имени.

– Ой, – спохватилась девушка. – Да. Разумеется.

Ализэ уже долго жила без необходимости сообщать кому-либо свое имя. Даже госпожа Амина никогда не спрашивала его, предпочитая звать ее «эй ты» и «девчонка». Но что плохого случится, если она сейчас назовет его Омиду? Ведь никто же не подслушивает.

– Я – Ализэ, – тихо произнесла она.

– Ализэ, – повторил мальчик, пробуя имя на звучание. – Я…

– Довольно! – Госпожа Амина подхватила со стола песочные часы. – Вполне достаточно. Твои пятнадцать минут истекли. Возвращайся к работе, девчонка.

Ализэ молниеносно схватила свиток, проворно пряча его в рукав с мастерством бывалого воришки. Потом вскочила на ноги и сделала реверанс.

– Да, госпожа, – ответила она.

Девушка бросила взгляд в сторону Омида, едва заметно кивнула ему и уже выбежала в коридор, когда он крикнул ей вдогонку.

– Минда! Сетунт теш. – Завтра! В девять часов. – Манотан ани! – Встретимся там!

Госпожа Амина выпрямилась, сердито уперев руки в бока.

– Кто-нибудь, пожалуйста, выведите это дитя на улицу. Сейчас же.

В мгновение ока появились двое лакеев, протягивающих руки к мальчику, словно желая схватить его, однако Омид был неустрашим. Он улыбнулся, прижимая к груди свои свитки, и выскользнул из-под их рук.

– Беп шайн анети, ех? Ви нек снода. – Надень что-нибудь красивое, ладно? И не надевай сноду.

18

Камран задрал голову к голубой мозаике зала военных совещаний не только для того, чтобы полюбоваться геометрической изобретательностью, воплощенной на куполообразном потолке, но и чтобы размять свою измученную шею, отстранив ее от жесткого воротника туники.

Принц согласился надеть ее только потому, что камердинер заверил его, будто она сделана из чистого шелка – а шелк должен был оказаться более удобным, чем остальная официальная одежда. Шелк ведь считался гладкой и приятной тканью, да?

Как же тогда объяснить то изуверство, что сейчас было на принце?

Камран не понимал, почему эта проклятая вещь так хрустит и почему она издает столько шума при движении.

Его камердинер явно был глупцом.

Это заняло несколько часов, однако гнев Камрана все же стих достаточно, чтобы донести его ноги до дома. Разочарование все еще кипело на медленном неугасающем огне, однако, после того как дымка ярости перед глазами рассеялась, принц окинул себя взглядом и решил, что единственным способом пережить этот день станет сосредоточение на том, что он в силах контролировать. Камран боялся, что иначе проведет каждую его минуту, злобно глядя на часы, пока не убедится в том, что девушка мертва.

Допустить этого было нельзя.

Куда лучшим вариантом, подумал принц, станет изгнание своих демонов во время преследования уже известного врага, и он велел Хазану собрать десяток высокопоставленных военных чиновников. Из-за обострения отношений с Туланом предстояло многое обсудить, и Камран надеялся провести остаток дня, разрабатывая стратегию в военном зале дворца. Работа, полагал он, успокоит его.

Но принц просчитался.

Словно этот день с самого своего рождения не был отвратительным, теперь Камран, казалось, был обречен провести его остаток в компании полудурков; тупиц, чья работа заключалась в том, чтобы одевать его, наставлять и давать ему плохие советы по всем вопросам, как внешнеполитическим, так и внутренним.

Глупцы, все они глупцы.

Камран слушал одного из этих идиотов прямо сейчас. У империи Ардуния имелся ненужный, бесполезный министр обороны, и это жирное создание не только присутствовало сегодня в военном зале, но и никак не прекращало своих речей, чтобы дать возможность более разумному человеку возразить ему.

– Конечно, существуют некоторые опасения по вопросу отношений с Туланом, – вещал министр, произнося слова с такой медлительностью, что Камрану хотелось набросить на него петлю. – Но мы хорошо владеем ситуацией, и я хотел бы смиренно напомнить Его Высочеству – ведь наш уважаемый принц еще не ступал на поле боя, когда были приняты эти положения, – что именно тайная разведка Ардунии обеспечила повышение нескольких высших должностных лиц Тулана. Благодаря этому теперь мы можем быть уверены в том, что они сообщат своим ардунианским союзникам любую сколь-нибудь важную информацию…

Камран ненадолго прикрыл глаза, сжимая кулаки, чтобы не зажать уши и не сорвать с себя тунику. Ради этой встречи его заставили переодеться в официальное одеяние, что было одним из самых нелепых обычаев мирного времени. Почти десять лет, проведенных вдали от сражений, сделали некогда легендарных полководцев Ардунии толстыми и вялыми, лишив эти военные собрания всей их актуальности, что, в свою очередь, привело к их полнейшей деградации.

Камран был не только принцем Ардунии, но и одним из пяти генерал-лейтенантов, ответственных за пять соответствующих полевых подразделений, каждое из которых насчитывало по сто тысяч солдат, и он относился к своей должности вполне серьезно.

Когда Камран стал наследником престола, он унаследовал и роль своего деда – главнокомандующего всеми ардунианскими вооруженными силами. Мало кто тогда не возмущался возведением принца в столь юном возрасте на этот высокий пост. Да, титул должен был достаться его отцу, но такова была судьба Камрана. Он не мог убежать от нее, как и не мог оживить мертвого. Единственным выходом для него стало работать усерднее – и стать умнее, – чтобы показать, чего он стоит.

Это, помимо прочего, вполне объясняло, почему его соратники не слишком доброжелательно воспринимали агрессивные советы Камрана и едва ли не называли его невоспитанным ребенком за то, что он посмел предложить превентивное нападение на туланские земли.

Но Камрану до этого не было дела.

Люди перед ним действительно имели преимущество в возрасте и десятилетия опыта за плечами, но последние несколько лет мира они предавались праздности, предпочитая бездельничать в своих больших поместьях, покинув жен и детей, чтобы бросать монетами в куртизанок; чтобы притуплять свой разум опиумом.

Камран же в это время читал еженедельные рапорты, присылаемые ему из дивизий.

Во всей империи таковых насчитывалось пятьдесят. Каждая из них состояла из десяти тысяч солдат и каждой командовал генерал-майор, в обязанности которого входило и составление еженедельных отчетов, основанных на важнейших данных, полученных от нижестоящих батальонов и полков.

Эти пятьдесят разрозненных сводок затем направлялись не непосредственным вышестоящим чинам, а министру обороны, который должен был просматривать полученные сведения, чтобы сообщать актуальную информацию королю и его пяти генерал-лейтенантам. Пятьдесят докладов, собранных с каждого уголка империи, и каждый объемом в пять страниц.

Итого двести пятьдесят страниц в неделю. Это означало, что каждый месяц тысяча страниц важнейших материалов попадала в руки лишь одного скользкого человека, на которого полагался сам король в вопросах разведки и обучения войск.

Вот тут-то Камран и потерял терпение.

Передача ключевой информации через министра обороны была устаревшей практикой, которую ввели еще в военное время, чтобы освободить высокопоставленным чиновникам критически важные часы. Когда-то это имело смысл. Но вот уже семь лет как в Ардунии царил мир, а лейтенанты все еще не читали отчеты самостоятельно, полагаясь на министра, который с каждым часом становился все более и более неквалифицированным. Камран уже давно отказался от этой бесполезной методики, предпочитая читать доклады самостоятельно – и видеть ситуацию через призму собственного разума, а не разума министра.

Если бы кто-нибудь еще в этом зале потрудился ознакомиться с оперативной сводкой из разных уголков империи, то сумел бы увидеть то же самое, что и Камран: данные были одновременно увлекательными и тревожными, а все вместе они рисовали мрачную картину отношений Ардунии с южным королевством Тулан. Но, к сожалению, никто больше их не читал.

Камран сжал челюсть.

– Фактически, – продолжал гудеть министр, – нам часто на пользу поддерживать чувство соперничества с какой-либо другой могущественной нацией, поскольку общий враг помогает сохранять единство подданных нашей империи, напоминая людям, что они должны быть благодарны за безопасность, гарантированную не только короной, но и армией, которой их дети посвятят четыре года своей жизни, и чьи перемещения были так хорошо просчитаны в последнее столетие под руководством нашего милостивого короля. Наш принц был божественно благословлен унаследовать все плоды королевства, которое неустанно возводилось на протяжении многих тысячелетий. Воистину, империя, которую он однажды унаследует, самая большая и величественная в известном нам мире, и она так успешно побеждала своих многочисленных врагов, что миллионы ее подданных теперь могут наслаждаться заслуженным покоем.

Клянусь ангелами, этот человек отказывался закрывать свой рот.

– Несомненно, этому есть доказательства, не правда ли? – вопрошал министр. – Доказательства не только умелого управления Ардунией, но и общей мудрости ее вождей. Мы надеемся, что Его Высочество, принц, со временем увидит, что его опытные старейшины – его самые покорные слуги – усердно работали над принятием продуманных, взвешенных решений в каждом аспекте, ибо, безусловно, мы видим, как…

– Довольно! – Камран поднялся так порывисто, что чуть не опрокинул свой стул.

Это было просто безумие.

Он не мог ни продолжать сидеть здесь в этой проклятой скрипучей тунике, ни слушать эти жалкие оправдания.

Министр медленно моргнул, его пустые глаза блестели, словно стеклянные бусинки.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, но…

– Довольно! – сердито повторил Камран. – Хватит твоей болтовни. Хватит твоей невыносимой глупости. Я не могу больше слышать ни одного нелепого слова из твоего рта…

– Ваше Высочество! – воскликнул Хазан, вскакивая на ноги.

Он бросил на Камрана взгляд, полный ужаса и грозного предупреждения, но принц, который обычно гораздо лучше контролировал свои чувства, не мог сдержать себя в этот момент.

– Да, я понял, – сказал он, глядя министру прямо в глаза. – Вы ясно дали мне понять: вы считаете меня молодым и глупым. Но я не настолько молод и глуп, чтобы не замечать вашей плохо скрытой пассивной агрессии, ваших слабых попыток утихомирить мои подлинные опасения. Не знаю, сколько раз мне придется напоминать вам, господа, – он обвел взглядом зал, – что я всего неделю назад вернулся из восемнадцатимесячного путешествия по империи, а недавно сопровождал нашего адмирала в непростом водном странствии, во время которого половина наших людей едва не утонула при столкновении с невидимым барьером у границ Тулана. По прибытии в Ардунию на корпусе нашего корабля были обнаружены следы магии…

Поползли ахи. Шепотки.

– …наше открытие наверняка должно взволновать всех присутствующих в этой комнате. Мы враждовали с Туланом веками, и, к сожалению, я подозреваю, что для наших действующих должностных лиц это стало обыденностью. Похоже, вы становитесь слепыми, когда обращаете свои взоры на юг, – резко бросил принц. – Не сомневаюсь, что наши взаимоотношения с Туланом стали для вас столь же привычными, как и ваши собственные испражнения…

Теперь это были возгласы протестов и ярости, которые Камран проигнорировал, повысив голос, чтобы его было слышно над поднявшимся гвалтом.

– …настолько привычными, что вы перестали видеть очевидную угрозу. Позвольте мне освежить вашу память, господа! – Камран стукнул кулаком по столу, призывая к порядку. – За последние два года, – объявил он, – мы захватили шестьдесят пять туланских шпионов, которые даже под особым давлением не раскрыли ничего, кроме крупиц информации об их интересах в нашей империи. С большими усилиями мы смогли прийти к выводу, что они ищут здесь нечто ценное; нечто, что они надеются добыть на нашей земле, и последние сообщения свидетельствуют о том, что они уже близки к своей цели…

В ответ раздались еще протесты, и Хазан, побагровевший до кончиков волос, стал выглядеть так, словно вот-вот задушит принца за его наглость.

– Я говорю, господа, – почти выкрикнул Камран, чтобы его услышали. – Я говорю, что мне нравится этот метод ведения дискуссии гораздо больше, и я хотел бы призвать вас направлять свой гнев на меня чаще, чтобы я мог отвечать вам тем же. Мы ведь обсуждаем войну, не так ли? Не следует ли нам избавиться от деликатности, с которой мы подходим к этим заезженным темам? Признаюсь, когда вы говорите со мной окольными путями, я нахожу это отвратительным, – он еще больше повысил голос, – отвратительным и утомительным, и я задаюсь вопросом, не прячетесь ли вы за игрой слов, чтобы замаскировать собственное невежество…

– Ваше Высочество! – воскликнул Хазан.

Камран встретился взглядом с министром, наконец признавая едва сдерживаемый гнев единственного человека в этой комнате, которого он хоть немного уважал. Принц сделал вдох, грудь его вздымалась.

– Да, министр?

Голос Хазана дрожал от ярости, когда он заговорил.

– Мне только что пришло в голову, сир, что я нуждаюсь в вашем немедленном руководстве по одному вопросу огромной важности. Могу ли я убедить вас выйти со мной за дверь, чтобы мы смогли сразу же обсудить это важнейшее дело?

В этот момент всякое желание схватки покинуло тело Камрана.

Сражаться с ордой тупиц, из-за чего у Хазана случится апоплексический удар, было скучно. Принц склонил голову к своему старому другу.

– Как пожелаешь, министр.

Остальные чиновники взорвались возмущением.

Хазан молчал до тех пор, пока не дотащил принца до его покоев, где, избавившись от слуг, закрыл за собой дверь.

Если бы Камран пребывал в ином состоянии духа, он, быть может, рассмеялся бы над безумным взглядом министра.

Тот стал почти багровым.

– Что, черт возьми, с вами происходит? – с опасным спокойствием уточнил Хазан. – Вы приказали этим людям покинуть их посты – некоторым за десятки километров отсюда – по вашей прихоти ради важной встречи, а затем просто начали вспарывать им глотки? Вы с ума сошли? Вы потеряете их уважение еще до того, как предъявите права на трон, который…

– Ты ведь не возражаешь, если я позову слугу, чтобы выпить чаю? Я совсем измотан.

Не дожидаясь ответа, Камран дернул за колокольчик, и министр зашипел от его наглости.

– Выпить чаю? Прямо сейчас? Я готов свернуть вам шею, сир.

– У тебя не хватит духу сделать это, Хазан. Не делай вид, что это не так.

– Значит, вы меня недооцениваете.

– Нет, министр. Я лишь знаю, что в глубине души тебе очень нравится твое положение, и смею предположить, что ты и жизни своей без меня не представляешь.

– Вы заблуждаетесь, Ваше Высочество. Я все время представляю, какой была бы моя жизнь без вас.

Камран поднял брови.

– Однако ты не стал отрицать, что тебе нравится твое положение.

Повисло недолгое, напряженное молчание, прежде чем Хазан неохотно вздохнул. Этот звук разорвал напряжение между ними, но вслед за ним сразу же полетели цветистые проклятия.

– Да полно тебе, Хазан, – сказал принц. – Ты, безусловно, видишь логику в моих рассуждениях. Эти люди – просто глупцы. Тулан скоро вцепится нам в глотку, и тогда они запоздало поймут, насколько были слепы.

Хазан покачал головой.

– Эти глупцы, как вы их называете, представляют важнейший костяк вашей империи. Они были преданы Ардунии еще до вашего рождения. Они знают о вашей собственной истории больше, чем вы, и они заслуживают хотя бы элементарного уважения…

В дверь постучали, и Хазан прервал свою речь, чтобы перехватить поднос с чаем прежде, чем слуга войдет в комнату. Министр захлопнул ногой дверь, поставил поднос на столик и налил им обоим по чашке.

– Что ж, – произнес он, – продолжим. Мне кажется, я как раз хотел высказать свою точку зрения, а вы как раз собирались меня прервать.

Камран рассмеялся, сделал быстрый глоток чая и тут же громко выругался.

– Почему так горячо?

– Прошу прощения, сир. Я всегда надеялся, что однажды ваш язык будет необратимо поврежден. Наконец-то мои молитвы были услышаны.

– Боже правый, Хазан, тебя следовало бы казнить. – Принц покачал головой, опуская чашку на низкий столик. – Тогда расскажи мне, – произнес он, поворачиваясь лицом к министру. – Объясни, почему же… почему меня считают глупцом, хотя я единственный голос разума здесь?

– Вы дурак, сир, потому что ведете себя как дурак, – бесстрастно ответил Хазан. – Кому, как не вам, знать, что нельзя оскорблять своих соратников и подчиненных в стремлении к совершенству. Даже если вы приводите веские доводы – так не делается. И сейчас не время наживать врагов в вашем собственном доме.

– Да, но разве для этого бывает время? Быть может, позже? Завтра? Не мог бы ты назначить совещание?

Хазан залпом выпил свой чай.

– Вы изображаете из себя глупого избалованного принца. Я не в силах мириться с подобным безрассудством.

– О, оставь меня в покое.

– Как я могу? Я ожидал от вас большего, сир.

– Без сомнения, это была твоя первая ошибка.

– Вы полагаете, что я не ведаю, почему вы сегодня затеяли ссору? Я знаю причину. Вы злитесь, что король собирается устроить бал в вашу честь, что он велел вам выбрать жену из множества красивых, опытных и умных женщин, а вы предпочли бы ту, которой суждено его убить. – Хазан покачал головой. – О, как же вы страдаете.

Рука Камрана, потянувшегося было за чайником, замерла на полпути.

– Ты что, высмеиваешь меня, министр?

– Я лишь делаю очевидное замечание.

Камран выпрямился, забыв о чае.

– Это твое наблюдение делает меня бесчувственным человеческим существом. Скажи мне: ты считаешь меня неспособным страдать? Неужели я недостоин этого чувства?

– При всем уважении, сир, я не считаю, будто вы знаете, что такое страдать.

– В самом деле? – Камран сел обратно на подушки. – Какая мудрая мудрость от моего министра. Неужели ты побывал в моем разуме? Заглянул в мою душу?

– Достаточно об этом, – тихо промолвил Хазан. Он больше не смотрел на принца. – Вы несете чепуху.

– Чепуху? – переспросил Камран, поднимая свою чашку. – Ты считаешь, что я несу чепуху? Сегодня ночью умрет девушка, Хазан, и это произойдет из-за моей самонадеянности.

– Это слова тщеславного глупца.

Камран улыбнулся, но то была страдальческая улыбка.

– И все же? Разве это неправда? Что я слишком подозревал эту бедную девушку-служанку? Что посчитал ее настолько неспособной к порядочности, чтобы проявить милосердие к голодному ребенку, что устроил на нее охоту, отдав ее кровь на изучение?

– Не будьте глупцом, – отозвался Хазан, однако Камрану стало понятно, что сердце министра тоже было не на месте. – Вы же знаете, что это нечто большее. Понимаете, что это не только из-за вас.

Камран покачал головой.

– Я приговорил ее к смерти, Хазан, и ты это знаешь. Вот почему ты не хотел рассказывать мне в ту ночь, кем она оказалась. Ты уже тогда знал, что я натворил.

– Да. Знал. – Хазан провел рукой по лицу.

Внезапно он стал выглядеть очень усталым.

– А затем я увидел вас с ней на улице той ночью. Жалкий вы лжец.

Ощущая, как участился его пульс, Камран медленно поднял голову.

– О да, – тихо продолжил Хазан. – Или вы считали меня настолько беспомощным, что думали, будто я не сумею отыскать вас в ливень? Я ведь не слепой, правда? И не глухой, к сожалению.

– Как же ты продвинулся, – негромко заметил Камран. – Признаю, я и не подозревал, что мой министр так хорош в актерском мастерстве. Думаю, ты скоро сменишь профессию.

– Я вполне удовлетворен моим нынешним местом, благодарю вас, – бросил на принца колкий взгляд Хазан. – Хотя полагаю, это я должен поздравить вас, сир, с вашим прекрасным спектаклем в тот вечер.

– Ну ладно. Достаточно, – устало проговорил Камран. – Я уже позволил тебе побранить меня в свое удовольствие. – Мы оба сыты по горло этим неприятным времяпровождением.

– Тем не менее, – возразил Хазан. – Вы не сможете убедить меня в том, что ваша забота об этой девушке объясняется добротой ее сердца – или вашего, если уж на то пошло. Возможно, вами отчасти движет ее невинность – да, в это я могу поверить; но при этом вы сражаетесь внутри себя, сходя с ума из-за иллюзии. Вы ничего не знаете об этой девушке, а прорицатели сказали, что она станет предвестницей падения вашего деда. При всем уважении, сир, ваши чувства по этому вопросу не должны быть сложными.

Камран ничего не ответил, и между ними потянулись тихие минуты молчания.

Наконец Хазан вздохнул.

– Признаюсь, я не видел ее лица в ту ночь. Не так, как вы. Но, насколько я понимаю, девушка красива?

– Нет, – ответил принц.

Хазан издал странный звук, напоминающий смешок.

– Нет? Вы уверены?

– Нет смысла обсуждать это. Хотя, если бы ты увидел ее, думаю, ты бы понял.

– Думаю, я понимаю достаточно. Я должен напомнить вам, сир, что моя работа, как министра вашего дома, заключается в том, чтобы обеспечивать вашу безопасность. Безопасность трона – мое самое главное занятие. Все, что я делаю, направлено на сохранение вашей жизни, на защиту ваших интересов…

Камран громко рассмеялся. Даже ему показалось, что это звучит слегка безумно.

– Не обманывай себя, Хазан. Ты защищал не мои интересы.

– Устранение угрозы трону и есть защита ваших интересов. Неважно, насколько девушка красива или добра. Я еще раз напомню вам, что вы ее не знаете. Вы никогда не перекидывались с ней более чем парой фраз, – и вы не можете знать ни ее истории, ни ее намерений, ни того, на что она может быть способна. Вы должны выбросить ее из головы.

Камран кивнул, глаза его искали чайные листья на дне чашки.

– А ты понимаешь, министр, что, убив эту девушку, мой дед навсегда оставит ее в моем разуме?

Хазан вздохнул, выпуская явное разочарование.

– Неужели вы не видите, какую власть она уже имеет над вами? Эта девушка – ваш прямой враг. Само ее существование – угроза вашей жизни, вашим интересам. Взгляните на себя. Вы опустились до такого инфантильного поведения. Боюсь, сир, вы будете разочарованы, обнаружив, что сейчас столь же банальны и предсказуемы, как и бесконечное множество других влюбленных людей. Вы не первый и не последний человек на земле, утративший рассудительность из-за красивого личика. Разве это не пугает вас, сир? Разве вам не страшно представить, что вы могли бы совершить ради нее – что вы могли бы совершить с собой, – если бы она вдруг стала достижимой? Если бы она стала плотью и кровью под вашими руками? Разве это не кажется вам ужасной слабостью?

Камран ощутил, как забилось его сердце при одном только образе девушки в его объятиях. Она воплощала в себе все, что он хотел бы видеть в своей будущей королеве, но никогда этого не осознавал: не только красоту, но и грацию; не только грацию, но и силу; не только силу, но и сострадание. Он услышал достаточно ее речей, чтобы убедиться, что она не только образованна, но и умна, горда, однако не высокомерна. Так почему бы не восхищаться ею?

И все же Камран не рассчитывал уберечь ее для себя. Хазан мог и не верить в это, однако принцу было все равно: спасение жизни девушки значило гораздо больше, чем он сам.

Ибо убить ее…

Убить ее сейчас – такую невинную – представлялось Камрану не менее бессмысленным, чем пускать стрелы в луну. Ее свет не так-то легко погасить, да и к чему торжествовать, если на земле станет только тусклее?

Но пугала ли принца та власть, которую девушка обрела над его чувствами за столь короткое время? Пугало ли его то, что он способен совершить ради нее, если она станет достижимой? От чего он мог бы отказаться?

Камран испустил неожиданный вздох.

Нет, это было не просто страшно – это было больше похоже на ужас, на лихорадочное опьянение. Из всех молодых женщин, которых можно было бы возжелать, безумием было желать ее. Камрану было неприятно признавать эту истину, даже в глубине своей души, но отрицать свои чувства он больше не мог.

Пугало ли это его?

– Да, – тихо ответил он.

– Тогда моя задача, – мягко проговорил Хазан, – сделать так, чтобы она исчезла. Со всей возможной поспешностью.

19

Госпожа Амина была удивительной женщиной.

Эта мысль не покидала Ализэ всю дорогу, пока она пробиралась сквозь темноту, пригнув голову от пронизывающего ветра очередной беспощадно холодной ночи. Девушка держала путь в Фоллад Плэйс – величественное поместье посла Лоуджена – на одну из самых важных встреч в ее недолгой карьере. И по дороге она не могла не размышлять не только о многочисленных странных событиях этого дня, но и о непостоянстве экономки, без разрешения которой их могло бы и не произойти.

В тот вечер Ализэ подгадала минутку, чтобы выскользнуть из Баз Хауса незамеченной; хотя девушка не нарушала правил, покидая дом после окончания рабочего дня, ей не хотелось никому говорить, чем она занимается в свободное время – и уж тем более ей не хотелось объяснять это госпоже Амине. Экономка ругала Ализэ так часто, что та боялась, как бы ее не сочли слишком дерзкой за то, что она подрабатывает швеей.

Что, собственно, и произошло.

Ализэ замерла в оцепенении, когда на нее налетела госпожа Амина; девушка как раз собиралась уходить: одной рукой она тянулась к двери, а другой сжимала ручку скромной ковровой сумки. Ализэ была еще крепенькой трехлетней девочкой в тот день, когда забралась на скамью ткацкого станка, устроившись между теплыми телами родителей. Она внимательно посмотрела, как их ловкие руки творят это плетеное волшебство, пусть даже без узора, и сразу же потребовала, чтобы ее научили делать так же.

Когда ее мать умерла, и Ализэ погрузилась в решительный стоицизм, она заставила свои дрожащие пальцы работать. Именно в то мрачное время она смастерила ковровый мешок, который теперь всегда носила с собой – в нем хранились ее швейные принадлежности и немногочисленные дорогие сердцу вещи, – и который разбирала всякий раз, когда находила себе пристанище. Большую часть времени мешок просто лежал на полу рядом с постелью Ализэ, превращаясь в маленький коврик, благодаря которому в комнате становилось чуть теплее.

Он был с ней в тот день, когда она впервые пришла в Баз Хаус.

И теперь экономка оценивающе окинула взглядом Ализэ у двери, от макушки до туфелек, и уставилась на сумку.

– Мы ведь не сбегаем? – уточнила госпожа Амина.

– Нет, госпожа! – выпалила Ализэ.

Экономка почти улыбнулась.

– Во всяком случае, не раньше завтрашнего бала.

В ответ на это Ализэ не смела ни дышать, ни говорить. Она так долго не двигалась с места, что тело начало дрожать, и госпожа Амина рассмеялась. Она покачала головой.

– Что за странная ты девчонка, – пробормотала она. – Смотришь на розу и видишь только шипы, а цветка все нет.

Сердце Ализэ болезненно стукнуло в груди.

Экономка еще мгновение изучала Ализэ, прежде чем выражение ее лица переменилось; ее настроения менялись так же регулярно, как и фазы луны.

– И не смей забыть погасить огонь перед сном.

– Нет, госпожа, – ответила Ализэ. – Не забуду.

После этого экономка развернулась на каблуках и покинула кухню, а Ализэ шагнула в холодную ночь, и мысли ее заметались.

Теперь она шла вдоль дороги с опаской, стараясь держаться как можно ближе к свету газовых фонарей, ведь громоздкая сумка не только доставляла неудобства, но и привлекала лишнее внимание.

Ализэ редко удавалось избежать неприятностей, когда она оставалась одна, а уж ночью и подавно. Юным девушкам ее положения доставалось чаще других, ведь им не на кого было положиться в вопросах безопасности и благополучия, поэтому они часто становились объектом нападений, будучи легкими мишенями – как для грабителей, так и для негодяев.

Со временем Ализэ научилась справляться, обходясь малыми силами, однако она прекрасно понимала, что именно физическое превосходство спасало ее от более страшной участи все эти годы. Ей было легко представить, как много молодых женщин на ее месте пострадали куда серьезнее, хотя это понимание не приносило никакого утешения.

Тишину внезапно пронзила резкая трель соловья, за которой последовало улюлюканье филина. Ализэ вздрогнула. О чем она думала? Ах, да, госпожа Амина.

Ализэ работала в Баз Хаусе уже почти пять месяцев, и за это время экономка проявляла к ней и неожиданную доброту, и ошеломляющую жестокость. Она била девушку по лицу за мелкие проступки, но ни разу не забыла об обещанной Ализэ воде. Она постоянно сыпала угрозами, выискивая недостатки в безупречно выполненной работе, и требовала, чтобы Ализэ переделывала ее снова и снова. А потом, без всякой видимой причины, позволила самой низкопоставленной служанке в доме пятнадцатиминутную беседу с сомнительным гостем.

Ализэ не понимала, как ей относиться к этой женщине.

Она знала, что странно было размышлять о причудах экономки, но этот вечер был тише, чем Ализэ хотелось бы, а руки ее подрагивали не только из-за холода. За последние несколько минут привычный ползучий страх перед темнотой перерос из неприятного в тревожный, и сегодня, когда у Ализэ было гораздо меньше возможностей отвлекаться, чем накануне, ей приходилось держать чувства при себе и оставаться настороже.

Это оказалось труднее, чем она надеялась. Девушка чувствовала себя вялой, глаза так и просились закрыться, даже несмотря на морозное пощипывание на щеках. После появления Омида госпожа Амина довела Ализэ до изнеможения, компенсируя один-единственный акт великодушия немедленным наказанием. Экономка словно чувствовала счастье девушки и стремилась спустить ее с небес на землю.

К сожалению, госпожа Амина почти добилась своего.

К концу дня Ализэ так сильно устала, что даже испугалась, когда, проходя мимо окна, обнаружила, что на улице стемнело. Она провела наверху почти весь день и едва заметила, как солнце скрылось за горизонтом, и даже сейчас, переходя из одного островка света газового фонаря в другой, Ализэ не могла взять в толк, куда делся день и все те радости, которые он в себе таил.

Свет от встречи с Омидом потускнел после долгих часов тяжелого труда, и уныние усиливала потеря светлячка. Без него Ализэ осознала, что при первом появлении насекомого в ней проснулись неоправданные надежды; внезапная и бесследная пропажа существа наверняка говорила о том, что светлячок нашел Ализэ по ошибке и, осознав это, улетел на новые поиски.

Жаль, ведь девушке очень хотелось познакомиться с его владельцем.

Прогулка от Баз Хауса до Фоллад Плэйса закончилась внезапно: Ализэ настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как преодолела расстояние, разделявшее поместья. В предвкушении скорого тепла и света она, приободрившись, направилась ко входу для слуг.

Ализэ дважды топнула ногами, чтобы сбить с туфель снег, и постучала в массивную деревянную дверь. Девушка рассеянно подумала, сможет ли на полученные деньги купить кусок шерсти для достойного зимнего пальто.

Может быть, хватит даже на шапку.

Ализэ зажала сумку между ног и обхватила себя руками. В такую погоду оставаться неподвижной было гораздо неприятнее. Ализэ всегда было слишком холодно, однако эта ночь выдалась на редкость морозной. Девушка подняла голову и взглянула на возвышающийся над ней Фоллад Плэйс, его четкий силуэт рельефно выделялся на фоне ночного неба.

Ализэ знала, что незаконнорожденных детей редко воспитывают в столь благородных домах, но поговаривали, что посол Лоуджена был необычным человеком; он заботился о госпоже Худе наравне с остальными своими детьми. И хотя Ализэ сомневалась в правдивости слухов, она не слишком-то задумывалась над ними. Она ведь ни разу не встречалась с госпожой Худой и не считала, что ее собственное мнение по этому поводу может хоть на йоту изменить факты.

А они говорили о том, что Ализэ крупно повезло оказаться здесь.

Среди всех ее заказчиков госпожа Худа была настолько близка к высшему обществу, насколько это вообще было возможно для швеи вроде Ализэ, да и работу она получила только благодаря горничной госпожи Худы, женщине по имени Бахар, остановившей Ализэ как-то раз на площади, чтобы похвалить драпировку ее юбок. Ализэ увидела в этом возможность и не упустила ее; она сообщила женщине, что в свободные часы работает швеей и предлагает свои услуги по отличным ценам. Вскоре после этого Бахар заказала свадебное платье, которым ее хозяйка, госпожа Худа, очень восхищалась на церемонии. Ализэ глубоко вздохнула, успокаиваясь. К этому знаменательному дню она шла долгим и извилистым путем и не собиралась терять времени даром.

Ализэ еще раз постучала в дверь, теперь уже немного сильнее, и на этот раз ей открыли сразу.

– Да, девчонка, я услышала тебя с первого раза, – раздраженно отозвалась госпожа Сана. – Ну входи же.

– Добрый вечер, госпожа, я… – начала было Ализэ и охнула от испуга. Нечто похожее на камешек стукнуло ее по щеке. Девушка подняла голову и посмотрела, не начался ли град, но небо было чистым.

– Ну? Не стой, – махнула ей рукой экономка. – Снаружи жуткий холод, а ты выпускаешь все тепло.

– Да, конечно. Я прошу прощения, госпожа.

Ализэ торопливо переступила порог, но в последний момент интуиция шепнула ей обернуться. Девушка скользнула взглядом по темноте за собой и была вознаграждена – перед ее глазами полыхал один-единственный бесплотный огонек. В следующее мгновение он снова шевельнулся и боднул ее в щеку.

О!

То был не град, а светлячок! Тот же самый, что и раньше? Какова была вероятность, что за такой короткий промежуток времени ее найдут два разных светлячка? Очень маленькая, рассудила Ализэ.

А недалеку…

Ее глаза расширились. Прямо там, в живой изгороди – неужели там кто-то был?

Ализэ повернулась, чтобы задать светлячку вопрос, и тут же замерла, губы ее застыли в немом вопросе. Она с трудом могла поверить в это.

Непостоянное создание исчезло во второй раз. Обескураженная, Ализэ снова перевела взгляд на тени, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь пелену темноты.

Но теперь она ничего не увидела.

– Если мне еще раз придется сказать тебе, чтобы ты зашла внутрь, девчонка, я просто вытолкну тебя за дверь и покончу с этим.

Ализэ вздрогнула, а затем без промедления переступила порог, подавив трепет от прилива тепла к замерзшему телу.

– Простите меня, госпожа… Мне показалось, что я увидела…

Нахмурившаяся госпожа Сана протиснулась мимо нее и захлопнула дверь, едва не прищемив Ализэ пальцы.

– Что? – спросила экономка. – Что ты увидела?

– Ничего, – быстро ответила Ализэ, подтягивая к себе сумку. – Простите меня. Позвольте нам начать.

20

Ночь наступила слишком быстро.

Камран лежал, распростершись на кровати, и угрюмо хмурился. Багровые простыни под ним сбились в кучу. Его глаза были открыты, он неотрывно смотрел вдаль, а тело обмякло, словно погруженное в ванну с кровью.

Принц представлял собой весьма драматическую картину.

Море темно-красного шелка, обволакивающего Камрана, прекрасно гармонировало с бронзовым оттенком его кожи. Золотое сияние искусно расставленных ламп обрисовывало контуры тела, делая его похожим на статую. Но Камран не заметил бы этого, даже если бы захотел.

Эти простыни выбирал не он. Он не выбирал эти лампы, одежду в своем гардеробе, мебель в своей комнате. Все, что принадлежало ему по-настоящему, – мечи, которые он выковал собственными руками и всегда носил с собой.

Все остальное в его жизни было унаследовано.

Каждый кубок, каждая драгоценность, каждая пряжка и сапог имели свою цену, свои обязательства. То было наследие. Камрана не просили выбирать; вместо этого ему приказывали подчиняться, что прежде никогда не казалось ему особо жестоким, ведь жизнь принца была не такой уж трудной. Конечно, ему порой бывало нелегко, но Камран не питал иллюзий. Он не заблуждался настолько, чтобы воображать, будто роль простолюдина сделает его счастливее, не мечтал о скромной жизни с женщиной среднего достатка и слабой образованности.

Камран никогда раньше не подвергал свою судьбу сомнению, потому что она никогда раньше не сковывала его. Он имел все, и не было ничего, что он мог бы пожелать, ибо желать – это удел бедняков, чьим единственным оружием против жестокости мира было воображение.

Камран ничего не желал.

Он мало заботился о еде, ведь она всегда была в изобилии. Он смотрел на материальные блага с презрением, потому что они стали его обыденностью. Золото, драгоценности, самые необычные товары на всем белом свете – если бы принц хоть немного заинтересовался ими, то стоило ему только сказать Хазану, и все желаемое тотчас было бы получено. Но чего стоили подобные мелочи? На кого Камран хотел произвести впечатление побрякушками и безделушками?

Таких не было.

Юноша не выносил разговоров, ибо желающих поговорить с ним всегда было в избытке: посетители, бесконечные приглашения – сотни тысяч, если не миллионы, по всей империи.

Женщины?

Женщин принц желал меньше всего. Ибо что привлекательного в их повальном расположении? Любая подходящая красавица, которую Камран когда-либо встречал, с радостью отдалась бы ему, даже если бы сочла его совершенно недостойным.

Пожалуй, женщины были самой большой напастью принца. Они преследовали его целыми толпами всякий раз, когда Камран по приказу короля был вынужден дать им какой-либо повод. Принц содрогался при одном воспоминании о своих редких, но необходимых появлениях при дворе и на светских мероприятиях. Его душила имитация красоты и плохо замаскированное честолюбие. Камран не был достаточно глуп, чтобы возжелать ту, которая стремилась лишь к его деньгам, власти и титулу.

Сама мысль об этом вызывала у принца отвращение.

Когда-то он подумывал поискать себе спутницу жизни за пределами своего круга, но быстро понял, что никогда не уживется с необразованной женщиной и потому не сможет заглянуть за рамки своего сословия. Камран не выносил глупцов любого сорта; по его мнению, даже самая выдающаяся внешность не могла компенсировать отсутствие мозгов. Принц хорошо усвоил этот урок еще в юности, когда соблазнился исключительно красивым личиком.

С тех пор Камран снова и снова разочаровывался в девушках, которых подсовывали ему их подхалимы-опекуны. И поскольку принц не располагал и никогда не будет располагать уймой свободного времени, чтобы самостоятельно перебирать эти бесконечные полчища женщин, он отбросил все надежды, которые когда-либо возлагал на брак. Исключив возможность семейного счастья, Камран легко примирился со своей судьбой: король и мать выберут ему подходящую невесту – сами. Даже в партнерстве принц научился ничего не желать и ни на что не надеяться, смирившись с тем, что казалось неизбежным. Это был его долг.

Жаль, что объект первого и единственного желания, вспыхнувшего в Камране, сейчас – он взглянул на часы – почти наверняка мертв.

Принц поднялся с постели, накинул халат и подошел к подносу с чаем. Незатейливый сервиз был брошен здесь министром несколько часов назад: серебряный чайник, два невысоких бокала, медная чашка, полная неровных, специально нарезанных кубиков сахара. Была даже маленькая расписная тарелка, на которой лежали толстые финики.

Камран поднял с подноса свою чашку, взвесил ее в руке. Стеклянная емкость была не больше его ладони и формой напоминала песочные часы – без ручки, держать ее можно было только за ободок. Принц сжал чашку в кулаке, обхватывая пальцами ее крохотный корпус. Он размышлял, стоит ли надавить сильнее и раздавить хрупкую утварь, чтобы стекло разлетелось и оцарапало руку. Боль, думал Камран, могла бы пойти ему на пользу.

Принц вздохнул.

Осторожно вернул стакан на поднос.

Потом налил себе холодного чаю, зажал в зубах кусочек сахара и одним махом опрокинул напиток в себя – бодрящая горькая жидкость смягчилась лишь благодаря сладким крупинкам, медленно растворяющимся на языке. Принц слизнул с губ чайную каплю, наполнил крохотную чашку снова и начал медленно расхаживать по комнате.

Остановившись у окна, Камран долго смотрел на луну. Он отпил из чашки. Было уже почти два часа ночи, однако принц не надеялся уснуть. Он не смел сомкнуть глаз. Он боялся того, что может увидеть, если заснет; тех кошмаров, что будут терзать его этой ночью.

Это была его вина.

Он не хотел знать подробностей. Не хотел знать, как за ней придут; не хотел, чтобы ему сообщали, когда все свершится.

Чего Камран не понимал, так это того, насколько ужаснее было оставлять такие подробности на волю воображения.

Он глубоко вздохнул.

И внезапно вздрогнул, услышав яростный стук в дверь.

21

В печи весело потрескивало ревущее пламя – так весело, что Ализэ позавидовала горящим поленьям. Даже после трех часов – она взглянула на часы, было чуть за полночь – пребывания в жарко натопленной комнате девушка не смогла выгнать стужу из своего тела. И вот сейчас она жадно посмотрела, как пламя лижет обугленные дрова, и, обессиленная, прикрыла глаза.

Звук горящего хвороста успокаивал – и в то же время был странным, потому как его хлопки и потрескивания напоминали звук льющейся воды. Если бы Ализэ не знала, что это огонь, то могла бы решить, будто слышит стук моросящего дождя; стаккато, бьющееся о крышу ее комнатки на чердаке.

Как причудливо, подумала девушка, что столь разные по сути элементы могут звучать одинаково.

Ализэ уже несколько минут дожидалась, пока госпожа Худа примерит очередное платье, но ожидание ничуть не тяготило, ведь камин был отличным компаньоном, да и вечер выдался довольно приятный.

Госпожа Худа оказалась совсем не такой, какой ее себе представляла Ализэ.

Девушка услышала скрип двери, и ее глаза сразу же распахнулись; она быстро выпрямилась. В комнату вошла молодая женщина, одетая, как Ализэ надеялась, в последнее платье за этот вечер. Госпожа Худа настояла на том, чтобы примерить каждый предмет своего гардероба, стремясь доказать свою точку зрения, обоснованную еще несколько часов назад.

Но, Боже, это платье в самом деле было отвратительным.

– Вот, – произнесла госпожа Худа, обращаясь к Ализэ. – Видишь? Только по твоей челюсти уже ясно, что оно тебе не нравится, и ты права, презирая такое чудовище. Ты видишь, что они делают со мной? Как заставляют меня страдать?

Ализэ приблизилась к госпоже Худе и медленно обошла вокруг нее, рассматривая платье со всех сторон.

Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, почему госпожа Худа предоставила никому не известному мастеру столь широкие возможности для работы с ее гардеробом. Ализэ поняла почти все, что нужно было понять, уже спустя несколько минут после знакомства с этой девушкой.

И на самом деле это открытие стало облегчением.

– Разве я не напоминаю моржа, обмотанного тканью? – продолжала госпожа Худа. – Я выгляжу дурнушкой в любом платье, видишь? Я либо раздуваюсь, либо съеживаюсь; словно напудренная свинья в шелковых тапочках. Я могу сбежать в цирк, и, смею надеяться, меня туда возьмут, – рассмеялась она. – Клянусь, иногда мне кажется, что моя мать делает это нарочно, просто чтобы позлить меня…

– Простите меня, – прервала ее Ализэ.

Госпожа Худа умолкла – хотя ее рот так и остался открытым от удивления, и Ализэ не могла ее винить за это. Слуги в снодах стояли всего на одну ступеньку выше самых низких отбросов общества, даже Ализэ трудно было поверить в собственную дерзость.

Она почувствовала, как щеки ее запылали.

– Простите меня, правда, – снова повторила Ализэ, на этот раз тише. – Я не хотела показаться невежливой. Просто я молча слушала весь вечер, пока вы пренебрежительно отзывались о себе и своей внешности, и я начинаю беспокоиться, что вы воспримете мое молчание как одобрение ваших заявлений. Пожалуйста, позвольте мне однозначно заявить: ваша критика кажется мне не только несправедливой, но и полностью надуманной. Я умоляю вас никогда больше не делать нелестных сравнений себя с цирковыми животными.

Госпожа Худа уставилась на нее, не мигая, изумление ее достигло наивысшей точки. К огромному разочарованию Ализэ молодая женщина ничего не ответила, и Ализэ охватил нервный трепет.

– Боюсь, я шокировала вас, – тихо произнесла она. – Но, насколько я могу судить, ваша фигура просто божественна. То, что вас так тщательно убеждали в обратном, говорит лишь о том, что вы пострадали от работы безразличных портних, которые не удосужились потратить время и изучить вашу фигуру, прежде чем рекомендовать подходящий фасон. И осмелюсь предположить, что решение ваших проблем довольно простое.

При этих словах госпожа Худа издала преувеличенный вздох, опустилась в кресло и прикрыла глаза от сверкающей люстры над ее головой. Она закрыла лицо ладонью, и из ее уст вырвался один-единственный всхлип.

– Если это действительно так просто, как ты говоришь, то ты должна спасти меня, – заплакала она. – Мама заказывает одинаковые платья для меня и всех моих сестер – только разных цветов, – хотя она знает, что моя фигура заметно отличается от сестринских. Она одевает меня в эти ужасные цвета и отвратительные рюши, а позволить себе услуги настоящей швеи я не могу, ведь денег у меня только на булавки, и я боюсь проронить хоть слово отцу, потому что если мама об этом узнает, то мое положение дома станет только хуже. – Она снова всхлипнула. – А теперь мне совсем нечего надеть на завтрашний бал, и я, как всегда, стану посмешищем всего Сетара. О, ты даже представить себе не можешь, как они меня мучают.

– Ну же, – мягко произнесла Ализэ. – Не нужно так переживать, когда я здесь, чтобы помочь вам. Давайте, я покажу, как можно легко исправить ситуацию.

С драматической неохотой госпожа Худа перебралась на круглый помост, устроенный в гардеробной, чуть не споткнувшись при этом о свои пышные юбки.

Ализэ попыталась улыбнуться госпоже Худе – она подозревала, что они с ней были примерно одного возраста, – когда та ступила на низенькую платформу. Госпожа Худа слабо улыбнулась ей в ответ.

– Я действительно не представляю, как можно спасти ситуацию, – простонала она. – Я надеялась, что успею сшить новое платье к балу, поскольку думала, что до него еще несколько недель, но теперь, когда он уже почти наступил, мама настаивает, чтобы я надела это, – она изобразила гримасу, опустив взгляд на платье, – завтра вечером. Она говорит, что уже заплатила за него, и что если я не надену его, то только потому, что я неблагодарная, и она грозится урезать мои карманные расходы, если я не перестану ныть.

Ализэ с минуту разглядывала свою клиентку; она наблюдала за ней всю ночь, однако почти не проронила ни слова за те три часа, что провела здесь.

Со временем стало очевидно, что госпожа Худа всю свою жизнь страдала от жестокости и неприязни, причем не только из-за своего неудачного рождения, но и за все остальное, что в ней считалось необычным или неправильным. Свою обиду она безуспешно прятала под маской сарказма и плохо разыгранного безразличия.

Ализэ открыла свою сумку.

Она осторожно застегнула игольницу на запястье, затянула вышитый пояс для швейных принадлежностей на талии и размотала измерительную ленту в забинтованных руках.

Ализэ понимала, что госпожа Худа чувствует себя неуютно не только в своем платье, но и в собственном теле, и знала, что ничего не добьется, если сначала не заручится доверием девушки.

– Давайте на время забудем о вашей матери и сестрах, хорошо? – улыбка Ализэ стала чуть шире. – Во-первых, я хотела бы отметить, что у вас прекрасная кожа…

– Разумеется, нет, – машинально ответила госпожа Худа. – Мама говорит, что я получилась слишком смуглой и мне следует чаще умываться. А еще она говорит, что мой нос слишком большой для этого лица, а глаза чересчур маленькие.

Каким-то чудом улыбка Ализэ не дрогнула, хотя все ее тело сжалось от гнева.

– Боже мой! – воскликнула она, стараясь не допустить презрения в голосе. – Какие странные вещи говорит ваша мать. Должна сказать вам, что я считаю ваши черты лица изящными, а цвет кожи очень красивым…

– Значит, ты слепа, – огрызнулась госпожа Худа, хмурясь еще больше. – Я бы попросила тебя не оскорблять меня, говоря мне в лицо неправду. Тебе нет нужды кормить меня ложью, чтобы заработать свои медяки.

Ализэ вздрогнула от этих слов.

Намек на то, что она способна обмануть эту девушку ради денег, слишком сильно ранил гордость Ализэ, однако она понимала, что отвечать на подобные удары не стоит. Нет, Ализэ прекрасно понимала, каково это – испытывать страх; такой страх, что боишься даже надеяться, чтобы потом не разочароваться. Иногда боль делает людей резкими. Поэтому такое поведение было неудивительно, подобно симптому болезни.

Ализэ понимала это и попробовала еще раз.

– Я сказала о вашем сияющем цвете лица, – осторожно произнесла она, – только потому, что хотела заверить вас, что сегодня нам сопутствует удача. Богатые, насыщенные оттенки этого платья сослужат вам хорошую службу.

Госпожа Худа нахмурилась, изучая свое зеленое платье.

Оно было из шелковой тафты, придававшей ткани переливчатый блеск, отчего при определенном освещении цвет казался скорее изумрудным, нежели лесисто-зеленым. Это была совсем не та ткань, которую Ализэ выбрала бы для девушки – она предпочла бы что-то более текучее, например, тяжелый бархат, – но сейчас приходилось довольствоваться тафтой, которую, на взгляд мастерицы, вполне можно было перешить. Однако госпожа Худа оставалась неубежденной, хотя и стала чуть менее агрессивно настроенной.

Это был уже шаг вперед.

– А теперь, – Ализэ осторожно развернула девушку лицом к зеркалу, – я бы попросила вас встать прямо.

Госпожа Худа недоуменно взглянула на нее.

– Я уже стою прямо.

Ализэ заставила себя улыбнуться.

Она шагнула на помост, надеясь, что уже достаточно вошла в доверие за этот вечер, чтобы позволить себе некоторые вольности, – и надавила ладонью на поясницу госпожи Худы.

Девушка ахнула; ее плечи отклонились назад, грудь приподнялась, а позвоночник выпрямился. Госпожа Худа машинально подняла подбородок и с некоторым удивлением оглядела себя в зеркале.

– Смотрите, – произнесла Ализэ, – вы уже преобразились. Но это платье слишком перегружено деталями. Вы очень статная, госпожа. У вас выдающиеся плечи, полный бюст и крепкая талия. Ваша естественная красота заглушается беспорядочностью и ограничениями современной моды. Все эти украшения и воланы, – Ализэ размашистым жестом обвела платье, – призваны подчеркивать достоинства женщин с более скромной фигурой. Ваша же не нуждается в рельефе, и дополнительный объем на плечах и бюсте только перегружает ее. Я бы рекомендовала вам в будущем не обращать внимания на моду, а сосредоточиться на том, что лучше всего дополняет ваши естественные формы.

Не дожидаясь возражений, Ализэ решительно рванула высокую горловину платья, отчего пуговицы на ней разлетелись по комнате, а одна с тупым звоном отскочила от зеркала.

Ализэ уже поняла, что слова в случае с госпожой Худой были не очень действенны. Три часа она молча слушала, как девушка изливает свое расстройство, и теперь пришло время избавиться от него.

Ализэ достала из-за пояса ножницы и, попросив изумленную девушку не двигаться, распорола широкие пышные рукава. Затем отрезала остатки воротника платья, раскроив его от плеча до плеча, аккуратно сняла оборки, нашитые поверх лифа, и распустила вытачки по центру, пережимавшие грудь девушки. Еще несколько взмахов разделителем швов, и Ализэ оторвала ворох плиссированной ткани, позволив юбке свободно расправиться на бедрах. Осторожно, насколько это было возможно с ее перебинтованными пальцами, Ализэ начала драпировать, прикалывать и складывать совершенно новый силуэт платья. Мастерица переделала высокую горловину с рюшами в вырез-лодочку безо всяких украшений; обновила вытачки на лифе, перешив их так, чтобы они подчеркивали самую узкую точку талии девушки, а не сковывали ее бюст; уменьшила чудовищно пухлые рукава до самых простых, приталенных рукавов-браслетов. Юбка же, вместо множества тугих воланов, теперь ниспадала вокруг бедер одной гладкой шелковой волной.

Когда Ализэ наконец закончила, то слегка отступила назад.

Госпожа Худа прикрыла рот рукой.

– О, – выдохнула она. – Ты ведьма?

Ализэ улыбнулась.

– Вам нужно очень мало украшений, госпожа. Вы сами видели, что я ничего не сделала, только убрала отвлекающие детали с платья.

Теперь, когда желание спорить окончательно покинуло ее, госпожа Худа притихла. Она рассматривала себя с осторожным любопытством, сначала водя пальцами по линиям платья, а затем осторожно прикоснувшись к своим скулам.

– Я выгляжу так элегантно, – тихо признала она. – И совсем не похожа на связанного моржа.

– Это не магия, уверяю вас, – ответила ей Ализэ. – Вы всегда были элегантны. Мне лишь жаль, что вас так долго мучили, заставляя думать иначе.

Ализэ не знала, в какое время, наконец, покинула Фоллад Плэйс, но была так вымотана, что у нее кружилась голова. С того момента, когда девушка в последний раз смотрела на часы, прошло не меньше часа, так что было уже далеко за полночь. До звона рабочего колокола оставалось всего несколько часов сна.

Сердце Ализэ ныло в груди.

Девушка заставляла себя разлепить веки, пока шла по дороге, и один раз даже остановилась, чтобы слегка пощипать себя за щеки, когда в тумане ей почудилось, будто она видит на небе две луны.

Ежась от лютого холода, Ализэ несла свою сумку еще бережнее, ведь теперь в ней лежало зеленое платье госпожи Худы, которое предстояло закончить к завтрашнему балу. Бахар, горничная госпожи Худы, должна была прийти за платьем в восемь часов – ровно через час после того, как смена Ализэ закончится.

Она вздохнула и на мгновение уставилась на ледяной шлейф, который рисовало ее дыхание на фоне темноты.

Ализэ сняла с госпожи Худы все необходимые мерки; пять остальных платьев, в соответствии с пожеланиями заказчицы, должны были быть изготовлены так, как сочтет нужным Ализэ. Это было одновременно и благом, и бременем: получая полную свободу творчества, Ализэ возлагала на свои плечи и всю ответственность за создание платьев.

Она была благодарна хотя бы за то, что остальные наряды ожидались не ко следующей неделе. Ализэ уже не представляла, как будет завтра справляться со всей работой, а ведь нужно было еще и попытаться придумать что-нибудь подходящее для бала себе. Ализэ утешила себя мыслями, что ее одежда не будет иметь никакого значения – все равно на нее никто не будет смотреть, и это к лучшему.

Именно в этот момент до ушей девушки донесся необычный звук.

Необычный – потому что не походил на звук, присущий ночи; он, скорее, напоминал скрежет ударившегося камешка, который пронесся в воздухе мимо и исчез.

Но этого было достаточно.

Сон покинул разум девушки, а по телу заструился адреналин, обостряющий чувства. Ализэ не смела сбиться с шага; не смела ни ускориться, ни сбавить темп. Она вполне допускала, что звук могло издать животное. Или крупное насекомое. Она могла бы даже списать все на ветер, но ветра не было.

У Ализэ не имелось никаких доказательств, подтверждающих, что ее внезапный, леденящий душу страх, вызванный подозрением, что кто-то преследует ее, не просто базовый инстинкт, или что ей не стоит воспринимать его всерьез. Что ж, если она дурочка, которая слишком остро реагирует, пусть так и будет.

В этот час Ализэ не хотела рисковать.

Как можно непринужденнее она раскрыла на ходу свой мешок, закрепила игольницу на левом запястье и, вытаскивая из нее острые иголки, стала заправлять их по несколько между костяшками пальцев. Следом она достала швейные ножницы, которые сжала в правом кулаке.

Вскоре Ализэ действительно различила шаги – тихие, почти неразличимые.

Девушка поставила сумку на землю, ощутив, как сильно бьется сердце в груди. Она замерла на тротуаре, грудь ее вздымалась, пока Ализэ усилием воли пыталась успокоиться.

Затем она закрыла глаза и прислушалась.

Судя по шагам, их было несколько. Сколько же? Четыре. Пять.

Шесть.

Кто мог послать шестерых человек в погоню за беззащитной служанкой? Ее пульс учащенно бился, мысли кружились в голове. Только тот, кто знал, кто она такая и чего она может стоить. Их отправили перехватить Ализэ в темное время суток, и они настигли ее здесь – на полпути к Баз Хаусу, вдали от безопасности ее комнаты.

Как они могли узнать, где она находится? Как долго они выслеживали ее? И что еще успели выяснить?

Ализэ открыла глаза.

Она почувствовала, как ее тело напряглось и внезапно обрело твердость и спокойствие. К ней медленно со всех сторон приближались шесть фигур – прячущихся в тенях и черных одеждах.

Ализэ вознесла безмолвную молитву, ибо знала, что еще до конца ночи ей понадобится прощение.

Нападавшие уже окружили ее, когда она наконец нарушила тишину одним кратким словом.

– Подождите.

Шестеро силуэтов удивленно остановились.

– Вы меня не знаете, – тихо произнесла Ализэ. – Вы, без сомнения, не питаете ко мне никакой ненависти. Сегодня вы лишь исполняете свой долг. Я понимаю это.

– К чему ты клонишь? – хрипло спросил один из них. – Давай приступим к делу, если ты все понимаешь. Надо покончить с этим и все такое.

– Я предлагаю вам помилование, – ответила Ализэ. – Я даю вам слово: уходите сейчас, и я пощажу вас. Уходите с миром, и я не причиню вам вреда.

Ее слова были встречены раскатами смеха, хохотом, наполнившим ночь.

– Боже, какая наглость! – воскликнул другой. – Думаю, мне будет жаль убивать тебя сегодня ночью. Но обещаю, что сделаю это быстро.

Ализэ ненадолго прикрыла глаза, ее захлестнуло разочарование.

– Значит, вы решительно отвергаете мое предложение?

– Да, Ваше Высочество, – насмешливо ответил третий, притворно кланяясь. – Мы не нуждаемся в вашей милости этой ночью.

– Очень хорошо, – мягко произнесла девушка.

Она резко вдохнула, раскрыла ножницы в правой руке и сделала выпад, отправляя лезвия в полет, заранее прислушиваясь к звуку их столкновения с плотью. Раздался вопль – и второй человек бросился к ней. Ализэ отпрыгнула, приподняв юбки, и ударила его ногой в челюсть; сила удара отбросила голову мужчины назад так далеко, что девушка услышала, как сломалась его шея, как раз вовремя, чтобы встретить третьего противника, в которого Ализэ метнула швейную иглу, целясь прямо в яремную вену.

Она промахнулась.

Человек зарычал, вырывая иголку из своей плоти, и, выхватив кинжал, с безудержной яростью бросился к девушке. Не теряя времени, Ализэ устремилась вперед, ударила его локтем в селезенку, а затем нанесла несколько ударов в горло, и тщательно расставленные булавки и иглы в ее кулаке раз за разом принялись вгрызаться в его кожу. Когда Ализэ покончила с ним, то все ее иглы остались в шее мужчины.

Он с грохотом рухнул на землю.

Четвертый и пятый атаковали девушку вместе, у каждого из них в руках блестело по скимитару. Ализэ не стала убегать, а бросилась прямо к ним и – в считаных сантиметрах от столкновения – стремительно исчезла, перехватывая их мечи за рукояти и ломая мужчинам запястья, после чего опрокинула обоих на спины. Она снова материализовалась и, подобрав изогнутые мечи, опустилась на одно колено, погружая клинки в грудные клетки их владельцев.

Шестой оказался прямо за ее спиной. Девушка развернулась за мгновение, которое потребовалось ему, чтобы моргнуть, и без предупреждения схватила за горло.

Она подняла мужчину в воздух одной рукой, медленно выжимая жизнь из его тела.

– Теперь, – прошептала она, – расскажи мне, кто тебя послал.

Мужчина отчаянно хватал воздух ртом, лицо его побагровело. С огромным усилием он отрицательно помотал головой.

– Ты был последним из шести, кто приблизился ко мне, – тихо продолжила Ализэ. – А значит, ты либо самый умный, либо самый слабый. В любом случае, ты сослужишь мне службу. Если верно первое, то ты понимаешь, что мне лучше не перечить. Если же второе, твоя трусость сделает тебя более сговорчивым.

– Я не… – с трудом выговорил мужчина, задыхаясь, – я не понимаю.

– Возвращайся к своему хозяину, – произнесла Ализэ. – И скажи, что я хочу, чтобы меня оставили в покое. Скажи, чтобы он посчитал это предупреждением.

Она уронила мужчину на землю, и тот упал, неудачно подвернув лодыжку. Он вскрикнул и захрипел, пытаясь подняться на ноги.

– Прочь с глаз моих, – негромко велела Ализэ. – Пока я не передумала.

– Да, госпожа, сию минуту, госпожа.

И человек заковылял прочь – так быстро, как только позволяла ему больная нога.

Когда он скрылся из виду, Ализэ наконец выдохнула. Она огляделась вокруг, взглянула на трупы, усеявшие улицу. Вздохнула.

Убивать людей Ализэ не нравилось.

Умерщвление любого живого существа было для нее делом нелегким и изнурительным, ибо это вызывало у нее огромную тоску. Она уже много лет старалась лишь ранить, но никогда не убивать. Снова и снова девушка пыталась договориться, старалась всегда быть милосердной.

А они каждый раз смеялись ей в лицо.

Ализэ на собственном опыте убедилась, что к беззащитной девушке маленького роста и низкого положения никогда не относятся всерьез, считая ее глупой и неспособной; в ее доброте видели только слабость.

Большинству людей и в голову не приходило, что сострадание Ализэ было порождено не хрупкой наивностью, а жестокой болью. Она не стремилась окунуться в свои кошмары, пытаясь вместо этого каждый день их перерасти. И все же ни разу ее предложения о милосердии не были приняты. Ни разу еще никто не отбросил свою тьму настолько, чтобы дать Ализэ возможность передохнуть от ее собственной тьмы.

Что же ей оставалось?

С тяжелым сердцем она вытащила свои швейные ножницы из грудной клетки мужчины, вытерла лезвия о его пальто и убрала их обратно в сумку. Она отыскала на булыжнике свою иглу для вышивания, а затем вытащила каждую из булавок из горла еще одного мертвеца, аккуратно очистив их от крови, прежде чем воткнуть в игольницу.

Она спросила себя: придется ли ей снова переехать? Придется ли ей снова искать новое место?

Так скоро?

Она вздохнула еще раз, поправила юбки, затем подхватила сумку и закрыла ее.

Ализэ так устала, что и представить себе не могла, как проделает оставшийся недолгий путь до дома, и все же…

У нее не было ни крыльев, ни кареты, ни лошади, не хватало денег на извозчика и не нашлось бы никого, кто мог бы ее подвезти. У Ализэ была лишь дорога и две ее ноги.

И потому ей пришлось нести себя самой – как обычно.

Одна нога за другой, шаг за шагом. Ализэ должна была оставаться настороже, пока не вернется в Баз Хаус. Надо было не забыть погасить пламя в очаге на кухне, но она справится с этим. Как-нибудь она со всем справится. Возможно, только тогда она наконец-то сможет…

Ализэ ахнула.

Перед глазами мелькнула вспышка света – появилась и сразу же пропала.

Девушка медленно моргнула. Глаза пересохли и отчаянно нуждались в отдыхе. Боже, она так устала для этого.

– Я требую, чтобы ты показался, – с досадой произнесла она. – Я сыта по горло этой игрой. Покажись или дай мне пойти своей дорогой. Я прошу тебя.

И в этот момент из воздуха внезапно материализовалась фигура. Это был юноша – Ализэ поняла это по силуэту, хотя и не смогла разглядеть его лица, – и он опустился перед ней на одно колено.

– Ваше Величество, – негромко поприветствовал он.

22

Сходит ли он с ума? Камран терялся в догадках.

Кто мог стучаться в его дверь в этот час? Принц бы наверняка знал, если бы дворец находился в осаде, ведь так? Да и безумия и суматохи, без сомнения, было бы больше. Камран не заметил ничего подозрительного, когда несколько минут назад смотрел в окно. Тем не менее он поспешно оделся и уже натягивал сапоги, когда стук стал громче. В этом не было нужды, но Камран все-таки затянул пояс с мечом на талии: это была привычка, настолько укоренившаяся, что избавиться от нее не удавалось даже теперь.

Наконец принц добрался до двери и, едва открыв ее, внезапно ослеп. Кто-то набросил ему на голову мешок, а второй схватил за руки, больно скрутив их за спиной.

Камран вскрикнул, в первый момент оцепенев от шока и растерянности, но после опомнился и с силой откинул голову назад, сломав нос удерживавшей его громадной фигуре. Мужчина зарычал от злости, однако хватки не ослабил; что еще хуже: второй нападающий сразу же затянул мешок на шее Камрана и стал его душить.

Принц открыл было рот, чтобы вдохнуть, и ощутил вкус кожи: кто-то сунул ему в рот камень с внешней стороны мешка, закрепив его для надежности полоской ткани, которой теперь обвязывали голову. Камран попытался закричать или выплюнуть камень, но смог издать только приглушенные звуки протеста. Он метался из стороны в сторону, извиваясь изо всех сил, однако оба похитителя крепко держали принца: один прижимал его руки к телу в неестественном положении, а второй связывал.

Стало очевидно, что этим людям приказали только похитить Камрана, а не убить, иначе он был бы уже мертв.

И вот здесь у принца появлялось преимущество.

Им велели сохранить ему жизнь, а для Камрана его жизнь мало чего стоила, и он был вполне готов потерять ее в борьбе за свободу.

А еще он был не прочь подраться.

Весь этот день принц сдерживал свой гнев, пытаясь обуздать бурю в груди. И это событие стало облегчением для него – теперь он мог выпустить ярость на свободу.

Камран изо всех сил пнул напавшего сзади между ног. Мужчина вскрикнул и ослабил хватку настолько, что юноша получил крохотный рычаг, которым не преминул воспользоваться сполна, обрушив на второго похитителя всю тяжесть своего плеча, а затем и колена. За считаные секунды принцу удалось высвободить запястья из не до конца завязанных узлов, однако Камран все еще не видел, куда бьет; он наносил удары без оглядки, не заботясь о том, куда попадают его кулаки и сколько ребер он сломал.

Когда принц оттеснил обоих мужчин достаточно, чтобы улучить момент и сорвать с себя мешок, то стремительно выхватил меч, моргая от резанувшего глаза яркого света и втягивая воздух.

Он двинулся к нападающим со всем возможным спокойствием, оценивая их на ходу. Один был крупным, второй – средней комплекции. Оба согнулись почти вдвое и тяжело дышали, из ртов и носов текла кровь.

Тот, что покрупнее, бросился на принца, и Камран ловко крутанулся на месте, используя собственный вес этого человека, чтобы перебросить его через плечо и повалить на пол. Нападавший приземлился на спину с гулким треском, вышибив ударом не только воздух из легких, но и, возможно, позвонки из своего позвоночника.

Камран крепче сомкнул пальцы на рукояти меча и ринулся на второго человека. Тот нервно бросил взгляд на неподвижную фигуру своего товарища, прежде чем встретиться взглядом с принцем.

– Пожалуйста, сир, – взмолился он, поднимая обе руки в воздух, – мы не желаем вам зла, мы просто делали то, что нам сказали…

Камран схватил мужчину за шиворот и прижал острие клинка к горлу второго до крови. Мужчина завыл.

– Кто послал вас сюда? – гневно бросил Камран. – Что вам от меня нужно?

Негодяй покачал головой; принц прижал лезвие сильнее.

Мужчина зажмурил глаза.

– Пожалуйста, сир, мы…

– Кто тебя послал? – выкрикнул Камран.

– Это сделал я.

Камран отбросил мужчину в сторону, так внезапно, словно его подожгли. Похититель рухнул на пол, а принц медленно обернулся: изумление почти лишило его возможности двигаться. С меча стекла капля крови, приземлившаяся на его сапог.

Камран встретился взглядом с глазами деда.

– Ты присоединишься ко мне прямо сейчас, – заявил король, – нам нужно многое обсудить.

23

Ошеломленная, Ализэ удивленно воззрилась на склонившуюся перед ней фигуру.

– Простите меня, – тихо сказал незнакомец. – Я лишь хотел быть рядом с вами на случай, если вам понадобилась бы помощь сегодня, – что, очевидно, не так. – Даже в тени Ализэ увидела вспышку его улыбки. – Мой светлячок, однако, очень привязался к вам и настойчиво ищет вашего внимания при каждом удобном случае.

– Так это твой светлячок?

Незнакомец кивнул.

– Обычно она более послушна, но когда видит вас, то, кажется, совсем забывает обо мне и последние два дня пристает к вам вопреки моему желанию. Впервые она ослушалась меня в тот вечер, когда вы познакомились с ней в Баз Хаусе – она прошмыгнула в дверь кухни, хотя я категорически запретил ей это делать. Я прошу прощения за любое разочарование, вызванное ее импульсивностью.

Ализэ все еще озадаченно смотрела на юношу.

– Кто ты? Откуда ты меня знаешь? Как ты понял, что мне может понадобиться помощь сегодня вечером?

Незнакомец широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами в темноте. Затем вытянул вперед руку в перчатке, на которой лежала маленькая стеклянная сфера, не больше двух сантиметров в диаметре.

– Во-первых, – произнес он. – Это вам.

Ализэ лишилась дара речи.

Она сразу же поняла, что это за предмет: он назывался «ностас» – от старого туланского слова, означающего «доверие». Сказать, что ностасы были редкостью, значило сильно преуменьшить истину. Ализэ не видела их с самого детства; она думала, что почти все они были утеряны во времени.

С осторожностью девушка приняла подарок.

За всю историю человечества было создано всего несколько ностасов, ведь для создания их требовалась древняя магия, которой владели только прорицатели. Родители Ализэ часто говорили ей, что магия в Тулане более сильная, чем в Ардунии, ибо южная империя, хоть и была небольшой, имела мощную концентрацию минерала магии в своих горах и, благодаря этому, гораздо большее число прорицателей. Много джиннов сбежало в Тулан во время первых войн с глиной именно из-за магии; горы влекли их и наделяли силой.

Такие рассказы слышала Ализэ.

Считалось, что те немногие ностасы, которые когда-либо появлялись в Ардунии, были украдены из Тулана; несколько памятных сувениров, оставшихся после многочисленных неудачных войн.

Как этот незнакомец получил нечто столь ценное, Ализэ даже представить себе не могла.

Она изумленно посмотрела на него снова.

– Это для меня?

– Пожалуйста, считайте это знаком моей преданности, Ваше Величество. Держите его всегда при себе, чтобы не сомневаться, враг перед вами или друг.

Глаза Ализэ заслезились от неожиданных эмоций.

– Спасибо, – прошептала она. – Я не знаю, что и сказать.

– Тогда я буду настолько смел, что попрошу у вас прощения. Вы страдали все эти годы в одиночестве, не ведая, сколько нас было занято вашими поисками. Мы так благодарны, что наконец нашли вас.

– Мы?

– Да. Мы. – Мелькнула еще одна вспышка улыбки, хотя и мрачноватой. – Я совсем недавно узнал, где вы находитесь, Ваше Величество, и каждый день ждал подходящего момента, чтобы приблизиться к вам. Все это время я следил за вами, чтобы предложить вам защиту, если она понадобится.

И пока юноша говорил, ностас тепло светился в руке. Ализэ знала, что, если незнакомец солжет, сфера обратится льдом. Мысли девушки кружились так быстро, что она едва могла дышать.

– Поднимись, – прошептала она.

Юноша повиновался и медленно выпрямился, его плечи оказались куда шире, чем Ализэ показалось вначале.

– Выйди на свет, – попросила она.

Незнакомец шагнул к ближайшему газовому фонарю, где его бледные волосы и глаза запылали в свете пламени. Он был хорошо одет и подтянут; одежда его была пошита из тонкой ткани, а пальто из верблюжьей шерсти идеально подогнано по фигуре. Если бы не ностас, то Ализэ бы ни за что не поверила, что этот юноша сражается за ее дело – он выглядел слишком сытым.

И теперь Ализэ пыталась понять, что же ей с ним делать.

Но чем дольше она смотрела, тем больше видела. Юноша обладал странной красотой: его лицо складывалось из множества мелких недостатков, которые вместе создавали нечто весьма любопытное.

Нечто сильное.

Странно, но его черты чем-то напомнили ей Омида – смуглый цвет кожи, щедрая россыпь веснушек на лице. Лишь бледные волосы не позволяли юноше выглядеть уроженцем юга.

Ализэ глубоко вздохнула, приводя мысли в порядок.

– Вероятно, вы не помните мою мать, – тихо произнес молодой человек, – но она была придворной дамой. Это было уже после заключения Огненного Соглашения, когда джиннам наконец-то позволили свободно присоединяться ко двору; но к тому времени она уже настолько привыкла скрывать свою сущность, что по-прежнему держала это в секрете.

Память Ализэ зашевелилась. В этой истории было что-то знакомое, и ностас в ладони снова потеплел.

– В один из своих частых вечеров при дворе, – продолжал юноша, – моя мать услышала, как покойная королева рассуждала о пророчестве, и тогда она поняла, что…

– Пророчестве? – нахмурившись, перебила его Ализэ. – Пророчестве обо мне, ты хочешь сказать?

Юноша замолчал. Долгое мгновение он ничего не говорил.

– Что… – начало было Ализэ.

– Вы должны принять мои многочисленные извинения, Ваше Величество. – Теперь его голос звучал обеспокоенно. – Я и не подозревал, что вам не рассказали.

Сердце Ализэ заколотилось сильнее.

– Не рассказали о чем?

– Боюсь, я снова должен попросить у вас прощения, потому что эта история довольно длинна, и сегодня нам уже не хватит времени, чтобы я мог поведать ее. Я обещаю объяснить вам все более подробно, как только вы окажетесь в безопасности. Но сегодня я не могу отсутствовать слишком долго, иначе меня хватятся.

И снова ностас запылал жаром.

– Я понимаю, – вздохнула Ализэ.

Пророчество. Знали ли о нем родители? Было ли оно истинной причиной, по которой Ализэ спрятали? Почему всех, кто ее знал, убили?

– Позвольте мне только добавить, что когда-то давно моя мать была знакома с вашими родителями, – сказал юноша. – Она была их глазами и ушами в стенах дворца и часто посещала ваш дом, принося с собой вести, которые удавалось добыть при дворе. Иногда она брала с собой и меня. Я не смею надеяться, что вы помните меня, Ваше Величество…

– Нет, – прошептала Ализэ, ее голос окрасило неверие. – Неужели это ты? Возможно ли, что это ты когда-то учил меня играть в валеты?

Вместо ответа улыбающийся юноша полез в карман и протянул ей лесной орех.

Ализэ охватило болезненное чувство; облегчение было настолько велико, что она не могла даже осознать его размеры.

Ей хотелось расплакаться.

– Я ждал новостей о вашем обнаружении, приблизившись к короне так же тесно, как когда-то моя мать. Когда я узнал о вашем появлении, то сразу начал предпринимать меры для вашего безопасного перемещения. Я полагаю, вы уже получили приглашение на бал, который состоится завтра вечером?

Ализэ, все еще ошеломленная, на мгновение замолчала.

– Бал? – выдала она наконец. – Ты… Это устроил ты?

Юноша покачал головой.

– Идея принадлежала тому ребенку. Я же увидел возможность и помог. Обстоятельства сопутствуют нам.

– Боюсь, я лишилась дара речи, – тихо произнесла Ализэ. – Я могу только поблагодарить тебя. Мне трудно придумать, что я могу добавить к сказанному.

И в знак доброй воли она сняла сноду.

Юноша встрепенулся, делая шаг назад. Он устремил на Ализэ изумленный взор, в котором плескалось что-то, похожее на страх. Девушка наблюдала за тем, как незнакомец пытается рассмотреть ее, не подавая виду, что вообще смотрит, и от этого ей стало почти смешно.

Ализэ слишком поздно поняла, что поставила его в неловкое положение. Наверняка юноша подумал, что она ждет его реакции.

– Я знаю, что из-за моих глаз на меня трудно смотреть, – мягко признала Ализэ. – Хотя я и не совсем понимаю, почему они такие. Я полагаю, что на самом деле мои глаза карие, но временами ощущаю резкую боль в голове, подобную удару стужи. Думаю, их естественный цвет губит воздействие холода, и поэтому они мерцают. Надеюсь, ты сможешь не обращать внимания на мои странности.

Юноша изучал ее так, словно пытался запечатлеть образ в своей памяти, а затем резко отвел взгляд в сторону, на землю.

– Вы не выглядите странно, Ваше Величество.

Ностас засветился теплом.

Ализэ улыбнулась, возвращая сноду на место.

– Ты сказал, что предпринимаешь меры для моего безопасного перемещения – что это значит? Куда ты хочешь отвезти меня?

– Боюсь, я не могу этого сказать. Пока будет лучше, если вы будете знать как можно меньше, на случай, если наши планы сорвутся и вас задержат.

И снова ностас стал теплым.

– Тогда как я узнаю, где тебя найти?

– Вам не нужно этого делать. Очень важно, чтобы вы пришли на бал завтра вечером. Вам нужна какая-нибудь помощь в этом?

– Нет. Думаю, нет.

– Очень хорошо. Когда наступит подходящий момент, вас разыщет мой светлячок. Она укажет вам путь. Простите меня, Ваше Величество, – он поклонился. – Время уходит с каждой минутой, и мне пора уходить. Я и так сказал уже слишком много.

Юноша повернулся, чтобы уйти.

– Подожди, – попросила Ализэ, хватая его за руку. – Скажи мне хотя бы свое имя.

Он смотрел на ее перевязанную руку слишком долго, прежде чем поднять голову.

– Я Хазан, Ваше Величество, – произнес он. – И вы можете положиться на меня во всем.

24

Камран не проронил ни единого звука за все время длинного пути с Заалом, в голове крутились мысли о смятении и предательстве. Принц поклялся себе не делать поспешных выводов, пока не услышит объяснения от короля, но игнорировать бурлящий в крови гнев с каждой минутой становилось все труднее, ведь направлялись они, похоже, совсем не в покои Заала, как Камран предположил вначале. Теперь он совершенно не представлял, куда его ведут.

Ни за что в жизни принц не смог бы подумать, что король пошлет наемников в его покои глубокой ночью.

Почему?

Что такого случилось в их отношениях за столь краткий промежуток времени, что вдохновило деда на подобную жестокость? На такое безумие?

К счастью, Заал не заставил принца долго гадать.

Чем дольше они шли, тем темнее и холоднее становилось пространство вокруг, извилистый путь был одновременно знакомым и тревожащим. Камран бродил по этим коридорам лишь несколько раз, ведь ему редко доводилось бывать в дворцовых подземельях.

По позвоночнику прокатилась волна паники.

Король Заал находился в нескольких шагах впереди него, когда принц услышал стон открывающейся металлической клетки – раньше, чем увидел ее грубую конструкцию. Три факела, зажженные в ожидании принца, и без того производили неприятное впечатление, но то, что свет резко высвечивал грубые, иссеченные чьими-то когтями углы этой зловещей камеры, делало ужас почти осязаемым. Страх и замешательство Камрана еще больше усилились, когда он увидел под ногами ровную струйку непонятной жидкости, а в нос ударил запах гнили.

Принц шагнул в этот кошмар наяву.

Наконец король повернулся лицом к внуку, а Камран, который даже сейчас должен был склониться перед своим повелителем, остался недвижим.

Не стал он и убирать меч в ножны.

Заал устремил взгляд на этот меч, оценивая дерзость юноши. В тенях Камран различил едва сдерживаемый гнев в глазах деда, возмущение, которое тот почти не скрывал.

И, вне всякого сомнения, подобные чувства отражались на лице самого Камрана.

– Как твой король, – холодно произнес старик, – я обвиняю тебя в измене…

– Измене?! – воскликнул Камран. – На каком основании?

– …и приговариваю тебя к бессрочному заключению в королевских подземельях, откуда ты будешь освобожден только для исполнения своих обязанностей, во время которых будешь неустанно находиться под строжайшим контролем, после чего будешь возвращен…

– Вы приговорите меня к такой участи без суда и следствия, Ваше Величество? Без доказательств? Вы сошли с ума?

Заал сделал резкий вдох, от оскорбления его подбородок вздернулся.

Прошло мгновение, прежде чем он заговорил.

– Как твой король, я считаю, что за твою вину ты лишаешься права на суд. Но как твой дед, – добавил он с необычайным спокойствием, – я предоставляю тебе эту единственную встречу, за время которой ты можешь попытаться оправдать себя. Если ты не сумеешь доказать свою невиновность сейчас, я прикажу стражникам без промедления заковать тебя в кандалы. Если же ты будешь настаивать на пересмотре приговора за столь отвратительное преступление, то будешь подвергнут полноценному наказанию за измену и казнен на восходе солнца. Тогда ты примешь достойную смерть от меча, в месте, которое еще предстоит определить, твоя голова будет отсечена от тела и насажена на пику на семь дней и семь ночей, дабы вся империя стала тому свидетелем.

Удар, нанесенный ему этим заявлением, Камран ощутил всем телом; он почувствовал, как его пронзила ошеломляющая боль, проделавшая в душе дыру.

Его дед – человек, который воспитал принца и научил его почти всему, что тот знал, который всю жизнь служил ему примером для подражания, – угрожал Камрану казнью? То, что король был способен на такую жестокость по отношению к близким, казалось непостижимым, но еще больше принца сокрушало то, что он не мог понять, за что Заал хотел с ним так поступить.

Измена?

На мгновение Камран усомнился, не донес ли на него министр обороны, однако принцу с трудом верилось, что этот жирдяй обладает достаточным влиянием, чтобы повергнуть Заала в такой гнев. Камран, вероятнее всего, узнал бы об этом при свете дня; его бы отчитали и отпустили восвояси, сделав предостережение вести себя подобающе.

Но сейчас…

Сейчас причина была в чем-то другом. Король поручил вооруженным людям доставить внука сюда прямиком из спальни глубокой ночью, и за этим крылось нечто большее, чем пара минут в приемных покоях.

Разве нет?

Между ними повисло напряженное молчание, долгая минута, когда Камран вынужденно примирялся с наихудшим исходом. Камран был принцем, несомненно, – но прежде всего он оставался солдатом, и это был не первый раз, когда он сталкивался с подобной жестокостью.

– Признаюсь, – с вынужденным спокойствием произнес он, – я не имею представления, Ваше Величество, как защитить себя от столь необоснованных обвинений. Даже эти долгие минуты молчания не смогли заставить мое воображение придумать подходящее объяснение вашим обвинениям. Я не в силах оправдать то, что и не надеюсь понять.

Король издал сердитый смешок, в котором сквозило неверие.

– Значит ты отрицаешь все обвинения, выдвинутые против тебя? Ты не предпримешь никаких попыток оправдаться?

– У меня нет оснований оправдываться, – резко ответил Камран, – ибо я не знаю, почему стою здесь перед вами, и почему вы послали в мои покои людей, чтобы задержать меня столь бесчеловечным образом. Поведайте мне, пожалуйста, каким образом я совершил измену? В какой момент это произошло?

– Ты продолжаешь притворяться невеждой? – гневно отозвался Заал, его правая рука на золотом скипетре сжалась. – Ты оскорбляешь меня даже сейчас, прямо в лицо?

Челюсть Камрана напряглась.

– Теперь я вижу, что вы уже приняли решение не в мою пользу. То, что вы отказываетесь даже сообщить мне, какое преступление я совершил, доказывает это. Если вы желаете заточить меня в темницу, да будет так. Вы получите мою голову, если хотите ее. Не беспокойтесь, я не окажу сопротивления, Ваше Величество. Я не ослушаюсь приказа своего короля.

Принц наконец убрал меч в ножны и поклонился. Он не отрывал взгляда от грязного, покрытого выбоинами каменного пола подземелья, казалось, целое столетие, но в реальности прошло лишь несколько минут. Или секунд.

Когда король наконец заговорил, голос его был глух.

– Девушка не умерла, – произнес он.

Камран поднял голову. Прошло мгновение, прежде чем он смог заговорить: голова закружилась, и на какой-то миг принц утратил равновесие.

– Вы не убили ее?

Заал, не мигая, смотрел на принца.

– Ты удивлен.

– Воистину, это так. – Камран замешкался. – Хотя я не понимаю природу подобной непоследовательности. Конечно, мне глубоко любопытно узнать, почему вы решили сохранить жизнь этой девушки, но еще мне не терпится понять, Ваше Величество, скоро ли эти гротескные покои станут моим домом, и сейчас последний пункт полностью и безраздельно занимает мое внимание.

Король вздохнул.

Он прикрыл глаза и прижал кончики пальцев к виску.

– Сегодня ночью я послал за ней шесть человек. И девушка не умерла.

Застывшие шестеренки в мозгу Камрана начали медленно проворачиваться. У его заржавевшего разума имелись свои оправдания: час стоял поздний; принц был измотан; его сознание все еще занимали недавние попытки защититься от внезапного нападения, совершенного по приказу его собственного деда. Камран так удивился, что ему потребовалось время, чтобы осознать услышанное.

А когда понимание настигло его, то дыхание, казалось, покинуло тело принца. Камран прикрыл глаза, в костях его разжегся новый гнев, который перемешивался с возмущением. Когда принц заговорил, в голосе его оказалось столько холода, что он едва узнал себя.

– Вы решили, что я предупредил ее.

– Более того, – ответил король. – Я думаю, ты помог ей.

– Какое чудовищное предположение, Ваше Величество. Сама эта мысль абсурдна.

– Сегодня ночью минуло довольно много минут, прежде чем ты открыл свою дверь, – заметил Заал. – Мне интересно: в это время ты все еще пробирался обратно в свои покои? Во мраке ночи, вытащенный из своей постели, ты стоишь передо мной полностью одетый, при мече и ножнах. Неужели ты думаешь, что я поверю, будто ты спал?

Камран рассмеялся. Он смеялся словно безумец.

– Ты отрицаешь это? – потребовал король.

Принц бросил на деда яростный взгляд, в теле его вспыхнула жгучая ненависть.

– Всей душой. То, что вы даже допускаете подобное недостойное поведение с моей стороны, настолько оскорбительно, что поражает меня до глубин безумства.

– Однако ты был полон решимости спасти ее.

– Я всего лишь просил вас пощадить жизнь невинной! – вскричал Камран, не пытаясь более сдерживать свой пыл. – Это была простейшая просьба о человечности, не более того. Вы считаете меня настолько слабым, чтобы пойти против приказа, изданного королем моей собственной империи? Вы считаете меня настолько слабым умом и слабым духом?

Впервые в жизни Камран увидел, как его дед пошатнулся. Старик открывал и закрывал рот, с трудом подбирая нужные слова.

– Я… я в самом деле обеспокоился, – произнес наконец Заал, – что мысли о ней слишком занимают тебя. Я также слышал о твоей безрассудной выходке по отношению к министру обороны, который, несмотря на твою нескрываемую неприязнь к этому человеку, является старейшиной Дома Кетаб, и ты повел себя мятежно по отношению к нему…

– И вы послали вооруженных людей к моей двери? Приговорили меня к бессрочному заключению без суда и следствия? Готовы были рискнуть моей головой из-за простого предположения, вызванного недоразумением? Кажется ли вам это достойной реакцией на ваши опасения, Ваше Величество?

Король отвернулся, прижимая два пальца к сомкнутым губам. Казалось, он погрузился в раздумья.

Камран же, напротив, дрожал от ярости.

События этого вечера вдруг показались ему настолько неправдоподобными, настолько невозможными, что принц с опаской подумал, не лишился ли он разума.

Это правда, что втайне он размышлял о том, чтобы воспротивиться приказу деда найти себе жену. Правда и то, что в момент безумия принц хотел предупредить девушку и даже грезил о ее спасении. Однако в глубине души Камран всегда знал, что эти порывы были порождены лишь мимолетными эмоциями; что это были поверхностные чувства, которые не могли соперничать с той глубокой преданностью, которую принц испытывал к своему королю, к своему дому и к своим предкам.

К своей империи.

Камран никогда бы не пошел наперекор деду и его планам – ни ради девушки, которую он не знал, ни ради человека, который был для него отцом больше, чем его собственный.

Это предательство… Его нельзя было вынести.

– Камран, – сказал наконец король. – Ты должен понять. Девушка была подготовлена. Она была вооружена. Колотые раны указывают на то, что она имеет весьма необычное оружие, которое наверняка было предоставлено ей третьей стороной, имеющей доступ к разнообразному арсеналу. Было предсказано, что у нее будут грозные союзники…

– И вы решили, что одним из этих союзников могу быть я?

Лицо Заала потемнело.

– Твои нелепые, детские выходки – твое ревностное желание сохранить ей жизнь, даже зная, что она может стать погибелью моей, – не оставили мне иного выбора, кроме как задуматься об этом. Как она смогла избавиться от шести вооруженных мужчин без посторонней помощи? Пятерых она просто убила, а последнего пощадила только для того, чтобы отправить назад с предупреждением…

– Эта девушка – джинн! – прокричал Камран, с трудом переводя дыхание из-за тисков, сжимавших его грудь. – Она – наследница своего королевства. Даже если не принимать во внимание тот факт, что она обладает сверхъестественной силой и скоростью и может по желанию становиться невидимой, она, безусловно, обучалась самообороне с самого раннего возраста, как и я. Не кажется ли вам, что я тоже смогу защититься от шести бандитов, Ваше Величество? Или вы правда думали, что убить королеву будет так легко?

Король внезапно разгневался.

– Ты – законный наследник величайшей империи во всем известном мире! – закричал он. – Ты рос во дворце с лучшими наставниками и мастерами. А она – осиротевшая, необразованная служанка, последние несколько лет проведшая на улице…

– Вы забываете, Ваше Величество, – едко заметил Камран. – Вы же сами говорили, что она не обычная девушка. Более того: я предупреждал вас. Я сказал вам, что она говорит по-фештунски. Я с самого начала поделился с вами подозрениями относительно ее способностей и интеллекта. Я видел, как она расправилась с тем беспризорником, словно он был веточкой, а не деревом. Я слышал, как она разговаривает; она умна и понятлива, что опасно для девушки в сноде…

– Я скажу, дитя, что ты немало знаешь о женщине, которую так рьяно отрицаешь, защищаясь.

И тут по телу Камрана пронеслась такая волна ярости, прорвавшаяся сквозь него со злобой, что начисто лишила его тепла. Вслед за ней принц ощутил лишь холод.

Онемение.

Он опустил глаза в пол, пытаясь отдышаться. Камран поверить не мог в то, что сам затеял этот разговор, хотя сильно сомневался, что сможет выдержать еще какие-либо подозрения деда.

Преданность, длинною в жизнь, оказалось так легко забыть.

– Вы недооценили ее, – тихо произнес принц. – Вам стоило послать двадцать человек. Вы должны были предугадать ее изобретательность. Вы совершили ошибку, и вместо того, чтобы признать вину, решили обвинить во всем своего внука. Как легко вы осуждаете меня. Неужели я так вам мешаю, сир?

– Думаешь, я испытал удовольствие, принимая это решение?! – воскликнул король Заал. – Я сделал то, что должен был, – то, что считал правильным, учитывая обстоятельства. Если бы ты помог девушке сегодня ночью, то стал бы предателем своей короны, своей империи. Я оказал тебе милость, приговорив к столь мягкой участи, ибо в темнице, по крайней мере, ты в безопасности. Если бы о твоей измене узнала общественность, ты бы в мгновение ока был обезглавлен толпой. Разумеется, ты понимаешь, – продолжил король, – что мой долг перед империей превыше всего, какими бы мучительными ни оказались его последствия. Воистину, ты должен знать это лучше остальных. – Заал потряс головой. – Ты зашел слишком далеко, Камран. Ты не в состоянии поверить, что мне пришлось не по душе подозревать тебя в этом, а я отказываюсь слушать дальше эту драматическую бессмыслицу.

– Драматическую бессмыслицу? – изумился принц. – Вы считаете меня драматичным, Ваше Величество, за то, что я возмущен вашей готовностью приговорить меня к этому, – он жестом обвел мрачную камеру позади себя, – без малейших реальных на то доказательств?

– Ты забыл, что сначала я предоставил тебе возможность оправдаться.

– В самом деле, вы позволили мне сперва защититься от злобного нападения, организованного самим Его Величеством…

– Довольно! – сердито оборвал его дед, подняв голос на целую октаву. – Ты обвиняешь меня в том, чего не понимаешь, дитя. Решений, которые мне пришлось принимать во время правления, вещей, которые я должен был совершить ради защиты трона, достаточно, чтобы вечно питать твои ночные кошмары.

– Боже, какие радости ожидают меня впереди.

– Ты смеешь глумиться? – мрачно осведомился король. – Ты меня удивляешь. Ни разу я не заставил тебя поверить, что править империей будет легко или, хотя бы на мгновение, приятно. Воистину, если корона не убьет тебя первым, то сделает все возможное, чтобы завладеть тобой – и телом, и душой. Этим королевством никогда не будут править слабые сердцем. Только от тебя зависит, найдешь ли ты в себе силы, необходимые, чтобы выжить.

– И это все, что вы думаете обо мне, Ваше Величество? Вы считаете меня слабым сердцем?

– Да.

– Понятно.

Принц рассмеялся, а затем провел руками по лицу, по волосам. Он вдруг так устал, что задался вопросом, не было ли все это просто сном, наваждением.

– Камран.

Что это было за чувство? Это напряжение в груди, это жжение в горле? Неужели так жгло предательство? Или то было разбитое сердце? Почему Камран вдруг ощутил, что может заплакать?

Нет, он не заплачет.

– Ты думаешь, что сострадание ничего не стоит, – жестко произнес его дед. – Считаешь, что пощадить невинную жизнь легко; что поступить иначе – проявление бесчеловечности. Но ты еще не понимаешь, что тебе доступна роскошь сострадания, потому что я вместо тебя несу груз всех жестокостей, необходимых для выживания миллионов. Я разгоняю тьму, – сказал король, – чтобы ты мог наслаждаться светом. Я уничтожаю твоих врагов, чтобы ты мог царствовать. И все же теперь, в своем невежестве, ты решил возненавидеть меня за это; ты намеренно не понимаешь моих мотивов, хотя в душе прекрасно осознаешь, что все, что я когда-либо делал, было направлено на сохранение твоего благополучия, твоего счастья и твоего процветания.

– Вы в самом деле так думаете? – тихо спросил Камран. – То, что вы говорите, правда?

– Ты знаешь, что это правда.

– Как же, скажите мне, вы обеспечите мне благополучие и счастье, если угрожаете отрубить мне голову?

– Камран…

– Если вам больше нечего добавить, Ваше Величество, – принц поклонился, – то я удаляюсь в свои покои. Это была утомительно долгая ночь.

Камран был уже на полпути к выходу, когда король окликнул его.

Принц помедлил, сделал глубокий вдох.

– Да, Ваше Величество? – спросил он, не оборачиваясь.

– Удели мне еще минуту, дитя. Если ты действительно хочешь заверить меня в своей верности империи…

Камран резко развернулся, почувствовав, как напряглось его тело.

– …то есть одно важное дело, которое я желаю поручить тебе сейчас.

25

Ализэ стояла на коленях в углу большой гостиной; рука ее застыла на щетке, а лицо было так близко к полу, что девушка почти видела свое отражение в блестящем камне. Она не смела дышать, слыша знакомый звук наполняющейся чаем чашки; то был бурлящий поток воздуха, настолько хорошо известный Ализэ, что она знала его словно свое собственное имя. Если не считать воды, Ализэ никогда не заботилась о еде или питье, но чай она любила, как никто в Ардунии. Чаепитие здесь настолько укоренилось в культуре, что было таким же привычным делом, как и дыхание, даже для джиннов, и от того, что девушка находилась сейчас так близко к этому напитку, в груди у нее все трепетало.

Разумеется, Ализэ не полагалось быть здесь.

Ее послали вычистить этот уголок только из-за того, что в окно влетела большая птица, которая тут же испражнилась на мраморный пол.

О том, что в гостиной будет сама герцогиня Джамила, Ализэ не знала.

Не то, чтобы ей грозили неприятности за выполнение своей работы, однако девушка беспокоилась, что если кто-нибудь увидит ее в одной комнате с хозяйкой Баз Хауса, то тут же выгонит отсюда и отправит куда-нибудь еще в доме. Слугам не разрешалось подолгу задерживаться в залах, где находились господа. Ализэ должна была закончить работу и убраться отсюда как можно скорее, однако вот уже пять минут она терла одно и то же чистое место.

Ей не хотелось уходить.

Девушка еще ни разу не видела герцогиню Джамилу вблизи, и, хотя сейчас она не могла разглядеть женщину как следует, любопытство росло с каждой секундой. Из-под изящных резных ножек диванов Ализэ была видна лишь горизонтальная полоска. Время от времени герцогиня внезапно приподнималась, а затем снова садилась. Затем снова вставала – и меняла место.

Ализэ была очарована.

Вскоре в ее поле зрения попала другая полоска, в которой оказался виден подол платья герцогини; затем – носки ее туфель, когда она пошевелилась в четвертый раз. Даже с этой точки обзора Ализэ было видно, что под юбками дамы кринолин, что в столь ранний час было не только необычно, но и немного неуклюже. Для половины одиннадцатого утра для особы, не собирающейся никуда уходить, герцогиня Джамила была одета в высшей степени нарядно. Наверняка она ожидала гостей.

Именно эта мысль и вызвала в желудке Ализэ ужасающие толчки.

За прошедшие с момента объявления о прибытии принца в Сетар два дня госпожа Амина почти до полусмерти загоняла слуг по приказам хозяйки дома. И сейчас Ализэ не могла не гадать, настал ли наконец тот долгожданный момент – и увидит ли она принца еще раз.

Ализэ быстро опустила глаза в пол.

От этой мысли сердце заколотилось в груди быстрее. Почему же?

В последние несколько дней девушка не позволяла себе много думать о принце. По какой-то причине дьявол предостерегал ее от этого юноши – и с каждым днем Ализэ все больше недоумевала, почему. Ведь то, что поначалу казалось таким тревожным, не подтвердилось: принц не был ни чудовищем, ни убийцей детей.

Не только недавний визит Омида развеял ее сомнения в намерениях принца, теперь Ализэ и сама имела доказательства его доброго сердца. Он не только спас ее от схватки с неизвестным, но и вернул лекарства в самый разгар ливня – и неважно, как принц сумел разыскать ее. Девушка решила больше не гадать над этим вопросом – все равно в этом не было никакого смысла.

Предостережения дьявола всегда были запутанными; Иблис, усвоила Ализэ, оставался последователен лишь в предзнаменованиях. За его краткими, мимолетными появлениями в ее жизни всегда следовали несчастья и неудачи – и в этот раз, по крайней мере, они уже произошли.

Ализэ не мучилась над остальным.

Более того, она сомневалась, что принц вспомнил о ней хоть раз; она была бы очень удивлена, если узнала бы, что он еще не забыл их мимолетную встречу. В эти дни Ализэ окружало очень мало людей, на которых она могла смотреть и вспоминать, но у принца Ардунии не было причин помнить бедную служанку.

Нет, совершенно неважно, кто именно придет с визитом. Это не должно было иметь значения. Внимание Ализэ привлекло вот что: шелест юбок герцогини Джамилы, устроившейся в кресле.

Женщина скрестила лодыжки, затем разжала их. Она поправила подол платья, расправляя ткань, чтобы та легла красиво, а затем вытянула пальцы ног так, чтобы округлые кончики атласных туфелек выглянули из-под юбки, привлекая внимание к узким, изящным ступням.

Ализэ почти улыбнулась.

Если герцогиня Джамила действительно ожидала визита принца, то нынешняя ситуация только усиливала недоумение девушки. Герцогиня была тетей принца. Она была почти втрое старше его. Наблюдать за тем, как эта великосветская дама сводит себя к таким поверхностным проявлениям нервозности и претенциозности, было одновременно и забавно, и удивительно, и оказалось идеальным развлечением для кипящего, беспокойного ума Ализэ.

У нее было достаточно собственных проблем.

Ализэ опустила щетку на полированный камень и поборола внезапный наплыв эмоций. Когда она вернулась домой накануне ночью, у нее осталось всего три часа на сон до звона рабочего колокола, и два из них Ализэ провела, беспокойно ворочаясь на своей койке. Даже сейчас в ней гудело слабое беспокойство, вызванное не только тем, что ее чуть не убили, и даже не тем, что она совершила убийство сама, но и юношей, что преклонил перед ней колени ночью.

«Ваше Величество.»

Родители всегда говорили ей, что этот момент настанет, но прошло столько лет без единой весточки, что Ализэ уже давным-давно перестала ждать. Первый год после смерти матери она коротала долгие безрадостные дни, цепляясь обеими руками за надежду; она была уверена, что скоро ее найдут и спасут. Разумеется, ведь если Ализэ была так важна, то кто-то должен был ее защитить, так ведь?

Но день за днем никто не приходил.

Ализэ было тринадцать лет в ту ночь, когда ее дом превратился в пепелище; у нее не осталось друзей, которые могли бы предоставить ей убежище. Она разбирала обломки дома собственными руками в поисках уцелевших изуродованных кусочков золота и серебра, которые продала потом с огромной убылью для себя, чтобы купить так необходимые швейные и ткацкие принадлежности; она владела ими и по сей день.

Чтобы не выдать себя, Ализэ часто перебиралась с места на место: из одной деревушки в другую, оттуда в город, из города в город побольше. В тот самый первый год ей и в голову не пришло устроиться служанкой, что носит сноду, поэтому, прокладывая путь на юг, Ализэ несколько лет зарабатывала шитьем. Девушка бралась за любую работу, какой бы незначительной она ни была, ночевала везде, где находила место для ночлега. И утешала себя тем, что эти невыносимые дни скоро закончатся, что ее скоро разыщут.

Но вот минуло пять лет, а никто так и не пришел.

Никто не пришел, чтобы уберечь ее от виселицы. Никто не пришел, чтобы предложить ей безопасное убежище ни в одном из городов, что она проходила; никто не пришел, чтобы подсказать Ализэ дорогу к ласковой речке или ручью в непролазной давке города. Никто не пришел, когда она чуть не умерла от жажды; или позднее, когда она в отчаянии выпила канализационной воды и отравилась так сильно, что на какое-то время ее парализовало.

Две недели Ализэ лежала в замерзшей канаве, а тело ее сотрясали жестокие судороги. У нее хватало сил лишь на то, чтобы оставаться невидимой и избежать еще более страшной участи. Тогда, глядя на серебристую луну, она была уверена, что умрет прямо там, на улице, в одиночестве.

Ализэ давно оставила надежду, что ее кто-то спасет. Даже когда ее преследовали и осаждали самые худшие из мужчин и женщин, она больше не взывала о помощи – ведь все ее призывы так и остались без ответа.

Ализэ научилась полагаться на себя.

Это был одинокий и мучительный путь выживания. То, что кто-то наконец нашел ее, казалось настолько невозможным, что теперь девушку охватывали то надежда, то страх, сменяя друг друга с такой частотой, что она боялась сойти с ума. Глупо ли, думала она, позволить себе хоть на мгновение поверить в счастье?

Ализэ шевельнулась и ощутила ностас на своей груди; крошечную сферу она спрятала в единственное безопасное место, которое смогла придумать: внутрь корсета, где отполированное стекло прижималось к голой коже. Ностас становился то горячим, то холодным, когда вокруг завязывались разговоры, и каждое изменение температуры напоминало Ализэ о том, что произошло накануне. Ностас оказался даром во многих смыслах, без него она вполне могла бы засомневаться, не были ли ее воспоминания о прошедшей ночи сном.

Хазан, так он назвался.

Ализэ глубоко вздохнула. Ей было приятно узнать, что он помнит ее родителей, что он бывал в доме ее детства. Это делало ее прошлую жизнь – и место Хазана в ее настоящем – более реальными, подтверждаемыми не одними лишь фантазиями. И все же девушку терзали не только оптимизм и опасения, но и другое, более постыдное беспокойство: она не знала, стоит ли радовалась тому, что ее нашли.

Когда-то давно Ализэ была готова.

С младенчества ее готовили к тому дню, когда она станет королевой, той силой, что изменит жизнь своего народа. Построит для них дом и приведет в безопасное место – к миру.

Теперь же Ализэ не знала, кто она.

Она подняла забинтованные руки и уставилась на них так, будто они принадлежали не ей, словно она никогда не видела их прежде.

Кем она стала?

Девушка вздрогнула, услышав далекие приглушенные звуки голосов. Ализэ настолько погрузилась в собственные мысли, что не заметила ни новой перемены в положении герцогини Джамилы, ни внезапной суматохи, поднявшейся в парадном зале.

Девушка прижалась к полу и заглянула в щель между мебелью. Герцогиня Джамила являла собой образчик напускного безразличия: небрежно взятая в руки чашка с чаем, вздох, с которым она просматривала колонку в местной газете Сетара «Дафтар». Это издание славилось тем, что печаталось на пыльных зеленых страницах, и уже давно интересовало Ализэ, которая редко могла выделить монетку на покупку его экземпляра. Сейчас она прищурилась, пытаясь разобрать перевернутый заголовок. Ей удавалось лишь иногда заглядывать в статьи, но…

Ализэ резко обернулась.

Она услышала голос принца, сначала в отдалении, а затем сразу же – близко и отчетливо; каблуки его сапог стучали по мрамору. Девушка прикрыла рот рукой и вжалась в пол сильнее, чтобы ее не было видно, стискивая свободной рукой щетку и удивляясь собственной глупости.

И как же ей теперь улизнуть незамеченной?

В зал начали вплывать слуги с подносами чая и пирожных; один из них подхватил тяжелое пальто принца цвета мха – сегодня плаща не было – и золотой жезл, который Ализэ прежде в его руках не видела. Среди суетящейся прислуги находилась и госпожа Амина, несомненно, придумавшая предлог, чтобы увидеть принца. Если бы экономка застала Ализэ здесь и сейчас – в присутствии августейшей особы, – она, наверняка, поколотила бы девушку, чтобы проучить.

Ализэ проглотила ком в горле.

Шансов остаться незамеченной у нее не было. К тому времени, когда прием завершится, она была уверена, что каждый слуга в доме придумает причину, чтобы пройти именно через эту комнату и взглянуть на королевского гостя.

К несчастью для Ализэ, она видела в щели только его сапоги.

– Да, спасибо, – сказал он в ответ на вопрос о чае.

Ализэ замерла.

Голос юноши раздался в момент затишья, и его слова прозвучали так отчетливо, что Ализэ показалось, будто она может протянуть руку и коснуться их; голос был таким же насыщенным и глубоким, как она и помнила, но сегодня звучал иначе. Принц не был недоброжелателен, но и не звучал радостно.

– Боюсь, я плохо спал прошлой ночью, – объяснил он тете. – В таких случаях чай всегда помогает.

– О, дорогой мой, – с придыханием произнесла герцогиня Джамила. – Почему ты плохо спал? Тебе неудобно во дворце? Быть может, ты предпочтешь остаться здесь на какое-то время, в своей старой спальне? Я все подготовила…

– Ты очень добра, – тихо сказал принц. – Я благодарю тебя, но мне вполне комфортно в дворцовых покоях. Прости мне мои необдуманные слова; я не хотел тебя волновать. – Он помолчал. – Уверен, сегодня я буду спать лучше.

– Ну, если ты уверен…

– Я уверен.

И снова повисло молчание.

– Вы можете идти, – произнесла герцогиня Джамила более холодным тоном, видимо, обращаясь к слугам.

Пульс Ализэ участился – это был ее шанс. Если она успеет вовремя вскочить на ноги, то сможет исчезнуть вместе с остальными, перебраться в другую комнату и занять себя каким-нибудь делом. Это будет довольно сложно – с мыльным ведром и щеткой в руках, – но выбора у нее не было. Если она хочет прийти сегодня на бал без опухшего глаза или синяка на щеке, придется приложить усилия.

Так тихо и быстро, как только могла, Ализэ поднялась на ноги. Она почти бегом догнала остальных, однако из ее ведра раздался громкий всплеск, забрызгавший платье и пол горячей водой.

Ализэ оглянулась всего на полсекунды, чтобы бросить взгляд на мрамор, как вдруг поскользнулась в той самой луже, которую искала.

Она ахнула, судорожно вскидывая руки, чтобы восстановить равновесие, но сделала только хуже. От резкого движения ведро пошатнулось, выплескивая обжигающую волну мыльной воды на ее юбки – и на пол.

Ализэ в ужасе выронила ведро.

Отчаянно пытаясь скрыться с места происшествия, она бросилась наутек, зацепившись носком туфельки за мокрый, слипшийся подол юбки, – и рухнула вперед с невероятной силой, успев выставить руки только после того, как уже ударилась коленом о мрамор.

По ноге, ветвясь, пронеслась боль; Ализэ не осмелилась даже вскрикнуть, заглушив вопль одним едва слышным стоном.

Она тщетно умоляла себя встать, боль была настолько парализующей, что девушка едва могла мыслить и даже едва могла дышать. От стыда и страдания на глаза навернулись слезы.

Не раз Ализэ боялась, что ее выгонят из Баз Хауса, но теперь она была уверена, что этот момент настал. За это ее и вышвырнут на улицу, именно сегодня, когда нужно подготовиться к балу…

– Глупая, бестолковая девчонка! – закричала госпожа Амина, бросаясь к ней. – Что ты натворила? Вставай немедленно!

Экономка не стала дожидаться, пока Ализэ поднимется; она грубо схватила ее за руку и дернула вверх. Девушка едва не закричала от боли, ее дыхание вырвалось из груди мучительным вздохом.

– Я… я прошу прощения, госпожа. Это было слу…

Экономка с силой толкнула ее в сторону кухни, и Ализэ споткнулась, ее раненую ногу пронзила агония. Она зацепилась за стену, в горле заклокотало.

– Мне очень жаль.

– Ты вычистишь это, девчонка, а потом соберешь свои вещи и уберешься из этого дома. – Госпожа Амина была в ярости, грудь ее вздымалась от гнева, которого Ализэ еще не приходилось наблюдать. Экономка подняла руку, словно собираясь дать девушке пощечину. – В самый неподходящий день быть такой неуклюжей и безмозглой. Мне следует выпороть тебя за…

– Опусти руку.

Госпожа Амина замерла, растерянно моргнув при звуке внезапно раздавшегося голоса. Рука экономки опустилась с театральной медлительностью, она обернулась, и в глазах ее и позе появилось замешательство.

– Я… я молю вашего прощения, сир…

– Отойди от девушки. – Голос принца был убийственно тих, а глаза его сверкали таким бездонным черным цветом, что даже Ализэ стало страшно смотреть на него. – Ты забываешься, госпожа. По ардунианским законам бить слуг запрещено.

Экономка задохнулась, а затем опустилась в нижайшем реверансе.

– Но, сир…

– Я больше не стану повторять. Отойди от девушки, или я прикажу бросить тебя в темницу.

Госпожа Амина испуганно всхлипнула и неуклюже попыталась отойти от Ализэ, сердце которой билось так часто, что у нее кружилась голова и она едва не падала в обморок от страха. Колено сковала неумолимая боль, от которой перехватывало дыхание. Ализэ не знала, что делать. Она не знала, куда ей смотреть.

Внезапно раздался шорох юбок.

– О, дорогой мой! – вскочила с места герцогиня Джамила, хватая принца за руку. – Не утруждай себя, прошу. Я одна виновата в том, что ты оказался в столь неловком положении. Я молю простить меня за то, что я вынудила тебя терпеть эту грубость и причинила такие неудобства…

– Моя дорогая тетя, ты неправильно меня поняла. Мои неудобства вызваны лишь откровенным пренебрежением к законам, которые господствуют в нашей империи и которым мы обязаны подчиняться всегда.

Герцогиня Джамила издала нервный, задыхающийся смешок.

– Твоя строгая приверженность законам оказывает тебе немалую честь, дорогой мой, но, разумеется, ты должен видеть, что девочка заслуживает наказания, и что госпожа Амина всего лишь поступила так, как посчитала нужным…

Принц резко повернулся, отстраняясь от тети.

– Ты меня удивила, – сказал он. – Неужели ты хочешь сказать, что потворствуешь подобной жестокости по отношению к своим слугам? Девушка несла ведро с водой и поскользнулась. Никто, кроме нее самой, не пострадал. Ты собираешься вышвырнуть ее на улицу из-за простой случайности?

Герцогиня Джамила натянуто улыбнулась принцу, а затем взглянула на экономку.

– Прочь с глаз моих, – кисло проронила она. – И забери девчонку с собой.

Госпожа Амина побледнела.

– Да, Ваша Светлость, – отозвалась она, сделав реверанс, и схватила Ализэ за руку, рывком увлекая ее за собой.

Ализэ снова споткнулась на своей больной ноге и едва не прокусила язык, чтобы не вскрикнуть. Тогда экономка притянула ее к себе, якобы для того, чтобы поддержать.

– Если бы я могла, то свернула бы тебе шею прямо сейчас, – прошипела она. – И не смей об этом забывать.

Ализэ зажмурилась.

Экономка вытолкнула ее в коридор, и с каждым их шагом голос герцогини Джамилы становился все глуше.

– О твоем сердце слагают легенды, – говорила она. – Все мы, разумеется, слышали историю о том, как ты спас этого грязного южного ребенка, но теперь ты встаешь на защиту служанки в сноде? Камран, дорогой мой, мы тебя не заслуживаем. Идем, выпьем чаю в моей личной гостиной, где мы сможем спокойно побеседовать…

Камран.

Его звали Камран.

Ализэ не знала, почему это откровение утешило ее в такой момент – или почему взволновало.

Хотя, возможно, подумала девушка, именно по этой причине дьявол и показал ей лицо принца. Быть может, именно из-за этого момента – потому что это последнее лицо, о котором она подумает, прежде чем ее жизнь будет разорвана на части.

Снова.

26

Камран, не отрываясь, наблюдал, как девушку наполовину волокут, наполовину выталкивают в коридор. И если повязки на ее руках и шее были недостаточным доказательством, то принц с некоторой долей страха понял, что начал узнавать ее просто по движениям, по линиям фигуры, по блестящим черным локонам.

Камран невнятно поблагодарил тетю, которая что-то сказала – он не расслышал ее слова, – и позволил ей увести себя в другую комнату, деталей которой не различал. Он с трудом мог сосредоточиться на речах тети, кивая лишь тогда, когда это казалось уместным, и давая краткие, односложные ответы, когда она его о чем-то спрашивала.

В душе он пребывал в смятении.

Ему хотелось крикнуть: «Почему ты не даешь отпор?».

В уме Камран не переставал кричать вслед девушке. Она была способна хладнокровно убить пятерых мужчин, однако позволяла этой чудовищной экономке так обращаться с ней? Почему? Неужели ей и правда не осталось иного выбора, кроме как работать здесь на роли самой ничтожной прислуги, позволяя обращаться с ней как с мусором людям, которые ниже ее? Позволяя издеваться над собой? Почему она не нашла работу в другом месте?

Почему?

И в этот момент на Камрана внезапно опустилась усталость.

Это была самая настоящая агония: принц вдруг понял, почему девушка работала здесь. Ему лишь недавно пришло в голову, как трудно джинну найти работу в знатном доме, и постепенно пришло понимание, почему девушка стремилась работать именно в таком большом поместье. Камран начал догадываться об этом, когда она не решилась снять сноду даже в ливень; но окончательно он все понял, когда осознал, насколько ее жизнь полна опасностей. Камран знал девушку всего несколько дней, однако за это короткое время он стал свидетелем уже трех покушений на ее жизнь.

Трех.

Ему стало ясно, что она не только хочет оставаться незамеченной, но и не чувствует себя в городе в достаточной безопасности, чтобы жить одной.

Это были два прямо противоположных желания.

Работа служанки давала ей намного больше, чем удовлетворение самых простых потребностей в деньгах и крове. Снода обеспечивала некоторую анонимность, а стены поместья обещали безопасность. Гарантированную защиту. Охрану, расставленную на каждом подступе к дому.

Для молодой девушки в ее положении это было блестящее прикрытие. Неудивительно, что она принимала как должное регулярные издевательства над собой – в обмен на безопасность.

Эта ситуация вызывала у Камрана презрение.

Чай, который он потягивал, обернулся кислотой, непринужденное положение тела не позволяло унять напряжение, сковывающее принца изнутри. Ему казалось, что мышцы медленно распадаются под кожей, и даже когда он улыбался, во рту стояла тихая тирада проклятий.

Он пробормотал: «Да, спасибо», – и взял второе слоеное пирожное с протянутого тетей блюда. И положил пирожное рядом с другим, а затем поставил тарелку с десертом на низкий столик рядом. У него не было аппетита.

– …бал сегодня вечером будет очень интересным, – говорила тетя. – Там будет присутствовать дочь моего дорогого друга, и я надеялась представить…

Почему Камран чувствовал непреодолимую потребность защищать эту безымянную девушку, он не мог объяснить, ведь она вовсе не была беспомощной – и он не отвечал за нее.

– Хм? – поинтересовалась тетя. – Что ты скажешь, дорогой? Ты ведь не будешь против, правда?

– Вовсе нет, – отозвался принц, уставившись в свою чашку. – Я буду счастлив познакомиться со всеми, кого ты так глубоко уважаешь.

– О! – воскликнула тетя, хлопнув в ладоши. – Какой ты прекрасный юноша, какой…

И все же, думал Камран, жизнь служанки наверняка очень утомительна: в глубине души осознавать свою силу и ум, но каждый день подвергаться оскорблениям и порицанию. Девушку совсем не замечали, если только за ней не охотились. И, черт побери, он устал охотиться на нее.

Принц был послан в Баз Хаус в качестве лазутчика.

Это был не первый раз, когда он выполнял тайные поручения империи, и, он знал, что не последний. Сейчас его беспокоила не сама работа, а характер полученных указаний.

И хотя Камран сомневался, что гнев и неприязнь, которые он теперь питал к деду, утихнут, он обречен был похоронить эти чувства и продолжать жить так, будто между ними не произошло ничего плохого. Камран не мог ни осудить короля, ни пренебречь своими обязанностями; иного выбора, каким бы отвратительным ни казалось такое положение, у него не было.

– …думаю надеть мой лавандовый шелк, – говорила тетя. – Но у меня еще есть дорогой кремовый атлас, который я ни разу не надевала, и я могла бы…

Короля было не переубедить: согласно пророчеству, у девушки имелись могущественные союзники, и потому Заал твердо был убежден, что во время ночного нападения ей помогли. Теперь ему требовалась информация об этих неизвестных союзниках. Если девушка работала с отрядом шпионов или повстанцев, рассуждал король, необходимо узнать об этом как можно скорее.

– Мы надеялись избавиться от нее тихо, – сказал он принцу. – События прошлой ночи отбросили нас на шаг назад, потому что если девушка действительно имеет отношение к какому-либо масштабному замыслу – или даже частной армии, – то теперь ее союзники знают о покушении. Если мы убьем ее сейчас, по империи могут поползти слухи, которые станут причиной раздора между джиннами и людьми. А мы не можем позволить себе гражданскую войну. Мы должны затаиться, подождать, пока не узнаем точно, с кем она работает и на что они способны. Однако и слишком долго ждать мы не можем.

Принц не знал, как остановить то, что сам же и начал. Казалось, эта служанка должна была стать его погибелью, и как бы Камрану ни хотелось обвинить кого-нибудь другого в своей беде, сделать это он не мог.

Он испытывал непрекращающиеся муки.

Принц сделал неровный вдох и испуганно вздрогнул от неожиданной фигуры перед собой; запоздало он понял, что это всего лишь тетя, стоящая перед ним с чайником в руках.

Она странно посмотрела на принца.

Тот пробормотал слова благодарности, протянул пустую чашку, чтобы тетя налила ему чаю, и заставил себя улыбнуться.

– Я уверен, что ты будешь выглядеть прекрасно в любом платье, – сказал он. – Тебе все идет.

Тетя просияла.

Как выяснилось, люди короля Заала неустанно следили за девушкой уже почти два дня; они многое выяснили, однако доказательств каких-либо гнусных связей не нашли.

– Нам нужен доступ ее в покои, – объяснил король. – Секретная информация наверняка спрятана там. И раз ночью девушка находится в своей комнате, то лучше всего будет проникнуть туда при свете дня, когда она работает.

– Понял, – тихо ответил Камран. – А послать наемников в Баз Хаус при свете дня вы не можете.

– Ты же понимаешь, что крайне важно сохранить интересы и заботы короны в тайне – настолько, насколько это возможно. Мы и так уже многим рискнули, установив слежку. Если людям станет известно, что империя обеспокоена тем, что демоноподобные джинны прячутся у всех на виду, то народ испугается и ополчится друг на друга. Но твой визит в дом родной тети не вызовет никаких подозрений; на самом деле она уже давно ожидает тебя.

– Да, – сказал принц. – Я получил письма от нее.

– Очень хорошо. Твоя задача проста. Найди повод побродить по дому в одиночестве и хорошенько обыщи покои девушки. И если ты обнаружишь что-нибудь необычное, то я хочу об этом знать.

И все же это были странные обстоятельства.

Если Камран проявит изобретательность и ему будет сопутствовать удача, он сможет оказать королю услугу, избавив девушку от второго покушения на ее жизнь. Принцу всего лишь требовалось доказать, что ее союзники могущественны. Проблема заключалась в том, что Камран не разделял заговорщических взглядов деда. Принц не верил, что кто-то помог девушке расправиться с головорезами, а потому не знал, сможет ли вообще помочь. Единственной его надеждой было обнаружить хоть что-то – неважно, насколько ничтожными окажутся эти сведения, – способное заставить короля на время задуматься.

Камран услышал резкий звон серебра о фарфор – ложку, помешивающую чай в чашке. Он снова заставил себя вернуться в реальность.

Герцогиня Джамила улыбалась.

Она без предупреждения протянула руку и опустила ее поверх руки Камрана. Каким-то чудом ему удалось не вздрогнуть от неожиданности.

– Я вижу, у тебя много забот, – любезно сказала тетя. – Я не могу выразить словами, как благодарна тебе за то, что ты посетил меня, даже когда тебя занимают так много мыслей.

– Я всегда рад повидаться с моей дорогой тетей, – машинально ответил Камран. – Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не зашел раньше.

– Я прощу тебя, если ты пообещаешь впредь приходить почаще, – торжественно сказала она, усаживаясь на свое место. – Мне очень не хватало твоего присутствия.

Камран улыбнулся ей.

Это была редкая для него искренняя улыбка, вызванная давней привязанностью. Тетя Джамила, старшая кузина его отца, была принцу ближе родной матери. За свою жизнь он провел в Баз Хаусе бесчисленное количество дней – пожалуй, даже месяцев, – и не солгал бы сейчас, сказав, что рад видеть тетю.

Однако сегодняшний его визит отличался от обычных.

– Мне тоже не хватало этого дома, – сказал он, уставившись невидящим взглядом в блестящую чашу с оранжевой хурмой. Потом поднял голову. – Как ты поживаешь? Тебя все еще беспокоят колени?

– Ты помнишь болезни своей бедной тети? – Герцогиня почти засветилась от счастья. – Какой же заботливый ты принц.

Камран не позволил вырваться смеху, зарождающемуся в груди; сказать, что ему не нравилось, как он влияет на тетю, было бы неправдой – хотя ей требовалось так мало, чтобы похвалить принца, что иногда ему становилось стыдно.

– У меня старые колени, – просто сказала тетя. – В старости все тело начинает разваливаться. С этим ничего не поделаешь. Тебе не стоит беспокоиться обо мне, когда я так беспокоюсь о тебе. – Она помолчала. – Тебя тревожат лишь твои приходы и уходы? Или тебя мучает что-то еще, дорогой мой?

Камран не стал отвечать сразу, вместо этого разглядывая филигранную форму своей чашки.

– Ты точно уверена, – спросил он наконец, – что мы увядаем только из-за возраста? Если так, то я вынужден задуматься. Быть может, мы с тобой ровесники, тетя, потому что я тоже, кажется, разваливаюсь на куски.

Выражение лица герцогини вдруг стало скорбным; она сжала его руку.

– О, дорогой мой. Я так хотела бы…

– Прости меня. Не будешь ли ты так благосклонна, чтобы позволить мне сделать небольшую паузу? Я бы с удовольствием немного побродил по дому и развеял свою ностальгию свежими воспоминаниями о твоем прекрасном поместье.

– Конечно, милое дитя! – Герцогиня Джамила опустила чайную чашку на стол с несколько излишней силой. – Это дом твой, так же как и мой. Но надеюсь, ты простишь меня, что я не могу присоединиться к твоей прогулке. Мои колени, как ты помнишь, не выдерживают всех лестниц этого дома без крайней на то необходимости.

– Вовсе нет. – Принц встал и склонил перед тетей голову. – Пожалуйста, оставайся здесь в свое удовольствие, а я скоро присоединюсь к тебе.

Она засияла еще ярче.

– Очень хорошо. Я распоряжусь об обеде, пока тебя не будет. Когда ты закончишь свое странствие, все будет уже готово.

Камран кивнул.

– Я ненадолго.

27

Любопытные взгляды слуг сопровождали каждый его шаг.

Камран нарочито громко шумел, бродя по залам Баз Хауса, открывал двери и грациозно расхаживал по коридорам, повсюду оставляя свидетельства своего интереса. Он драматично замирал в дверных проемах, проводил рукой по затейливой лепнине на стенах; он угрюмо смотрел в окна и брал с полок книги, прижимая к груди страницы в кожаных переплетах.

Возможно, Хазан был прав. Принц умел устраивать представления, когда считал это необходимым.

Он играл на публику достаточно долго, чтобы продемонстрировать свои тоскливые намерения; и только потом, когда удостоверился, что все подозрения слуг полностью развеяны, Камран превратился в тень.

Бесшумно, подобно свету, он подкрался к лестнице.

Сердце забилось слишком быстро, словно предатель в его груди. Несмотря на ненавистные обстоятельства, какая-то часть души Камрана все же трепетала от предвкушения разузнать о девушке больше.

Дед рассказал, что она была сиротой, в Сетаре провела всего несколько месяцев, а в Баз Хаусе находилась на испытательном сроке. Потому у нее не было комнаты в крыле для слуг, и взаимодействовать или общаться с остальными работниками ей не разрешали. Ей выделили старый чулан на чердаке.

Всего лишь старый чулан.

Это откровение повергло принца в шок, однако дед сразу же заверил Камрана, что изолированное расположение ее комнаты сильно облегчает задачу.

Удивления внука он не понял.

И поднимаясь по очередной лестнице, принц пытался представить себе, как может выглядеть подобный чулан. Он знал, что слуги занимают самые скромные жилища, но не предполагал, что девушка могла жить среди гниющих овощей. Неужели она ютилась в одной комнате с мешками картофеля и маринованного чеснока? Неужели бедняжке не оставалось ничего другого, как спать на сырых заплесневелых половицах, где ее соседями были крысы и тараканы? Она трудилась так усердно, что почти сдирала кожу со своих рук, но не имела даже самого элементарного – чистой постели?

От этой мысли Камрана передернуло.

Ему думать не хотелось о том, как плохо его откровения отразились на тете, но еще неприятнее было то, что он не знал, мог ли сам поступить лучше в произошедшей ситуации. Принц не знал, как обращаются со слугами в снодах во дворце, и ему ни разу не приходило в голову спросить об этом. Хотя, подумал он, возможно, это еще не поздно выяснить.

Камран потерял счет лестничным пролетам, по которым поднимался. Шесть? Семь? Испытать, какой тяжелый путь девушка проделывала днем и ночью, было удивительно, и еще удивительнее оказалось узнать, как далеко она обитала от остальных живых.

На мгновение принцу стало интересно, нравится ли девушке находиться так далеко от всех. Наверняка никто больше не поднимался на чердак без причины. Возможно, это было ее утешением – иметь такое укрытие.

Хотя это наверняка было и отчаянно одиноко.

Когда Камран наконец предстал перед дверью девушки, он замешкался; в груди у него затрепетало.

Принц не знал, что может здесь обнаружить, но постарался подготовить себя, по крайней мере, к тому, что перед ним предстанет ужасающая картина нищеты. Ему не хотелось копаться в личной жизни девушки; он закрыл глаза, открывая дверцу чулана, и прошептал тихое извинение ее призраку.

А затем застыл в оцепенении на пороге.

Его встретило мягкое сияние света и ошеломил пьянящий аромат роз Голе Мохаммади, источник которого принц обнаружил в маленькой вязаной корзинке в углу комнаты. Импровизированная чаша была усыпана венчиками медленно увядающих розовых лепестков.

Камран был потрясен.

Маленькая комнатушка – настолько маленькая, что он мог бы лечь на пол и растянуться во всю ее длину – была теплой и уютной, напоенной благоуханием и залитой светом. И здесь не было ни одного таракана.

Камрану захотелось рассмеяться, словно сумасшедшему.

Но как? Как ей удавалось всегда доводить его до такого постыдного состояния? В который раз он был убежден, что понимает ее – и даже жалеет, – а вместо этого раз за разом оказывался унижен собственным высокомерием.

Картина и правда оказалась убогой. Комната была безупречно чиста; стены, пол и потолок девушка вымыла так старательно, что доски разительно отличались от черной, отделанной лепниной, наружной двери, оставленной нетронутой. На полу, рядом со скромной раскладушкой, аккуратно застеленной шелковым одеялом и подушкой, лежал маленький коврик с красивым узором. Немногочисленный гардероб висел на разноцветных крючках – нет, то были гвозди, понял принц, обмотанные нитками, – а в чистом ящике из-под яблок находились аккуратно уложенные предметы. В основном это были швейные принадлежности, но имелась и одна книга, название которой Камран не смог разглядеть; он сделал неосознанный шаг в комнату, чтобы взглянуть на нее поближе. И весь чулан сразу же предстал перед его взором – принц запоздало заметил свечу, горевшую в сокрытом от него до этого углу.

И внезапно окаменел.

К его горлу прижалось холодное лезвие, на спину легла маленькая рука. Камран различил тихое дыхание девушки и лишь по приглушенному звуку понял, что она была без сноды.

Должно быть, он удивил ее.

Дрожь предвкушения внезапно усилилась. Это было странное ощущение, ведь даже с приставленным к шее ножом принц чувствовал не страх, а восторг. Ее не должно было быть здесь, и Камран даже не смел надеяться, что снова окажется с ней наедине.

И вот чудо: ее рука все еще прижималась к его спине, а ее учащенный пульс был почти слышен.

– Говори, – сказала она. – Что ты здесь ищешь? Отвечай честно, и я даю слово, что не причиню тебе вреда.

Плохо ли, что сердце принца заколотилось сильнее при мягком звуке ее голоса? Разве не стоило тревожиться, что Камран не чувствовал ничего, кроме наслаждения, от того, что находится во власти этой девушки?

Каким завораживающим и смелым существом она была, чтобы предложить сохранить ему жизнь в обмен на информацию. Интересно, от каких сокровищ мира принц мог бы отказаться в стремлении познать ее мир?

Девушка прижала нож сильнее.

– Говори правду, – повторила она. – Или я перережу тебе глотку.

Камран ни на секунду не усомнился в ее словах.

– Меня послали сюда как лазутчика, – сказал он. – Я пришел в надежде собрать сведения.

Лезвие исчезло.

Принц услышал знакомый лязгающий звук соединяющегося металла и понял, что принял за клинок обычные ножницы. Он чуть не рассмеялся.

Но тут девушка выступила вперед, оказавшись перед ним, и все помыслы о смехе замерли у Камрана в горле.

Она была не одета.

Волосы ее оказались распущены; на серебристые глаза упала длинная обсидиановая прядь, и девушка нетерпеливо смахнула ее. Камран завороженно смотрел, как шелковистые локоны касаются ее обнаженных плеч, изящной шеи, гладкой груди. Опасно низкий вырез ее сорочки поддерживался лишь корсетом, и к своему ужасу Камран обнаружил, что не в состоянии сделать ни вдоха.

Девушка не была одета.

Она не была совсем нага, нет – но на ней остались только нижние юбки и корсет, и она неумело прикрывалась одной рукой, прижимая промокшее платье к обнаженному лифу, по-прежнему стискивая в правом кулаке ножницы.

Камран и забыл, как она красива.

Это открытие поразило его, ведь он провел гораздо больше времени, чем хотел признаваться себе в этом, думая об этой девушке и представляя ее лицо, когда закрывал глаза по ночам. Принц полагал, что ни за что не сможет забыть ее, однако это случилось, ведь он был поражен до глупости и теперь тянулся к ней, словно голодное пламя к сухим поленьям.

Камран не обрадовался чувству, которое овладело им. От подобного отчаяния, от желания, столь сильного, что принц весь дышал им, он не испытывал никакого удовольствия. Никогда он не ощущал ничего похожего, эта неведомая сила выбила почву из-под его ног.

Камран чувствовал себя слабым.

– Отвернись, – сказала девушка. – Мне нужно одеться.

Ему потребовалось мгновение, чтобы осмыслить эти слова. Разум принца пребывал в смятении, и к тому же Камран никогда не получал приказов ни от кого, кроме короля. Он ощутил себя так, словно кто-то втолкнул его в трагический мир, где все было противоположно привычному укладу жизни, и больше всего принца удивило то, что он не возражал.

Он безмолвно подчинился приказу, тихо коря себя за столь странную реакцию на девушку. Женщины в его присутствии облачались порой в самые откровенные наряды, а некоторые надевали платья с таким глубоким вырезом, что им приходилось отказаться от корсета. Кроме того: принц не был зеленым юнцом, непривычным к компании красивых женщин. Как тогда объяснить то, что охватило его сейчас?

– Значит, – тихо произнесла девушка. – Ты пришел, чтобы шпионить за мной.

Камран услышал отчетливый шелест ткани и закрыл глаза. Он был человеком чести. Он не станет воображать ее голой. Не станет.

– Да, – ответил он.

И снова шелест ткани; что-то ударилось о пол с глухим стуком.

– Если это действительно так, – сказала девушка, – то я удивлена, почему ты посмел признаться в этом.

– А я удивлен, почему ты сомневаешься в моих словах, – отозвался Камран с впечатляющим спокойствием. – Ты обещала перерезать мне глотку, если я не отвечу честно.

– Тогда ты должен понимать мои подозрения. Никто до тебя не принял моих условий.

– Никто до меня? – Принц невольно улыбнулся. – И часто тебе приходится вести переговоры со шпионами и головорезами?

– На самом деле, весьма часто. Почему… Неужели ты считаешь себя первым, кто проявил ко мне интерес? – Девушка помолчала. – Теперь можешь повернуться.

Она заколола волосы назад, а чистое платье застегнула на все пуговицы до самого горла. Однако это ничего не изменило. Скромный наряд ничуть не умалял ее красоты. Камран почувствовал себя околдованным, глядя на девушку, задерживаясь взглядом на ее притягательных глазах и нежном изгибе губ слишком долго.

– Нет, – мягко ответил он. – Смею предположить, что я не первый.

Она замерла, удивленно взирая на него, и в это мгновение показалась принцу абсолютно неземной; он с изумлением обнаружил, что на щеках ее вспыхнул слабый румянец. А потом девушка отвернулась, сцепив руки.

Неужели он взволновал ее?

– Я дала тебе слово, – тихо сказала она, – что не причиню вреда в обмен на твою честность. Я не стану противоречить себе. Но ты должен немедленно уйти.

– Прости, но я не могу.

Девушка бросила на него быстрый взгляд.

– Прошу прощения?

– Ты попросила моего признания в обмен на жизнь, и я с готовностью согласился. Но я не обещал отступить от своей миссии. Я пойму, если ты не захочешь остаться здесь, пока я буду копаться в твоих вещах, но подозреваю, что тебе нужно вернуться к работе. Я могу подождать, пока ты не уйдешь.

Губы девушки потрясенно приоткрылись, а глаза расширились от неверия.

– Неужели ты так безумен, как кажется, господин?

– Ты уже дважды назвала меня господином, – с легкой улыбкой заметил Камран. – Не могу сказать, что мне это по душе.

– И как ты хотел бы, чтобы я тебя называла? Поведай мне, и я постараюсь забыть об этом, поскольку маловероятно, что наши пути снова пересекутся.

– Мне будет очень жаль, если так случится.

– Ты говоришь это даже тогда, когда выгоняешь меня из собственной комнаты, чтобы порыться в моих вещах? Шутите, сир?

Камран чуть не рассмеялся.

– Вижу, ты все-таки знаешь, кто я.

– Мы оба информированы. Я знаю твое наследие так же хорошо, как ты знаешь мое.

Улыбка принца померкла.

– Ты считаешь меня глупышкой? – сердито спросила девушка. – Зачем еще наследнику трона Ардунии шпионить за мной? Ведь это ты послал тех людей убить меня прошлой ночью, да? – Она отвернулась. – Я не настолько глупа, чтобы не понять. Зря я не послушала дьявола.

– Ты ошибаешься! – с жаром воскликнул Камран.

– В чем? Хочешь сказать, что не имеешь отношения к покушению на мою жизнь?

– Хочу.

– И все же ты знал о нем. Не все ли равно, чьими устами был отдан приказ? Разве распоряжение исходило не от твоего королевского дома?

Камран вздохнул, промолчав. Больше он ничего не мог объяснить, не став предателем своей империи. Его дед уже не раз доказал, с какой готовностью велит отсечь принцу голову и, вопреки многочисленным заявлениям Камрана об обратном, быть живым ему нравилось.

– Вы отрицаете эти обвинения, сир? – уточнила девушка, надвигаясь на него. – Как долго ваши люди следили за мной? Давно ли корона интересуется моей персоной?

– Я не могу ответить на эти вопросы.

– Ты знал, кто я, той ночью? Когда пришел в Баз Хаус, чтобы вернуть мои свертки? Ты следил за мной и тогда?

Камран отвел взгляд. Осекся.

– Я… Это сложно… Я узнал не сразу…

– Боже. А я решила, что ты просто проявил доброту. – Девушка горестно рассмеялась. – Полагаю, мне следовало бы догадаться, что за нее придется заплатить немалую цену.

– В моих действиях той ночью не было скрытых мотивов, – резко возразил Камран. – Это правда.

– В самом деле?

Принц изо всех сил постарался сохранить самообладание.

– Да.

– И ты не желаешь мне смерти?

– Нет.

– Тогда король. Он желает мне смерти. Он считает меня угрозой своему трону?

– Ты уже знаешь, что я не могу ответить.

– Неужели ты не в силах ответить на важнейшие вопросы? Те, которые имеют прямое отношение к моей жизни и к моему благополучию? И все же ты улыбаешься и дразнишь меня, говоришь со мной так, словно ты друг, а не безжалостный враг. Где же ваше чувство чести, сир? Вижу, вы его утратили.

Камран проглотил ком в горле. Прошло мгновение, прежде чем он заговорил.

– Я не виню тебя за ненависть ко мне, – тихо сказал он. – И не буду пытаться убедить тебя в обратном. Некоторые особенности моей судьбы – моего положения – связывают меня, и я могу отвергнуть их лишь в уединении собственного разума.

Он встретился с ней взглядом.

– Не пойми меня неправильно. Я не желаю тебе зла.

28

Ализэ силилась сделать вдох. Ностас жарко пылал, прикасаясь к коже; принц ни разу не солгал ей.

Это должно было утешить Ализэ, ведь он не желал ей вреда, но овладеть собой девушка не могла. Камран застал ее врасплох, выбил из колеи. Она редко, если вообще когда-либо, позволяла себе так расчувствоваться, но сегодня был очень странный день, который с каждым часом становился все труднее.

Ализэ уволили без лишних раздумий; прямо сейчас она собирала вещи, чтобы как можно скорее покинуть поместье. Избежать неминуемых побоев ей удалось, но только потому, что она, наконец, защитилась, напугав при этом госпожу Амину. Если ее все равно выгонят, то терпеть затрещины не было никакого смысла, рассудила она, – впрочем, экономку она не тронула и пальцем. Ализэ всего лишь вскинула руку, защищаясь, и госпожа Амина уже едва не упала в обморок.

Она никак не ожидала встретить сопротивление, и сильный удар ее руки о предплечье Ализэ обернулся ей вывихом запястья.

Это была незначительная победа, и Ализэ она дорого обошлась.

В лучшем случае госпожа Амина откажет ей в рекомендации – рекомендации, которая могла бы сыграть важную роль в срочном поиске новой работы, – а в худшем она доложит о вывихе герцогине Джамиле, и та подаст жалобу на Ализэ в магистрат за нападение.

Руки девушки тряслись.

Она дрожала не только от гнева, но и от страха за свою жизнь – за все, что в ней происходило. Впервые у нее появилась надежда на избавление, но даже Хазан предупредил, что их планы могут сорваться. Ализэ было жизненно необходимо попасть на сегодняшний бал, но действовать придется осмотрительно – теперь ей непременно понадобится маскировка, а значит, и платье. Это означало, что ей нужны были время и место для работы, чтобы подготовиться.

Как ей теперь быть?

Она тонула в тяжелых размышлениях, которые тянули ее на дно, словно осадок в чашке. Боль в колене только-только начала стихать, тупой пульсацией все еще напоминая о себе и остальных неиссякаемых мучениях Ализэ.

Ей не давали ни минуты покоя; ее демоны не оставляли ее ни на миг. Она вечно была усталой, вечно пребывала в напряжении. Она не могла даже сменить свою жалкую промокшую одежду, не подвергнувшись осаде, а теперь ее ждала еще и зимняя стужа улиц. Все, что Ализэ неустанно отстраивала, – очаг света, к которому она прокопалась из тьмы, – все было разрушено так легко.

Весь мир казался ужасающе мрачным.

Один только магистрат жутко пугал, а теперь, когда ее преследовала сама корона, Ализэ понимала, что обречена. Если сегодня ей не удастся раздобыть платье, то у нее не останется иного выбора, кроме как покинуть Сетар, начать все сначала в другом месте и надеяться, что Хазан снова найдет ее.

Она вдруг почувствовала, что готова разрыдаться.

А затем раздался шорох движения, она ощутила легкое прикосновение к руке и подняла взгляд.

Принц смотрел на нее, не отрываясь, глаза его, темные, словно смоль, блестели в свете свечи. И Ализэ не смогла не поразиться его взгляду, даже в этот миг. Такое лицо, как у него, редко увидишь в толпе, оно настолько завораживало, что приковывало к месту.

Ее сердце заколотилось.

– Прости меня, – сказал он. – Я не хотел тебя расстраивать.

Ализэ отвернулась от него, смахивая слезы.

– Что за странный ты человек, – пробормотала она. – Ты так вежлив в своей решимости покопаться в моих вещах без моего разрешения и отказываешь мне в праве на личную жизнь.

– Разве дело улучшится, если я буду груб?

– Не пытайся отвлечь меня тем, что не касается разговора. – Она шмыгнула носом и вытерла глаза. – Ты прекрасно знаешь, что ты со странностями. Если бы ты действительно не хотел меня расстраивать, то сразу бы ушел.

– Я не могу.

– Но ты должен.

Принц наклонил голову.

– Я не уйду.

– Всего несколько минут назад ты сказал, что не желаешь мне зла. Если это так, почему бы просто не оставить меня в покое?

– А что, если я скажу, что от результатов моих поисков зависит твоя безопасность?

– Тогда я не поверю тебе.

– И все же. – Камран почти улыбнулся. – От результатов моих поисков зависит твоя безопасность.

Ностас запылал таким жаром, что Ализэ вздрогнула, а затем уставилась на принца широко раскрытыми глазами.

– Ты хочешь сказать, что нарушаешь мое спокойствие ради моей защиты?

Он поморщился.

– То, как ты это называешь, неприятно.

– Но ты ведь почти меня не знаешь. Для чего принцу Ардунии беспокоиться о защите ненавистной незнакомки?

Он вздохнул, впервые выглядя разочарованным.

– Боюсь, я не могу объяснить мои мотивы должным образом.

– Боже, почему бы и нет?

– Истина может показаться тебе неправдоподобной. Не знаю, поверишь ли ты хоть одному моему слову.

Ализэ отчетливо ощущала прикосновение маленькой стеклянной сферы и была как никогда рада ее присутствию.

– Во всяком случае, я бы попросила тебя попытаться.

Камран не ответил, вместо этого он полез в карман и достал оттуда носовой платок, который протянул девушке.

Ализэ ахнула, сразу же узнав его.

Ее охватила дрожь, когда она взяла знакомую ткань в руки. А она-то думала, что платок потерян навсегда. Облегчение, охватившее девушку в этот момент, было настолько сильным, что она едва не расплакалась.

– Откуда? Откуда ты…

– За тобой охотятся сейчас из-за меня, – тихо сказал принц. – Когда я увидел, как ты обезвредила мальчика-фешта в то ужасное, роковое утро, я решил, что ты выкрала свою форму у ничего не подозревающего слуги. Я подумал, что ты туланский шпион, а не служанка, и стал наводить справки, тем самым причинив тебе неоправданный вред.

Ализэ сделала нетвердый шаг назад.

Несмотря на то, что ностас на ее коже лучился теплом, подтверждая каждое слово принца, она с трудом могла поверить ему.

– Прости меня, – сказал он, глядя на свои руки. – За последние несколько дней я узнал некоторые подробности твоей жизни, и я… – Он осторожно прочистил горло. – Я очень высокого мнения о тебе, – признался он. – Ты, возможно, не так много знаешь обо мне, но я видел достаточно, чтобы понимать, что с тобой ужасно обращались – весь мир и все его обитатели, и я в том числе. Я хочу избавить тебя от самого худшего из того, что грядет дальше, насколько это будет в моих силах.

Ализэ молчала, растерянно моргая от внезапно нахлынувших эмоций. Она пыталась поднять свои щиты, но не могла: она была тронута словами принца.

Столько времени прошло с тех пор, как кто-то в последний раз обратил на нее внимание или счел ее достойной элементарной доброты. Что же такого увидел принц в ее жизни, что настолько вдохновило его? Ализэ очень хотела знать – хотела спросить, – однако гордость не позволяла ей этого сделать.

Она устремила внимательный взгляд на Камрана, на его склоненную голову.

Взгляд Ализэ прошелся по густым атласным волнам черных волос, по широким плечам под кофтой сложной вязки цвета слоновой кости. Юноша был так высок и непоколебим, так красив в том, как он держался. В этот момент Ализэ увидела в нем принца, его благородную элегантность, честь; сейчас он казался ей самим олицетворением изящества.

– Ты сказал, – тихо произнесла она, – что ты высокого мнения обо мне.

– Так и есть.

И ностас потеплел.

– И теперь ты хочешь защитить меня в качестве покаяния?

Принц поднял голову.

– В каком-то смысле, – ответил он и улыбнулся. – Хотя я не испытываю никаких страданий, делая это, так что, полагаю, даже сейчас мне удалось остаться эгоистом.

Ализэ глубоко вздохнула. Ей хотелось смеяться; ей хотелось плакать. Какой же странный выдался день.

– Если все, что вы говорите, правда, сир, почему вы просто не можете уйти? Вам нет нужды обыскивать мою комнату. Вы вольны вернуться во дворец и рассказать Его Величеству все, что посчитаете нужным для достижения своей цели.

– Я не сказал, что меня послал Его Величество.

– Нет?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

Ализэ вздохнула и отвернулась.

– Вижу, вы твердо намерены быть несговорчивым.

– Я прошу простить меня за это. Вероятно, тебе стоит вернуться к работе?

Ализэ развернулась к нему лицом, все теплые чувства сразу же были позабыты.

– Ты смеешь прогонять меня из моей собственной комнаты? Как тебе удается быть таким добрым в один момент и таким неприятным в следующий?

Принц наклонил к ней голову.

– Ты первая, кто считает меня способным на подобную двуликость. Вообще-то обычно я не отличаюсь столь переменчивым характером. Подозреваю, что источник твоего недовольства кроется в чем-то другом.

Глаза Ализэ распахнулись от обиды.

– Значит, ты считаешь, что во всем виновата я? Ты находишь меня непостоянной?

– При всем моем почтении, я хотел бы отметить, что ты приветствовала меня обещанием перерезать мне глотку и с тех пор по меньшей мере дважды едва не расплакалась. Я бы вряд ли назвал такое поведение постоянным.

Ализэ сжала кулаки.

– Неужели ты думаешь, что я не вправе испытывать весь спектр эмоций, когда мои нервы так безжалостно подвергаются атаке – когда ты выкладываешь к моим ногам столько шокирующих откровений?

– Я думаю, – парировал принц, сдерживая улыбку, – что в ближайшее время тебя хватится та отвратительная экономка. Я прошу тебя вернуться к своим обязанностям только из опасения, что дальнейшее промедление обойдется тебе слишком дорого. Обо мне не стоит беспокоиться. – Он обвел комнату взглядом. – У меня тоже есть дело, которое необходимо завершить.

Ализэ зажмурила глаза.

О, как же ей хотелось избавиться от него. Бесполезно было даже пытаться убедить его в чем-либо.

Она отодвинулась от принца, с трудом наклонилась, чтобы поднять с пола свою разобранную ковровую сумку, и стала проворно натягивать нити по ее краям, чтобы придать новую форму. Она чувствовала, что принц смотрит на нее, однако изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

Она сдернула с крючков немногочисленные вещи, включая незаконченное платье госпожи Худы, и, сложив их, убрала в сумку. Затем потянулась к ящику…

– Что ты делаешь?

Ализэ опрокинула ящик, высыпая его содержимое в сумку, когда ощутила на своей руке руку принца.

– Почему ты…

– Ты не слушаешь меня, – бросила она, отстраняясь. – Я уже несколько раз попросила тебя уйти, а ты все не слушаешь. Поэтому я решила не обращать на тебя внимания.

– Не обращай на меня внимания сколько угодно, но зачем ты собираешь вещи? Разве я не дал понять, что мне нужно обыскать их?

– Ваше высокомерие, сир, просто поразительно.

– Я еще раз прошу прощения за неудобства, которые причинила тебе моя личность. Пожалуйста, положи все обратно.

Ализэ сжала челюсть. Ей захотелось лягнуть принца.

– Я уволена из Баз Хауса, – объявила она. – Так что не могу вернуться к работе. И у меня осталось очень мало времени, чтобы освободить комнату, прежде чем я вынуждена буду спасаться бегством со всей возможной поспешностью. – Она сдернула одеяло с кровати. – Так что извините меня, пожалуйста.

Принц сделал к ней шаг.

– Это же нелепо. Я не позволю этому случиться.

Ализэ отошла в сторону.

– Вы не правите миром, Ваше Высочество.

– Мне подвластно больше, чем ты думаешь.

– Ты хоть слышишь себя, когда говоришь? Если да, то как ты это переносишь?

Как ни странно, принц рассмеялся.

– Должен сказать, что ты удивительна. Я не представлял, что ты так быстро впадаешь в гнев.

– Мне трудно поверить, что ты вообще меня представлял.

– Отчего же?

Ализэ замешкалась, глядя на Камрана немигающим взглядом.

– Прошу прощения? Какая у тебя причина удивляться моему темпераменту?

– Тебе нужна только одна? У меня их много.

Губы Ализэ удивленно распахнулись.

– Ты смеешься надо мной?

На это принц улыбнулся – так широко, что она разглядела белый блик его зубов. И это как-то изменило его. Сделало мягче.

Принц ничего не ответил.

– В любом случае, ты прав, – сказала Ализэ. – Обычно я не впадаю в гнев так быстро. – Она прикусила губу. – Боюсь, в тебе есть что-то такое, что злит меня сильнее, чем в других.

Камран снова рассмеялся.

– Полагаю, мне не стоит придавать этому значение, пока я памятлива, – вздохнула Ализэ. Она запихнула свою маленькую подушку в сумку и закрыла ее. – Хорошо, я…

И тут раздался звук.

То оказался далекий скрип лестницы. Так высоко в Баз Хаусе никто и никогда не поднимался без крайней нужды, и тот, кто шел сюда сейчас, наверняка хотел убедиться, что Ализэ уже ушла.

Она среагировала быстрее, чем успела подумать; ее движениями управлял инстинкт. И действительно, все произошло так быстро, что девушка даже не успела осознать, что сделала, пока ее разум не вернулся в тело, а ощущения – к ее коже.

Она чувствовала принца везде и сразу.

А сделала Ализэ вот что: она толкнула Камрана в дальний угол комнаты и следом метнулась туда сама, где укрыла их тела и свою сумку покровом невидимости и где теперь они скорчились, затаившись.

При этом Ализэ оказалась почти на коленях принца.

По телу ее разлился яростный жар, чем-то напоминающий морок. Она не смела пошевелиться, боясь разоблачения, и не представляла, как сможет это пережить: тело Камрана, прижимающееся к ее телу, и его теплое дыхание на ее шее. Ализэ вдыхала его запах, сама того не желая – цветы апельсина и кожа, – и это пьянящее сочетание кружило ей голову.

– Ты пытаешься меня убить таким образом? – прошептал принц. – Твои методы весьма необычны.

Ализэ не осмелилась ответить.

Если бы ее и Камрана застали здесь вдвоем, она даже представить себе не могла, чем это обернулось бы для них обоих. Найти правдоподобное объяснение казалось невозможным.

Когда через секунду повернулась дверная ручка, девушка ощутила, как принц напряженно замер. Его рука крепче обхватила ее талию, и сердце Ализэ заколотилось еще сильнее.

Она позабыла задуть свечу.

Дверь со скрипом открылась. Ализэ не знала, кого пришлют проверить чердак; если им окажется один из слуг-джиннов, иллюзия невидимости не сработает. Ализэ также не была уверена, что ее попытка укрыть принца увенчалась успехом, ведь прежде она никогда не пыталась совершить ничего подобного.

В чулан вошла фигура – не госпожа Амина, с облегчением заметила Ализэ, а обычный лакей. Его взгляд окинул комнату, и Ализэ попыталась взглянуть на помещение его глазами: пустое, избавленное от всех личных вещей, кроме маленькой корзинки с засушенными цветами.

И свечой – зажженной свечой.

Лакей подхватил цветы и потянулся к пламени, покачав головой с явным раздражением, прежде чем задуть его. Вне всякого сомнения, он подумал, не хотела ли Ализэ поджечь дом напоследок.

Через мгновение он исчез, захлопнув за собой дверь.

Вот и все.

Это испытание закончилось.

Ализэ стоило бы обрадоваться своей удаче, однако в маленькой чердачной комнатке без окон внезапно наступила кромешная тьма, и знакомая паника начала когтями подбираться к горлу, сдавливая грудь. Девушке показалось, что она на дне моря, поглощенная бесконечной ночью.

Хуже того, она обнаружила, что не в силах пошевелиться.

Ализэ отчаянно моргала, пытаясь привыкнуть к непроглядной темноте и открыть глаза пошире, чтобы уловить хоть искорку света, но все было бесполезно. И чем отчаяннее становились попытки Ализэ, тем труднее было сохранять спокойствие; она ощутила, как сердце испуганно бьется в груди, а пульс трепещет в самом горле.

И тут принц шевельнулся, напоминая о своем присутствии. Он чуть приподнял Ализэ, сменил положение рук на ее талии, чтобы ему стало поудобнее, однако не сделал ни малейшего усилия, чтобы увеличить расстояние между их телами.

Более того, он притянул ее ближе.

– Прошу прощения, – прошептал он ей на ухо, – но неужели ты намерена сидеть на мне вечно?

Ализэ ощутила слабое головокружение; она не знала, винить ли ей в этом темноту или принца, чья близость каким-то образом прогоняла панику. Она притупляла острую кромку страха, внушая неожиданное успокоение.

И цепкие пальцы ужаса на Ализэ потихоньку начали разжиматься; она медленно погружалась в юношу с бессознательным старанием, и каждый сантиметр, что девушка уступала, он легко вбирал в себя, втягивая ее все глубже в свое тепло, все крепче в свои объятия. Вскоре тепло его тела окутало Ализэ настолько основательно, что на какое-то возвышенное мгновение ей показалось, будто лед в ее венах начал таять и она вот-вот окажется лужицей у его ног. Без единого звука Ализэ вдохнула воздух – и начала снова дышать, когда облегчение хлынуло в ее ледяную кровь. Даже бешеный пульс начал успокаиваться.

Ализэ не могла сказать, что это было за лекарство.

Она лишь понимала, насколько Камран силен – она чувствовала это даже сейчас, – что его руки мощны и тверды, а широкая грудь – самое подходящее место для того, чтобы прислонить к ней голову. Ализэ испытывала отчаянную усталость уже много лет; и сейчас ее сразило желание быть обнятой этой успокаивающей тяжестью его рук и уснуть. Ей хотелось закрыть глаза, хотелось наконец погрузиться в сон без страха и тревог.

Она так давно не чувствовала себя в безопасности.

Принц подался вперед еще немного, и его челюсть коснулась ее щеки; твердая и мягкая поверхности соединились на миг и отдалились.

Она услышала его вздох.

– Я не имею ни малейшего представления о том, что мы делаем, – тихо сказал он. – Хотя, если ты хочешь меня пленить, тебе нужно лишь попросить об этом. Я охотно приду.

Ализэ чуть не рассмеялась, благодарная ему за отсрочку. Она сосредоточила свое изломанное сознание на принце, позволяя его голосу и движениям направлять ее. Он казался ей таким потрясающе цельным, таким уверенным не только в себе, но и в мире, в котором он обитал. Ализэ же, напротив, часто чувствовала себя кораблем, затерянным в море, швыряемым всеми штормами, едва избегающим крушения на каждом шагу. Ее посетила странная мысль, что она никогда не потерпит бедствия, если у нее будет такой якорь.

– Если я скажу тебе кое-что, – прошептала Ализэ, рука ее бессознательно обвилась вокруг предплечья Камрана. – Ты обещаешь не смеяться надо мной?

– Ни в коем случае.

Она хмыкнула.

– Ладно.

Принц вздохнул.

– Давай.

– Я немного боюсь темноты.

Прошло мгновение, прежде чем Камран ответил.

– Что, прости?

– Вообще-то, до ужаса боюсь. Я до ужаса боюсь темноты. Меня почти парализовало от страха прямо сейчас.

– Ты это несерьезно.

– Серьезно.

– Вчера ночью ты убила пять человек в темноте и думаешь, что я поверю в эту ерунду?

– Это правда, – настаивала Ализэ.

– Ладно. Если ты придумала это, чтобы защитить свою стыдливость, то знай, что тем самым только подрываешь свой интеллект, потому что твоя ложь слишком слаба, чтобы в нее можно было поверить. Лучше просто признайся, что ты находишь меня привлекательным и что тебе нравится быть рядом со…

Ализэ испустила протестующий возглас и в ужасе вскочила на ноги, но оступилась – ее поврежденное колено слишком долго оставалось в одном положении. Она зацепилась за старую койку и сдавленно застонала, обеими руками держась за тонкий матрас.

Сердце в груди забилось сильнее.

Девушка яростно задрожала, когда тело снова заполонил холод; ужас тоже вернулся, на этот раз с такой силой, что у нее затряслись колени. Без принца – без его тепла, его надежной формы – Ализэ стало холодно и беззащитно. Тьма почему-то сделалась еще более злобной и собиралась поглотить девушку целиком. Ализэ вытянула перед собой дрожащие руки, слепо тянущиеся к двери, которая никак не хотела открываться.

Умом Ализэ понимала, что все это иррациональный страх, что иллюзия существует только в ее голове…

И все же паника овладела ею.

Она схватила разум Ализэ в кулак и закружила в бессмысленном водовороте. Все, о чем девушка могла думать, – это то, что она не хочет умирать здесь, сжатая тьмой. Она не хотела быть покинутой солнцем, луной, звездами; не хотела, чтобы ее целиком поглотила сила разрастающейся вселенной.

Внезапно Ализэ стало трудно дышать.

И тогда она ощутила, как вокруг нее сомкнулись руки Камрана – сильные руки, что поддерживали ее, давали опору. Он чертил пальцами ее карту, пока не отыскал лицо, которое взял в свои ладони и сделал открытие, заставившее его замереть. Ализэ ощутила это, когда он изменился – в тот момент, когда его пальцы встретились со слезами, медленно катившимися по ее щекам.

– Клянусь ангелами, – прошептал он. – Ты действительно боишься темноты. Ты странная девушка.

Ализэ отстранилась и вытерла лицо, зажмурив глаза.

– Мне нужно только собраться с мыслями. Моя кровать здесь – значит, дверь прямо напротив. Я буду в порядке, вот увидишь.

– Я не понимаю. Из всех вещей в твоей жизни, которых стоит бояться… Я видел тебя в темноте и прежде, и ты никогда так остро не реагировала.

– Это было не то, – Ализэ судорожно сглотнула, успокаивая себя, – тогда была не полная темнота. На улицах есть фонари. И луна – луна меня очень утешает.

– Луна тебя очень утешает, – беззвучно повторил принц. – Как странно слышать подобное.

– Пожалуйста, не смейся. Ты сказал, что не будешь.

– Я не смеюсь. Я констатирую факт. Ты очень странная девушка.

– А вы, сир, злой.

– Ты плачешь в темной комнате размером с мой большой палец, когда выход всего в нескольких шагах. Уверен, ты понимаешь, что говоришь глупости.

– О, а теперь ты просто жесток.

– Я честен.

– Ты ведешь себя неоправданно грубо.

– Грубо? Ты говоришь это человеку, который только что спас тебе жизнь?

– Спас мне жизнь? – сердито переспросила Ализэ, вытирая остатки слез. – Как легко ты восхваляешь себя. Едва ли ты спас мне жизнь.

– Нет? Разве твоя жизнь не была в опасности? Разве не поэтому ты плакала?

– Конечно, нет, это не…

– Тогда ты согласна со мной, – сказал Камран. – Что реальная опасность тебе не грозила. И что ты повела себя нелогично.

– Я… – осеклась Ализэ. Ее рот раскрылся. – О, ты ужасный человек. Ты злой, ужасный…

– Я чрезвычайно щедрый человек. Ты уже забыла, как долго я разрешил тебе сидеть на моих коленях?

Ализэ задохнулась от возмущения.

– Как смеешь ты…

Она запнулась на полуслове, слова замерли в горле при звуке приглушенного смеха и ощутимой дрожи тела принца, пока он старался сдержать веселье.

– Почему ты так легко злишься? – спросил он, все еще борясь со смехом. – Неужели ты не видишь, что это только заставляет меня еще больше провоцировать тебя?

Ализэ сжалась, почувствовав себя неожиданно глупо.

– Ты хочешь сказать, что дразнишь меня? Даже после того, как я попросила тебя не делать этого?

– Прости меня, – сказал принц, улыбка из его голоса все еще не исчезла. – Я в самом деле дразнил тебя, но только потому, что надеялся отвлечь тебя этим от страха. Теперь я вижу, что тебе нелегко смеяться над собой. Или над другими.

– О, – произнесла Ализэ, чувствуя себя очень маленькой. – Понятно.

Затем Камран прикоснулся к ней и провел пальцами по ее руке, оставляя за ними пылающую дорожку.

Ализэ затаила дыхание.

Она не знала, как и когда это произошло, но за столь короткий промежуток времени почувствовала себя к этому необычному принцу ближе, чем к кому бы то ни было на всем белом свете. Даже то, как он касался ее, было знакомо – его близость была знакома Ализэ. И она не могла объяснить почему, но рядом с ним она чувствовала себя в безопасности.

Вне всякого сомнения, это была магия ностаса – без него Ализэ сомневалась бы в каждом слове и действии Камрана. Знание того, что он сказал ей правду – что он искал ее ради ее защиты, якобы вопреки желанию короля, – глубоко тронуло девушку. Дело было даже не в том, что принц был красив или благороден, или что он вел себя как рыцарь…

Нет, ее радовало нечто гораздо более простое.

Ализэ уже очень долго жила в безвестности и одиночестве. К ней придирались, в нее плевали, ее били и не уважали. В глазах общества она была низведена до ничтожества, ее едва признавали за живое существо и быстро забывали почти все, кого она встречала.

То, что принц вообще заметил ее, было просто чудом.

Как, недоумевала Ализэ, он разглядел в ней что-то примечательное, что-то достойное, чтобы запомнить ее? Она никогда не произнесла бы этих слов вслух, но его открытие, какой бы опасностью оно ни обернулось для Ализэ, значило для нее больше, чем он мог представить.

Она услышала его вздох.

– Я очень хочу, – тихо сказал Камран, – признаться тебе, о чем я сейчас думаю, но ты, без сомнения, решишь, будто я преувеличиваю, даже если я поклянусь, что это правда.

Ализэ захотелось рассмеяться.

– Не кажется ли вам, сир, что это своего рода обман – делать такие заявления, когда вы прекрасно знаете, что теперь я буду настаивать на вашем признании? Не кажется ли вам несправедливым перекладывать бремя ответственности на мои плечи?

Воцарилось молчание, и Ализэ показалось, что она может почувствовать удивление принца.

– Боюсь, ты приняла меня за человека другого сорта, – вздохнул он. – Я не перекладываю никакого бремени. Я не боюсь последствий честности.

– Нет?

Теперь девушка занервничала.

– Нет.

– О, – выдохнула она.

Принц сократил расстояние между ними до опасной близости – такой, что Ализэ заподозрила, что стоит ей только наклонить подбородок, и их губы соприкоснутся.

Она не могла успокоить свое сердце.

– Ты занимала все мои мысли с самого первого мгновения, как я увидел тебя, – сказал принц. – Сейчас, в твоем присутствии, я чувствую себя совершенно иначе. Я думаю, что мог бы подарить тебе луну, если бы сумел этим сделать так, чтобы ты больше не плакала.

И снова ностас вспыхнул теплом на коже Ализэ, что только подстегнуло ее сердце и послало через все тело вихрь ощущений. Она чувствовала себя потерянной, всезнающей и одновременно сбитой с толку, лишь смутно помня о том, что ее ожидает другой мир; что опасность и срочность ждут – ждут, когда она наконец вынырнет на поверхность.

– Скажи мне свое имя, – прошептал Камран.

Медленно, очень медленно, Ализэ коснулась пальцами его талии, прильнув к его телу. Она услышала его тихий вздох.

– Зачем? – спросила она.

Принц помедлил мгновение.

– Я начинаю бояться, что ты нанесла мне непоправимый ущерб. Я хотел бы знать, кого мне винить.

– Непоправимый ущерб? Уверена, вы преувеличиваете.

– Хотел бы я, чтобы это было так.

– Если это правда, сир, то нам лучше расстаться безымянными друзьями, чтобы избавить друг друга от дальнейших бед.

– Друзьями? – в ужасе повторил принц. – Если ты хотела ранить меня, то знай, что тебе это удалось.

– Вы правы. – Ализэ улыбнулась. – У нас нет надежды даже на дружбу. Лучше будет просто попрощаться. Пожмем руки?

– О, а теперь ты действительно ранишь меня.

– Не бойтесь, Ваше Высочество. Наша краткая беседа отправится на кладбище, населенное остальными полузабытыми воспоминаниями.

Принц коротко рассмеялся, однако в смехе этом не было ни капли веселья.

– Тебе доставляет удовольствие мучить меня этой чушью?

– Немного.

– Ну, приятно знать, что я, по крайней мере, оказал тебе эту услугу.

Улыбка все еще не сошла с лица Ализэ.

– Прощай, – прошептала она. – Наше время вместе подошло к концу. Мы больше никогда не встретимся. Наши миры больше не пересекутся.

– Не говори так, – сказал принц, внезапно становясь серьезным. Его рука опустилась на талию Ализэ, провела по изгибу грудной клетки. – Говори что угодно, только не это.

Ализэ больше не улыбалась. Ее сердце билось так сильно, что грозило разбиться вдребезги.

– Что же мне тогда сказать?

– Свое имя. Я хочу услышать его из твоих уст.

Она перевела дыхание. Медленно выдохнула.

– Меня зовут, – прошептала она, – Ализэ. Я Ализэ Саамская, дочь Сиавоша и Кианы. Хотя ты, наверное, знаешь меня как потерянную королеву Арии.

Принц замер и замолчал.

А когда наконец шевельнулся, одна рука его коснулась лица Ализэ, большой палец мимолетно скользнул по ее щеке и тут же исчез.

– А вы желаете узнать мое имя, Ваше Величество? – прошептал он в ответ.

– Камран, – тихо ответила она. – Я уже знаю, кто ты.

Ализэ не была готова к поцелую, когда принц прильнул к ней, ибо темнота отказала ей в предостережении, прежде чем их губы встретились, прежде чем принц завладел ее ртом с требованием, похитившим у нее страждущий звук, слабый стон, потрясший все ее существо.

Ализэ чувствовала его отчаяние, пока он касался ее, пока он целовал ее, с каждой секундой с потребностью большей, чем прежняя, пробуждая в ней ответ, который она не могла выразить словами. Ализэ лишь вдыхала его, втягивала в себя аромат его кожи, и горьковатый цветочный запах пьянил ее разум, подобно опиуму. Юноша скользнул ладонями по ее телу с неприкрытым вожделением, и Ализэ вернула его с тем же рвением, которым и не подозревала, что обладает сама. Она даже не задумалась, когда потянулась к принцу, обвивая руками его шею, пробегая пальцами по шелку его волос, и Камран на миг застыл, а затем впился в нее таким глубоким поцелуем, что Ализэ ощутила его вкус, его жар, его сладость – снова и снова, раз за разом. Каждый сантиметр ее кожи оказался настолько переполнен ощущениями, что она едва могла шевельнуться.

Нет, она и не хотела шевелиться.

Девушка осмелилась прикоснуться к широкой груди принца, к рельефным линиям его тела; она почувствовала, как он изменился, когда она начала изучать его, как он задышал тяжелее, когда она дотронулась губами до четкой линии его челюсти, до колонны его шеи. Он издал низкий стон, вызвавший вспышку озарения в ее груди – та молниеносно пронеслась по коже, – а затем принц внезапно прижался спиной к стене, руки его обхватили талию Ализэ. И все же девушка никак не могла оказаться достаточно близко к нему. Она испытала отчаяние, когда он отстранился, ощутив его потерю, даже несмотря на то, что в это время он покрывал поцелуями ее щеки, ее закрытые глаза, и вдруг его руки оказались в ее волосах, выдергивая шпильки, дотягиваясь до пуговиц платья…

О!

Ализэ вырвалась и сделала шаг назад, пошатнувшись на нетвердых ногах.

Кости ее не переставали дрожать. Они оба тяжело дышали, однако в этот момент Ализэ почти не узнала себя; она не осознавала бешеный стук своего сердца, то непостижимое желание, вспыхнувшее внутри нее. Она хотела того, чему не могла дать даже названия, того, чего, как она знала, у нее не будет никогда.

Что же она натворила?

– Ализэ.

При мучительном звуке голоса Камрана – ее имени на его губах – девушку охватило трепетное чувство. Ее грудь вздымалась; корсет казался слишком тесным. Голова внезапно закружилась, и Ализэ отчаянно хотелось глотнуть воздуха.

О небеса, она утратила рассудок.

Нельзя было вести себя так легкомысленно с принцем Ардунии. Она знала это. Знала, и все же на какой-то краткий миг ей почудилось, будто это не имеет значения; Ализэ лишилась разума и теперь будет страдать за эту ошибку. Она уже страдала, если верить боли в сердце.

Ей хотелось броситься обратно в объятия принца, хотя она понимала, что это безумие.

– Прости, – прошептал Камран, голос его был глух, почти неузнаваем. – Я не хотел… Я не подумал…

– Я вовсе не расстроена, – ответила Ализэ, пытаясь успокоиться. – Тебе не стоит переживать по этому поводу. Мы оба были не в себе.

– Ты неправильно меня поняла, – с чувством произнес принц. – Я не совершил ничего, чего не хотел бы. Я не желаю ничего больше, как повторить это снова.

О, нет, и опять Ализэ не могла сделать ни вдоха.

Даже несмотря на трепет ее тела, она понимала: то, что произошло между ней и принцем, было гораздо большим, чем просто поцелуй. Даже будучи совсем неискушенной, Ализэ смогла осознать, что между ними промелькнуло нечто необычное.

Нечто уникальное.

Признание этого было крайне важно, чтобы потом признать и кое-что другое: у них не было общего будущего.

Каким-то образом Ализэ знала – видела с потрясающей ясностью, – что посеянное между ними зерно расцвело. Из земли под ногами девушки пробивались трепещущие зеленые побеги; побеги, которые, если их взрастить, однажды могли бы превратиться в нечто великолепное – в роскошное дерево, дарующее не только плоды и тень, но и крепкий ствол, к которому Ализэ могла бы прислонить свое усталое тело.

Но это было невозможно.

Не только невозможно – опасно. Губительно. И не только для них самих, но и для миров, в которых они жили. Их жизни были обращены друг против друга. У принца было королевство, которым ему предстояло однажды повелевать, а у Ализэ – своя собственная дорога. Любой другой путь привел бы лишь к хаосу.

Дед Камрана пытался убить Ализэ.

Нет, она понимала, хотя это и разрывало ее сердце, что если не уничтожит хрупкий росток между ними сейчас, то однажды он вырастет настолько, что раздавит их обоих.

Она должна была уйти.

Ализэ сделала шаг назад, ощутив, как дверная ручка впилась ей в позвоночник.

– Подожди, – попросил принц. – Пожалуйста…

Протянула руку за спину и, обхватив ручку, толкнула дверь.

В комнату проник тусклый луч света. В углу девушка заметила свою сумку и проворно подобрала ее.

– Ализэ, – сказал Камран, поднимаясь. В его глазах она увидела страдание и мелькнувшую панику. – Пожалуйста, не исчезай вот так. Не сейчас, не тогда, когда я только нашел тебя.

Она не сводила с него глаз, сердце ее билось в горле.

– Уверена, ты понимаешь, – произнесла Ализэ. – Между нашими жизнями нет моста, нет пути, соединяющего наши миры.

– Какое это имеет значение? Однажды империя станет моей, и я буду править ей по своему разумению. Я построю мост. Я проложу путь. Или ты считаешь меня неспособным на это?

– Не утверждай того, чего не можешь знать. Мы оба не в своем уме…

– Я устал, – перебил принц, пытаясь отдышаться, – быть в своем уме. Такое безумие мне больше по нраву.

Ализэ вцепилась обеими руками в ручку сумки и сделала взволнованный шажок назад.

– Ты не должен… Ты не должен говорить мне такие вещи…

Камран шагнул ближе.

– Ты знаешь, что сегодня я должен выбрать себе невесту?

Ализэ поразилась собственному замешательству, смутной дурноте, охватившей ее. Ей вдруг стало плохо.

Она почувствовала себя растерянной.

– Мне уготовано жениться на совершенно незнакомой женщине, – продолжал принц. – На той, кого выберут другие, чтобы она стала моей женой, чтобы однажды она стала моей королевой…

– Тогда… прими мои поздравления…

– Прошу тебя, не надо.

Камран стоял перед ней, протягивая руку, будто желая коснуться Ализэ. Она не смела дышать, не понимая, решится ли он сделать это, а потом наконец кончики его пальцев дотронулись до ее бедра, проследовали вверх – по изгибу лифа, – и отстранились, слегка дрожа.

– Неужели ты не подаришь мне надежду? – прошептал он. – Скажи, что я увижу тебя снова. Попроси меня дождаться тебя.

– Как ты можешь говорить подобное, когда знаешь, что последствия этого будут ужасны… Твой народ решит, что ты сошел с ума… Твой собственный король отречется от тебя…

Невероятно, но Камран вдруг рассмеялся, смех его прозвучал яростно.

– Да, – тихо подтвердил он. – Мой собственный король отречется от меня.

– Камран…

Он шагнул вперед, и Ализэ, задыхаясь, сделала еще один шаг назад.

– Ты должен… ты должен знать, – произнесла девушка, голос ее был неуверенным. – Я должна сказать, как благодарна тебе за то, что ты сделал сегодня – за то, что ты попытался защитить меня. Я у вас в долгу, сир, и я не скоро это забуду.

Она заметила, как изменилось выражение лица принца, как в нем зародилось понимание того, что она действительно уходит и что именно так они и расстанутся.

– Ализэ! – с болью в глазах воскликнул он. – Пожалуйста… Не…

И тогда она исчезла.

29

Камран устремился вслед за девушкой, он мчался по лестнице словно глупец, надеявшийся догнать призрака, будто даже просто обнаружить ее оказалось бы достаточно. Принц не знал, как так получилось, что он смог совместить в своем разуме влечение к этой девушке и верность королю, но, как бы его здравый смысл ни осуждал Камрана за это инакомыслие, он не мог отрицать ужасающих чувств, что зародились внутри него. Его действия были одновременно предательскими и тщетными, и все же принц не мог остановить себя, не мог успокоить колотящееся сердце и прогнать охватившее его безумие.

Он должен был увидеть ее, поговорить с ней хотя бы еще один раз…

– Где же ты был, дитя?

Камран резко замер на лестничной площадке, сознание вернулось в его тело с силой раската грома.

Тетя смотрела на него снизу-вверх, одной рукой держась за юбки, другой – за перила лестницы. Она стояла всего на втором этаже, но по светлому блеску на ее бровях, по резкой складке на лбу принцу стало понятно, скольких усилий стоило пожилой женщине разыскать его.

Камран помедлил.

На него обрушилась усталость – так же внезапно, как если бы он получил сильный удар, – и принц схватился за перила, чтобы удержаться на ногах.

Потом закрыл глаза.

– Прости меня, – негромко сказал он, переводя дыхание. – Я потерял счет времени.

Он услышал неодобрительное цоканье тети и, подняв веки, увидел, что она разглядывает его, внимательно изучая его волосы, глаза – даже рукава свитера, который Камран в какой-то момент засучил на предплечьях. Принц безмолвно привел себя в порядок, провел небрежной рукой по волосам, отводя черные волны с глаз.

Ему было страшно думать, как легко расстались его сердце и разум.

Герцогиня Джамила поджала губы и протянула к нему руку, и Камран поспешно сократил расстояние между ними, подставив локоть под изящные пальцы тети. Аккуратно он начал помогать пожилой женщине спускаться по лестнице.

– Значит, – сказала она, – говоришь, ты потерял счет времени.

Камран издал нечленораздельный звук.

– Понятно, – вздохнула герцогиня. – Похоже, ты основательно побродил по дому, как бы то ни было. Вся прислуга в недоумении из-за твоей задумчивости. Сначала тот уличный мальчишка, потом служанка, а теперь ты бродишь по дому, с тоской глядя в окна. Все считают тебя безнадежным романтиком, и я буду удивлена, если эти сплетни не обеспечат тебе завтра несколько полос в газете. – Она замешкалась на ступеньке; взглянула на принца. – Берегись, дитя. Юные девушки могут начать падать в обморок при одном только взгляде на тебя.

Камран выдавил улыбку.

– У тебя есть дар, дорогая тетя. Твоя лесть – это всегда самый изощренный обман.

Она звонко рассмеялась.

– Думаешь, я преувеличиваю?

– Думаю, тебе нравится преувеличивать.

Герцогиня легонько шлепнула принца по руке.

– Самонадеянное дитя.

На этот раз его улыбка была искренней.

Они спустились на главный этаж, прошли через большой зал, а сердце Камрана все никак не хотело замедлять беспорядочный стук. Принц пробыл в темноте так долго, что вид солнца, пробивающееся сквозь высокие окна, стал потрясением. Юноша отвернулся от яркого света, чтобы заглушить острую боль, пронзившую его при этом зрелище. Камрану доводилось знать одну молодую женщину, которая очень радовалась солнцу и находила утешение в свете.

«Луна меня очень утешает».

С каким-то отчаянием принц понял, что теперь все будет напоминать ему об Ализэ. Сами солнце и луна, смена дня и ночи.

Розовые розы.

Они были здесь – яркие брызги в вазе, в центре букета, что стоял на высоком столе в гостиной, куда Камран привел тетю. Он отстранился от нее и, не задумываясь, подошел к букету; осторожно вытащив цветок из сосуда, провел пальцами по бархатным лепесткам, а затем поднес бутон к носу, вдыхая пьянящий аромат.

Тетя громко рассмеялась, и Камран вздрогнул.

– Ты должен проявить милосердие, дорогой мой, – сказала она. – Новости о нашем меланхоличном принце разлетятся далеко за пределы Сетара, если ты в ближайшее время не обретешь благоразумие.

С большой осторожностью принц вернул цветок в вазу.

– Неужели наш мир настолько нелеп, – тихо сказал он, – что каждое мое действие достойно освещения в новостях? Неужели мне нельзя проявлять хоть толику человечности? Неужели я не могу насладиться простой красотой без порицания и подозрений?

– То, что ты вообще задаешь подобный вопрос, подтверждает, что ты не в себе. – Герцогиня подошла ближе. – Камран, однажды ты станешь королем. Люди смотрят на твой нрав как на предвестник всего грядущего; твердость твоего сердца покажет образ твоего правления, что отразится на всех областях существования людей. Разумеется, ты не забыл об этом. Ты не можешь обижаться на любопытство подданных – не тогда, когда тебе известно, как сильно твоя жизнь влияет на их жизни.

– Конечно, нет, – отрешенно отозвался Камран. – Как я могу? Я никогда не оскорблюсь их страхом и никогда не забуду о кандалах, которые так громогласно украшают каждый мой день.

Тетя глубоко вздохнула и приняла протянутую руку принца. Они возобновили медленную прогулку.

– Ты начинаешь пугать меня, дитя, – тихо сказала герцогиня. – Не скажешь мне, что тебя так расстроило?

«Расстроило».

Да.

Что-то в Камране сдвинулось. Он чувствовал это; ощущал, как переместилось его сердце, как плотно сомкнулись ребра вокруг легких, подобно сжатому кулаку. Принц был не в ладах с собой и не знал, пропадет ли когда-нибудь это чувство.

Ализэ.

Он все еще слышал шепот ее голоса, то, как она впечатала свое имя в темноту между ними; то, как она задохнулась, когда Камран поцеловал ее. Она прикасалась к нему с нежностью, которая свела его с ума, смотрела в его глаза с искренностью, которая сломила его.

С самого начала в ней не было ни фальши, ни притворства, ни мучительного самосозерцания. Ализэ не была ни восхищена принцем, ни запугана его положением; Камран не сомневался, что она оценила его собственные достоинства – и к черту его наследие. То, что Ализэ сочла принца достойным, то, что она хоть на мгновение отдалась ему… Лишь в ту секунду Камран понял, как сильно жаждал ее одобрения. Мнение Ализэ о его характере каким-то образом стало решающим в его собственном суждении о себе.

Но как?

Принц не знал; ему было все равно; он был не из тех, кто задается вопросами о порывах своего сердца. Камран знал лишь, что Ализэ оказалась гораздо лучше, чем он смел надеяться, и это изменило его: ее ум был таким же острым, как ее сердце, ее улыбка такой же ошеломляющей, как ее слезы. Эта девушка так много пережила в своей жизни, что Камран не знал, чего ожидать от нее; он бы понял, если бы Ализэ оказалась замкнутой и циничной, но вместо этого она была полна чувств, жива в каждой своей эмоции и милосердна.

Принц все еще чувствовал ее тело под своими руками, аромат ее кожи пьянил его голову, каждую его мысль. Кожа Камрана становилась горячей от воспоминаний о ее тихих вздохах, о том, как она затихала в его объятиях. О том, каков был ее вкус.

Ему захотелось пробить кулаком стену.

– Дорогой мой?

Принц вернулся в себя, резко вдохнув.

– Прости меня, – сказал он, осторожно прочищая горло. – Сейчас меня осаждают лишь самые простые человеческие страдания. Я плохо спал прошлой ночью, а сегодня почти ничего не ел. Я уверен, что мое настроение улучшится после трапезы. Быть может, пойдем пообедаем?

– О, дорогой мой, – тетя помедлила, ее брови сковало смятение, – боюсь, сегодня мы вынуждены отказаться от обеда. За тобой пришел твой министр.

Камран резко развернулся к ней.

– Хазан здесь?

– Боюсь, что так. – Герцогиня отвернулась. – Он ждет уже некоторое время, и, смею предположить, он совсем не рад этому. Кажется, он сказал, что твое присутствие необходимо во дворце. Что-то связанное с балом, я полагаю.

– Да, – кивнул Камран. – В самом деле.

То была ложь.

Если Хазан пришел за ним лично – а не доверил это посыльному, – значит, что-то было не так.

– Жаль, – с преувеличенной бодростью произнесла тетя. – Твой визит оказался так короток.

– Прими мои самые искренние извинения, – ответил Камран, опустив глаза. – Мне кажется, я только отвлек и разочаровал тебя сегодня. – Они остановились в парадном зале. – Не позволишь ли ты мне компенсировать это упущение другим визитом?

Герцогиня просияла в ответ.

– Звучит просто замечательно, дорогой мой. Ты знаешь, что тебе здесь рады в любое время. Тебе нужно только назвать день.

Камран взял руку тети в свою и поцеловал ее, поклонившись. Когда он снова встретился с герцогиней взглядом, ее лицо окрасилось в розовый цвет.

– Тогда до следующего раза.

– Ваше Высочество.

Камран повернулся при звуке возбужденного голоса министра. Хазан не мог – да и не пытался – скрыть своего раздражения.

Принц выдавил улыбку.

– Боже, Хазан, у тебя что, припадок? Неужели ты не можешь позволить мне даже попрощаться с тетей?

Министр не удостоил это вниманием.

– Экипаж ждет снаружи, сир. О своем скакуне можете не беспокоиться, я уже позаботился о его безопасном возвращении во дворец.

– Понятно, – тихо сказал принц.

Он хорошо знал Хазана; что-то определенно было не так.

Один слуга подал Камрану пальто, другой – его вещи. В считаные мгновения принц попрощался с тетей, проследовал по короткой дорожке к карете и уселся в сиденье напротив министра.

Едва захлопнулась дверца кареты, как выражение лица Камрана стало серьезным.

– Выкладывай, – сказал он.

Хазан вздохнул.

– Мы получили известие, сир. Из Тулана.

30

Ализэ замерла посреди оживленной, бурлящей дороги, глаза девушки были закрыты, а лицо обращено к солнцу.

День стоял удивительно яркий, воздух был пронизан прохладой, а на небе – ни облачка. Отовсюду раздавался шум: стук копыт, грохот колес. Ароматный дым из лавки с кебабами клубился вокруг Ализэ. Полдень в царственном городе Сетаре означал, что его позолоченные улицы оживали от цвета и суеты, тележки с едой со всех сторон окружали покупатели, владельцы лавок громко нахваливали свои товары.

Ализэ в равной степени была полна надежд и опустошена, пока стояла здесь. Обе половинки ее сердца наперебой предлагали оправдания, и все они звучали убедительно. Вскоре ей придется тщательно изучить свой длинный перечень бед, однако сейчас Ализэ хотела немного отдышаться и насладиться происходящим.

Вдоль дороги прыгали и щебетали крошечные зяблики, а высоко в небе каркали большие блестящие вороны, несколько из которых спускались ниже, чтобы зацепить шляпы прохожих и поклевать безделушки на них. За крылатыми бестиями гонялись с метлами разъяренные лавочники, а один особо неудачливый продавец случайно стукнул по голове мужчину, отчего тот упал прямо в руки беспризорника, который выхватил его кошелек и был таков. Этот господин закричал и бросился в погоню, но ему помешала суматоха у соседней кондитерской, которая внезапно распахнула двери, выпустив на улицу целый поток слуг в снодах.

Не менее дюжины, они, по одному, прокладывали змеящийся путь сквозь многочисленную пеструю толпу, осторожно маневрируя, чтобы случайно не потревожить людей на обочинах; высоко над головой каждый из них нес широкий круглый поднос, где лежали пахлава и фисташковая крошка, мягкая нуга, пропитанные сиропом пончики, спирали медовых воздушных пирожных. Когда процессия прошла мимо Ализэ, в воздухе разлился пьянящий аромат розовой воды и сахара.

Она повернулась.

На золотистом булыжнике, на больших коврах с пестрыми узорами, скрестив ноги, сидели женщины в ярких цветочных чадрах. Они смеялись и делились сплетнями, перебирая охапки пурпурных и шафрановых цветов. Женщины останавливали работу лишь изредка и только для того, чтобы отпить чаю из бокалов с золоченой каемкой, в остальное время их проворные руки не прекращали движение ни на миг. Снова и снова женщины отделяли пестики и цветоножки от пышных цветов, складывая рубиново-красные шафрановые нити к растущей куче.

Ализэ не могла пошевелиться, настолько она была заворожена.

В последний раз, когда она осмелилась остановиться на улице так надолго, на нее напал воришка, и все же – как Ализэ могла отказать себе в таком удовольствии сейчас, после жутких оков темноты? Этот живой, дышащий мир принадлежал ей, и девушка хотела вдыхать его, восхищаться бьющимся сердцем цивилизации.

После этой ночи она больше никогда не увидит его.

Если все пойдет хорошо, Ализэ покинет Сетар; если плохо, ей придется бежать отсюда.

Даже несмотря на то, что она улыбалась, на глаза Ализэ навернулись слезы.

Ей удалось проложить себе путь сквозь шафрановые дебри, и девушка замерла у витрины цветочного магазина, где ее поразила композиция: зимние розы, камелии цвета сливочного масла и белые подснежники, что улыбались из хрустальных ваз; Ализэ была так очарована этим зрелищем, что едва не столкнулась с фермером, который внезапно остановился, чтобы угостить свою лохматую козу люцерной.

Беспокойная, девушка была не в силах унять свои тревоги.

Ализэ торопливо шагнула в сторону, приникнув к витрине шляпной лавки. Она попыталась отгородиться от мыслей, но это не помогло: подсознание больше не хотело ей подчиняться. На нее обрушился шквал воспоминаний: шепот голоса возле уха, улыбка у щеки, тяжесть рук, обхвативших ее тело. Ализэ все еще ощущала вкус принца на губах, все еще помнила шелковистость его волос и твердую линию челюсти под своими пальцами. Одни только воспоминания об этом были разрушительны.

Ализэ раз за разом пыталась понять, зачем дьявол предупредил ее о принце, и даже сейчас она не была уверена в причине. Неужели из-за того, что случилось сегодня?

Из-за поцелуя?

Ализэ заставила себя собраться и перевела дыхание. Сердце бешено колотилось, но разум был трезв. То, что произошло между ней и принцем, было минутной глупостью по множеству причин – не последней из которых стало то, что дед Камрана стремился уничтожить Ализэ. Она еще даже не начала разбираться в последствиях этого открытия или в том, как оно связано со смертью ее близких друзей и родных. Означало ли это, что король уже однажды пытался убить Ализэ? Неужели это он отдал приказ о расправе над ее родителями?

Девушку тревожило то, что она не знала это наверняка. Камран, конечно, мог ослушаться приказа короля и помочь ей сегодня, но Ализэ вовсе не была глупой; она понимала, что так просто родственные отношения не рвутся. Принц мог пощадить ее за доброту, но его преданность, без сомнения, принадлежала деду.

Тем не менее, Ализэ не могла осуждать себя слишком строго.

Эта история была не только незапланированной, но и неожиданной отсрочкой – редким моментом радости – от мрака ее дней, казавшегося бесконечным. Долгие годы до этого Ализэ гадала, сможет ли кто-нибудь однажды коснуться ее с заботой или посмотреть на нее так, словно она имеет значение.

Нет, она не отнеслась к произошедшему сегодня легкомысленно – к ней проявили милосердие, нежность, которые Ализэ теперь трепетно собирала в воспоминания, чтобы продолжить двигаться дальше. Ее необдуманные действия больше никогда не повторятся.

Кроме того, утешала она себя, они с Камраном больше никогда не встретятся, и тем лучше, и все же…

У ее ног неожиданного вспорхнула стайка птиц, испугав Ализэ так сильно, что она вскрикнула и отпрянула назад, столкнувшись с юношей, который, заметив ее сноду, с усмешкой отпихнул девушку локтем с дороги. Получив резкий удар по ребрам, Ализэ увернулась от второго и устремилась вперед сквозь толпу.

Конечно, она понимала, даже когда прощалась с принцем, что остается шанс увидеть его на балу этим вечером. Она не считала нужным сообщать Камрану о том, что тоже будет там, – встреча с ним была плохой идеей; а теперь, когда Ализэ знала, что на балу принц выберет себе невесту…

Нет, она и думать об этом не хотела.

Это не имело значения. Не могло иметь значения. В любом случае, они не имели надежды пересечься на балу; у Ализэ не будет никакого повода увидеть принца.

Она не знала всего плана Хазана, но сомневалась, что он будет иметь непосредственное отношение к празднику, а принц, для которого и устраивался бал, обязан будет принять в нем самое активное участие.

Нет, они точно больше не увидятся.

Ализэ почувствовала острую боль, которую не сумела определить: то ли это была тоска, то ли печаль, а может, оба этих чувства, словно два конца одного меча.

Но какое это имело значение?

Девушка вздохнула, увернулась в сторону, чтобы не столкнуться с троицей гоняющихся друг за другом в толпе девочек, и рассеяно заглянула в стекло, к которому прижалась.

За высоким прилавком сидели дети, и каждый из них лакомился гранатовым мороженым, зажатым между румяными хрустящими дисками свежеиспеченных вафель. Родители стояли рядом, улыбаясь или бранясь, вытирая липкие рты и испачканные слезами щеки детей, которых успели перехватить, пока прочие бешено носились по лавке, роясь в хрустальных ванночках, полных фруктовых ирисок и разноцветного марципана, кусочков сахара и нуги из розовых лепестков.

Ализэ слышала их приглушенный смех сквозь стекло.

Она крепче ухватилась за сумку – так, что сердце заколотилось в груди. Ализэ тоже когда-то была ребенком, и у нее тоже были родители, которые так ее баловали. Как же хорошо, когда тебя любят, подумала она. Как это важно.

И тут ее внимание привлекла любопытная девочка, которая помахала ей рукой. Ализэ неуверенно помахала в ответ.

Она была бездомной. И безработной. Все ее вещи умещались в одной потертой ковровой сумке, а из денег осталось всего два медяка. У Ализэ не было ничего и никого, кроме себя, и этого должно было хватить.

Этого всегда хватало.

Даже в самые отчаянные моменты жизни Ализэ заглядывала в глубины себя и находила там мужество двигаться вперед; она находила надежду в остроте своего ума, в ловкости умелых рук, в стойкости неукротимого духа.

Ничто ее не сломит.

Она не сдастся.

Настало время избавиться от невзгод. Хазан поможет, но сначала Ализэ должна сама выбраться из нынешнего положения.

Ей нужно было придумать план.

Как же достать необходимые материалы, чтобы сшить себе платье? Ализэ могла бы раздобыть еще немного монет, однако госпожа Худа пока не выплатила ей аванс за пять заказанных платьев; вместо этого Ализэ должна была перешить тафту, которая теперь лежала скомканной в ее сумке.

Девушка вздохнула.

Два медяка – все, что у нее было, и она почти ничего не могла позволить себе у торговцев тканями.

Она поморщилась и двинулась дальше, мысли ее не останавливались. Мимо на ярко-синем велосипеде промчался пожилой мужчина с косматой бородой и белой чалмой, он резко остановился шагах в двадцати от девушки. Ализэ проследила, как он разворачивает свое узкое тело на сиденье, вынимает вывеску из корзины велосипеда и прицепляет деревянную дощечку к тележке спереди.

«Зубной мастер», – гласила надпись.

Увидев, что девушка смотрит, он поманил ее поближе, предлагая скидку на пару третьих моляров.

Ализэ почти улыбнулась и покачала головой, глядя на происходящее вокруг с легкой грустью. Несколько месяцев она жила в этом царственном городе, но никогда прежде ей не удавалось увидеть его таким, как сейчас – в самый активный, самый чарующий час. Через равные промежутки времени улицы оглашались мелодиями трубадуров с сантурами и сетарами, наполняя сердце восторгом. Ализэ искренне улыбалась, глядя, как веселые горожане, не жалея времени, танцуют и хлопают в ладоши, пока идут мимо.

Вся ее жизнь вдруг показалась девушке неожиданно странной – странной потому, что звуки и сцены, что окружали ее, были настолько противоречиво жизнеутверждающими.

Ализэ с некоторым усилием поборола водоворот эмоций, грозивший перевернуть ее сознание, и сосредоточилась на предстоящих делах. Уверенными шагами она прошла мимо кондитерской и шумного медника по соседству от нее, мимо пыльной ковровой лавки, где разноцветные рулоны были уложены до самого потолка и торчали из дверей, мимо пекарни с открытыми окнами, откуда доносился райский аромат свежего хлеба.

Внезапно Ализэ замедлила шаг – ее взгляд задержался на больших мешках с мукой, что стояли у двери.

Ализэ могла сшить одежду почти из чего угодно, но даже если она сумеет раздобыть достаточно дешевой ткани, платье из мешковины на балу наверняка привлечет лишнее внимание. Если Ализэ хотела затеряться в толпе, ей нужно было выглядеть так же, как остальные, не надевать ничего необычного.

Она задумалась, осматривая себя.

Девушка всегда тщательно заботилась о том немногом, что у нее было, но ее бязевое рабочее одеяние все равно было почти насквозь протерто. Это серое платье всегда выглядело тусклым, но сейчас оно казалось еще более безжизненным и полинявшим от непрерывной носки. Правда, у Ализэ имелось второе платье, но оно пребывало в точно таком же состоянии. Впрочем, чулки все еще были ничего; туфли тоже выглядели сносно, хоть и нуждались в полировке, но прореху на одном носке еще предстояло заштопать.

Ализэ прикусила губу.

У нее не оставалось выбора. Ее тщеславию придется пострадать; Ализэ оставалось только распороть одно из своих старых платьев и переделать его, надеясь, что ей хватит материала, чтобы сделать это правильно. Возможно, она даже сможет использовать остатки порванного фартука, чтобы сшить пару перчаток, если только отыщет безопасное место, где сможет поработать.

Она вздохнула.

Сначала, решила Ализэ, стоило посетить местный хамам. Уж это она могла себе позволить, поскольку цены на баню всегда были приемлемыми для бедняков, однако…

Девушка внезапно остановилась.

Она заметила аптеку; знакомые очертания лавки заставили ее задуматься о своих бинтах.

Осторожно Ализэ коснулась льна на шее.

Она не чувствовала боли в руках и на горле уже несколько часов, однако если было еще слишком рано снимать повязки, то, пожалуй, не стоило ходить без них на балу. Ведь раны наверняка привлекут к себе нежелательное внимание.

Ализэ нахмурилась и снова посмотрела на лавку, гадая, внутри ли Дин. Она решила было зайти, чтобы узнать его мнение, но затем вспомнила, что наговорила ему в ту ужасную ночь – как несправедливо критиковала принца и как хозяин аптеки упрекнул ее за это.

Нет, неважно.

Ализэ поспешила прочь по улице, едва не столкнувшись с женщиной, убирающей с мостовой лепестки роз, и снова внезапно остановилась. Зажмурила глаза и с силой тряхнула головой.

Она ведет себя так глупо.

Избегать аптекаря было бессмысленно – не сейчас, когда Ализэ так нуждалась в его помощи. На этот раз она просто не станет говорить глупостей.

Боясь передумать, девушка поспешила к аптеке и с силой толкнула входную дверь.

Привычно звякнул колокольчик.

– Сейчас подойду, – пробормотал Дин, не поднимая глаз из-за прилавка.

Он помогал пожилой женщине с большим пакетом сушеных цветов гибискуса, которые советовал ей заваривать три раза в день.

– Утром, днем и вечером, – напутствовал он. – Чашка вечером очень помогает при сл…

И тут Дин увидел Ализэ и замер, его темные глаза широко распахнулись. Она несмело подняла дрожащую руку в приветственном жесте, однако аптекарь отвел взгляд.

– Это… это поможет уснуть, – добавил он, принимая монеты женщины и пересчитывая их. – Если вы почувствуете неприятные ощущения в желудке, то сократите прием до двух чашек – утром и вечером.

Покупательница тихо поблагодарила его и удалилась. Ализэ проследила за ней взглядом, и колокольчик лавки тихонько звякнул ей вслед.

На мгновение повисло молчание.

– Значит, – сказал Дин, наконец подняв глаза. – Ты все же пришла. Признаться, я не очень-то верил в это.

Ализэ почувствовала нервный трепет; аптекарь, без сомнения, видел, как она размышляла, стоя на улице. Втайне девушка надеялась, что Дин вообще забыл о ней, включая и всю неловкость их последнего разговора. Но, похоже, ей не повезло.

– Да, господин, – ответила она. – Хотя, если честно, я тоже не была уверена, что приду.

– Ну, хорошо, что ты здесь, – улыбнулся Дин. – Ты за своим лекарством?

– О, я… Нет… Боюсь, я здесь не для… – Ализэ почувствовала, что краснеет, а два медяка в ее кармане вдруг потяжелели. – Вообще-то, – торопливо объяснила она, – я подумала, что, может быть, вы могли бы осмотреть мои раны немного раньше, чем мы договаривались.

Жилистый хозяин лавки нахмурился.

– Это на пять дней раньше, чем мы договаривались. Надеюсь, никаких осложнений не было?

– Нет, господин. – Ализэ сделала шаг вперед. – Мази очень помогли. Только повязки… они… ну, они немного бросаются в глаза, как мне кажется. Они привлекают много внимания, а бы этого не хотела и поэтому надеялась снять их совсем.

Дин с минуту пристально смотрел на Ализэ, изучая открытую часть ее лица.

– Ты хочешь снять повязки на пять дней раньше?

– Да, господин.

– Это из-за твоей экономки?

– Нет, господин, это не…

– Ты имеешь полное право лечить свои увечья, ты же знаешь. Она не может запрещать тебе…

– Нет, господин, – повторила Ализэ, на этот раз немного жестче. – Дело не в этом.

Она больше ничего не добавила, и Дин глубоко вздохнул. Он и не пытался скрыть своего неверия, и Ализэ слегка удивилась его беспокойству.

– Тогда ладно, – выдохнул аптекарь. – Садись. Давай посмотрим.

Ализэ взобралась на высокий стул у прилавка, и очень медленно Дин начал разматывать бинты на ее шее.

– Ты хорошо наложила повязку, – заметил он, на что девушка лишь кивнула в знак признательности.

В мягких движениях аптекаря было что-то успокаивающее, Ализэ даже осмелилась на мгновение прикрыть глаза.

Словами невозможно выразить, как она вымоталась. Девушка не могла вспомнить, когда в последний раз спала больше пары часов или когда ощущала себя в достаточной безопасности, чтобы спокойно постоять на месте какое-то время. Ей редко разрешали присесть и почти никогда – остановиться.

Если только Ализэ удастся попасть сегодня на бал, то все станет возможным. Облегчение. Безопасность. Покой. Что же до реальности исполнения этих грез…

Ализэ не имела особых ожиданий.

Она была неудавшейся королевой без королевства, даже самого крохотного. Джиннов разбросало по всей Ардунии, выживших осталось очень мало, а отыскать остальных было слишком сложно. Когда-то давным-давно существовал план восхождения Ализэ на трон, однако ее не посвящали в детали из-за юного возраста. Родители настаивали на том, чтобы Ализэ сосредоточилась на учебе и подольше насладилась своим детством. Когда умер отец Ализэ, ей было двенадцать лет, и только после его смерти мать начала беспокоиться о том, что девочка слишком мало знает о своей судьбе. Тогда она рассказала Ализэ о горах Арии, о заключенной в них магии, столь необходимой для раскрытия сил, которыми будущая королева, по слухам, должна была однажды овладеть.

Когда Ализэ спросила, почему она не может просто пойти и получить это волшебство, мать грустно рассмеялась.

– Это не так просто, – объяснила она. – Магия должна быть собрана силами верных подданных, каждый из которых должен быть готов умереть за тебя на этом пути. Сама земля выбрала тебя для царствования, моя дорогая, но сначала тебя должен признать твой собственный народ. Пятеро должны пожелать отдать свою жизнь ради твоего правления, и лишь тогда горы расстанутся со своими богатствами.

Это условие всегда казалось Ализэ нелепым, жестоким; она не считала себя вправе просить умереть за нее полдесятка людей, пусть даже во имя общего блага. Но поскольку сейчас она не знала ни одного человека, готового пожертвовать жизнью ради ее интересов – ей казалось преждевременным полагаться в этом даже на Хазана, – размышлять об этом было бессмысленно.

Более того, Ализэ знала, что даже если каким-то чудом ей и удастся занять трон и завоевать верность десятков тысяч подданных, она уже не сможет быть их королевой, так как приговорит своих же соплеменников к смерти.

Нетрудно было представить, как ардунианский король сокрушит соперницу на своих землях; его недавнее преследование служило достаточным тому доказательством. Король никогда бы не уступил добровольно ни свое место, ни свой народ, в чье число теперь входили и джинны.

Ализэ открыла глаза как раз в тот момент, когда Дин разворачивал последний слой льна на ее шее.

– Будь любезна, вытяни свои руки, барышня, я разбинтую их тоже, – сказал он. – Порез на твоем горле заживает очень хорошо…

Девушка протянула руки, а сама отвернулась к окну, отвлекшись на невысокую пожилую женщину на улице, толкающую перед собой тяжелую тачку. Эта женщина состарилась, точно дерево, лицо ее было расписано временем так изящно, что Ализэ показалось, будто она может сосчитать каждую его черточку, чтобы выяснить возраст женщины. Белые ее волосы были выкрашены хной в ярко-оранжевый цвет и подвязаны цветочным платком, сочетающимся с яркой юбкой. Ализэ мельком скользнула взглядом по содержимому тележки – то был зеленый миндаль, его все еще нетронутые мягкие пушистые оболочки мерцали от инея на солнце.

Женщина кивнула Ализэ, и та улыбнулась.

С приездом в Сетар она с удивлением обнаружила, как ей нравится суматоха королевского города; здешние шум и хаос утешали ее, напоминая, что она не одна в этом мире. Каждый день наблюдать совместные усилия стольких людей, стремящихся к чему-либо, творящих, работающих, дышащих…

Это приносило неожиданный покой.

И все же Ализэ не была похожа на остальных, живущих здесь. У нее имелось множество отличий, но, пожалуй, самым существенным было то, что она не принимала величие ардунианской империи беспрекословно. Она не считала Огненное Соглашение безусловным актом милосердия. В некотором смысле, да, договор был создан во имя добра, однако существовал он лишь потому, что все жаждали покончить с тысячелетней враждой между расами.

Поэтому ее народ уступил.

Джинны устали жить в страхе и смотреть, как горят их дома, как охотятся на них и истребляют их родных и близких. Матери обеих сторон устали встречать с полей боя искалеченные тела своих детей. Боль от нескончаемого кровопролития достигла апогея, и, хотя обе стороны желали мира, их взаимную ненависть изжить в одночасье было невозможно.

Соглашение заключили под знаменами единства – как призыв к сплоченности, гармонии и согласию, – однако продиктовано оно было военной стратегией. Джиннов истребили уже достаточно, чтобы остатки не представляли никакой угрозы; дав им иллюзию безопасности и принадлежности к остальному народу, король Ардунии фактически подчинил, а затем и поглотил в свою империю десятки тысяч самых сильных и могущественных существ на земле, для которых было предусмотрено одно небольшое и малоизвестное условие: ардунианским джиннам разрешалось применять свои прирожденные силы лишь в военное время и только на поле боя. Все трудоспособные граждане империи обязаны были отслужить в армии четыре года, и недавно покоренные джинны исключением не стали.

Короля Заала почитали щедрым и справедливым правителем, однако Ализэ довериться ему все равно не могла. Одним своим хитроумным указом он не только отпустил глине все злодеяния, совершенные против джиннов, но и возвеличил себя как великодушного короля, пополнив свои войска сверхъестественными бойцами и лишив джиннов со льдом в крови всякого права на их собственных подданных.

– Ну что ж, – бодро произнес Дин. – Я закончил, барышня.

Его оживленный тон был настолько внезапен, что Ализэ резко обернулась к аптекарю и удивленно вскинула брови.

– Есть хорошие новости? – спросила она.

– Да, барышня, твоя кожа заживает исключительно хорошо. Должен сказать, что эти мази были изготовлены по моему собственному рецепту, поэтому, хотя я и знаю их сильные стороны, я также хорошо знаю их возможности, и я никогда еще не видел, чтобы они работали так быстро.

Ализэ ощутила, как ее пронзил страх, при этих словах, она быстро отдернула руки и опустила взгляд, разглядывая ладони в свете солнечных лучей. С тех пор как она была здесь в последний раз, она меняла повязки только однажды, и то – глубокой ночью, в изнеможении, и старания ее были освещены лишь тусклым светом одинокой свечи. Девушка с удивлением обнаружила, что ладони ее мягки и гладки – не осталось никаких повреждений, ни единого шрама.

Она опустила руки на колени и крепко сжала их.

Ализэ часто недоумевала, как ей удавалось перенести столько недугов на улице, как она выздоравливала раз за разом, даже оказываясь на пороге смерти. Свою способность противостоять огню девушка знала – его отталкивал сильнейший мороз, что жил глубоко в ее теле, – однако других столь же ярких доказательств силы ее тела у Ализэ никогда еще не появлялось.

Она подняла глаза на аптекаря, во взгляде ее плескалась паника.

Улыбка Дина начала медленно таять.

– Прости мне мое невежество, барышня, но поскольку я не так часто лечу джиннов, у меня мало возможностей для сравнения. Такое… такое исцеление обычно для твоего народа?

Ализэ хотелось солгать, однако она побоялась, что это плохо скажется на тех немногих джиннах, которые обратятся за помощью к Дину.

– Это редкость, – осторожно проронила она.

– И, как я понимаю, до сего момента ты не знала, что способна на это?

– Да.

– Понятно, – сказал аптекарь. – Что ж, тогда, полагаю, нам следует отнестись к этому как к неожиданному дару, который, без сомнения, давно запаздывал. – Он попытался улыбнуться. – Думаю, ты можешь снять повязки, барышня, более чем. Нет нужды переживать из-за них.

– Да, господин. Я благодарю вас, – поднимаясь, произнесла Ализэ. – Сколько я должна вам за вашу помощь?

Дин засмеялся.

– Я ничего не сделал, просто снял твои бинты и объявил вслух то, что ты легко могла бы увидеть сама. Ты ничего мне не должна.

– О, нет, вы слишком щедры – ведь я отняла ваше время, конечно, я должна…

– Вовсе нет, – отмахнулся аптекарь. – Это заняло не более пяти минут. Кроме того, я ждал тебя весь сегодняшний день. Мне уже хорошо заплатили за хлопоты.

Ализэ замерла.

– Прошу прощения?

– Твой друг попросил меня дождаться тебя, – объяснил лавочник, слегка нахмуриваясь. – Разве не он попросил тебя прийти?

– Мой друг?

Сердце Ализэ неистово заколотилось.

– Да, барышня. – Дин как-то странно взглянул на нее. – Он пришел сегодня утром – довольно высокий такой парень. Носил интересную шляпу, и у него были самые яркие голубые глаза, которые я когда-либо видел. Он настаивал, что ты придешь, и попросил меня не закрывать лавку, даже на обед, как я часто это делаю. Он велел передать тебе, – Дин поднял вверх палец, затем скрылся под прилавком, чтобы достать оттуда большой, громоздкий пакет, – вот это.

Дин осторожно поставил тяжелую бледно-желтую коробку на потертую поверхность прилавка, а затем подвинул ее к девушке.

– Я-то думал, что он наверняка сообщит тебе об этом, – сказал аптекарь, – ведь он, судя по всему, был уверен, что ты обязательно заглянешь ко мне. – Он немного помолчал. – Надеюсь, я не напугал тебя.

Ализэ неотрывно смотрела на коробку, и страх пронизывал ее с нарастающей силой. Она боялась даже коснуться этой посылки.

Девушка осторожно сглотнула.

– Мой друг… Он назвал свое имя?

– Нет, барышня, – ответил Дин, который, похоже, начал соображать, что что-то не так. – Разве моего описания этого юноши недостаточно, чтобы пробудить твою память? Он сказал, что это должно стать для тебя приятным сюрпризом. Признаю, мне показалось это… очень забавным.

– Да. Разумеется. – Ализэ заставила себя улыбнуться. – Да, спасибо вам. Я всего лишь… всего лишь удивилась. Я не привыкла получать такие необычные подарки и, боюсь, не знаю, как их принимать правильно.

Дин выпрямился, его глаза засияли ярче.

– Конечно, барышня. Я хорошо понимаю.

Последовало молчание, и Ализэ изобразила на лице еще одну улыбку.

– Когда, вы говорите, мой друг пришел, чтобы передать эту коробку?

– О, точно не знаю, – отозвался Дин, нахмурив брови. – Где-то поздним утром, полагаю.

Поздним утром.

Как будто описания незнакомца было мало, только теперь Ализэ уверилась, что коробку передал не принц – в этот час он был в поместье Баз Хаус. И существовал только один человек помимо него, который мог бы сделать это для Ализэ, если бы не одно осложнение…

Глаза Хазана не были голубыми.

Конечно, возможно, аптекарь ошибся. Быть может, Дин оговорился или даже запомнил юношу неправильно. В конце концов, Хазан был высоким, это точно; впрочем, Ализэ знала о нем недостаточно, чтобы утверждать, будто он носит интересные шляпы.

Тем не менее, этот вариант был самым правдоподобным.

Хазан ведь обещал присматривать за ней, не так ли? Кто еще мог так внимательно следить за ее передвижениями, кто еще мог проявить к ней подобную щедрость?

Ализэ снова уставилась на красивый сверток, на его чистую упаковку. Она осторожно провела пальцем по зубчатым краям коробки, по шелковистой желтой ленточке в центре.

Девушка точно знала, что перед ней; это была ее работа – знать о подобных вещах. И все же это казалось невозможным.

– Разве ты не хочешь открыть ее, барышня? – Дин все еще не сводил с девушки глаз. – Признаюсь, мне ужасно любопытно узнать.

– О! – негромко воскликнула Ализэ. – Да. Разумеется.

По телу пробежала дрожь предвкушения – страх и трепет, нарушивший всякое подобие спокойствия, что недавно обрело ее тело.

С кропотливой осторожностью девушка развязала ленточку, а затем подняла с коробки тяжелую крышку, обнажая слои тонкой полупрозрачной бумаги. Дин принял крышку из ее дрожащих рук, и Ализэ заглянула в коробку широко раскрытыми глазами ребенка, обнаружив в ее глубинах изысканнейшее чудо – платье.

До ее ушей донесся изумленный вздох Дина.

Сначала Ализэ увидела лишь слои прозрачного шелкового шифона бледно-лавандового оттенка. Девушка раздвинула бумагу и осторожно подняла платье на свет. Оно было мягко присборено на лифе и застегивалось на талии; вместо рукавов на плечах красовалась длинная прозрачная накидка. А шелест юбки ощущался в руках подобно дуновению ветра, скользящего сквозь пальцы. Платье было элегантным, но не вычурным, идеальным сочетанием того, что требовалось Ализэ в этот вечер.

Ей показалось, что она вот-вот заплачет.

В таком наряде она была готова замерзнуть до полусмерти и не проронила бы ни слова жалобы.

– Тут есть карточка, барышня, – тихо подсказал Дин.

Ализэ подняла на него глаза и взяла из протянутой руки аптекаря бумажный прямоугольник, тут же спрятав его в карман. Она уже собиралась попрощаться с хозяином аптеки, чтобы прочитать записку вдали от его любопытных глаз, однако ее остановило странное выражение его лица.

Дин выглядел довольным.

По мягкости его улыбки девушка поняла, что он счел посылку романтическим жестом в ее сторону. Он ведь даже не видел лица девушки полностью, вдруг осознала она, а потому о ее возрасте аптекарь мог только догадываться. Наверняка он решил, что Ализэ несколько старше, чем это было в действительности, и что она, быть может, любовница женатого дворянина. При иных обстоятельствах это было бы нелестное предположение, которое в глазах других сделало бы Ализэ обычной блудницей.

Но почему-то Дина это не смущало.

– Я не настолько скуп, чтобы отказывать тебе в счастье, – сказал он, поняв ее замешательство. – Я могу только представлять, как трудно тебе живется.

Ализэ отпрянула, настолько она была удивлена.

Еще дальше от истины Дин оказаться не мог, и все же его искренность тронула девушку, она значила для нее больше, чем Ализэ сумела бы выразить словами. Более того, она вдруг почувствовала, что теряется в поисках нужных слов.

– Спасибо, – вот и все, что ей удалось сказать.

– Я понимаю, что мы незнакомы, – произнес Дин, осторожно прочищая горло, – и потому ты можешь счесть мои слова странными, но я с самого начала ощутил к тебе какую-то близость.

– Близость? – изумилась Ализэ. – Ко мне?

– Это так. – Аптекарь коротко рассмеялся, но глаза его были темны от непонятного Ализэ чувства. – Я тоже вынужден скрывать свою сущность от окружающего мира. Это так трудно, ведь правда? Всегда беспокоиться о том, примут ли тебя таким, какой ты есть; всегда задаваться вопросом, примут ли тебя, если ты станешь самим собой?

Ализэ ощутила прилив тепла в глазах – неожиданный укол эмоций.

– Да, – тихо ответила она.

Дин улыбнулся, однако его улыбка все же вышла натянутой.

– Быть может, здесь, между нами, двумя незнакомыми друг другу людьми, таких опасений не будет.

– Можете не сомневаться в этом, – без колебаний ответила Ализэ. – Надеюсь, настанет день, когда мы все снимем свои маски, господин, и будем жить на свету без страха.

Дин протянул руки и сжал ее ладони в дружеском жесте, наполнившем сердце Ализэ теплыми чувствами. Они пробыли так еще какое-то время, прежде чем медленно расступиться.

Дин молча помог ей уложить платье обратно в коробку, и они, лишь коротко кивнув друг другу, попрощались.

Когда Ализэ уходила, колокольчик на двери тихо звякнул.

И только когда она преодолела уже половину улицы, пока ее сердце и разум были заняты мыслями о неожиданном признании аптекаря, о тяжести переполненной сумки и большой, громоздкой коробки, в которой лежало тонкое, словно паутинка, платье, она вспомнила о карточке.

Резко остановившись, Ализэ опустила сумку на мостовую. Она вытащила из кармана крохотный конверт и, с колотящимся в груди сердцем, надорвала плотную бумагу.

Она едва дышала, вглядываясь в коротенькую записку, в резкие и уверенные штрихи почерка:

Наденьте это сегодня вечером, и вас увидят только те, кто желает вам добра.

31

Королевский дворец был построен у основания каньона Наренджа, внушительный вход его располагался между крутыми скалами цвета коралла, на фоне которых резко вырисовывались сверкающие белым мрамором купола и минареты. Сие великолепное сооружение, где и жил принц, находилось в огромной расщелине, на дне которой даже зимой цвела буйная растительность. Целые километры дикой травы и можжевельника покрывали пространство между оранжевыми скалами, а на неровных ветвях, устремляясь в небо и к огромной стремительной реке, протекавшей параллельно входу во дворец, извивалась сине-зеленая листва деревьев. Через трепетный, змеящийся водоем был переброшен огромный разводной мост – грозное произведение искусства, которое соединялось с главной дорогой, ведущей в самое сердце Сетара.

Прямо сейчас Камран стоял на мосту и смотрел на реку, казавшуюся ему когда-то такой бурной и опасной.

Дожди в нынешнем сезоне шли совсем недолго, и потому вода под ногами была довольно мелкой и неподвижной в этот безветренный час. Каждый день с затаенным отчаянием Камран ожидал возвращения дождей, ждал грозы, которая пощадила бы их империю. Если они не начнутся…

– Думаешь о водохранилищах, – негромко произнес дед. – Не так ли?

Камран взглянул на короля.

– Да, – ответил он.

Они стояли вдвоем на мосту, что был привычным местом остановки для экипажей прибывающих во дворец гостей, пока стражники открывали громадные ворота, ведущие в королевский двор. По возвращении из Баз Хауса принц с удивлением обнаружил, что Заал ждет его здесь, чтобы перехватить.

Карета, доставившая юношу во дворец, уже давно скрылась из виду, а вместе с ней и Хазан, однако король так ничего и не сказал. Он не спросил о результатах поисков Камрана и не проронил ни слова о туланском послании, краткое содержание которого Хазан передал принцу по дороге.

Новости действительно обескураживали.

Тем не менее, король и его наследник не обсуждали их. Вместо этого они молча наблюдали за служанкой, направлявшей веслом каноэ с яркими звездными россыпями живых цветов.

Камран редко бывал здесь, за внешней стеной дворцовой территории, хотя его нерешительность объяснялась отнюдь не страхом. Дворец был почти неприступен: со всех сторон его охраняли естественные природные заслоны. Обширные угодья дворца тоже находились под защитой внешней стены – вершина ее упиралась в облака, а на ней неустанно дежурили не менее тысячи солдат, и все они стояли наготове, держа стрелы в луках.

Нет, дело было не в том, что принц не чувствовал себя в безопасности.

Несмотря на захватывающие дух виды, открывающиеся с этой обзорной точки, Камран избегал задерживаться на мосту, потому что он напоминал принцу о детстве, а точнее, об одном конкретном дне. Трудно было поверить, что с того рокового дня минуло столько времени, ведь Камрану порой казалось, что это событие произошло всего несколько минут назад.

На самом деле минуло уже семь лет.

Отец Камрана тогда находился вдали от Ардунии – он на несколько месяцев покинул дом, чтобы возглавить ту бессмысленную войну с Туланом. Юный Камран остался дома с наставниками, отстраненной матерью и озабоченным королем; долгая череда хлопот и скуки скрашивалась только визитами в дом тети.

В тот день, когда его отец должен был вернуться во дворец, Камран наблюдал за окрестностями из высоких окон. Он беспокойно искал взглядом отцовский экипаж, а когда тот наконец появился, отчаянно выскочил из дверей, задыхаясь от предвкушения, и остановился на этом самом мосту, над этой самой рекой. Мальчик замер у остановившейся кареты, легкие его горели от напряжения.

В тот год сезон дождей выдался свирепым, река была бурной и пенной. Камран запомнил это, потому что стоял и слушал, как она шумит, пока ждал; ждал, когда отец откроет дверь, чтобы выйти и поприветствовать его.

А когда после долгого ожидания двери не открылись, Камран сам распахнул их.

Позже он узнал, что Тулан отправил весточку об этом – конечно же, отправил, – однако никто и не подумал рассказать одиннадцатилетнему ребенку, что его отец больше никогда не вернется домой.

Что его отец, на самом деле, уже мертв.

Там, на роскошном сиденье кареты, знакомой принцу так же хорошо, как его собственное имя, Камран увидел не своего отца, а его окровавленную голову, лежащую на серебряном блюде.

Не будет преувеличением сказать, что эта сцена вызвала у молодого принца столь бурную и парализующую реакцию, что он внезапно пожелал умереть. Камран не представлял себе жизни в мире без своего отца; не мог он представить и жизни в мире, который так поступил с его отцом. Камран спокойно подошел к краю моста, взобрался на высокие перила и бросился в ледяную бурлящую реку.

Его нашел именно дед, именно он нырнул в пенные глубины, чтобы спасти внука, именно он вытащил дрожащее синее тело Камрана из жаждущих рук Смерти. И даже когда прорицатели немало потрудились над оживлением сердца мальчика, прошло несколько дней, прежде чем Камран наконец открыл глаза, а когда открыл, то увидел знакомый карий взгляд деда; его привычные белые волосы. Его родную теплую улыбку.

«Еще рано, – сказал тогда король, поглаживая щеку мальчика. – Не сейчас».

– Ты думаешь, я не понимаю.

Звук голоса деда вернул Камрана в настоящее, заставив его резко втянуть воздух. Он посмотрел на короля.

– Ваше Величество?

– Ты думаешь, я не понимаю, – повторил Заал, поворачиваясь к нему лицом. – Ты думаешь, я не знаю, почему ты это сделал, и я удивляюсь, как ты можешь считать меня таким равнодушным.

Камран ничего не ответил.

– Я знаю, почему поступок того ребенка с улицы так потряс тебя, – тихо произнес король. – Я знаю, почему ты чувствовал себя обязанным спасти его. Нам пришлось многое сделать, чтобы исправить ситуацию, однако меня возмутили не твои действия, ибо я знал, что ты не желал причинить вреда. Более того, я понимаю, что ты вообще ни о чем не думал в тот момент.

Камран устремил взгляд вдаль. И снова он ничего не сказал.

Король вздохнул.

– Я видел лик твоего сердца с того самого момента, как ты впервые открыл глаза. Всю твою жизнь я мог понять твои поступки – я мог обнаружить смысл даже в твоих ошибках. – Заал прервался. – Но никогда прежде я не прикладывал усилий так, как сейчас. Я не могу постичь твой неугасимый интерес к этой девушке, и твои действия пугают меня больше, чем я хочу это признавать.

– К этой девушке? – Камран отвернулся; в груди у него что-то сжалось. – Нам нечего обсуждать в отношении нее. Я думал, мы уже закончили этот разговор. Еще сегодня утром.

– Я тоже так думал, – сказал король с внезапной усталостью в голосе. – Но потом получил доклады о твоем необычном поведении в Баз Хаусе. Все уже обсуждают твою… твою меланхолию, как я слышал.

Камран сжал челюсть.

– Ты защитил девушку в сноде, не так ли? Громко защитил, проявив неуважение к своей тете и запугав экономку.

Принц тихо пробормотал проклятие.

– Скажи мне, – уточнил король, – не была ли это та самая девушка, которую мы должны уничтожить? Та самая служанка в сноде, из-за которой я могу умереть? Та, что едва не приговорила тебя к жизни в подземельях?

Глаза Камрана полыхнули яростью. Он больше не мог заглушать гнев за недавнее предательство деда и больше не мог терпеть эти снисходительные проявления превосходства. Он устал от них, устал от этих бессмысленных разговоров.

Что он сделал не так?

Только сегодня он отправился в Баз Хаус, чтобы исполнить долг, возложенный на него королем; остального принц не планировал. Он не собирался сбежать с девушкой или, что еще хуже, жениться на ней; сделать ее королевой Ардунии. Камран еще не был готов признаться себе в том, что в порыве безрассудства он мог и попытался сделать Ализэ своей королевой – если бы она позволила ему.

Принц не видел смысла размышлять над этим теперь.

Ализэ он больше не увидит никогда – в этом Камран был уверен, – и он не считал, что заслуживает подобного отношения со стороны деда. На сегодняшнем балу принц выберет девушку, которую сочтет лучшей для себя, и с горечью будет стоять в стороне, пока его дед продолжит строить планы по убийству Ализэ. Ни одна из ошибок Камрана не являлась необратимой; ни одна из них не была столь ужасной, чтобы вызывать такое неумолимое осуждение.

– Она уронила на пол ведро с водой, – раздраженно сказал принц. – А экономка собиралась выгнать ее за это. Я вмешался только для того, чтобы девушка сохранила свое место и держалась подальше от чердака. Обыск ее комнаты, насколько вы помните, был моей единственной задачей, и ее увольнение помешало бы нашим планам. Но мои усилия ни к чему не привели. Ее тут же вышвырнули на улицу; ее комната была уже пуста, когда я туда пришел.

Король сцепил руки за спиной, повернувшись лицом к внуку. Он смерил Камрана долгим изучающим взглядом.

– А не показалось ли тебе необычным то, насколько в удобный момент она оказалась уволена? Не приходило ли тебе в голову, что она, скорее всего, сама подстроила это? Что она увидела твое лицо, заподозрила цель твоего появления и решила сбежать таким образом?

Камран замешкался.

На мгновение его выбил из равновесия толчок неуверенности; принцу понадобилась всего секунда, чтобы перебрать все воспоминания, поразмыслить над ними и полностью отбросить любые предположения о двуличности Ализэ, которые он успел бы опровергнуть, собрав достаточно тому доказательств. Пауза, взятая на размышления, стоила ему доверия.

– Ты разочаровал меня, – произнес король. – Каким податливым разумом наделил тебя столь явный наш враг. Я не могу более притворяться, что не встревожен. Скажи мне, она очень красива? А ты – тебя так легко поставить на колени?

Рука принца сжалась вокруг жезла.

– Как быстро вы осудили мой характер, Ваше Величество. Неужели вы думаете, что я спокойно стерплю подобную клевету в свой адрес – что я не стану оспаривать обвинений, настолько смехотворных, настолько далеких от истины, что они не могут иметь ничего общего…

– Нет, Камран, вовсе нет, я с самого начала ожидал, что ты проявишь это негодование.

– Я не могу…

– Довольно, дитя. Довольно. – Король закрыл глаза, держась за медные перила разводного моста. – Этот мир стремится избавиться от меня каждое мгновение, и мне не хватает времени и средств, чтобы наказать тебя за твою глупость. Хорошо, по крайней мере, что у тебя уже заготовлены оправдания. Твои объяснения прочны, а детали хорошо продуманы.

Заал открыл глаза и посмотрел на внука.

– Меня утешает то, – тихо произнес король, – что теперь ты прилагаешь усилия, чтобы скрывать свои недостойные поступки, ибо твоя ложь говорит, по крайней мере, о том, что ты осознаешь свои недостатки. Я могу лишь молиться, чтобы в конце концов в этой битве победил здравый смысл.

– Ваше Величество…

– Туланский царь будет присутствовать на балу сегодня вечером, о чем ты, безусловно, уже слышал.

Камран с большим усилием проглотил проклятия, рвущиеся из горла, и приказал себе оставаться спокойным.

– Да, – выдохнул он.

Король кивнул.

– С их молодым царем, Сайрусом, не стоит шутить. Насколько тебе известно, он убил собственного отца, чтобы занять место на троне, и его присутствие на сегодняшнем балу, хотя и не означает войну, несомненно, показывает недружелюбие, к которому нам следует отнестись с осторожностью.

– Полностью согласен.

– Хорошо. Это хо… – Заал порывисто вдохнул, теряя на мгновение равновесие.

Камран подхватил его под руку, поддерживая короля, несмотря на то, что сердце самого принца в этот миг бешено заколотилось от страха. Не имело значения, как сильно он гневался на деда или как сильно притворялся, что ненавидит его; правда всегда была здесь, в том ужасе, который охватывал Камрана при мысли о потере родного человека.

– С вами все в порядке, Ваше Величество?

– Мое дорогое дитя, – произнес король, и глаза его ненадолго прикрылись. Он протянул руку и сжал плечо принца. – Тебе нужно подготовиться. Совсем скоро я уже не смогу избавить тебя от вида залитой кровью страны, хотя, видит Бог, я пытался это делать последние семь лет.

При этих словах Камран замолчал; разум его ухватился за пугающее предположение.

Всю свою жизнь он задавался вопросом, почему после жестокого убийства его отца король не стал мстить за смерть сына, почему он не обрушил на южную империю всю ярость семи адов. Камрану всегда это было непонятно, и все же он никогда не задавал этого вопроса, потому что после смерти отца принц боялся, что месть Заала заберет у него и деда.

– Я не понимаю, – сказал Камран, в голосе его наконец-то появились оттенки эмоций. – Ты хочешь сказать, что заключил мир с Туланом ради меня?

Король горько улыбнулся. Его обветренная рука соскользнула с плеча принца.

– Тебя удивляет, что я тоже обладаю хрупким сердцем? – спросил он. – Что я слаб разумом? Что могу быть неразумен? На самом деле, я был эгоистом. Я принимал решения – решения, от которых зависели жизни миллионов людей, – что были продиктованы не мудростью, а желаниями моего сердца. Да, дитя, – тихо подтвердил Заал. – Я сделал это ради тебя. Мне было невыносимо смотреть, как ты страдаешь, пусть я и знал, что страдания неизбежны.

– Сегодня ночью, – продолжал король, – я попытался взять себя в руки и наказать тебя так, как король должен наказывать любого предателя. Но, как видишь, это был перебор. Компенсация за сдержанность, которой я придерживался всю мою жизнь.

– Ваше Величество. – Сердце Камрана неистово колотилось. – Я все еще не понимаю.

Теперь король Заал улыбнулся шире, его глаза засияли от переполнявших его чувств.

– Моей самой большой слабостью, Камран, всегда был ты. Я всегда хотел укрыть тебя. Защитить. После твоего отца… – дед замешкался, сделал неровный вдох. – После того, как это случилось, я не мог потерять еще и тебя. Семь лет я пытался отсрочить неизбежное, убедить наших командиров сложить мечи и заключить мир. Но сейчас, когда я завершаю свой жизненный путь, я вижу, что только усугубил твое бремя. Я игнорировал свои предчувствия в обмен на иллюзию облегчения. Война грядет, – прошептал он. – Она и так идет уже очень давно. Я лишь надеюсь, что не оставил тебя неподготовленным к ней.

32

Ализэ уронила сумку на землю рядом с входом для слуг Фоллад Плэйса, желая хоть на минутку расстаться со своей ношей, но большую неудобную коробку с платьем она лишь поправила в уставших руках – опускать ее без крайней нужды Ализэ не решалась.

День был далек от завершения, но, несмотря на все его многочисленные трудности, Ализэ не теряла надежды. После основательного омовения в хамаме она чувствовала себя обновленной, и ее подбадривало осознание того, что сегодня она не устанет от бесконечных часов тяжелого труда. И все же трудно было радоваться этой передышке, ведь Ализэ знала, что если дела на балу пойдут плохо, то вряд ли ей удастся снова устроиться на работу в подобном месте.

Она переминулась с ноги на ногу, пытаясь успокоить нервы.

Фоллад Плэйс показался ей ужасно впечатляющим еще вчера, но в закатном свете он стал выглядеть еще более поразительным. Прежде Ализэ не обратила внимания на то, какими роскошными и ухоженными были сады вокруг поместья, и теперь она жалела, что заметила это.

Ализэ не хотелось быть здесь.

Она как можно дольше избегала этого последнего, неизбежного на сегодня испытания, прибыв в Фоллад Плэйс, чтобы вернуть госпоже Худе ее незаконченное платье и смиренно принять непременное порицание и осуждение. Сказать, что девушка была не в восторге от предстоящего, значило ничего не сказать.

Ализэ постучала в дверь, после чего ее встретила госпожа Сана, которая лишь благодаря чуду не отмахнулась от наглой служанки, смевшей просить аудиенции молодой хозяйки дома. Однако экономка все же потребовала назвать причину прихода Ализэ, на что той пришлось ответить отказом, сказав лишь, что ей необходимо поговорить с госпожой Худой. Экономка чуть задержалась взглядом на красивой коробке с одеждой в руках Ализэ и, несомненно, нашла свое, более удовлетворительное объяснение визиту девушки, которое Ализэ не стала отрицать.

И теперь она с тревогой ждала госпожу Худу, которая должна была принять ее в любой момент. Несмотря на леденящий холод, Ализэ была готова подождать, если юной госпожи не окажется дома днем, но и здесь ей неожиданно повезло. Несмотря на все трудности, с которыми Ализэ в последнее время сталкивалась – чуть не была убита, потеряла работу и стала бездомной, – она чувствовала себя невероятно удачливой. У Ализэ были довольно веские основания для такого оптимизма, и самыми убедительными из них оказались эти две главные причины: во‑первых, ее шея и руки зажили, так что она с облегчением избавилась от ошейника на горле и снова могла полноценно пользоваться пальцами, сняв льняные повязки, которые стали колючими и раздражающе легко пачкались; во‑вторых, Хазан оставил ей потрясающее платье, которое Ализэ наденет на сегодняшний бал, так что ей не придется тратить время и силы на изготовление наряда и поиск места для такой работы.

И это еще не считая того, что платье оказалось наделено магией – магией, которая укроет девушку от всех, кто желает ей зла.

Это была, пожалуй, самая большая удача из всех.

Ализэ, которая прекрасно понимала, что не может надеть сноду на королевский бал, решила попросту держать глаза опущенными весь вечер, поднимая их только в случае крайней необходимости. Вариант с платьем был куда более безопасным.

И все же Ализэ насторожилась, она знала, что подобные наряды были большой редкостью. Даже королевские особы Ардунии не носили магических одежд, разве что на полях сражений – да и то защита их была ограничена, ибо не существовало магии, достаточно сильной, чтобы отразить саму Смерть. Более того, наложить на одежду такие сложные чары могли только опытные прорицатели, а их было немного.

Магия добывалась так же, как и любой другой минерал: прямо из земли. Ализэ не знала точно, где империя находит свои драгоценные материалы, поскольку это не только проходило абсолютно секретно, но и несколько отличалось от той магии, которую Ализэ предстояло обнаружить в горах Арии. Наследие ее предков было куда более редким сокровищем, и, хотя глина предприняла немало попыток за прошедшие тысячелетия добыть его, заполучить арканный камень они так и не сумели.

Все виды ардунианской магии существовали лишь в небольших количествах и не были предназначены для непосвященных, ибо легко убивали всякого, кто неосторожно обращался с этими изменчивыми субстанциями. Потому и число прорицателей было весьма невелико; ардунианских детей почти не обучали магии, если только они не проявляли искреннего интереса к прорицаниям, и лишь избранные проходили ежегодный отбор для изучения этого искусства.

Ализэ даже не могла представить, как Хазан смог достать такие редкие предметы ради нее. Сначала ностас, и вот теперь – платье?

Она испустила еще один глубокий вздох, выпуская облачко пара на холоде. Солнце рассыпалось по горизонту, разбрасывая по холмам краски и забирая с собой то немногое тепло, что еще оставалось в небе.

Ализэ ждала уже не меньше получаса, стоя на улице в тоненькой кофточке и с влажными волосами. Не имея ни шапки, ни шарфа, чтобы прикрыть обледеневшие локоны, она топала ногами, хмуро глядя на дробящееся солнце и жалея об оставшихся минутах дневного света.

Земля под ногами была усеяна гниющими фиолетовыми листьями, которые опали – казалось, совсем недавно – с деревьев небольшого леса, что окружал великолепное поместье. Голые призрачные ветви трепетно клонились друг к другу, закручиваясь внутрь, словно кривые лапки многоногого паука, стремящегося сожрать свою добычу.

Как раз в тот момент, когда Ализэ представила себе этот тревожный образ, тяжелая деревянная дверь со стоном распахнулась, явив измученное лицо и суетливую фигуру госпожи Худы.

Ализэ присела в реверансе.

– Добрый де…

– Ни звука, – скомандовала молодая женщина, и, схватив Ализэ за руку, втащила ее внутрь.

Ализэ только и успела подхватить свою ковровую сумку, как они уже неслись через кухню и коридоры, громоздкая ноша девушки билась о стены и пол, пока она пыталась поспеть за стремительными порывистыми движениями госпожи Худы.

Когда они, наконец, остановились, до Ализэ, пролетевшей еще на пару шагов вперед из-за внезапной остановки, донесся звук захлопываемой двери.

Ее коробка и сумка упали на пол с двумя раздавшимися друг за другом стуками, и Ализэ повернулась к госпоже Худе, увидев, как та пытается отдышаться, закрыв глаза и прислонившись спиной к закрытой двери.

– Никогда, – произнесла госпожа Худа, все еще пытаясь отдышаться. – Никогда, никогда не появляйся здесь без предупреждения. Никогда. Ты поняла?

– Мне ужасно жаль, госпожа. Я не думала, что…

– Я смогла устроить нашу последнюю встречу только благодаря тому, что притворилась, будто у меня мигрень в тот вечер, зная, что вся семья будет приглашена на ужин, однако сейчас все дома, готовятся к балу, поэтому за платьем к тебе должна была прийти моя горничная, и если матушка узнает, что я наняла именно тебя перешить мое платье, то – ох! – я превращусь в корчащийся окровавленный мешок на улице, потому что меня буквально растерзают на части.

Ализэ моргнула. Ностас на ее коже не стал ни горячим, ни холодным, и это озадачило девушку.

– Разумеется, вы не… Вы не имели в виду, что она буквально…

– Я имела в виду именно то, что сказала, – огрызнулась госпожа Худа. – Моя мать – само воплощение дьявола.

Ализэ, знавшая дьявола лично, сдвинула брови.

– Простите меня, госпожа, но это не…

– Боже, но как я теперь выведу тебя из дома? – Госпожа Худа провела руками по лицу. – С минуты на минуту должны прийти гости отца, и если хоть один из них увидит тебя… если хоть один слуга увидит тебя… О, Боже, мать точно убьет меня во сне.

Ностас снова не отреагировал, и на одно страшное мгновение Ализэ решила, что он мог разбиться.

– О, это плохо, – простонала госпожа Худа. – Это очень, очень плохо.

И ностас внезапно стал теплым.

Значит, он не разбился.

Ализэ испытала волну облегчения, которая тут же сменилась испугом. Возможно, с некоторой тревогой подумала Ализэ, молодая женщина в самом деле подозревала, что однажды ее мать может попытаться убить ее, хотя и сомневалась в этом.

Ализэ внимательно посмотрела на охваченную паникой, измученную фигуру девушки и вдруг пришла к мысли, что дома у госпожи Худы могло оказаться куда больше проблем, чем она рассказывала. Ализэ уже поняла, что мать этой девушки порой проявляла неприкрытую жестокость, но до сих пор госпожа Худа ни разу не говорила, что эта женщина способна настолько ей навредить.

– Ваша мать действительно так жестока? – тихо спросила Ализэ.

– Что? – подняла голову госпожа Худа.

– Вы… Вы действительно опасаетесь, что ваша мать может убить вас? Потому что если вы считаете ее серьезной угрозой для вашей жизни…

– Прошу прощения? – растерялась госпожа Худа. – У тебя что, совсем нет чувства преувеличения? Конечно же, я не боюсь, что собственная мать убьет меня. Я паникую. Разве мне не позволено немного приукрасить правду, когда я охвачена паникой?

– Я… Да, – согласилась Ализэ, кашлянув. – То есть, я только хотела убедиться, действительно ли вы опасаетесь за свою безопасность. Мне легче, если это не так.

Госпожа Худа неожиданно замолчала.

Она всматривалась в Ализэ, как той показалось, очень долго; смотрела на нее так, словно та была не человеком, а загадкой. Это был недоброжелательный взгляд, от которого Ализэ стало не по себе.

– И что, позволь узнать, – произнесла в конце концов госпожа Худа, – ты собиралась с этим делать?

– Я прошу прощения?

– Если бы я сказала тебе, что моя мать действительно хочет убить меня, – вздохнула госпожа Худа, – что бы ты с этим сделала? Я спрашиваю потому, что на мгновение ты показалась мне настроенной весьма решительно. Словно у тебя был какой-то план.

Ализэ почувствовала, что краснеет.

– Нет, госпожа, – тихо ответила она. – У меня не было плана.

– У тебя точно был план, – настаивала госпожа Худа, ее паника уже рассеялась. – Нет смысла отрицать это, так что продолжай. Я хочу послушать. Расскажи свой план по моему спасению.

– Это был не план, госпожа. Я просто… Мне просто пришла в голову одна мысль.

– Значит, ты признаешь это? Ты хотела спасти меня из лап моей матери-убийцы?

Ализэ опустила глаза, ничего не ответив. Ей казалось, что госпожа Худа ведет себя невыносимо жестоко в этот момент.

– О, очень хорошо, – произнесла молодая женщина, театрально падая в кресло. – Тебе не нужно озвучивать это вслух, если признание кажется тебе таким тягостным. Мне просто стало любопытно. В конце концов, ты меня почти не знаешь; мне интересно, почему тебя это волнует.

Ностас засветился теплом.

– Вы удивляетесь, почему меня волнует, что ваша мать действительно может убить вас? – спросила ошеломленная Ализэ.

– Разве я не это только что сказала?

– Вы… Вы серьезно, госпожа?

Ализэ видела, что госпожа Худа говорит серьезно, но почему-то не могла не задать этого вопроса.

– Конечно, я серьезно. – Молодая женщина выпрямилась в кресле. – Разве я когда-нибудь была деликатной? Вообще-то я известна своей прямотой, и смею предположить, что матушка ненавидит этот мой недостаток даже больше, чем мою фигуру. Она говорит, что мой рот и бедра – это наследие той, другой женщины. Так она, разумеется, называет мою родную мать.

Когда Ализэ ничего не произнесла в ответ на явную попытку госпожи Худы шокировать ее, молодая женщина подняла брови.

– Неужели ты не знала? Это сделает тебя единственным человеком в Сетаре, не имеющим представления о моем происхождении, ибо моя история печально известна всем, ведь мой отец отказался скрывать свои грехи от общества. Я незаконнорожденная дочь дворянина и куртизанки. И это не секрет, что ни одна из моих матерей никогда не хотела меня.

Ализэ продолжала хранить молчание. Она не осмеливалась ответить.

Напускное безразличие госпожи Худы казалось настолько очевидным, что было больно даже наблюдать его; Ализэ не знала, что ей делать – встряхнуть девушку или обнять ее.

– Я знала, – наконец сказала Ализэ.

В глазах госпожи Худы мелькнула эмоция, похожая на облегчение, которая появилась и тут же исчезла. И в этот момент сердце Ализэ смягчилось.

Госпожа Худа тревожилась.

Она переживала, что ничтожная служанка может ничего не подозревать о ее происхождении; боялась, что Ализэ узнает и сурово осудит ее. Попытка госпожи Худы устроить скандал на самом деле была продиктована желанием заранее избавить себя от болезненного отказа в проявлении доброты или дружеского участия.

И этот страх был хорошо понятен Ализэ.

То, что госпожа Худа опустилась до беспокойства из-за мнения служанки в сноде, многое рассказало Ализэ о глубине неуверенности этой молодой женщины; то было откровение, которое она не скоро позабудет.

– Я бы нашла способ защитить вас, – тихо сказала Ализэ.

– Что, прости?

– Если бы вы сказали мне, – уточнила Ализэ, – что ваша мать всерьез пытается вас убить. Я бы нашла способ защитить вас.

– Ты? – рассмеялась госпожа Худа. – Ты бы защитила меня?

Ализэ склонила голову, борясь с новой волной раздражения.

– Вы попросили меня рассказать о том, что мне пришло в голову. Я так и сделала.

Наступило краткое молчание.

– Ты в самом деле говоришь серьезно, – наконец произнесла молодая женщина. Ализэ подняла голову, услышав ее ласковый тон.

Она с удивлением обнаружила, что с лица госпожи Худы исчезла насмешка, ее карие глаза были широко распахнуты от искренних чувств. Сейчас она выглядела совсем юной.

– Да, госпожа, – подтвердила Ализэ. – Я говорила серьезно.

– Боже. Ты очень странная девушка.

Ализэ глубоко вздохнула. Уже второй раз за сегодня кто-то называл ее странной, и она не вполне понимала, как относиться к этому.

Она решила сменить тему разговора.

– Я пришла к вам, чтобы поговорить о вашем платье.

– О, да, – с готовностью отозвалась госпожа Худа, вставая и направляясь к гардеробной. – Так это оно? Могу я открыть…

Ализэ бросилась к коробке и прижала ее к груди. Она отступила на несколько шагов, сердце с силой билось о грудную клетку.

– Нет! – выпалила она. – Нет, это… Это кое-что другое. Для кое-кого другого. На самом деле я пришла сюда, чтобы сообщить вам, что я еще не закончила шить ваше платье. Я вообще не смогу его закончить.

Глаза госпожи Худы расширились от возмущения.

– Ты… Но как ты могла…

– Меня уволили из Баз Хауса, – быстро проговорила Ализэ, вслепую подхватывая свою сумку. – Я отчаянно хотела бы завершить его, госпожа, но теперь у меня нет дома, мне негде работать, а на улице так холодно, что я едва могу держать иголку в пальцах…

– Ты обещала мне… Ты сказала… Ты сказала, что оно будет готово к балу…

– Мне очень жаль, – извинилась Ализэ, медленно продвигаясь к двери. – Мне действительно искренне жаль, и я могу представить ваше разочарование. Думаю, теперь мне пора уйти, потому что, боюсь, я уже достаточно испортила вам день – хотя, само собой, я оставляю вам ваше платье, – она открыла сумку и полезла за тафтой. – После этого я сразу же оставлю вас…

– Даже не думай.

Ализэ замерла.

– Ты сказала, что тебе негде работать? Что ж, работай тут, – Госпожа Худа жестом указала на комнату вокруг. – Ты можешь остаться здесь и закончить платье. Ты можешь незаметно выскользнуть из дома, когда все отправятся на бал.

Ковровый мешок выскользнул из замерзших пальцев Ализэ и с глухим стуком упал на пол.

Предложение было абсурдным.

– Вы хотите, чтобы я закончила его прямо сейчас? – переспросила она. – Здесь? В вашей комнате? Что, если сюда войдет горничная? Что, если сюда войдет ваша мать? Что, если…

– Ах, я не знаю, – раздраженно отозвалась госпожа Худа. – Но ты все равно не сможешь уйти сейчас. Гости отца уже наверняка, – она взглянула на настенные часы, золотой маятник которых качался из стороны в сторону, – да, они уже наверняка прибыли, а это значит, что в доме полным-полно послов, учитывая их поспешность…

– Но… быть может, я могу вылезти в окно?

Госпожа Худа уставилась на Ализэ.

– Ты не будешь делать ничего подобного. Эта идея просто нелепа, и мне необходимо мое платье. Мне больше нечего надеть, а у тебя, по твоему же собственному признанию, больше нет работы. Разве не так ты сказала? Что тебя уволили?

Ализэ зажмурилась.

– Да.

– Значит, тебя никто не ждет и тебе некуда пойти этим зимним вечером?

Ализэ открыла глаза.

– Нет.

– Тогда я не понимаю твоей нерешительности. А теперь немедленно убери это проклятое чудовище со своего лица, – велела госпожа Худа, приподняв подбородок на пару сантиметров. – Ты больше не служанка в сноде, ты швея.

Ализэ подняла на нее глаза и почувствовала, как в сердце вспыхнул огонек. Она оценила попытку молодой женщины поднять ей настроение, однако госпожа Худа не понимала ситуации. Если Ализэ придется ждать, пока весь Фоллад Плэйс отправится на бал, то она ужасно опоздает сама. У нее не было иного выбора, кроме как отправиться на праздник пешком, и потому она планировала выйти гораздо раньше. Даже обладая сверхъестественной скоростью, она не могла перемещаться так же быстро, как карета, и уж точно не осмелилась бы бежать в столь изысканном платье.

Омид решит, что она бросила его. Хазан будет гадать, удалось ли ей благополучно попасть на бал.

Ей нельзя было опаздывать. Просто нельзя. Слишком многое было поставлено на карту.

– Пожалуйста, госпожа. Мне правда нужно идти. Я… На самом деле я джинн, – нервно призналась Ализэ, прибегая к единственной оставшейся у нее возможности. – Вы можете не беспокоиться, что меня увидят, я могу стать невидимой и…

Глаза госпожи Худы распахнулись от изумления.

– Твоя дерзость меня шокирует. Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? Да, я незаконнорожденная, но я внебрачный ребенок ардунианского посла, – заявила она, заметно разозлившись. – Или ты забыла, что сейчас стоишь в доме чиновника, назначенного короной? Как только у тебя хватило наглости даже намекнуть в моем присутствии на то, что ты делаешь нечто настолько вопиюще незаконное, я не могу понять…

– Простите меня, – запаниковала Ализэ. Только теперь, когда ее порицали за это, она осознала всю тяжесть своей ошибки; другой человек, может статься, уже вызвал бы магистрат на месте госпожи Худы. – Я просто… Я не подумала… Я лишь надеялась предложить решение очевидной проблемы и я…

– Самая очевидная проблема, я полагаю, заключается в том, что ты дала мне обещание, которое бесцеремонно нарушила. – Госпожа Худа сузила глаза. – У тебя нет никакого оправдания, чтобы не завершать работу, и я требую, чтобы ты выполнила ее сейчас.

Ализэ пыталась отдышаться. Сердце ее билось в груди с опасной скоростью.

– Ну? Давай же, – сказала госпожа Худа, гнев ее постепенно ослабевал. Она жестом указала на сноду девушки. – Считай, что наступил рассвет новой эры. Новое начало.

Ализэ закрыла глаза.

Она задумалась, имеет ли теперь снода хоть какое-то значение. Так или иначе, к концу ночи она покинет Сетар. Она никогда больше не увидит госпожу Худу, и Ализэ не сомневалась, что та не станет сплетничать о странном цвете ее глаз, значения которых, скорее всего, не поймет, ведь большинство представителей глины плохо сведущи в истории джиннов и не осознают всей важности увиденного.

Ализэ никогда не прятала лицо из страха перед толпой; она боялась одного-единственного внимательного взгляда, который знает. Стоит ей показаться на глаза не тому человеку, и жизнь ее будет потеряна; впрочем, шаткое положение Ализэ сейчас и было тому доказательством. Каким-то невероятным образом Камран разгадал ее хитрость, на которую она пошла, надев сноду.

За все эти годы он оказался единственным.

Ализэ сделала глубокий вдох и выбросила принца из головы, избавила от него свое сердце. Она вдруг вспомнила о своих родителях, которые всегда беспокоились о цвете ее глаз, всегда волновались за ее жизнь. Они не теряли надежды, что однажды их дочь вернет себе свои земли и корону.

Ализэ с младенчества воспитывали в уверенности, что она сделает это.

Что бы они подумали, увидев ее сейчас? Безработная и бездомная из-за какого-то мелкого промаха. Ализэ стало стыдно за себя, за свое бессилие в этот момент.

Не говоря ни слова, она развернула сноду и нехотя выпустила из пальцев клочок шелка. Когда Ализэ наконец подняла глаза, чтобы встретить взгляд молодой женщины, госпожа Худа застыла от страха.

– Небеса! – ахнула она. – Это ты.

33

Камран вздрогнул.

Швея воткнула в него еще одну булавку, тихо напевая себе под нос, натягивая что-то здесь, подворачивая что-то там. Она была либо невнимательной, либо бессердечной. Казалось, ее совсем не волнует, что она калечит принца, хотя он несколько раз просил ее быть аккуратней.

Он взглянул на портниху, древнюю женщину в вельветовом котелке, такого маленького роста, что она едва доставала ему до пояса. Сейчас она возвышалась над Камраном, стоя на деревянном табурете. От нее пахло карамелизированными баклажанами.

– Мадам, – бросил ей принц. – Мы еще не закончили?

Швея вздрогнула при звуке его голоса и снова уколола юношу, заставив его судорожно вдохнуть. Старушка удивленно моргнула большими совиными глазами, которые делали ее взгляд обескураживающим.

– Почти готово, сир, – сиплым голосом отозвалась она. – Уже почти готово. Еще несколько минут.

Камран беззвучно вздохнул.

Он ненавидел все эти примерки и не мог взять в толк, зачем они нужны, ведь у него был целый гардероб неношеных одежд, которые вполне сгодились бы для вечернего торжества.

На очередном костюме настояла его мать.

Она перехватила Камрана, как только он переступил порог дворца, не пожелав слушать ни слова вразумления. Несмотря на протесты принца, Фирузе настояла, что встреча с королем и чиновниками может подождать, ведь гораздо важнее быть одетым подобающе к приему гостей. К тому же, мать клялась, что примерка займет всего минуту. Одну минуту.

Но прошел почти час.

Камран не исключал того, что швея тыкала в него иголками исключительно в знак протеста. Ведь принц не прислушался к Фирузе и наотрез отказался проследовать с ней в гардеробную. Он оставил ее с туманным обещанием вернуться чуть позже. Врага на поле боя Камран мог бы зарубить мечом, но свою мать в присутствии портнихи в ночь бала…

Он не был вооружен против такого противника, а потому решил просто игнорировать ее.

Три часа принц обсуждал возможные мотивы туланского царя с Хазаном, королем и избранной группой советников, а когда, наконец, вошел в гардеробную, мать швырнула в него лампой.

Камран чудом увернулся от снаряда, который, разбившись об пол, стал причиной небольшого пожара. Принцесса не обратила на это внимания, она с яростным блеском в глазах приблизилась к сыну.

– Осторожно, дорогой, – ласково проворковала она. – Ты упускаешь из виду свою мать ценой больших для себя потерь.

Камран в это время гасил разрастающееся пламя.

– Боюсь, я не понимаю твоих нравоучений, – нахмурившись, заявил он, – ибо не представляю, чего мне стоит избегать родителя, который так часто и с таким удовольствием пытается меня убить.

Фирузе улыбнулась, но в глазах ее вспыхнул гнев.

– Еще два дня назад я сообщила, что хочу поговорить с тобой. Два дня я ждала простого разговора с собственным сыном. Два дня ты пренебрегал мной, хотя нашел время, чтобы провести целое утро со своей дорогой тетей.

Камран сдвинул брови.

– Я не…

– Без сомнения, ты забыл, – перебила его мать. – Уверена, моя просьба вылетела из твоей хорошенькой головки в тот же момент, когда была произнесена. Так быстро ты позабыл обо мне.

Камран ничего не ответил, ибо так и не смог вспомнить о просьбе.

Фирузе подошла ближе.

– Скоро, – прошептала она, – я стану всем, что осталось у тебя в этом дворце. Ты будешь бродить по залам, всеми покинутый, в одиночестве, и тогда ты станешь искать меня. Мать понадобится тебе только тогда, когда все остальное будет утрачено, а я не обещаю, что найти меня будет легко.

Камран почувствовал, как по телу пробежало тревожное ощущение; предчувствие, которому он не мог дать названия.

– О чем ты говоришь?

Но принцесса уже направилась к выходу, не сказав больше ни слова. Камран хотел последовать за ней, но его задержало появление швеи, мадам Незрин, которая вошла в гардеробную сразу после ухода матери.

Камран вздрогнул, опять.

Даже если он заслужил это, принц не считал, что мадам Незрин можно было безнаказанно колоть его. Уж она-то знала, что ей не стоило этого делать. Эта женщина была самой доверенной швеей короны; она работала с королевской семьей с самого начала правления Заала, и Камран часто удивлялся тому, как она до сих пор не ослепла, – и снова в него вонзилась игла, – хотя, возможно, она давно слепа.

Другого объяснения нелепым костюмам, которые принц регулярно находил в своем гардеробе, он найти не мог. Творения мадам Незрин всегда были качественными, но казались устаревшими, словно одежды предыдущего столетия. Камран, плохо разбирающийся в моде и тканях, понимал лишь одно: ему не нравился его гардероб; у него не было решения этой проблемы, доводившей его почти до безумия, а потому он чувствовал себя бессильным перед ее лицом. Ведь не должен же простой акт одевания вызывать у человека такие муки?

Даже сейчас швея облачала принца в слои шелковой парчи, скрепляя длинные изумрудные одеяния на талии с помощью другой уймы шелка – пояса, усеянного драгоценными камнями, который пришлось прикалывать булавками. И еще больше этого ужасного материала было на горле Камрана в виде полупрозрачного бледно-зеленого шарфа, искусно завязанного узлом. Эта грубая шелковая сетка, словно наждачная бумага, царапала кожу принца.

Рубашка, по крайней мере, была из привычного ему льна.

В один-единственный прискорбный раз Камран ненароком обронил матери, что шелк звучит просто замечательно, и теперь все его вещи были сделаны из этой мерзости.

Шелк оказался вовсе не мягким и удобным материалом, как принц ожидал; нет, то была шумная, отвратительная ткань, которая раздражала его кожу. Хрустящий, жесткий воротник мантии впивался в горло не хуже острия тупого ножа, и принц резко дернул головой, не в силах больше оставаться неподвижным и расплачиваясь за свое нетерпение еще одной иглой в ребро.

Камран поморщился. Боль, по крайней мере, помогала ему отвлечься от зловещего напутствия матери.

Солнце уже садилось, дробя розовый и оранжевый свет через решетчатые окна гардеробной; геометрические перфорации создавали калейдоскоп продолговатых форм на стенах и полу, давая принцу возможность сфокусировать на них сначала взгляд, а затем и мысли. Совсем скоро во дворец начнут прибывать гости, и совсем скоро Камран должен будет их встречать. Точнее, одного определенного гостя.

Как будто страданий этого дня было недостаточно. Новости из Тулана оказались менее печальными, чем того ожидал Камран, и все же они превзошли его опасения.

– Напомни мне еще раз, министр, зачем этого человека вообще пригласили?

Хазан, спокойно стоявший в углу, осторожно кашлянул. Он перевел взгляд с Камрана на швею, и его глаза предупреждающе округлились.

Камран сверкнул глазами в ответ.

Хазан ни в чем не был виноват – умом принц понимал это, – но ум, похоже, больше не имел никакого значения для его истерзанных нервов. Весь день Камран пребывал в злобном настроении. Его раздражало все. Все было невыносимо. Он бросил укоризненный взгляд на Хазана, категорически отказавшегося оставлять принца одного в свете последних новостей.

Министр ответил ему таким же взглядом.

– Тебе нет смысла сидеть здесь, – раздраженно бросил Камран. – Тебе лучше вернуться в свои покои. Уверен, что тебе тоже нужно подготовиться к балу.

– Благодарю вас за заботу, сир, – холодно ответил Хазан. – Но я останусь здесь, рядом с вами.

– Ты преувеличиваешь, – не отступал Камран. – Если тебе и следует беспокоиться о ком-либо, то не обо мне, а ты…

– Мадам, – резко бросил Хазан. – Я должен сопроводить Его Высочество на важную встречу; не будете ли вы так любезны закончить работу в его отсутствие? Не сомневаюсь, что вы сняли достаточно мерок с нашего принца.

Швея уставилась на Хазана; какое-то мгновение она, казалось, не понимала, кто из молодых людей заговорил с ней.

– Очень хорошо, – ответила она. – Это будет просто прекрасно.

Камран сдержал инфантильный порыв пнуть что-нибудь.

С большой осторожностью мадам Незрин сняла с его тела мантию, едва не упав с табурета под весом одеяния в своих маленьких руках, аккуратно подбирая каждую складку булавками.

На некоторое время верхняя половина тела принца осталась обнаженной.

Камран, мало времени уделявший разглядыванию себя в зеркале во время переодевания, ощутил беспокойство, увидев собственное отражение. Зеркало с тремя панелями нависало над ним, демонстрируя те части тела, которые принц редко видел.

Кто-то протянул ему свитер, Камран молча взял его. Он сделал неуверенный шаг ближе к зеркалам и провел рукой по обнаженному торсу.

Нахмурился.

– Что такое? – спросил Хазан, сердитость в его голосе сменилась беспокойством. – Что-то случилось?

– Они изменились, – тихо сказал Камран. – Разве нет?

Хазан медленно подошел ближе.

По традиции ардунианских королей, в день рождения наследника они передавали его прорицателям, чтобы те отметили ребенка нерушимой магией, что навсегда утвердит его законным наследником трона. Этот обычай они переняли у джиннов, чьи правители уже рождались с подобными метками, избавляя свои королевства от любых ложных притязаний на трон. Королевские дома глины сумели найти способ привнести похожую защиту в свои родословные, хотя с течением веков из важной предосторожности это стало скорее традицией – люди давно позабыли, что этот обычай был заимствован у другого народа.

В день своего рождения каждый ардунианский король был отмечен магией, и всех она отмечала по-разному.

Король Заал имел у основания горла созвездие из темно-синих восьмиконечных звезд. У отца Камрана на спине были черные ветвящиеся линии, частично опоясывающие зловещими штрихами все его тело.

И принц тоже был отмечен.

Каждый год своего детства он с ужасом наблюдал, как кожа на груди и животе словно расходится посередине, обнажая в расщелине тусклый блеск золотого листа. Полированный след проступал словно нарисованный, прямо по центру, от впадины горла до основания живота.

Прорицатели обещали, что магия примет окончательную форму к концу двенадцатого дня рождения Камрана, и так оно и случилось. Сверкающие полосы уже давно перестали представлять для принца интерес, сделавшись такими же привычными, как его глаза или цвет волос. Они были настолько неотъемлемой частью Камрана, что он редко замечал их в эти дни. Но сейчас они выглядели иначе.

Расщелина казалась шире, чем прежде, а некогда тусклое золото сияло чуть ярче.

– Я не вижу разницы, сир, – произнес Хазан, глядя в зеркало. – Может, вы ощущаете их как-то по-другому?

– Нет, – рассеянно отозвался Камран, проводя пальцами по золотой части. Рисунок в центре всегда был немного горячее, однако метка никогда не болела и не вызывала странных ощущений. – Но они выглядят… Трудно сказать. Я так давно не обращал на них внимания.

– Возможно, они кажутся иными, – тихо предположил Хазан, – потому что в последнее время глупость затуманила ваш разум?

Камран бросил на министра мрачный взгляд и быстро натянул свитер через голову. Потом огляделся в поисках швеи.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Хазан. – Она ушла.

– Ушла? – нахмурился принц. – Но… Разве не мы собирались покинуть гардеробную? Разве ей не нужно было остаться здесь, чтобы закончить работу?

– Воистину. Эта женщина немного спятившая.

Камран покачал головой и рухнул в кресло.

– Сколько у нас времени?

– До бала? Два часа.

Камран бросил на министра взгляд.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Точнее, о ком вы? – почти улыбнулся Хазан. – Туланский царь сейчас с послом. Он должен прибыть во дворец в течение часа.

– Господи, но я терпеть его не могу, – простонал Камран, проводя рукой по волосам. – У него такое лицо, которое хочется бить ногами, причем долго.

– Это кажется немного несправедливым. Туланский посол не виноват в том, что служит империи, которую все ненавидят. Сам по себе этот господин достаточно мил.

Камран резко обернулся к министру.

– Очевидно, что я говорю о царе.

Хазан нахмурился.

– О царе? Сайрусе, вы имеете в виду? Я не знал, что вы встречались с ним раньше.

– Нет. Я еще не имел подобного удовольствия. Но заранее предполагаю, что у него лицо, которое хочется бить ногами, и долго.

Хмурый взгляд Хазана рассеялся; он сдержал улыбку.

– Надеюсь, вы его не недооцениваете?

– Не недооцениваю? Он убил собственного отца, украл кровавую корону у законного короля и теперь смеет показывать здесь свое бесстыдное лицо? Нет, я не недооцениваю его. Я считаю его безумцем. Хотя, должен сказать, я опасаюсь, что наши должностные лица неверно оценивают его себе во вред. Они не принимают его всерьез по тем же бессмысленным причинам, по которым недооценивают и меня.

– Вы имеете в виду отсутствие опыта?

Камран снова отвернулся.

– Я имел в виду мой возраст, жалкий ты мерзавец.

– Вас так легко спровоцировать. – Хазан подавил смех. – Вы сегодня в плохом настроении, Ваше Высочество.

– Ты мог бы оказать всем нам услугу, Хазан, и начать контролировать свои ожидания относительно моих настроений. Я всегда такой. Между гневом и раздражением и обитает моя очаровательная личность. Она не меняется. Можешь быть благодарен, что я последователен, по крайней мере, в хамстве.

Улыбка Хазана стала только шире.

– Странные заявления от меланхоличного принца Сетара.

Камран замер. Очень медленно он повернулся к Хазану.

– Что, прости?

Министр достал из внутреннего кармана камзола сложенный экземпляр самого популярного вечернего журнала Сетара «Перо и корона». Все знали, что эта газетенка – дрянь, небрежное пересказывание утренних новостей, дополненное непрошеным мнением самовлюбленного редактора. В ней было мало толковых новостей и по сути она являла собой спектакль в печатном виде, бесполезный бред, набитый бессвязными письмами от воздыхающих читательниц и статьями вроде…

«Королевские предположения топ‑10». Это была целая страница беспочвенных сплетен о событиях, происходящих в Сетаре.

– Здесь написано, – прочитал Хазан, изучая газету, – что вы сентиментальный идиот, что ваше кровоточащее сердце было обнажено уже дважды – один раз ради беспризорника, а теперь ради служанки в сноде…

– Дай сюда! – воскликнул Камран, вскакивая на ноги, чтобы выхватить газету из рук Хазана и бросить ее в камин.

– У меня есть еще экземпляр, Ваше Высочество.

– Ты – неверный негодяй. Как ты вообще можешь читать подобный мусор?

– Возможно, я немного преувеличил, – признался министр. – На самом деле статья была весьма лестной. Ваши беспорядочные акты доброты по отношению к низшим классам, похоже, завоевали сердца простых людей, и теперь они охотно восхваляют вас.

Камран успокоился лишь слегка.

– Даже так.

– Даже так.

Хазан кашлянул.

– Значит, вы проявили доброту к служанке?

– Здесь нечего обсуждать.

– Разве? Вы провели большую часть утра в компании своей тети в Баз Хаусе, где, как мы оба знаем, живет некая интересующая вас женщина. Молодая особа, носящая сноду.

– О, отстань, Хазан. – Принц снова рухнул в кресло. – Король прекрасно осведомлен о моих действиях и причинах, и этого должно быть вполне достаточно для тебя. Почему ты вообще ходишь за мной? Не похоже, что туланский царь собирается убить меня в моем собственном доме.

– Он мог бы.

– Какая ему от этого польза? Если ты так обеспокоен, то должен защищать короля. А я вполне способен защитить себя сам.

– Ваше Высочество, – в самом деле обеспокоенно произнес Хазан. – Если вы испытываете неуверенность по поводу будущего, позвольте мне заверить вас сейчас: оно неизбежно. Вам следует подготовиться.

Камран устремил взгляд в потолок и вздохнул.

– Ты о том, что мой дед умрет.

– Я о том, что вскоре вы станете коронованным правителем самой большой империи в известном мире.

– Да, – отозвался принц. – Я в курсе.

Между ними повисло напряженное молчание.

Когда Хазан наконец заговорил, в голосе его уже не было прежнего жара.

– Это была формальность, – сказал он.

Камран посмотрел на него.

– Ваш вопрос, – пояснил министр. – Вы спрашивали, почему был приглашен туланский царь. Это давняя традиция: приглашать на самые высокопоставленные торжества королевских особ соседних стран в мирное время. Это считается жестом доброй воли. За последние семь лет было сделано немало подобных приглашений, но туланский царь еще ни разу не принимал их.

– Превосходно, – мрачно изрек Камран. – Наверняка он приехал попробовать торт.

– Безусловно, осторожность не помеша…

В этот момент раздался громкий стук, после чего дверь в гардеробную распахнулась. Вошедший пожилой дворецкий поклонился.

– Что там, Джамшид? – развернулся к нему в кресле Камран. – Передай моей матери, что я понятия не имею, куда делась швея и что она сделала с моими одеждами. А еще лучше, скажи ей, чтобы она сама пришла ко мне, если так хочет поговорить, и чтобы она перестала гонять тебя по всему дворцу, будто у тебя нет дел поважнее в такой вечер.

– Нет, сир. – Джамшид, к его чести, не улыбнулся. – Я беспокою вас не из-за вашей матери. К вам пришел юный гость.

Камран сдвинул брови.

– Юный гость?

– Да, сир. Он утверждает, что сам король дал ему разрешение посетить вас, и я здесь, чтобы спросить – только из величайшего уважения к Его Величеству – есть ли хоть крупица правды в утверждениях этого ребенка.

Хазан внезапно выпрямился, выглядя взволнованным.

– Уверен, речь не о том беспризорнике с улицы?

– Он не похож на ребенка с улицы, – ответил дворецкий. – Но он не выглядит заслуживающим доверия.

– И все же он прибыл сюда в такой час, требуя аудиенции у принца? Это возмутительно…

– Только не говори мне, что у него рыжие волосы. – Камран прикрыл рукой глаза. – Слишком высокий для своего возраста?

– Да, сир, – подтвердил дворецкий.

– Его имя Омид?

– Откуда… Да, сир, – Джамшид был больше не в силах скрывать изумление. – Он сказал, что его зовут Омид Шекарзадэ.

– Где он?

– Он ждет вас в главном зале.

– Он сказал, зачем пришел? – спросил Хазан. – Назвал ли он причину подобной дерзости?

– Нет, министр, хотя его манеры немного лихорадочны. Он кажется весьма взволнованным.

Камран с большой неохотой встал; этот день показался ему неожиданно бесконечным.

– Передай мальчику, что я сейчас спущусь.

Дворецкий ошеломленно уставился на принца.

– Значит… Значит, то, что говорит ребенок, правда, сир? Что у него есть разрешение короля говорить с вами?

Не успел Камран даже ответить, как Хазан преградил ему путь.

– Ваше Высочество, это же полный вздор, – решительным шепотом заявил министр. – Зачем мальчику просить аудиенции в такой час? Я не доверяю ему.

Принц с минуту всматривался в министра: во вспышку паники в его глазах, в напряженную позу, в упреждающе выставленную вперед руку. Камран знал Хазана слишком много лет, чтобы не заметить этого сейчас, и по телу принца внезапно разлилась острая, выбивающая почву из-под ног тревога.

Что-то было не так.

– Я не знаю, – сказал Камран. – Но собираюсь это выяснить.

– Тогда вы собираетесь совершить ошибку. Это может оказаться ловушкой…

– Я встречусь с мальчиком в приемной, – обратился принц к дворецкому.

– Да, сир. – Джамшид перевел взгляд с Камрана на министра. – Как пожелаете.

– Ваше Высочество…

– Это все, – оборвал принц.

Дворецкий поклонился, а затем исчез, дверь за ним закрылась.

Стоило им остаться вдвоем, как Хазан повернулся к принцу.

– Вы с ума сошли? Я не понимаю, почему вы дали согласие на…

В одно стремительное движение Камран схватил министра за воротник и прижал его спиной к стене.

Хазан ахнул.

– Ты что-то скрываешь, – мрачно констатировал принц. – В чем заключается твоя игра?

Министр застыл от неожиданности, глаза его распахнулись от страха.

– Нет, сир. Простите меня, я не собирался вам перечить…

Камран усилил хватку.

– Ты лжешь мне, Хазан. Почему ты так взволнован этим ма…

Принц внезапно осекся: в левом ухе раздался тихий, жужжащий звук, испугавший его.

Камран с удивлением повернул голову. В нескольких сантиметрах от его лица висело маленькое светящееся насекомое, и оно беспрестанно билось о его щеку.

Бам. Бам.

– Что за…

Принц скорчил гримасу и отпустил министра, чтобы отмахнуться от мухи; Хазан привалился к стене, тяжело дыша.

Камрану почудилось, будто он услышал «прочь». Или то был всего лишь вздох?

Принц ошеломленно проследил, как муха метнулась к двери и прошмыгнула в замочную скважину.

Неужели это насекомое повиновалось приказу? Или Камран сошел с ума? Он бросил на министра один-единственный странный взгляд, прежде чем направиться к дверям, с вынужденным спокойствием распахнул их и с необычайной быстротой зашагал по коридору.

Куда же делось это проклятое существо?

– Ваше Высочество… – позвал Хазан, догоняя его, а затем продолжив идти с ним в ногу. – Ваше Высочество, простите меня – я просто беспокоюсь, что ребенок может отвлечь ваше внимание в такой важный вечер… Я говорил необдуманно. Я не желал проявить неуважение.

Камран не обратил на это внимания. Он стремительно спускался по мраморной лестнице, сапоги его громко стучали по камню, и резкие звуки этих ударов падали в тишину между принцем и министром.

– Ваше Высочество…

– Оставь меня. – Камран миновал лестницу и продолжил движение, направляясь к парадному залу с неослабевающей решимостью. – Я нахожу твою тень обременительной, Хазан.

– Я не могу оставить вас сейчас, сир, когда нависла такая угроза…

Камран резко остановился, сбитый с толку.

Омид.

Мальчик-фешт был не в приемной, где ему полагалось находиться; когда они вошли в главный зал, Омид расхаживал здесь. Он, не дожидаясь разрешения, бросился к принцу, вынырнув из-под рук лакеев, попытавшихся его остановить.

– Сир! – выдохнул мальчик, прежде чем затараторить на фештунском языке. – Вы должны мне помочь, сир. Я рассказал всем, но никто мне не верит. Я ходил к магистрату, но меня назвали лжецом, я даже пытался известить об этом короля, но…

Камран внезапно отпрянул.

Омид совершил ошибку, прикоснувшись к принцу, протягивая дрожащую руку в бездумном, отчаянном жесте.

– Стража! – позвал Хазан. – Усмирите этого ребенка.

– Нет!

Омид закрутился на месте, когда со всех сторон на него набросились стражники, легко зажимая руки мальчишки за спиной. Глаза его были полны паники.

– Нет! Пожалуйста, сир, вы должны подойти туда сейчас, мы должны что-то сделать! – закричал он, сопротивляясь даже тогда, когда его потащили прочь. – Отстаньте от меня! – вопил он, – мне нужно поговорить с принцем, я должен… Пожалуйста, умоляю вас, это важно…

– Ты посмел наложить руки на кронпринца Ардунии? – набросился на него Хазан. – За это тебя повесят.

– Я не хотел сделать ничего плохого! – кричал мальчик, отбиваясь от стражников. – Пожалуйста, я просто…

– Этого вполне достаточно, – спокойно произнес Камран.

– Но, Ваше Высочество…

– Я сказал достаточно.

Комната стала пугающе тихой. Стражники застыли на своих местах; Омид в их руках обмяк. Казалось, весь дворец затаил дыхание.

В тишине Камран внимательно изучил мальчика-фешта, его залитое слезами лицо, его дрожащие конечности.

– Отпустите его, – приказал он.

Стражники бесцеремонно уронили ребенка на пол, и Омид тяжело упал на колени, а затем согнулся, грудь его вздымалась, пока он силился сделать вдох. Когда паренек наконец поднял голову, глаза его наполнились слезами.

– Пожалуйста, сир, – произнес он. – Я не хотел сделать ничего плохого.

– Расскажи мне, что случилось, – произнес Камран неестественно спокойным тоном.

По щеке мальчика скатилась слезинка.

– Прорицатели, – сказал он. – Они все мертвы.

34

Ализэ растерянно смотрела на молодую женщину перед собой.

– Я просто не могу в это поверить, – повторила госпожа Худа, глаза ее были широко распахнуты от удивления. – Это ты. Как такое возможно?

– Простите меня, но я не понимаю…

– Подожди! – воскликнула госпожа Худа и бросилась к комоду. Она открыла одно из отделений, порылась в вещах и, не медля ни секунды, протянула Ализэ конверт кремового цвета. – Вот. Посмотри.

Ализэ округлила глаза.

– Письмо?

– Я получила его сегодня утром. Давай. – Она сунула конверт Ализэ. – Прочти.

Сердце Ализэ привычно заколотилось от тревоги, по коже медленно поползли нервные мурашки. С огромным трепетом она вытащила письмо, развернула бумагу и замерла при виде уже знакомого почерка. Письмо было написано той же твердой рукой, что и записка, лежавшая в коробке с платьем.

Сегодня вы встретитесь с молодой женщиной с серебряными глазами. Пожалуйста, передайте ей сей приложенный пакет.

Ализэ ощутила, как постепенно, точно песочные часы, наполняется зернами осознания, на нее навалились тяжелое беспокойство и страх. Если тот, кто написал эту записку, был тем же самым человеком, что передал ей платье, – то причин для тревоги не было.

Почему же тогда ей было так неспокойно?

– Здесь сказано, что должен быть еще и пакет, – сказала Ализэ, подняв глаза. – Он был?

– Да, – ответила госпожа Худа, даже не подумав сдвинуться с места. Она лишь смотрела так, будто у Ализэ внезапно выросла третья нога.

– Не могли бы вы отдать его мне?

– А не могла бы ты сначала сказать мне, кто ты?

– Я? – отшатнулась Ализэ. – Я никто.

Челюсть госпожи Худы сжалась.

– Если ты никто, то я – королева Ардунии. Что бы ты обо мне ни думала, смею заметить, что я никогда не производила впечатления дурочки.

– Нет, – выдохнула Ализэ. – Это не так.

– До этого момента я думала, что записка – это просто какая-то шутка, – скрестив руки на груди, заявила госпожа Худа. – Люди любят мучить меня глупыми розыгрышами. Этот показался мне более необычным, нежели другие, однако я все равно не придала ему значения, как и лягушачьим лапкам, которые иногда нахожу в своей постели. – Она помолчала. – А сейчас ты принимаешь участие в какой-то изощренной забаве, цель которой – выставить меня посмешищем, да?

– Конечно, нет, – решительно возразила Ализэ. – Я бы ни за что не стала участвовать в таком отвратительном действе.

Госпожа Худа нахмурилась.

– Знаешь, я с самого начала заметила, что ты говоришь слишком уж хорошо для служанки в сноде. Но мне показалось неблагородным смотреть на тебя свысока за твою попытку получить образование. И все же – все это время, пока ты измеряла меня своими булавками и иголками, я так и не смогла раскусить тебя, не правда ли?

Ализэ глубоко вздохнула, и это простое действие что-то ослабило в ее костях, сняло огромное напряжение, заставлявшее ее удерживать все это время покорный фасад. Девушка больше не видела смысла быть уступчивой.

Более того, она устала быть такой.

– Не будьте к себе слишком строги, – посоветовала она госпоже Худе. – Если вы не смогли раскусить меня, то только потому, что я этого не захотела.

– И почему же, скажи на милость?

– Я не могу вам сказать.

– Не можешь? – Госпожа Худа сузила глаза. – Или не хочешь?

– Не могу.

– Но почему? – рассмеялась молодая женщина. – Почему ты не хочешь, чтобы кто-то узнал, кто ты? Только не говори, что ты скрываешься от убийц.

Когда Ализэ ничего не ответила, госпожа Худа разом пришла в себя.

– Ты это не серьезно, – сказала она. – Неужели ты на самом деле имеешь дело с убийцами?

– Исходя из моего опыта, дел с убийцами не получается.

– Но, значит, это правда? Твоя жизнь в опасности?

Ализэ опустила глаза.

– Госпожа, не могли бы вы отдать мне пакет?

– О! – воскликнула та, махнув рукой. – В пакете нет никакого смысла. Он был пуст.

Глаза Ализэ расширились.

– Вы открыли его?

– Конечно, я открыла его. Ты думаешь, я бы поверила, что девушка с серебряными глазами придет ко мне за своим таинственным пакетом? Я предположила, что в нем окажутся мозги козла или даже небольшая семейка мертвых птиц. Но он был пуст.

– Но в этом нет никакого смысла, – нахмурилась Ализэ. – Может быть, вы все же принесете его мне, чтобы я посмотрела?

Госпожа Худа, казалось, не услышала ее.

– Скажи мне, – настаивала она, – зачем тебе работать швеей, если твоя жизнь в опасности? Разве не трудно будет выполнять заказы своих клиентов, если вдруг потребуется срочно бежать?

Внезапно госпожа Худа ахнула.

– Так вот почему ты не успела закончить мое платье? – спросила она. – Ты бежишь, спасая свою жизнь, прямо сейчас?

– Да.

Госпожа Худа снова вскрикнула, на этот раз поднося руку к лицу.

– О, как ужасно волнующе!

– Ничего подобного.

– Возможно, не для тебя. Думаю, я бы не отказалась сбежать, спасая свою жизнь. Или просто сбежать отсюда.

Ализэ ощутила теплое прикосновение ностаса к коже и замерла, с удивлением обнаружив, что молодая женщина не преувеличивает.

– Большую часть дня я только и делаю, что избегаю мать, – пожаловалась госпожа Худа. – А все остальное время прячусь от гувернантки. Или от целого ряда нелепых ухажеров, которых интересует только мое приданое.

– Наверняка у вас есть и другие заботы, – возразила Ализэ, все больше переживая за девушку. – У вас должны быть друзья, социальные связи…

Госпожа Худа отмахнулась от этого легким движением руки.

– Я часто ощущаю себя так, словно живу в коридоре; я недостаточно благородна для знати и недостаточно простолюдинка, чтобы общаться с низшим сословием. Для общества я – сытый и плохо одетый прокаженный. Мои родные сестры избегают даже появляться на людях со мной.

– Это ужасно, – с чувством сказала Ализэ. – Мне искренне жаль слышать подобное.

– Правда? – подняла голову госпожа Худа.

Она с минуту пристально вглядывалась в лицо Ализэ, а затем улыбнулась. И то была настоящая, искренняя улыбка.

– Какая ты странная. И как я рада твоей странности.

Удивленная, Ализэ неуверенно улыбнулась в ответ.

Девушки ненадолго замолчали, каждая из них осторожно оценивала хрупкие ростки неожиданной дружбы.

– Госпожа? – наконец прервала молчание Ализэ.

– Что?

– Пакет.

– Точно.

Госпожа Худа кивнула и, не говоря больше ни слова, достала из шкафа бледно-желтую коробку. Ализэ сразу же узнала ее детали: это была точно такая же коробка, как и та, в которой лежало платье, однако в четыре раза меньше предыдущей.

– Значит, ты не настоящая служанка?

Ализэ подняла глаза и встретилась взглядом с госпожой Худой, все еще не выпустившей коробку из рук.

– Прошу прощения?

– Ты ведь не совсем служанка, – уточнила она. – Думаю, ты никогда ею и не была. Твоя речь слишком утонченная, ты в бегах и получаешь таинственные послания от незнакомцев. К тому же ты красивая, но как-то по-старомодному, будто ты из другого времени…

– По-старомодному?

– …и у тебя хорошая кожа, да, теперь я это вижу, и слишком блестящие волосы. Я совершенно уверена, что ты никогда не болела цингой или даже чумой, и, судя по твоему внешнему виду, я подозреваю, что ты ни разу не ночевала в приюте для бедных. И твои глаза – они такие необычные! Знаешь, они постоянно меняют цвет… На самом деле, они настолько необычны, что можно решить, будто ты специально надела сноду, чтобы скрывать…

Госпожа Худа испустила возглас, глаза ее заблестели от возбуждения.

– О, я догадалась, я догадалась! Ты носила сноду только для того, чтобы сохранить свою личность в тайне, да? А то, что ты работаешь в Баз Хаусе, ты тоже притворялась? Ты шпионка? Ты работаешь на корону?

Ализэ открыла было рот, чтобы ответить, но госпожа Худа прервала ее взмахом руки.

– Слушай, я знаю, ты уже сказала, что не можешь назвать себя. Но если я правильно догадаюсь, ты скажешь мне? Тебе нужно лишь кивнуть в знак согласия.

– Нет.

Госпожа Худа нахмурилась.

– Это кажется ужасно несправедливым.

Не обращая на нее более внимания, Ализэ выхватила пакет из рук госпожи Худы и поставила коробку на столик. Она без промедления подняла крышку, и госпожа Худа издала небольшой возглас восторга.

Коробка оказалась не пустой, но там не было козьих мозгов; вместо этого между нежными листами тонкой бумаги лежала пара лавандовых туфелек, точно такого же оттенка, как и платье. Искусно пошитые из шелкового жаккарда, они имели мягкие заостренные носки и невысокие каблучки, а по всей длине туфель тянулись длинные ленточные завязки. Обувь была так прекрасна, что Ализэ боялась даже прикоснуться к ней.

И рядом лежала открытка.

– Магия, – прошептала госпожа Худа. – Это была магия, да? Боже мой! Кто ты, черт возьми, такая? И почему ты позволила мне помыкать тобой, словно обычной служанкой? – Молодая женщина принялась расхаживать по комнате, размахивая руками, будто они загорелись. – О, я испытываю мучительную волну смущения; я не знаю, что мне делать!

Но Ализэ не было дела до этой маленькой драмы. Она взяла карточку и осторожно развернула ее. Почерк был прежний.

Когда путь будет неясен, эти туфли направят в нужную сторону.

Едва Ализэ начала постигать всю глубину своего изумления – глубину того, что все это могло означать, – как слова на записке внезапно исчезли.

Она шумно вдохнула.

– Что такое? – нетерпеливо спросила госпожа Худа. – Что там написано?

Медленно на чистом листке карточки расцвели новые слова; резкие, темные штрихи были столь же четкими, как если бы их писала чья-то невидимая рука в этот самый момент.

Не тревожьтесь.

И словно по сигналу, тревога пронзила Ализэ с быстротой стрелы, отбросив ее назад, и она заметалась взглядом по комнате в поисках чего-то, кого-то…

Нет, девушка застыла на месте.

Слова снова исчезли, теперь их заменили другие, появлявшиеся быстрее, словно писавший торопился…

Я не враг вам.

Госпожа Худа выхватила записку из ослабевших рук Ализэ и заглянула в нее, после чего издала разочарованный возглас.

– Почему слова исчезают, как только я пытаюсь их прочесть? Меня это крайне огорчает. Я хочу, чтобы вам было известно, что я очень огорчена, – сообщила она пустой комнате.

Ализэ тяжело дышала.

– Мне нужно переодеться, – произнесла она. – Мне нужно подготовиться.

– Что? Переодеться? – Госпожа Худа повернулась к девушке и непонимающе взглянула на нее. – Ты что, окончательно сошла с ума? Из всех вещей, о которых стоит думать в этот момент…

– Простите меня, но мне это очень нужно, – сказала Ализэ. Она подхватила обе желтые коробки и скрылась за ширмой в дальнем углу комнаты. – Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не могу остаться, чтобы закончить ваше платье.

– Ах, платье! – вспомнила госпожа Худа. – А куда ты отправишься?

Ализэ ответила не сразу – она стремительно раздевалась. Ширма гардеробной оказалась вовсе не такой непрозрачной, как того хотелось бы Ализэ, и она сделалась невидимой, пока меняла платье, чувствуя себя весьма незащищено, находясь в одной только сорочке перед незнакомкой. Не так она представляла себе подготовку к балу, не в безумной спешке за ширмой, не под взглядом госпожи Худы и градом ее вопросов.

– Ты мне не скажешь? – повторила она громче. – Зачем тебе переодеваться? Куда ты собираешься пойти? Эти туфли совсем не подходят для побега. Если ты хоть на мгновение отведешь взгляд от своих ног, то, скорее всего, наступишь в кучу конского навоза, ведь дороги никогда не чистят вовремя, и шелк уже не будет прежним, можешь в этом не сомневаться, я говорю по личному опыту…

– Благодарю за мудрость, – резко перебила ее Ализэ. – Но я еще не знаю, куда иду, только то, что я…

Госпожа Худа испустила полузадушенный вопль – истошный, сдавленный вскрик удивления.

И Ализэ непременно вынырнула бы из-за ширмы, если бы успела одеться, и спросила бы, что случилось, если бы ее голос не оказался бесцеремонно заглушен другим.

– Ваше Величество, – поприветствовал он.

Ализэ внезапно замерла. Голос принадлежал молодому человеку.

– Простите меня, – сказал он. – Я не хотел вас напугать. Я так понимаю, вы получили мои послания?

Сердце Ализэ бешено заколотилось в груди. Она помнила голос Хазана – вечер их встречи прочно запечатлелся в ее памяти, – и это был не он. То был голос человека, которого она не знала.

Но кого же тогда?

В своих планах Хазан не упоминал никого другого; он вообще мало что упоминал, стараясь уберечь Ализэ на тот случай, если ее вдруг обнаружат. Возможно ли, что у Хазана были сообщники?

– Я… Да, я получила коробку, – услышала она голос госпожи Худы. – Но кто вы? Где вы?

И чем дольше Ализэ думала над этим, тем более вероятным ей казалось, что Хазан действует с кем-то еще. Он ведь упоминал, что ее ищут и другие, так? Все эти годы ее искал не только он.

Когда Ализэ окончательно уверилась в этой мысли, все напряжение исчезло.

Девушка поправила ностас в корсете и застегнула новое платье, точно безумная. Она как раз надевала туфли, когда снова услышала голос незнакомца.

– Простите меня, – повторил он, хотя в тоне его не было ни капли сожаления. – Я вижу, что напугал вас. На самом деле мы не должны были встретиться подобным образом, но я получил предостережение, и теперь обязан проводить вас…

– Пожалуйста, вы не так поняли… – снова попыталась госпожа Худа. – Я не… Я не та, за кого вы меня приняли.

Повисло краткое напряженное молчание.

Ализэ, поспешно отбросившей в сторону старую верную обувь, едва удавалось сосредоточиться на ленточках новых туфелек из-за бушующих в ней чувств. Ее прежняя рваная пара и поношенное бязевое платье лежали на ворсистом ковре, подобно сброшенной коже; Ализэ ощутила странную дрожь при виде этого зрелища.

Возврата к прежней жизни больше не было.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, за кого я вас принял? – раздался спокойный голос незнакомца.

– Я не… – Госпожа Худа замешкалась. – Знаете, я вообще-то не знаю ее имени.

И снова напряженное молчание.

– Понятно, – произнес молодой человек, прозвучав неожиданно раздраженно. – Выходит, вы не она.

– Не она? О, ради всего святого, – пробормотала госпожа Худа. – Выходите сию же секунду, Ваше Величество, или я подойду и убью вас сама.

Ализэ сбросила покров невидимости, глубоко вздохнула и вышла из-за ширмы с поразительным спокойствием, несмотря на то, что сердце бешено билось в груди. Она не могла прийти в себя, особенно сейчас, когда страх пронизывал ее с силой летнего шторма.

Незнакомец оказался не таким, как она ожидала.

Возраст его не поддавался определению; Ализэ предположила, что он был еще совсем юн, однако по первому впечатлению скорее показался ей стариком, накинувшим на себя плащ молодости. Кожа его была золотисто-коричневой, а волосы – рваными волнами цвета красной меди. Он носил простые, ничем не украшенные черные одежды – плащ, камзол, – а в руке сжимал высокую черную шляпу и золотой жезл. В его ярких, поразительно голубых глазах было что-то трагическое, какая-то тягостность, из-за которой смотреть на него было трудно – тем более, что, когда он посмотрел на Ализэ, они едва заметно распахнулись чуть шире.

– О, – произнес он.

Ализэ не стала тратить время на любезности.

– Откуда вы меня знаете?

– Я никогда не говорил, что знаю вас.

– Вы даже не знаете друг друга?! – воскликнула госпожа Худа, дико переводя взгляд с Ализэ на незнакомца. – Ты не знакома с этим человеком? – спросила она девушку.

Та покачала головой.

– Тогда убирайся из моей комнаты, сумасшедший! – Госпожа Худа почти толкнула незнакомца к двери. – Убирайся. Убирайся немедленно, ты, отвратительный хам, пробирающийся в спальни молодых леди без их разреше…

Человек сделал шаг в сторону, легко уклоняясь от госпожи Худы.

– Я полагаю, вы не так меня поняли, – категорично заявил он. – Мы с Ее Величеством не совсем незнакомы. У нас есть общий друг.

– Друг?

– Ее Величеством? – Госпожа Худа резко развернулась и уставилась на Ализэ. – Ты действительно… Ты действительно…

– Да, – ответил незнакомец.

– Не совсем, – ответила Ализэ.

И все одновременно нахмурились.

– У нас нет на это времени, – произнес юноша, поворачиваясь к Ализэ. – Вашим планам на этот вечер могут помешать. Мы должны уехать немедленно.

Ностас на коже вспыхнул теплом, и Ализэ сжалась, сердце ее упало.

Значит, это правда: все действительно пошло не так.

От разочарования у нее перехватило дыхание, однако девушка приказала себе успокоиться. В конце концов, Хазан, похоже, предусмотрел в плане все возможные варианты. Один только ностас сам по себе был огромным даром; уверенность, что он давал, была чудесным животворным бальзамом, который даже сейчас поддерживал Ализэ в этом неспокойном море. Что он там сказал, когда отдал ей ностас?

«Держите его всегда при себе, чтобы не сомневаться, враг перед вами или друг».

– Это были вы, – сказала Ализэ, встретившись взглядом с незнакомцем. – Это вы прислали мне платье? И туфли?

Он немного замешкался, прежде чем ответить.

– Да, это так.

– Почему?

– Я оказал ответную услугу.

– Услугу? – нахмурилась Ализэ. – Услугу мне?

– Нет.

Девушка отпрянула назад.

– Тогда кому же?

– Нашему общему другу.

Он уже дважды упомянул их общего друга. Неужели он опасался выдать Хазана перед госпожой Худой?

– Значит, вы делаете это для него, – тихо подытожила Ализэ. – Но сами не заинтересованы в помощи мне.

– Я заинтересован только в том, чтобы вернуть старый долг, – ответил молодой человек. – Наш общий друг попросил, чтобы я отплатил ему так, с указанием всех инструкций, которые я и выполнил. Я не должен был приходить сюда, если только обстоятельства не требовали бы моего заступничества, как сейчас.

– Я понимаю, – ответила Ализэ.

Ностас на ее груди был горячим. Девушка вдруг поняла, что этот незнакомец не был ни другом, ни врагом, что делало ситуацию довольно щекотливой.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Мое имя не имеет значения.

– Не имеет значения? – удивилась Ализэ. – Тогда как же мне вас называть?

– Никак.

Ализэ не смогла скрыть вспышку раздражения.

– Ладно, – жестко согласилась она. – Что мы делаем дальше?

Незнакомец открыл было рот, однако замолчал при виде нетерпеливого лица госпожи Худы. Глаза ее светились любопытством.

Он осторожно прочистил горло.

– Я бы не хотел обсуждать все это в присутствии, – он снова взглянул на госпожу Худу, – третьего лица, хотя признаю, что это я допустил оплошность. Почему-то мне показалось… То есть, на мгновение мне показалось, что в комнате находится только один человек. Я думал, что молодая хозяйка дома вернулась к своей компании внизу.

– Я все еще здесь, – бросила госпожа Худа. – Не нужно обсуждать меня так, будто меня не существует.

– Ах, – вздохнул юноша, наклоняя голову. – Но я был бы рад, если бы так оно и было.

Рот госпожи Худы раскрылся.

Ализэ стремительно повернулась к ней.

– Могу ли я надеяться, что вы сохраните подробности этого дня в тайне?

– Конечно, – выпрямляясь во весь рост, отозвалась госпожа Худа. – Я в жизни не выдавала секретов. На меня можно положиться. Я буду само благоразумие.

Ностас при ее словах стал ледяным, и по телу Ализэ пробежала дрожь.

Она поморщилась.

Словно тоже почуяв ложь, незнакомец поднял на Ализэ глаза.

– У нас есть только два варианта, – произнес он. – Убить ее или забрать с собой. Ошибку совершил я, поэтому решение оставляю за вами. Однако я настоятельно рекомендую убить ее.

– Убить меня? – переспросила госпожа Худа. – Вы же не серьезно…

– Нет-нет, мы не собираемся вас убивать, – возразила Ализэ, бросив на Никак недобрый взгляд. Затем, пытаясь улыбнуться, она вновь повернулась к госпоже Худе. – Вы сказали, что вам хотелось бы сбежать отсюда, не так ли?

Госпожа Худа внезапно стала выглядеть так, словно вот-вот упадет в обморок.

– Это ваш шанс, – заявила Ализэ, открывая дверцы и ящики шкафов госпожи Худы; она принялась извлекать из их недр все предметы первой необходимости. – Я помогу вам собраться.

Госпожа Худа уставилась на нее в неверии.

– Но… Я не могу…

Ализэ разыскала в платяном шкафу девушки сумку средних размеров и втиснула ее в застывшие руки госпожи Худы.

– Берите с собой только то, что сможете унести.

– Но я не хочу убегать, – прошептала госпожа Худа, глаза ее были полны страха. – Куда мы отправимся? Как я буду жить? Как долго меня здесь не будет?

– Это все прекрасные вопросы, – похлопав девушку по плечу, ответила Ализэ. – Вы собирайтесь, а я спрошу.

Госпожа Худа со скорбью стянула с вешалки платье и наполовину запихнула его в сумку.

– Теперь нет необходимости в скрытности, так ведь? – уточнила Ализэ у юноши. – Вы можете рассказать мне свой план. Что мы собираемся делать дальше?

Никак уставился на разворачивающуюся перед ним сцену с видом довольно болезненным.

– Детали излишни, – бросил он. – Я обеспечу вам определенный уровень защиты, пока мы не прибудем на бал, а потом сопровожу вас до безопасного места перемещения. Далее транспорт доставит вас в нужное место.

– Но где это место? – спросила Ализэ. – Что произойдет, когда я доберусь?

– О, и будет ли дождь там, куда мы направляемся? – добавила госпожа Худа. – Мне понадобится зонтик?

Незнакомец прикрыл глаза.

– Сейчас я не могу сказать вам, куда вы направляетесь, но могу заверить, что ваше место назначения безопасно. Я уже гарантировал вам дополнительную защиту с помощью платья и туфель.

Ализэ невольно смутилась, вспомнив об этом.

– Конечно, – согласилась она, взглянув на них. – Я чуть не забыла. Как именно работают эти вещи?

– Вы не читали записки?

– Читала, но…

– Если вы не знаете, куда идти, ваши ноги помогут вам, если вы боитесь, что вас увидят, платье скроет вашу личность от тех, кто желает вам зла, и так далее, и так далее. Однако если вы не будете постоянно следовать моим точным инструкциям, я не смогу гарантировать вашу безопасность. Поступайте согласно собственным прихотям, и я не отвечаю за то, что с вами случится, мне будет все равно.

Медленно подняв голову, Ализэ встретилась взглядом с незнакомцем.

– Вы действительно посчитали необходимым добавить эту последнюю часть?

– Какую часть?

– Мне будет все равно, – повторила она, копируя его равнодушный тон. – Вам нравится быть излишне мелочным?

– Да, – ответил юноша. – Очень.

Ализэ открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь недоброе, но прикусила губу и отступила назад.

Она не знала Никак, а он мало что знал о ней. Его честное стремление помочь ей, пусть и не по своей воле, было просто чудом, ведь кем бы он ни оказался, он, несомненно, рисковал очень многим. Он, быть может, и не подозревал, насколько ценна для Ализэ была его помощь, но если сегодня все пройдет удачно, то ее жизнь изменится; испытаниям последних лет наступит конец.

Ализэ наконец-то будет свободна.

Поэтому она решила, что не может – не должна – быть грубой с этим юношей, даже если он этого заслуживает, ведь она, возможно, скоро будет обязана ему жизнью.

Ализэ откашлялась.

– Знаете, – произнесла она, пытаясь улыбнуться, – в своем волнении я забыла сказать кое-что очень важное.

Юноша бросил на нее мрачный взгляд.

– Спасибо, – сказала Ализэ. – Я понимаю, что это обременительно, но сегодня вечером вы оказываете мне большую любезность, и я не скоро ее забуду.

При этих словах незнакомец вздрогнул и задержал на ней взгляд.

– Я делаю это не из любезности.

– Я знаю.

– Тогда не надо, – проронил Никак, и впервые в его голосе прозвучала настоящая эмоция: гнев. – Не надо благодарить меня.

Ализэ сжалась.

– Хорошо. Тогда я отказываюсь от своей формальной благодарности. Но я все равно благодарна вам.

– Не стоит.

Ализэ подняла брови.

– Вы велите мне не испытывать собственных эмоций?

– Да.

– Это же нелепо.

– Если вы действительно благодарны за мою помощь, вы могли бы оказать мне услугу и вообще не разговаривать со мной.

Ализэ притихла.

– Почему вы пытаетесь быть таким жестоким?

– О, пожалуйста, не ссорьтесь, – вставила госпожа Худа. – Все и так ужасно…

– Склонен согласиться, – холодно проронил юноша. – Какими бы невозможными ни были мои желания, я бы предпочел, чтобы мы продолжали хранить молчание и расстались как незнакомцы.

– Ладно, – тихо согласилась Ализэ, сжимая челюсть.

– Хорошо. – Молодой человек бросил взгляд на госпожу Худу. – Теперь нам пора.

– Подождите! – отчаянно воскликнула та. – Может, вы еще передумаете? Пожалуйста, позвольте мне остаться. Я обещаю, что никому не скажу ни слова о том, что я видела… Я буду молчать как убитая, вот увидите…

Ностас похолодел во второй раз, и Ализэ вздрогнула.

– Я же сказал вам, что нам следует убить ее, – обратился к ней юноша.

Госпожа Худа захныкала.

– Не обращайте на него внимания, – сказала Ализэ. – Послушайте, это ненадолго. Вы сможете вернуться домой, как только мы доберемся до безопасного места…

– Вы даете девушке ложную надежду, – прервал ее Никак. – Единственным способом надежного возвращения домой для нее станет искажение памяти, а для этого нам потребуется провести ее назад во времени, что чрезвычайно сложно, не говоря уже о том, что это болезненный…

Госпожа Худа расплакалась.

– Не могли бы вы замолчать? – зашипела Ализэ на юношу, забыв о своем решении быть вежливой. – Неужели вы не видите, что ваши издевательства делают только хуже? Нам ни за что не удастся быть незаметными, если она не перестанет рыдать.

Незнакомец посмотрел на нее, затем на госпожу Худу. Он соединил пальцы, и госпожа Худа внезапно умолкла – она все еще плакала, но больше не издавала ни звука.

Когда молодая женщина поняла, что произошло, то схватилась за горло, глаза ее расширились от страха, она попыталась заговорить или даже закричать – но все было напрасно.

Ализэ обернулась к Никак.

– Что вы сделали? – спросила она. – Я настаиваю, чтобы вы немедленно вернули все как было.

– Я не стану этого делать.

– Вы какой-то прорицатель?

– Нет.

– Тогда чудовище?

Он почти улыбнулся.

– Не говорите, что вы беседовали с моей матерью.

– Тогда откуда в вас так много магии? Платье, туфли, а теперь это…

– И это, – добавил он, надевая свою шляпу.

И внезапно Ализэ упала в бесконечную ночь.

35

В ушах Камрана звучала музыка, кричащую темноту его сознания изредка пробивали звуки смеха, звон стекла и серебра. Его темные глаза были подведены кайалом, шея обвита сапфировыми бусами, а копна волос убрана обручем из кованого золота. Принц стоял во весь рост задрапированный в тяжелые слои темно-зеленого шелка, грудь его опоясывали инкрустированные изумрудами перевязи, скрепленные на талии, за которыми, как всегда, висели мечи. Он был безукоризнен и в то же время чувствовал себя крайне неуютно, пока кивал, приветствуя склонившихся перед ним вельмож и молодых женщин, что приседали в низких реверансах у его ног.

Изредка Камран бросал взгляд на сверкающий трон рядом с собой, который занимал его дед, и тот, что стоял дальше, в котором сидела мать, глубокомысленно потягивавшая вино из кубка. Обе королевские особы улыбались, однако радушный лик короля был лишь фасадом, необходимым для того, чтобы скрыть внутреннюю бурю, что не давала ему покоя.

Камран ощущал себя похоже.

В нескольких шагах от него, наполовину скрытый оливковым деревом, растущим в горшке, стоял туланский посол, которому было приказано держаться наготове, чтобы в любой момент опознать южного царя, если тот вообще прибудет. Чуть дальше – в тени, ожидая приказаний, стоял Хазан.

Принц еще не решил, как ему следует относиться к своему министру или как ему лучше поступить; ведь хотя интуиция подсказывала, что что-то было неладно, действия Хазана пока не позволяли определить явную грань его обмана. Впрочем, Камран внимательно наблюдал за министром, поджидая хотя бы намека на необычность в его поведении.

Мальчик-фешт не солгал.

Последние дни Омид жил в приюте прорицателей и, по его собственным словам, очень сблизился со жрецами и жрицами, спасшими ему жизнь. Он собирался пожелать им спокойной ночи, когда обнаружил, что все двадцать пять прорицателей были убиты в своих постелях.

Камран и король Заал лично отправились туда, чтобы убедились в этом. Не было ни крови, ни явных следов насилия, которые могли бы помочь расследованию. Лица прорицателей были спокойны, а их руки мирно сцеплены на груди. И лишь тщательный обыск обнаружил доказательство убийства: то был едва заметный след инея между их холодных, приоткрытых губ.

– Темная магия, – прошептал король.

Так легко убить прорицателей, обладающих огромной силой, могла только темная магия. Что же касается виновника преступления, то тут не было сомнений: туланский царь, которого ранее вечером видели на собрании ардунианских послов и с которым многие разговаривали лично, незаметно для присутствующих куда-то отлучился и пропал; не появился он и на встрече с королем перед балом, как это было оговорено ранее.

Камран не был уверен, покажется ли молодой царь на сегодняшнем празднике, но его отсутствие, без сомнения, докажет вину Сайруса и станет объявлением войны – и одним из самых варварских военных подстрекательств, известных принцу.

Но пока доказательств не было.

Что еще более скверно, на сборы и доставку на Королевскую площадь других прорицателей, немногочисленных и разбросанных по всей империи, уйдут многие недели, а до тех пор Ардуния будет уязвима, лишена необходимой защиты, которую издавна обеспечивал ей круг прорицателей.

Но даже теперь необходимо было соблюдать приличия.

Король не хотел, чтобы эта ужасная новость распространилась по всей империи, – не сейчас. Заал не хотел, чтобы люди поддались панике прежде, чем он будет готов официально развеять или подтвердить их страхи, что станет возможным только завтра утром, ибо жестокие события этого вечера придали балу еще большее значение. В любой момент могли произойти новые нападения, в любой момент над короной могла нависнуть опасность…

Поэтому Ардуния должна была укрепить свою королевскую линию, и причем быстро, с помощью нового наследника.

Камран, чей разум уже смирился, хотя сердце еще протестовало, безучастно смотрел на безликую орду перед собой, на людей, отделяющихся из толпы, чтобы выразить свое почтение ардунианским владыкам. Среди этих незнакомок принц должен был выбрать себе невесту, однако все они казались ему одинаковыми. Все они были в одинаковых платьях, их волосы были уложены одинаково. Он не мог отличить их друг от друга, кроме как по тем нелестным отпечаткам, которые они иногда оставляли о себе: лающий смех, испачканные зубы; одна девушка, например, не переставала грызть ногти, даже когда говорила.

Большинство из них едва могли смотреть Камрану в глаза, а некоторые драматически наклонялись к нему, шепча на ухо тайные приглашения на этот же самый вечер.

Принц устал от всего этого.

Стоя среди множества карикатурных фигур, он не мог избавиться от воспоминаний об одной-единственной молодой женщине. Кивая очередной девушке, склонившейся перед ним в реверансе, Камран размышлял, останется ли Ализэ навсегда в его памяти, в случайных ощущениях на коже, в резком вздохе, который он сделает при воспоминании о ее прикосновениях. Эта мысль была одновременно странной и волнующей – и внушающей принцу поразительный страх.

Неужели он теперь вечно будет сравнивать всех остальных с ней?

Сможет ли кто-нибудь заставить его чувствовать так же сильно? А если нет, то разве он не проклят навеки жить лишь полужизнью, молчаливым попустительством, несбыточными ожиданиями? Что хуже, задавался вопросом Камран, никогда не знать, что ты мог бы иметь, или утратить это прежде, чем успеешь получить?

– Ты не прилагаешь никаких усилий, – сурово шепнул король, выводя принца из задумчивости.

Камран не посмел повернуть голову, чтобы взглянуть на деда. Он даже не заметил, как девушка, сделавшая реверанс последней, ушла.

– Ты мог бы задавать хотя бы по одному вопросу претенденткам, – пробормотал король, – вместо того, чтобы просто стоять, как статуя.

– Разве это имеет значение, Ваше Величество, когда я уже знаю, что вы сами выберете для меня ту, которую сочтете лучшей?

Заал умолк, и сердце Камрана сжалось в знак подтверждения его опасений.

– Пусть так, – сказал наконец король. – Но ты мог бы, по крайней мере, вести себя как подобает это делать на балу, а не на похоронах, какими бы ужасными ни были обстоятельства. Я желаю, чтобы о твоей помолвке объявили до конца недели. А до конца сего месяца ты женишься. Я желаю иметь наследника до истечения года. Эта ночь не должна быть прервана, пока замысел ее не осуществится. Это ясно?

Принц стиснул зубы и оглядел толпу, удивляясь тому, что число людей в ней, казалось, растет на глазах.

– Да, Ваше Величество, – тихо отозвался он.

Взгляд Камрана неожиданно упал на мальчика-фешта, он стоял в стороне, безучастно потирая руки. Парнишка часто и с явным нетерпением поглядывал на вход. Глаза его покраснели от слез, но поскольку ему категорически запретили рыдать на балу – под угрозой изгнания, – он лишь закусывал губу и вздрагивал каждый раз, когда объявляли новое имя.

Камран сдвинул брови.

Он не мог понять, чего именно ждал паренек. Омид больше никого здесь не знал; у него не было ни семьи, которую могли бы назвать, ни друзей.

Почему же тогда он выглядел таким нетерпеливым?

Вперед неожиданно вышла изысканно одетая пожилая дама, и принц, растерявшись, не сразу разглядел знакомое лицо тети, а затем, обезоруженный, не смог скрыть своего облегчения. Камран был так рад видеть герцогиню Джамилу, что принял ее протянутую руку и склонился перед ней, оказывая женщине, пожалуй, даже несколько излишнее уважение, чем привлек к себе нежелательные взгляды.

Слишком поздно он понял, что тетя была не одна.

– Ваше Высочество, – произнесла герцогиня, слегка покраснев от внимания принца. – Для меня большая радость сегодня вечером представить вам дочь моего дорогого друга.

Камран почувствовал – и услышал, – как король выпрямился в своем троне. Принц взял себя в руки и повернулся к молодой девушке, что стояла рядом с тетей.

– Пожалуйста, позвольте мне официально представить вам леди Голназ, дочь маркиза Саатчи.

Камран кивнул, и девушка сделала изящный реверанс в ответ, а затем поднялась, чтобы явить взору принца ясные карие глаза и незамысловатую улыбку. Она обладала обыкновенными, самыми типичными чертами лица, ничем не примечательными и неброскими. Ее каштановые волосы были откинуты с лица и уложены в свободный шиньон; платье на девушке тоже ничем не выделялось: ни цветом, ни фасоном. Разумом Камран понимал, что она была симпатичной, однако при взгляде на нее он ничего не ощущал и в толпе ни за что не обратил бы на нее внимания.

Тем не менее, Голназ показалась ему самодостаточной, и это он оценил. Камран полагал, что никогда не смог бы жениться на особе, которую не считал бы эмоционально равной себе, и потому ему всегда было трудно уважать молодых леди, которые только заискивающе улыбались, но никогда не держали голову высоко с чувством собственного достоинства. По мнению принца, благородство было неотъемлемым качеством королевы, и он почувствовал облегчение, обнаружив этот стержень в леди Голназ.

– Это доставит мне удовольствие, – заставил он себя обратиться к молодой женщине. – Надеюсь, вы наслаждаетесь этим вечером, леди Голназ.

– Да, благодарю вас, – ответила она сияющим голосом, и улыбка коснулась ее глаз. – Хотя, полагаю, о вас, Ваше Высочество, нельзя сказать то же самое.

Принц замер, изучая девушку с новым интересом.

– Моя гордость настаивает на том, что я не согласен, тем не менее, я… – Камран замолк, заметив мелькнувшую вдалеке фигуру, которая возникла всего на мгновение и снова пропала. – Я… – произнес принц, возвращая взгляд к леди Голназ и с трудом пытаясь вспомнить изначальный смысл своего заявления. – Я не могу…

Еще одна вспышка цвета, и Камран снова устремил взгляд в толпу, недоумевая, почему его так отвлекает одно-единственное движение, когда весь зал представляет собой одно сплошное безумие движения и…

Ализэ.

Принц застыл. Кровь мгновенно отхлынула от его головы, и он почувствовал головокружение.

Она была здесь.

Здесь – в этом зале, – сияя мерцающими лавандовыми волнами. Ее обсидиановые локоны были убраны с непокрытого маской лица, и лишь несколько выбившихся прядей поблескивали на щеках, ставших розовыми. И если раньше Ализэ казалась Камрану восхитительной в унылом одеянии служанки, то теперь он даже не мог придумать слов, чтобы описать ее. Она казалась принцу неземным созданием, поднявшимся над этим бренным миром.

Один лишь ее вид поверг Камрана в оцепенение.

Не было ни льна на ее горле, ни бинтов на руках. Ализэ словно светилась, пока шла – нет, плыла, – рыская по залу. Принц затаил дыхание, глядя на нее, и почувствовал, как сердце забилось в груди с устрашающей силой.

Почему? Почему она была здесь? Неужели пришла за ним? Чтобы отыскать его, чтобы быть с ним, чтобы…

– Ваше Высочество, – произнес кто-то.

– Сир, с вами все в порядке? – спросил еще один голос.

Принц наблюдал словно чужими глазами, как Ализэ схватил за руку какой-то молодой человек. Она развернулась к нему лицом, и глаза ее расширились от удивления, а затем узнавания.

Он что-то сказал ей, и она рассмеялась.

Камран ощутил, как его, словно лезвие, пронзил этот звук, грудь охватила незнакомая боль. Это была боль, не похожая ни на одну из тех, что он знал; ее хотелось вырвать из груди.

– Это он, – внезапно прошептал Хазан ему на ухо.

Камран перевел дыхание и отшатнулся, окружающий мир резко обрел четкость. Ализэ исчезла – растворилась в толпе. Вместо нее Камран натолкнулся взглядом на взволнованные глаза тети и любопытствующий взор леди Голназ. На безумие разросшейся толпы перед ним.

– Тот господин с медными волосами, Ваше Высочество. Тот, что носит необычную шляпу. Туланский посол подтвердил это.

Прошло мгновение, прежде чем принц смог ответить.

– Он абсолютно уверен?

– Да, сир.

– Приведи его сюда, – негромко распорядился Камран.

36

Падая сквозь толщу ночи, Ализэ кружила по спирали, почти вплотную к смерти, что царапала ее кожу, но душу не забирала. Девушке почудился собственный крик во время этого падения, и на какое-то мгновение она задумалась, не снится ли ей сон. Вся ее жизнь теперь казалась странным, мерцающим гобеленом, сотканным из бесконечных нитей бессмыслицы.

Ализэ почувствовала, как ноги врезаются в землю, как от удара содрогаются бедра, клацают зубы. Когда девушка открыла глаза, то рухнула прямо на Никак, уткнувшись ему в грудь. В уши ударила музыка, и она отпрянула; голова кружилась, сквозь туман сознания прорывался шум разговоров и смеха, в нос бил запах сладостей, а к коже со всех сторон жались другие тела.

Здесь было тепло, душно, громко – слишком много всего. Но Ализэ сразу поняла, где находится, и тотчас заволновалась за госпожу Худу. Она оттолкнула медноволосого и принялась искать свою новую подругу, гадая, здесь ли девушка и не утратила ли она способность говорить навсегда.

Никак Ализэ больше не доверяла.

Ей не было дела до того, был ли он другом Хазана или нет. Как она могла теперь верить его словам? Он казался жестоким, капризным, и она больше никогда не позволит…

Кто-то схватил ее за руку, и Ализэ обернулась – это был тот самый голубоглазый и капризный человек. Девушка взглянула на их сцепленные руки, затем на лицо юноши, размышляя, не привиделся ли ей ужас, мелькнувший в его глазах.

– Куда вы направляетесь? – Он звучал по-другому; это была полная противоположность прежнему бесстрастному Никак. – Вы ведь не собираетесь убежать?

Ализэ так удивилась испугу в его глазах, что даже рассмеялась.

– Нет, я не собираюсь убежать, нелепое вы создание. Я ищу госпожу Худу. Наверняка она сейчас в ужасе и даже не может позвать на помощь – из-за того, что вы с ней сотворили.

Ализэ вырвала свою руку из его и протиснулась сквозь толпу, радуясь защите, которую обеспечивало ей платье, после чего сразу же нахмурилась и прикусила губу, вспомнив, кто именно дал ей это одеяние.

По крайней мере, юноша не солгал ей. Платье действительно было волшебным.

Люди проходили мимо Ализэ, словно ее не существовало, их взгляды почти не задерживались на ее лице. Думать о том, что столько незнакомых людей не желают ей добра, было тревожно, однако то, что о мерцании глаз можно было не беспокоиться, утешало. Никто не плевал в Ализэ, не отпихивал с дороги и не приказывал оттирать фекалии с пористой каменной кладки.

И все же девушке было не по себе от мысли, что своей безопасностью она обязана именно Никак, ибо все в нем вдруг показалось ей коварным. Если он сделал госпожу Худу немой, то что он мог сотворить с самой Ализэ, если бы она перешла ему дорогу? А вдруг платье и туфли были ловушкой? Что, если они были заколдованы, чтобы перенести ее в небезопасное место? Что, если туфли приведут ее к собственной гибели? Быть может, ей следует выбросить платье – или уничтожить его. Но что тогда делать с обувью? Что она наденет?

Как она спасется?

– Я вернул все как было, – окликнул ее Никак, следующий за ней.

Ализэ вздрогнула и обернулась.

– Что вы сделали?

– Другая девушка – та, что громкая, – сказал он, – она снова может говорить.

Он даже не пытался понизить голос, пока сокращал расстояние между ними, и не проявлял никакого заметного опасения, что его могут подслушать.

Это заставило Ализэ задуматься, нет ли магических чар и на его одеждах тоже.

– И вы вернули все как было вот так просто? – спросила Ализэ, не сводя с него взгляда, пока он приближался. Его характер был обескураживающе переменчив.

– Да, – ответил юноша. Вблизи его глаза действительно оказались поразительного голубого оттенка, особенно в преломляющемся свете многочисленных люстр. – В обмен я прошу вашего обещания, что вы ни в коем случае не сбежите.

– Обещания? – удивилась Ализэ. – Но почему вы так беспокоитесь, что я попытаюсь сбежать?

– Потому что ночь эта будет трудной. Меня отправили сюда, чтобы забрать вас, и это моя главная цель, но пока я нахожусь здесь, я должен успеть выполнить еще несколько поручений, в благодарность за которые с меня спишут ряд довольно крупных моих обязательств. – Никак немного помолчал. – Вас легко напугать?

Ализэ побледнела.

– Вы оскорбляете меня даже тем, что задаете этот вопрос.

– Хорошо. Тогда я прошу вашего обещания.

– Вы не получите его.

Глаза юноши сузились.

– Прошу прощения?

– Я выполню эту просьбу только в том случае, если вы поклянетесь, что не причините ей никакого вреда.

– Кому? Громкой девушке?

– Поклянитесь, что не тронете ее и не будете применять на ней магию…

– О, да перестаньте, вы просите слишком многого.

– Вам же нужно мое слово, что я не сбегу? – переспросила Ализэ. – А я хочу быть уверена, что могу доверять вам. Дайте мне свое слово, что не причините ей вреда. Таково мое условие.

– Очень хорошо, – мрачно согласился Никак. – Но я должен предупредить вас: если вы откажетесь от своего обещания, это повлечет за собой последствия.

– Какие последствия?

– Я больше не буду с вами любезен.

Ализэ рассмеялась.

– Хотите сказать, что сейчас вы со мной любезны?

– Я вернусь за вами за полчаса до полуночи, – нахмурившись, сообщил юноша. – Мне нужно сопроводить вас к нашему транспорту, иначе он заснет, а весь повторный процесс будет стоить нам уймы времени.

– Он заснет? Вы имеете в виду кучера?

Никак проигнорировал ее вопросы.

– Найдите девушку, и побыстрее, иначе отыскать ее будет сложно.

Ализэ нахмурилась.

– А что будете делать вы?

– Мне нужно уладить кое-какие дела. Это не займет много времени.

– Кое-какие дела? – Ализэ ощутила, как по коже поползли нервные мурашки. – С Хазаном, вы имеете в виду?

Незнакомец моргнул.

– С Хазаном?

– Да, у меня к нему много вопросов. Вы знаете, где он сейчас? Он будет на балу?

Глаза юноши приоткрылись, а затем сузились, прямо как фокус телескопа.

– Я не знаю.

– О, – Ализэ прикусила губу. – Ну, а вы…

– Сосредоточьтесь пока на поисках этой девушки. Если вам понадобится помощь, ваши туфли доставят вас туда, куда вам потребуется.

– Но почему именно вы должны доставить меня к моему транспорту?

– Потому что это мой транспорт, – гневно бросил Никак, – и вы можете его только одолжить.

Ализэ отшатнулась от него, от яда, что сквозил в его голосе.

– И я хочу, чтобы вы знали, – сказал юноша, – что пока вы так заняты вопросом, заслуживаю ли я доверия, я спрашиваю себя о том же на ваш счет. Могу заверить вас, Ваше Величество, что я тоже не испытываю никакого желания находиться здесь. Я вынужден сопровождать вас только по приказу беспощадного повелителя, и мне это совсем не по душе.

Ализэ открыла было рот, чтобы возразить, но Никак резко развернулся и ушел.

Она смотрела, как он протискивается сквозь толпу, без труда растворяясь в море тел. То, насколько быстро он перемещался среди стольких людей, удивляло и сбивало с толку, хотя и не так сильно, как его последние слова.

Его принудил к ее обществу «беспощадный повелитель»? На Хазана это не походило, но что Ализэ в действительности знала о нем? Да и вообще о ком бы то ни было?

Она не сводила глаз с широкой удаляющейся спины Никак, с простых линий его черных одежд, с необычной шляпы, которую он держал в руке.

Ализэ не могла его разгадать, и это беспокоило ее. Как она могла доверить свою жизнь человеку, которого не знала?

Вздохнув, девушка собралась было развернуться, но замерла, увидев, что ее голубоглазого сопровождающего перехватил сам Хазан: его пепельно-русый затылок резко контрастировал с насыщенным янтарем медных волос незнакомца.

И Ализэ чуть не заплакала от облегчения.

Значит, они действительно знали друг друга; они вместе замышляли ее побег. По нервам прокатилась волна умиротворения, успокаивая многочисленные тревоги. Методы Никак были нестандартными, да, но Ализэ ошиблась; он все же оказался надежен. Он снял чары с госпожи Худы, дал слово не причинять ей вреда, и теперь у Ализэ имелись доказательства того, что он ей не лгал. Все это время Ализэ вел ностас, однако приятно было получить доказательство, которое могли видеть ее собственные глаза.

Девушка наконец почувствовала, что может вздохнуть свободно.

Никак продолжал о чем-то разговаривать с Хазаном, и Ализэ разрывалась между желаниями отправиться на поиски госпожи Худы и присоединиться к их маленькому отряду. У нее было так много вопросов к Хазану, которые она жаждала задать, и, возможно…

Если она не станет разыскивать госпожу Худу, то та сможет спокойно вернуться к своей жизни. В конце концов, что изменится, если она расскажет людям о том, что видела? Ализэ к тому времени давно уедет.

Хотя, быть может, сплетни навредят не ей, а Никак? Теперь, когда Ализэ знала, что он не негодяй, ей было труднее легкомысленно отнестись к его жизни, особенно если учесть все, что он уже сделал ради нее.

Ализэ прикусила губу, глаза ее метались туда-сюда между залом и двумя высокими фигурами молодых людей.

О, к черту все это!

Она позволит госпоже Худе остаться. Ализэ было крайне важно поговорить с Хазаном; слишком уж много неопределенностей было сейчас.

Девушка начала прокладывать себе путь обратно через толпу, пробираясь между людьми, чтобы успеть за юношами, стремительно двинувшимися в противоположном от нее направлении.

– Подождите! – позвала она. – Куда вы…

Никак обернулся, перехватив ее взгляд, и глаза его сузились. Он решительно мотнул головой один раз.

Опасность, казалось, предупреждал он ее. Не подходи.

Ализэ ощутила тепло ностаса и удивленно вздохнула.

Как ностас распознал это невысказанное предупреждение?

Она все еще стояла на месте, пораженная многочисленными сюрпризами этого вечера, когда до ее сознания дотронулся знакомый шелковистый шепот, наполнивший Ализэ ужасом.

Сердце ее защемил подкрадывающийся страх, он пробежал по коже и наполнил рот жаром.

Ализэ бросилась бежать.

Паника заставляла ее двигаться отрывистыми толчками, искать пути к бегству – словно девушке когда-либо удавалось обогнать дьявола. Она понимала всю тщетность этого побега, но все равно протискивалась сквозь плотно набитый зал.

Шепот Иблиса заполнил голову словно дымка.

Бойся злата, короны, сияния глаз…

– Нет! – кричала Ализэ, убегая. – Нет, нет…

Первый король избегает смертный свой час…

– Перестань! – Ализэ зажала уши руками. Она не знала, куда бежит, но ей нужно было на воздух, нужно было вырваться из этой толпы. – Прочь, убирайся из моей головы…

Бойся злата, короны, сияния глаз.

Первый король избегает смертный свой час.

Стены сломай и тьму одолей.

Второй водит дружбу с врагом всех людей.

– Оставь меня! Пожалуйста, оставь меня в покое!

Змея, звон мечей и пламя огня,

И третий ворвется вдруг, сталью звеня.

Ализэ ухватилась за мраморную колонну и прижалась необычайно горячей щекой к прохладной поверхности.

– Пожалуйста, – всхлипнула она. – Я прошу тебя… Оставь меня в по…

А также есть шут, что всех растревожит,

Ведь трех королей быть разом не может.

Что-то оборвалось, ком в горле разжался, и дьявол исчез.

Голова Ализэ кружилась. Задыхаясь от страха, девушка сильнее вжалась в блестящий мрамор, чувствуя, как холод проникает в нее сквозь тонкое одеяние. Она была убеждена, что замерзнет в этом платье, но никак не ожидала, что дьявол придет сегодня, что согреет ее своим жаром, этим сверхъестественным теплом.

Ализэ прикрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание.

Она не понимала, где находится, да ей было и все равно; она едва слышала собственные мысли за стуком сердца, бешено бьющегося в груди.

Она еще даже не разгадала первую загадку, посланную Иблисом, как же теперь справиться со второй?

Тем более, что его приходы раз за разом оказывались предзнаменованием чего-то ужасного. Всего несколько дней назад дьявол посеял в ее голове шепотки о несчастьях, и о, как Ализэ пострадала от того, что произошло. Как круто изменилась ее жизнь с тех пор, как она в последний раз слышала этот голос в своей голове. Что же будет теперь? Растеряет ли Ализэ последние крохи надежды, что у нее остались?

Такого стремительного повторного появления Иблиса еще не было. Обычно, прежде чем его мучительный голос снова вторгался в ее сознание, принося с собой всевозможные беды и тревоги, у Ализэ были целые месяцы, но никак не дни передышки.

Какие же теперь муки ждали ее?

– Ализэ.

Она пошатнулась, хотя уже держалась за прохладную колонну, и повернулась лицом к другой своей муке. Сердце заколотилось совсем по-другому, пульс опасно трепыхался в горле.

В великолепном тяжелом зеленом наряде перед ней стоял Камран; мантия его была распахнута, обнажая сложные изумрудные жгуты и шею с еще большим количеством драгоценностей. Его глаза, подведенные кайалом, сделались неправдоподобно темными, еще более разрушительными от взгляда на нее. Но именно блеск обруча в его волосах пронзил сердце Ализэ страшным ударом.

Камран был принцем. Она почти забыла об этом.

– Ализэ, – повторил он, теперь уже шепотом, глядя на нее с тоской, которую и не пытался скрыть.

Бесконечная тьма, которой стали его глаза, вбирала в себя каждую деталь ее лица, ее волос, даже ее платья. Ализэ почувствовала себя слабой, стоя к принцу так близко, в голове у нее помутилось. Все шло не по плану.

Как он вообще заметил ее в этой суматохе?

Ведь она лишь мельком бросила на него взгляд издалека, наблюдая, как он невозмутимо встречает длинную вереницу гостей, которыми, Ализэ была уверена, Камран будет занят всю ночь. Наверняка он выполнял свои обязанности, от которых не мог отмахнуться, наверняка за ним скоро кто-нибудь придет…

Принц словно подал сигнал бедствия, который напугал девушку, обострив все ее инстинкты, и Ализэ, не задумываясь, шагнула ближе. Она замерла, едва не коснувшись его, наблюдая, как Камран вздрогнул во второй раз, осторожно оттягивая воротник на шее, делая все возможное, чтобы обрести облегчение, не нарушая искусно составленного образа.

– Что такое? – ласково спросила Ализэ. – Тебе больно?

Он покачал головой, попытавшись коротко рассмеяться, но это не помогло опровергнуть его очевидное неудобство.

– Нет, ничего страшного. Мне просто неприятна эта одежда. Мантия должна быть изготовлена из шелка, но она ужасно жесткая и шершавая. Она и раньше доставляла дискомфорт, но теперь, клянусь, мне кажется, будто она вся утыкана иголками.

Принц снова скривился, потянув за отворот одеяния.

– Иголками? – нахмурилась Ализэ. Она осторожно прикоснулась к нему и почувствовала, как он напрягся, когда она провела рукой по изумрудной парче, по рельефной вышивке на ней. – У тебя… У тебя есть чувствительность к золоту?

Девушка нахмурилась.

– К золоту?

– Это шелк, да, – объяснила она, – но это шелк, сплетенный с золотой нитью. А здесь, – она провела рукой по рельефной вышивке на воротнике и на лацканах, – здесь золотых нитей еще больше. Это самое настоящее золото, ты не знал?

– Нет, – ответил Камран, глядя на нее как-то странно; на мгновение его взгляд упал на ее губы. – Я не знал, что золото можно вплетать в ткань.

Ализэ вздохнула и убрала руку.

– Можно, – подтвердила она. – Одежда может казаться тяжелой и немного грубой, но она не должна причинять тебе боль. И уж точно не должна ощущаться как иголки.

– Откуда ты это знаешь?

– Неважно, – ответила Ализэ, избегая его взгляда. – Важнее то, что тебе больно.

– Да. – Принц сделал к ней шаг. – Очень больно.

– Мне… мне жаль это слышать, – сказала Ализэ, нервничая. Она начала нести первое, что пришло ей в голову. – Это довольно редкое явление, но я думаю, что у тебя может быть чувствительность к золоту. Возможно, в будущем тебе стоит избегать носить такие ткани, а если ты хочешь более мягкую одежду, ты можешь попросить у швеи шелковый шармез или атлас, и избегать жоржета и некоторых видов тафты, или даже…

Она остановилась, когда Камран прикоснулся к ней, когда его руки легли на ее талию, а затем двинулись вниз по бедрам, его пальцы начали осторожно ласкать ее кожу сквозь слои прозрачной ткани. Ализэ задохнулась и почувствовала, как прижалась спиной к мраморной колонне.

Принц был так близко.

Он пах апельсиновыми цветами и чем-то еще – жаром, мускусом, кожей…

– Зачем ты пришла сегодня вечером? – спросил он. – Почему? И твои ранения… Это платье…

– Камран…

– Скажи, что ты вернулась за мной, – прошептал он. В его голосе прозвучала нотка желания, которая поставила под угрозу все благоразумие Ализэ, все ее самообладание. – Скажи, что пришла ради меня. Что ты передумала.

– Как ты можешь говорить такие вещи, – выдавила она, руки ее начали дрожать, – в тот вечер, когда ты должен выбрать себе в невесты другую?

– Я выбираю тебя, – просто сказал принц. – Я хочу тебя.

– Мы… Камран, ты не можешь… Ты знаешь, что это безумие.

– Я понял. – Принц опустил голову и отстранился, оставив девушку замерзать без своего тепла. – Значит, ты здесь по другой причине. Не поделишься ли этой причиной?

Ализэ ничего не ответила. Она не могла ни о чем думать. До нее донесся вздох Камрана.

– Тогда могу я задать другой вопрос? – спросил он через мгновение.

– Конечно, – согласилась Ализэ, отчаянно ища, что сказать. – Спрашивай.

Принц поднял голову и встретился с ней глазами.

– Откуда ты знаешь туланского царя?

37

Камран старался ничем не выдать боли, терзавшей его сейчас, пока он ждал ответ Ализэ. Его сердце и кожу раздирала двойная агония: одежда с каждым мгновением причиняла все больше неудобства, а теперь еще и этот спазм, грозивший разорвать грудь принца на части. Камран не мог смотреть на Ализэ, ожидая, пока она заговорит. Неужели он совсем ее недооценил? Неужели он действительно оказался таким глупцом, каким его считали дед и министр? Ализэ преподносила сюрпризы каждым своим шагом, намерения ее было невозможно разгадать, а ее поступки ставили принца в тупик.

С чего бы ей поддерживать связь с правителем вражеской империи? Как и когда началась их дружба?

Камран надеялся, что Ализэ развеет его подозрения, сказав, что она пришла сегодня вечером ради него, чтобы быть с ним; то, что она так легко отвергла эту возможность, стало одновременно и ударом, и подтверждением – подтверждением опасений принца.

Ведь зачем тогда она вообще пришла?

Зачем ей было пробираться на королевский бал, и как все ее раны чудесным образом оказались залечены, а одеяние прислуги заменил дорогой наряд? Почему после стольких отчаянных попыток спрятаться от посторонних глаз за снодой – скрыть свою личность – она сбросила с себя маску, явившись во дворец, где любой незнакомец мог увидеть ее лицо?

Камрану представилось, как король обвиняет Ализэ в вероломстве, в том, что она легко манипулирует разумом и эмоциями принца, подобно неуловимой сирене. Камран слышал каждое слово этого воображаемого обвинения, видел каждую деталь правдоподобных доказательств короля, способных послужить поводом для ее осуждения, и все же не мог отвергнуть девушку – по причинам настолько ничтожным, что это вызывало смех: Камрану казалось, что она в опасности.

Его инстинкты настаивали на том, что, вопреки всем уликам, сама Ализэ не представляет никакой угрозы. Напротив, принц опасался, не грозит ли беда ей.

Даже сам себе он казался глупцом.

Камран признавал вопиющие ошибки в собственных суждениях, многочисленные провалы в логике. Например, он не мог взять в толк, как Ализэ купила это великолепное платье, если всего несколько дней назад она едва сумела наскрести медяки на лекарства. Или как так случилось, что только сегодня утром она мыла пол в Баз Хаусе, а сейчас выглядела настоящей королевой, беззаботно смеющейся с царем соседней империи.

Король Заал, не сомневался принц, сказал бы, что она приехала специально, чтобы возглавить переворот, чтобы захватить трон. Бал, в конце концов, был идеальным местом, чтобы заявить во всеуслышание – в присутствии всей знати Ардунии, – свои права на власть.

Пожалуй, все-таки Камран сошел с ума.

Это казалось единственным возможным объяснением его бездействия и страха, охватившего принца даже теперь. Почему он так беспокоился о девушке, когда должен был немедленно выдать ее королю? Ализэ бы арестовали и приговорили к смерти. Это было бы правильным решением, и все же Камран не сделал ни шагу.

Его оцепенение оставалось загадкой даже для него самого.

Принц приказал Хазану привести к нему царя Сайруса, однако увидев Ализэ с ним, тотчас передумал. Сайрус что-то сказал ей, а затем ушел, и после этого Ализэ стремительно помчалась сквозь толпу, выглядя охваченной ужасом.

Камран последовал за ней без раздумий, с трудом отдавая себе отчет в происходящем. Он знал только то, что должен найти ее, убедиться, что с ней все в порядке, но теперь…

Теперь принц не мог понять ее поведения. Ализэ, казалось, удивилась его вопросу.

Ее губы приоткрылись, голова наклонилась вбок.

– Из всего, что ты мог спросить, – сказала она, – ты выбрал столь странный вопрос. Разумеется, я не знаю туланского ца…

– Ваше Высочество, – раздался рядом задыхающийся голос министра. – Я искал вас по всему…

Хазан резко замолчал и остановился рядом с Камраном. Министр застыл от удивления; он смотрел не на принца, а на Ализэ, чьи серебряные глаза, без сомнения, сразу же сказали ему, кто она такая.

Камран вздохнул.

– В чем дело, министр?

– Министр?

Принц обернулся на удивленный звук голоса Ализэ. Она с любопытством разглядывала Хазана, словно тот был загадкой, которую нужно было разгадать, а не представителем власти, которого следовало поприветствовать.

Не в первый раз Камран подумал, что охотно расстался бы с собственной душой, лишь бы постичь тайну разума этой девушки.

– Ваше Высочество, – произнес Хазан, склонив голову и опуская глаза. – Вам нужно идти. Здесь небезопасно.

– О чем ты? – Камран сдвинул брови. – Это мой дом, и, разумеется, здесь мне безопасно.

– Возникли сложности, Ваше Высочество. Вам нужно идти. Уверен, вы получили мое сообщение.

Камран начал раздражаться.

– Хазан, ты сошел с ума?

– Пожалуйста, доверьтесь мне, Ваше Высочество. Вернитесь обратно и ждите дальнейших указаний. Я очень беспокоюсь за вашу безопасность, пока вы здесь. Все идет не по плану – разве вы не получили мое послание?

– Достаточно, министр. Ты не только преувеличиваешь, но и утомляешь юную леди разговорами о политике. Если это все…

– Нет-нет, сир! – воскликнул Хазан, поднимая голову. – Король требует вашего немедленного присутствия. Я должен доставить вас к трону со всей возможной поспешностью.

Камран сжал челюсть.

– Я понял.

Он проследил за тем, как Хазан тревожно переводит взгляд с Ализэ на него, и, Камран не был до конца уверен в этом, однако на мгновение ему показалось, что министр кивнул ей.

Или все же нет?

Ализэ удивила их обоих, сделав элегантный реверанс.

– Добрый вечер, господин, – произнесла она.

– Да-да, добрый вечер. – Хазан неловко поклонился. – Сир, король ждет, – напомнил он принцу.

– Можешь передать королю, что я б…

– Ализэ!

Камран застыл при неожиданном звуке голоса.

Из всех людей, что были сегодня на балу, к ним быстрым шагом приближался Омид Шекарзадэ, он не обратил внимания ни на принца, ни на министра, сразу же направившись к Ализэ, которая с восторгом улыбнулась мальчику.

– Омид! – воскликнула она, бросаясь вперед, чтобы встретить его.

И тут, к полному изумлению Камрана, она заключила паренька в объятия. Ализэ обнимала уличного мальчишку, который чуть не убил ее.

Камран и Хазан переглянулись.

Когда эта невероятная парочка отстранилась друг от друга, лицо Омида было ярко-красным.

– Сначала я не был уверен, что это ты, – по-фештунски затараторил он, – потому что никогда не видел тебя без маски, но я искал тебя всю ночь, и спрашивал почти всех, кого мог, не видели ли они девушку в сноде – на случай, если ты все же надела ее, – но они только показывали на слуг, а я отвечал, что нет, нет, она гостья на балу, и все смеялись надо мной, как над сумасшедшим, кроме одной дамы, но я забыл ее имя, госпожа какая-то там. Она сказала, что знает, о ком я говорю, и что ты здесь в пурпурном платье, и что ты не служанка в сноде, а королева, и я так смеялся, что сказал…

– Прошу прощения? – вмешался Хазан. – Кто эта особа? Почему она сказала тебе подобное? Откуда она знает про…

– Раз уж мы задаем вопросы, откуда ты знаешь имя этой девушки? – вмешался уже Камран. – Как вы вообще можете разговаривать?

– Извините, Ваше Высочество, – ответил Омид, – но я могу задать вам тот же вопрос.

– Ты мелкий вредитель…

– Вообще-то, Омид – и есть та причина, по которой я сегодня здесь, – тихо вставила Ализэ, и Камран вздрогнул от неожиданности.

Она всегда удивляла его.

Он посмотрел, как Ализэ ласково улыбнулась мальчику.

– Он пригласил меня на бал в качестве извинения за то, что пытался убить меня.

Невероятно, но Омид покраснел еще больше.

– О, но я вовсе не собирался убивать тебя.

– Ты воспользовался доверием короны, чтобы пригласить на бал девушку? – Камран, пораженный, уставился на мальчика. – Ах ты хитрый негодяй. Ты вообразил себя юным распутником?

Омид нахмурился.

– Я лишь пытался загладить свою вину, сир. Я не имел в виду ничего плохого.

– Но кто была эта женщина? – потребовал объяснения Хазан. – Та, которая сказала тебе, – он нервно бросил взгляд на Ализэ, – что эта молодая леди – королева?

Камран бросил на министра предостерегающий взгляд.

– Разумеется, это была шутка, министр. Глупая шутка, чтобы смутить ребенка.

– О, нет, сир, – Омид решительно помотал головой. – Она не шутила. Она выглядела очень серьезной и почему-то напуганной. Она сказала, что прячется от человека, который наложил на нее ужасное проклятие, и что, если я найду Ализэ, я должен сказать ей, чтобы она убегала. – Он нахмурился. – Эта женщина была очень странной.

И тут принца охватил страх, от которого он больше не мог отмахнуться. Человек, который накладывал проклятия? Сомнений в личности преступника быть не могло.

Все прорицатели Сетара были мертвы.

И никто, кроме царя Сайруса, больше не подозревался в использовании магии этой ночью. Какой еще хаос мог устроить этот чудовищный человек?

Принц встретился взглядом с Хазаном, который выглядел точно так же охваченным паникой, как и он.

– Омид, – тихо сказала Ализэ. – Покажешь, где пряталась эта леди?

– Ваше Высочество, – внезапно произнес Хазан, снова опуская глаза к полу. – Вам нужно идти. Сейчас же. Вы должны со всей возможной поспешностью покинуть…

– Да, хорошо, – холодно отозвался Камран. – Не надо устраивать истерик, министр. Прошу меня извинить…

Его прервал резкий, пронзительный крик.

38

Ализэ со всех ног бросилась в воцарившийся хаос, сердце ее сильно билось в груди. Омид спешил следом. Разум девушки и так кружился под тяжестью стольких открытий, а теперь еще и это? Что же могло произойти?

Ализэ едва успела сообразить, что Хазан был министром принца, и с трудом поняла, что на самом деле Хазан говорил не с Камраном, а с ней, когда просил покинуть бал, предупреждая, что здесь небезопасно.

Он выглядел настолько обеспокоенным, что это напугало девушку.

Возможно, Хазан боялся, что она не успеет: Никак сказал, что Ализэ нужно покинуть дворец до полуночи, но он бросил ее с такой небрежностью, что она и не ожидала, что он говорил это буквально. Но даже если его слова были правдой, – Ализэ взглянула на часы в вестибюле, – у нее оставалось еще тридцать пять минут. Времени было предостаточно.

Неужели Хазан хотел, чтобы она добралась до транспорта одна? Он сказал, что посылал сообщения, но какие именно? Быть может, он имел в виду записки, приложенные к платью и туфлям? Или он имел в виду появление медноволосого?

Нет, подумала Ализэ, Хазан, должно быть, имел в виду туфли: они подходили для побега от опасности лучше всего.

О, если бы только она сумела застать Хазана одного – если бы ей удалось выкроить хотя бы минуту его времени!

Ализэ оглянулась, ища юношу взглядом, однако Камран и его министр были окружены надвигавшейся толпой гораздо меньше: люди уступали дорогу принцу даже в переполохе.

И этот переполох был необычным.

Крики стихли, но и музыка тоже. Все больше людей стекалось к источнику шума, хотя некоторые замерли в замешательстве; казалось, все ждали, не будет ли объяснен страшный крик чрезмерным оживлением присутствующих – возможно, какая-нибудь женщина упала в обморок или кто-нибудь слишком разволновался. И все, казалось, задавались вопросом, можно ли продолжать наслаждаться вечером, раз уж причины для паники пока никто не подтвердил.

Ализэ как раз протискивалась сквозь толпу, переживая за госпожу Худу и гадая, куда та могла подеваться, когда тишину пронзил еще один вопль. Девушка застыла на месте, потрясенно узнавая голос.

– Нет! – кричала госпожа Худа. – Нет, я не стану… Ты не можешь…

Ужас растекся в теле Ализэ, точно смола. Госпожа Худа, вне всякого сомнения, сейчас отбивалась от Никак – в этом Ализэ была уверена, хотя и не могла понять его мотивов. Почему он так легко нарушил обещание? Зачем ему было мучить госпожу Худу?

Ализэ сжала руки в кулаки, ее охватила отчаянная потребность что-то сделать, и тут кто-то дернул ее за руку.

Омид.

– Это голос той женщины, которая пряталась, – уверенно произнес он. – Мне кажется, она в беде.

Ализэ взглянула на мальчика и кивнула.

– Да, – подтвердила она. – Можешь отвести меня к ней? Скорее.

– Пойдем, – позвал он, сразу же двинувшись вперед. – За мной.

Ализэ без лишних разговоров последовала за ним; вдвоем они пробирались между телами, огибали стулья и иногда даже пролезали под столами. Омид умел находить узкие и неожиданные тропинки сквозь толпу, потому что когда-то жил на улице и хорошо знал, как отыскать дорогу в толчее.

Он провел Ализэ сквозь людскую гущу с поразительной быстротой и привел их в темный закуток в самом дальнем конце бальной залы, где, выставив руки перед собой, отступала назад от того, кто выглядел словно чья-то высокая тень, госпожа Худа.

Ализэ показалось, что она узнала эту тень.

– Подожди, – выдохнула она, протягивая руку, чтобы остановить Омида.

Она затащила их обоих за деревянную решетчатую ширму, где они, низко пригнувшись, стали наблюдать за происходящим через ряд звездообразных вырезов. Ализэ очень смутно представляла себе, что ожидает увидеть, однако ее воображение оказалось таким далеким от истины, что рот девушки открылся от удивления.

Госпожа Худа держала наготове канделябр и надвигалась на тень так, словно собиралась нанести ему удар.

– Теперь ты не такой могущественный, а? – спрашивала она. – Теперь ты не такой страшный? Нет, пока ты в моей власти.

– Послушай, громкая, – раздался знакомый язвительный голос Никак. – Я пытаюсь быть терпеливым с тобой только ради нее, но если ты не хочешь сотрудничать, то у меня нет другого выбора, кроме как…

– Нет! – закричала госпожа Худа. – Ты больше никогда не используешь против меня магию, господин, никогда больше, или, или я… Я сделаю что-то ужасное… Я перееду тебя на упряжке с лошадьми…

– Я и не говорил, что буду использовать на тебе чары, – резко бросил Никак. – Если ты не забыла, то я занимался своими делами, когда ты ударила меня по голове – в очень неженственной манере, могу добавить, – проявив необычайную жестокость, а когда я был услужлив…

– Услужлив?! – воскликнула она. – Ты похитил мой голос! И затем бесцеремонно швырнул меня в самое сердце королевского бала в моем повседневном муслиновом платье! Я здесь без своей семьи, меня не объявили официально, и никто даже не знает, что я здесь. И я теперь никогда не встречусь с принцем. – Ее грудь тяжело вздымалась. – Ты хоть осознаешь всю жестокость своих действий? – спросила госпожа Худа, замахиваясь на него канделябром.

Он увернулся от ее удара.

– Я не могу позволить себе показаться на людях в столь неподобающем виде! Как будто мое положение в обществе и так не было подорвано, а теперь я во дворце – возможно, на самом крупном событии сезона – и я не причесана, у меня еда в зубах, я не сменила домашних тапочек, я понятия не имею, как я отсюда буду добираться домой…

– Знаешь, я передумал, – заявил Никак. – Пожалуй, я убью тебя. Хотя, если ты так беспокоишься о мнении окружающих, я всегда могу вправить тебе мозги на пару сантиметров…

Госпожа Худа закричала в третий раз.

– О нет, – прошептал Омид. – Это нехорошо.

Вокруг начала собираться толпа, и среди них – Хазан и принц. Из тени Ализэ и Омид увидели, как голубоглазый вздохнул, пробормотал неприличное слово и вышел из темноты, одарив всех и каждого широкой улыбкой.

Ализэ внезапно стало дурно от страха.

– Я приветствую всех присутствующих! – громко объявил Никак. – Вижу, вы пришли на представление. Я с радостью окажу вам удовольствие, хотя, признаюсь, все это происходит не совсем так, как я себе представлял! Но, с другой стороны, я всегда ценил спонтанность.

Вокруг него и госпожи Худы вспыхнуло огненное кольцо диаметром в несколько метров; пламя было высоким, а жар настолько сильным, что Ализэ ощутила его даже со своего места.

Госпожа Худа начала всхлипывать, на этот раз почти на грани истерики. Сердце Ализэ бешено стучало в груди; она услышала резкий вдох Омида.

Вся эта ночь оказалась просто катастрофой.

Камран шагнул вперед, и толпа с дружным вздохом отпрянула назад, оставив его на всеобщем обозрении. Принц приблизился к пламени так близко, как только осмелился, и легкие Ализэ сдавило. Она была в ужасе и в то же время в ярости от того, как Камран изучал взглядом этого безумца, что удерживал в заложниках ее подругу.

Глупец, хотелось ей закричать в адрес Никак. Принц же приближался к нему с хладнокровием, настолько невозмутимым, будто никакой опасности не существовало вовсе.

– Ваше Превосходительство, – позвал Камран. – Не следует так обращаться с нашими гостями. Я всего один раз попрошу вас погасить огонь и отпустить эту леди.

Ализэ замерла, затем нахмурила брови. «Ваше Превосходительство»?

Неужели Камран смеялся над ним? Она не могла придумать иной причины, по которой наследный принц Ардунии мог бы произнести подобное, хотя даже в шутку это звучало…

Ализэ закрыла глаза и почувствовала, как комната вокруг закружилась. В памяти всплыл голос Камрана: «Откуда ты знаешь туланского царя?».

Если принц заметил ее в толпе, то наверняка увидел, как она разговаривала с Никак – и, черт побери, что же теперь он о ней подумал. Она была в обществе туланского короля всего через несколько часов после поцелуя с ардунианским принцем.

Должно быть, Ализэ выглядела предательницей, даже она сама это понимала.

Кожу ее обдало внезапным жаром; то был стыд, который девушке не следовало бы ни испытывать, ни оправдывать, но который она все равно ощущала. Ее смятение и опасения теперь возросли втрое, ибо разум Ализэ не переставал задавать все новые и новые вопросы.

Неужели Хазан был в сговоре с туланским царем? Но каким образом? По какой причине? Какую такую великую услугу мог оказать министр царю, раз тот рисковал своей репутацией правителя грозной империи, только чтобы помочь Ализэ? Что же такого сделал Хазан?

Услышав голос Никак, Ализэ снова подняла голову.

– А ты, должно быть, принц, – произнес он. – Возлюбленный принц Камран, меланхоличный наследник Сетара, друг детей улиц и слуг.

– Как ты смеешь так разговаривать с принцем, жалкая ты свинья?! – закричала госпожа Худа, сердито смахивая слезы и снова поднимая канделябр над головой. – Стража! Стража!

– О, да, пожалуйста, – согласился молодой царь, – позовите стражу. Приведите их, и пусть они вслух признаются в своих грехах. Все, кто подчиняется королю Заалу, – это соучастники его преступлений.

Камран выхватил меч и приблизился к пламени на расстояние, заставившее Ализэ ахнуть.

– Ты говоришь плохо о короле в его собственном доме? – с громовым спокойствием спросил принц. – Отпусти девушку сейчас же, или я лишу тебя головы.

– Молю, расскажи мне, сир, как же ты доберешься до моей головы? С помощью какой магии ты пройдешь сквозь огонь, чтобы забрать девушку? Какой силой ты погасишь мое пламя, когда все твои прорицатели мертвы?

Зал разразился вздохами и восклицаниями, возгласами изумления и страха. Ализэ обвела всех взглядом. Сердце ее не переставало бешено колотиться.

– Это правда?

– Да он же безумец…

– Где король?

– Но этого не может быть…

– Не верьте ни единому его слову…

– Король! Где король?

И тогда появился король Заал, он прошел сквозь толпу с молчаливым достоинством, с высоко поднятой головой даже под тяжестью громоздкой короны.

Молодой царь сразу же погасил пламя, отпустив госпожу Худу. Несколько человек бросились к ней, чтобы помочь, а голубоглазый устремился вперед, навстречу королю Заалу, воздвигая еще один огненный круг, в котором оказались теперь уже только два монарха.

Ализэ окончательно уверилась в том, что лучше она сгниет в сточной канаве, чем отправится куда-либо с этим меднолобым негодяем. Значит, это и были те поручения, которые он собирался выполнить? Это и было тем делом, которое, по его словам, не должно было занять много времени?

О, как же ей хотелось отвесить царю пощечину.

– Вы хотите сразиться со мной? – негромко произнес король Заал.

– Вовсе нет, – весело ответил голубоглазый. – Никакого сражения не будет, Ваше Величество. Когда я закончу, вы сами будете умолять меня покончить с вами.

Король Заал разразился смехом.

– Позовите солдат! – закричал кто-то из толпы.

– Вызовите магистрат.

– Магистрат? – Южный царь громко рассмеялся. – Вы имеете в виду этих ваших слабых продажных чиновников? Скажите мне, прекрасные дворяне Ардунии, знаете ли вы, что ваш магистрат получает от короны дополнительную плату за поимку беспризорных детей?

Ализэ почувствовала, как Омид рядом с ней напрягся.

– Ах, по вашим глазам я вижу, что нет. Да и зачем, в самом деле? Кто вообще может недосчитаться сироток?

– Что тебе здесь нужно? – резко бросил Заал.

Теперь он выглядел иначе – сердитым, да, но на мгновение он еще показался Ализэ… испуганным.

– Мне? – Безумец указал на себя пальцем. – Чего я хочу? Я хочу очень многого, Ваше Величество. Я слишком долго был обескровлен в уплату за грехи моего отца, и я устал от этого; устал быть в долгу у столь жестокого хозяина. Но вы ведь знаете, каково это, не так ли?

Король Заал обнажил свой меч.

И снова южный царь рассмеялся.

– Неужели вы собираетесь бросить мне вызов?

– Ваше Величество, пожалуйста… – Камран сделал шаг вперед, словно собираясь войти в огненное кольцо, и король поднял руку, чтобы остановить его.

– Что бы ни случилось сегодня ночью, – обратился к нему Заал, – ты должен помнить свой долг перед империей.

– Да, но…

– Это все, дитя, – громогласно отрезал король. – Теперь ты должен оставить меня сразиться в моей битве.

– Как я уже сказал, Ваше Величество, – снова возразил безумец. – Никакого сражения не будет.

Туланский царь с торжеством воздел руку, и одежда короля Заала разорвалась на плечах, обнажив чешуйчатую, лишенную цвета кожу.

Лицо старого правителя застыло, он ошеломленно осмотрел себя, а затем перевел взгляд на голубоглазого.

– Нет, – прошептал он. – Ты не можешь.

– Вы что, не будете ничего предполагать? – обратился безумец к толпе. – Не рискнете высказать своих догадок, что делает магистрат с пойманными беспризорниками?

Ализэ почувствовала, что не может дышать.

Звуки в комнате словно затихли, свет словно померк; она слышала только собственное тяжелое дыхание и видела лишь ужас, разворачивающийся перед ней.

Она закрыла глаза.

Жил когда-то человек

И змей на плечах он носил.

Пока змеи досыта ели,

Времени ход ему не грозил.

А что они ели, не ведал никто,

Хотя и шумела молва:

Кости, мозги, черепа на земле

И детей находили тела.

– Это правда, – прошептал Омид, голос его дрожал. – Я видел это. Видел, как это происходит. Но детям с улиц никто не верит, все думают, что мы лжем, а потом они начали угрожать нам, что если мы проболтаемся, то они придут за нами в следующий раз…

Ализэ ахнула и зажала рот рукой.

– О, Омид, – всхлипнула она. – Мне так жаль…

Две кожистые белые змеи поднялись с плеч ардунианского короля, оскалившись и голодно шипя.

Меч короля Заала с грохотом упал на пол.

39

Камран почувствовал, как сердце его разбилось, хотя он отказывался верить тому, что, как убеждали его глаза, оказалось правдой.

Она была слишком ужасна, чтобы поверить в нее.

Принц знал – разумеется, он слышал, – что некоторые короли заключали сделки с дьяволом; они продавали ему частицу своей души в обмен на власть, любовь или землю. Согласно преданиям, Иблис являлся каждому королю на земле в день его коронации.

И никогда эти истории не заканчивались хорошо.

Всю его жизнь Заал предостерегал Камрана об Иблисе, предупреждал, чтобы он ни в коем случае не принимал предложения дьявола. Как же тогда…

– Нет, – прошептал Камран. – Нет, это невозможно…

– Ваш дорогой король должен был умереть уже много лет назад, – подтвердил Сайрус. – Но ваш меланхоличный принц был еще слишком юн, чтобы править, не так ли? Он был слишком печален, слишком напуган, слишком убит горем из-за смерти своего дорогого отца. Поэтому великий, праведный король Заал заключил сделку с дьяволом, чтобы продлить свою жизнь. – Он немного помолчал. – Не так ли, Ваше Величество?

– Довольно, – сказал король, опустив глаза. – Тебе больше не нужно ничего говорить. Будет лучше для всех, если ты просто убьешь меня прямо сейчас.

Сайрус пропустил это мимо ушей.

– Разумеется, он не понимал, что сделка с дьяволом – это кровавая сделка. Змеи продлевают его жизнь, да, но им нужно есть, не так ли?

Камран едва мог дышать.

Он не знал, что делать, не знал, что сказать. Его словно парализовало, он был сбит с толку хаосом собственных эмоций. Как принц мог защищать столь порочного человека? Но как он мог не встать на защиту деда, которого любил? Король отдал свою душу, чтобы уберечь принца, чтобы дать Камрану время еще немного побыть ребенком…

– Да, это так, – сказал Сайрус. – Они питаются свежими мозгами маленьких детей. – Он сотворил из ниоткуда липкую массу плоти и швырнул ее змеям. – Беспризорников, если быть точнее. Ведь убогих и бедных легче всего пустить в расход, не так ли?

Змеи с шипением и оскалом набросились друг на друга, размахивая шеями, чтобы поймать лакомство, и одна из них, торжествуя, сумела схватить комок своей раскрытой зияющей пастью.

Тишину пронзили крики ужаса; одна женщина упала в обморок на руки другой.

Принц увидел вспышку стали.

В руке Сайруса материализовался меч, и Камран, не раздумывая, бросился вперед – но слишком поздно: туланский царь уже вонзил меч прямо в грудь его волевому деду.

Камран почти рухнул на колени.

Он перевел дыхание и бросился в атаку, размахивая мечом, прыгнув прямо сквозь пламя к Сайрусу, не ощущая, как горит его плоть, и не слыша криков толпы. Сайрус увернулся, а затем сделал выпад, взмахнув клинком по диагонали; Камран встретил оружие противника ударом такой силы, что его пронзила дрожь. Он с криком бросился вперед, отбрасывая царя на несколько шагов.

Сайрус стремительно выпрямился, а затем атаковал в ответ; клинок его сверкнул в свете искрящего пламени. Камран уклонился от удара и крутанулся, рассекая мечом воздух и встречая сталью сталь – разрубив пространство, их клинки столкнулись.

– Я не хочу биться с тобой, меланхоличный принц, – тяжело дыша, произнес Сайрус, делая шаг назад. – Тебе не нужно умирать сегодня. Ты не должен оставлять империю без правителя.

Камран замер, наконец осознавая, что его дед действительно погиб. Ардуния теперь принадлежала ему.

Теперь он король.

Камран зарычал и снова бросился на Сайруса, который парировал удар, а затем с сокрушительной силой обрушил на юношу свой клинок. Камран упал на одно колено, чтобы встретить этот удар, однако рука, в которой он держал меч, сильно обожженная пламенем, не могла долго противостоять подобной силе.

Меч отлетел со звоном на пол.

Сайрус отступил назад, грудь его тяжело вздымалась, он поднял свой клинок над головой, чтобы последним ударом положить конец их схватке.

Камран закрыл глаза. В этот момент он смирился со своей судьбой, приняв то, что умрет – и умрет, защищая своего короля. Своего деда.

– Нет! – услышал он чей-то крик.

Камран услышал бешеный топот каблучков, стучащих по мраморному полу, и испуганно поднял голову, не смея поверить своим глазам. Расталкивая людей, к нему мчалась Ализэ.

– Стой! – закричал Камран. – Огонь…

40

Ализэ пронеслась сквозь бушующее пламя, нисколько не заботясь о том, что на ее платье вспыхнули язычки огня, которые она сбила прямо голыми руками. Несколько драгоценных мгновений девушка смотрела на Камрана, чтобы убедиться, что он жив, что он в порядке, и сердце ее защемило в груди.

Принц лишь удивленно смотрел на нее в ответ.

На правой руке его проступила широкая обожженная полоса, которая кровоточила, весь наряд Камрана был безвозвратно испорчен, а в некоторых местах обгорел сильнее, чем в других; однако в остальном принц казался невредимым, если не считать нескольких ужасных царапин, оставленных ему противником во время поединка. Казалось, сам Камран не обращал никакого внимания на свои раны, даже на борозду на лбу, кровь из которой медленно стекала по его виску.

Толпа, доселе молчавшая от ужаса, вдруг начала шептаться, задыхаясь от горя и неверия.

Ализэ развернулась к туланскому царю.

Она подбежала к нему в своем обгоревшем платье, вся испачканная сажей, и выхватила из его застывшей руки меч, отшвырнув его на пол, куда он с грохотом упал. Молодой царь взирал на нее так, словно она была непостижимым морским чудищем, пришедшим, чтобы проглотить его целиком.

– Как ты смеешь! – крикнула она. – Ты чудовищный мерзавец. Бесполезное чудовище. Как ты мог…

– Как… как ты… – Он все еще смотрел на нее, не отрываясь. – Как ты прошла через огонь невредимой? Почему он не тронул тебя?

– Ты презренный, жалкий человечек! – сердито бросила Ализэ. – Ты знаешь, кто я, но не знаешь, какова моя сущность?

– Нет.

Девушка со всей силы влепила ему пощечину, и южный царь отшатнулся, налетев на колонну, о которую ударился головой, однако все же остался на ногах. Прошло мгновение, прежде чем он снова поднял голову, и Ализэ обнаружила, что рот его полон крови.

Царь сплюнул на пол и рассмеялся.

– Будь проклят этот дьявол, – негромко произнес он. – Он и не сказал мне, что ты джинн.

Ализэ застыла на месте.

– Кто не сказал?

– Наш общий друг.

– Хазан?

– Хазан? – Медноголовый засмеялся, вытирая кровь со рта. – Хазан? Нет, конечно, не Хазан. Будь внимателен, король, похоже, твои друзья предали тебя.

Ализэ обернулась к Камрану и успела заметить, как он взглянул на нее – с удивлением, с болью предательства, – прежде чем закрыл глаза и закрылся от нее сам.

Глаза его стали почти нечеловечески темными. Ализэ хотелось подбежать к нему, объяснить…

Камран бросил взгляд на стражников, десятки которых толпились в бальной зале, и Хазан – единственный человек, попытавшийся спастись из этой давки, – был схвачен несколько мгновений спустя, руки его болезненно скрутили за спиной. На миг в помещении воцарилась оглушительная тишина, которую пронзили протесты Хазана, когда его потащили прочь.

Ализэ охватил ужас.

С мучительной медлительностью она ощутила, как складывается гобелен истины; разрозненные нити понимания сплетались в ответ на вопрос, который она долго не могла разгадать.

Конечно, это был не Хазан.

Министр никогда не планировал для нее такой судьбы. Хазан был добрым и надежным; он действительно заботился о благополучии Ализэ. Но это… Неужели все это было жестокой уловкой?

Она была обманута самим дьяволом.

Но почему?

– Иблис, – произнесла Ализэ, и голос ее был полон неверия. – Все это время ты говорил о дьяволе. Почему? Почему он отправил тебя за мной? Для чего я ему нужна?

Туланский царь нахмурился.

– А разве это не очевидно? Он хочет, чтобы ты правила.

До Ализэ донесся резкий вздох Камрана, гул толпы вокруг них. Весь этот разговор был безумием. Ализэ уже и забыла, что их слушатели – вся Ардуния.

И снова южный царь рассмеялся – на этот раз громче. Он выглядел внезапно обеспокоенным.

– Королева джиннов, которая будет править миром. О, это так мятежно. Идеальная месть.

Ализэ побледнела и почувствовала дрожь в руках. В ее голове начала складываться хрупкая гипотеза, потрясшая девушку до глубины души:

Иблис пытался использовать ее.

Он собирался привести ее к власти и подчинить себе – без всякого сомнения, чтобы устроить всеобщий хаос на земле и уничтожить обидевшую его глину, существ, которых он винил в своем падении.

Ализэ медленно отступила на шаг от голубоглазого царя. Ею овладело странное безумие, страх, за пределы которого не получалось заглянуть. Девушка машинально взглянула на часы.

Пять минут до полуночи.

И тогда Ализэ бросилась к выходу; во второй раз невредимой она покинула огненный круг, платье на ней снова вспыхнуло. Она сбивала огонь на бегу, даже не понимая, куда направляется.

– Подожди! – закричал ей вслед туланский царь. – Куда ты? Ты дала обещание, что ни при каких обстоятельствах не будешь убегать…

– Но я должна! – в отчаянии бросила Ализэ.

Это звучало безумно, потому что от дьявола невозможно было сбежать, нельзя было спастись от его шепота. И все же Ализэ не могла унять страдания, охватившего ее. Оно лишало ее рассудка.

– Прости меня! – кричала она. – Прости, но я должна… Мне нужно найти место, где я смогу спрятаться, где он не…

Ализэ почувствовала, как что-то кольнуло ее в самое ее сердце. Что-то, похожее на порыв ветра; похожее на крыло. Ее ноги внезапно сами оттолкнулись от земли, поднимая девушку в воздух.

Она закричала.

– Ализэ! – прорычал Камран, подбегая к самым краям своей раскаленной клетки. – Ализэ!

Она взмыла вверх, ее легкие наполнила паника.

– Прекратите это! – кричала она, размахивая руками. – Опустите меня!

Она чувствовала себя одновременно оцепеневшей и невесомой; движения собственного тела были ей неподвластны.

Сумеет ли эта темная магия вознести ее на Луну? Утопит ли она Ализэ в озере? Насадит ли ее на меч?

Все, что девушка могла, это кричать.

Ализэ уже почти достигла стропил у потолка; она не различала людей внизу, не слышала их голосов…

И тут раздался треск.

Стену дворца пробил огромный зверь, кожистое тело которого было покрыто переливающейся чешуей, а размах крыльев достигал всей ширины зала. Толпа пронзительно завопила, и все бросились в укрытия. А Ализэ в это время не могла отвести взгляд от зверя.

Она никогда не видела драконов прежде.

Он низко навис над людьми и зарычал; его длинный шипастый хвост хлестнул по стене, оставляя в мраморе язвы.

И тогда Ализэ, подобно выстрелу, стала падать.

Она летела вниз с ужасающей скоростью, и собственный крик заглушал все остальные звуки. Ализэ едва успела подумать, что вот-вот умрет, что при ударе об пол она переломится пополам, и…

Дракон спикировал вперед и поймал ее.

Девушка рухнула на его спину с огромной силой, едва не сорвавшись дальше, прежде чем уцепилась за шипастый загривок зверя, который сразу же поднялся в воздух. Ализэ отбросило назад, когда дракон взмыл вверх; голова ее кружилась, а сердце колотилось в груди, точно молот. Все, что девушка могла сейчас, – это держаться изо всех сил и не терять рассудок. Дракон издал еще один ужасающий рев и, взмахнув массивными крыльями, поднялся над разрушенной стеной дворца в ночное небо.

Долгое время Ализэ не смела шевельнуться.

Она была скована страхом и неверием; разум ее атаковала бушующая неопределенность. Но постепенно к конечностям вернулась чувствительность, в кончиках пальцев появилось тепло. Вскоре Ализэ ощутила ветер на лице, увидела, что ночное небо затянулось серебристым полотном, усыпанным звездами.

И понемногу она начала расслабляться.

Зверь был тяжелым и твердым на ощупь и, казалось, был уверен в том, куда направляется. Девушка глубоко вдохнула, пытаясь прогнать остатки паники и убедить себя, что она в безопасности, по крайней мере, до тех пор, пока держится за это дикое существо. Ализэ сдвинулась с места, почувствовав, как мягкие волокна касаются ее кожи через то, что осталось от тонкого платья, и посмотрела вниз. Она и не заметила, что сидит на небольшом ковре, который…

Ализэ чуть не закричала снова.

Дракон исчез. Он все еще был здесь – девушка чувствовала зверя под собой, ощущала бугристую текстуру его кожи – однако в небе это создание стало невидимым, оставив ее парить на одном лишь узорчатом ковре.

Это глубоко обескураживало.

И все же Ализэ поняла, почему существо исчезло; без его громадного тела она могла видеть весь мир внизу, что простирался под ней.

Ализэ не знала, куда она летит, но приказала себе не паниковать. В конце концов, в тишине, окружавшей ее, был странный покой. Когда нервы успокоились, ум девушки прояснился. Она быстро стянула с себя туфли и отшвырнула их в ночь. И ей доставило огромное удовольствие проследить, как они исчезают в темноте.

Ализэ ощутила облегчение от этого.

Вес ковра внезапно сместил толчок, заставивший девушку вскочить на ноги. С сильно бьющимся сердцем Ализэ обернулась назад и, увидев лицо незваного спутника, чуть не бросилась вниз вслед за своими туфлями.

– Нет, – прошептала она.

– Это мой дракон, – сказал туланский царь. – Тебе не дозволено красть его.

– Но я не крала его, это существо само подхватило меня… Подожди, как ты сюда попал? Ты умеешь летать?

Юноша рассмеялся в ответ.

– Неужели могущественная Ардуния настолько бедна магией, что эти маленькие хитрости производят на тебя такое впечатление?

– Да, – моргнув, подтвердила Ализэ. А затем добавила: – Как тебя зовут?

– Из всех бессмысленных вопросов ты задаешь этот. Для чего тебе знать мое имя?

– Чтобы я могла ненавидеть тебя более неформально.

– Ах, это. Ну тогда можешь звать меня Сайрус.

– Сайрус, – повторила Ализэ. – Ты – невыносимое чудовище. И куда мы летим?

Казалось, оскорбление не произвело на молодого царя никакого эффекта, потому что он ответил с улыбкой.

– Неужели ты не догадалась?

– Я слишком взвинчена для этих игр. Просто скажи, что за ужасная судьба меня теперь ждет.

– О, самая худшая из судеб, как ни прискорбно это признавать. Мы направляемся в Тулан.

Ностас жарко обжег кожу, и Ализэ почувствовала, как ее сковывает страх. Она была потрясена, да, и жутко напугана, но – чтобы правитель так отзывался о своей земле…

– Тулан действительно так ужасен?

– Тулан? – Глаза Сайруса распахнулись от удивления. – Вовсе нет. Один квадратный метр Тулана завораживает больше, чем вся Ардуния целиком, и это очевидный факт, а не мое субъективное мнение.

– Но тогда, – Ализэ нахмурилась, – почему ты сказал, что меня ждет худшая из судеб?

– Ах, это. – Сайрус посмотрел вдаль, на ночное небо. – Ну… Помнишь, я говорил, что у меня очень большой долг перед нашим общим другом?

– Да.

– И что помощь тебе – единственная расплата, которую он согласился принять?

Девушка проглотила ком в горле.

– Да.

– А помнишь, как я сказал тебе, что он хочет, чтобы ты правила? Чтобы ты стала королевой джиннов?

Ализэ кивнула.

– Что ж. У тебя нет королевства, – сказал Сайрус. – Нет земли, которой можно было бы править. Нет империи, которую можно было бы возглавить.

– Нет, – тихо подтвердила девушка, – у меня ее нет.

– Вот поэтому ты направляешься в Тулан, – Сайру сделал быстрый вдох, – чтобы выйти за меня замуж.

Ализэ издала пронзительный крик и сорвалась с дракона.

Content

Тахира Мафи
Плетеное королевство

1

2

Начало

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40