Картер Говард

Тутанхамон. Гробница фараона

© Говард К., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Тутанхамон и его время

Даже не особенно внимательному читателю, проглядывавшему 30 ноября 1922 года очередной номер газеты «Таймс», должны были броситься в глаза многообещающие заголовки: «Египетское сокровище», «Важное открытие в Фивах», «Длительные поиски лорда Карнарвона». Под ними следовало краткое, но в то же время достаточно подробное сообщение «нашего корреспондента из Каира» от 29 ноября о том, что «сегодня после полудня лорд Карнарвон и мистер Г. Картер показали большому числу собравшихся то, что обещает быть наиболее сенсационным открытием века в области египтологии. Находка состоит, кроме других предметов, из погребальных принадлежностей египетского царя Тутанхамона – одного из царей-еретиков XVIII династии, восстановившего культ Амона. Не много известно о поздних царях, включая Тутанхамона, и настоящее открытие неоценимо увеличивает знания об этом периоде…». Далее корреспондент передавал сжатое описание «удивительной находки», основанное на первых, не совсем еще точных впечатлениях.

Сообщение «Таймс», подхваченное мировой прессой, действительно вызвало настоящую сенсацию, хотя обычно газеты не слишком балуют археологов своим вниманием. Из номера в номер появлялись новые срочные корреспонденции, и многие годы эта тема не сходила со страниц газет и журналов.

В небольшой и обычно тихий египетский городок Луксор устремились толпы репортеров, фотографов и радиокомментаторов. Из Долины царей, где находилась усыпальница египетского фараона, словно с поля сражения или важной международной конференции ежечасно неслись по телефону, телеграфу и радиосводки, заметки, очерки, репортажи, отчеты, статьи. Словом, умерший в возрасте примерно восемнадцати лет молодой египетский фараон, о существовании которого до сих пор знали только очень немногие ученые-специалисты, и которому даже в самых подробных исследованиях по истории Египта уделялось более чем скромное место, вдруг приобрел мировую известность. Его имя упоминалось наряду с именами Хеопса, Тутмоса III и Рамсеса II – великих правителей и завоевателей. Чем же объяснить эту внезапную популярность? Почему находка английского ученого привлекла такое внимание и вошла в науку как одно из наиболее значительных археологических открытий?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо ознакомиться с некоторыми фактами и хотя бы вкратце восстановить в памяти полную бурных событий историю Египта времен правления последних фараонов XVIII династии (1584 – 1342 гг. до н. э.).

Читателю не следует удивляться многочисленным «вероятно», «возможно», «очевидно», и т. п., которыми будет изобиловать наше изложение. До нас не дошло ни хроник, ни летописей, в которых была бы закреплена история этого периода. Мы располагаем только случайными и неполными источниками; отдельные надписи и рельефы, немногие скарабеи, кое-какие упоминания в дипломатической переписке того времени, некоторые религиозные тексты – вот, пожалуй, все, за исключением археологических памятников, что имеет в своем распоряжении историк, пытающийся осветить то смутное время.

Здесь мы попытаемся в общих чертах рассказать о Тутанхамоне и его времени лишь то, что более или менее точно установлено наукой. Нам придется забежать несколько вперед и использовать не только те сведения, которые удалось получить в результате открытия гробницы Тутанхамона, но и все то новое, что накопилось за четверть века, протекшие со дня выхода в свет последнего тома книги Говарда Картера.

Фрагмент статуи Яхмоса I.

Музей Метрополитен (Нью-Йорк)

Основатель XVIII династии – правитель Фив фараон Яхмос I победоносно завершил дело своих предшественников и около 1560 года до н. э. окончательно изгнал из Египта азиатские племена гиксосов, которые порабощали долину Нила почти полтора века. В борьбе с угнетателями он сплотил отдельные номы Египта, разобщенные в годы социальных смут и чужеземного ига. Вновь объединив страну, Яхмос I, преследуя захватчиков, вошел со своими войсками в Южную Палестину и восстановил господство египтян в Нубии. Этим было положено начало новому периоду в истории Египта, так называемой эпохе Нового царства. Преемники Яхмоса, особенно Тутмос I и его внук Тутмос III, оказались достойными продолжателями начатого им дела. В результате многолетних непрекращавшихся походов они присоединили к Египту все примыкающие страны от южных районов Малой Азии до четвертого порога Нила. На 3200 километров с севера на юг растянулась империя фараонов. Египет стал гегемоном передневосточного мира, и с ним не могли тогда соперничать ни могущественная Хеттская держава, расположенная в Малой Азии, ни воинственное царство Митанни, находившееся в долине Евфрата и его притоков. В столицу Египта Фивы, да и в другие города стекались несметные богатства: золото из рудников Нубии, серебро, медь, слоновая кость, изделия искусных сирийских, кипрских и критских ремесленников, драгоценные камни, редкие породы дерева и, наконец, рабы. И, конечно, львиная доля шла в пользу фараона, храмов, знати. Небывалая роскошь господствовала при дворе фараона. Ему подражали вельможи и сановники. Кое-что доставалось, правда, и средним землевладельцам, но по-прежнему обездоленными оставались массы крестьян. К их обычным повинностям и тяготам прибавились новые, связанные с непрестанными военными кампаниями. Войны отрывали их от труда, разоряли, но не приносили почти никакой выгоды. Конечно, сказалось это не сразу. И в годы правления фараона Аменхотепа III (1455 – 1424 гг. до н э.), правнука Тутмоса III, Египет достиг такого могущества, какого он никогда не достигал ни до, ни после этого. Никто не решался противостоять сильнейшему из владык. Цари окружающих стран обращались с льстивыми посланиями в Фивы, униженно восхваляя их правителя и выпрашивая подачки. Письма шли от сирийских правителей, палестинских князьков, из далекого Вавилона и нередко сопровождались просьбами о присылке золота: «… Пусть брат мой пришлет золото в очень большом количестве, без меры, и пусть он пришлет мне больше золота, нежели моему отцу, ибо в стране моего брата золото все равно что пыль». Эти слова писал грозный Душратта, царь Митанни, перед которым трепетало тогда все Двуречье.

Возможно, что в юности Аменхотепу III не прочили престола. Во всяком случае, его главной женой была некая Тии, вопреки традиции происходившая не из царского дома. Обычно фараоны для сохранения чистоты крови женились на своих ближайших родственницах и дети от этого брака наследовали трон.

Гранитная голова Аменхотепа III в Британском музее, Лондон

Как бы то ни было, Аменхотеп III, нарушив законы предков и строгий этикет, отдал предпочтение Тии, которая, видимо, пользовалась большим влиянием у своего царственного супруга. Это, очевидно, вызвало недоброжелательство и недовольство в придворных кругах, потому что Аменхотеп III счел необходимым подтвердить права своей главной жены. От брака Аменхотепа III и Тии родился будущий фараон Аменхотеп IV. Аменхотеп III, наслаждаясь миром и роскошью, воздвигал дворцы и храмы, щедро одаряя жрецов, экономическое и политическое влияние которых сказывалось все сильнее и сильнее. К концу своей жизни, как обычно, Аменхотеп III сделал сына соправителем, а сам, возможно, отстранился от дел. Таким образом, страной управляли ненавистные знати и жрецам Тии и Аменхотеп IV, ибо и он не пользовался любовью из-за своей матери.

Конфликт, назревавший между молодым фараоном и его матерью, с одной стороны, и жречеством и знатью – с другой, объясняется, конечно, не личными симпатиями и антипатиями, а гораздо более серьезными и глубокими причинами. Противоречия между царем-деспотом и господствующей прослойкой, т. е. рабовладельческой знатью, принимают в то время четкие очертания. Фараон для сохранения своего владычества был вынужден опираться на военачальников, важнейших сановников, высшие круги жречества, но они же фактически ограничивали его власть. В руках знати, особенно жречества, сосредоточились огромные богатства и обширные земельные угодья. Храмам принадлежали целые города и поселения. Чтобы ослабить противника, следовало лишить его основного оружия – в данном случае идеологического влияния, ибо, естественно, власть жречества и тесно связанной с ним знати в основном зиждилась на религии.

Старая религия оказалась неприемлемой и по другим причинам. Фараоны создали первую мировую империю. Ей должна была соответствовать и религия. А древние ее формы с чисто египетскими характерными чертами мало удовлетворяли новым потребностям и оставались по-прежнему чуждыми жителям покоренных стран.

Египетская религия была довольно сложна. Первоначально каждый ном имел своих богов. Затем, по мере объединения страны, во главе пантеона обычно ставились боги того нома, который в данное время занимал господствующее положение. Так, когда в середине III тысячелетия к власти пришли фараоны V династии, происходившие, видимо, из жречества города Гелиополя, где почитался бог солнца Ра, последний стал верховным богом всей страны. В эпоху Среднего и Нового царства возвысились Фивы, и культ главного бога этого нома Амона распространился по всему Египту, причем его отождествили с Ра. Одновременно в номах почитались прежние боги, а наряду с ними обоготворялись земля (Геб), небо (Нут), воздух (Шу) и т. д.

В самом начале своего царствования Аменхотеп IV устанавливает культ нового бога Атона – солнечного диска. Солнцу поклонялись в Египте издавна. В некоторых номах бог Солнца (Ра, Атум, Гор) еще в древнейшие времена стоял даже во главе местных пантеонов. Но культ, введенный молодым фараоном, отличался, многими особенностями.

В первые годы правления Аменхотеп IV только выделял Атона среди прочих богов, объявив себя его верховным жрецом и усердно сооружая ему храмы. Этим он урезал доходы жрецов прочих богов, в первую очередь фиванских, что, естественно, не вызывало с их стороны особенного воодушевления, так же как и у знати, ибо царь стал окружать себя новыми людьми, далеко не аристократического происхождения. Примерно на шестом году царствования фараон решил радикальными мерами навсегда покончить со всеми домогательствами своих противников. Атон был провозглашен единственным богом, культ всех других богов был отменен, их храмы закрыты, жрецы, видимо, разогнаны. Стремясь стереть даже память о них, Аменхотеп приказал повсеместно уничтожать имена прежних богов. Особенно тщательно стиралось и соскабливалось имя Амона, ибо его жрецы были особенно ненавистны царю. При этом фараон не щадил ни имени своего отца, ни своего имени, так как в них входило столь неприятное ему слово («Аменхотеп» – значит «Амон доволен»). Он стал называть себя «Эхнатон» («Угодный Атону»). Более того, чтобы окончательно порвать со всеми традициями, царь оставляет столицу своих предков Фивы и в 450 километрах севернее, недалеко от современного Асиута, основывает на голом месте новую резиденцию, которой дается пышное название – Ахетатон («Горизонт Атона»). Теперь недалеко отсюда находится небольшая деревушка Тель-эль-Амарна. Поэтому столицу Эхнатона сейчас иногда называют Тель-Амарной, а весь период его царствования – Амарнским.

В результате реформы Эхнатона религия стала, несомненно, несколько прогрессивнее: ее универсализм более соответствовал потребностям египетской державы; кроме того, это был неоспоримый шаг вперед по направлению к более передовым на том уровне человеческого сознания монотеистическим представлениям. Отец Эхнатона, по-видимому, также питал известную склонность к почитанию Солнца. Недаром роскошная барка, в которой он вместе с Тии совершал увеселительные прогулки, именовалась «Великолепие Атона».

В начале царствования Эхнатона внешне все оставалось как будто по-прежнему: так же поступала дань в сокровищницы фараона, как и при его отце, так же безропотно гнули спины на работе миллионы земледельцев и десятки тысяч рабов, такие же униженные письма писали князьки сирийских и палестинских городов, так же полными хозяевами чувствовали себя «царские сыновья Куша» – наместники в далекой, знойной, богатой золотом Нубии. Но тучи уже сгущались на севере, в Сирии, где появляются племена хабири, которых иные исследователи отождествляют с предками евреев. Хабири вторгаются из окрестных степей и доходят до прибрежных финикийских городов. Некоторые правители встречают их с радостью, надеясь с помощью пришельцев избавиться от египетского ига, другие тщетно взывают к фараону, моля его прислать войска и спасти от опасности.

Почувствовав ослабление могущественного соседа и соперника, подняли головы и хеттские цари. Они не только содействуют хабири, поощряя их и снабжая оружием, но и сами отторгают некоторые пограничные районы. В последние годы правления Эхнатона Египет теряет значительную часть владений в Азии, где более полутора веков одно имя фараона наводило на всех трепет. Некоторые города и области добились самостоятельности, другие стали достоянием хеттов и хабири.

Статуя фараона Эхнатона из храма Атона в Карнаке.

Каирский египетский музей. Египет

Росло недовольство и внутри страны. Теперь не только жречество и знать, но и средние слои населения не поддерживали фараона, ибо, расправляясь с их помощью со знатью и жрецами, Эхнатон ничего не давал им взамен. Наконец, нельзя недооценивать и значение идеологического фактора. Народ за многие столетия привык к своим богам, верил в них, и, конечно, никакие декреты не могли заставить его в течение нескольких лет забыть веру предков. Неудачи в Азии приписывались отступничеству царя и гневу исконных богов.

Словом, Эхнатон оказался в изоляции, и, чтобы удержаться на престоле, он должен был, впервые в истории Египта, прибегнуть к помощи наемников, видимо обитателей Эгейских островов. Таково было внешнее и внутреннее положение страны к концу семнадцатилетнего правления «еретика», или «преступника из Ахетатона», как называли его впоследствии, чтобы не произносить преданное проклятию имя.

В последние годы правления, возможно под воздействием своей матери Тии, продолжавшей пользоваться большим влиянием, или просто осознав приближение катастрофы, Эхнатон отказался от крайнего ригоризма.

На тринадцатом году правления Эхнатона старшая его дочь Меритатон была отдана замуж за принца Сменхкара; другая дочь – Анхесенпаатон стала впоследствии женой Тутанхамона, будущего фараона Тутанхамона. О происхождении Сменхкара и Тутанхатона ничего неизвестно. Во всяком случае, все гипотезы и догадки египтологов, занимавшихся этим интересным для политической истории Египта и существенным для установления правильной хронологии вопросом, можно свести к двум основным предположениям: они были либо сводными братьями Эхнатона, либо его сыновьями от других жен. В пользу первой гипотезы свидетельствует то, что в гробнице царицы Тии в Фивах в 1907 году была найдена мумия молодого человека, как думают некоторые специалисты, – Сменхкара. В гробнице Тутанхамона Г. Картер обнаружил в драгоценном ковчежце прядь волос Тии и золотую статуэтку Аменхотепа III, которого молодой фараон называет своим отцом. Но судя по мумиям, они родились слишком поздно, чтобы быть детьми Аменхотепа III. Тогда придется предположить, что последний жил очень долго после вступления на престол Эхнатона, однако памятники об этом молчат. Но вполне возможно, что, так как имя Эхнатона было предано анафеме, то называть его отцом было неудобно; поэтому, возможно, Тутанхатон так назвал своего деда. Во всяком случае, мумии Сменхкара и Тутанхатона обнаруживают несомненное семейное сходство с изображениями царя-еретика.

Брак Сменхкара с Меритатон был заключен примерно на тринадцатом году правления Эхнатона, и юный царевич был вскоре, если не тотчас, объявлен соправителем фараона. Болезненный юноша прожил недолго – около трех лет – и скончался, видимо, незадолго до смерти царя-еретика. Во всяком случае, никаких сколько-нибудь заметных следов правление Сменхкара не оставило. Как уже упоминалось, мумия его сохранилась в усыпальнице царицы Тии. Что касается Эхнатона, то его, видимо, погребли в гробнице в скалах, окружающих Ахетатон.

Мумия фараона не дошла до нас, так как, очевидно, после реставрации культа Амона мстительные жрецы не ограничились повсеместным уничтожением имени царя и имени Атона, но и надругались над своим мертвым врагом, лишив его тем самым, по представлениям древних египтян, посмертного существования и вечного блаженства.

Таким образом, открылся путь для вступления на престол второго наследника – Тутанхатона. Его права узаконил брак с прямой наследницей принцессой Анхесенпаатон, дочерью Эхнатона и его главной жены Нофертити. Так как время смерти Сменхкара неизвестно, мы не знаем, был ли Тутанхатон некоторое время соправителем Эхнатона или же вступил на трон только после кончины последнего. Как это можно заключить на основании некоторых изображений, найденных Г. Картером в гробнице Тутанхамона, Эхнатон все же пережил Сменхкара и успел сам назначить Тутанхатона своим преемником. Царствовал Тутанхатон приблизительно шесть лет. Умер он в возрасте восемнадцати-девятнадцати лет, что установлено медицинским обследованием мумии. Таким образом, в год смерти Эхнатона ему было не более двенадцати лет, и совершенно ясно, что править самостоятельно он не мог. За его спиной должны были стоять и действительно стояли более опытные и зрелые люди, которые держали в своих руках все нити управления государством. Одного из них мы знаем: это Эйе, будущий фараон, преемник Тутанхатона. Он был «везиром, носителем опахала по правую руку царя, главным из друзей царя» и «отцом бога», т. е., по-видимому, отцом одной из жен фараона.

О самом Тутанхатоне известно очень мало. До открытия его гробницы на основании надписи на большой стеле, воздвигнутой им в Карнаке, в главном храме бога Амона в Фивах, было установлено, что он возвратился к культу прежних богов и вернул жрецам Амона все их права и достояние. Реставрация произошла не сразу. Некоторые сдвиги, видимо, наметились еще при Эхнатоне, но все, же первые три года Тутанхатон продолжал оставаться в резиденции царя-еретика. Только после того как оппозиция окончательно взяла верх, он перебрался в Фивы, и имя Атона стали уничтожать с такой же энергией и настойчивостью, с какой за несколько лет до этого уничтожали имя Амона. Тутанхатон стал теперь именоваться Тутанхамоном, царица Анхесенпаатон изменила свое имя на Анхесенпаамон. Однако некоторое, правда, недолгое, время культы Амона и Атона сосуществовали. На стеле, хранящейся в Берлинском музее, Тутанхатон приносит моления Амону, хотя называет он себя еще по-прежнему. Имя фараона в обеих его формах начертано на спинке так называемого жреческого трона, который Г. Картер нашел в кладовой гробницы. С другой стороны, в Ахетатоне при раскопках обнаружено два кольца, где фараон уже именуется Тутанхамоном. Как бы то ни было, реставрация культа Амона и других исконных богов произошла именно при Тутанхатоне.

Так был положен конец попытке Эхнатона реформировать религию предков и укрепить деспотическую власть фараона.

Возможно, что примирение со знатью и жрецами, которого удалось достичь молодому царю с помощью окружающих его вельмож во главе с Эйе, способствовало и некоторому упрочению внешнего положения страны. Судя по надписи в гробнице одного из чиновников, некоторые сирийские племена регулярно выплачивали дань. Поступала она и из Нубии, где, впрочем, влияние Египта не поколебалось даже при Эхнатоне.

Вот почти все, что мы знаем о Тутанхамоне и его шестилетнем царствовании. Однако замечание Говарда Картера, что «из всей жизни Тутанхамона нам достоверно известен лишь один факт, а именно: он умер и был погребен», – нам представляется не совсем справедливым. При Тутанхамоне, пусть и без его активного участия, завершились события огромного политического и социального значения. Реакция, если правильно применить в данном случае это слово, одержала победу, что на многие десятилетия и даже столетия предопределило дальнейшие судьбы Египта.

Гробница молодого фараона, к сожалению, не добавила почти ничего нового к нашим скудным знаниям политической истории. Ведь против всех надежд и ожиданий в ней не найдено ни новых текстов, ни папирусов. То, что удалось установить путем изучения отдельных предметов и обследования мумии царя, в конце концов, касается частностей. Мы можем судить о его личных вкусах и склонностях, но продолжаем оставаться почти в полном неведении о важнейших событиях его царствования.

Тутанхамона после примерно шести лет правления сменил на престоле Эйе, который, видимо, сам подготовил для этого почву. Во всяком случае, такими возможностями он располагал вполне. Эйе был уже далеко не молод, когда увенчал себя двойной короной фараонов. Его недолговечным царствованием бесславно завершается XVIII династия. Ему наследовал Хоремхеб. Этому талантливому полководцу, энергичному государственному деятелю удалось еще при Эйе, командуя одной из армий, частично восстановить положение в азиатских провинциях. В дальнейшем он закрепил там свою власть и стабилизировал положение внутри страны. Его царствованием начинается новая страница в истории Египта – правление XIX династии, при которой великая цивилизация, достигнув вершины своего развития, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее клонилась к упадку.

Погребальная маска Тутанхамона.

Египетский музей, Каир, Египет

В религии древних египтян огромную роль играли культ мертвых и верования, связанные с представлениями о загробном мире. Они занимали очень важное место в их повседневном быту. Но все же глубоко ошибочно мнение, часто высказываемое многими, даже самыми авторитетными египтологами и, между прочим, автором настоящей книги, что «существование после смерти казалось древним египтянам всегда важнее, чем земное бытие». Рельефы на стенах гробниц, изображающие сцены повседневной жизни, любовные лирические песни, сказки и повести, поучения, наконец, предметы, находимые в могилах и гробницах, неопровержимо доказывают, как высоко ценили обитатели долины Нила «земное бытие» и с каким страхом они относились к потустороннему миру, созданному их воображением и религиозными умствованиями жрецов. Их радовала жизнь, хотя для большинства она была неслыханно тягостна; они боялись неизвестности смерти и населяли загробное царство фантастическими чудовищами и препятствиями, которые должен был преодолеть каждый мертвец на пути к вечному блаженству в «полях Иалу», как называли египтяне свой рай.

Чтобы вкусить райское блаженство, умерший, прежде всего, должен был сохранить тело-вместилище души – и обладать всеми теми сугубо земными и материальными благами, без которых не представлялись счастье и довольство. Душа мыслилась состоящей из двух начал – «Ка» и «Ба».

Ка – гений человека, жизненная сила, которая дается ему при рождении. Она невидима, но имеет облик того, кого одухотворяет. После смерти она хотя и покидает тело, но все же продолжает заботиться об умершем и приходит, внимая молениям, ему на помощь. Поэтому гробница считалась обиталищем Ка, и ей необходимо было приносить жертвы для ублаготворения покойного.

Ба – понятие менее определенное – душа, переживавшая человека и покидавшая его тело при кончине. Поэтому она представлялась в облике птицы с человеческим лицом. Чтобы Ба могла возвратиться, необходимо было сохранить ее вместилище, т. е. тело. Вот почему египтяне так заботились об усопших. Первоначально они зарывали трупы в горячий песок окружающих Нил пустынь. Когда умерших начали погребать в гробницах, их тела предохранялись от тления при помощи натрона и специальных бинтов и повязок, пропитанных различными смолами и благовониями. Наконец, в результате длительного опыта бальзамировщики достигли такого совершенства, что научились сохранять трупы, правда, в условиях сухого климата страны, на целые тысячелетия.

О том, какие средства они для этого применяли, мы знаем по подробному описанию Геродота, посетившего Египет в середине V века до н. э.

Он рассказывает о трех способах бальзамирования. Вот описание одного из них, самого совершенного и самого дорогого: «Прежде всего, с помощью железного крюка извлекают из головы через ноздри мозг; так извлекается, впрочем, только часть мозга, другая часть – посредством вливаемых туда медикаментов; потом острым эфиопским камнем делают в паху разрез и тотчас вынимают из живота все внутренности; вычистивши полость живота и выполоскавши ее пальмовым вином, снова вычищают ее перетертыми благовониями; наконец, живот наполняется чистою растертой смирной, касоей и прочими благовониями, только не ладаном, и зашивается. После этого труп кладут в самородную щелочную соль на семьдесят дней… по прошествии семидесяти дней покойника обмывают, все тело оборачивают в тонкий холст, порезанный в бинты и снизу смазанный гумми, который в большинстве случаев употребляется у египтян вместо клея. Тогда родственники получают труп обратно, приготовляют деревянную, человекоподобную фигуру (саркофаг), кладут туда труп, закрывают ее и сохраняют в могильном склепе…» (Геродот, II, 86).

Извлеченные из трупа внутренние органы – сердце, печень и пр. – складывали в специальные сосуды – обычно четыре – так называемые канопы. Их фигурным крышкам придавали форму голов духов-защитников – «детей Гора».

Однако одного бальзамирования было недостаточно. Оно сохраняло лишь тело-вместилище Ба и Ка. А если тело все же погибало? Тогда его должны были заменить сделанные специально для этой цели портретные статуи из твердых пород камня или дерева. В гробнице Тутанхамона их нашли несколько.

Умершего на пути к «полям Иалу» ожидал ряд испытаний: чудовища, населявшие подземный мир, всевозможные опасности, наконец, судилище богов под председательством Осириса, перед которым мертвому следовало доказать, что он достоин блаженства и что, подобно самому Осирису, ему должно быть уготовано воскресение для вечного бытия.

Путем особого сложного ритуала умершего отождествляли с Осирисом и специальными церемониями подготавливали к новой жизни. Десятки и сотни статуэток слуг и рабов, которые клали в его гробницу, так называемые ушебти или ответчики, должны были ожить и обеспечить своему хозяину беззаботное и легкое существование за гробом, подобно тому, как это делали при его жизни рабы и крестьяне.

В гробницах сановников и знати стены камер и переходов покрывались рельефами и фресками. Они изображали умершего и его близких за повседневными занятиями и развлечениями, а его слуг, рабов и крестьян – за работой. Эти картины служили отнюдь не для украшения. Им приписывалась магическая сила. Они должны были обеспечить покойного всем, что его окружало при жизни. Особенно часто художники высекали или рисовали изображения алтарей, на которых громоздились в изобилии всякие яства – неисчерпаемый запас продовольствия для насыщения Ка на тот случай, если потомки прекратят приносить жертвы.

Запомнить все заклинания и знать, какие где произносить, было невозможно. Обычно эту премудрость постигали жрецы, да и то, вероятно, не все. Поэтому священные тексты писали на стенах гробниц и саркофагов («Тексты саркофагов») или на папирусах, которые клали вместе с мумией. Последние дошли до нас в огромном количестве и обычно известны под названием «Книги мертвых». Кроме «Книги мертвых», имеются и другие сочинения подобного рода, настоящие «путеводители» по подземному миру, например «Книга о том, что в загробном царстве» (обычно ее называют «Амдуат»), описывающая его двенадцать областей и населяющих их богов и духов. Эти области соответствуют двенадцати часам ночи, и бог солнца Ра проплывает их, покидая вечером небосвод, в своей солнечной барке. Существует также «Книга врат» и другие.

Ритуальные изречения и соответствующие изображения покрывали стенки четырех внешних деревянных саркофагов Тутанхамона. Вообще при его погребении все обряды, видимо, соблюдались строжайшим образом. Сам Эйе – новый фараон – произвел магическую церемонию «Отверзания уст», чтобы покойный ожил и мог вкушать жертвенные дары. Художники представили ее во всех подробностях на стенах погребального покоя.

Каждый египтянин заранее заботился о своем достойном погребении, чтобы не испытывать ни в чем недостатка в царстве мертвых. И не мыслилось большего несчастья, чем погребение на чужбине, среди варваров, где «заворачивают в баранью шкуру и зарывают за простой оградой».

Это ярко отобразилось и в литературных памятниках. В «Истории Синухета», откуда взяты только что приведенные слова, как о величайшем несчастье, говорится о возможности кончины за пределами Египта. Фараон, желая оказать милость Синухету, убежавшему в Сирию, приглашает его возвратиться на родину и в виде особого благоволения обещает взять на себя все заботы о его похоронах. Он пишет ему: «…Должен ты думать о дне погребения и о последнем пути к вечному блаженству. Здесь уготована тебе ночь с маслами благовонными, здесь ждут тебя погребальные пелены, сотканные руками богини Таит (богиня ткачества, которая считалась также покровительницей облачения умерших). Изготовят тебе саркофаг из золота, а изголовье из чистого лазурита. Свод небесный (Свод небесный – балдахин над погребальными санями, на которых перевозились саркофаги, или внутренняя крышка саркофага с изображением богини неба Нут) раскинется над тобой, когда положат тебя в саркофаг и быки повлекут тебя. Музыканты пойдут впереди тебя и перед входом в гробницу твою исполнят пляску Муу (ритуальная погребальная пляска). Огласят для тебя список жертвоприношений. Заколют для тебя жертвы у погребальной стелы твоей. Поставят гробницу твою среди пирамид детей фараона, и колонны ее воздвигнут из белого камня». Хотя «История Синухета» создана, по меньшей мере, лет за пятьсот до смерти Тутанхамона, последнего погребали так, как описано в письме фараона к Синухету, только, конечно, гораздо пышнее. Характерно, что даже при Эхнатоне, когда все религиозные представления подвергались ревизии, обряды и верования, связанные с культом мертвых, почти не изменились. Он заботился о своем погребении точно так же, как и другие фараоны.

Обычно гробницу начинали строить еще задолго до смерти того, для кого она предназначалась. Только в случае неожиданной, преждевременной или скоропостижной кончины ее приходилось сооружать второпях. Так, видимо, было и с Тутанхамоном, ибо многие признаки указывают на большую поспешность в сооружении и внутреннем оформлении его гробницы. Пребывание в «полях Иалу» мыслилось по образу и подобию земного бытия. Поэтому умерший нуждался не только в еде и питье, но и во всех в тех предметах, которые окружали его при жизни. Чем богаче и знатнее был человек, тем, естественно, больше были и его потребности, тем лучше его могли снабдить близкие.

Бедняков просто зарывали в песок, иногда у погребений тех, кому они служили при жизни, чтобы им и за гробом перепадали крохи с их стола. И, конечно, роскошнее и обильнее всех снаряжали в последний путь фараонов. Тут не жалели решительно никаких затрат, прекрасным доказательством чему служит гробница Тутанхамона.

Но именно эти бесчисленные сокровища, которыми снабжали усопших владык, членов их семьи и сановников для загробного существования, таили в себе неотвратимую угрозу. Еще в самой отдаленной древности они привлекали к себе жадные взоры тех, кто не имел ничего. А таких было большинство. Против грабителей гробниц не помогали ни страшные заклятия, ни искусственные каменные горы-пирамиды, ни хитроумные уловки архитекторов – замаскированные ловушки, замурованные камеры, потайные лестницы, ложные ходы, – ни тщательная охрана, ни, наконец, тайна. И литературные произведения, и биографии архитекторов, и дошедшие до нас официальные документы, и данные археологии – все свидетельствует о безуспешной войне, которую с древнейших времен вели самые могущественные фараоны, стремясь обеспечить себе посмертный покой, а своим усыпальницам – неприкосновенность. В этой беспощадной, ожесточенной, длившейся тысячелетиями войне с одной стороны была власть, сила, средства, с другой – нужда, хитрость, отвага, настойчивость и риск. И грабители бесспорно победили.

Только гробница Тутанхамона, и то благодаря счастливому стечению обстоятельств, избежал общей участи. Но и в ней успели побывать воры.

Уже после открытия Картера науке стали известны еще два случая ограбления гробниц. В 1925-1926 годах экспедиция Гарвардского университета (США) производила раскопки недалеко от больших пирамид. К востоку от величайшей из них – пирамиды фараона Хуфу (Хеопса) – был найден старательно замаскированный вход в вертикальную шахту. Она была засыпана обломками известняка и имела около 29 метров глубины. На дне находился вход в погребальную камеру, где стоял каменный саркофаг и в беспорядке были нагромождены самые разнообразные предметы – от огромного пышного балдахина и мебели до туалетных принадлежностей.

Здесь некогда была погребена «Мать царя Верхнего и Нижнего Египта, почитательница Гора, советчица повелителя, владычица, находящаяся в высокой милости, каждое слово которой – повеление, дочь живого бога – Хетепхерес», – так гласила надпись золотыми иероглифами на обломках кресла. Таким образом, американской экспедиции посчастливилось найти усыпальницу матери Хуфу – царицы Хетепхерес, супруги фараона Снофру.

Почти пять тысячелетий сюда, не ступала нога человека. В этом не было никакого сомнения. И все же гробница была разграблена, а когда со всевозможными предосторожностями приподняли тяжелую крышку саркофага и присутствовавшие нетерпеливо наклонились над ним, их постигло горькое разочарование. В саркофаге решительно ничего не оказалось. Только в замурованной нише стоял ковчег с четырьмя канонами, содержащими внутренности Хетепхерес. Грабители не могли проникнуть в гробницу сквозь засыпанную почти тридцатиметровую шахту. Для того чтобы ее раскопать примитивными инструментами, одной ночи было мало. А большим сроком грабители, разумеется, не располагали. Таким образом, был захоронен пустой саркофаг. Как же это могло случиться?

И археологам удалось найти объяснение.

Когда Хетепхерес скончалась, ее погребли вблизи пирамиды ее мужа – первого фараона IV династии Снофру в Дашуре около 20 километров южнее Гизэ, где находятся большие пирамиды. Но вскоре в гробницу царицы проникли грабители. Как обычно, это случилось ночью и, конечно, в их распоряжении имелся не слишком большой запас времени. При скудном свете факелов они судорожно и торопливо искали сокровища и не щадили ничего при поисках. Многие крупные предметы при этом жестоко пострадали, другие, хотя их легко можно было унести, остались незамеченными. Конечно, самые ценные украшения покрывали тело Хетепхерес. Поэтому каменный саркофаг подвергся особенно свирепому обращению. Его взломали молотками и ломами. Затем вытащили мумию, перенесли ее, видимо, в какое-нибудь укромное место и там, сорвав повязки и бинты, сняли все браслеты, ожерелья, обручи, кольца и амулеты, которые поделили между собою. Тело бросили на произвол судьбы или даже сожгли, чтобы замести следы, а сами рассеялись под покровом ночи.

О происшествии, видимо, вскоре стало известно при дворе и было доведено до сведения Хуфу. Неизвестно только, сообщили ли ему, какая судьба постигла мумию покойной царицы. Разгневанный фараон мог жестоко наказать тех, кто отвечал за сохранность усыпальницы его родителей. Возможно, о случившемся доложили в смягченном виде. Во всяком случае, Хуфу приказал соорудить новую гробницу, для большей надежности вблизи воздвигаемой им пирамиды. Чиновники поспешно выполнили приказ. Второпях закончили прорубать шахту и погребальную камеру, а затем небрежно свалили в нее все, что оставили грабители. С большим трудом удалось спустить по узкой шахте тяжелый пустой саркофаг. Это было очевидно, сделано, чтобы скрыть святотатство. Рабочие так спешили закончить работу, что среди вещей Хетепхерес забыли некоторые инструменты. Они пролежали в склепе пятьдесят веков, пока их не обнаружили археологи.

Затем здесь прошла довольно оживленная дорога. Ею пользовались жрецы и рабочие царского некрополя. Место было людное, и вторично ограбить гробницу представлялось слишком рискованным, да и не имело смысла: лучшие вещи уже похитили. Мало-помалу о ней забыли, и это забвение спасло ее так же, как и гробницу Тутанхамона.

Отправимся еще дальше вглубь веков. В Абидосе, где погребены древнейшие цари Египта, правившие за столетия до Хуфу и его матери, известный английский археолог Флиндерс Петри исследовал гробницу царя I династии Джера. Она была давным-давно опустошена. Около лестницы, ведущей вниз, один из рабочих заметил в кирпичной стене дыру. Он засунул туда руку и нащупал какой-то предмет. Это оказалась еще завернутая в бинты рука мумии. Петри, сняв повязки, обнаружил надетые на ней три золотых браслета, украшенных полудрагоценными камнями. Рабочий нашел брошенную много столетий назад каким-то грабителем часть мумии жены Джера. Видимо, ее постигла судьба Хетепхерес и один из участников грабежа, получив свою долю, спрятал ее, чтобы затем вернуться и забрать. А может быть, преступников захватили врасплох.

Вот почему такое огромное впечатление произвело открытие, сделанное Говардом Картером. Это единственная гробница фараона, сохранившаяся в почти полной неприкосновенности. Если бы до нас дошли в первоначальном виде гробницы других правителей Египта, особенно таких, как Тутмос III, Аменхотеп III или Рамсес II, то никого не поразили бы ни золотой саркофаг Тутанхамона, ни предметы его погребального убранства, ибо если эта гробница содержала такие богатства, то какие неисчислимые сокровища таили в себе усыпальницы фараонов, значительно превосходивших Тутанхамона и властью и могуществом?! Они невольно заставляют задуматься над тем, какого труда стоило каменщикам, плотникам, столярам, художникам, скульпторам, ювелирам, оружейникам создать своими примитивными инструментами всё это великолепие! Подобную роскошь могло позволить себе только деспотическое государство с жестокими формами эксплуатации и сильным аппаратом принуждения, да и то в период расцвета.

Чем же обогатила науку гробница Тутанхамона? Окончательные итоги еще не подведены, так как до сих пор отсутствует полное научное описание, как всех найденных предметов, так и самой гробницы. К этому вопросу нам еще придется вернуться. Но все же многое ясно уже сейчас.

Следует признать, что к нашим скромным знаниям истории Египта того периода почти ничего не прибавилось. Может быть, незначительные уточнения удалось внести в хронологию. Что касается событий Амарнской эпохи, то они по-прежнему окутаны плотным туманом, из которого выступают только отдельные случайные факты и события. Разочарование постигло и филологов. В гробнице не обнаружено ни документов, ни новых текстов.

Никаких существенных изменений или отступлений от обычного архитектурного плана в гробнице также не имеется. Более того, она значительно беднее и скромнее в этом отношении, чем находящиеся с нею по соседству. В ней отсутствуют и многочисленные переходы, нет и переднего зала. Видимо, строители располагали слишком ограниченными сроками.

Зато историку религии и особенно историку искусства трудно переоценить значение всего того, что обнаружено в гробнице. Многие предметы до открытия гробницы известны были только по изображениям, другие – по жалким обломкам.

То, что сохранила гробница Тутанхамона, превзошло самые смелые мечты. Здесь в непревзойденных образцах было представлено удивительное по силе художественного мастерства искусство Амарнской эпохи значительно отличающееся от египетского искусства предшествующих и последующих столетий и поэтому представляющее особенный интерес. Чтобы уяснить, в чем заключается своеобразие и значение творчества художников-современников Эхнатона и ближайших его преемников, следует сказать несколько слов о египетском искусстве вообще и о том, как оно воспринимало и передавало окружающую действительность.

Антиисторично и принципиально неверно оценивать древнеегипетское искусство во всех его проявлениях с точки зрения наших вкусов и эстетических канонов античности. Древнеегипетские художники, прежде всего живописцы, руководствовались совершенно иными принципами отображения реального мира. Кроме того, ни в коем случае нельзя забывать, что искусство древнего Египта чрезвычайно тесно связано с религией и подавляющее большинство произведений зодчества, ваяния и живописи создано исключительно в культовых целях.

Древним египтянам перспектива была неизвестна. Они стремились показать предмет во всех ракурсах одновременно, причем как можно нагляднее. При этом выделялись и подчеркивались вне зависимости от перспективы наиболее характерные и существенные признаки. Например, рисуя человека, древний художник показывал его лицо в профиль, а глаз и бровь анфас. Плечи он разворачивал полностью, т. е. также анфас, грудь вновь передавалась в профиль и т. д. Художник рассматривал каждый предмет вне пространственной связи с другими и стремился при этом представить его в наиболее полном виде. Желая что-нибудь выделить или подчеркнуть, он увеличивал размер изображения. Вот почему боги, цари и умершие сановники изображаются обычно значительно выше окружающих их лиц.

Все эти основные характерные особенности древнего искусства долины Нила окончательно оформились еще на рубеже IV и III тысячелетий до нашей эры и почти не менялись на протяжении последующих столетий. В значительной степени это объясняется той неразрывной связью между искусством и религией, о которой мы только что упоминали. Религия, как известно, наиболее консервативна из всех форм идеологии. А идеологии древнего Египта, как и вообще египетскому обществу, принявшему на исходе IV тысячелетия до нашей эры форму рабовладельческой восточной деспотии, была присуща известная застойность. Это обусловливалось медленными темпами развития производительных сил и связанных с ними производственных отношений.

Поэтому портретным статуям умерших, которые в случае исчезновения мумии должны были служить вместилищем души, придавались раз и навсегда установленные традицией строгие застывшие позы. Но зато скульпторы прекрасно научились запечатлевать индивидуальные черты тех, чьи образы с таким неподражаемым мастерством высекали из самых твердых пород камня-гранита, базальта, диорита при помощи своих примитивных инструментов. Им в высокой степени было присуще чувство пропорции и соразмерности.

Невзирая на связь с религией, даже подчинение ей, искусство древнего Египта отнюдь не оторвано от жизни. Разумеется, требования религии ограничивали свободу творчества, не разрешали отступать от раз и навсегда определенных норм и законов. Поэтому наиболее правдивы, непринужденны и свободны те произведения искусства, создавая которые мастера и художники не чувствовали себя в такой степени скованными определенными правилами и традициями.

В первую очередь это касается, конечно, прикладного искусства, обслуживающего повседневные нужды, а также тех рельефов и фресок, где изображены не суд богов, ужасы преисподней, религиозные церемонии и тому подобное, а бытовые сцены: охота, рыбная ловля, пахота, рынок, мастерская ремесленника.

Мы не можем проследить здесь развитие древнеегипетского искусства на протяжении многих столетий его существования. Это завело бы нас слишком далеко и отвлекло от основной темы. Ограничимся только попыткой охарактеризовать то новое, что появилось в нем в годы, когда реформы царя-еретика потрясли, казалось, незыблемые устои древней религии и вместе с нею искусство, которое служило ей верой и правдой со времен «почитателей Гора» – древнейших полумифических царей.

Распад страны на отдельные области в конце эпохи Среднего царства и полтора века чужеземного ига не могли не сказаться на общем уровне культуры. В этот период исчезают великолепные, исполненные мощи и величия скульптурные портреты и монументальные памятники архитектуры, а также гармоничные по красочной гамме и полные жизни фрески.

Новый расцвет искусства совпадает с освобождением Египта от гиксосов и объединением его под властью Фив. Владычество иноземных племен и последовавшие затем успешные походы фараонов-завоевателей XVIII династии в Сирию, Финикию и Палестину познакомили египетских художников с искусством других стран и народов, в частности острова Крита, и сказались на их творчестве.

Сооружаются роскошные дворцы и огромные храмы, стены которых покрываются сложными по композиции рельефами, прославляющими деяния фараонов-победителей. Воздвигаются грандиозные статуи, подобные знаменитым «колоссам Мемнона» Аменхотепа III в Фивах. Мощь, силу, великолепие стремятся воплотить в своих творениях египетские художники, поэты и летописцы. Все это поражает размерами, чрезвычайной пышностью, но в то же время несколько сухо и официально. И статуи, и фрески, и литературные произведения холодны, лишены внутренней теплоты, простоты и непринужденности. Образы фараонов и сановников, несмотря на то, что они обычно достаточно точно передают портретное сходство, чрезмерно идеализированы. В то же время некоторые из них не только не уступают лучшим памятникам эпохи Среднего царства, но даже превосходят их изяществом линий и стремлением передать индивидуальность образа.

Пристрастие к роскоши и пышности, характерное для этого периода, обусловило особенное развитие одной отрасли художественного творчества – прикладного искусства. Фараоны издавна славились великолепием своего двора, их сановники – утонченностью, а египетские женщины – элегантностью и изяществом. Бесчисленные ювелирные изделия, драгоценные сосуды, туалетные принадлежности, нарядные одеяния и изысканная мебель украшали их быт. Ремесленники и художники годами трудились над созданием этих вещей. Но нередко предметы изготовлялись ценой длительных и терпеливых усилий только для того, чтобы сопровождать их владельцев в загробный мир. Блестящим подтверждением этого может служить гробница Тутанхамона.

Попытка Эхнатона реформировать древнюю религию предков вызвала огромные сдвиги во всех отраслях изобразительного искусства. Разрыв с религиозной традицией обусловил отход от прежних эстетических канонов. Ваятели и живописцы Амарнской школы в противоположность своим предшественникам перестают идеализировать образ фараона. Более того, они стремятся показать его и его близких такими, какими они были на самом деле. Черты реализма в их творчестве, проявлявшиеся прежде главным образом в портретной скульптуре и фресках, передающих сцены повседневной жизни, становятся особенно заметными. Они даже впадают в натурализм, чтобы не сказать гротеск. Так, дошедшие до нас изображения Эхнатона и членов его семьи, сделанные придворными художниками, меньше всего могут дать повод для обвинения их в желании польстить своему повелителю.

Бюст Нефертити.

Новый музей Берлина

Эхнатон, его жена Нофертити и шесть дочерей изображены со всеми присущими им физическими недостатками: чрезмерно удлиненным черепом, большим выступающим вперед подбородком, отвислым животом, непропорционально тонкими руками и ногами.

Мастера Амарнской эпохи создали такие шедевры скульптуры, живописи и прикладного искусства, что они сразу и безоговорочно были причислены к наиболее выдающимся памятникам мирового искусства. Достаточно сослаться на бюст царицы Нофертити, хранящийся ныне в Каирском музее, или торс молодой девушки, найденный в Тель-Амарне. Это объясняется, прежде всего, их стремлением к простоте, естественности, жизненности. Преодолев каноническую условность, они одинаково правдиво изображали фараона, его сановников, их слуг и рабов.

Теперь художников привлекают не только огромные рельефы и фрески, неизменно передающие один и тот же сюжет – царя, повергающего своих врагов, но и изображения интимных сцен, природы. Позы тех, кого рисует их кисть или высекает их резец, становятся более непринужденными и грациозными. Их манере присущи плавность линий и гармония красок, утонченность и изящество. В полной мере это запечатлено на предметах погребальной утвари Тутанхамона, ибо почти все они созданы мастерами Амарнской школы, или их подражателями.

Просто поразительно, сколько шедевров успели создать древние мастера за шесть кратких лет правления молодого царя, утонченность вкусов которого сказывалась даже на самых простых предметах повседневного обихода. Правда, не все одинаково ценно, иногда чрезмерное изобилие украшений и орнаментов утомляет глаз, но художественное совершенство большинства изделий заставляет забыть эти отдельные недостатки.

Восстановление в правах культа прежних богов повлекло за собою возрождение прежних вкусов, что можно проследить уже на отдельных предметах из гробницы Тутанхамона. Иногда причудливо сплетаются оба направления – старое и новое. Но настроения, одушевлявшие художников «Амарны», не заглохли полностью. Они сказывались не только при Хоремхебе, но даже через полстолетия, при Рамсесе II. На хранящейся в Туринском музее статуе Рамсеса II еще видны отблески художественных веяний, порожденных реформами царя-еретика.

* * *

Полностью оценить значение открытия английских археологов можно будет только тогда, когда увидит свет подробное научное описание гробницы и всех находившихся в ней предметов. Хотя с момента окончания работ прошло почти четверть века, оно все еще не издано. Это явилось следствием ряда обстоятельств, но все они сводятся к одной основной причине и объясняются специфическими условиями капиталистического общества.

В ранней молодости Говард Картер не собирался посвятить свою жизнь археологии. Сын художника-анималиста, он унаследовал талант отца и восемнадцатилетним юношей в 1891 году был приглашен известным английским египтологом Перси Ньюберри в качестве художника в экспедицию, работавшую в окрестностях Долины царей. С тех пор он полностью посвятил себя изучению этой местности, история которой насыщена самыми увлекательными и романтическими событиями. Молодой археолог прошел хорошую школу у Флиндерса Петри и в последние годы минувшего века был назначен главным инспектором Службы древностей в Верхнем Египте. Теперь Картер мог полностью отдаться любимому делу, и на протяжении последующих почти двадцати шести лет с очень небольшим перерывом, вызванным первой мировой войной, он систематически, упорно исследовал каждый уголок царского некрополя и его окрестностей. О своих успехах и разочарованиях он рассказывает в одной из первых глав книги.

Говард Картер

Совсем иные пути привели к египтологии лорда Карнарвона. Наследник огромного состояния, коллекционер и спортсмен – один из первых автомобилистов, он едва уцелел при автомобильной катастрофе. О спорте больше мечтать не приходилось. Побывав для укрепления здоровья в Египте, скучающий лорд заинтересовался его великим прошлым. По совету директора египетского отдела Британского музея он решил развлечься раскопками. Первые самостоятельные попытки оказались бесплодными. Одних денег было мало; не хватало знаний и опыта. Карнарвону рекомендовали обратиться за помощью к Говарду Картеру.

Надо признать, что упорством в достижении цели, терпением и верой в успех обладали оба. Трудился, конечно, один Картер. Активность Карнарвона в основном ограничивалась подписыванием чеков и наблюдением за работами.

Джордж Эдвард Стэнхоуп Молино Герберт, 5-й граф Карнарвон (1866 – 1923) – английский египтолог и собиратель древностей

Мы уже говорили об огромном интересе общественности к гробнице Тутанхамона. После открытия Картера в Долину устремились толпы репортеров, фотографов и туристов. Перед Картером встала дилемма – либо принимать посетителей и корреспондентов и тратить на них драгоценное время, либо продолжать работу по описанию и консервации найденных им в гробнице предметов. Картеру нередко приходилось отказывать в осмотре и интервью и представителям прессы, и «высокопоставленным особам», что приводило к всевозможным обидам, конфликтам и недоразумениям. Кроме того, монополия на информацию и публикацию репродукций была предоставлена за определенную сумму, использованную на покрытие довольно значительных расходов, газете «Таймс», что лишало другие газеты прибыли, а репортеров – заработка. В прессе поднялась травля, посыпались всевозможные обвинения и сплетни, полились мутные потоки клеветы. Картера и Карнарвона обвиняли в использовании открытия в целях личного обогащения, эгоизме, грубости. За них, естественно, заступился «Таймс», и началась нескончаемая полемика. В конце концов, археологам пришлось сократить второй раскопочный сезон.

Из-за разрешения доступа в гробницу туристам и права публикации в прессе отношения с египетским правительством обострились настолько, что последовал полный разрыв. На железные двери, ведущие в гробницу, повесили замок, а Картеру и его сотрудникам запретили туда входить. Картер не остался в долгу и выставил в отеле Луксора объявление, где жаловался на нелояльное обращение властей. Последние аннулировали концессию и открыли гробницу для всеобщего обозрения.

Дело передали в суд. Адвокат Картера допустил бестактность по отношению к египетскому правительству, обвинив его в бандитизме, хотя речь шла о бесспорном достоянии египетского народа. Правда, ему пришлось затем извиниться и взять свои слова назад, но всякие переговоры были прерваны. Только когда в конце 1924 года к власти пришли проанглийские круги, Картер получил разрешение вновь открыть гробницу и продолжать работу.

Все эти дрязги, немыслимые в условиях социалистических стран, где наука не служит целям обогащения и не является предметом торговли, разумеется, сильно задерживали работу и отнимали много сил. Если к тому же принять во внимание, что консервация отдельных предметов иногда длилась месяцами, станет понятным, почему для ее окончания потребовалось в общей сложности десять лет. В настоящее время посетители Египетского музея в Каире могут любоваться сокровищами гробницы. В опустошенной усыпальнице в каменном саркофаге покоится теперь только мумия Тутанхамона, возвращенная сюда после детального и всестороннего изучения.

Из-за преждевременной смерти лорда Карнарвона, скончавшегося через несколько месяцев после открытия гробницы, распространился слух, будто его кончина вызвана «проклятием фараона» и что раньше или позже подобная участь постигнет всех остальных «осквернителей». Говард Картер, прекрасно осведомленный о подобных бреднях, замечает по этому поводу в предисловии ко второму тому настоящей книги: «Нет на земле более безобидного места, чем гробница… Здравый человеческий разум должен с презрением отвергнуть такие выдумки»[1].

Откликаясь на широкий интерес, вызванный открытием гробницы, Говард Картер вместе с одним из своих сотрудников, А. Мейсом, уже в 1923 году выпустил книгу, где рассказал о своих поисках, открытии и о том, что было сделано в течение первой раскопочной кампании. В 1927 и 1933 -гг. были изданы еще два тома. Они содержали отчет о дальнейшей работе. В предисловии к первому тому Картер писал, что настоящее сообщение он рассматривает как предварительное, что подробное научное описание потребует некоторого времени и его появление возможно только по окончании всех исследований. Подробное описание так и не вышло. Этому помешали не только указанные выше причины, но и смерть Говарда Картера в 1939 году и начавшаяся тогда же вторая мировая война. В то же время королевское правительство Египта не отпускало необходимых средств. Таким образом, мы до сих пор не располагаем исчерпывающим научным изданием всего того, что было обнаружено в гробнице, что, конечно, ограничивает ученых в их выводах и заключениях. Будем надеяться, что молодой Объединенной Арабской Республике, которая иначе относится к своему великому прошлому и где имеются теперь вполне квалифицированные кадры специалистов, удастся собственными силами или с помощью египтологов других стран довести до конца этот огромный труд и тем самым оправдать надежды ученых всего мира.

* * *

В 1927 году под редакцией профессора Н. Д. Флиттнер вышел сокращенный перевод первого тома на русский язык и краткое изложение второго, сделанные с немецкого перевода, что привело к некоторым, правда, незначительным, неточностям. Книга была выпущена тиражом в три тысячи экземпляров, что давно сделало ее фактически недоступной. Настоящий перевод с английского подлинника охватывает все три тома. Опущены предисловия автора к отдельным томам, ныне устаревшие и содержащие многочисленные повторения, некоторые приложения, важные только для специалистов, а также главы, где Г. Картер излагает историю Египта времени правления Тутанхамона. Они также устарели. Часть материала использована во вступительной статье. Перевод с английского Ф. Л. Мендельсона и Д. Г. Редера (главы «Гробница и погребальный покой», «Работы в погребальном покое и вскрытие саркофага», «Парадные колесницы», «Вскрытие трех гробов», «Мумия фараона»).

И. С. Кацнельсон

Предисловие автора к первому тому

Наш рассказ об открытии гробницы Тутанхамона не претендует на полноту. Окончательный, по-настоящему научный отчет требует времени, а главное, он не может быть дан до тех пор, пока не будет завершено исследование всей гробницы и найденного в ней обширного материала. Тем не менее из-за того что наше открытие вызвало большой интерес, мы решили хотя бы вкратце рассказать о нем, не теряя времени. Это и послужило причиной появления данной книги. Мы впервые обнаружили почти не потревоженное царское погребение: древние грабители гробниц очень спешили и не причинили ему большого ущерба. Что касается мумии фараона, то она, как я полагаю, мирно покоится во всем своем царственном величии под защитой погребальных ковчегов[2].

По мнению некоторых египтологов, мы должны были в течение лета описать все, что успели сделать за зимний сезон, и «немедленно, опубликовать это описание. Но против этого есть немало веских возражений, не говоря уже о занятости и прочих заботах.

Исследование гробницы, о которой мы постараемся дать как можно более точный отчет, потребует нескольких сезонов напряженной работы. Если мы последуем советам наших критиков и начнем подробно описывать каждый шаг, пока все данные еще не собраны, это неизбежно приведет к массе ошибок, которые впоследствии нелегко будет исправить. Поэтому мы полагаем, что избранный нами путь больше отвечает требованиям научной точности. Придерживаясь его, мы скорее избежим целого ряда ошибочных выводов.

У нас есть достаточно примеров излишней поспешности. Вспомним хотя бы историю находки в Долине царей тайника Эхнатона[3]. Отчет об этом интересном и важном открытии был опубликован слишком поспешно. В нем тайник Эхнатона характеризовался как гробница царицы Тии, хотя более подробное исследование позволило установить, что из всех обнаруженных в этой сокровищнице предметов только один, так называемый балдахин, по-видимому, мог принадлежать самой царице. Но именно этот балдахин по совершенно непонятным причинам произвел на исследователей и тех, кто писал отчет, решающее впечатление. Мы бы хотели избежать подобных ошибок. Кроме того, ознакомившись лишь с четвертой частью вещей, хранящихся в гробнице, мы заранее просим читателей не требовать от нас слишком многого. Необходимо иметь в виду, что, если по мере продолжения работы нам станут известны новые факты, в это предварительное описание могут быть в дальнейшем внесены изменения.

Хоремхеб – древнеегипетский сановник и военачальник, впоследствии ставший фараоном Древнего Египта.

Фрагмент статуи Хоремхеба.

Музей истории искусств. Вена

Когда при тусклом мерцании свечи мы производили первый беглый обзор передней комнаты, то решили, что в одном из ларцов, зарегистрированном под № 101, хранятся свитки папирусов. Но позднее, в ярких лучах мощных электрических ламп, мы разглядели, что это всего лишь свертки полотна, которые, впрочем, и теперь напоминали свитки папируса. Разумеется, мы были разочарованы и решили, что по сравнению с художественной ценностью нашего открытия его историческое значение будет неизмеримо меньшим, так как нам не удалось обнаружить литературных памятников, относящихся к фараону Тутанхамону и политическим смутам его времени.

Была также высказана мысль, что обнаруженные нами покои не являются подлинной гробницей фараона, что ее, по-видимому, захватил второй преемник Тутанхамона Хоремхеб, а сюда в спешке перенесли погребальную утварь из настоящей гробницы. И это еще не все. Говорили даже, что скорее всего мы нашли тайник и вообще весьма маловероятно, что обнаруженные в нем предметы являются дворцовой утварью данной династии, так как Тутанхамон был ее последним представителем, и, наконец, что многие из этих вещей привезены из Месопотамии. В качестве единственного оправдания я должен заметить, что все изложенные здесь домыслы были выдвинуты людьми, которые никогда не видели гробницы, не говоря уже о ее содержимом.

Теперь вместо ответа на все эти возражения я хочу сказать, что до сих пор мы не обнаружили ни одной вещи, которая бы не принадлежала к погребальной утвари фараона. Все предметы полностью соответствуют нашим сведениям и свидетельствам, собранным благодаря фрагментам, найденным в Долине царей; по этим сведениям и свидетельствам обнаруженные нами предметы могут принадлежать только к чисто египетской утвари XVIII династии.

В том, что мы нашли настоящую гробницу Тутанхамона, теперь, я думаю, уже никто не сомневается. Но следует напомнить, что эта гробница, так же как и погребение фараона Эйе – непосредственного преемника Тутанхамона, представляет собой нечто среднее между царской гробницей и гробницей частного лица. В самом деле, она скорее напоминает погребение возможного наследника трона, чем фараона. Я думаю, что это станет вполне очевидно, если сравнить план данной гробницы с планами обнаруженных в Долине гробниц матерей, жен и детей царей, а также предшественников и преемников Тутанхамона.

Стиль сооружения и некоторые бросающиеся в глаза особенности позволяют предположить, что гробница Тутанхамона была построена теми же руками, что и находящийся рядом тайник, в котором хранились перенесенные останки Эхнатона. План этого тайника весьма напоминает план гробницы Тутанхамона, и оба они в свою очередь – варианты гробниц фиванских владык Египта. Тайник Эхнатона скромнее – он состоит всего из одной комнаты – вероятно, потому что он предназначался только для царской мумии и немногих самых необходимых принадлежностей погребальной утвари. Очевидно, поэтому для останков Эхнатона была приготовлена и оштукатурена лишь одна передняя комната. При этом следует отметить, что каменщик-египтянин тех древних времен начал вырубать в правой стене тайника вторую комнату, которая сейчас представляет собою нишу. Но если сравнить этот тайник с передней комнатой гробницы Тутанхамона, план и намерения строителей тайника станут совершенно ясны: на месте этой ниши должен был быть вход в усыпальницу. Иными словами, между гробницей Эхнатона в Тель-эль-Амарне, тайником этого фараона-еретика в Долине царей и гробницами Тутанхамона и Эйе есть нечто общее, свойственное всем подобным сооружениям Амарнской ветви данной династии. В них были обнаружены прекрасные произведения искусства Египта эпохи империи; в то же время кое-что уже свидетельствовало о начавшемся упадке, который явно проявился в период правления следующей, XIX династии.

Тутанхамона похоронил его преемник фараон Эйе. На внутренних стенах усыпальницы Тутанхамона он повелел изобразить себя в религиозных сценах поклонения фараону – случай, не имевший прецедента ни в одной из царских гробниц этого города мертвых.

В связи с этим, может быть, будет нелишним сказать несколько слов о мировоззрении древних египтян, судить о котором мы можем по памятникам искусства, теснейшим образом связанного с религией. Изучая религиозные представления древних египтян, разбираясь в любопытной путанице их мифов, в конечном счете, приходишь к убеждению, что мы в этом отношении ушли далеко вперед. Однако если вам удастся научиться понимать и ценить их искусство, вы уже не будете чувствовать их эстетическую отсталость или собственное превосходство. Может быть, это еще будет ощущаться во второстепенных деталях, но только не в целом; ни один человек, наделенный даром художественного восприятия, не скажет, что он превзошел искусство древних египтян в самой его сущности.

Разумеется, отсутствие перспективы в египетском искусстве ограничивает его возможности, но, хотя из-за этого оно и проигрывает кое в чем, зато лучшие его образцы при всей их условности соединяют утонченность с любовью к простоте и тщательностью исполнения. При этом египтяне никогда не опускаются до рабского копирования природы. Из-за некоторых особенностей египетский портрет может показаться непосвященному наблюдателю однообразным и даже монотонным. Но в действительности речь может идти лишь о том, что художник-египтянин, стиснутый рамками условностей своего времени, был вынужден приспосабливать свои индивидуальные черты к идеалам эпохи. Все это подтверждается материалами, найденными в гробнице Тутанхамона.

Мы были поражены необычайной продуктивностью искусства того периода, но дальнейшее изучение материала заставило нас предположить, что в данном случае обилие произведений искусства объясняется, пожалуй, характером и личными склонностями фараона. Вкусы Тутанхамона изобличают скорее знатного вельможу, чем владыку, приверженного к официозному религиозному искусству, преобладающему в фиванском царском некрополе. Предметы искусства его гробницы говорят о тяге к домашнему интимному мирку и о приверженности к солнечному культу, в то время как в других гробницах Долины преобладает суровое искусство, исполненное религиозных условностей.

Множество художественных произведений, обнаруженных в гробнице Тутанхамона, а также прекрасные рельефы периода его царствования, высеченные в большом колонном зале Луксорского храма, свидетельствуют о необычайной утонченности и редком изяществе стиля того времени. Мысли об искусстве здесь внушают не только вазы, статуи или росписи, но и вещи – чисто утилитарного назначения, вроде посохов, тростей или черпаков для вина, которые могут и не вызывать таких ассоциаций. В этой гробнице, по-видимому, на первом месте была художественная ценность каждой вещи.

Вряд ли уместно начинать здесь дискуссию об искусстве древнего Египта вообще. Наша книга посвящается главным образом находке гробницы. Но одновременно не будет забыта и сама Долина царей. Мы сочли небесполезным привести здесь некоторые сведения из ее интереснейшей истории, а также рассказать заодно об отдельных непредвиденных событиях, с которыми было связано наше открытие.

После долгих лет безрезультатных поисков внезапная находка, имеющая к тому же большое значение, всегда застает людей врасплох. В частности, сразу же возникает острая необходимость в квалифицированной помощи специалистов. Нам, например, понадобилась помощь почти по всем видам работ: регистрации и описанию вещей, составлению планов, фотографированию, наконец, по консервации предметов, которая требует специальных познаний в химии. Но прежде всего мы нуждались в помощи фотографа и художника. Немыслимо было что-либо предпринимать до тех пор, пока полностью не завершена съемка передней комнаты. А такая съемка включает не только фотографии общего и последовательного расположения предметов, но и дальнейшие схематические зарисовки, показывающие их соотносительное размещение. Такая работа требует высокого совершенства фотографа и чертежника. Лишь после этого возникает вопрос о сохранении, консервации предметов, об их извлечении из гробницы и описании – наступает очередь химика, умеющего обращаться с древностями, и, наконец, археолога.

Г. Картер, 1923 г.

Царь и царица

Прежде всего – несколько слов о самом Тутанхамоне.

Имя этого царя известно всем, и в этом смысле он нуждается в комментариях, пожалуй, меньше, чем любая другая историческая личность. Точно так же общеизвестно, что он был зятем фараона-еретика Эхнатона, о котором писали больше, чем о ком-либо из прочих владык Египта, и который, по-видимому, был значительнее их всех. Однако о родословной самого Тутанхамона мы ничего не знаем. Возможно, что в его жилах текла царская кровь и уже поэтому он мог претендовать на трон. Но возможно также, что он был совсем незнатного рода. Впрочем, этот вопрос не имеет значения, поскольку женитьба на царской дочери в соответствии с египетскими законами о престолонаследии сразу сделала Тутанхамона потенциальным преемником фараона. Положение Тутанхамона было трудным и небезопасным. Египет вступил в один из наиболее сложных периодов своего исторического развития. Внешнее могущество империи, основанной в XV веке до нашей эры Тутмосом III и удерживаемое, хотя и с некоторым трудом, последующими поколениями, лопнуло, словно мыльный пузырь.

Внутри самой страны назрело всеобщее недовольство. Жрецы, хранители старой веры, чьи боги подвергались посрамлению, и благосостояние которых было подорвано, только и ждали подходящего случая, чтобы сорваться с цепи. Обреченные на унизительное бездействие представители военного сословия кипели негодованием и были готовы принять участие в любой смуте. Чужеземные элементы гарема, женщины из покоренных стран, во множестве попавшие ко двору и в семьи воинов во время завоевательных походов, стали теперь, в этот период упадка, наиболее активными вдохновительницами всевозможных интриг. Торговцы и ремесленники были озлоблены и держались враждебно, потому что внешняя торговля сократилась, а внутренний рынок распался на множество чисто местных и крайне ограниченных районов. Что же касается простого люда, в большинстве своем сохранившего веру в старых привычных богов, то он и раньше охотно приписывал любую неудачу, любое несчастье или стихийное бедствие гневу оскорбленных божеств. Недоумение медленно сменялось активным возмущением новой религией и новыми порядками, которые им были навязаны фараоном. А тем временем Эхнатон мечтал в Тель-эль-Амарне.

Вопрос о том, кто займет его место, был настолько важен для жизни всей страны, что неизбежно должен был породить сплетение всяческих интриг. У Эхнатона не было наследников по мужской линии, поэтому игра противоречивых интересов сосредоточилась вокруг его юных дочерей, старшей из которых ко времени смерти отца едва ли исполнилось пятнадцать лет.

Несмотря на свою молодость, Меритатон, старшая дочь фараона, была выдана замуж незадолго до его смерти. Во всяком случае, мы видим, что в последние год-два правления Эхнатона ее муж упоминается как соправитель фараона. Это была тщетная попытка предотвратить кризис престолонаследия, который даже такой сверхмечтатель, как Эхнатон, считал неизбежным. Однако Меритатон недолго вкушала сладость власти. Ее муж Сменхкара вскоре последовал за Эхнатоном. Возможно даже, что он умер раньше его или, по всей вероятности, пал от руки враждебной партии. Исследование его гробницы дает повод к подобного рода предположениям. Так или иначе, он был устранен вместе со своей супругой, и трон фараона вновь оказался свободным.

Макератон, вторая дочь Эхнатона, не успела выйти замуж и умерла еще при жизни своего отца.

Третья дочь – Анхесенпаатон стала женой Тутанхатона – таково было при жизни Эхнатона имя Тутанхамона, с которым мы теперь так хорошо знакомы.

Когда совершилось это бракосочетание, мы не знаем. Это могло произойти и при жизни Эхнатона, но возможно также, что такой брак был заключен тотчас после его смерти, чтобы узаконить права Тутанхамона на престол. Во всяком случае, ясно одно – в момент заключения брака супруги были совсем еще детьми: Анхесенпаатон родилась на восьмом году правления Эхнатона, поэтому к моменту его смерти ей не могло быть больше десяти лет. Что касается самого Тутанхамона, то, судя по его гробнице, он тоже был еще мальчиком.

Таким образом, вполне очевидно, что впервые годы правления этих царственных детей за их троном должна была скрываться какая-то иная сила. Теперь мы можем с большей или меньшей уверенностью сказать, кто в действительности был этой силой.

Во всех странах, а в особенности на Востоке, существует мудрое правило: в тех случаях, когда наследники престола сомнительны или неполноценны, следует внимательно присматриваться к наиболее могущественным придворным. При дворе в Тель-эль-Амарне верховным жрецом и управителем дворца был некий Эйе, который вообще заправлял всеми дворцовыми делами. Он был ближайшим личным другом Эхнатона, а его жена Тии была кормилицей при жене фараона Нефертити. Поэтому мы можем с уверенностью сказать, что все события во дворце происходили с их ведома. Забегая немного вперед, мы видим, что после смерти Тутанхамона тот же самый Эйе захватывает его трон.

Эйе – сановник амарнского периода XVIII династии, ставший впоследствии фараоном Древнего Египта. Бюст из Амарны, приписываемый Эйе

В погребальной комнате гробницы молодого фараона обнаружена надпись с картушем[4] Эйе, благодаря которому мы знаем также, что именно Эйе распоряжался погребением, хотя и не строил этой гробницы. Второй подобной надписи на стенах погребальных покоев усопшего фараона, в которой бы упоминалось имя его преемника, нет ни в одной гробнице Долины. Этот случай остается уникальным и несомненно, свидетельствует о совершенно особых взаимоотношениях между Эйе и Тутанхамоном. Исходя из этого, мы можем с достаточной долей уверенности утверждать, что мальчик-фараон был возведен на трон лишь благодаря широкой поддержке Эйе.

Вполне вероятно, что Эйе с самого начала стремился занять его место, но полагал, что время для этого еще не пришло, и предпочитал выжидать, используя свое положение министра слишком юного и неопытного фараона. Предположения весьма заманчивы, особенно если мы припомним, что Эйе в свою очередь был сменен другим крупным вельможей времен правления Эхнатона, военачальником Хоремхебом, и что ни тот, ни другой не имел по закону ни малейшего права на трон. Таким образом, мы имеем достаточное основание говорить об этом небольшом отрезке истории Египта между 1375 и 1350 годами до нашей эры[5] как об одном из смутных периодов, богатом драматическими событиями.

Однако, как каждый уважающий себя историк, мы предпочитаем оставить в стороне все эти «вполне возможно» и «вероятно» и вернуться к сухим и точным историческим фактам.

Что мы в действительности знаем о Тутанхамоне, который стал нам так удивительно близок? Если говорить о фактах – почти ничего. При современном уровне исторических знаний, говоря по правде, из всей жизни Тутанхамона нам достоверно известен лишь один факт, а именно: что он умер и был погребен. Что он представлял собой как человек – если только он вообще дожил до зрелости, – каковы были его личность, его характер, – это нам совершенно неизвестно. О его коротком правлении мы знаем кое-что – совсем немного! – благодаря сохранившимся памятникам. Например, мы знаем, что в какой-то момент пребывания Тутанхамона у власти он покинул еретическую столицу своего тестя и перебрался со всем своим двором обратно в Фивы. Еще мы знаем, что сначала он поклонялся богу Атону, а затем вернулся к религии древних богов Египта – это видно хотя бы из того, что юный фараон сменил свое имя Тутанхатон на Тутанхамон, а также из того, что он возводил кое-какие постройки и вел восстановительные работы в некоторых фиванских храмах, посвященных старым богам. Кроме того, до нас дошла одна стела, которая хранится в Каирском музее[6]. Некогда она стояла в одном из храмов Карнака. В высеченной на ней надписи Тутанхамон возвышенным стилем повествует о произведенных им работах по восстановлению храма. Он говорит: «Я нашел храм в развалинах: стены святилища были разрушены, дворы его заросли травой. Я вновь воздвиг святилища, я восстановил храмы и пожертвовал им всевозможные превосходнейшие вещи. Я отлил изваяния богов из золота и электрона, украсив их лазуритом и всевозможными драгоценными камнями».

Мы не знаем, в какой именно период своего правления Тутанхамон вернулся к религии древних богов. Точно так же нам неизвестно, было ли это вызвано его личными убеждениями или диктовалось соображениями политического порядка. Гробница одного из придворных Тутанхамона открыла нам, что ему подчинялись отдельные племена Сирии и Нубии, платившие Египту дань. Кроме того, на ряде предметов из гробницы самого Тутанхамона мы обнаружили изображения, на которых он яростно попирает ногами пленников или поражает сотни врагов со своей колесницы.

Однако это еще совсем не значит, что Тутанхамон когда-либо в действительности лично участвовал в сражениях. Владыки Египта относились к подобного рода лестным фантазиям на редкость терпимо.

Этим, по существу, исчерпываются все факты из жизни Тутанхамона, известные нам по сохранившимся памятникам.

Что касается его гробницы, то в этом отношении она до сих пор мало что прибавила к нашим знаниям. Мы узнаем только о том, что было у Тутанхамона, вплоть до ничтожных мелочей, но о том, кем он был сам и что он делал, нам трудно что-либо сказать. Мы не знаем даже, сколько времени он находился у власти: указаний на это мы не нашли. До сих пор мы считали, что Тутанхамон правил не менее шести лет, а если и больше, то вряд ли намного. Нам остается только надеяться, что внутренние погребальные комнаты гробницы поведают гораздо больше о ее обитателе. Его тело, если только оно еще покоится в саркофагах внутри усыпальницы, как мы предполагаем и надеемся, расскажет нам, наконец, на каком году жизни скончался Тутанхамон, и, возможно, осветит обстоятельства его смерти.

Несколько слов о жене Тутанхамона. Ее настоящее имя, как уже говорилось, было Анхесенпаатон, но после переезда в Фивы она приняла имя Анхесенпаамон. Она играла значительную роль хотя бы потому, что благодаря ей Тутанхамон унаследовал трон фараона. Он считался с этим и воздавал ей должное: об этом можно судить уже по тому, что на погребальной утвари очень часто встречается имя и изображение его жены. Если верить портретам Анхесенпаамон, которые в свойственной истинному стилю Тель-эль-Амарны манере подчеркивают дружеские отношения фараона и его жены, она была очаровательной. Особенно прелестны два таких изображения. На одном из них, представляющем собой рельеф на спинке трона, Анхесенпаамон умащает своего мужа благовониями. На другом она сопровождает юного фараона во время охоты. Присев у его ног, она протягивает ему одной рукой стрелу, а другой – указывает на самого жирного селезня, словно боясь, что муж его не заметит. Эти изображения прекрасны и одновременно трогательны, особенно если вспомнить, что юная супруга осталась вдовой, когда ей едва исполнилось семнадцать-восемнадцать лет. Может быть, это было к лучшему. Но, с другой стороны, насколько мы знаем Восток, может быть, и нет, ибо на этом история Анхесенпаамон не кончается. Продолжение ее нам стало известно из табличек, найденных несколько лет назад в развалинах Богозкеойя и лишь недавно расшифрованных. В них сохранился небольшой, но захватывающий рассказ об одной неудачной интриге, который в немногих словах обрисовывает образ царицы Анхесенпаамон гораздо полнее, чем все ее портреты, изображенные по воле Тутанхамона на различных предметах его погребальной утвари.

Тутанхамон и Анхесенамон (справа).

Фрагмент спинки золотого трона Тутанхамона, XIV век до н. э.

Анхесенпаамон обладала, очевидно, достаточно сильным характером. Мысль о том, что придется отступить на задний план и в дальнейшем зависеть от милости новой царицы, ей отнюдь не улыбалась. Поэтому тотчас же после смерти Тутанхамона она начала действовать. В ее распоряжении, как мы можем предположить, была лишь двухмесячная отсрочка: между смертью фараона и его погребением должно было пройти два месяца, а пока прежний владыка не был погребен, новый претендент вряд ли мог взойти на престол.

В ту эпоху, во всяком случае, во времена правления двух или трех предшествующих фараонов, браки между царствующими семьями Египта и азиатских стран стали вполне обычным явлением. Одна из сестер Анхесенпаамон была выдана замуж за чужеземного правителя. Кроме того, многие египтологи полагают, что и мать Анхесенпаамон была азиатской царевной. Поэтому нет ничего, удивительного в том, что в такой напряженный момент Анхесенпаамон обратилась за поддержкой к иноземному двору. До нас дошло письмо, посланное ею хеттскому царю. В нем она писала: «Мой муж умер, а я слышала, что у тебя есть взрослые сыновья. Пришли мне одного из них: я выйду за него замуж, и он станет владыкой Египта».

С ее стороны это был весьма искусный ход, так как в Египте не было законного наследника престола, и если бы хеттский царевич прибыл вовремя с достаточным воинским подкреплением, вполне возможно, что Анхесенпаамон удалось бы осуществить свой план. Самым основным в этом была быстрота. Но здесь египетская царица столкнулась с медлительностью хеттского царя. Какая бы то ни было поспешность совершенно не вязалась с его представлениями о серьезных делах. Он не мог согласиться на подобное предложение, предварительно не обдумав его и как следует не обсудив. И потом, откуда он знал, не было ли это письмо ловушкой? Поэтому хеттский царь созвал своих советников и начал не торопясь обсуждать с ними послание египетской царицы. Наконец было решено, сначала, отправить в Египет гонца, чтобы тот разузнал, как в действительности обстоит дело. Читая послание хеттского царя, мы так и видим, как в восторге от собственной проницательности он потирает руки. «Где сейчас сын покойного владыки? Что с ним случилось?» – гласил его ответ.

В то время, чтобы добраться из одной страны в другую, нужно было затратить не менее двух недель. Поэтому легко себе представить разочарование несчастной царицы, когда после целого месяца ожидания к ней прибыл не царевич и муж, а всего лишь гонец с ничего не означающим риторическим посланием.

В отчаянии она пишет второе письмо: «Для чего я стану тебя обманывать? У меня нет сына, а мой муж умер. Пришли мне одного из твоих сыновей – и я сделаю его царем!»

После этого хеттский царь решился, наконец, внять ее мольбе и послать в Египет одного из своих сыновей. Но, по-видимому, было уже поздно. Время ушло.

Здесь документы обрываются, и конец этой истории мы вынуждены дополнить с помощью своего воображения. Отправился хеттский царевич в Египет или нет? Если да, то до какого места он дошел? Или, может быть, новый фараон Эйе. разузнав об интригах Анхесенпаамон, принял необходимые меры, чтобы ее обезвредить? Этого мы никогда не узнаем. Во всяком случае, царица Анхесенпаамон исчезает со сцены, и имя ее больше нигде не упоминается.

История короткая, но захватывающая. Если бы царице Анхесенпаамон удалось осуществить свой план, в Египте не было бы Рамсеса Великого.

Долина царей и гробница

Долина царских гробниц – уже самое название дышит романтикой. Я думаю, что ни одно из чудес Египта не может дать столько пищи воображению, как одна эта Долина. Здесь, в уединенной впадине, далекой от жизненной суеты, где Рог – высочайшая вершина фиванского хребта – стоит на страже, словно естественная пирамида, покоится не менее тридцати фараонов, и среди них – самые могущественные, каких когда-либо видел Египет.

Здесь было погребено тридцать владык. Но сейчас в Долине царей остались, по-видимому, лишь двое: Аменхотеп II – его мумию, лежащую в саркофаге, может увидеть каждый, и Тутанхамон, который, пока еще не потревоженный, покоится в своем золотом гробу. И мы надеемся, что, когда требования науки будут удовлетворены, он вернется в свою усыпальницу в Долине царей.

Я вовсе не собираюсь описывать Долину царей – за последнее время появилось слишком много подобных описаний. Но зато я хотел бы более подробно остановиться на истории Долины, ибо это необходимо для того, чтобы понять значение обнаруженной нами гробницы.

В одном из закоулков, в самой глубине Долины царей, наполовину скрытый выступающими скалами, находится вход в одну из наиболее скромных гробниц. Ее мало кто замечает и редко кто посещает. Но в действительности она имеет совершенно особый интерес, ибо это первая гробница, сооруженная в Долине. Более того, гробница замечательна уже тем, что представляет собой как бы первый опыт нового вида усыпальницы.

Египтяне придавали важное значение тому, чтобы их мумии оставались в целости и сохранности в местах погребения. Поэтому уже первые фараоны, чтобы обеспечить неприкосновенность своих гробниц, воздвигали над ними настоящие каменные горы. Но наряду с этим, чтобы мумия «ни в чем не нуждалась», ее снабжали абсолютно всем, что только могло понадобиться в загробной жизни. А поскольку восточные владыки вели жизнь роскошную и ни в чем себя не ограничивали, то и их мумии были богато украшены золотом и драгоценностями. Последствия такого обычая были очевидны. Уже само великолепие погребения обрекало гробницу на гибель. В лучшем случае она сохранялась при жизни нескольких ближайших поколений, а затем покой мумий нарушали и сокровища расхищали.

Чтобы уберечь гробницы от ограбления, прибегали к самым различным средствам. Вход в усыпальницы, это наиболее уязвимое место пирамид, закрывали многотонными гранитными глыбами; в стороне от него устраивали специальные ложные ходы, придумывали всевозможные потайные двери; короче, здесь было использовано все, что могла дать человеческая изобретательность, помноженная на силу золота.

Но все это не давало желаемых результатов, ибо терпение и проницательность грабителей могил, в конечном счете, преодолевали препятствия, которые должны были их остановить. Кроме того, надежность погребения, так же как и успех подобных грабительских операций, во многом зависели от желания каменщиков, которые воздвигали гробницу, и архитекторов, которые ее проектировали. Небрежная работа строителей оставляла даже в самой надежной гробнице целый ряд уязвимых мест. А при сооружении некоторых гробниц, особенно частных лиц, чиновники, руководившие их постройкой, намеренно оставляли проход для грабителей. Такие случаи нам известны.

Попытки установить охрану царских усыпальниц также ни к чему не приводили. Фараон мог завещать огромные суммы – в действительности все фараоны так и делали – специально на содержание широкого штата и стражи при его пирамиде. Но со временем именно эти чиновники смотрели сквозь пальцы на разграбление гробницы, за охрану которой им платили, ибо любой новый фараон, особенно после смены династии, обращал эти средства на другие нужды.

В результате в начале правления XVIII династии во всем Египте не осталось почти ни одной не ограбленной усыпальницы. Для царствующего владыки, которому еще предстояло выбрать себе место последнего успокоения, в этом не было ничего отрадного.

Разумеется, Тутмос I потратил немало времени, пытаясь разрешить для себя проблему надежного погребения. В результате была сооружена та самая скромная маленькая гробница в глубине Долины царей: Тутмос решил прибегнуть к тайному погребению.

Предварительные шаги в этом направлении уже были сделаны его предшественником, Аменхотепом I, гробница которого была высечена в скалах на некотором расстоянии от его заупокойного храма, близ вершины горной цепи Дра абу-ль-Негга. Однако Тутмос I пошел гораздо дальше. Он окончательно порвал с древней традицией, но можно с уверенностью сказать, что решился на это он лишь после долгих колебаний. Прежде всего, ему пришлось поступиться своим самолюбием: ведь страсть к поклонению была одной из характернейших черт египетских фараонов, а почестям, которые воздавались их гробницам, они придавали особое значение. Кроме того новый способ погребения наверняка должен был причинить ряд неудобств мумии. Во всех древних погребениях в непосредственной близости от гробницы воздвигался заупокойный храм, в котором совершались все священные церемонии во время различных ежегодных празднеств и ежедневные жертвоприношения. Теперь же гробница лишалась не только подобающего ей памятника, но и заупокойного храма, где совершались жертвоприношения. Храм мог быть воздвигнут лишь на значительном расстоянии от нее, километрах в двух с половиной по другую сторону холмов. Такое расположение было, конечно, весьма неудобно, однако необходимо для сохранения тайны погребения. А фараон Тутмос пришел к убеждению, что только абсолютная тайна поможет ему избежать судьбы своих предшественников.

Постройку тайной гробницы Тутмос I поручил своему главному архитектору Инени. В биографии, начертанной на стенах усыпальницы, Инени повествует, насколько секретно проводилась эта работа. Вот что он рассказывает: «Я один управлял работами, когда в скале высекали гробницу для его величества, так что никто ничего не видел и ничего не слышал».

К сожалению, архитектор Инени ничего не говорит о рабочих, которые сооружали гробницу. Но и без этого совершенно очевидно, что сто или более рабочих, посвященных в важнейшую тайну фараона, были лишены возможности ее разгласить: архитектор Инени наверняка прибег к таким действенным мерам, которые принудили его людей к вечному молчанию. Скорее всего, сооружение гробницы велось руками военнопленных, попросту уничтоженных по окончании работ.

Сколько времени сохранялась тайна этой скрытой гробницы, мы не знаем. По-видимому, не очень долго – разве что-нибудь в Египте может долго оставаться тайной! Когда гробница была вновь обнаружена в 1899 году, в ней стоял только пустой каменный саркофаг. Мумия фараона одной из первых была перенесена в гробницу его дочери Хатшепсут, а впоследствии вместе с другими царскими мумиями – в Дейр-эль-Бахри.

Так или иначе, независимо от того, насколько подобное скрытое погребение оказалось эффективным, оно послужило примером для всех последующих фараонов XVIII, XIX и XX династий, чьи мумии были погребены в Долине царей.

Идея скрытого, тайного погребения просуществовала недолго. И это было в порядке вещей. Последующие фараоны придерживались новой традиции, однако гробницы при этом воздвигали, как прежде, роскошные и бросающиеся в глаза. У них просто вошло в обычай сооружать все царские гробницы в одном и том же месте. Возможно также, что они полагали, будто подобное сосредоточение множества царских гробниц было само по себе достаточной гарантией от грабителей, так как в интересах каждого правящего фараона было заботиться о сохранении царского некрополя. Но если они так думали, то жестоко ошибались.

На основании личных наблюдений мы можем утверждать, что в гробницу Тутанхамона грабители проникли уже через десять или, в крайнем случае, через пятнадцать лет после его смерти. Из граффити, начертанных в гробнице Тутмоса IV, нам известно, что и этот фараон пострадал от рук могильных воров через несколько лет после погребения, так как фараон Хоремхеб на восьмом году своего правления повелел некоему именитому чиновнику по имени Май «восстановить погребение фараона Тутмоса IV, правогласного, в его драгоценном обиталище к западу от Фив». Очевидно, те, кто решился на это, были людьми дерзкими, но они слишком поторопились и, насколько мы можем судить, были пойманы на месте преступления. Если это действительно так, то они наверняка умерли самой мучительной медленной смертью.

Странное зрелище должна была представлять собой Долина царей в те времена, когда в ней происходили эти неслыханные события. Можно себе представить, как грабители готовились в течение долгих дней, как по ночам они тайком собирались у скал, подкупали, или оглушали стражу Города мертвых, а затем под покровом темноты начинали с лихорадочной поспешностью рыть подземный ход. Сквозь узкую нору проникали они в погребальную комнату гробницы, при колеблющемся свете факелов беспорядочно обыскивали ее, собирая сокровища, которые можно было унести с собой, а затем возвращались на заре, нагруженные добычей. Нетрудно представить, как эго происходило, и в то же время понять, насколько все это было неизбежно. Фараоны, окружая свои мумии изысканными и дорогостоящими предметами, которые, по их мнению, были необходимы для поддержания царского достоинства, сами обрекали свои погребения на гибель. Искушение было слишком велико. В гробницах покоились сокровища, превосходящие самые алчные мечты, и, чтобы овладеть ими, нужно было только найти способ добыть их. И могильные воры рано или поздно добирались до этих богатств.

В течение нескольких поколений, когда страной правили могущественные фараоны XVIII и XIX династий, гробницы в Долине царей были в относительной безопасности. В те времена совершить крупное ограбление могил можно было только при прямом попустительстве чиновников и стражи Города мертвых. Но в эпоху правления фараонов XX династии все в корне изменилось. Власть фараона ослабла, и представители чиновного сословия, как обычно, не преминули этим воспользоваться. Среди хранителей Города мертвых укореняется распущенность; разграбление гробниц, видимо, приобретает характер оргий. Теперь мы располагаем неопровержимым свидетельством, подтверждающим это, так сказать, из первых рук.

От времени правления фараона Рамсеса XI до нас дошло несколько папирусов, повествующих об этом. В них содержатся отчеты о расследованиях по делу об ограблении могил и сообщения о суде над преступниками. Эти документы чрезвычайно любопытны. Не говоря уже о том, что из них мы почерпнули ряд весьма ценных сведений о самих гробницах, эти папирусы в отличие от большинства египетских документов, обычно крайне невыразительных и сухих, на сей раз донесли до нас очень жизненный рассказ. Благодаря ему нам удалось, как бы проникнуть в среду чиновников, которые жили в Фивах три тысячи лет назад.

В этой истории действуют три персонажа: Хемуас – везир, или правитель, Фиванской области; Песер – правитель той части города Фив, которая была расположена на восточном берегу, и Певеро – правитель западной части Фив и официальный хранитель Города мертвых. Певеро и Песер, очевидно, враждовали между собой. Это было, так сказать, в порядке вещей, ибо они соперничали друг с другом. Поэтому Песер только обрадовался, получив донесение о том, что на западном берегу происходят массовые ограбления могил. Теперь он имел возможность насолить своему сопернику. Немедля он сообщил о происшествии везиру, приложив к донесению, может быть не совсем осторожно, точный перечень вскрытых гробниц. Среди них было десять царских погребений, четыре гробницы жриц бога Амона и длинный список могил частных лиц.

На следующий день Хемуас послал на западный берег к Певеро группу своих чиновников, чтобы они поговорили с ним и проверили обвинение. Расследование принесло следующие результаты: было обнаружено, что из десяти царских погребений оказалось вскрытым одно и еще два пытались вскрыть. Что касается гробниц жриц Амона, то две из них были разграблены, а две сохранились в целости. Частные же могилы были ограблены все. Все эти факты Певеро привел в качестве полного оправдания своей деятельности, и везир Хемуас, по-видимому, принял его точку зрения.

Ограбление частных могил было признано самым циничным образом. Но что из того? Какое дело людям нашего класса до гробниц каких-то частных лиц! Из четырех погребений жриц Амона два были разграблены, зато два других уцелели. Одно уравновешивает другое. Значит, не из-за чего и шуметь. А из десяти царских гробниц, перечисленных Песером, оказалась вскрытой одна. Только одна из десяти! Следовательно, вся история – сплошное хитросплетение лжи.

По-видимому, если бы Певеро обвинили в десяти убийствах и обнаружили, что он убил только раз, – в соответствии с его логикой он ушел бы из суда оправданным, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Чтобы отпраздновать свою победу, Певеро на другой день собрал «смотрителей и надзирателей некрополя, ремесленников, стражу и всех рабочих Города мертвых» и отправил их целой процессией на восточный берег, приказав устроить торжественное шествие через весь город вообще и перед домом Песера в частности. Надо полагать, что последнюю часть поручения Певеро его люди выполнили особенно успешно.

Песер терпел, сколько мог, но, наконец, и он не выдержал. Вступив в перебранку с одним из чиновников Певеро, Песер при свидетелях заявил, что сообщит обо всем самому фараону. Это была с его стороны роковая ошибка, и его соперник не замедлил ею воспользоваться. Певеро направил везиру письмо, в котором обвинил несчастного Песера, во-первых, в том, что тот сомневается в честности лиц, которым его непосредственный начальник доверил расследование, а во-вторых, в том – и именно это привело «добродетельного» Певеро в ужас, – что Песер вознамерился обратиться со своим делом через голову своего начальника прямо к фараону, нарушая тем самым установленный порядок и подрывая дисциплину. Это было концом Песера. Оскорбленный везир созвал суд, на который несчастный Песер вынужден был явиться, так как сам был судьей. Тут же он был обвинен в лжесвидетельстве и признан виновным.

Такова вкратце эта история. Во всех подробностях она изложена в четвертом томе «Древних памятников Египта» Д. Брэстеда, в параграфе 499 и следующих.

Из всего этого можно с достаточной уверенностью заключить, что и Певеро и везир Хемуас сами были замешаны в ограблениях, о которых шла речь. Проведенное ими расследование было, по-видимому, просто фарсом, так как через год или два после этого в судебных документах упоминаются другие случаи ограбления могил, среди которых фигурирует по меньшей мере, одна из гробниц, перечисленных в первоначальном списке Песера.

Вдохновителями могильных грабителей были восемь членов одной шайки. До нас дошли имена пятерых. Это были камнерез Хапи, ремесленник Ирамон, крестьянин Аменемхеб, водонос Хемуас и раб-нубиец Ахенофер. Они предстали перед судом по обвинению во вскрытии той самой царской гробницы, которая упоминалась в расследовании, и мы располагаем полным отчетом об этом процессе.

В соответствии с обычаем он начался с того, что заключенных выпороли «двойными розгами по рукам и по ногам», дабы память их прояснилась. Под влиянием такого «поощрения» все полностью признали свою вину. Первые фразы признания в тексте сильно испорчены. В них, по-видимому, описывалось, как грабители прорывали в скале проход к погребальной комнате и как они нашли царя и царицу, покоившихся в своих саркофагах.

«Мы проникли во все помещения и увидели, что царица покоится…» Далее в тексте сказано: «Мы открыли их гробы, мы сняли покровы, в которых они покоились. Мы нашли божественную мумию этого царя… На шее его было великое множество амулетов и украшений из золота. Голова его была покрыта золотой маской. Священная мумия была вся украшена золотом. Покровы ее были вышиты серебром и золотом изнутри и снаружи и украшены всевозможными драгоценными камнями. Мы сорвали золото, которое нашли на священной мумии этого бога, все его амулеты и украшения, висевшие у него на шее, а также покровы, в которых он покоился.

Мы нашли и жену фараона. И мы сорвали с нее также все. Мы сожгли их покровы. Мы унесли их утварь, которую нашли при них. Там были сосуды из золота, серебра и бронзы. Все золото, найденное на мумиях этих двух богов, их амулеты, украшения и покровы мы поделили на восемь равных частей»[7].

После такого признания все были объявлены виновными и отправлены в темницу, где должны были оставаться до тех пор, пока сам фараон не вынесет им приговор.

Несмотря на этот процесс и ряд других подобных процессов, положение в Долине царей все ухудшалось. В судебных протоколах упоминается о вскрытии гробниц Аменхотепа III, Сети I и Рамсеса II. А во времена правления следующей династии, очевидно, были оставлены последние попытки уберечь царские усыпальницы. Мы видим, как мумии фараонов переносят из одной гробницы в другую в тщетной надежде сохранить их. Так, за время правления этой династии мумию Рамсеса III извлекали из гробницы и снова погребали, по крайней мере, три раза.

Как нам известно, переносили и мумии других фараонов, в том числе Яхмоса, Аменхотепа I, Тутмоса II и даже самого Рамсеса Великого.

Относительно переноски мумии Рамсеса Великого выдержка из документов гласит: «Год семнадцатый, месяц третий второго времени года[8], день шестой. В сей день Осирис[9], царь Усермаара-Сотепенра [Рамсес II] вновь погребен в гробнице Осириса, царя Менмаара Сети [I] верховным жрецом Амона Пайноджемом».

Спустя еще одно или два царствования Рамсеса II и Сети I вновь извлекают из этой усыпальницы, чтобы похоронить в гробнице царицы Инхапи. К этому же времени относится и запись о той гробнице, которой мы в этом году пользовались как лабораторией:

«День, когда царь Менпехтира [Рамсес I] был извлечен из гробницы царя Менмаара Сети [I], дабы быть погребенным в гробнице Инхапи. покоящейся в Великом месте, где почиет царь Аменхотеп».

Не менее тринадцати царских мумий было раньше или позже перенесено в гробницу Аменхотепа II, где им и было суждено остаться. Другие мумии были постепенно извлечены из различных тайников, вывезены из Долины царей и погребены в хорошо замаскированной гробнице в Дейр-эль-Бахри. Это было их последним переездом. Благодаря какой-то случайности место расположения гробницы оказалось забытым, и мумии покоились в ней почти три тысячи лет.

В столь смутные времена, наставшие в дни правления XX и XXI династий, о Тутанхамоне и его гробнице нигде не упоминается. Правда, она тоже не избежала общей участи. Как мы уже говорили, гробница Тутанхамона была вскрыта через несколько лет после его погребения. Но ей «повезло»: она избежала беспощадного разграбления в позднейший период. Об этой гробнице почему-то забыли. Она была расположена в наиболее низменной части Долины, и вполне вероятно, что один сильный ливень мог смыть все следы входа в подземелье.

Наконец, сохранность этой гробницы можно объяснить тем, что прямо над ней расположились хижины рабочих, занятых на постройке усыпальниц для последующих фараонов.

После перенесения мумий история Долины, насколько нам известно, из древнеегипетских источников, приходит к концу. С тех пор как Тутмос I построил здесь свою маленькую скромную гробницу, прошло пятьсот лет, и, конечно, во всей мировой истории не найдется второго такого клочка земли, который мог бы рассказать об этих пятистах годах более романтическую повесть.

Сейчас нам трудно представить, как выглядела эта пустынная долина, населенная призраками, в существовании которых египтяне не сомневались. Ее подземные галереи были разграблены и опустошены, входы во многие из них открыты и служили убежищем для лисиц, сов или колоний летучих мышей. Но и ограбленная, опустевшая, скорбная Долина не утратила своего романтического очарования. Она по-прежнему оставалась священной Долиной царей и, вероятно, продолжала привлекать толпы любопытных и чувствительных посетителей. Кроме того, некоторые гробницы Долины во времена правления Осоркона (в 900-х годах до нашей эры) были вновь использованы по своему прямому назначению для погребения жриц.

У классических авторов можно найти немало сведений о вырубленных в скалах Долины подземельях. Многие из них в свое время были доступны для посетителей, о чем можно судить хотя бы по скверной манере туристов оставлять свои имена на стенах.

И еще одна картина, прежде чем на Долину опускается мрак средневековья и скрывает ее от наших глаз.

В атмосфере Египта заложено нечто – это уже отмечалось многими, – располагающее к одиночеству. Очевидно, поэтому так много египтян после принятия христианства с воодушевлением обратилось к отшельничеству. Сама страна с ее ровным климатом, узкой полосой возделываемой земли и пустынными холмами по сторонам, изрытыми естественными и искусственными пещерами, была, как бы предназначена для этого. Здесь было нетрудно найти приют и уединение в непосредственной близости от внешнего мира и от всего необходимого для повседневной жизни. И вот впервые столетия христианской эры тысячи жителей Египта отказываются от мира, предпочитая вести созерцательную жизнь анахоретов. В высеченных в камне гробницах на пустынных холмах мы повсюду обнаруживаем их следы. И, конечно, такое идеальное убежище, как Долина царей, не осталось незамеченным. Во II-IV веках нашей эры она была полностью занята колонией анахоретов. Открытые усыпальницы они использовали как кельи, а одну из них превратили в часовню.

Таков наш последний взгляд на Долину царей в древности. Она представляла собой странную картину. Царская роскошь и великолепие уступили место скромной бедности, а «драгоценные обиталища» фараонов превратились в тесные кельи отшельников.

Долина царей в наши дни

В наше время первое настоящее описание Долины царей дал английский путешественник Ричард Покок. В 1743 году он опубликовал многотомное «Описание Востока». Обратимся к его страницам.

Сообщения Покока необычайно интересны и, учитывая кратковременность его поездки, удивительно точны. Вот, например, описание пути к Долине царей: «Шейх доставил мне лошадей, и мы отправились в Бибан-эль-Молук. Мы ехали на север с милю по своего рода улице, по обеим сторонам которой поднимались скалы высотой до десяти футов с вырубленными в них помещениями. Некоторые из них поддерживают колонны. Поскольку на равнине нигде не было следов человеческих жилищ, я подумал, что эти помещения в самые отдаленные времена служили людям вместо домов. Очевидно, они были первым изобретением после шатра, ибо давали более надежное убежище от ветров и ночного холода. Они представляют собой сооружения из тесаного камня, все двери которых выходят на улицу[10]. Затем мы свернули на северо-запад, в проход между высокими каменистыми холмами, и оказались в очень узкой долине. После этого мы свернули на юг, а затем снова на северо-запад. Наш путь все время пролегал в горах. Так мы ехали милю или полторы…

Мы достигли более широкого места, представляющего собой открытую круглую площадку, похожую на амфитеатр, и прошли узким ступенчатым проходом, поднимающимся на десять футов. Казалось, что он был вырублен в скалах. Старый проход, по-видимому, шел из Мемнониума под холмами и, возможно, начинался на другом склоне в пещере, куда я заходил. Через этот новый проход мы въехали в Бибан-эль-Молук, что означает «Врата царей», или «Царский двор», – место, служившее для погребения фиванских фараонов»[11].

Предание о тайном проходе под холмами на другую сторону хребта к Дейр-эль-Бахри до сих пор живет среди египтян. Есть даже некоторые археологи, которые верят в его существование и по сей день. Однако теория эта не имеет никакого или почти никакого основания и совершенно ничем не подтверждена.

Далее Покок описывает те гробницы, которые в его время были доступны для осмотра. Он перечисляет четырнадцать. Большинство из них можно узнать по его описанию. Покок составил подробный план пяти усыпальниц фараонов – Рамсеса IV, Рамсеса VI, Рамсеса XII, Сети II, а также гробницы, строительство которой начала Таусерт, а закончил Сетнахт. Что касается гробниц Мернептаха, Рамсеса III, Аменемеса и Рамсеса XI, то Покок зарисовал только план их внешних комнат и галерей, так как внутренние покои, видимо, были недоступны. Об остальных пяти гробницах он говорит как о «замурованных»[12].

Из рассказа Покока ясно, что он не смог посвятить осмотру столько времени, сколько хотел. Долина была не совсем безопасным местом, чтобы там задерживаться. К тому времени богобоязненные отшельники уступили свое место целым полчищам бандитов, которые жили на холмах Курны, наводя ужас на всю округу. Покок пишет: «Шейх также спешил, опасаясь, насколько я понимаю, как бы его люди не сговорились между собой за время нашего слишком долгого отсутствия».

Эти фиванские разбойники были широко известны и часто упоминаются в рассказах путешественников XVIII столетия. Так, Норден, посетивший Фивы в 1737 году, даже не пытался из-за разбойников приблизиться к Долине. Он добрался только до Рамессеума и, видимо, был счастлив, что ему удалось проникнуть столь далеко. Фиванских разбойников он описывает так: «Эти люди живут в пещерах, великое множество которых можно видеть в окрестных горах. Они не подчиняются никому. Живут они так высоко, что издали, замечают, если кто-либо собирается на них напасть. Когда разбойники считают, что достаточно сильны, они спускаются на равнину и вступают в бой. В противном же случае они укрываются в своих пещерах или уходят вглубь гор, где у вас сразу пропадает охота их преследовать»[13].

Посетивший Долину в 1769 году Брюс тоже пострадал от рук этих разбойников. Интересен его рассказ об одной отчаянной, но безумной попытке местного правителя положить конец их бесчинствам.

«В пещерах гор, расположенных неподалеку от Фив, обитает множество разбойников, весьма напоминающих наших цыган. Все они стоят вне закона и подлежат смерти, если попадаются где-либо в другом месте. Бывший правитель Гирге Осман-бей, не в силах более терпеть бесчинств этих людей, как-то приказал собрать множество охапок сухого хвороста, а затем захватил со своими солдатами весь склон горы, где пряталось большинство этих негодяев. Здесь он приказал натаскать сухого хвороста в пещеры и поджег его. Большая часть разбойников погибла, однако по прошествии незначительного времени они опять стали не менее многочисленны и ни в чем не изменили своих обычаев»[14].

Во время своего посещения Долины Брюс копировал фигуры арфистов в гробнице Рамсеса III, которая до сих пор носит его имя. Однако ему пришлось спешно бросить свою работу. Узнав, что Брюс намеревается переночевать в гробнице, с тем чтобы утром продолжить свои исследования, его проводники пришли в ужас. «С громкими воплями и жестами недовольства они погасили свои факелы об изображение самой большой арфы и поспешно покинули подземелье, оставив меня с моими людьми в темноте. Всю дорогу они только и вопили о всевозможных страшных вещах, которые немедленно произойдут после их ухода из гробницы».

В том, что их ужас был самым искренним и вполне обоснованным, Брюс вскоре убедился сам. Когда он однажды в наступающих сумерках спустился в Долину, на него напала шайка подстерегавших его разбойников. С вершин утесов они забросали его камнями. При помощи своего ружья и мушкетона слуги Брюсу удалось отбиться, однако, добравшись до своей лодки, он счел за лучшее немедленно отчалить и больше уже не пытался вернуться в Долину.

Даже магическое имя Наполеона не смогло утихомирить этих фиванских бандитов. Когда французская научная экспедиция посетила Фивы уже в последних числах XVIII века, она подверглась нападению. По ней даже стреляли. Тем не менее, сотрудникам экспедиции удалось полностью осмотреть все открытые в то время гробницы и произвести небольшие раскопки.

Перейдем теперь прямо к 1815 году и познакомимся с одним из наиболее замечательных людей во всей истории египтологии.

В самом начале XIX столетия на ярмарках и в цирках Англии ради случайного заработка показывал чудеса силы молодой гигант-итальянец по имени Бельцони. Он родился в Падуе, в почтенной семье выходцев из Рима. Ему прочили будущность священнослужителя. Однако склонность к бродяжничеству, а также происходившие тогда по всей Италии смуты заставили его отправиться на поиски счастья за границу. Недавно нам посчастливилось встретить воспоминание о его жизни до поездки в Египет в одной из серий очерков Смита, озаглавленной «Дождливые дни». Там автор описывает, как «силач» Бельцони носил его вместе с кучей других зрителей по кругу арены.

В перерывах между цирковыми выступлениями Бельцони, по-видимому, изучает технические науки. В 1815 году он решает, что час пробил и теперь он сможет составить себе состояние, если ему удастся ввести в употребление в Египте гидравлическое колесо, которое, по его уверениям, способно перекачивать воду в четыре раза быстрее, чем обычные египетские приспособления для подъема воды. С этими планами Бельцони приезжает в Египет, добивается приема у паши Мухаммеда Али и устанавливает в саду его дворца свое водоподъемное колесо. Как и уверял Бельцони, колесо действовало превосходно, однако египтяне наотрез отказались его использовать, и Бельцони застрял в Египте.

Затем с помощью путешественника Буркгардта Бельцони знакомится с английским генеральным консулом в Египте Сальтом и заключает с ним контракт на перевозку колосса Мемнона из Луксора в Александрию (ныне эта статуя находится в Британском музее).

Это произошло в 1815 году. Следующие пять лет Бельцони проводит в Египте, занимаясь раскопками и собирая коллекции древностей сначала для Сальта, а позднее за свой собственный счет и непрестанно враждуя с археологами-конкурентами, в частности с Дроветти, который действовал от имени французского консула.

То были великие для археологии дни. Все, что только могло привлечь хоть малейшее внимание, начиная от скарабея и кончая обелисками, объявлялось чьей-либо собственностью. А в тех случаях, когда братья-археологи не сходились во мнениях, каждый отстаивал свою точку зрения с оружием в руках.

Отчет Бельцони о его раскопках в Египте, опубликованный в 1820 году, остается одной из самых захватывающих книг во всей египтологической литературе, и если бы я мог, то привел бы здесь полностью ряд отрывков из отчета, например рассказ Бельцони о том, как он утопил в Ниле обелиск, а затем доставал его, или всю историю его разнообразнейших столкновений с людьми. Однако нам придется ограничиться его работой в Долине.

Здесь Бельцони обнаружил и вскрыл целый ряд погребений, в частности гробницы Эйе, Ментухотепа, Рамсеса I и Сети I. В усыпальнице последнего он нашел великолепный алебастровый саркофаг, украшающий ныне лондонский музей Сона.

Так начались первые большие раскопки в Долине, и мы должны быть очень признательны Бельцони за то, как он вел их. Правда, в его работе было немало таких приемов, которые вызвали бы нервный шок у современного археолога, в частности способ вскрытия запечатанных дверей – Бельцони их просто проламывал тараном, – но, в общем, раскопки производились небычайно добросовестно. Пожалуй, здесь стоит упомянуть о том, что Бельцони, подобно всем остальным, кто когда-либо вел раскопки в Долине, был убежден, что уже исчерпал абсолютно все ее возможности. «Я твердо убежден, – заявляет Бельцони, – что в Долине Бибан-эль-Молук после моих последних открытий не осталось больше гробниц, которые не были бы уже известны. Прежде чем покинуть это место, я пустил в ход все свои скромные способности, пытаясь обнаружить хотя бы еще одну гробницу, однако ничего не нашел. Но независимо от моих поисков важнейшим доказательством моей правоты служит тот факт, что, после того как я покинул Долину, британский консул мистер Сальт продолжал там раскопки еще в течение четырех месяцев и так же безуспешно».

В 1820 году Бельцони возвращается в Англию и устраивает выставку своих сокровищ, в числе которых были алебастровый саркофаг и макет гробницы Сети. Эта выставка была размещена в так называемом Египетском дворце-здании, выстроенном на Пикадилли в 1812 году, которое многие из нас, очевидно, еще помнят.

Бельцони больше не возвращался в Египет. Несколько лет спустя он умер во время экспедиции в Тимбукту.

Через двадцать лет после раскопок Бельцони Долина была уже хорошо изучена и описана в серии появлявшихся один за другим очерков. Не останавливаясь на них, мы упомянем здесь лишь несколько имен: Сальт, Шампольон, Бэртон, Гей, Хед, Розеллини, Уилкинсон, перенумеровавший все гробницы, а также Роулинсон и Ринд.

В 1844 году большая немецкая экспедиция под руководством Лепсиуса полностью обследовала Долину, очистила гробницу Рамсеса II и частично гробницу Мернептаха. Затем последовал перерыв: все полагали, что немецкая экспедиция уже исследовала все, что было возможно исследовать. Поэтому вплоть до самого конца XIX века в Долине не предпринималось ничего существенного.

В этот период, хотя и не в самой Долине, произошло одно из значительнейших событий и ее истории. В предыдущей главе мы уже говорили о том, что мумии многих фараонов были извлечены из тайников и спрятаны в высеченном в скалах тайнике в Дейр-эль-Бахри. Там они покоились почти три тысячи лет, и там их нашли летом 1875 года члены семьи Абд-эль-Расулов из селения Курна.

Жители этой деревни еще с XIII века до нашей эры стали промышлять перепродажей украденных в гробницах предметов и упорно продолжали заниматься этим ремеслом впоследствии. Теперь их коммерция пришла в упадок, однако до сих пор они роются во всевозможных отдаленных уголках и время от времени делают богатые находки. Но на сей раз сокровище оказалось слишком велико, чтобы его можно было унести.

Так как вынести из гробницы все ее содержимое было явно невозможно, все родственники поклялись хранить тайну. Главы семьи решили оставить находку на том же месте и прибегать к ней лишь время от времени, когда понадобятся деньги. Как бы невероятно это ни казалось, семья хранила свою тайну целых шесть лет и успела порядком разбогатеть за счет сорока мертвых фараонов.

Вскоре было замечено, что в продаже появляются предметы, по которым можно заключить, что кто-то обнаружил сокровища из погребальной утвари фараонов. Однако выяснить, что следы проданных древностей ведут к семье Абд-эль-Расулов, удалось только в 1881 году. Но и тогда доказать что-либо было слишком трудно.

Тем не менее, глава семьи был арестован и доставлен к мудиру, правителю Кене, небезызвестному Дауд-паше. Методы, при помощи которых Дауд-паша вершил правосудие, не были общепризнанными, однако при допросах они оказывались весьма эффективными. Разумеется, Абд-эль-Расул все отрицал и, разумеется, за него горой встали все жители Курны клянясь, что в их честнейшей деревне семья Абд-аль-Расула – самая честная. За отсутствием улик арестованного временно выпустили на свободу, однако свидание с Дауд-пашой, по-видимому, заставило его поколебаться. Объяснения с Дауд-пашой оказывали на всех подобное действие.

Один из наших старейших рабочих как-то рассказал нам историю, которая произошла с ним в молодости. Он был профессиональным вором. Однажды, когда он занимался своим делом, его схватили и привели к Дауд-паше. Был жаркий день, и нервы его напряглись до предела, когда он увидел правителя, который возлежал в широком глиняном чане, наполненном водой. Со своего необычного судейского кресла Дауд-паша взглянул на вора, просто взглянул, «и когда его глаза пронзили меня, я почувствовал, как мои кости обращаются в воду. Тогда он очень спокойно сказал мне: «Тебя привели ко мне первый раз. Я тебя отпускаю. Но берегись, берегись, как бы тебя не привели ко мне вторично». Я так испугался, что бросил свое ремесло и больше никогда не воровал».

Очевидно, подобное же действие оказало знакомство с Дауд-пашой и на семью Абд-эль-Расула, потому что месяц спустя один из его родственников явился к правителю и сам признался во всем. Новость была тотчас же передана по телеграфу в Каир. Для ознакомления с находкой на место был послан Эмиль Бругш-бей из Каирского музея, заботам которого она была поручена. И вот пятого июля 1881 года ему была раскрыта столь долго хранимая тайна.

Должно быть, он испытал странное чувство: в узкой, грубо высеченной гробнице покоились сложенные друг возле друга могущественнейшие владыки древнего Востока, чьи имена были известны всему миру, но которых никто, даже в самых смелых мечтах, не надеялся увидеть собственными глазами. Фараоны лежали так, как их оставили жрецы, которые перенесли их сюда тайком в одну из темных ночей три тысячи лет назад. На гробах и их мумиях сохранились тщательно выведенные надписи, содержащие отчеты об их странствованиях из одного тайника в другой. Некоторые были заново завернуты в пелены, а одному или двум после неоднократных переносок пришлось даже сменить гробы.

За сорок восемь часов – теперь-то мы уже ничего не делаем так поспешно! – из гробницы все было вынесено. Тела фараонов погрузили на принадлежащую Каирскому музею баржу, а спустя две недели после приезда Бругш-бея в Луксор они уже прибыли в Каир и были перенесены в музей.

История этой перевозки известна всем, но здесь ее можно повторить. Когда баржа плыла вниз по реке, мужчины из близлежащих деревень стреляли из ружей, как на похоронах, а женщины шли за баржей по берегу, рвали на себе волосы и провожали ее душераздирающими, жуткими воплями плакальщиц, без сомнения такими же древними, как сами фараоны.

Однако вернемся к Долине.

В 1898 году Лоре, в то время генеральный директор Службы древностей[15], опираясь на сведения, доставленные ему местными чиновниками, вскрыл несколько новых царских гробниц, в частности гробницы Тутмоса I, Тутмоса III и Аменхотепа II. Особенно важно было открытие последней гробницы. Мы уже говорили о том, что во времена правления фараона XXI династии тринадцать царских мумий нашли, наконец, упокоение в этой гробнице Аменхотепа. Здесь все они и были найдены в 1898 году. Но, к сожалению, богатства, истраченные по повелению этих владык на их похороны, давно исчезли. Зато мумии избежали последнего унижения. Правда, гробница была вскрыта и ограблена, большая часть погребальной утвари оказалась украденной или сломанной, однако ей удалось избежать полного разрушения, которому подверглись усыпальницы других фараонов, и таким образом все мумии уцелели.

Тело Аменхотепа до сих пор лежит в том же самом саркофаге, в котором он покоился более трех тысяч лет. Правительство, по предложению сэра Вильяма Гарстина, совершенно справедливо решило не трогать его. Гробницу оградили решеткой, закрыли, приставили к ней стражу, и фараона оставили покоиться с миром.

К несчастью, эта история имеет продолжение. Год или два спустя после открытия усыпальница Аменхотепа была взломана шайкой современных грабителей могил. Произошло это, разумеется, не без сообщничества сторожей. Воры вытащили мумию из саркофага и обыскали ее, пытаясь обнаружить сокровища.

Впоследствии главный инспектор Службы древностей обнаружил воров и арестовал. Однако ему не удалось повлиять на решение египетского суда. Весь процесс в том виде, как он изложен в официальных отчетах, весьма напоминает отчеты о суде над древними грабителями могил, о которых шла речь в предыдущей главе.

Общий вид на Долину царей

Из этого эпизода можно сделать лишь один вывод, который мы и рекомендуем вниманию критиков, называющих нас вандалами за то, что мы извлекаем найденные предметы из гробниц. Сохранность древностей можно обеспечить только тогда, когда они перенесены в музеи. Если оставить их на месте, они рано или поздно, но совершенно неизбежно попадут в руки воров, а это с любой практической точки зрения будет концом найденных вещей.

В 1902 году разрешение на раскопки в Долине под правительственным надзором было дано одному американцу, мистеру Теодору Девису, и он вел здесь археологические работы в течение двенадцати раскопочных сезонов. Основные его находки известны большинству из нас. Это гробницы Тутмоса IV, Сиптаха, царицы Хатшепсут, Эйе и Туи – пращуров жены Тутанхамона, гробница Хоремхеба, а также на сей раз не гробница, а потайной склеп, сооруженный для останков Эхнатона, перенесенных из его настоящей усыпальницы в Тель-эль-Амарне. В этом тайнике были найдены мумия фараона-еретика, его гроб, совсем немного царской погребальной утвари, а кроме того, остатки саркофага матери Эхнатона царицы Тии. В 1914 году концессия мистера Девиса перешла к нам. С этого момента, в сущности, и начинается история гробницы Тутанхамона.

Подготовительные работы в Фивах

С самого первого своего посещения Египта в 1890 году я мечтал о раскопках в Долине царей. И когда в 1907 году по приглашению сэра Вильяма Гарстина и сэра Гастона Масперо я приступил к раскопкам для лорда Карнарвона, нас всех окрыляла одна надежда, что рано или поздно нам удастся заполучить концессию на такие раскопки.

Если придерживаться фактов, следует сказать, что мне в качестве инспектора Департамента древностей удалось обнаружить для мистера Теодора Девиса две гробницы, раскопками которых я руководил. Это еще больше усилило мое желание добиться концессии на проведение регулярных археологических работ в том районе. Однако тогда это было невозможно, и в течение семи лет мы с переменным успехом вели раскопки в других частях фиванского некрополя. Результаты первых пяти лет этой работы были описаны в книге «Пять лет раскопок в Фивах», опубликованной лордом Карнарвоном и мною в 1912 году[16].

В 1914 году мы обнаружили на вершине холмов Дра абу-ль-Негга гробницу Аменхотепа I, и это снова привлекло наше внимание к Долине. Мы ожидали возможности работать там с нетерпением.

Мистер Теодор Девис, который все еще обладал концессией на раскопки, незадолго до этого высказался в печати по поводу того, что он считает Долину уже исследованной и что в ней не осталось неизвестных гробниц. Это его высказывание подкреплялось еще и тем, что сам он последние два сезона не вел почти никаких работ в Долине, посвящая большую часть своего времени раскопкам на ближайших подступах к ней: в лежащей к северу соседней долине, где он надеялся обнаружить гробницы фараонов-жрецов и цариц XVIII династии, и на холмах, возвышающихся вокруг храма в Мединет-Абу. Тем не менее, он не был склонен уступить этот район, и мы получили долгожданную концессию лишь в июне 1914 г.

Сэр Гастон Масперо, директор Департамента древностей, подписывая наш договор о концессии на раскопки, присоединился к мнению мистера Девиса о том, что возможности Долины уже исчерпаны. Он прямо сказал нам, что, по ею мнению, дальнейшие исследования не стоят труда. Однако мы помнили о том, что около ста лет назад Бельцони говорил то же самое и его невозможно было переубедить. Мы провели тщательный осмотр местности и были совершенно уверены в том, что в Долине остались закрытые отвалами позднейших раскопок участки, которые никто еще по-настоящему не исследовал.

Мы достаточно ясно понимали, что нам предстоит на редкость тяжелая работа. Прежде чем надеяться на какие-то находки, нужно было вывезти тысячи тонн грунта с поверхности. Зато в случае удачи неисследованная гробница могла бы вознаградить нас за все. Пусть даже там ничего не окажется, мы все равно были полны решимости рискнуть.

Но, по правде говоря, мы надеялись на большее. Меня могут обвинить в том, что я проявляю прозорливость задним числом, но все же я скажу, что у нас была совершенно определенная надежда найти гробницу определенного фараона, а именно фараона Тутанхамона.

Чтобы объяснить причины нашей уверенности, необходимо обратиться к опубликованным отчетам мистера Дэвиса о его раскопках.

Незадолго до окончания своих работ в Долине он обнаружил в тайнике под скалой фаянсовый кубок, на котором было начертано имя Тутанхамона. Неподалеку от этого места он наткнулся на небольшое шахтовое погребение, где оказалась безымянная алебастровая статуэтка, возможно изображавшая Эйе, а также сломанная деревянная шкатулка, в которой лежали обломки золотой пластинки с изображением и именами фараона Тутанхамона и его жены. На основании этих кусочков золотой пластинки Девис объявил, что им обнаружено погребение Тутанхамона.

Заявление это ни на чем, в сущности, не основывалось, так как могила, о которой идет речь, была маленькой и незначительной. Судя по типу, она могла, конечно, принадлежать кому-нибудь из родственников фараона эпохи Рамессидов, но совершенно не подходила для погребения монархов XVIII династии. По-видимому, найденная в ней царская утварь была туда положена в более поздний период и не имела с самой могилой ничего общего.

Немного восточнее этой могилы в первые годы своей работы Девис нашел в неправильном по форме углублении, вырубленном в скале, склад запечатанных глиняных сосудов с иератическими надписями на плечиках. Когда их содержимое было наскоро осмотрено, оказалось, что оно в основном состоит из черепков посуды, полосок льняной ткани и прочих отбросов. Мистер Девис утратил к ним всякий интерес; они были отложены в сторону и спрятаны в складе его дома в Долине. Спустя некоторое время на них обратил внимание мистер Уинлок. Он тотчас же понял, какое значение представляет эта находка, и, заручившись согласием мистера Девиса, запаковал все сосуды и отправил их в нью-йоркский музей искусств «Метрополитен-музеум». Там мистер Уинлок подверг их содержимое основательному осмотру. Оно оказалось необычайно интересным. Здесь были глиняные печати, некоторые с Именем Тутанхамона, а другие – оттисками печати царского некрополя; обломки глиняных ваз с великолепной росписью; льняные головные повязки, на одной из которых начертана наиболее поздняя из известных дат правления Тутанхамона; цветочный венок из тех, что плакальщики надевали себе на шею во время похорон, и масса других самых разнообразных предметов. Все эти предметы, по-видимому, остались от похорон Тутанхамона: когда погребальная церемония окончилась, их собрали, уложили в сосуды и спрятали.

Таким образом, у нас было три вещественных доказательства: фаянсовый кубок, найденный у подножия скал, золотая пластинка из маленького шахтового погребения и, наконец, этот важный тайник с погребальными принадлежностями, которые, по-видимому, окончательно свидетельствовали о том, что Тутанхамон покоится именно в данной части Долины.

К этим трем доказательствам следует прибавить еще одно, четвертое. В непосредственной близости от трех первых находок мистер Девис обнаружил знаменитый тайник Эхнатона, о котором уже шла речь. В нем покоились царственные останки фараона-еретика, спешно перенесенные из Тель-эль-Амарны и спрятанные здесь для большей безопасности. Мы имели полное основание утверждать, что эта переноска и погребение на новом месте были осуществлены по повелению самого Тутанхамона, так как здесь сохранилось немало его глиняных печатей.

Располагая всеми этими доказательствами, мы были совершенно уверены, что гробница Тутанхамона еще не обнаружена и что она должна находиться неподалеку от центра Долины. Во всяком случае, независимо от того, удастся нам найти гробницу Тутанхамона или нет, мы решили, что систематическое и исчерпывающее исследование Долины имело шансы увенчаться успехом. Однако в тот момент, когда мы завершали обсуждение наших проектов раскопок на зимний сезон 1914/15 года, разразилась война и на время спутала все наши планы.

В последующие годы военная работа поглощала почти все мое время. Тем не менее, случайные перерывы позволили мне произвести небольшие раскопки.

Так, в феврале 1915 года я завершил расчистку внутренних покоев гробницы Аменхотепа III, частично откопанной в 1799 году Девилье, одним из членов наполеоновской «Египетской комиссии». Позднее раскопками этой гробницы занимался Теодор Девис. В процессе работы мы сделали одно интересное открытие: сохранившиеся в целости неподалеку от входа жертвы закладки, а также предметы, найденные в самой гробнице, свидетельствовали о том, что эта гробница первоначально предназначалась для фараона Тутмоса IV, но в действительности в ней была погребена царица Тии.

В следующем году, когда однажды во время короткого отпуска я приехал в Луксор, мне совершенно неожиданно пришлось принять участие еще в одной работе.

Отсутствие чиновников, призванных на войну, не говоря уже об общем упадке нравов в военное время, естественно, вызвало значительное оживление деятельности туземных грабителей могил. Шайки могильных воров рыскали повсюду.

И вот однажды после обеда по селению разнеслась весть, что в отдаленной и редко посещаемой местности, на западном склоне горы над Долиной, сделана находка. Прослышав об этом, шайка грабителей-конкурентов немедленно вооружилась и бросилась к месту находки. В ожесточенной схватке те, кто нашел гробницу, потерпели поражение и вынуждены были отступить, взывая о мщении. Тогда, чтобы предотвратить дальнейшие столкновения, старейшины селения обратились ко мне с просьбой вмешаться в эту историю. Дело было уже под вечер. Я поспешно собрал немногих своих рабочих, избежавших мобилизации, и, захватив необходимое снаряжение, выступил к месту действия.

Нам пришлось при свете луны совершить подъем более чем на 600 метров по склону горы, нависшему над Курной. Наступила ночь, когда мы добрались до места. Здесь проводник указал мне на конец веревки, которая спускалась круто вниз вдоль скалы. Напрягая слух, можно было расслышать, как внизу копали грабители.

Прежде всего, чтобы отрезать им всякий путь к отступлению, я отвязал их веревку. Затем, как следует укрепив свою, я спустился в расщелину. Должен сказать, что скользить среди ночи вниз по веревке прямо в логово занятых своим делом грабителей – в конечном счете, небольшое удовольствие.

Работало восемь человек, и, когда я достиг дна расщелины, пришлось пережить несколько неприятных минут. Я предложил им выбор – либо немедленно убраться при помощи моей веревки, либо остаться в трещине без всякой веревки вообще. В конце концов, грабители проявили благоразумие и удалились.

Остаток ночи я провел на месте, а когда достаточно рассвело, снова спустился в гробницу для подробного осмотра.

Расположена эта гробница весьма примечательно. Вход в нее был устроен на дне естественной, промытой водой расщелины, которая оканчивалась на 43 метра ниже гребня обрыва. Отсюда до уровня долины оставалось еще 73 метра. Вход был так искусно скрыт, что ни сверху, ни снизу совершенно ничего невозможно было заметить. От входа прямо вглубь скалы вела галерея длиной метров восемнадцать, которая затем поворачивала под прямым углом и после короткого крутого спуска оканчивалась комнатой площадью около шести квадратных метров. Все пространство гробницы от пола до потолка было заполнено щебнем. Могильные воры прорыли сквозь щебень узкий лаз длиной метров тридцать; через него едва-едва можно было протиснуться.

Находка оказалась интересной и могла иметь большое значение. Поэтому я решил расчистить гробницу полностью.

Задача оказалась чрезвычайно трудной: двадцать суток день и ночь, сменяя друг друга, рабочие трудились в тяжелейших условиях. Подход к гробнице сверху не годился, так как спускаться в расщелину по веревке было в лучшем случае небезопасно, а кроме того, для этого предварительно приходилось совершать подъем из долины на скалы. Подступ снизу из долины был предпочтительнее во всех отношениях. На этом варианте мы и остановились, соорудив у входа в гробницу подъемник. При помощи перекинутого через блок каната мы могли теперь подниматься и спускаться. Операция эта не отличалась удобствами, и лично я всегда спускался в особой сетке.

По мере того как работа продвигалась вперед, волнение рабочих возрастало. В столь хорошо замаскированной гробнице наверняка должны были храниться сказочные сокровища! Велико же было их разочарование, когда выяснилось, что эта гробница не только не использовалась для погребения, но даже не была окончена. Единственной ценной вещью, которую мы в ней нашли, оказался большой саркофаг из кристаллического песчаника. Как и гробница, он не был закончен, но высеченная на нем надпись гласила, что он предназначался для царицы Хатшепсут. По-видимому, эта могущественная женщина вначале повелела соорудить гробницу для себя как жены фараона Тутмоса II, однако позднее, когда она сама взошла на трон и стала править страной, ей понадобилась гробница в Долине царей, где покоились другие фараоны. Поэтому старая гробница была заброшена, а настоящую усыпальницу царицы Хатшепсут я действительно нашел в Долине во время раскопок 1903 года. Но лучше бы она не меняла своих первоначальных намерений! В этом тайнике ее мумия имела немало шансов на то, что ее не потревожат, а в Долине – ни одного. Но Хатшепсут хотела быть владыкой – и ее постигла участь владык!

Наша настоящая работа в Долине началась лишь осенью 1917 года. Труднее всего было решить, откуда начинать. Горы щебня, выброшенного во время предшествующих раскопок, загромождали всю поверхность Долины, так что мы даже не имели ни малейшего представления, в каких местах производились раскопки, а в каких нет. Очевидно, единственным разумным выходом из положения было начать систематическую расчистку Долины, чтобы обнажить ее естественную поверхность. Поэтому я предложил лорду Карнарвону приступить к такси расчистке, избрав для начала треугольник, образуемый гробницами Рамсеса II, Мернептаха и Рамсеса VI. Мы надеялись, что гробница Тутанхамона окажется именно на этом участке.

Это было отчаянное предприятие. Здесь все загромождали огромные высокие отвалы переворошенного щебня. Но я имел основания надеяться, что под ним почва осталась нетронутой, и был твердо убежден, что обнаружу здесь гробницу.

За один сезон мы сняли значительную часть верхних слоев на этом участке и, продолжая раскопки, добрались до входа в гробницу Рамсеса VI, где натолкнулись на целый ряд рабочих хижин, стоявших на основании из массы кремневых обломков, что в Долине обычно указывает на близость гробницы. Естественно, что мы стремились продолжать раскопки в том же направлении, но если бы мы это сделали, то всякий доступ к гробнице Рамсеса – одной из самых популярных среди посетителей гробниц в Долине – оказался бы закрытым. Поэтому решено было подождать более благоприятной возможности. В результате единственными нашими находками в тот сезон оказались лишь несколько остраконов[17], хотя и интересных, но отнюдь не исключительных.

Нашу работу на этом участке мы возобновили в сезон 1919/20 года. Прежде всего, для продолжения раскопок необходимо было освободить новое место для свалки щебня. В процессе этой предварительной работы поблизости от входа в гробницу Рамсеса IV было обнаружено несколько мелких предметов из его погребальной утвари.

В тот год мы задумали полностью очистить весь треугольник, о котором уже говорилось, и принялись за дело с довольно значительной партией рабочих.

Когда леди и лорд Карнарвон приехали в марте в Долину, весь щебень верхних наслоений был уже убран, и можно было углубиться в почву, которую считали еще нетронутой раскопками. И вскоре мы убедились в том, что не ошиблись в своих расчетах: мы нашли небольшой тайник с тринадцатью алебастровыми сосудами, на которых стояли имена фараонов Рамсеса II и Мернептаха. Очевидно, это были кувшины из гробницы последнего.

Столь близко к настоящему открытию мы еще никогда не были. Наше возбуждение, естественно, росло. Я помню даже, как леди Карнарвон настаивала, чтобы ей позволили самой выкопать эти сосуды, действительно прекрасные по форме.

За исключением небольшого участка под рабочими хижинами, мы исследовали весь наш треугольник, однако гробницы так и не обнаружили. Я все еще не терял надежды, но пока мы решили оставить это место, чтобы вновь приступить к раскопкам пораньше осенью и завершить их, не причиняя неудобства посетителям. Для следующей попытки была избрана маленькая прилегающая долина, где была расположена гробница Тутмоса III. Это отняло у нас полностью два следующих сезона. Ничего действительно интересного мы не нашли, однако нам удалось сделать интересное археологическое открытие. Гробница, в которой погребен Тутмос III, была обнаружена Лоре в 1898 году. Она была скрыта в расселине скалы в недоступном месте. Но когда мы начали раскопки внизу, в Долине, то натолкнулись на другую недостроенную гробницу, которая, судя по сохранившимся жертвам закладки, предназначалась для того же фараона. Очевидно, когда работы по сооружению этой гробницы уже продвинулись достаточно далеко, сам Тутмос или его архитектор решили, что усыпальницу лучше вырубить повыше, в скале. Там она, разумеется, была в большей безопасности, если только этот довод оказался решающим. Но гораздо вероятнее, что во время одного из проливных дождей, которые изредка выпадают в Луксоре, нижнюю гробницу затопило, и Тутмос решил, что его мумии будет куда удобнее, если ее похоронят где-нибудь повыше.

Неподалеку от этого места, у входа в другую покинутую гробницу, мы нашли жертвы закладки жены Тутмога III, Меритра-Хатшепсут, сестры великой царицы Хатшепсут. Однако является ли это доказательством, что она похоронена здесь? Погребение жены фараона в Долине царей противоречило бы всем обычаям.

Так мы продолжали раскопки в Долине в течение нескольких сезонов. Результаты были самые скудные, и мы уже начали всерьез обсуждать вопрос, стоит ли продолжать работу здесь или лучше попытать счастья в каком-либо более обещающем месте. Были ли мы правы, продолжая работать после стольких лет бесплодных поисков? Я считал, что до тех пор, пока оставался хотя бы один неисследованный клочок, рискнуть стоило. Правда, в Долине можно искать очень долго и найти гораздо меньше, чем где бы то ни было в Египте, зато в случае удачи вы будете вознаграждены сторицей за все долгие годы тяжелого и бесплодного труда.

У нас оставался загроможденный гранитными обломками и рабочими хижинами участок у подножья гробницы Рамсеса VI, и я все еще продолжал суеверно надеяться, что именно в этом уголке Долины мы обнаружим гробницу одного из еще не найденных фараонов, может быть Тутанхамона. Нагромождение обломков определенно указывало, что здесь есть гробница. Поэтому мы решили посвятить последний рабочий сезон в Долине расчистке этого участка, но начать раскопки пораньше, с тем чтобы, если понадобится закрыть доступ к гробнице Рамсеса VI, сделать это в такое время, когда мы причиним посетителям минимум неудобств.

Так мы подошли к последнему сезону наших раскопок 1922/23 года, результаты которого сегодня общеизвестны.

Мы находим гробницу

В истории Долины, как я уже попытался показать в предыдущих главах, не было недостатка в драматических эпизодах. Последнее событие подтвердило эту традицию.

Обстоятельства были таковы. Начался наш последний сезон раскопок в Долине. Шесть сезонов подряд мы вели здесь археологические работы, и сезон проходил за сезоном, не принося результатов. Мы вели раскопки месяцами, трудились с предельным напряжением и не находили ничего. Только археологу знакомо это чувство безнадежной подавленности. Мы уже начали смиряться со своим поражением и готовились оставить Долину, чтобы попытать счастья в другом месте. И в этот момент, едва кирка погрузилась в землю в последней отчаянной попытке, мы сделали открытие, которое превзошло все наши самые смелые мечты. Наверняка во всей истории археологии еще ни один результат не был достигнут в течение всего пяти дней.

Я попытаюсь рассказать, как все произошло. Это будет нелегко, потому что драматическая внезапность первого открытия настолько меня ошеломила, а последующие месяцы были так заполнены всевозможными происшествиями, что у меня не оставалось времени даже на то, чтобы подумать. Может быть, только теперь, излагая все на бумаге, я смогу осознать это событие во всем его значении.

Я приехал в Луксор двадцать восьмого октября. К первому ноября были собраны все рабочие, и можно было приступить к работе.

Предыдущие наши раскопки были приостановлены близ северо-восточного угла гробницы Рамсеса VI. Отсюда я и начал копать траншею в южном направлении. Следует напомнить, что на этом участке стояло несколько примитивных хижин, в которых, по-видимому, жили рабочие, сооружавшие гробницу Рамсеса. Эти хижины, под которыми было около метра наносного грунта, занимали все пространство перед гробницей Рамсеса и далее к югу, где они смыкались с группой таких же хижин на противоположном краю. Долины, обнаруженных Девисом во время его раскопок тайника Эхнатона.

К вечеру третьего ноября мы снесли достаточное для наших исследований число этих хижин, предварительно сняв с них план и отметил их положение, и теперь готовы были убрать находившийся под ними метровый слой грунта. На следующее утро, четвертого ноября, прибыв на место раскопок, я был поражен необычайной тишиной, свидетельствовавшей о том, что работа приостановлена. Я понял, что случилось нечто необыкновенное, и вскоре с радостью услышал: под первой же снятой хижиной обнаружена высеченная в скале ступенька.

Это известие было слишком хорошим, чтобы я мог в него поверить. Однако быстро проведенная дополнительная расчистка убедила меня в том, что мы действительно обнаружили начало высеченного в скальном грунте спуска, который находился на каких-нибудь четыре метра ниже входа в гробницу Рамсеса VI и на такой же глубине от теперешней поверхности Долины. Начало хода напоминало ведущие вглубь лестницы других усыпальниц Долины, и у меня появилась надежда, что мы наконец-то нашли нашу гробницу. Раскопки продолжались лихорадочными темпами весь день и все следующее утро. Однако лишь после полудня пятого ноября мы смогли удалить груду щебня, завалившую вход, и очистить верхнюю часть лестницы со всех четырех сторон.

Теперь стало совершенно ясно, что перед нами был вход в гробницу. Однако горький опыт предыдущих разочарований все еще заставлял нас сомневаться. Оставалась ужасная возможность, подтвержденная нашим опытом в долине Тутмоса III, что это была просто неоконченная гробница, которую недостроили и не использовали. Но и в том случае, если эта гробница была окончена, существовала не менее печальная возможность, что ее полностью разграбили еще в древности.

С другой стороны, могло оказаться и так, что мы обнаружили совершенно нетронутую или только частично разграбленную гробницу. Поэтому я с еле сдерживаемым волнением следил за тем, как ступеньки уходящей вниз лестницы одна за другой появляются перед моими глазами.

Траншея была прорыта в склоне небольшого холмика, и, по мере того как работа продвигалась вперед, западный угол траншеи сначала частично, а затем полностью углубился и в конце концов перешел в наклонную галерею высотой 3,5 метра при ширине 2 метра. После этого работа пошла быстрее. Ступенька обнажалась за ступенькой, и, когда незадолго до захода солнца была расчищена двенадцатая по счету, показалась верхняя часть дверного прохода, заложенного камнями, замурованного и запечатанного.

Запечатанная дверь! Значит, это верно! Наконец-то мы были вознаграждены за все годы терпеливого труда. Насколько я помню, первым моим побуждением было возблагодарить судьбу за то, что моя работа в Долине не осталась бесплодной. С лихорадочно возрастающим возбуждением я начал осматривать оттиски печатей на замурованной двери, чтобы установить, кто покоится в этой гробнице. Но я не нашел имени ее владельца. Единственными разборчивыми оттисками были хорошо известные оттиски печати царского некрополя: шакал и девять пленных.

Тем не менее, две вещи стали для меня совершенно ясны: во-первых, что гробница была сооружена для лица, занимавшего очень высокое положение, – об этом свидетельствовали царские печати; во-вторых, что, по крайней мере, со времен XX династии никто не проникал в обнаруженную гробницу, – этот факт с достаточной очевидностью подтверждался тем, что запечатанная дверь была целиком скрыта рабочими хижинами времен той же династии. Для начала с меня было довольно и этого.

Продолжая осмотр печатей, я заметил в верхней части двери, где кусок известки отвалился, толстую деревянную притолоку. Тогда, чтобы узнать, каким способом замурован дверной проход, я проделал под притолокой маленькое отверстие, как раз такое, что в него можно было просунуть электрический фонарик. За дверью вся галерея до самого потолка оказалась завалена камнями и щебнем, что лишний раз свидетельствовало о том, с какой тщательностью была защищена гробница.

Для меня, как археолога, это был острый момент. После стольких лет сравнительно непродуктивного труда я стоял один, вдали от своих рабочих, на пороге того, что обещало оказаться замечательным открытием. За галереей могло находиться все, буквально все, что угодно, и мне понадобилось исключительное самообладание, чтобы тут же не взломать дверь для дальнейших поисков.

Одно обстоятельство тревожило меня: галерея была слишком маленькой по сравнению с теми, что вели в обычные гробницы Долины. По общему виду ее можно было с уверенностью отнести к XVIII династии. Но кто был здесь погребен? Может быть, с согласия фараона здесь похоронили какого-нибудь знатного вельможу? А может быть, это просто царский тайник, скрытая усыпальница, куда мумию и похоронную утварь перенесли для безопасности? Или это действительно гробница того фараона, которого я искал столько лет?

Я снова самым тщательным образом осмотрел все оттиски печатей. На верхней расчищенной части двери можно было ясно разобрать лишь печати царского некрополя, о которых уже говорилось.

Но если бы я только знал, что немногими сантиметрами ниже сохранился великолепный четкий оттиск печати Тутанхамона, того самого фараона, которого я так стремился найти! Я мог бы после этого спать спокойно и избавить себя от трех недель мучительной неопределенности.

Однако время было уже позднее и быстро темнело. Очень неохотно закрыл я проделанное в двери отверстие и приказал засыпать дверь, чтобы ей ничто не грозило в ночное время. Затем, выбрав самых честных рабочих, которые были взволнованы не меньше меня, и, поручив им охранять гробницу в течение всей ночи, я при свете луны отправился верхом домой вниз по Долине. Конечно, больше всего мне хотелось немедля заняться расчисткой, чтобы выяснить до конца значение этой находки. Но лорд Карнарвон находился в то время в Англии, и простая справедливость требовала, чтобы я отложил дальнейшую работу до его приезда. Приняв такое решение, я отправил ему утром шестого ноября следующую каблограмму: «Наконец сделал в Долине чудесное открытие: обнаружил великолепную гробницу с нетронутыми печатями. Засыпана до вашего приезда. Поздравляю».

Следующей моей задачей было уберечь гробницу от разграбления до тех пор, пока она не будет окончательно вскрыта. Для этого мы снова сравняли траншею с поверхностью долины, а сверху навалили огромную кучу кремневых обломков, из которых были построены хижины рабочих. Вечером того же дня, ровно через сорок восемь часов после того, как мы обнаружили первую ступеньку лестницы, все было закончено. Гробница исчезла. На поверхности не осталось ни малейших следов, словно ее никогда и не было. И по временам мне лишь с трудом удавалось себя убедить, что все это действительно произошло, а не почудилось мне во сне.

Впрочем, на этот счет я вскоре успокоился. В Египте новости распространяются быстро, и через два дня после находки на меня со всех сторон сплошным потоком обрушились поздравления, запросы и предложения помощи. Уже на этой первой стадии работы мне стало ясно, что в одиночку я с ней не справлюсь. Поэтому я известил Коллендера, который при случае не раз мне помогал, и просил его приехать как можно скорее. К моему облегчению, он явился уже на следующий день. Восьмого ноября я получил в ответ на свою каблограмму два сообщения от лорда Карнарвона. В первом он телеграфировал: «Возможно, скоро приеду». Во втором, полученном немного позднее, значилось: «Думаю прибыть Александрию двадцатого».

Мы воспользовались этой почти двухнедельной отсрочкой для всевозможных приготовлений. Нам хотелось, возобновив раскопки, с наименьшей затратой времени выйти из любого положения. В ночь на восемнадцатое ноября я выехал на три дня в Каир. Мне нужно было встретить лорда Карнарвона, а кроме того, сделать ряд необходимых покупок. Двадцать первого я уже снова был в Луксоре. А двадцать третьего в Луксор прибыл лорд Карнарвон со своей дочерью леди Эвелиной Хэрберт, верной его помощницей во всех работах в Египте. Теперь все было готово, и можно было приступить ко второй стадии открытия гробницы. Коллендер потратил целый день на расчистку траншеи от щебня, и на следующее утро мы уже могли беспрепятственно спуститься по лестнице.

Двадцать четвертого ноября после полудня лестница была очищена полностью – все шестнадцать ступенек. Теперь мы могли тщательно осмотреть всю дверь, закрывавшую проход вглубь. На нижней ее части оттиски печатей оказались гораздо яснее, и среди них мы без труда расшифровали многократно повторявшееся имя – Тутанхамон.

Это открытие намного повысило значение нашей находки. Если нами действительно была обнаружена – а мы в этом были почти уверены – гробница призрачного владыки, чье правление совпало с одним из интереснейших периодов во всей истории древнего Египта, то мы могли с полным основанием себя поздравить.

С все возрастающим, насколько это вообще было мыслимо, интересом мы продолжали осмотр замурованного входа. И тут нами впервые овладела тревога. Теперь, когда вся дверь была обнажена, стало очевидно то, что до сих пор оставалось незамеченным: часть замурованного прохода оказалась дважды последовательно вскрытой, а затем вновь заделанной. Ранее обнаруженные печати с шакалом и девятью пленниками стояли на вновь замурованной части стены, в то время как нетронутую нижнюю часть покрывали оттиски печати Тутанхамона, которой и была первоначально запечатана гробница. Следовательно, наши надежды на то, что эта гробница осталась совершенно нетронутой, не оправдались. Грабители побывали в ней, и не один раз. Судя по выстроенным над гробницей хижинам, это были грабители, жившие не позднее правления Рамсеса VI. Однако им не удалось полностью расхитить содержимое гробницы: об этом свидетельствовал тот факт, что дверь была вновь запечатана. Позднее мы установили, что все произошло не позже правления фараона Хоремхеба, то есть через десять-пятнадцать лет после погребения Тутанхамона.

Но вскоре мы обнаружили еще одну находку, поставившую нас в тупик. В самом нижнем слое щебня, покрывавшего лестницу, мы нашли массу черепков и обломков сундуков. На этих обломках стояли имена Эхнатона, Сменхкара и Тутанхамона. Но гораздо хуже было то, что там же мы откопали скарабей Тутмоса III и еще один обломок скарабея с именем Аменхотепа III. Откуда такое смешение имен? По всей видимости, мы имели дело не с гробницей, а скорее с тайником, и на этой стадии раскопок мы все более и более склонялись к мысли, что нами будет найдена самая разнообразная коллекция предметов, принадлежавших фараонам XVIII династии, перенесенная из Тель-аль– Амарны Тутанхамоном и спрятанная в этом безопасном месте.

Печати на входе. Правый оттиск с различимым шакалом сверху упоминает девять луков. Верхняя печать с картушем и тронным именем Тутанхамона

Так обстояли дела вечером двадцать четвертого ноября. На следующий день мы решили взломать запечатанную дверь, поэтому Коллендер приказал плотникам изготовить прочную деревянную решетку, чтобы в этом месте закрыть ею проход. В тот же вечер нас посетил главный инспектор Департамента древностей мистер Энгельбах, который присутствовал при окончательной расчистке от щебня замурованного прохода.

Утром двадцать пятого ноября все оттиски печатей на стене были тщательно зарисованы и сфотографированы. Затем мы начали разбирать дверь. Она состояла из неотесанных камней, закрывавших весь проход от пола до потолка. С внешней стороны камни были покрыты толстым слоем штукатурки, чтобы можно было оттиснуть печати.

Дальше начиналась уходящая вниз, но уже без ступенек, галерея высотой около 2,5 метра и такой ширины, как входная лестница. Сквозь проделанное отверстие я уже раньше разглядел, что вся галерея была забита камнями и щебнем, очевидно оставшимся после постройки. Но и в этой массе камня, точно так же как и на двери, были ясно различимы следы неоднократного вскрытия и последующей заделки гробницы. Нетронутая часть завала состояла из чистых белых осколков, смешанных с пылью, а там, где он был потревожен, виднелся главным образом темный кремень. Стало очевидно, что сквозь первоначальный завал в левом верхнем углу галереи был прорыт неровный тоннель, который оказался как раз напротив проделанного мною отверстия.

Когда расчистили проход, в нижних слоях щебня начали попадаться черепки посуды, глиняные печатки, разбитые и целые алебастровые сосуды, глиняные расписные вазы, множество различных более мелких предметов, а также бурдюки, в которых, по-видимому, приносили воду, когда замуровывали вход. Повсюду виднелись отчетливые следы ограбления, на которые мы подозрительно косились. К ночи нам удалось расчистить довольно значительную часть уходящей вниз галереи, но ни малейшего признака комнаты или другого входа мы не обнаружили.

Следующий день, двадцать шестое ноября, стал днем из всех дней, самым чудесным днем моей жизни. Подобного ему я наверняка больше не увижу. С утра продолжалась расчистка галереи. Работа шла медленно из-за всяких хрупких предметов, попадавшихся в завале. Но вот во второй половине дня, когда мы по наклонной галерее удалились от внешней двери на 10 метров, перед нами оказался второй, замурованный и запечатанный вход, в точности повторявший первый. Лишь оттиски печатей здесь были менее отчетливы, но все равно среди них можно было различить печать Тутанхамона и печать царского некрополя. И здесь так же ясно на штукатурке остались следы взлома и последующей замуровки.

К этому времени мы уже окончательно пришли к убеждению, что наша находка – не гробница, а тайник. Устройство лестницы, входа и обеих дверей слишком явно напоминало нам тайник Эхнатона и Тии, обнаруженный Девисом неподалеку от места наших раскопок. А тот факт, что здесь, как и там, мы повсюду видели печати Тутанхамона, казался нам решающим доказательством правильности нашего предположения. Скоро мы должны были в этом убедиться. Перед нами был запечатанный вход, а за ним – ответ на все наши вопросы.

Медленно, мучительно медленно, как нам казалось, рабочие убирали остатки завала, загромождавшие нижнюю часть входа. Но вот, наконец, вся замурованная дверь перед нами. Решительный момент наступил.

Вход в гробницу

Дрожащими руками я проделал небольшое отверстие в левом верхнем углу замурованной стены. Темнота и пустота, в которую щуп свободно уходил на всю длину, говорили о том, что за этой стеной уже не было завала, как в только что очищенной нами галерее. Опасаясь скопления газа, мы сначала зажгли свечу. Затем, расширив немного отверстие, я просунул в него свечку и заглянул внутрь. Лорд Карнарвон, леди Эвелина и Коллендер, стоя позади меня, с тревогой ожидали приговора.

Сначала я ничего не увидел. Теплый воздух устремился из комнаты наружу, и пламя свечи замигало. Но постепенно, когда глаза освоились с полумраком, детали комнаты начали медленно выплывать из темноты. Здесь были странные фигуры зверей, статуи и золото – всюду мерцало золото! На какой-то миг – этот миг показался, наверное, вечностью тем, кто стоял позади меня, – я буквально онемел от изумления.

Не в силах более сдерживаться, лорд Карнарвон с волнением спросил меня: «Вы что-нибудь видите?» Единственно, что я мог ему ответить, было: «Да, чудесные вещи!» Затем, расширив отверстие настолько, чтобы в него можно было заглянуть вдвоем, мы просунули внутрь электрический фонарь.

Предварительный осмотр

Я полагаю, что большинство археологов не станет скрывать, что они испытывают чувство благоговения, даже замешательства, попадая в покой, много веков назад запертый и запечатанный благочестивыми руками.

На мгновение представление о времени как факторе человеческой жизни теряет всякий смысл. Три, а может быть, и четыре тысячи лет пронеслось с тех пор, как человеческая нога в последний раз ступала по полу, на котором мы стояли, но до сих пор все вокруг напоминало о только что замершей жизни: наполовину наполненный известью ящик у самых дверей, погасшая лампа, отпечатки пальцев на свежей краске, погребальный венок на пороге… Казалось, все это могло быть еще вчера. Самый воздух, сохранившийся здесь в течение десятков столетий, был тем же воздухом, которым дышали те, кто нес мумию к месту ее последнего отдохновения. Время исчезло, стертое множеством интимных деталей, и мы чувствовали себя почти святотатцами.

Это было, пожалуй, первым и наиболее сильным ощущением. Но вслед за ним сразу нахлынула целая волна других – счастье открытия, лихорадочное нетерпение и все подавляющее, порожденное любопытством стремление как можно скорее сломать печати и поднять крышки ларцов. При мысли, что сейчас мы, может быть, перевернем непрочитанную страницу истории или разрешим одну из ее загадок, нас захватила чистая радость исследователей и одновременно – почему бы в этом не признаться? – напряженное ожидание искателей кладов.

Я не знаю, действительно ли все эти мысли и чувства возникли у нас в тот момент или я выдумал их впоследствии. Это мне трудно сказать. Но если в моем рассказе об этом миге и есть отклонения, то объясняются они только тем, что внезапность открытия лишила меня памяти, а совсем не тем, что я хоть в какой-то мере питаю пристрастие к эффектным драматическим концовкам.

Так или иначе, поразительное зрелище, которое предстало перед нами в свете нашего фонаря, было единственным во всей истории археологических раскопок. Читатель может составить о нем некоторое представление по фотографиям. Но эти фотографии были сделаны уже позднее, когда мы вскрыли гробницу и провели в нее электрическое освещение. Поэтому пусть читатель постарается представить себе то, что увидали мы сквозь глазок в замурованной двери.

Луч нашего фонаря – первый луч света, прорезавший трехтысячелетний мрак, – перебегал от одной группы предметов к другой, тщетно пытаясь осветить все сокровища, нагроможденные перед нами. Впечатление было грандиозное, смутное и подавляющее. Не знаю, на что мы надеялись и что рассчитывали увидеть, но в одном я уверен: ни о чем подобном мы даже не мечтали. Перед нами была комната, настоящий музейный зал, как представилось нам, полный всевозможных предметов. Некоторые казались нам известными, другие совершенно ни на что не походили, и все они были навалены один на другой, казалось, в неисчерпаемом изобилии.

Постепенно картина прояснялась, и вскоре мы смогли рассмотреть отдельные предметы. Прежде всего, справа от нас выступили из темноты три больших позолоченных ложа. Мы заметили их давно, но до этого момента отказывались верить своим глазам. Боковыми сторонами каждого ложа служили скульптурные фигуры чудовищных зверей. Их тела, поэтому были неестественно вытянуты во всю длину ложа, зато головы вырезаны с потрясающим реализмом. Вид у них и без того был устрашающий, но когда луч нашего электрического фонаря скользил по их золоченым телам, выхватывая их частями из темноты, а головы чудовищ отбрасывали на стене нелепые гротескные тени, они наводили буквально ужас.

Затем, еще дальше направо, наше внимание привлекли две статуи, две черные скульптуры фараона в полный рост. В золотых передниках и золотых сандалиях, с булавами и посохами в руках, со священными уреями-хранителями на лбу – они стояли друг против друга, словно часовые.

Это были главные предметы, прежде всего бросившиеся нам в глаза. Между ними, вокруг них и над ними громоздилось множество других вещей: сундуки с тончайшей росписью и инкрустацией; алебастровые сосуды, некоторые с прекрасными сквозными узорами; странные черные ковчеги – из открытой дверцы одного из них выглядывала огромная золоченая змея; букеты цветов или листьев; красивые резные кресла; инкрустированный золотом трон; целая гора любопытных белых футляров овальной формы; трости и посохи всевозможных форм и рисунков. Прямо перед нашими глазами на самом пороге комнаты стоял великолепный кубок в форме цветка лотоса из полупрозрачного алебастра. Слева виднелось нагромождение перевернутых колесниц, сверкающих золотом и инкрустациями, а за ними – еще одна портретная статуя фараона.

Таковы были некоторые предметы, находившиеся перед нами. Не ручаюсь, что мы заметили их все в тот момент: возбуждение мешало вести систематический осмотр. Только теперь до наших взбудораженных голов дошла мысль, что среди всего этого нагромождения всевозможных вещей не было ни саркофага, ни каких-либо следов мумии. И вновь стал все тот же вопрос: что мы нашли, гробницу или тайник?

Еще раз осмотрели комнату, приглядываясь ко всему уже с этой точки зрения, и только тут заметили справа между двумя черными статуями-стражами еще одну запечатанную дверь. Все постепенно стало ясно: мы все еще находились лишь в преддверии настоящего открытия. То, что мы видели, было только передней комнатой. За охраняемым замурованным входом должны были находиться другие покои, возможно даже целая анфилада, и в одном из них – это было, вне всякого сомнения – во всем великолепии своего смертного убранства возлежал сам фараон.

Для начала мы видели достаточно. У нас уже начинали кружиться головы при мыслях о задаче, стоящей перед нами. Мы заделали отверстие, заперли деревянную решетку, установленную на месте первой двери, поручили ее охрану нашим помощникам-египтянам и, взобравшись на ослов, затрусили вниз по Долине к своему дому, странно подавленные и погруженные в молчание.

Вечером завязался разговор о дневных событиях. Любопытно было наблюдать, как противоречили друг другу наши мнения о том, что, собственно, мы увидели. Каждый заметил что-нибудь ускользнувшее от внимания всех остальных. А на следующий день мы были поражены тем, что все проглядели огромное количество бросающихся в глаза предметов.

Естественно, что больше всего нас интриговала запечатанная дверь между двумя статуями. Далеко за полночь затянулись споры о том, что могло за ней находиться. Может быть, всего одна комната с царским саркофагом? Это было самое меньшее, на что мы рассчитывали. Но почему только одна комната? Почему не целая анфилада переходов и комнат, как обычно в Долине, ведущая к последнему внутреннему залу, к усыпальнице? Могло быть и так, хотя план нашей гробницы ничем не напоминал другие– погребения. У нас дух захватывало, когда в воображении вставали эти следующие один за другим загроможденные всевозможными предметами покой, подобные тому, который мы видели днем. Но тотчас, же мы вновь вспоминали о грабителях. Удалось ли им проникнуть сквозь третью замурованную дверь? Насколько можно было ее разглядеть на расстоянии, она выглядела совершенно нетронутой. Но если все-таки им это удалось, можем ли мы рассчитывать на то, что мумия фараона сохранилась в целости?

Я думаю, что в ту ночь почти все не спали.

На следующее утро, двадцать седьмого ноября, мы прибыли к месту раскопок с рассветом. В этот день предстояла большая работа. Прежде всего, для продолжения дальнейшего осмотра необходимо было позаботиться о более подходящем освещении, поэтому Коллендер и начал с прокладки проводов, чтобы подключить гробницу к осветительной сети Долины. Пока он занимался своим делом, мы тщательно срисовали оттиски печатей на замурованной двери, а затем полностью разобрали ее. Теперь все было готово. Лорд Карнарвон, леди Эвелина, Коллендер и я вошли в гробницу и приступили к подробному осмотру первой залы, которую в дальнейшем мы называли передней комнатой.

Вечером предыдущего дня я отправил главному инспектору Департамента древностей мистеру Энгельбаху письмо, в котором сообщал о результатах дальнейшей расчистки галереи и просил его приехать для официального осмотра. К несчастью, в тот день он находился по служебным делам в Кене, поэтому вместо него прибыл местный инспектор Ибрагим-эфенди.

При свете наших мощных электрических ламп мы смогли рассмотреть целый ряд вещей, которые накануне были неясны. Теперь мы получили возможность составить более или менее верное представление о нашей находке.

Разумеется, первой заботой была запечатанная дверь между двумя статуями. Здесь нас ожидало разочарование. Издали она выглядела совершенно целой, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что у самого пола в ней была проделана узкая брешь такого размера, что в нее мог протиснуться мальчик или очень худой мужчина. Впоследствии эта брешь была замурована и запечатана.

Итак, мы не были первыми. Могильные воры нас снова опередили, и оставалось только установить, какой ущерб они могли причинить.

Первым нашим естественным побуждением было тут же взломать дверь и выяснить этот вопрос до конца. Но, поступая так, мы тем самым подвергли бы серьезной опасности многие предметы в передней комнате – риск, который мы совершенно не желали брать на себя. Просто убрать эти предметы с дороги мы не могли, потому что, прежде чем хоть одна вещь будет сдвинута с места, совершенно необходимо было набросать общий план и все сфотографировать. Уже одно это требовало немалого времени даже в том случае, если бы у нас были все необходимые принадлежности для немедленного выполнения этой работы. Но их не было, и потому скрепя сердце мы решили отложить вскрытие третьего запечатанного входа до тех пор, пока передняя комната не будет освобождена от всех предметов. Таким образом, мы не только обеспечивали полное научное описание передней комнаты, – а это было нашей обязанностью, но и очищали место для разборки замурованного входа – операции, по меньшей мере, деликатной.

Удовлетворив до некоторой степени свое любопытство относительно запечатанной двери, мы могли теперь вернуться к самой комнате и начать более детальный осмотр находившихся в ней предметов.

Зрелище было бесспорно удивительнейшее. Здесь, в маленькой комнате, лежали горы вещей, любая из которых в обычных условиях привела бы нас в восторг и полностью вознаградила за целый сезон раскопок. Некоторые из них нам были знакомы по образцам, другие были для нас совершенно новыми и непонятными, третьи представляли собой превосходные, полностью сохранившиеся экземпляры предметов, о существовании которых до этого дня мы могли только догадываться, судя по ничтожным обломкам, найденным в гробницах других фараонов.

Однако значение нашей находки определялось не только количеством обнаруженных предметов. Время, к которому относится эта гробница, считается с многих точек зрения одним из интереснейших в истории египетского искусства. Поэтому мы ожидали увидеть немало прекрасных вещей. Но мы совершенно не думали, что многие из этих вещей окажутся до такой степени реалистичными и выразительными. Для нас это было настоящим откровением. Раньше мы и не подозревали о подобных возможностях египетского искусства, но теперь, даже после торопливого предварительного осмотра, стало ясно, что изучение найденного материала произведет если не полную революцию, то, во всяком случае, значительные изменения в наших старых представлениях. Однако это дело будущего. По-настоящему определить истинную художественную ценность найденных вещей мы сможем лишь тогда, когда исследование гробницы закончится и перед глазами полностью предстанет ее содержимое.

Во время осмотра мы сразу же обратили внимание на то, что на всех крупных предметах и на большинстве мелких начертано имя Тутанхамона. Его же имя стояло на печатях внутренней замурованной двери, а за ней должна была находиться его мумия – в этом у нас теперь не оставалось ни малейшего сомнения.

В то время когда мы с волнением подзывали друг друга, переходя от предмета к предмету, было сделано еще одно открытие. Заглянув под одно из трех лож, стоявшее ближе всего к южной стене комнаты, мы увидели в стене небольшой пролом неправильной формы. Здесь оказалась еще одна запечатанная дверь с пробитой грабителями брешью, но в отличие от других эта брешь так и не была заделана. Мы осторожно заползли под ложе, просунули в пролом переносную лампочку, и перед нашими глазами предстала еще одна комната. Она была гораздо меньше: первой, но всевозможные предметы загромождали ее еще больше.

Эта внутренняя комната, которую мы впоследствии назвали боковой, оказалась в таком состоянии, что описать ее попросту невозможно. Переднюю комнату после посещения грабителей хотя бы пытались привести в относительный порядок, но здесь все так и осталось перевернутым вверх дном. Нетрудно было себе представить, что здесь произошло. Один из грабителей – вероятнее всего один, так как в боковой комнате для нескольких вряд ли нашлось бы место, – прополз внутрь и торопливо, однако ничего не пропуская, переворошил здесь все. Он вытряхивал из коробок их содержимое, отбрасывая осмотренные вещи в сторону, в одну кучу, а некоторые предметы передавал сквозь пролом своим сообщникам, чтобы они в передней комнате могли рассмотреть их лучше. Никакое землетрясение не могло бы наделать больших бед, чем один этот вор. Весь пол до последнего сантиметра был настолько загроможден вещами, что трудно было даже представить, с какого конца к ним подступиться. Работа по очистке этого тайника сулила массу трудностей. А пока, даже не пытаясь в него проникнуть, мы ограничились беглым осмотром сквозь пролом.

В боковой комнате оказалось множество прекрасных вещей. По размерам они в основном уступали тем предметам, которые хранились в передней комнате, зато многие из них были тончайшей ручной работы. Некоторые мне особенно запомнились: расписной ларец, с виду такой же красивый, как и тот, что стоял в передней комнате; великолепное кресло из слоновой кости, золота, дерева и тисненой кожи; фаянсовые и алебастровые сосуды изящных очертаний: игорная доска из резной раскрашенной слоновой кости.

Мне кажется, что находка второй комнаты произвела на всех нас отрезвляющее действие. До этого момента нас пожирала горячка волнения, не давая передышки даже на то, чтобы собраться с мыслями. Но сейчас мы, наконец, впервые, начали представлять себе, какая огромная работа предстоит и какую ответственность она налагает.

Наше открытие не было обыкновенной находкой, работу над которой можно было завершить за один сезон раскопок. И вообще археология не знала прецедента, который мог бы нам подсказать, что делать. Случай был совершенно особый, необыкновенный, и какое-то время нам казалось, что задача превышает все человеческие возможности.

Кроме того, величина и значение находки захватили нас врасплох. Мы были абсолютно не подготовлены и не знали, что делать с таким количеством обнаруженных предметов, многие из которых находились в плачевном состоянии: прежде чем прикоснуться к ним, необходимо было подвергнуть их тщательной предохранительной обработке. И вообще, прежде чем хотя бы приступить к расчистке, нужно было проделать множество всевозможных операций: подготовить большой запас консервационных и упаковочных материалов; получить консультацию у специалистов относительно того, как лучше обращаться с отдельными предметами; оборудовать лабораторию – какое-нибудь безопасное укрытое место для обработки, описания и упаковки вещей; составить подробный масштабный план и тщательно сфотографировать все предметы, пока они находятся на своих местах, а для этого необходимо было устроить фотолабораторию.

Таков далеко не полный перечень проблем, которые стали перед нами? Но, разумеется, первое, что предстояло сделать, – это обезопасить гробницу от ограбления. Только тогда мы сможем со спокойной совестью строить планы нашей будущей работы, которая, как мы уже поняли, продлится не один сезон: наверняка два, а возможно, три или четыре.

У входа в галерею уже стояла деревянная решетка, но этого было недостаточно, и я вымерил дверной проход в переднюю комнату, чтобы установить здесь вторую решетку из толстых стальных прутьев. Но пока она не изготовлена и не установлена, – а для того, чтобы ее заказать, и по ряду других причин мне необходимо было съездить в Каир; нам пришлось решиться на то, чтобы еще раз засыпать гробницу.

Тем временем вести о нашей находке распространялись со скоростью лесного пожара. О ней ходили самые невероятные и фантастические слухи. Особой популярностью среди египтян пользовалась история о том, что в Долине якобы приземлились три аэроплана, которые затем улетели в неизвестном направлении, нагруженные сокровищами. Чтобы пресечь по возможности распространение подобных небылиц, мы решили, во-первых, пригласить лорда Олленби, а также других руководителей соответствующих департаментов для осмотра гробницы и, во-вторых, отправить авторитетный отчет о нашей находке в «Таймс».

В соответствии с этим решением двадцать девятого ноября состоялось официальное открытие гробницы, а тридцатого советником Министерства общественных работ Готтенхемом и генеральным директором Службы древностей Пьером Лако был произведен официальный осмотр. При этом был и корреспондент «Таймс» мистер Мертон, который отправил в свою газету отчет, вызвавший у нас на родине немало волнений.

Третьего декабря, забив дверной проход тяжелыми брусьями, мы снова засыпали гробницу, сравняв ее с поверхностью земли. На следующий день лорд Карнарвон и леди Эвелина отбыли в Англию. Их ожидали там дела, и они намеревались вернуться в Египет позднее в этом же сезоне.

А шестого декабря оставив Коллендера стеречь гробницу, я сам выехал в Каир для всевозможных закупок.

Главной моей заботой была стальная решетка. Я заказал ее в первое же утро по приезде и получил заверения, что через шесть дней она будет мне доставлена. Остальные закупки я делал уже менее поспешно. Их было великое множество и самых разнообразных: материалы для фотографий, химикалии, автомобиль, ящики для упаковки, тридцать два рулона коленкора, более тысячи кип ваты и почти столько же рулонов хирургических бинтов. Бинтов и ваты было решено закупить столько, чтобы не испытывать в них недостатка. По мере того как я собирал в Каире все эти запасы, мне становилось все более и более очевидно: чтобы проделать всю работу в гробнице как следует, нам будет необходима помощь, причем довольно основательная. Вопрос стоял о том, к кому обратиться за такой помощью.

Первой и самой неотложной нашей заботой было фотографирование, так как мы ни к чему не могли притронуться до тех пор, пока не будут сделаны подробные фотографические снимки, а снимки должны были быть высшего качества.

Через день или два после моего приезда в Каир я получил поздравительную телеграмму от мистера Лайтгоу, хранителя египетского отдела нью-йоркского «Метрополитен-музеума», производившего по концессии раскопки в Фивах поблизости от нас. В сущности нас разделяла только естественная стена гор. В ответ на поздравления Лайтгоу я довольно робко осведомился, не позволит ли он, хотя бы в случае крайней необходимости, воспользоваться услугами их опытного фотографа мистера Гарри Бертона. Он тотчас же отозвался, и его ответная телеграмма может служить образцом бескорыстного научного сотрудничества: «Буду только рад помочь, чем угодно. Пожалуйста, распоряжайтесь Бертоном или любым другим членом нашей экспедиции».

Это предложение впоследствии было с еще большим великодушием подтверждено советом и директором «Метрополитен-музеума», и, вернувшись в Луксор, я обо всем договорился со своим другом мистером Уинлоком, руководившим нью-йоркскими раскопками. Он взял всю ответственность на себя и не только отпустил в мое распоряжение Бертона, но и позволил двум чертежникам своей экспедиции, мистеру Холлу и мистеру Хаузеру, работать со мной столько, сколько понадобится для снятия крупномасштабного плана с передней комнаты со всем ее содержимым. Кроме них, мною был также приглашен еще один член нью-йоркской экспедиции, руководитель раскопок в пирамидах Лишта мистер Мейс. С согласия мистера Лайтгоу он прислал мне телеграмму с предложением своих услуг. Таким образом, не менее четырех членов нью-йоркской экспедиции провели с нами весь этот сезон или часть его. Без их великодушной помощи мы не смогли бы справиться с огромной работой, которая нам предстояла.

В Каире меня ожидала еще одна удача. Мистер Лукас, директор Химического департамента, до того как уйти в отставку, взял трехмесячный отпуск. Эти три месяца он решил посвятить нашей работе, бескорыстно предоставив в наше распоряжение все свои знания химика. Нечего и говорить о том, что я поспешил тут же принять его предложение. Теперь основное ядро нашей группы было укомплектовано полностью.

В дополнение ко всему этому доктор Алан Гардинер дал согласие ознакомиться со всеми письменными материалами, которые будут обнаружены. И, наконец, неоднократно посещавший нас профессор Брэстед очень помог нам в трудной задаче расшифровки имеющих большое историческое значение оттисков печатей на замурованных дверях.

Около тринадцатого декабря стальная решетка была изготовлена, все необходимые закупки сделаны и я приехал в Луксор. А пятнадцатого декабря все материалы уже были благополучно доставлены в Долину, так как благодаря любезности чиновников египетской железнодорожной службы мне удалось сдать в багаж все грузы сразу и отправить их вместо медленного товарного поезда экспрессом.

Шестнадцатого декабря мы еще раз вскрыли гробницу. Семнадцатого при входе в переднюю комнату была установлена стальная решетка. Мы приготовились к работе. И, наконец, восемнадцатого декабря работа началась по-настоящему.

Бертон сделал пробные снимки в передней комнате, Холл и Хаузер начали вычерчивать план. Через два дня приехал Лукас и тотчас же приступил к опытам, изыскивая наилучший способ сохранения различных предметов.

Двадцать второго декабря после долгих препирательств нам пришлось дать разрешение на посещение гробницы представителям местной и европейской печати, а также некоторым знатным жителям Луксора, которые были обижены тем, что их не пригласили на официальный осмотр. Однако и на этот раз мы ограничили число посетителей до предела, так как уберечь все предметы в тесной комнате было крайне трудно.

Двадцать пятого декабря приехал Мейс, а спустя два дня, когда фотографирование и зарисовка плана достаточно продвинулись, из гробницы был извлечен первый предмет.

Передняя комната

В этой главе мы хотели бы дать подробный обзор предметов, найденных в передней комнате. Читатель составит обо всем гораздо более ясное представление, если мы будем это делать систематически, а не перескакивать с одного на другое и не метаться из угла в угол, как на деле, естественно, поступали мы сами, охваченные горячкой открытия.

Переднюю комнату нельзя назвать большой – в ней всего 8,54 метра. Поэтому, хотя служители некрополя и оставили, посреди комнаты узкий свободный проход, нам приходилось соблюдать предельную осторожность, так как любой неосмотрительный шаг или резкое движение могли причинить непоправимый ущерб одному из окружающих нас хрупких предметов. Прямо перед нами – нам приходилось переступать через него, когда мы входили в комнату, – лежал прекрасный кубок. Он был из чистого полупрозрачного алебастра с двумя ручками в виде лотоса, поддерживающими по две коленопреклоненные фигуры, символизирующие вечность.

Если повернуться от входа сразу направо, перед нами оказывались, во-первых, широкий цилиндрический алебастровый сосуд, затем два погребальных букета из листьев, один прислоненный к стене, другой упавший, а напротив них выдвинутый к середине комнаты деревянный расписной ларец. Его, пожалуй, можно считать одним из ценнейших художественных сокровищ гробницы, и, когда во время первого осмотра мы его увидели, нам стоило большого труда от него оторваться.

Вся внешняя поверхность ларца покрыта тонкой гипсовой грунтовкой, а на нее нанесены раскрашенные рисунки очень тонкой работы: на резной выпуклой крышке – охотничьи сцены, на боковых стенках – картины сражений, на торцовых стенках – изображения фараона в виде льва, попирающего лапами своих врагов.

Но роспись этого ларца замечательна еще и другим. Мотивы изображенных на нем сцен египетские, трактовка тоже египетская, однако у нас создается впечатление, что во всем этом есть что-то чуждое искусству Египта. Объяснить, в чем, собственно, заключается разница, вам не удастся ни за что на свете. Эта роспись невольно напоминает совсем другое, хотя бы тончайшие персидские миниатюры, или вызывает любопытные ассоциации с живописью Беноццо Гоццоли[18], навеянные, по-видимому, веселыми маленькими головками цветов, заполняющими свободное пространство.

В центре изображен фараон на колеснице, охотящийся за дичью пустыни. Можно различить газелей, диких коз, гуанако, диких ослов, страусов и полосатую гиену, которых преследуют охотничьи собаки фараона. Позади колесницы носители опахала, придворные и телохранители. Внизу нарисованы растения пустыни.

Содержимое этого ларца было в чрезвычайном беспорядке. Сверху лежали пара сплетенных из папируса и тростника сандалий и царское одеяние, сплошь расшитое украшениями из бус и золотыми кружочками. Под ними находились другие украшенные одеяния, на одном из которых было нашито три тысячи золотых розеток, а также позолоченный подголовник, три пары отделанных золотом парадных сандалий и прочие самые разнообразные вещи. Это был первый ларец, который мы открыли, и, когда перед нами предстал подобный хаос, когда мы увидели, что все предметы уложены кое-как или, вернее, просто смяты и засунуты в полном беспорядке, мы были весьма обескуражены. Причина этого нам стала вполне ясна лишь позднее, но об этом пойдет речь в следующей главе.

Оставив в стороне несколько небольших и незначительных предметов, мы подошли к северной стене комнаты. В ней находилась соблазнительная запечатанная дверь, по бокам которой, охраняя вход, стояли две деревянные статуи фараона в полный рост, которые мы уже описывали. Даже тогда, когда мы увидели их в первый раз, наполовину заваленные и скрытые другими предметами, эти изваяния производили странное и внушительное впечатление. Теперь, когда они стоят в пустой комнате, где ничто больше не отвлекает внимания, а между ними сквозь пролом в стене виднеется золотой саркофаг, вид их внушает буквально трепет. Первоначально эти статуи были завернуты в льняные покровы, и это должно было еще больше усиливать эффект.

Следует отметить еще одну небезынтересную особенность северной стены. В отличие от других стен комнаты вся ее поверхность покрыта штукатуркой. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это не глухая стена, а просто перегородка.

Отсюда, повернувшись лицом к длинной западной стене, мы видим, что все пространство вдоль нее занято тремя большими ложами, боковые стороны которых образуются фигурами зверей. Ложа представляют собой прелюбопытные образцы, о которых мы знали только по стенной росписи в гробницах. Ни одного настоящего экземпляра такой мебели еще никто не видел. Первое ложе было с львиными головами, второе – с головами коров, третье – с головами какого-то фантастического чудовища, наполовину крокодила, наполовину гиппопотама. Каждое ложе для удобства переноски состояло из четырех частей: рама собственно ложа крепилась скобами и крючками к бокам зверей, а ноги зверей в свою очередь крепились сверху к открытой раме подставки. У каждого ложа по египетскому обычаю есть подножье, а изголовье отсутствует.

На этих ложах, под ними и вокруг них громоздилось множество самых разнообразных более мелких предметов, тесно сложенных один возле другого, а иногда просто сваленных в кучу, как попало. О наиболее интересных из них мы постараемся рассказать.

Здесь, на первом от северной стены ложе с львиными головами, стояла кровать черного дерева с веревочной сеткой. На панели в ногах кровати были вырезаны изображения домашних богов. А на кровати лежала коллекция искусно украшенных посохов, полный колчан стрел и несколько составных луков.

Один из этих луков был оправлен золотом и украшен полосами надписей и животным орнаментом, инкрустированными металлом по дереву, – шедевр ювелирного искусства. Другой двойной составной лук с вырезанными на концах фигурами пленников был устроен таким образом, что затылки пленников служили нарезками для тетивы; каждый раз, когда фараон натягивал лук, он мог тешить себя приятной мыслью, что одновременно душит двух пленников.

Под кроватью на ложе стояли четыре подставки для светильников из золота и бронзы совершенно необычной формы. В одной из них еще сохранился фитиль из скрученных льняных нитей, опущенный нижним концом в чашку для масла. Кроме этих светильников, здесь же стояли прелестные алебастровые сосуды для возлияний, а также сундучок с полуоткрытой крышкой и стенками, украшенными сверкающим бирюзовым фаянсом и золотом.

Как позднее выяснилось в лаборатории, в этом сундучке оказалось множество ценных и интересных вещей, например жреческое одеяние из леопардовой шкуры с нашитыми золотыми и серебряными звездами, причем голова леопарда была вызолочена и украшена цветным стеклом; затем очень крупный и превосходно сделанный скарабей из золота и лазурно-голубого стекла; пряжка, представляющая собой золотую пластинку с изображением охотничьих сцен, чрезвычайно тонкой работы зернью; скипетр из массивного золота и лазурного стекла; красивые цветные воротники и ожерелья из фаянсовых бус и, наконец, связка массивных золотых колец, завязанных в льняной платок (о них еще пойдет речь позднее).

Под ложем, на полу, стоял большой сундук из черного и красного дерева и слоновой кости, чудесно сочетающихся друг с другом. В нем было несколько небольших алебастровых и стеклянных ваз: два черных деревянных ларца, в каждом из которых лежала позолоченная змея-эмблема и символ десятого нома Верхнего Египта – Афродитополя; прелестное креслице с декоративной спинкой из черного дерева, слоновой кости и золота, настолько маленькое, что им мог пользоваться только ребенок; две складные скамеечки на низких ножках, инкрустированные слоновой костью, и алебастровая шкатулка, украшенная резным орнаментом, заполненным красками.

В крышку ларца врезаны синие фаянсовые пластинки, покрытые орнаментом из позолоченного гипса. На боковых стенках начертаны имена фараона изображения уреев, поддерживающих солнечные диски. На крышке – картуши с тронным именем фараона, а на передней стенке изображены эмблемы вечности – иероглифы «хех». Ручки сделаны из фиолетового фаянса с инкрустированными бледно-голубым фаянсом картушами фараона.

Напротив этого ложа отдельно на полу стоял длинный сундук из черного и окрашенного в белый цвет дерева с решетчатой подставкой и крышкой на петлях. Содержимое его было в чрезвычайном беспорядке. Сверху лежали смятые и свернутые рубахи и другие нижние одеяния, зато под ними, на дне сундука, были более или менее аккуратно уложены посохи, луки и большое количество стрел. Металлические наконечники у всех стрел были отломлены и украдены.

Очевидно, сначала в этом сундуке хранились одни посохи; стрелы и луки, в том числе и те, которые оказались на только что описанной нами кровати, а также множество других, разбросанных по всей комнате.

Многие посохи отличаются искусной работой. Один из них оканчивается изогнутой ручкой, на которой вырезаны фигуры двух пленников со связанными руками и переплетенными ногами: африканца, лицо которого сделано из черного дерева, и азиата с лицом, вырезанным из слоновой кости. Этот последний изображен с подлинным реализмом.

На другом посохе весьма эффектно выглядит украшение из мелких чешуек, повторяющих узоры радужных крыльев жуков, а на остальных – рисунок, имитирующий кору различных пород деревьев.

Кроме посохов, здесь же лежал бич из слоновой кости и четыре меры, длиною в локоть.

Чуть левее, между этим ложем и следующим, стоял туалетный столик, и громоздилась целая куча великолепных резных алебастровых сосудов для благовоний.

Алебастровый сосуд для благовоний на подставке в форме табурета. Он украшен эмблемами долголетия и союза двух царств. В ручки вставлены шарики из обсидиана.

Царская чаша для омовений, изваянная из алебастра. Форма чаши передает распустившийся цветок лотоса. Ручки сделаны в виде цветов и бутонов лотоса, поддерживающих статуэтки, эмблемы вечной жизни. На чаше начертаны имена и титулы фараона, а по верхнему ее краю идет надпись следующего содержания: «Да живешь ты, Гор, могучий Бык, прекрасный рождениями, две богини, прекрасные повелениями своими, умиротворяющие обе страны, Гор золотой, увенчанный диадемами, угодный богам, царь Верхнего и Нижнего Египта, повелитель обеих земель Небхепрура, которому дана жизнь. Да живет твое Ка, и да пребудет оно миллионы лет, о возлюбленный Фивами, чей лик обращен в сторону северного ветра, чьи глаза – источник благоденствия».

Алебастровый сосуд для благовоний на фигурной подставке. Ручкам придана форма знака «сто тысяч лет». Связки папируса и лотоса на ручках символизируют союз обеих земель, то есть Верхнего и Нижнего Египта.

Вот все, что касается первого ложа. За ним, прямо напротив входа в комнату, стояло второе ложе с коровьими головами, загроможденное еще больше первого. На этом ложе в шатком равновесии стояла еще одна деревянная кровать, выкрашенная в белый цвет; а на ней чудом держались два стула, вернее табурета, – один плетенный из тростника, поразительно современный как по форме, так и по рисунку, и второй – из слоновой кости и красного дерева.

Под кроватью на раме ложа среди прочих предметов виднелись еще одно белое резное кресло, любопытная круглая шкатулка с инкрустациями из пластинок слоновой кости и черного дерева и два золоченых систра. Эти музыкальные инструменты обыкновенно связывают с Хатор – богиней радости и танца. Правда, у нее есть и другие атрибуты.

Все пространство в центре под ложем занимала груда овальных деревянных футляров, в которых были уложены жареные утки и другие жертвенные яства.

На полу, напротив ложа, стояли два деревянных ларца. На крышке одного из них лежали брошенный здесь воротник и связка колец, широкий табурет, сплетенный из тростника, и другой поменьше, из дерева и камыша.

Содержимое более крупного ларца было весьма интересным и разнообразным. В перечне, начертанном иератикой на его крышке, значилось семнадцать предметов из синего лазурита. Из них в ларце оказалось только шестнадцать ваз для возлияний из синего фаянса, а семнадцатая была найдена позднее в другом углу комнаты. Вместо нее в ларец было небрежно засунуто несколько других фаянсовых чаш; два оправленных по краям в синий фаянс бумеранга из электрона – сплава золота и серебра; прелестный маленький ларчик резной слоновой кости; фильтр для вина из известняка; необычайно искусно сделанные тканые одеяния и большая часть парадного панциря

Этот панцирь, к более подробному описанию, которого нам еще предстоит вернуться в других главах, состоял из нескольких тысяч золотых, стеклянных и фаянсовых деталей. Собранный полностью и хорошо очищенный, он, несомненно, будет единственной в своем роде вещью, когда-либо созданной в Египте.

Между вторым и третьим ложами лежало на боку небрежно брошенное здесь великолепное кресло кедрового дерева с искусной и тонкой резьбой, украшенное золотом.

Это великолепное кедрового дерева кресло украшено чеканным золотом, из которого сделаны крылатый солнечный диск на спинке, угловые скрепы и, шляпки гвоздей. Ножки вырезаны в форме львиных лап, когти которых выточены из слоновой кости; подставки под ними обшиты листовым золотом и бронзой.

И вот мы подходим к третьему ложу. Два чудовищных зверя, разинув пасти и показывая зубы и языки, сделанные из слоновой кости, образуют его боковые стороны. На ложе одиноко стоит большой ларец с округлой крышкой. Рама его – из черного дерева, стенки выкрашены в белый цвет. Этот ларец предназначался для нижней одежды. В нем еще остались кое-какие вещи, полотняные одеяния и тому подобное. Все они сложены и скручены в тугие маленькие свитки, которые мы, когда впервые вошли в гробницу, по ошибке приняли за свитки папирусов.

Под этим ложем стоит еще одно изумительное произведение искусства, пожалуй, самое значительное из до сих пор обнаруженных в гробнице – сплошь обитый золотом, инкрустированный стеклом, фаянсом и цветными камнями трон фараона.

Это великолепное кресло сделано из дерева, обшитого листовым золотом и богато украшенного инкрустациями из разноцветного фаянса, стекла и камней в стиле Амарны. Ножки в форме львиных лап увенчаны львиными головами из чеканного золота, прекрасными в своей простоте. Ручки представляют собой крылатых свившихся в кольцо змей, поддерживающих крыльями картуши фараона. Между подпорками за спинкой расположено шесть уреев в коронах с солнечными дисками. Они сделаны из резного позолоченного дерева с инкрустациями: головы уреев из фиолетового фаянса, короны – из золота и серебра, а солнечные диски – из позолоченного дерева. Сзади на спинке – рельефное изображение папирусов и водяных птиц. Спереди на спинке находится единственное в своем роде инкрустированное изображение фараона и его жены. Утраченные золотые украшения, соединявшие сидение с нижней рамой, представляли собой орнамент из лотосов и папирусов, объединенных центральными изображениями – иероглифом «сема», символизирующим единение Верхнего и Нижнего Египта. Эти золотые украшения были выломаны грабителями, проникшими в гробницу.

Ножки трона в форме кошачьих лап оканчиваются львиными головами – простыми и в то же время очень реалистичными. Ручками служат великолепно изваянные крылатые змеи, увенчанные коронами. Между брусьями, поддерживающими спинку, изгибаются шесть кобр из позолоченного и инкрустированного дерева. Но красой всего трона является, конечно, его спинка. Я могу без малейших колебаний утверждать, что прекраснее этой панели в Египте еще ничего не находили.

На спинке кресла изображен один из залов дворца. Это комната, украшенная по бокам колоннами, увенчанными цветочными гирляндами, фризом из уреев и карнизом с традиционным рисунком. Сквозь отверстие в крыше солнце посылает свои дающие жизнь благословляющие лучи. Сам фараон в непринужденной позе сидит на покрытом подушками троне, небрежно закинув руку за его спинку. Перед ним стоит его жена. У нее тонкая девичья фигура. По-видимому, она помогает фараону заканчивать туалет: в одной руке у нее маленькая ваза с благовониями или умащениями, а другой она нежно умащает плечо мужа или стряхивает каплю благовонной эссенции на его ожерелье. Простая, скромная домашняя сценка, но сколько в ней жизни, чувства, движений.

Краски спинки трона необычайно ярки и эффектны. Лица и обнаженные части тела фараона и его жены сделаны из красной стеклянной пасты, головные уборы – из сверкающего, похожего на бирюзу, фаянса, а их одежда – из серебра, которому время придало изысканный редкий оттенок. Короны и ожерелья и все орнаментальные детали панели инкрустированы разноцветным стеклом и фаянсом, сердоликом, а также совершенно неизвестным сочетанием прозрачных кварцевых пластинок с подкладкой на цветной пасты, очень напоминающим итальянскую стеклянную мозаику. И все это на фоне листового золота, которым обит весь трон.

В первоначальном виде, когда золото и серебро еще не потускнели, этот трон должен был представлять собой поистине ослепительное зрелище – слишком ослепительное для европейцев, привыкших к пасмурным небесам и неопределенным оттенкам. Но сейчас, несколько потускнев от налета на металле, краски трона создают необычайно привлекательное и гармоничное впечатление.

Независимо от художественной ценности этот трон – также важнейший исторический памятник. Украшающие его изображения как бы иллюстрируют политические и религиозные противоречия во время правления Тутанхамона.

Сначала Тутанхамон придерживался концепции, полностью основанной на религии Тель-эль-Амарны с культом солнечного бога Атона. Об этом свидетельствуют человеческие ладони на концах солнечных лучей, изображенных на спинке трона. Однако картуши здесь удивительно сочетаются. На некоторых из них имя Атона стерто и заменено именем Амона, а то время как на других имя Атона сохранилось. По меньшей мере, странно, что предмет со столь явными следами ереси был публично погребен здесь, в твердыне религии Амона. Очевидно, не случайно на этих частях трона сохранились остатки покрывавшей их льняной ткани. По всей видимости, Тутанхамон вернулся к старой религии не вполне по собственному убеждению. Наверное, он решил, что трон слишком ценная вещь, чтобы его уничтожать, и хранил его в одном из самых интимных покоев своего дворца. Но точно так же возможно, что уничтожение имени Атона удовлетворило фанатиков и фараону не приходилось прятать от них свое сокровище. На сиденье трона лежала скамеечка для ног, которая обыкновенно стояла перед троном. Она сделана из позолоченного дерева и темно-синего фаянса с изображениями наверху и на боковых стойках связанных простертых ниц пленников. Таков был повсеместно распространенный на Востоке обычай. «Из твоих врагов я сделаю подножье для ног твоих», – говорится в псалмах, и, разумеется, при случае это общепринятое выражение осуществлялось на деле.

Картер, его ближайший помощник Каллендер и рабочий-египтянин открывают дверцы ковчега

Перед ложем стояли два табурета, один из простого дерева, окрашенный в белый цвет, другой из черного дерева, золота и слоновой кости. Ножки последнего выточены в форме утиных голов, а верх представляет собой имитацию леопардовой шкуры, на которой когти и пятна инкрустированы слоновой костью. Такого совершенного образца подобной работы мы еще никогда не встречали.

За табуретами, у южной стены комнаты, находилось немало других интересных предметов; прежде всего – напоминающий ковчег сундук с двойными дверями, запертыми задвижками из черного дерева. Весь этот сундук полностью обшит толстым листовым золотом, на котором выбит изящный барельеф, с восхитительной наивностью передающий многочисленные эпизоды из повседневной жизни фараона и его жены. Все они подчеркивают дружеский характер отношений между мужем и женой, все исполнены естественной доброжелательности, столь характерной для подлинной Амарнской школы. И не следует удивляться тому, что и здесь вместо имени Атона всюду стоит имя Амона, так как и в этом случае имена были просто изменены.

Внутри ларца стоит маленький пьедестал, свидетельствующий о том, что раньше в нем хранилась статуэтка, возможно золотая и, к сожалению, слишком ценная, чтобы грабители ее не заметили. Там же лежало ожерелье из огромных бусин – золотых, сердоликовых, из зеленого полевою шпата и синего стекла – с большой золотой подвеской, с редким изображением богини-змеи; здесь же мы нашли значительную часть нагрудного панциря, который уже описывали, когда речь шла о другом ларце.

Возле этого ковчега стояла большая статуэтка ушебти[19] фараона из резного вызолоченного и раскрашенного дерева, а немного подальше из-за перевернутого кузова колесницы виднелась другая статуя необычной формы: ее руки были словно отрезаны чуть ниже плеч, а туловище – несколько ниже пояса. Эта статуя точно соответствовала нормальным размерам человека. Она выкрашена в белый цвет, явно имитирующий цвет нижней одежды. Поэтому можно почти с полной уверенностью сказать, что она служила фараону манекеном, на котором примеривались его одеяния, а возможно, и воротники-ожерелья.

В этой же части комнаты стоял еще один ларь для одежды и были разбросаны фрагменты позолоченного балдахина или ковчега необычайно легкой конструкции. Собирать его было очень легко. По-видимому, он служил для путешествий: балдахин возили за фараоном во всех его поездках и по первому же приказу моментально раскладывали, чтобы укрыть фараона от солнца.

Остальную часть южной стены и всю восточную стену до самого входа занимали части разобранных колесниц. Их, по меньшей мере, четыре. Они свалены друг на друга в страшном беспорядке, в каком их оставили грабители, перевернувшие все, чтобы сорвать с колесниц наиболее ценные части покрывавших их золотых украшений. Но в таком разгроме виноваты не только грабители. Дверной проход был слишком узок, чтобы в него могла пройти вся колесница. Поэтому, чтобы внести колесницы в комнату, их оси сознательно перепилили пополам, колеса сняли, свалили в кучу, а оголенные кузова положили отдельно.

Чтобы собрать и реставрировать эти колесницы, нам предстояло преодолеть немалые трудности, но в случае успеха результаты могли оправдать любую затрату времени. Колесницы были сплошь покрыты золотом, каждый сантиметр которого украшали либо чеканные рисунки и сцены, либо инкрустации из цветного стекла и камней. Все деревянные части колесниц хорошо сохранились и почти не нуждались в обработке, что же касается сбруи и других кожаных частей, то здесь дело обстояло иначе. Невыдубленная кожа под действием сырости превратилась в неприглядную черную вязкую массу. К счастью, вся кожаная упряжь была почти сплошь украшена золотыми накладками, и по этим украшениям, которые хорошо сохранились, мы надеялись восстановить все остальное.

Одна из ушебти Тутанхамона.

Позолоченное дерево

Вперемешку с частями колесниц здесь лежало множество самых разнообразных мелких предметов, таких, как алебастровые сосуды, несколько посохов и луков, сандалии, украшенные бусами, и набор из четырех опахал из конского волоса с позолоченными деревянными ручками, оканчивающимися львиными головами.

Итак, мы завершили полный обход передней комнаты. На первый взгляд, мы осмотрели все, но если обратиться к нашим заметкам, то окажется, что в комнате насчитывается шестьсот-семьсот предметов, в, то время как мы не упомянули и сотни. Полное представление об объеме открытия может дать, конечно, лишь законченный каталог, составленный по регистрационным карточкам, но о таком каталоге в данной книге, разумеется, не может быть и речи. Здесь нам придется ограничиться лишь более или менее суммарным описанием важнейших предметов. Их подробное изучение ляжет в основу будущих монографий. А сейчас всякая попытка дать подробный отчет о найденных вещах в любом случае обречена на провал, потому что для этого нужно предварительно проделать огромную восстановительную работу, которая продлится немало месяцев, а может быть, и лет, если обрабатывать материал так, как он того заслуживает.

Не следует также забывать, что до сих пор мы имели дело только с одной передней комнатой. А ведь, кроме нее, есть еще до сих пор совершенно нетронутые внутренние комнаты, где мы надеемся найти такие сокровища, которые превзойдут все, что нами найдено до сих пор.

Мы переносим вещи из передней комнаты

Переноска всевозможных предметов из передней комнаты весьма напоминала игру в гигантские бирюльки. Все вещи здесь были так тесно навалены, что почти ни до одной невозможно было добраться, не рискуя при этом сильно повредить другие. А в отдельных случаях вещи были так неразрывно скучены, что, извлекая из общей груды хоть одну, приходилось сооружать сложную систему подпорок и подставок, чтобы остальные предметы не обрушились.

Наша жизнь в этот период напоминала кошмар. Мы едва передвигались, боясь налететь на какую-нибудь подставку и обрушить всю груду. Во многих случаях никто не мог сказать заранее, достаточно ли этот предмет крепок и не развалится ли он от собственной тяжести. Некоторые вещи прекрасно сохранились и были прочны, как новенькие, зато другие еле держались, и перед нами то и дело возникал вопрос, реставрировать ли их тут же на месте или подождать, пока это можно будет сделать в более подходящих условиях лаборатории. Мы всегда старались работать в лаборатории, но иногда переноска отдельных предметов оказывалась просто немыслимой, так как без предварительной обработки они бы почти наверняка рассыпались.

Взять хотя бы сандалии, расшитые узором из бус. Нитки на них совершенно истлели. Они казались в превосходном состоянии, пока лежали на полу комнаты, но стоило лишь к ним прикоснуться – и единственное, что осталось бы у вас в руках, – это горсть разбросанных, утративших свое назначение бусинок. Это был типичный случай, когда требовалась обработка на месте при помощи спиртовой горелки и парафина. Спустя час-другой, когда парафин затвердел, сандалии уже можно было поднять и обращаться с ними довольно свободно.

Или еще один случай с погребальными букетами. Без предварительной обработки от них просто ничего бы не осталось. Зато после трех-четырех опрыскиваний раствором целлулоида они хорошо вынесли переноску, а затем были упакованы почти без единого повреждения.

В других случаях, особенно когда дело касалось более крупных предметов, мы предпочитали применять в гробнице лишь частичную их обработку, с тем чтобы вещи можно было спокойно донести хотя бы до лаборатории и уже там подвергнуть их более действенным средствам консервации.

Таким образом, каждая вещь ставила перед нами совершенно особую проблему, а иногда, как я уже говорил, только эксперимент позволял решить, как следует поступать в том или ином конкретном случае.

Работа продвигалась медленно, мучительно медленно, и требовала максимального нервного напряжения. Каждый из нас все время ощущал тяжесть страшной ответственности. Это чувство испытывает каждый археолог, если он обладает «археологической совестью». Предметы, которые он находит, принадлежат не только ему, и археолог не имеет права обращаться с ними, как ему заблагорассудится, сберегая то, что понравилось, и, отбрасывая то, что не приглянулось. Эти предметы – дар, переданный прошлым настоящему, в то время как археолог, через чьи руки они проходят, – всего лишь привилегированный посредник. И если сумма сведений, заключенных в этих предметах, уменьшается из-за его небрежности, неловкости или невежества, он сознает, что совершил тягчайшее с точки зрения археологической науки преступление. Уничтожить какое-либо вещественное доказательство легче всего; восстановить же его невозможно. Достаточно из-за усталости, а иной раз из-за спешки оставить без обработки какую-нибудь ничтожную деталь или провести обработку не до конца, на скорую руку, – и вы уже рискуете навсегда упустить ту единственную возможность, которая позволяет обогатить наши знания новым важным фактом.

Большинство людей – среди них, к несчастью, встречаются и археологи – по-видимому, считают, что предмет, купленный у антиквара, имеет такую же ценность, как и найденный на месте раскопок. Они воображают, что по-настоящему изучать вещь можно только тогда, когда она очищена, описана, занесена в каталог под соответствующим номером и выставлена на опрятной музейной витрине. Но это глубочайшее заблуждение. Полевая работа археолога имеет первостепенное значение. Если бы все раскопки велись так, как нужно, сознательно и систематически, мы знали бы о прошлом Египта в два раза больше, чем знаем сейчас, – теперь этот общепризнанный факт не вызывает ни малейших сомнений. В складах наших музеев свалено множество предметов, каждый из которых мог бы дать ценнейшие сведения, если бы только сумел рассказать, где он был найден. В бесчисленных ящиках пылятся груды обломков, из которых можно было бы восстановить предметы целиком, если бы сохранились, хоть какие-то заметки о том, как они были обнаружены.

Учитывая, какая огромная ответственность все время лежит на археологе, ведущем раскопки, нетрудно представить, как чувствовали себя мы сами. Нам посчастливилось найти богатейшую коллекцию предметов эпохи древнего Египта, самую значительную из когда-либо обнаруженных. Теперь мы должны были доказать, что достойны такой удачи.

Нам предстояло преодолеть слишком много препятствий. Опасность ограбления держала нас все время в страхе. Вся округа была полна слухами о сокровищах гробницы. Из уст в уста передавались фантастические рассказы о найденных в ней драгоценностях и золоте. Каждую ночь можно было ожидать нападения с целью ограбления гробницы, и, как показывал опыт прошлого, такие опасения возникали не без основания.

Чтобы предотвратить подобное ограбление, было сделано все возможное. В Долине была организована сложная система дневной и ночной охраны: три группы стражи, каждая из которых находилась в особом подчинении. Это были группы Службы древностей, подразделение солдат, присланное правителем Кене, и, наконец, особая группа стражи, состоявшая из самых надежных работников нашей экспедиции. Кроме того, вход в гробницу закрывался прочной деревянной решеткой, а вход в переднюю комнату – второй решеткой из массивных стальных прутьев. Каждая из них запиралась четырьмя цепными затворами. Во избежание всяких случайностей ключи от замков постоянно находились у одного специально назначенного работника-европейца нашей группы, который никогда с ними не расставался и не имел права передавать их даже своим коллегам хотя бы на самое короткое время. А чтобы уберечься от мелких или случайных краж, мы производили все работы только своими руками.

Не меньшее беспокойство вызывало у нас и состояние многих предметов. Было совершенно очевидно, что сохранность некоторых вещей целиком зависит от нашей осторожности и от тщательности предохранительной обработки, и бывали моменты, когда наши сердца замирали.

Кроме всего этого, у нас были и другие помехи, например посетители, о которых мне придется говорить ниже. Все время, пока мы не завершили работы в передней комнате, наши нервы, не говоря уже о настроении, находились в ужасном состоянии.

Но пока не стоило и думать об окончании работы, которая даже не начиналась. Мы должны были приняться за дело со свежими силами. Нервничать и выходить из себя было просто не время.

Естественно, нашей первой и основной заботой оставалась фотосъемка. Прежде чем что-либо сделать или что-либо сдвинуть с места, необходимо было произвести целую серию панорамных снимков, чтобы запечатлеть общий вид передней комнаты.

Из осветительных приборов мы располагали двумя лампами на подставках мощностью в три тысячи свечей. При помощи этих ламп и производились все фотосъемки в гробнице. Разумеется, приходилось давать довольно продолжительные выдержки, зато получалось благоприятное освещение. Оно даже было лучше, чем отраженный системой зеркал солнечный свет или вспышки магния – два варианта, которые мы могли бы еще избрать. Но последний из них, кроме всего прочего был попросту опасен в тесноте загроможденной комнаты.

К счастью, неподалеку находилась пустая гробница без всяких надписей – обнаруженный Девисом тайник Эхнатона. Мы добились от правительства разрешения использовать эту гробницу как фотолабораторию, и Бертон расположился в ней со своим оборудованием. Это не совсем устраивало нас, но мы готовы были примириться с некоторыми незначительными неудобствами, лишь бы лаборатория находилась под боком. Ведь во время пробных съемок Бертону приходилось то и дело бегать туда и проявлять снимки, не сдвигая с места фотоаппарата. Но даже эти его короткие переходы от гробницы к гробнице были манной небесной для толпы любопытных посетителей, постоянно окружавших раскопки. В течение зимы было много дней, когда это служило для них единственным развлечением.

Когда предварительные фотосъемки закончились, мы сделали следующий шаг. Теперь было необходимо выработать эффективный метод регистрации предметов, находящихся в комнате. Это очень важно для того, чтобы впоследствии можно было составить ясное представление о точном первоначальном расположении той или иной вещи.

Разумеется, каждый предмет или тесно связанная группа предметов получали свой занесенный в каталог номер, который к ним надежно прикреплялся и оставался за ними после того, как их выносили из гробницы. Но этого было недостаточно, так как номер не всегда указывал на положение предмета. Поэтому по мере возможности номера прикреплялись в строго определенном порядке: начиная от входной двери, они шли по окружности комнаты, постепенно повышаясь. Однако многие предметы, которые пока оставались скрытыми и обнаруживались лишь по мере расчистки передней комнаты, нам приходилось нумеровать, отступая от принятой очередности. Чтобы избежать путаницы, мы решили прикреплять к каждому предмету печатный номерок и фотографировать все вещи небольшими группами. Каждый такой номерок был ясно виден хотя бы на одной из фотографий, так что, размножив снимки, мы могли в наших картотеках рядом с описанием предметов поместить фотоснимок, который тут же определял его точное положение в гробнице.

Все было хорошо, если говорить о том, как шли дела в самой гробнице. Зато вне ее нам еще предстояло разрешить немало сложных проблем. Например, необходимо было найти подходящее помещение для хранения извлекаемых из гробницы предметов и работы над ними. Такое помещение обязательно должно было отвечать трем требованиям.

Во-первых, необходимо, чтобы оно было достаточно просторным. Нам придется упаковывать в нем ящики, вести записи, производить обмеры, заниматься реставрационной работой, делать опыты со всевозможными консервационными материалами, не говоря уже о том, что нам понадобятся большие удобные столы и, наконец, просто место для хранения вещей.

Во-вторых, в этом помещении мы должны были чувствовать себя в безопасности от воров, потому что, по мере того как предметы будут переправляться из гробницы в лабораторию, последняя станет для грабителей такой же приманкой, как прежде гробница.

И последнее, третье: нам необходимо было уединение. На первый взгляд может показаться, что это условие не так уж важно по сравнению с двумя предыдущими, однако мы предвидели – а события зимних дней подтвердили нашу правоту, – что до тех пор, пока мы находимся в излюбленных посетителями местах, на нас, будут смотреть, как на бесплатное зрелище, и мы не сможем ничего делать.

Эту проблему нам удалось своевременно разрешить, добившись от правительства согласия на использование гробницы Сети II, отмеченной в каталоге Долины под № 15. Во всяком случае, она полностью соответствовала третьему условию. Туристы обычно не заглядывают в эту гробницу. Она расположена в стороне, в самом дальнем углу Долины, и это вполне нас устраивало. Других гробниц поблизости нет, так что мы могли, никого не стесняя, преградить посторонним доступ к прилегающей площадке и обеспечить себе полную изолированность.

У этой гробницы были и другие достоинства. Например, нависающие над нею скалы так хорошо ее прикрывали, что солнце никогда не достигало входа и внутри гробницы даже в самые жаркие летние дни было относительно прохладно.

Кроме того, перед гробницей была открытая площадка, которую мы впоследствии использовали как фотостудию для съемок при естественном освещении и как место для хранения лесоматериалов. Правда, с точки зрения рабочей площади мы были немного стеснены, так как гробница была настолько узкой и длинной, что все приходилось делать в близлежащей к входу части; дальний ее конец служил нам только как складское помещение. Был у нее и другой недостаток: она находилась довольно далеко от места раскопок. Но все это – незначительные пороки по сравнению с преимуществами, которые давала гробница Сети II. Места в ней хватало, чувствовали мы себя здесь, как дома, а безопасность нам обеспечивала запирающаяся на множество замков стальная решетка общим весом полторы тонны.

Следует напомнить читателю еще об одной особенности нашей лабораторной работы. Сто шестьдесят километров отделяло нас от большого города, и, если бы нам не хватило консервационных материалов, пришлось бы ждать долгое время, пока прибудут новые запасы. Каирские магазины поставили нам почти все, в чем мы нуждались, однако, чтобы раздобыть необходимое количество некоторых химикалий, нам пришлось еще до окончания зимы опустошить все склады Каира, а другие вещи первой необходимости мы могли получить только из Англии. Обо всем этом приходилось заботиться и думать заранее, чтобы не оказаться на мели и не приостанавливать работу.

Наконец, двадцать седьмого декабря все приготовления закончились, и мы были готовы приступить к извлечению предметов из гробницы. Для этого мы разделили обязанности. Первым шел Бертон, фотографируя группы пронумерованных предметов. За ним Холл и Хаузер наносили на масштабный план комнаты каждую вещь в трех проекциях. Коллендер и я делали предварительные описания, очищали предметы и следили за их переноской в лабораторию. А здесь их принимали Мейс и Лукас, которые подробно описывали все и занимались консервационной обработкой и реставрацией вещей.

Первый предмет, который мы извлекли из гробницы, был расписной деревянный сундук. Затем, двигаясь с севера на юг и таким образом отдаляя черный день, когда нам пришлось разбирать запутанные нагромождения колесниц, мы постепенно очистили большие ложа со звериными головами от наваленных на них предметов. Сдвинув какую-либо вещь с места, мы укладывали ее на деревянные носилки с мягкой обивкой и надежно привязывали веревками. Чтобы не прикасаться к вещам лишний раз, таких носилок было изготовлено много. Обычно они так и оставались с одним и тем же предметом и больше уже не использовались.

Время от времени, чаще всего раз в день, когда таких носилок с вещами накапливалось достаточное число, – мы отправляли всю партию под охраной в лабораторию. Именно этого момента и ожидали зеваки, толпившиеся вокруг гробницы. Появлялись на свет блокноты, отовсюду слышалось «кли-кли-кли» – щелканье аппаратов, и приходилось расчищать дорогу, чтобы пробраться сквозь эту толпу. Я думаю, что с тех пор, как изобрели фотоаппарат, никогда еще в Долине столько не фотографировали, как прошлой зимой. Однажды нам в лаборатории понадобился для опытов кусок старого полотна с мумии. Его отправили на носилках, и пока этот обрывок добрался до нас, он был сфотографирован восемь раз!

Транспортировка ценностей по временной железной дороге

Извлекать и переносить небольшие предметы было сравнительно несложно, однако когда дело дошло до колесниц и лож с фигурами зверей, все пошло по-другому. Каждое ложе состояло из четырех частей: двух сторон с изображениями зверей, собственно ложа и подставки, к которой были прикреплены шипами ноги скульптурных фигур. Эти ложа были явно слишком широки, чтобы пройти сквозь узкий вход. Должно быть, их внесли в гробницу по частям и уже здесь снова собрали. На это указывали, в частности, полоски нового золота в местах соединений.

Было ясно: чтобы вынести ложа из гробницы, придется их снова разобрать. Это было нелегким делом, так как по прошествии трех тысяч лет бронзовые шипы, разумеется, засели в пазах намертво и не поддавались никаким усилиям.

В конечном счете, все-таки удалось разобрать ложа на части, не причинив им почти никаких повреждений, однако для этого нам пришлось трудиться впятером. Двое поддерживали ложе в середине, двое следили за скульптурами зверей, а пятый, действуя снизу ломом, высвобождал шипы один за другим.

Но даже после того как ложа были разобраны, оказалось, что боковые части с изображениями зверей еле-еле пройдут сквозь проход. Обращаться с ними приходилось крайне осторожно. Тем не менее, мы подняли все ложа из подземелья без происшествий и сразу упаковали их в специальные ящики, стоявшие наготове у входа в гробницу.

Труднее всего было вынести колесницы.

Мы нашли их в очень плачевном состоянии; очевидно, это был результат грубого обращения. Они были слишком широкими, и внести их в гробницу целиком, вероятно, с самого начала не представлялось возможным. Поэтому с них сняли колеса и отпилили с одного конца оси. Затем, очевидно, их сдвинули с места грабители, а при уборке гробницы отдельные части колесниц были просто свалены в кучу.

Конструкция египетских колесниц очень хрупкая, так что после всех этих пертурбаций работать с ними было чрезвычайно трудно. Дело осложнялось еще и тем, что часть сбруи была изготовлена из необработанной кожи, которая со временем, под влиянием сырости, быстро превращается в клейкую массу, что в данном случае и произошло. Черная липкая масса, бывшая некогда сбруей, растеклась повсюду и покрыла пятнами не только части колесниц, но и другие предметы, не имеющие с колесницами ничего общего. Почти всюду кожа истлела полностью, но, к счастью, как я уже говорил, сохранились покрывавшие ее золотые украшения, которые помогли нам при восстановлении сбруи.

Разборка предметов в передней комнате заняла в общей сложности семь недель, и мы были бесконечно рады, когда эта работа окончилась без всяких несчастных случаев. Впрочем, однажды мы натерпелись страху. В течение двух-трех дней все небо было затянуто черными тучами и казалось, вот-вот разразится один из тех свирепых ливней, которые время от времени обрушиваются на Фивы. В таких случаях ливень переходит в бурю, и, если она тотчас же не проносится, вся Долина превращается в разъяренный поток. В таких условиях никакая сила на земле не спасла бы нашу гробницу от затопления. Но, к счастью, хотя где-то в окрестностях и разразился настоящий потоп, мы отделались всего несколькими каплями дождя.

Публикация в одной из американских газет 1922 года

Некоторые корреспонденты сочиняли совершенно фантастические статьи по поводу этого грозившего нам наводнения. В результате этих сообщений и других преувеличенных слухов мы получили весьма загадочную каблограмму, очевидно посланную каким-нибудь ярым последователем оккультных наук. В ней значилось: «В случае опасности в будущем лейте на порог вино, мед и молоко».

К сожалению, у нас не было ни вина, ни меда, поэтому мы просто не смогли бы выполнить это предписание. Несмотря на такую небрежность с нашей стороны, мы, тем не менее, избежали опасностей в будущем. По-видимому, кто-то исполнил этот ритуал вместо нас.

Во время разборки предметов мы, естественно, собрали немало фактов о том, как произошло в свое время ограбление гробницы. Здесь, пожалуй, будет уместно изложить результаты, к которым мы пришли.

Прежде всего, благодаря печатям внешней двери мы установили, что ограбление произошло всего через несколько лет после погребения фараона. Точно так же мы узнали, что грабители побывали в гробнице, по крайней мере, дважды. На ступеньках лестницы и на полу галереи, идущей от входа, валялись обломки разбитых и сломанных предметов, говорящие о том, что в момент первой попытки ограбить усыпальницу проход между внешней и внутренней запечатанными дверями не был ничем завален. Поэтому, как я понимаю, первая попытка проникнуть в гробницу была предпринята, по-видимому, вскоре после окончания погребальной церемонии.

После этого вся галерея была завалена камнями и щебнем, и во второй раз грабителям пришлось прорывать сквозь завал узкий лаз в верхнем левом углу прохода. В этот последний раз воры проникли во все помещения гробницы, однако проделанное ими отверстие было настолько узким, что они смогли унести лишь небольшие предметы.

Теперь несколько слов о том ущербе, который грабители нанесли содержимому гробницы. Начать хотя бы с того разительного контраста, который представляли собой передняя и боковая комнаты. В боковой комнате, как мы уже говорили в предшествующей главе, все было настолько разворочено, что на полу не осталось буквально ни одного свободного местечка. Было ясно, что грабители перевернули здесь все вверх ногами и комната так и осталась в этом хаотичном состоянии.

Отверстие в стене в кладовую, проделанное ворами.

На переднем плане – царское ложе

С передней комнатой дело обстояло иначе. Правда, здесь также царил известный беспорядок, но в нем была некая закономерность, и если бы не явные следы ограбления, такие, как пробитый в завале лаз и вновь запечатанные двери, то, по первому впечатлению, можно было бы подумать, что эта комната никогда не подвергалась ограблению и что этот беспорядок объясняется просто присущей людям Востока небрежностью.

Однако когда мы приступили к разборке вещей, нам тотчас же стало ясно, что сравнительная аккуратность их расположения объясняется только тем, что комнату спешно прибрали: грабители перед этим поработали здесь точно так же, как и в боковой комнате. Части отдельных предметов оказались разбросанными по разным углам; вещи, которые должны были находиться в ларцах, лежали на полу и на ложах; на крышке одного сундука валялся хотя и скомканный, однако совершенно целый воротник; позади колесниц, в совершенно недоступном месте, лежала крышка от ларца, в то время как сам ларец оказался на другом конце комнаты, вблизи внутренней двери Грабители, вне всякого сомнения, перевернули здесь все точно так же, как в боковой комнате, но после них пришел кто-то другой и снова прибрал переднюю комнату.

Позднее, когда мы начали разбирать содержимое ларей, то обнаружили еще более существенные доказательства ограбления. Один из ларей – длинный, белый, стоявший в северном конце комнаты, был наполовину заполнен посохами, стрелами и луками, а сверху был туго набит разными принадлежностями нижнего одеяния фараона. Кроме того, все металлические наконечники стрел оказались обломанными и многие из них мы нашли на полу. Другие посохи и луки, явно из того же сундука, также были разбросаны по всей комнате.

В другом сундуке оказалось множество украшенных одеяний, скомканных и засунутых как попало, а между ними – несколько пар сандалий. Этот сундук был набит так плотно, что металлический язычок одной сандалии проткнул насквозь ее кожаную подошву и вонзился в другую сандалию, которая лежала снизу.

В третьем ларце на фаянсовые сосуды для возлияний были навалены разнообразные ювелирные украшения и изящные статуэтки.

И, наоборот, другие ларцы и сундуки оказались наполовину пустыми или заполненными лишь обрывками и частями всевозможных одеяний.

Все это довольно наглядно свидетельствовало о том, что подобный хаос был создан поспешной укладкой, которая не имела ничего общего с первоначальной упаковкой вещей. На крышках многих сундуков и ларцов сохранились маленькие аккуратные таблички, в которых перечислялись хранящиеся здесь вещи. Однако только в одном случае содержимое ларца в какой-то степени совпало с описью на табличке. На табличке значилось: «семнадцать неизвестных предметов цвета лазурита». В сундуке оказалось шестнадцать сосудов для возлияний из синего фаянса. Семнадцатый сосуд мы нашли немного поодаль, на полу.

Со временем, в конечной стадии изучения материала, эти таблички сыграют немалую роль. Благодаря им мы сможем во многих случаях определить, какие предметы первоначально были уложены в те или иные ларцы, и, таким образом, будем знать точно, что из вещей утрачено.

Но самым веским вещественным доказательством ограбления остается все же прекрасное одеяние из фаянса и золота, представляющее собой парадный панцирь с воротником. Большая часть этого убранства была найдена в сундуке с фаянсовыми сосудами, о которых только что шла речь; нагрудник и половина воротника оказались в маленьком золотом ковчеге; отдельные обрывки мы обнаружили в ряде других ларцов, а некоторые детали были просто рассыпаны по всему полу. Нет никакой возможности установить, в каком из ларцов хранился этот набор и вообще хранился ли он в одном из этих ларцов. Вполне возможно, что грабители извлекли это украшение из внутренних покоев гробницы, чтобы разглядеть на свету в передней комнате, и здесь намеренно разорвали его на части.

Факты, которыми мы сейчас располагаем, позволяют нам восстановить события во всей их последовательности.

Прежде всего, грабители проломили в левом верхнем углу замурованного и запечатанного входа небольшое отверстие, достаточно широкое, чтобы человек мог в него проникнуть. Затем они начали прорывать проход сквозь завал. Им приходилось рыть поочередно, передавая назад по цепи крупные камни и корзины со щебнем. За семь-восемь часов работы они должны были пройти всю галерею и подойти к внутренней запечатанной двери. Второй пролом – и грабители очутились в передней комнате. Здесь в полумраке начались лихорадочные поиски добычи.

Разумеется, грабители искали золото, но золото в удобном для переноски виде. Можно представить, как они бесновались, видя вокруг себя мерцающие блики драгоценного металла, покрывающего такие предметы, которые они не могли унести, и сорвать с которых золото не было времени. К тому же тусклый свет то и дело вводил их в заблуждение, заставляя принимать подделки за драгоценности: они хватали вещь, думая, что она из чистого литого золота, однако при внимательном рассмотрении оказывалось, что это всего лишь позолоченная деревяшка, которую они презрительно отбрасывали в сторону.

С ларцами и сундуками грабители обращались бесцеремонно. Один за другим они вытаскивали их на середину комнаты и переворачивали, вытряхивая содержимое прямо на пол. Мы никогда не узнаем, какие ценности они там нашли и унесли с собой, однако мы можем сказать, что воры очень торопились и искали не слишком внимательно, так как проглядели много предметов из массивного золота. Но, с другой стороны, мы знаем наверняка, что они унесли из гробницы одну очень ценную вещь. Внутри маленького золотого ковчега сохранился вызолоченный деревянный пьедестал для статуэтки, на котором до сих пор видны оттиски ног стоявшего на нем изваяния. Статуэтка исчезла. Скорее всего, она была отлита из золота и, возможно, походила на золотое изваяние Тутмоса III в образе Амона из коллекции лорда Карнарвона.

Затем, когда вся передняя комната была обыскана, воры обратили внимание на боковую. Пробив в замурованном входе лаз как раз такой ширины, чтобы можно было проползти внутрь, они и здесь перевернули и перетряхнули все вещи так же основательно, как и в передней комнате.

После этого – вряд ли раньше – грабители приступили к самой усыпальнице. В запечатанном дверном проходе, отделявшем усыпальницу от передней комнаты, они пробили совсем небольшую брешь. Какой урон они причинили усыпальнице, – об этом мы пока еще ничего не знаем. Сейчас можно только сказать, что, по-видимому, он не так значителен, как в двух первых комнатах. Очевидно, именно в этот момент грабителям помешали. Сохранилось даже одно весьма любопытное вещественное доказательство, подтверждающее такое предположение.

Возможно, читатель помнит, что, описывая в предыдущей главе переднюю комнату, мы упоминали о найденной в одном из сундуков горсти массивных золотых колец, завернутых в кусок ткани. Именно такого рода вещи должны были привлечь внимание воров: во-первых, кольца были действительно очень ценными, а во-вторых, их можно было легко спрятать.

В то же время каждый, кто бывал в Египте, вспомнит такую сцену: когда даешь деньги феллаху, он обычно распускает край своей чалмы, кладет в него монету, скручивает его два-три раза, а затем для большей уверенности завязывает образовавшийся жгут узлом. Так вот, золотые кольца были спрятаны именно таким способом – точно так же положены в материю, точно так же завернуты и точно так же завязаны в узел. Сделать это бесспорно мог только вор. Правда, для этого он воспользовался не своей чалмой – в те времена феллахи чалмы не носили, – а одной из перевязей фараона, которую он подобрал тут же в гробнице и в которой хотел унести свою добычу.

Как же случилось, что драгоценная связка колец осталась в гробнице? Почему грабители их не унесли? По рассеянности? Такую вещь вор мог забыть лишь, в крайнем случае, из-за какой-нибудь неожиданности. Но кольца не настолько тяжелы, чтобы затруднить бегство, каким бы поспешным оно ни было. Остается только предположить, что грабители были захвачены в ловушку в самой гробнице или пойманы во время бегства, во всяком случае, схвачены с некоторой долей добычи. Если все действительно так и произошло, то это полностью объясняет наличие в гробнице некоторых драгоценных украшений и золотых вещей, слишком крупных, чтобы их можно было не заметить, и слишком ценных, чтобы вор ими пренебрег.

Так или иначе, о совершенном ограблении стало известно чиновникам, отвечавшим за сохранность гробницы. Они вошли в гробницу, чтобы осмотреть ее и привести в порядок. По неизвестным причинам они торопились при этом не меньше воров, и вся их работа была выполнена самым жалким образом. В боковой комнате они вообще ничего не сделали и даже не замуровали пролом. В передней комнате чиновники подобрали небольшие предметы, устилавшие весь пол, связали их вместе и буквально запихнули – я не нахожу другого слова – обратно в ларцы и сундуки, не пытаясь рассортировать и не заботясь о том, попадут ли вещи туда, где они лежали раньше. Некоторые сундуки были набиты битком, другие, наоборот, оказались полупустыми, а на одном из лож так и остались два больших узла из одеяний, в которых были завернуты самые разнообразные предметы.

Неубранными оказались не только мелкие вещи. Посохи, луки и стрелы тоже были разбросаны в беспорядке, на крышке одного сундука лежал скомканный воротник с подвесками и связка фаянсовых колец, а на полу комнаты валялись хрупкие, расшитые бусами сандалии – одна в одном, а другая в другом углу комнаты.

Что касается крупных предметов, то они были небрежно прислонены к стенам или просто навалены один на другой. Здесь не чувствовалось ни малейшего почтения ни к вещам, ни к фараону, которому они принадлежали. Остается только удивляться, кому вообще нужна была такая уборка, если только можно ее так назвать.

Зато нам придется отдать должное этим служителям некрополя в другом отношении. Они не утаили и не похитили ничего из вещей, хотя легко могли бы это сделать. В этом мы можем быть почти уверены, так как они уложили обратно множество весьма ценных небольших предметов, украсть которые не составляло труда.

Когда с уборкой передней комнаты было покончено – во всяком случае, по мнению служителей, – они заделали отверстие, ведущее в усыпальницу, замуровали его и снова запечатали печатями царского некрополя. После этого они замуровали и запечатали пролом в переднюю комнату, затем, отступая назад, снова заполнили камнем прорытый грабителями сквозь галерею лаз и, наконец, заделали внешний вход. Что было сделано впоследствии для предотвращения новых ограблений, – мы не знаем. Возможно, что вход в гробницу завалили и сравняли с землей. В течение ближайших лет сохранность гробницы объяснялась, по-видимому, устойчивым политическим положением в стране, но позднее ее охраняло от разграбления только то, что о ней все забыли. Поэтому вполне вероятно, что, с тех пор как гробница была замурована вторично и до того дня, когда мы ее нашли, ни одна человеческая рука не прикасалась к печатям на дверях гробницы.

Посетители и пресса

Для большинства из нас археологическая работа в условиях всеобщего интереса к исследованию была совершенно новым и непривычным делом. В прошлом мы довольно успешно справлялись со своими задачами, поскольку были в этом заинтересованы сами. Однако от других мы никогда не ожидали ничего, кроме снисходительно-вежливого равнодушия. И вдруг оказалось, что нашей работой интересуется весь мир! Причем внимание ко всем мелочам нашего открытия оказалось так велико, что в Долину были посланы высокооплачиваемые специальные корреспонденты, чтобы, интервьюировать нас, описывать каждое наше движение и, притаившись за углом, выслеживать наши «тайны».

Как я уже сказал, это нас весьма удивляло – чтобы не сказать поражало, – и время от времени мы задавали себе вопрос, как и отчего, собственно, все это случилось. Однако сколько бы мы ни вопрошали, вряд ли кто-либо из нас смог бы на этот вопрос ответить точно. Можно было подумать, что к тому времени, когда мы нашли гробницу, читающая публика просто устала от всяких конференций, мандатов и репараций и готова была ухватиться за любую новую тему для разговоров. Кроме того, уже самая мысль о погребенных сокровищах для большинства таит в себе нечто привлекательное. Во всяком случае, по той или иной причине – или по нескольким причинам сразу – после появления в «Таймс» первых сообщений о нашем открытии уже ничто на земле не могло нас избавить от света гласности. С этим мы ничего не могли сделать, оставалось только примириться.

Вскоре, однако, возникшие затруднения стали для нас совершенно очевидны. Со всех частей света посыпались телеграммы, а за ними, через одну-две недели, хлынул поток писем, который с тех пор не прерывался. Среди них попадались прелюбопытные образчики эпистолярной литературы. Здесь было все, начиная с поздравлений и кончая предложениями любой помощи – от составления планов гробницы до камердинерских услуг. Многие обращались с просьбой прислать им хоть какой-нибудь сувенир, хотя бы несколько песчинок из гробницы, – эти люди были бы бесконечно признательны даже за такой дар. Киностудии сулили бешеные суммы за съемки и право скопировать модели одеяний; кто-то прислал рецепты наиболее верных способов сохранения антикварных вещей; кто-то советовал, как лучше всего бороться со злыми духами и со стихиями; на нас сыпались всякие газетные вырезки, брошюры, претендующие на юмор сообщения, яростные обвинения в святотатстве, претензии на родство: «Вы наверняка наш кузен, который жил в 1893 году в Кэмбервелле и о котором мы до последнего времени ничего не знаем» – и так далее. Подобного рода бестолковые послания мы получали весь зимний период по десять-пятнадцать в день. Их набрался целый мешок, и, если бы у кого-нибудь нашлось достаточно времени, по ним можно было бы провести интереснейшее психологическое исследование. Попробуйте, например, догадаться, что представляет собой человек, который торжественно вопрошает нас, проливает ли находка гробницы свет на зверства бельгийцев в Бельгийском Конго!

Затем появились наши друзья-корреспонденты, заполонившие всю Долину. Они употребили все свои таланты, которые были весьма значительны, на то, чтобы лишить нас последних иллюзий отшельничества и уединения. Разумеется, это было их работой, но они делали свое дело довольно бесцеремонно. Каждый из них старался заполучить ежедневную информацию именно для себя и для своей газеты. Поэтому мы испытали истинное облегчение, когда узнали, что лорд Карнарвон решил передавать все сведения, предназначенные для печати, в одну газету – «Таймс».

Другим и, пожалуй, наиболее печальным следствием нашей известности оказалась какая-то роковая притягательная сила гробницы, привлекавшая к ней всевозможных посетителей. Мы ничего не пытались скрывать и не имели ничего против посетителей как таковых. По правде говоря, нет ничего приятнее, как показывать свою работу людям, которые могут ее оценить.

Но вскоре мы оказались в таком положении, что стало ясно: если ничто не остановит этого паломничества, нам останется только прекратить всякую работу и на весь зимний сезон превратиться в гидов, потому что Долина вступила как бы в новый период своей истории. Конечно, туристы приезжали сюда и раньше, но до сих пор это делалось только с серьезными намерениями, а теперь они начали приезжать сюда, как на пикник. Раньше туристы, вооружившись путеводителями, прилежно осматривали те или иные гробницы, число которых зависело от времени, имевшегося в их распоряжении, или от прихоти проводника, затем наскоро закусывали и спешили дальше, к каким-нибудь новым достопримечательностям.

Но в эту зиму никто не считался, ни со временем, ни с проводниками. Большинство обычно посещаемых туристами мест пустовало. Гробница притягивала всех, как магнит.

С самого раннего утра начинались эти паломничества. Туристы приезжали на ослах, в закрытых повозках, в колясках, запряженных парой, и располагались в Долине, как у себя дома, на весь день. Вход в гробницу был обнесен невысоким каменным барьером, за которым они сгружали вещи и устраивались сами в ожидании каких-нибудь событий. Иногда им что-то удавалось увидеть, но чаще ничего интересного не происходило, однако это их, по-видимому, не обескураживало. Они могли сидеть так все утро, читая, разговаривая, занимаясь вязанием и фотографируя гробницу и друг друга. Если им, в конце концов, удавалось, хоть что-нибудь увидеть, они бывали вполне удовлетворены.

Когда разносился слух, что сейчас из гробницы вынесут какой-то предмет, всех охватывало лихорадочное волнение. Книги и вязание откладывались в сторону, и на выход из гробницы нацеливалась целая батарея готовых к действию фотоаппаратов. Иной раз мы по-настоящему боялись, что барьер не выдержит и вся эта толпа посетителей свалится в зияющую пасть гробницы. Но, с другой стороны, когда из темноты на дневной свет медленно выплывали какие-то странные предметы, например огромные позолоченные чудовища, поддерживавшие ложа, это действительно должно было представлять внушительное зрелище. Сами мы во время переноски таких вещей заботились в основном о том, чтобы не повредить их в узком проходе, и только сдержанный шепот, а затем взрыв восклицаний говорили нам о реакции зрителей, собравшихся наверху.

Против обычных посетителей, которые ограничивались тем, что наблюдали за нашей работой сверху, у нас не было никаких возражений. Мы даже старались по возможности выносить вещи из гробницы, ничем их не прикрывая, чтобы удовлетворить любопытство этих зрителей. Зато нам по-настоящему мешали те люди, которые под каким-либо предлогом пытались проникнуть в самую гробницу. А таких оказалось немало.

Затруднения этого рода возрастали так предательски постепенно, что мы сами долгое время не подозревали, к чему они неизбежно приведут. Но, в конце концов, наша работа практически приостановилась.

Вначале, естественно, приезжали официальные представители соответствующих учреждений. Разумеется, им мы были только рады. Точно так же мы были довольны, когда нас посещали археологи. Они имели полное право на осмотр гробницы, и мы с удовольствием показывали им все, что заслуживало внимания. Такие люди не мешали нам раньше и не помешают впредь. Трудности начались тогда, когда в ход пошли рекомендательные письма. Их писали буквально сотнями: наши друзья – никогда в жизни мы даже не подозревали, что у нас столько друзей! – друзья наших друзей, люди, действительно имевшие к нам какое-то отношение, и люди, не имеющие с нами ничего общего. Письма раздавали по дипломатическим соображениям каирские чиновники различных департаментов и министерств, наконец, я уже не говорю о рекомендательных письмах, в которых посетители сами представлялись нам, либо просто требуя впустить их в гробницу, либо весьма находчиво и логично доказывая, что мы будем нелюбезны, если откажемся это сделать. А один изобретательный турист даже решил превратиться в посыльного, чтобы проникнуть в гробницу якобы для вручения телеграммы.

Желание посетить гробницу превратилось в настоящую манию. Все разговоры в луксорских отелях вертелись вокруг того, как и каким способом можно этого достичь. Те, кто побывал в гробнице, открыто хвастались, а для тех, кто не смог этого сделать, посещение гробницы превратилось в дело чести, и они начинали прилагать все усилия, чтобы проникнуть в нее любым путем. Дело дошло до того, что некоторые американские агентства начали рекламировать путешествия в Египет для осмотра гробницы Тутанхамона.

Все это, как нетрудно себе вообразить, поставило нас в довольно затруднительное положение. Среди посетителей было много таких, кого нам приходилось принимать по дипломатическим соображениям, и таких, кому мы не решались отказать, боясь жестоко оскорбить этим не только их самих, но и тех, кто давал им рекомендации. Но как положить предел этому? А сделать что-то было совершенно необходимо – как я уже говорил, вся работа в гробнице прекратилась.

В конце концов, чтобы разрешить эту проблему, мы попросту сбежали. Через десять дней после вскрытия внутренней запечатанной двери мы засыпали гробницу, заперли и забаррикадировали лабораторию и исчезли на целую неделю. Таким образом, визиты были прекращены. Позднее, когда мы приступили к работе, вход в гробницу был засыпан, а в лабораторию мы взяли за правило никого не пускать.

Вообще история с посетителями – дело довольно деликатное. Из-за нее было довольно много осложнений, нас обвиняли в неуважении к людям, в отсутствии воспитания, эгоизме, грубости и во всех прочих грехах. Поэтому здесь необходимо внести ясность в вопрос о посещениях гробницы и о связанных с ними неудобствах.

Первое неудобство заключается в том, что присутствие большого числа посетителей в гробнице весьма опасно для находящихся в ней предметов. Но поскольку мы за эти предметы отвечаем, то не имеем, ни малейшего права подвергать их такой опасности. А как ее избежать? Гробница тесна и вся загромождена вещами. Рано или поздно – так и случалось уже несколько раз за прошедший год – неверный шаг или неловкое движение одного из посетителей наносили непоправимый ущерб какому-либо предмету. И винить за это посетителя нельзя – ведь он не может знать точное положение и состояние каждой вещи. Виноваты в этом только мы, потому что впустили его в гробницу. И самое печальное здесь то, что наиболее заинтересованные и наиболее восторженные посетители на деле оказываются самыми опасными. Они теряют спокойствие и, придя в восторг от какого-либо предмета, в любой момент могут что-нибудь толкнуть или на что-нибудь наступить. Но даже в тех случаях, когда все остается целым, посетители, проходя через гробницу, поднимают пыль, которая сама по себе вредит вещам. В этом заключается первая и основная опасность.

Второе неудобство связано с потерей рабочего времени, которое отнимают посетители. На первый взгляд, в этом нет ничего страшного, однако в определенном отношении такая опасность еще серьезнее первой. Каждому посетителю в отдельности подобное мнение может показаться бессовестным преувеличением. В самом деле, какое влияние могут оказать полчаса, которые он или она у нас отняли, на целый сезон раскопок? Совершенно верно. Эти полчаса сами по себе не играют никакой роли. Но как быть еще с девятью посетителями или группами посетителей, которые пришли в гробницу в тот же день? Несложная арифметика показывает, что они отняли у нас в общей сложности пять часов рабочего времени. В действительности же потребуется гораздо больше, чем пять часов, потому что в короткие перерывы между двумя посещениями заниматься сколько-нибудь серьезным делом совершенно немыслимо.

Таким образом, вопреки всем предположениям, мы теряли целый день. В последнем сезоне были дни, когда гробницу осматривало по десять групп посетителей. И если бы мы уступали каждой просьбе и стремились избежать малейшей возможности кого-нибудь обидеть, то число десять было бы превышено. Другими словами, проходили недели, в течение которых не производилось никаких работ.

Действительно, в последний зимний сезон мы подарили посетителям четверть нашего рабочего времени. Это заставило нас задержаться на целый месяц дольше, чем мы рассчитывали, и работать в жаркий период. Майскую жару в Долине нельзя переносить спокойно, и она отнюдь не способствует работе.

Надо сказать, что речь идет, прежде всего, не о трудностях, которые испытывали мы сами, а о той опасности, которой подвергались вещи. Капризные реликвии древности чрезвычайно чувствительны к малейшим температурным изменениям, и за ними приходится внимательно следить. В данном случае разница между постоянной атмосферой передней комнаты, все время меняющейся температурой наружного воздуха и сухого воздуха гробницы, которая служила нам лабораторией, была настолько существенной, что не могла не повлиять на некоторые предметы. Поэтому было очень важно подвергать вещи предохранительной обработке при первой же возможности. Однако в ряде случаев нам приходилось сначала делать опытную обработку, требовавшую особенно тщательного наблюдения.

Не буду говорить о том, как опасно в таких случаях все время отрываться от дела, – это и без того ясно. Что сказал бы, например, химик, если бы вы попросили его прервать тончайший опыт для того, чтобы познакомить вас с его лабораторией? Что ответил бы вам хирург, если бы ему помешали во время операции? А больной?! И, наконец, что сказал бы даже простой делец, – вернее, чего бы он ни наговорил, – если бы каждое утро к нему заявлялось десять экскурсий лишь для того, чтобы осмотреть его бюро?

Археология заслуживает такого же уважения, как любой иной вид исследования, и даже – да простится мне эта дерзость! – как «священная» наука добывания денег. Почему же в таком случае нас считают грубиянами, когда мы протестуем против беспрестанных помех? Неужели только потому, что мы работали в уединенной местности, а не в людном городе? Я думаю – объяснение в том, что большинство вовсе не считает раскопки работой. Для них это нечто вроде развлечения, которым археолог занимается за свой счет, если он достаточно богат, или за счет других, если он умеет их убедить. Все, что ему остается, по их мнению, – это наслаждаться жизнью во время благодатных зимних сезонов и оплачивать услуги толпы рабочих, которые ищут для него разные вещи.

Подобное представление об археологии возникло по вине археологов-дилетантов, которые почти ни к чему не прикасаются собственными руками и загадочно отсутствуют в тот момент, когда их рабочим случается что-либо найти. Но жизнь настоящего, серьезного археолога далеко не так легка. Она часто однообразна и, как будет видно из следующей главы, требует от него такого же напряженного труда, как и от любого другого члена общества.

Я уделил этому вопросу больше места, чем предполагал, но случилось это лишь потому, что данная проблема имеет для нас слишком серьезное значение. Нам повезло с нашей гробницей так, как до сих пор не везло ни одному археологу. Однако если на нашу долю не выпала подобная удача, мы обязаны воспользоваться ею до конца, иначе над нами будет вечно тяготеть проклятие всех будущих поколений археологов. А для этого нам совершенно необходимо позаботиться о том, чтобы никто не мешал нашей работе.

Главное, что лишь немногие посетители относятся к археологии серьезно или хотя бы интересуются ею. Большинство из них стремится попасть в гробницу просто из любопытства или, что еще хуже, потому, что все так делают. Они хотят лишь получить возможность поболтать потом о своем посещении гробницы с друзьями или покрасоваться перед другими туристами, которым не удалось добиться разрешения. И нет ничего обиднее того, что вас отрывают от целиком захватившей вас работы, что вы отдаете полчаса драгоценного времени какому-нибудь посетителю, пустившему в ход все на свете, лишь бы вы его приняли, и что потом, уходя, этот человек заявляет во всеуслышание: «Не понимаю, что здесь, собственно, интересного?» А именно так оно и было в этот зимний сезон, причем не один раз.

В следующий сезон посетителей при любых условиях будет гораздо меньше. Ни один посторонний человек просто не сможет войти в усыпальницу, потому что малейшее свободное пространство будет занято лесами и потому что разборка саркофагов по секциям сама по себе слишком ответственная операция, не терпящая ни малейшего вмешательства. Что касается лаборатории, то предметы в ней будут обрабатываться по одному и тотчас же по окончании работы их будут упаковывать и отправлять. Шесть ящиков с вещами из гробницы уже отправлены, и сейчас вещи экспонированы в Каирском музее. Поэтому мы убедительно просим путешественников, приезжающих в Египет, ограничиться осмотром этих вещей и тем, что они могут увидеть на поверхности, но, главное, мы просим их не стараться проникнуть в самую гробницу. Те, кто действительно интересуется археологией, в первую очередь должны понять, насколько обоснована наша просьба. А те, кого влечет праздное любопытство, для кого гробница представляется балаганом, а Тутанхамон – всего лишь темой для болтовни, те вообще не заслуживают внимания, и с ними мы не будем считаться. Что бы ни удалось нам найти в следующий сезон, мы думаем, что нам разрешат заняться этими вещами так, как того требует и заслуживает наше открытие.

Работа в лаборатории

Эта глава посвящается тем людям – а их довольно много, – которые полагают, что археолог проводит время, греясь на солнышке, приятно развлекаясь созерцанием того, как другие работают для него, и рассеивает скуку, наблюдая, как ему выносят полные корзины извлеченных из недр земли прекрасных памятников древности.

В действительности жизнь археолога совсем иная. Немногие знают ее в подробностях, а поэтому, прежде чем приступить к описанию самой лабораторной работы прошлого сезона, мы считаем не лишним рассказать здесь о ней хотя бы в общих чертах. Кстати, это, заодно, поможет объяснить, почему была необходима такая кропотливая работа в лаборатории.

Прежде всего, нужно раз и навсегда отчетливо уяснить: никто никогда не приносит археологу полные корзины предметов, чтобы он на них любовался. Первое и основное правило всяких раскопок заключается в том, что археолог должен каждую вещь извлекать из земли собственными руками. От этого зависит слишком многое. Не говоря уже о повреждениях, которые могут причинить неумелые пальцы, чрезвычайно важно самому увидеть каждый предмет на месте, так как положение, в котором он находится в земле, и его связь с другими предметами могут дать ценные дополнительные сведения. Например, по положению предмета в земле иной раз можно установить время, к которому он относится. В противном случае в музеях множатся экспонаты с туманными надписями: «Предположительно Среднее царство»; в то же время, если была бы установлена связь вещей с другими, их можно было бы точно отнести к той или иной династии или даже к периоду правления определенного фараона. По положению одного предмета среди группы других можно догадаться, для чего он предназначен, или же подметить какие-то детали, которые пригодятся для последующей реконструкции.

Взять для примера хотя бы зазубренные осколки кремня, которые в таком огромном количестве находят на местах поселений времен Среднего царства. Мы догадывались об их назначении, и под этикеткой «кремневые зубцы серпа» эти осколки представляли собой довольно интересный музейный экспонат. Представьте себе далее, что вы нашли в земле, как случилось со мной, весь серп целиком. Его деревянные части были в таком состоянии, что могли рассыпаться от одного прикосновения, и тогда никто бы уже не понял, что здесь лежал серп. Представлялись две возможности. При максимальной осторожности, с применением предохранительной обработки, вам, может быть, удалось бы извлечь из земли этот серп целиком. Если же процесс разрушения зашел слишком далеко, оставалось только сделать описание и произвести обмеры, которые позволили бы вам впоследствии изготовить новые деревянные части.

И в том и в другом случае у вас оказался бы ценный музейный экземпляр – с точки зрения археологии в тысячу раз более ценный, чем горсть отдельных осколков кремня, которой бы вы обладали, действуя по-другому.

Я привел лишь небольшой пример, показывающий, как важны сведения, получаемые непосредственно на месте раскопок. Когда мы дойдем до обработки материалов из гробницы, нам придется встретиться с еще более яркими примерами такого же рода.

Еще одно замечание, прежде чем продолжать рассказ. Отмечая точное положение предмета или группы предметов, вы тем самым часто собираете сведения, которые помогут вам найти подобные предметы при последующих раскопках. В частности, это относится к жертвам закладки. Во всех сооружениях жертвы закладки располагаются по совершенно определенной системе, и если вам удалось найти хотя бы часть, то обнаружить остальные уже не составит труда.

Итак, археолог обязан осмотреть каждую вещь на месте находки, подробно описать ее, не сдвигая с места, а если это необходимо, тут же подвергнуть ее предохранительной обработке.

Совершенно очевидно, что при этих условиях вам приходится неотлучно находиться на месте раскопок. О каких-либо увеселительных поездках или выходных днях не может быть и речи. Когда идет работа, приходится наблюдать за ней ежедневно и по возможности ежечасно. Ваши рабочие должны знать, где найти вас в любой момент. Они обязаны твердо усвоить, что все новости о всякой находке следует, прежде всего, и без малейшего промедления сообщать вам.

Если находка значительна, вы можете догадаться о том, что что-то случилось, еще до того, как вам об этом сообщат. Слухи о таких событиях, особенно в Египте, распространяются почти мгновенно и оказывают любопытное психологическое воздействие на всех ваших рабочих без исключения. Они сразу начинают работать как-то иначе, не обязательно быстрее, но всегда по-другому и всегда гораздо бесшумнее. Обычные рабочие песни, например, тотчас же смолкают.

Что касается небольшой находки, то о ней вы часто можете заключить по поведению того, кто приносит эту весть. Ничто на свете не заставит рабочего прямо прийти к вам и прямо сказать, что он нашел. Любой ценой он должен сделать из своей находки тайну. Он бродит, преисполненный самодовольства, а затем напускает на себя еще, более значительный вид и со всевозможными предосторожностями отзывает вас в сторону, шепотом сообщая свою новость. Но и тогда нелегко понять, о чем, собственно, идет речь. Обычно до тех пор, пока вы сами не прибудете на место, вам не удается догадаться, какой именно предмет обнаружен.

Подобное поведение объясняется главным образом пристрастием египтян ко всему таинственному. При первой же возможности тот же самый человек расскажет своим приятелям о сделанной им находке со всеми подробностями, но до поры до времени предполагается, что они не должны ничего знать. Это как бы входит в условия игры.

Известную роль тут играет волнение рабочих. Дело вовсе не в том, что их интересуют предметы древности сами по себе, а в том, что они смотрят на свою работу, как на азартную игру. Большинство археологов строят работу по так называемой «системе бакшишей», то есть за каждую находку они платят рабочим какую-то сумму сверх обычного заработка. Система эта далеко не идеальна, однако она обладает двумя преимуществами. Во-первых, она способствует сохранности вещей, особенно мелких, которые легко утаить. А такие вещи нередко представляют огромную ценность, например для точной датировки находок. Во-вторых, эта система побуждает рабочих быть более прилежными и относиться к работе тщательнее, учитывая, что оплата зависит не от ценности самого найденного предмета, а от того, насколько осторожно с ним обращались.

Все это, а также ряд других причин заставляет вас постоянно находиться на месте раскопок. Даже в том случае, если в это время ничего обнаружить не удается, вам все равно не придется скучать. Начать хотя бы с того, что каждую гробницу, каждое строение, вплоть до любой разрушенной стены, необходимо описать, а это, особенно когда имеешь дело с шахтовыми погребениями, связано с довольно сложными гимнастическими упражнениями. Шахты обычно имеют глубину от 3 до 40 метров, и я как-то подсчитал, что в течение одного лишь сезона мне, карабкаясь по веревке, пришлось излазить около тысячи метров.

Кроме того, всегда остается фотографирование. Каждый предмет, представляющий собой хоть какую-то археологическую ценность, необходимо сфотографировать, прежде чем к нему прикоснуться. Во многих случаях, чтобы зафиксировать все стадии извлечения этого предмета, приходится делать не один, а множество снимков. Многие из этих снимков, скорее всего никогда вам не пригодятся. Однако – кто знает? – если возникнет какой-нибудь вопрос, один из этих как будто ненужных негативов может оказаться решающим доказательством. Поэтому фотографирование необходимо со всех точек зрения и, может быть, является одной из основных обязанностей каждого археолога. Я помню случай, когда мне пришлось заснять и проявить за день до пятидесяти негативов.

По мере возможности эти две обязанности – составление планов и фотографирование – поручаются специалистам, чтобы археологи могли целиком посвятить себя тому, что в раскопках называется тонкой работой. В руках археолога лопата должна «играть», как говорит наш брат-землекоп. Любые раскопки связаны с рядом проблем и затруднений, и некоторые из них можно разрешить лишь в том случае, если вновь и вновь обходить место раскопок, рассматривая каждый отдельный случай со всех точек зрения и исследуя его со всех сторон. Значение комплекса стен, следов восстановления здания или позднейшей его перестройки, изменившей первоначальный план архитектора, смысл изменений характера слоев, в которых остатки более позднего периода располагаются над строениями более раннего, значение особенностей внешних наслоений или последовательность слоев в холме, образованном развалинами, – все это и еще многое другое заставляет археолога задумываться. Его победа или поражение, как ученого, целиком зависят от того, сумеет ли он ответить на все эти возникающие перед ним вопросы.

Далее. Если даже археолог освобожден от забот о фотографировании и составлении планов, это означает лишь то, что он может посвящать больше времени и энергии общей организации раскопок и таким образом добиться экономии времени и денег. Из-за отсутствия системы при раскопках зря истрачена не одна сотня фунтов стерлингов, и многие археологи вынуждены были перекапывать собственные отвалы только потому, что не были достаточно предусмотрительны вначале.

Так, особого внимания требует организация труда рабочих. Чтобы не было длительных простоев в работе, рабочих необходимо перемещать с одного участка на другой, когда это нужно, и никогда не оставлять их дольше, чем требуется, на участках, где и без них можно прекрасно обойтись. Общее число рабочих, за которыми археолог может наблюдать, целиком зависит от характера раскопок. При больших и более или менее безрезультатных предприятиях, таких, например, как расчистка пирамид, число рабочих может быть неограниченным. Для работы в скальных гробницах хватит, пожалуй, и пятидесяти человек. В узких гробницах, например, в погребениях древнейшего периода, археологу неудобно контролировать и десять человек. Кроме того, число рабочих во многом зависит от характера и строения местности, в которой происходят раскопки.

Все это касается лишь полевых работ, того, что связано с наблюдением за раскопками. Но, кроме того, археологу, если он заинтересован в своей работе, приходится заниматься еще и многими другими делами, Отнимающими у него все свободные часы и вечера. Заметки, текущие измерения, регистрация предметов – все это нужно делать не откладывая. Необходимо проявлять негативы, печатать снимки и регистрировать те и другие. Необходимо склеивать разбитые вещи, обрабатывать предметы, состояние которых требует особого ухода, восстанавливать разрушенные предметы, вновь нанизывать рассыпавшиеся бусины. Затем приходит очередь лабораторного фотографирования, потому что с каждого предмета необходимо сделать масштабный снимок, а в отдельных случаях – и несколько снимков в разных ракурсах.

Этот перечень можно было бы продолжить до бесконечности. В него входят и такие имеющие весьма отдаленное отношение к археологии занятия, как приведение в порядок счетов, оказание медицинской помощи рабочим и разбор их споров.

Рабочие, конечно, отдыхают один день в неделю. В самом начале сезона раскопок археолог думает, что и он будет иметь раз в неделю свободный день. Но проходит неделя, и ему приходится отказаться от этой мысли, потому что именно этот свободный день оказывается самым подходящим, если не единственным, для завершения тысячи и одного дела, свалившегося на его голову.

Вот какова в общих чертах жизнь археолога.

Здесь мы хотели бы остановиться подробнее на той части работы археолога, которая связана с описанием и первой предохранительной обработкой предметов различных категорий. Рядовой читатель вряд ли что-либо знает об этих вещах, поэтому мы постараемся дать ему о них ясное представление на ряде примеров из нашей лабораторной работы прошлого сезона.

Взять хотя бы деревянные изделия. Они редко сохраняются в хорошем состоянии, и в связи с этим возникает немало проблем. Главные враги дерева – сырость и белые муравьи. В неблагоприятных условиях от дерева остается только кучка черной пыли или хрупкая оболочка, которая разваливается от первого же прикосновения. В первом случае единственное, что вы можете сделать, это отметить в своих записях наличие дерева, зато во втором случае уже можно записать какие-то сведения о найденном предмете: его можно измерить, можно также, если не терять времени, скопировать готовые навсегда исчезнуть от малейшего прикосновения или первого дуновения ветра, нанесенные краской надписи, которые помогут вам установить имя владельца. И, наконец, в ряде случаев, когда деревянная оболочка или основа предмета разрушены, на месте остаются обвалившиеся украшения из слоновой кости, золота, фаянса или еще чего-нибудь, прикреплявшиеся к дереву. Если тщательно зарисовать, в каком положении лежат эти украшения, подобрать их и сложить вместе в зафиксированном порядке, а затем восполнить недостающие части, то довольно часто удается установить точные размеры и форму предмета. После этого, укрепив подлинные украшения на новой деревянной основе, можно вместо бесполезной во всех отношениях груды многочисленных обломков слоновой кости, золота и фаянса воссоздать весь предмет, который с практической точки зрения будет ничем не хуже нового.

Кроме того, даже тогда, когда дерево находится в последней стадии разрушения, его можно сохранить, подвергнув обработке растопленным парафином. Таким способом удается сделать достаточно прочными даже такие вещи, которые готовы рассыпаться на куски.

Разумеется, состояние деревянных изделий зависит от их местонахождения. К счастью для нас, Луксор в этом отношении, пожалуй, самая благоприятная местность во всем Египте. Нам тоже пришлось немало повозиться с деревянными предметами, извлеченными из гробницы, однако объясняется это иначе. Мы нашли деревянные предметы в хорошем состоянии, и лишь впоследствии из-за перемены атмосферы они начали сжиматься, что доставило нам много хлопот. Если бы речь шла о простых деревянных предметах, все это было бы не так страшно, но египтяне очень любили наносить на дерево тонкий слой грунтовки и украшать подготовленную таким образом поверхность всевозможными изображениями или листовым золотом. Естественно поэтому, что когда дерево начинает сжиматься, грунтовка трескается, осыпается и возникает серьезная опасность, что вместе с нею исчезнет большая часть росписи.

Проблема эта чрезвычайно сложна. Укрепить на грунтовке роспись или золотую фольгу, конечно, нетрудно, но как вновь скрепить грунтовку с деревом? Обычные способы здесь не годятся. И в этом случае, как будет видно из дальнейшего, мы вновь вынуждены были прибегать к помощи парафина.

Весьма различной бывает и сохранность тканей. Иногда ткань оказывается такой прочной, словно она только что сошла с ткацкого станка, а иногда из-за сырости превращается буквально в сажу. В нашей гробнице трудности обращения с тканями усугублялись их небрежной, бесцеремонной укладкой, а также тем, что большинство одеяний было расшито украшениями из золотых розеток и бус.

Вышивки из бус сами по себе ставят перед археологом серьезные проблемы. Из всех материалов, с которыми ему приходится иметь дело, эти украшения подвергают его терпение, пожалуй, наиболее жестокому испытанию.

Египтяне питали необычайное пристрастие к бусам, и весьма нередко на одной мумии находят несколько ожерелий, два или три воротника, один-два пояса и полный набор браслетов и ножных колец. На подобные украшения идет несколько тысяч бусин и бисерин. Здесь-то и начинается испытание терпения археолога. Чтобы собрать и восстановить все эти вещи, ему приходится, по крайней мере, дважды брать каждую бусину в руки. А работать необходимо очень осторожно, чтобы не нарушить первоначального расположения бусин. Нитки, на которых они были нанизаны, разумеется, все давно истлели, но, тем не менее, бусины обычно лежат в правильном порядке, и, если удалить с них пыль, соблюдая величайшую осторожность, иногда удается установить точное расположение бусин и собрать целое ожерелье или воротник.

Вновь нанизывать бусы на нитку можно тут же, на месте, по мере очистки отдельных частей украшения. Однажды, когда мне довелось иметь дело с поясом, состоящим из нескольких ниток бус, я так и поступил, причем мне пришлось пользоваться одновременно двенадцатью иголками с двенадцатью нитками. Но гораздо лучше переносить бусины одну за другой на кусок картона, покрытый тонким слоем пластилина. Этот способ имеет то преимущество, что, пользуясь, им, можно оставлять промежутки в украшении для потерянных бусин или для бусин, расположение которых неясно. Когда приходится иметь дело со слишком сложно украшенными вещами, бусины или бисер немыслимо вновь нанизывать на нитку в том порядке, в каком вы их находите. В таких случаях необходимо сделать подробнейшие заметки об их расположении и нанизать бусины позднее не в том порядке, как они лежат, штука за штукой, а в соответствии с оригинальным рисунком и узором. Такое восстановление узора – дело чрезвычайно кропотливое, и зачастую приходится немало экспериментировать, прежде чем удается отыскать правильный путь для разрешения каждой частной задачи. Например, если вам попался воротник, иной раз бывает необходимо продергивать до трех ниток сквозь каждую бусину, чтобы все ряды бус ложились ровно.

Когда вы хотите полностью воссоздать какую-либо вещь, часто приходится заменять потерянные или испорченные детали. Однажды я нашел набор браслетов и ножных колец, в которых ряды бус были разделены просверленными палочками, завернутыми в золотую фольгу. Дерево совершенно истлело, и от этих частей осталась только золотая оболочка. Тогда я вырезал новые палочки соответствующей формы, проделал в них отверстия раскаленной докрасна иголкой и обернул эти новые брусочки старой золотой фольгой. Такая реконструкция, основанная на точной осведомленности, совершенно закономерна и вполне оправдывает затраченные усилия. Этим путем вы можете сохранить для музея вещь не только привлекательную, но и обладающую значительной археологической ценностью. Иначе у вас останется только горстка бусин или, что еще хуже, плод совершенно произвольной, фантастической реконструкции.

Часто возникает масса трудностей с папирусами, я при обработке их было совершено больше ошибок и преступлений, чем в любой иной области археологии. Если папирус находится в более или менее хорошем состоянии, его, прежде всего, необходимо завернуть на несколько часов во влажную материю – только после этого его можно легко развернуть и разгладить под стеклом. Если вы не располагаете достаточным временем и не имеете необходимого помещения, никогда не следует приниматься за хрупкие, поврежденные свитки, которые обязательно рассыплются на мельчайшие кусочки, пока вы их будете разворачивать. Только тщательная систематическая работа позволит вам правильно расположить почти все фрагменты папируса. Если же подборка фрагментов ведется урывками, в перерывах между основной работой, и к тому же различными людьми, она не приводит ни к чему хорошему и может вообще закончиться полной утратой ряда ценнейших свидетельств. Взять хотя бы Туринский папирус[20]! Если бы с ним обращались как должно с момента его обнаружения, мы получили бы неоценимые сведения и были бы избавлены от необходимости вести нескончаемые ожесточенные споры.

С камнями при раскопках обращаться, как правило, довольно легко. Известняк, конечно, пропитывается солями, которые необходимо удалить, но поскольку такой чисткой можно заняться позднее, уже в музее, сейчас на этом нет необходимости останавливаться. То же самое относится к фаянсовым, глиняным и металлическим предметам, обработку которых можно отложить. Здесь речь пойдет только о такой работе, которую приходится выполнять на месте раскопок.

На всех стадиях такой предварительной обработки необходимо делать подробнейшие и тщательные записи. Они никогда не бывают лишними. Если сейчас какая-либо вещь вам кажется совершенно ясной, то это вовсе не значит, что она будет вам так же ясна, когда придет время обработки собранного материала.

Когда имеешь дело с гробницей, необходимо сделать как можно больше заметок и записей, пока все предметы еще находятся на своих местах.

Когда начнется разборка вещей, карандаш и блокнот также все время должны быть у вас в руках, чтобы вы могли отмечать каждую новую деталь тотчас же. Часто возникает соблазн отложить записи до тех пор, пока какая-то часть работы будет закончена, но это опасный путь. Что-нибудь обязательно вам помешает, и эта запись, скорее всего никогда не будет сделана.

Перейдем теперь в лабораторию и посмотрим, как выглядят на практике эти теоретические положения, о которых шла речь выше.

Читатель, очевидно, помнит, что в наше распоряжение была предоставлена гробница Сети II, числящаяся в каталоге гробниц Уилкинсона под №15. Мы сами выбрали эту гробницу и расположились в ней со всеми своими картотеками и материалами для консервации.

Гробница была длинная и узкая, поэтому непосредственно для лабораторной работы мы могли использовать только ее переднюю часть. Темная половина служила нам главным образом как складское помещение. Когда предметы приносили в лабораторию, мы оставляли их прикрытыми на носилках в средней части, где они и находились до тех пор, пока до них не доходила очередь. Затем каждый предмет выносили в рабочее помещение для осмотра. Здесь после удаления с предмета пыли в регистрационные карточки заносили все его измерения, полное археологическое описание и копии надписей. Затем мы приступали к восстановительной и предохранительной обработке, после которой вещь выносили из гробницы, чтобы снаружи, у входа, сделать масштабные фотоснимки. Наконец, пройдя все эти стадии, предмет возвращался в самую дальнюю часть гробницы, где и хранился до окончательной упаковки.

В большинстве случаев мы даже не пытались довести обработку вещей до конца. К тому же это было явно немыслимо, потому что для полной реставрации всех найденных вещей потребовались бы месяцы, если не целые годы. Единственное, что мы могли сделать, это подвергнуть вещи предварительной обработке, которая бы позволила им благополучно выдержать перевозку. Окончательной реставрацией вещей мы рассчитывали заняться только в музее. Для такой работы нам требовалось гораздо более сложное лабораторное оборудование и гораздо больше опытных помощников. Здесь же, в Долине царей, об этом не приходилось и мечтать.

Чем ближе подходил конец сезона, тем теснее становилось лаборатории. Трудности, связанные с ходом работы, возрастали, и, чтобы избежать осложнений, нам приходилось быть предельно внимательными ко всем мелочам и строго придерживаться раз и навсегда установленной системы. Каждый поступающий в лабораторию предмет тотчас же заносился в регистрационную книгу, в которой затем фиксировались все стадии его обработки. Все большие предметы еще в гробнице получали свои регистрационные номера, но, когда вещи стали поступать в лабораторию на обработку, мы были вынуждены прибегнуть к разработанной системе вторичной нумерации. Например, в каком-нибудь сундуке оказывалось пятьдесят предметов и, чтобы их можно было в любое время отыскать, приходилось каждому из них давать, кроме основной цифровой, алфавитную нумерацию, которая в случае нужды могла состоять из комбинации нескольких букв.

Все время нужно было следить, чтобы эти мелкие предметы не потеряли своих номерков, особенно в тех случаях, когда их обработку приходилось откладывать или когда нужна была длительная обработка. Нередко бывало и так, что отдельные части одного и того же предмета, разбросанные по гробнице, оказывались зарегистрированными под двумя или несколькими номерами. В таких случаях мы были вынуждены вносить поправки в наши записи.

Заполненные регистрационные карточки раскладывали по шкафчикам, на полках которых к концу сезона у нас собралась полная история каждого найденного в гробнице предмета. В нее входили:

1) измерения, масштабные зарисовки и археологические записи;

2) заметки доктора Гардинера о надписях;

3) заметки Лукаса о предохранительной обработке;

4) фотография, показывающая положение предмета в гробнице;

5) масштабная фотография или серия фотоснимков предмета;

6) если дело касалось сундука или ларца, – серия снимков, фиксирующих различные стадии разборки его содержимого.

Вот и все, что можно сказать о нашей системе работы.

Обратимся теперь к примерам обработки отдельных предметов.

Первой вещью, потребовавшей лабораторной обработки, был чудесный расписной ларец, отмеченный в наших регистрационных списках под № 21. Пожалуй, во всей гробнице не нашлось бы второй такой вещи, с которой было связано столько трудностей, сколько с этим ларцом, Именно поэтому мы считаем необходимым дать здесь подробное описание его обработки.

Первой нашей заботой был самый ларец, покрытый грунтовкой и сверху донизу расписанный блестяще выполненными изображениями. Дерево ларца находилось в превосходном состоянии, если не считать незначительных трещин в местах соединений, вызванных рассыханием. Грунтовка слегка отстала на углах и вдоль щелей, но все еще держалась достаточно крепко. Что касается красок, то они местами лишь несколько потускнели, а в остальном были совершенно свежи и нигде не потерты. Казалось, этот ларец почти не нуждается в обработке.

Мы удалили пыль с его поверхности, освежили выцветшие места росписи бензином, а затем, чтобы укрепить грунтовку на дереве, пропитали снаружи весь ларец раствором целлулоида в амилацетоне, обращая при этом особое внимание на наиболее слабые места вдоль трещин.

Сначала мы думали, что уже сделали все необходимое. Но это был первый случай, когда мы столкнулись в гробнице с такой комбинацией грунтовки и дерева, и вскоре нам пришлось разочароваться. Недели через три-четыре мы заметили, что щели в пазах стали шире, а грунтовка кое-где готова осыпаться. Нам стало ясно, что произошло. Когда сундук попал из гробницы с ее спертым влажным воздухом в сухую лабораторию, дерево начало рассыхаться еще больше, а так как грунтовка не обладает эластичностью, то она стала отставать от панелей.

Положение было серьезное. Значительная часть росписи оказалась под угрозой. Необходимо было принять самые энергичные меры.

После долгих споров мы, наконец, решились прибегнуть к помощи растопленного парафина. Это было, конечно, рискованным шагом, но результаты полностью оправдали нашу смелость. Парафин пропитал и укрепил все. Мы боялись, что он повлияет на краски, но роспись от парафина стала даже еще ярче, чем прежде.

Поэтому и в дальнейшем, когда нам приходилось иметь дело с загрунтованным деревом, мы пользовались этим же методом и были вполне удовлетворены результатами. Очень важно при этом, чтобы поверхность вещи была прогрета, а парафин по возможности доведен почти до точки кипения, иначе он тут же застынет и не сможет проникнуть во все поры и щели. У нас не было печи, но в данном случае ее с успехом заменило жаркое солнце Египта. Излишки парафина можно всегда удалить нагреванием или бензином. Есть у этого метода и еще одно преимущество. Если грунтовка вспучилась, можно нажать на пузырь, пока парафин еще горячий, и она снова достаточно прочно приклеится к дереву. В особенно тяжелых случаях приходится иногда заполнять вспучивание изнутри, и тогда горячий парафин вводят в пузырь пипеткой.

О самом ларце сказано уже достаточно. Тетерь приподнимем крышку и посмотрим, что лежит внутри.

Это был волнующий момент, потому что прекрасные вещи попадались здесь всюду, а из-за того что служители укладывали их обратно в необыкновенной спешке, предугадать, что хранится в том или ином сундуке или ларце, было совершенно немыслимо.

Добраться до дна сундука я смог только после трех недель самой напряженной работы.

Как мы открыли крышку ларца, и никто еще ни до чего не дотрагивался. Справа мы увидели пару великолепно сохранившихся сандалий из тростника и папируса. Из-под них выглядывала деревянная позолоченная подставка для головы, заменявшая египтянам подушки, а еще ниже – какой-то ком из тканей, кожи и золота, с которым мы пока ничего не можем сделать.

Слева лежало свернутое в узел великолепное одеяние фараона, а в самом углу – грубо выточенные бусы из темной смолы.

Первая проблема, возникшая перед нами, и была связана именно с этим одеянием. К вопросу о том, как лучше обращаться с тканью, которая рассыпается от малейшего прикосновения и к тому же расшита сложными и тяжелыми украшениями, – нам приходилось впоследствии возвращаться все время.

В данном случае вся поверхность одеяния была покрыта узором из фаянсового бисера, образующего по рисунку сеть, в перекрещивающихся ячейках которой расположены золотые кружочки. И бисер, и кружочки когда-то были пришиты к одеянию, но теперь все они просто лежали на нем. Большая часть их сдвинулась с места: по-видимому, когда нитки порвались, бисер и кружочки отскочили. По краям одеяния вьется узор из мелкого разноцветного стеклянного бисера. Верхняя часть одеяния оказалась весьма обманчивой. Выглядела она достаточно прочной, но при первой, же попытке приподнять ее рассыпалась на куски прямо в руках. Снизу, там, где одеяние соприкасалось с другими вещами, оно сохранилось еще хуже.

Вопрос о том, как обращаться с тканями, для нас чрезвычайно осложнялся тем, что все одежды в этой гробнице были скомканы и брошены как попало. Если бы они просто лежали или были аккуратно сложены, все проблемы разрешались бы относительно просто. Даже в том случае, если бы вещи остались разбросанными по полу комнаты, как их оставили грабители, наша задача была бы значительно проще; но ничего не могло быть хуже этой бесцеремонной укладки, во время которой различные одеяния были скомканы, смяты, связаны и засунуты в сундуки и ларцы вперемешку с другими, зачастую совершенно неподходящими предметами.

В данном случае мы могли бы укрепить весь верхний слой одеяния и снять его целым куском. Это очень просто, и мы бы так и сделали, если бы не целый ряд серьезных возражений. Во-первых, такой способ ставил под угрозу то, что находилось снизу, а мы должны были при разборке вещей в сундуках и ларцах все время быть начеку, так как, увлекшись обработкой и извлечением какого-либо одного предмета, мы рисковали при этом повредить другой, может быть, более ценный, который лежал под первым. Во-вторых, укрепляя лишь верхнюю часть одеяния, мы тем самым уменьшали шансы на то, что нам, может быть, удастся уточнить его размеры и покрой, не говоря уже о деталях украшений.

Каждый раз, когда приходилось иметь дело с одеяниями, перед нами возникала одна и та же дилемма: чем жертвовать – материей или украшениями. Пользуясь консервационными средствами, мы вполне могли сохранить большие куски ткани, но при этом неизбежно спутали бы и повредили находящийся снизу бисерный узор. С другой стороны, когда мы, жертвуя тканью, осторожно удаляли ее кусочек за кусочком, нам обычно удавалось восстановить полную схему украшений. Так мы в большинстве случаев и поступали.

Позднее, уже в музее, можно будет взять новое одеяние такого же размера и нашить на него подлинные украшения – бисер, бусы, золотые кружочки и вообще все что угодно. Реставрация такого рода будет гораздо полезнее, чем несколько неровных лоскутков сохраненной ткани и горсть рассыпанного бисера и кружочков.

Размеры одеяния из нашего ларца можно было установить с достаточной точностью по украшениям. Нижняя кайма его была расшита мелким бисером, образующим узор. Нам удалось в точности сохранить все детали этого узора. С этой каймы свисали на одинаковом расстоянии одна от другой бисерные нити с большими подвесками на концах. Таким образом, мы могли определить длину всей каймы, помножив расстояние между этими нитями на число всех подвесок. Это давало нам ширину одеяния. Далее мы могли определить общую поверхность одеяния по числу всех золотых кружочков, а затем, разделив полученную цифру на ширину подола, мы получали относительно точную цифру длины. Такой метод, разумеется, предполагает, что ширина одеяния одинакова сверху донизу и что по фасону оно не отличается от других одеяний, точные размеры которых нам удалось установить.

Нам пришлось много говорить о подобных деталях, но это было необходимо, чтобы показать, с какими проблемами мы столкнулись. Теперь мы можем вернуться к нашему расписному ларцу и приступить к исследованию его содержимого.

Прежде всего, мы извлекли тростниковые сандалии. Они превосходно сохранились и не доставили нам никаких хлопот. За ними последовала позолоченная подставка для головы, а после нее, соблюдая максимум осторожности, мы вынули из сундука одеяние. Значительную часть его мы обработали сверху раствором целлулоида и сняли целым куском. Кроме того, при помощи парафина мы сохранили короткие отрезки каймы с бисерным узором, который должен помочь нам при последующем восстановлении одеяния.

Теперь о том, что можно назвать вторым слоем уложенных в ларец вещей. Среди них находились три пары сандалий, или, если быть точнее, две пары сандалий и одна пара туфель без задника. Все они были из чудесно выделанной кожи, искусно украшенной золотом. К сожалению, их сохранность оставляет желать лучшего. Прежде всего, они пострадали от грубой укладки, но еще больше из-за того, что часть кожи сгнила и растеклась» склеив сандалии между собой и с другими предметами. Поэтому вынимать сандалии из сундука было чрезвычайно сложно. Да и вопрос о реставрации сандалий превратился в настоящую проблему, так как большая часть кожи испортилась. При помощи канадского бальзама мы спасли золотые украшения, которые еще держались на своих местах, и укрепили их, как могли. Но со временем, пожалуй, будет лучше сделать новые сандалии и прикрепить к ним старые украшения.

Под сандалиями оказалась куча истлевшей одежды, большая часть которой походила по консистенции на сажу, густо усыпанную золотыми и серебряными розетками. К сожалению, это было все, что осталось от царских одеяний. Можно представить, с какими трудностями мы столкнулись, пытаясь извлечь из подобного месива что-либо вразумительное. Единственной путеводной нитью нам служило различие в форме и величине кружочков. Судя по ним, здесь лежало, по крайней мере, семь различных одеяний. Одно из них представляло собой плащ, имитирующий пятнистую леопардовую шкуру с позолоченной головой и серебряными когтями и клыками. Два других оказались головными уборами, напоминающими соколов с двумя распростертыми крыльями.

Вперемешку с этими вещами здесь лежало множество других предметов: два воротника из фаянсовых бус с подвесками; два развалившихся на кусочки чепца или мешочка, расшитых мелким бисером; деревянная табличка с иератической надписью: «Сандалии его величества из папируса (?)»; перчатки из простого полотна, рукавицы для стрельбы из лука, вышитые цветными нитками; двойное ожерелье из чечевицеобразных фаянсовых бус и множество полотняных поясов или шарфов.

Еще ниже находился слой узлов и свертков одежды, среди которой были полотняные одеяния и просто повязки, а на самом дне ларца оказались две доски с отверстиями для подвешивания на одном конце. Назначение их до сих пор неясно.

В этом ларце хранились в основном одеяния ребенка. Исключение составляли, например, тростниковые сандалии. Сначала мы думали, что фараон повелел сохранить одежду, которую он носил в детстве, но затем на одной из перевязей и на кружочке одного из платьев мы нашли царские картуши. Следовательно, он носил их уже тогда, когда стал фараоном. Из всего этого можно сделать только один вывод: когда фараон вступил на трон, он был еще совсем ребенком.

Еще одним интересным свидетельством в этом отношении может служить крышка другого ларца с табличкой, на которой написано: «Прядь волос (?) с виска царя, когда он был ребенком».

Это интереснейший с исторической точки зрения вопрос, и мы с нетерпением ждем того времени, когда мумия фараона даст нам дополнительные сведения о его возрасте. Во всяком случае, на погребальной утвари царь изображается, как правило, в юношеском возрасте.

Еще одно замечание об одеяниях, обнаруженных в этом и в других сундуках. Многие из них украшены узорами из цветных льняных нитей. Некоторые представляют собой образцы коврового узора, аналогичные фрагментам, найденным в гробнице Тутмоса IV[21]. Но в ряде случаев мы, несомненно, столкнулись с вышивкой. Материалы этой гробницы имеют огромное значение для истории ткачества и потому нуждаются в тщательнейшем изучении.

У нас нет возможности описать здесь разборку других сундуков и ларцов. Достаточно сказать, что все они оказались в таком же хаотичном состоянии, и мы всюду видели такую же неразбериху из самых несовместимых вещей. По большей части мы находили в ларцах от пятидесяти до шестидесяти отдельных предметов, на каждый из которых приходилось заводить регистрационную карточку.

Каждый раз, приступая к разборке вещей, мы испытывали все то же волнение, потому что никогда не знали, что сейчас предстанет перед нашими глазами – великолепный золотой скарабей, статуэтка или какое-нибудь прекрасное ювелирное украшение.

Конечно, работа шла медленно. Приходилось тратить бесконечные часы только на то, чтобы при помощи щетки и мехов удалить и сдуть пыль с истлевших тканей, обычно покрывающую все предметы, не нарушив при этом точного расположения фрагментов какого-нибудь ожерелья, бус или золотых украшений.

Больше всего забот нам доставляли воротники. Мы нашли восемь воротников характерного для Амарнского стиля рисунка, имитирующего цветы и листву. Чтобы установить точное расположение различных подвесок, потребовалось все наше внимание и терпение.

В другом случае нам необычайно повезло. Мы обнаружили трехрядное ожерелье с позолоченным пекторалем на одном конце и скарабеем на другом. Это ожерелье лежало на самом дне сундука, так что мы смогли извлечь одну бусинку за другой и тут же на месте нанизать на другие нитки в точном соответствии с оригинальным рисунком.

Больше всего забот вам доставила реставрация парадного панциря, о котором уже шла речь. Он был сделан чрезвычайно искусно и состоял из четырех отдельных частей: собственно панциря, выложенного золотом и сердоликом, с окантовкой из лент и наплечниками, инкрустированными золотыми и цветными бусами; из воротника с традиционными бусами из сердолика, зеленого и голубого фаянса и золота и из двух великолепных ажурных золотых пластинок с разноцветной инкрустацией, одна из которых свисала на грудь, а вторая уравновешивала первую сзади.

Подобные панцири довольно часто встречаются на различных изображениях. По-видимому, они были достаточно широко распространены. Но до сих пор никому еще не удавалось найти полный экземпляр такого украшения. Нам в этом отношении повезло. К несчастью, отдельные части панциря оказались сильно поврежденными и в ряде случаев их можно было восстановить лишь приблизительно.

Большая часть деталей украшения была обнаружена в ларце № 54, а другие, как мы уже говорили выше, оказались в маленьком золотом ковчеге и в ларцах № 101 и 115. Отдельные части были рассыпаны по полу в передней комнате, а также в проходе и на ступеньках лестницы.

Мы поняли также, что верхний край воротника соединялся с золотыми пластинками наплечников и что золотые палочки на плечах прикрепляются к концам наплечников. Точное расположение ожерелья было установлено благодаря его фрагменту, найденному в золотом ковчеге. Золотые пластинки лежали в том же золотом ковчеге, рядом с частями воротника. Закругления на их верхних концах доказывали, что они прикреплялись непосредственно к воротнику. Тут же находились другие золотые палочки, кроме тех, которые предназначались для наплечников. В них были проделаны отверстия, точно соответствующие по размеру отверстиям в пластинках, из чего можно было заключить, что и эти полоски золота являются частями панциря. Эти золотые палочки и те, которые прикреплялись на плечах, соединялись вместе выдвижными шпильками и подгонялись уже после того, как панцирь был надет.

Реконструкция панциря, конечно, приблизительна, и мы предприняли ее лишь для того, чтобы иметь возможность его сфотографировать. Одна деталь вызывает у нас особенное сомнение: где крепились золотые палочки – спереди и сзади украшения или по бокам его? Мы избрали первый вариант, потому что палочки неодинаковы по длине и никакие комбинации не позволяют их уравнять, что необходимо при боковом расположении. В то же время мы знаем, что передняя и задняя части панциря различны по длине. Конечно, многие детали еще не обнаружены, и мы надеемся лишь на то, что нам удастся их найти во внутренних покоях или в боковой комнате.

В этот зимний сезон большая часть наших лабораторных работ была посвящена обработке и сортировке беспорядочного содержимого различных сундуков и ларцов. С отдельными крупными предметами было гораздо легче иметь дело. Некоторые из них очень хорошо сохранились; такие вещи нужно было только почистить снаружи и описать. Зато попадались и другие, требовавшие к себе особого внимания или хотя бы небольшого ремонта, необходимого, чтобы они могли выдержать перевозку.

Занимаясь реставрацией предметов, мы постоянно обращались к нашему ящику, в котором лежали фрагменты и обломки, собранные на полу в передней комнате и во входной галерее. Собирая их, мы смели и просеяли нижний слой пыли. Среди таких фрагментов довольно часто нам попадались кусочки инкрустаций или еще какие-нибудь недостающие детали.

До сих пор мы даже не приступили к колесницам. Ими решено было заняться позднее, уже в Каире, так как они состоят из слишком большого числа частей и их обработка и сборка требуют обширной рабочей площади, о которой в Долине царей не приходится и мечтать. К тому же, как я уже говорил выше, реставрация и изучение всего обнаруженного в этой гробнице потребуют многолетнего труда. И сейчас, на месте раскопок, мы можем рассчитывать только на то, что нам удастся завершить хотя бы предварительную обработку.

К концу сезона перед нами во весь рост стал вопрос об упаковке материала. Дело это вообще трудное, а в данном случае оно осложнялось вдвое огромной ценностью каждого предмета. Необходимо было предохранить их и от пыли и от всяких повреждений. Для этого мы со всех сторон заворачивали каждую вещь в вату или марлю, или в то и другое сразу и лишь затем укладывали в ящик. Тонкие вещи, такие, как части трона, ножки стульев и лож или луки и посохи, мы туго забинтовывали узкими бинтами на случай, если что-нибудь распакуется при перевозке. Наиболее хрупкие предметы, вроде погребальных букетов или сандалий, которые нуждались в особой упаковке, были уложены в ящики с опилками.

Особое внимание мы обращали на то, чтобы все вещи были упакованы по соответствующим группам: в одном ящике – все ткани, в другом – ювелирные изделия и так далее. Пока до того или иного ящика дойдет очередь, может пройти год, а то и два, но, если все однотипные предметы будут храниться в одном ящике, одно это сэкономит в дальнейшем немало времени и избавит нас от лишней работы.

Всего мы запаковали, таким образом, восемьдесят девять ящиков, однако затем, чтобы уменьшить риск, возникающий при перевозке, они были в свою очередь заколочены в тридцать четыре тяжелых багажных контейнера.

После этого возникла проблема транспорта. У берега Нила нас ожидала самоходная паровая баржа, специально присланная Департаментом древностей, однако между берегом и нашей лабораторией лежал отрезок очень плохой дороги длиной полтора километра, с неудобными поворотами и опасными уклонами. Чтобы преодолеть этот отрезок пути, у нас было три возможности: верблюды, ручная переноска и дековилевская узкоколейка. Мы избрали узкоколейку, потому что на ней контейнеры подвергались наименьшей опасности.

Ящики установили на платформы, и тринадцатого мая они были готовы к началу путешествия. Им предстояло покинуть Долину царей, пройдя тот же путь, что и три тысячи лет назад, когда их принесли сюда при столь отличных обстоятельствах.

На рассвете следующего дня тележки двинулись в путь. Следует предупредить читателя – когда мы говорим об узкоколейке, это вовсе не означает, что у нас была железная дорога до самого берега. Укладка такого постоянного пути отняла бы несколько месяцев. Мы просто укладывали отдельные секции узкоколейки и, по мере того как платформы проходили по ним, снимали рельсы сзади и снова укладывали их впереди. У нас было пятьдесят рабочих, и каждый из них занимался строго определенным делом: одни толкали платформу, другие укладывали путь, третьи подносили снятые позади освободившиеся рельсы.

Можно подумать, что это была утомительная работа, но грунт оказался великолепным, путь ложился прекрасно, и к десяти часам утра пятнадцатого мая – через пятнадцать часов с момента начала движения – весь отрезок до берега был пройден и все ящики благополучно погружены на баржу.

На крутой дороге в Долине было, правда, несколько тревожных моментов, но все обошлось благополучно. То, что вся операция по перевозке ящиков была завершена без всяких несчастий и в столь короткий срок, свидетельствует об искренней самоотверженности наших рабочих. Я должен добавить, что работа проходила под палящим солнцем, когда даже в тени температура поднималась намного выше 37 градусов Цельсия, а металлические рельсы так раскалялись, что к ним невозможно было притронуться.

Во время перевозки по Нилу баржу охраняли солдаты, присланные губернатором провинции. После плавания, продлившегося неделю, все ящики были благополучно доставлены в Каир. Здесь мы распаковали некоторые, наиболее ценные предметы, чтобы выставить их для всеобщего обозрения. Остальная часть вещей в ящиках была сложена в музее в ожидании того времени, когда мы сможем заняться их окончательной реставрацией.

Запечатанная дверь

К середине февраля наша работа в передней комнате была завершена. За исключением двух сторожевых изваяний, оставленных специально, все вещи были перенесены в лабораторию, каждый сантиметр пола был выметен и пыль просеяна, чтобы в ней не осталось ни одной бусинки, ни одного кусочка инкрустаций, и теперь передняя комната стояла пустой и голой. Наконец-то мы были готовы к раскрытию тайны запечатанной двери!

Эта операция была назначена на пятницу, семнадцатого февраля. К двум часам дня приглашенные – всего около двадцати человек – собрались у гробницы.

В два часа пятнадцать минут, когда все оказались в сборе, мы сняли пиджаки я по наклонному ходу спустились в гробницу.

В передней комнате все было подготовлено заранее. Для тех, кто не видел ее в тот момент, когда гробница была только что вскрыта, она должна была представлять сейчас странное зрелище. Чтобы предохранить статуи от возможных повреждений, мы обшили их досками, а между статуями воздвигали небольшой помост, как раз такой высоты, чтобы с него можно было легко дотянуться до верхнего края дверного прохода. Сделано это было потому, что мы решили начать вскрытие двери сверху, так как такой порядок работы был самым безопасным.

Недалеко от помоста мы установили барьер, а за ним поставили стулья для посетителей, зная, что нам, может быть, предстоят долгие часы работы. С другой стороны барьера были установлены подставки для наших ламп так, чтобы сильный свет падал прямо на дверной проход.

Теперь, оглядываясь назад, мы понимаем, какое странное и нелепое зрелище представляла собой передняя комната, но в те дни вряд ли кому-нибудь из нас приходила в голову такая мысль. Во всяком случае, я в этом сомневаюсь. Нами владела и могла владеть только одна идея: вскрывая запечатанную дверь, мы как бы перешагивали через века, чтобы оказаться лицом к лицу с фараоном, который правил три тысячи лет назад. Поэтому, поднимаясь на помост, я ощутил странную смесь противоречивых чувств, и руки мои дрожали, когда я нанес первый удар.

Прежде всего, я должен был нащупать деревянную балку над дверью. Затем очень осторожно я удалил известку и вытащил мелкие камешки, образующие самый верхний слой в замурованном проходе. Желание бросить эту работу и немедленно пробить сквозное отверстие было настолько непреодолимо, что через десять минут, когда проделанная мною брешь оказалась достаточно широкой, я тотчас же так и сделал и просунул внутрь электрический фонарик.

При свете его передо мной предстало поразительное зрелище. На расстоянии менее метра от двери, простираясь во все стороны, насколько хватало глаз, и загораживая вход в комнату, находилось нечто, напоминающее стену из массивного золота. Определить, что это такое, было невозможно, поэтому я поспешно вновь принялся за работу, стараясь поскорее расширить отверстие.

А делать это становилось все труднее. Замурованная стена состояла не из правильно обтесанных блоков, аккуратно уложенных один на другой, а из неровных камней самого различного размера. Некоторые были очень тяжелы, и, чтобы их приподнять, приходилось напрягать все силы. Другие камни, по мере того как снимался давивший на них сверху слой, повисали в таком шатком равновесии, что любое неверное движение могло обрушить их вниз, на то, что скрывалось во внутренней комнате. Кроме того, мы старались сохранить оттиски печатей на толстом слое известки, покрывавшей стену снаружи, а это еще больше осложняло разборку.

Мне помогали Мейс и Коллендер. Каждый камень извлекался нами по строго определенной системе. Я поддевал его ломиком и осторожно расшатывал, Мейс в это время поддерживал камень, чтобы он не упал. Затем мы вместе вытаскивали булыжник и передавали Коллендеру, а тот в свою очередь – стоявшему за ним рабочему, и так по цепочке, от человека к человеку, каждый булыжник пересекал галерею и выходил из гробницы на поверхность.

После того как мы удалили еще несколько камней, тайна золотой стены была раскрыта. Перед нами был вход в усыпальницу фараона, а то, что преграждало путь, оказалось одной стороной гигантского позолоченного ковчега, сооруженного для защиты и сохранения саркофага. Теперь его можно было рассмотреть из передней комнаты при свете ламп. По мере того как мы вынимали камень за камнем и позолоченная поверхность этого внешнего ковчега постепенно появлялась перед глазами, словно электрический ток дрожью возбуждения пронизывал зрителей, находившихся за барьером. Мы, то есть те, кто был занят делом, очевидно, волновались меньше, потому что вся наша энергия уходила на то, чтобы справиться со стоящей перед нами задачей – разобрать замурованную стену без всяких неприятных происшествий. Падение одного камня могло нанести непоправимый урон хрупкой поверхности ковчега. Поэтому, когда отверстие было достаточно расширено, мы тотчас же приняли дополнительные меры предосторожности: просунули за стену матрасы и подвесили их с внутренней стороны к деревянной балке.

Разборка замурованного прохода отняла у нас два часа напряженной работы. Тем не менее, мы расчистили проход лишь настолько, насколько это было необходимо в тот момент. Когда мы дошли до пола, пришлось на время приостановить работу, чтобы подобрать бусины от ожерелья, которое грабители рассыпали на самом пороге, вынося из усыпальницы. Эта отсрочка была жестоким испытанием нашего терпения, потому что дело шло медленно, а мы изнывали от желания узнать, что же все-таки ждет нас там, внутри. Но, в конце концов, и с этим было покончено. Последний камень был вынут – и перед нами открылся свободный проход во внутреннюю комнату.

Разбирая стену, преграждавшую путь, мы обнаружили, что внутренний покой расположен более чем на метр ниже передней комнаты. Это, а также то обстоятельство, что между дверью и саркофагом оставалось лишь весьма узкое пространство, крайне затрудняло проход в усыпальницу. К счастью, в этом конце комнаты не оказалось мелких предметов, поэтому я спустился вниз, захватив с собой один из переносных фонарей, осторожно дошел до угла ковчега и заглянул за него. Сразу же за углом мне преградили дорогу две прекрасные алебастровые вазы, но я увидел, что, если их убрать, можно будет свободно добраться до другого конца комнаты. И вот, тщательно отметив место, где они стояли, я приподнял их и передал назад, в переднюю комнату. Если не говорить о царской чаше для омовений, эти два сосуда по тонкости работы и изысканности форм превзошли все, что мы когда-либо находили.

Теперь ко мне присоединились лорд Карнарвон и П. Лако. По узкому проходу между стеной и ковчегом мы осторожно двинулись дальше, освещая дорогу фонарями.

Мы, несомненно, находились в погребальном покое. Здесь перед нами высился огромный позолоченный ковчег, внутри которого покоился сам фараон. Размеры этого ковчега были так велики (5?3,3 метра при высоте 2,73 метра, как мы установили впоследствии), что он заполнял почти всю кубатуру усыпальницы. Со всех четырех сторон от стен его отделяло узкое пространство – около 0,65 метра, а его крыша с коньком и лепным карнизом почти касалась потолка. Весь ковчег сверху донизу был покрыт золотом, по бокам были вделаны пластинки из сверкающего синего фаянса, а на них без конца повторялись изображения одних и тех же магических символов, которые должны были сохранить и укрепить последнее обиталище фараона. Вокруг ковчега прямо на полу лежало множество погребальных эмблем, а в северном конце усыпальницы – семь магических весел; они должны были понадобиться фараону в его переправе через воды загробного царства.

Стены усыпальницы в отличие от передней комнаты были украшены пестрыми изображениями и надписями. Исполнение их отличалось некоторой поспешностью, зато краски поражали блистающей свежестью.

Все эти детали мы отметили лишь впоследствии, ибо в тот момент единственное, что нас занимало, – это ковчег и его сохранность. Неужели грабители проникли и в него и потревожили царственные останки?

В восточной стене ковчега оказалась большая створчатая дверь, закрытая на задвижки, но не запечатанная. За ней нас ожидал ответ на вопрос. Горя нетерпением, мы отодвинули задвижки, распахнули створки двери – и перед нами предстал второй ковчег с такой же створчатой дверью, закрытой на задвижки, и… с нетронутой печатью. Мы решили не ломать эту печать на задвижке. Сомнения наши рассеялись, а идти дальше мы не рискнули, потому что сейчас это могло только причинить урон всему погребению. Я думаю, что в тот момент никто не хотел ломать печать еще и потому, что нас охватило гнетущее чувство, словно мы совершили кощунство, открыв створчатую дверь, – чувство, усиленное, по-видимому, почти болезненным впечатлением от украшенных золотыми розетками льняных погребальных покровов, которыми был задрапирован второй ковчег. Мы словно чувствовали присутствие умершего царя, и наш долг был оказать ему эту почесть. А воображение рисовало нам, как одна за другой открываются двери всех ковчегов вплоть до самого последнего, в котором покоится фараон.

Осторожно и как можно бесшумнее мы снова закрыли большую створчатую дверь и направились к дальнему концу комнаты.

Здесь нас ожидал сюрприз. В восточной стене усыпальницы оказалась низкая дверь, а за ней – еще одна комната, меньшая по размерам и более низкая, чем все предыдущие. Вход в эту комнату в отличие от других не был ни замурован, ни запечатан, поэтому мы смогли с порога заглянуть в нее. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь, в этой маленькой комнате, хранятся ценнейшие сокровища гробницы.

Анубис в образе шакала.

Статуэтка из гробницы Тутанхамона

Прямо напротив входа, у противоположной стены, стоял самый прекрасный предмет, какой я когда-либо видел. Он был так хорош, что захватывало дух от восторга и удивления. Его центральная часть представляла собой широкий, сплошь обшитый золотом ящик, сделанный в форме ковчега с карнизом из священных кобр. Вокруг него свободно стояли четыре изваяния богинь – хранительниц мертвых – грациозные статуэтки с протянутыми вперед в охранительном жесте руками. Их позы были так естественны и полны жизни, а лица отражали такое глубокое сострадание и жалость, что, казалось, даже смотреть на них – уже святотатство. Каждая богиня охраняла свою сторону ковчега, но если статуэтки, расположенные спереди и сзади, стояли, устремив взгляд прямо на охраняемый предмет, то два боковых изваяния оглядывались через плечо на вход, словно в ожидании внезапной опасности, и это придавало всей группе поразительную жизненность. Простота и величие всей композиции невольно заставляли работать воображение, и мне не стыдно признаться, что я не в состоянии был произнести ни слова от непреодолимого волнения. Перед нами был, несомненно, ковчег с канонами[22], игравшими столь значительную роль в обрядах мумификации.

В этой комнате было много других чудесных вещей, но в тот момент нам было трудно их заметить, потому что взгляд невольно снова и снова обращался к прекрасным миниатюрным статуэткам богинь.

У самого входа, на постаменте, установленном на салазках, лежало закутанное в льняные покровы изваяние бога-шакала Анубиса, а за ним виднелась голова быка на подставке. Это были эмблемы загробного царства.

У южной стены комнаты стояло множество черных ковчегов и ящиков. Все они были закрыты и запечатаны, за исключением одного ковчега, сквозь открытые дверцы которого можно было разглядеть статуэтку Тутанхамона, стоящего на черном леопарде.

У самой дальней стены виднелось множество других миниатюрных ларцов из позолоченного дерева, сделанных в форме ковчегов, в которых, несомненно, хранились погребальные статуэтки фараона.

В центре комнаты, чуть левее Анубиса и быка, стояла группа великолепных шкатулок из слоновой кости и дерева, инкрустированных золотом и синим фаянсом. В одной из них, с откинутой крышкой, лежало пышное опахало из страусовых перьев с ручкой из слоновой кости. Оно казалось настолько новым и прочным, словно его только что сделали.

Кроме того, в разных частях комнаты стояли модели лодок с парусами и полным оснащением, а у северной стены – еще одна колесница.

Вот что мы увидели во время этого краткого обзора самой дальней комнаты гробницы. С тревогой мы искали всюду следы посещения грабителей, но при поверхностном осмотре ничего подозрительного не было заметно. Воры, конечно, побывали и здесь, но вряд ли они успели что-либо сделать, разве что открыли два-три сундука. Большая часть ларцов, как уже говорилось выше, осталась с нетронутыми печатями, да и вообще все предметы в этом хранилище в отличие от хаоса передней и боковой комнат остались на своих местах, как их расположили здесь во время погребения.

Трудно сказать, сколько времени отнял у нас первый осмотр чудесных сокровищ гробницы, но для тех, кто с волнением ожидал в передней комнате, время тянулось бесконечно. Для большей безопасности в усыпальнице могли находиться одновременно только три человека, поэтому, когда лорд Карнарвон и П. Лако вышли, стали попарно входить остальные.

Любопытно было, стоя в передней комнате, наблюдать за их лицами, по мере того как они появлялись в дверях. У всех были какие-то сумасшедшие удивленные глаза, и каждый молча воздевал руки, жестом показывая, что не находит слов, чтобы описать чудеса, которые он видел. Описать их, в самом деле, было невозможно, а чувства, которые они в нас вызывали, даже в том случае, если бы нашлись слова для их выражения, были слишком интимными, чтобы ими делиться с другими. Этого ощущения, я думаю, никто из нас никогда не забудет. Мысленно – да и не только мысленно! – мы стали как бы участниками погребальной церемонии давным-давно умершего и почти забытого фараона.

Мы спустились в гробницу в четверть третьего, а когда три часа спустя мокрые, запыленные и растрепанные снова вышли на солнечный свет, вся Долина царей предстала перед нами совсем по-иному; она стала понятнее и ближе. Мы почувствовали себя так, словно нас выпустили на свободу.

День семнадцатого февраля был специально отведен для осмотра гробницы египтологами. К счастью, большинство из тех, кто в это время находился в Египте, смогли приехать. А неделю спустя гробница была снова засыпана. Выше уже объяснялась необходимость подобных действий.

Рамсес IV – фараон Древнего Египта из XX династии, правивший приблизительно в 1156—1150 годах до н. э.

Храм Хонсу в Карнаке

Так завершился первый сезон раскопок гробницы фараона Тутанхамона.

Теперь несколько слов о том, что нам предстоит.

Первое, за что мы примемся в следующий зимний сезон, – разборка погребальных ковчегов в усыпальнице. Задача трудная и внушающая страх. Если судить по папирусу Рамсеса IV, нам предстоит разобрать не менее пяти таких вделанных один в другой ковчегов, прежде чем мы доберемся до каменного саркофага, в котором покоится фараон.

В промежутках между стенками ковчегов мы, очевидно, обнаружим немало прекрасных вещей. А вместе с мумией, если только грабители до нее не добрались, как мы предполагаем, нам, по-видимому, удастся найти короны и другие регалии владык Египта.

Сейчас трудно сказать, сколько времени займет у нас эта работа в погребальном покое, но ее необходимо закончить, и лишь затем можно будет подступиться к самой последней комнате. Во всяком случае, если мы сумеем завершить обработку обеих комнат за один сезон, – эго будет огромной удачей. А следующий сезон мы, конечно, посвятим боковой комнате со всем ее хаосом разбросанных в беспорядке вещей.

Никакое воображение не в силах представить все, что еще может быть обнаружено в гробнице, ибо найденные до сих пор вещи, о которых шла речь, составляют едва ли четвертую и, по-видимому, наименее значительную часть всех похороненных здесь сокровищ. Нам предстоит еще немало тревог и волнений, прежде чем мы завершим свое дело. Поэтому мы с нетерпением думаем об ожидающей нас работе.

Лишь одна тень, одно горькое сожаление омрачает нашу радость: мысль о том, что лорду Карнарвону не удастся увидеть плодов своего труда[23].

Гробница и погребальный покой

Страх и благоговение перед смертью глубоко укоренились в сознании людей. Эти чувства, окрашенные переходящими из рода в род мифологическими представлениями, проникают в наш мозг по темным каналам наследственного восприятия. Они определяют поведение человека, и даже христианское богословие не осталось вне сферы их влияния.

Во все времена и у всех рас смерть мерцает вдали как грандиозная тайна и последняя неизбежная необходимость, с которой должна встретиться лицом к лицу неведомая судьба человека. Поэтому столь патетическими были усилия человека пролить свет на мрак, окутывающий его будущее. Вся его жизнь и все искусство когда-то сосредоточивались в основном на этой неразрешимой проблеме.

Человеческий рассудок постоянно старался успокоить свойственный людям страх: сознание людей, активно стремящееся вперед, инстинктивно пытается найти утешение в вере – добиться какой-то защиты от опасностей, наполняющих мрачную пучину неведомого. Правда, осязаемый луч надежды постоянно мерцает во мраке. На пороге смерти человек стал искать утешения в любви и преданности, надеясь, что они привяжут его к жизни, – вполне естественное стремление, сказавшееся в древних погребальных ритуалах.

Однако с древнейших времен средства, применяемые для того, чтобы обрести утешение в великой проблеме смерти, изменялись, хотя основы традиции сохранялись. В долине Нила простая неглубокая могила превратилась в огромную усыпальницу, пирамиду и погребальный храм.

Со времен этих наиболее грандиозных и внушительных усилий сохранить путем погребения воспоминание о мертвом обычаи шаг за шагом изменялись, пока не дошли до такого упрощения, что от многочисленных древних обрядов остались лишь короткая эпитафия и венок цветов.

Впрочем, из всех разнообразных, создающих эпоху перемен нас интересует лишь одна, характеризующая Новое царство в Египте.

Многие погребальные обычаи древнейших периодов египетской истории в широких масштабах еще бытовали в фиванском Новом царстве. Если некоторые из них исчезли, то только для того, чтобы уступить место более разработанным концепциям, целью которых было создание наилучших условий для умершего. Одним из нововведений было увеличение числа предметов домашнего обихода и личного имущества, которые клались в гробницу. Другое новшество заключалось в том, что вместо царской усыпальницы, воздвигаемой с заупокойным храмом, мумии фараонов Нового царства хоронились в подземных гробницах, высеченных в скалах, в отдалении от их заупокойных храмов. Эти скальные гробницы были так же пышно украшены, как и храмы. Однако в эпоху XVIII династии стали украшать только погребальную комнату, покрывая стены текстами, считавшимися особенно необходимыми для покойника; позднее, при XIX и XX династиях, ведущие в гробницу коридоры, проходы и комнаты, расположенные перед погребальным покоем – «Золотым залом», покрывались снизу доверху тщательно выполненными текстами и сценами, заимствованными главным образом из священных книг, таких, как «Амдуат» («Книга о том, что в подземном царстве»), «Врата», «Пещеры» и «Гимн солнечному богу».

Большинство этих скальных гробниц – до двадцати восьми – высечено в безлюдной Долине царей, в то время как их погребальные храмы, многие из которых достигали больших размеров, сооружены в пустыне у самой границы обрабатываемой земли. Здесь происходили церемонии и приносились жертвенные дары умершим монархам, в то время как сам Осирис, то есть покойный, оставался в одиночестве, далеко в глубине Долины, запечатанный в «Обители молчания» – гробнице.

В погребальных храмах, расположенных на равнине, мы находим наряду с религиозными изображениями сообщения о правлении соответствующих царей; но подземные гробницы Долины содержат лишь тексты, относящиеся к царству мертвых, и гостеприимные пожелания богов Запада[24]. Эти высеченные в скалах гробницы с эпохи Нового царства развиваются. Постепенно, особенно при Тутмосе IV, они становятся все более значительными. Происходит некоторое расширение гробниц, правда, ненадолго. Со временем они изменяются, обнаруживая признаки упадка.

Исключение составляют гробницы так называемых царей-еретиков, придерживавшихся культа Атона, или монотеистической религии. В этих гробницах не заметно черт Нового царства. Поэтому мы ничуть не удивились, что гробница Тутанхамона отнюдь не была ортодоксальной, хотя этот царь и вернулся к старой религии – культу Амона.

В противоположность Тутанхамону и следующему за ним царю Эйе Хоремхеб, узурпировавший трон и основавший XIX династию, сооружая свою гробницу в Долине, вновь стал придерживаться ортодоксального плана со всеми его составными элементами. Но в гробнице Хоремхеба определенно заметен переход от асимметричного расположения, свойственного XVIII династии, к прямолинейному плану, характерному и для новой и для последующих династий.

Гробница Тутанхамона вместо целой серии коридоров, ведущих вниз лестниц, предохранительного колодца и вестибюля, а затем понижающихся галерей, передней комнаты, погребального покоя и четырех кладовых, – то есть всего, что было свойственно ортодоксальному фиванскому плану, состоит лишь из ведущей вниз входной лестницы, понижающегося прохода, передней комнаты с боковой кладовой, погребальной комнаты и сокровищницы – все это в меньшем масштабе и более простой формы. Действительно, по своей ориентации она приближается к фиванскому типу гробниц Нового царства; сходство усиливается и тем, что один лишь погребальный покой расписан золотом по образцу «Золотого зала»; последняя черта сходства – стенные ниши для магических фигур, расположенные соответственно четырем сторонам света.

Сюжеты стенной росписи погребального покоя, хотя и напоминают во многом росписи в гробнице преемника Тутанхамона – Эйе, отличаются от найденных в каком-либо другом погребальном покое Долины. Стиль росписи также не фиванский, ему свойственны отличительные черты Амарнской школы. В противоположность этому художественное убранство гробницы Хоремхеба имеет явное сходство с произведениями искусства из других гробниц Долины и притом в такой степени, что это привело покойного Гастона Масперо к ошибочному заключению, будто мы имеем здесь дело с работами тех же самых художников, которые расписывали гробницу Сети, сооруженную примерно на двадцать пять лет позже. Как самый погребальный покой, так и четыре внешних саркофага-ковчега, внутренний саркофаг, гробы и мумия ориентированы с астрономической точностью до четырех градусов с востока на запад (ноябрь 1925 года).

Дверцы внешних саркофагов-ковчегов, как видно по имеющимся на них пометкам, должны были быть обращены к западу, но по мотивам, не совсем ясным для нас, оказались установленными наружной стороной к востоку. Возможно, что, если бы дверцы были расположены соответственно первоначальному замыслу, подступ к ним оказался бы весьма затруднительным. В тесноте этой маленькой комнаты было бы, пожалуй, невозможно оперировать с предметами вроде тех, которые были найдены между первым и вторым саркофагами-ковчегами. В следующей главе будут приведены другие возможные причины этого неправильного положения саркофагов.

Погребальный покой имеет прямоугольную форму, и продольная ось его «восток-запад» перпендикулярна соответствующей оси передней комнаты. Передняя комната и погребальный покой первоначально составляли одно целое, правда, есть различие в уровне пола примерно в один метр. Позднее их разделили простенком, в котором был оставлен проход, охраняемый уже описанными статуями стражей.

Стены погребального покоя покрыты слоем гипса и расписаны желтой краской, кроме верхней полосы, окрашенной в белый цвет. Потолок, грубо высеченный в скале, был оставлен в своем первоначальном состоянии, без какой-либо дальнейшей обработки. Интересно отметить, что в северо-восточном углу на потолке видны следы копоти, точно от лампочки или факела.

Простенок, отделивший переднюю комнату от погребального покоя, был сделан уже после погребения царя. Когда внутренний саркофаг закрыли и установили четыре наружных саркофага-ковчега, комнату оштукатурили и окрасили. Такая последовательность не вызывает сомнений: невозможно было внести саркофаг, совершить погребение и установить наружные саркофаги после сооружения простенка, так как проделанный в нем ход недостаточно широк для этого. В то же время штукатурка и роспись внутренней стороны простенка совершенно однородны с остальной росписью, украшавшей погребальный покой. Следовательно, стены комнаты неизбежно должны были быть оштукатурены и расписаны после установки ковчега в исключительно трудных условиях и в ужасной тесноте, чем и объясняется грубая работа художников. Поверхность стен покрыта маленькими коричневыми грибообразными наростами, зародыши которых, возможно, были занесены вместе со штукатуркой или с краской. Питательную среду для них создавала господствовавшая здесь сырость, выделявшаяся из штукатурки после того, как комната была запечатана.

Роспись на стенах изображает религиозные и погребальные сцены. Одна из последних совершенно необычна: правящий царь Эйе на похоронах своего предшественника и соправителя.

На восточной стене представлена похоронная процессия – придворные тянут к гробнице погребальные дроги с мумией Тутанхамона. Мумия лежит в саркофаге, установленном на ладье, которая в свою очередь покоится на салазках. Дроги оформлены в виде фигуры льва и напоминают настоящие, которые были найдены в саркофаге под гробами. Наружный ковчег на этой же фреске вполне сходен с тем, что найден в сокровищнице гробницы и содержит канопы. Над мертвым царем протянуты гирлянды цветов. На ладье перед саркофагом в геральдической позе лежит сфинкс; спереди и сзади симметрично расположены фигуры богинь-хранительниц Нефтиды и Исиды. Привязанные к носу и корме судна, а также по обе стороны саркофага, пестреют красные и белые вымпелы. Траурное шествие придворных и высших сановников открывает группа из пяти вельмож; далее следуют две группы по двое вельмож в каждой, двое сановников в одежде везиров и, наконец, еще один придворный. На голове каждого из них белая полотняная повязка, подобная тем, которые мы видим на фресках погребальных процессий в погребальных храмах частных лиц; такие повязки и поныне употребляются египтянами при аналогичных обстоятельствах, чтобы отличить родственников и домочадцев покойного.

Надпись над этой процессией гласит: «Придворные царского дома, шествующие в процессии с Осирисом, царем Тутанхамоном, на Запад. Они возглашают: «О царь! Добро пожаловать в мир. О бог! Защитник страны!»». Здесь хочется напомнить об одном обычае, все еще распространенном в долине Нила. Покойника несколько раз обносят вокруг могилы с тем, чтобы выразить ему особое участие. И еще одна сцена живо возникает в памяти – погребение Иосифом своего отца Иакова, описанное в первой книге Пятикнижия.

Большой интерес с точки зрения истории имеет сцена, изображенная в восточном углу северной стены. Здесь представлен Эйе в облике фараона с царскими регалиями, одетый в шкуру леопарда, то есть облачение жреца «сем».

Он совершает погребальную церемонию «отверзания уст» умершего Тутанхамона, представленного в виде Осириса. Между живым и мертвым монархами находится жертвенник, на который возложены предметы, необходимые для церемониала: кирка, человеческий палец, задняя нога быка, опахало, состоящее из единственного страусового пера, и какой-то предмет, напоминающий дна пера. Надо всем этим возвышается пять золотых и серебряных чаш, подобных тем, которые мы нашли в передней комнате, наполненных, должно быть, шарообразными комками ладана.

На фреске в центре северной стены мы видим Тутанхамона в парике, с повязкой на голове и в белом переднике, стоящим перед богиней Нут – «госпожой неба, владычицей богов, которая дарует благополучие и жизнь его ноздрям». На третьей сцене в западном углу той же стены показан Тутанхамон в сопровождении своего Ка (духа-двойника), обнимающего Осириса.

На западной стене изображены виньетки, заимствованные из некоторых глав книги «Амдуат». Они повторяются также среди изображений, украшающих гробницу царя Эйе.

Здесь, прежде всего, бросается в глаза группа священных обезьян с головами собак, ладья бога Ра «Хепер» и процессия пяти божеств: Маа, Небетуба, Хсру, Кашу и Нехес.

Южную стену, где находится запечатанный вход в погребальный покой, образуют отчасти простенок, отчасти выступ скалы. На ней представлен царь перед различными божествами.

В западном углу Тутанхамон изображен между Анубисом и Исидой. На нем головная повязка «хат». Богиня Исида повторяет здесь те же пожелания, что и Нут на фресках северной стены. Она изображена позади Анубиса с символом воды в обеих руках. Ее сопровождают три великих бога, владыки Дуат. Эти росписи, сколь бы они ни были грубы, условны и просты, не имеют строгого характера более тщательно выполненных текстов и изображений других фиванских царских гробниц. По сюжетам они не так однородны, как последние. Действительно, их следует рассматривать как произведения почти переходного стиля от амарнского к фиванскому, причем сюжеты максимально лаконичны. Эти черты равным образом присущи и погребальному убранству гробницы.

Остальные помещения гробницы, то есть передняя и боковая комнаты, а также сокровищница отличаются абсолютной простотой. Так же как и в проходе (коридоре), поверхность стен, высеченных в скале, осталась необработанной.

Теперь мы должны вернуться к содержимому погребального покоя. Войдя в него, мы нашли рядом с небольшим отверстием, пробитым разбойниками в двери и позднее заложенным вновь древнеегипетскими чиновниками, разрозненные части ожерелья, потерянные одним из воров. Вдоль всех четырех сторон большого ковчега, занимавшего почти всю площадь комнаты, были разложены различные предметы и эмблемы. Краткое об’ следование большого погребального ковчега и окружавших его вещей показало, что повреждения, нанесенные вторгшимися сюда хищниками, были невелики. Они только открыли створчатые дверцы ковчега, чтобы заглянуть внутрь, да сломали печати на винных сосудах, поставленных в промежутке между ковчегом и стенами комнаты. Таким образом, погребальный покой лишь незначительно пострадал от воров. Зато из расположенной за ним маленькой сокровищницы было похищено много вещей.

В юго-восточном углу стояла лампа на решетчатом пьедестале, вырезанная целиком из прозрачного алебастра. Она имеет форму чаши для причастия. Резные ручки образуются фигурами, символизирующими объединение и вечность. Эту лампу следует отнести к числу наиболее интересных предметов, обнаруженных нами до сих пор. Чаша, в которую наливалось масло и вставлялся плавучий фитиль, не имела украшений ни с наружной, ни с внутренней стороны. Однако когда лампу зажигали, можно было увидеть красочные силуэты царя и царицы, просвечивающие в толще прозрачного алебастра.

Сперва мы пришли в замешательство и не могли понять, каким образом достигался этот замечательный эффект. Как выяснилось, чаша состоит из двух сосудов, причем один вставлен в другой. На внешней стороне внутреннего сосуда нанесен полупрозрачными красками рисунок, видимый только когда лампа зажжена. Под этой уникальной лампой находилась окутанная тростником серебряная труба. Хотя она и потускнела за столь длительное время, но, когда в нее дули, Долина оглашалась громкими звуками. На ней четко выгравированы сложные узоры из листиков и цветов, тронное и личное имена Тутанхамона, а также изображения богов Ра, Амона и Птаха. Вполне возможно, что эти боги имели какое-то отношение к делению полевой армии на три легиона или военные единицы, причем каждый легион находился под особым покровительством одного из этих богов. Подобная система деления армии, как известно, существовала в царствование Рамсеса II.

На берегу Собачьей реки (Нар-эль-Кельб) в Финикии сохранились три победные стелы Рамсеса II, причем каждая из них посвящена одному из этих богов. Они, вероятно, были воздвигнуты соответствующими корпусами армии. На стеле, открытой недавно в Бейсане, в Палестине, упоминаются эти подразделения, или корпуса. Поэтому мы можем предположить, что серебряная труба с золотой оправой имела боевое назначение, а также, что деление армии на три легиона, находящихся под покровительством Ра, Амона и Птаха, относится еще ко времени XVIII династии и, вероятно, существовало даже до царствования Тутанхамона.

На восточной стенке погребального ковчега находятся две массивные створчатые дверцы, запертые на засовы из черного дерева, задвинутые в медные скобы. Их поверхность украшена странными фигурами безголовых демонов, стражей пещер преисподней. Перед этими дверцами стояла изысканная лампа типа трехсвечника, искусно вырезанная из целого куска прозрачного алебастра. Она имеет форму трех чашечек лотоса со стеблями и листьями, ответвляющимися от общей круглой подставки. Эта лампа по своему замыслу символизировала фиванскую триаду. Она напоминает также трицерион, или трехсвечник, олицетворяющий христианскую троицу. Впереди, у восточной стены, стоял деревянный священный гусь Амона. Он был покрыт черным лаком и закутан в полотно. Рядом находились две сильно пострадавшие от времени корзины, сплетенные из тростника, и винный сосуд, на котором можно прочесть надпись: «Год 5, вино дома (?) Тутанхамона, с западной реки. Начальник виноградарей Ха».

Между ковчегом и северной стеной на полу лежали магические весла, при помощи которых царская барка должна была пересечь воды преисподней. Здесь же, по одному в каждом конце саркофага, находились любопытные деревянные предметы, окрашенные в черный цвет. Один из них представлял сосуд «хес» между небольшими пилонами, а другой изображал «перья правды» между двумя киосками, содержащими фаянсовые сосуды, наполненные натроном и смолой. У западной стены комнаты, в северном и южном углах, находились простые по форме золотые эмблемы Анубиса. Они подвешены к вертикальным логосообразным шестам около 1,5 метра высоты, установленным в алебастровых сосудах, покоящихся на циновках из тростника. Это эмблемы мрачного подземного мира, куда погружается на ночь солнце и где почиют умершие. Они должны были помочь покойному пройти через владения подземного мира. Разве не был Анубис шакалом, крадущимся во мраке, и разве не его послал Ра хоронить Осириса? Однако, вероятно, смысл символов был темным уже во времена Тутанхамона, так как они возникли в эпоху, которая была так же далека от него, как его времена от наших. Вместе с этими эмблемами обнаружены четыре позолоченных деревянных предмета, которые, вероятно, символизируют свернутые полотняные погребальные покровы. А. Гардинер указывает, что в иероглифическом письме изображение этого предмета обозначало «пробуждать». Возможно, символы имели отношение к представлениям о пробуждении усопших.

На полу, рядом с ними, мы увидели четыре маленьких грубых глиняных сосуда, в которых эти эмблемы, возможно, некогда были укреплены. В юго-западном углу лежал огромный погребальный букет, составленный из ветвей и листьев персей и оливы.

Когда мы отодвинули засовы из черного дерева, дверцы большого погребального ковчега легко открылись, точно их заперли лишь вчера. Внутри виднелся другой ковчег, напоминавший по типу первый, если не считать синей инкрустации. Он имел точно такие же дверцы с засовами, но печати на них не были повреждены. На печатях оттиснуты имя Тутанхамона и эмблема царского некрополя. С саркофага свисал усеянный блестками полотняный покров, ставший с годами коричневым. Он все еще держался на своеобразных деревянных подпорках, но уже почти порвался под тяжестью нашитых на нем позолоченных бронзовых розеток.

Второй саркофаг, поражающий блеском покрывавшего его золота, был украшен сценами из «Книги о том, что в загробном царстве», выполненными в виде прекрасного гравированного рельефа. Книга эта представляла собою «путеводитель» по потустороннему миру, она указывала покойному путь, которого следовало придерживаться, и объясняла, какие злые силы должны встретиться ему во время подземного странствования. Две дороги, учила эта книга, ведут в страну блаженных – одна по воде, другая по суше. Есть еще окольные пути, ведущие к бурлящим огненным рекам; их следует избегать.

Этот покров ясно доказывал, что мы находимся в непосредственной близости от мертвого царя, правившего в давно минувшие века. Смогли ли грабители, пробравшиеся в гробницу, добраться до мумии? Сохранившиеся печати на запертых дверцах второго саркофага свидетельствовали о том, что разбойники не тронули его. Отныне мы знали, что, открыв саркофаг, увидим то, чего еще не касалась ничья рука, и будем иметь дело с предметами, которые никто не трогал, с тех пор как юноша-царь был погребен здесь около тридцати трех веков назад. Мы достигли, наконец, того, о чем даже не мечтали: у нас была возможность полностью проникнуть в тайну заупокойных обрядов погребения древнего фараона. Десять лет тяжелого труда не потрачены даром, наши надежды должны были, наконец, осуществиться – и результаты далеко превосходили все ожидания.

У дверей саркофага стоял сосуд для благовоний, принадлежавший царю и царице. Он был вырезан из чистого полупрозрачного алебастра. Это редкое по мастерству произведение искусства поражало затейливой резьбой и украшениями из золота и слоновой кости. Восхитительные, изысканные ручки, обрамляющие этот сосуд с двух сторон, должны были олицетворять союз обоих царств – Верхнего и Нижнего Египта, символом которого было переплетение стеблей, завершавшееся схематизированными цветами папируса и лотоса. Здесь, однако, художник превзошел себя, прибавив к излюбленному сюжету еще две очаровательные однотипные фигуры Хапи (Нила), олицетворяющие верхнее и нижнее течение реки. Эти фигурки держат в объятиях ажурные цветы, обрамляющие по бокам сосуд, а также стройные скипетры, обвитые уреями, увенчанными красной и белой коронами обоих царств. Венчик сосуда художник украсил фигурой коршуна с широко распростертыми крыльями. К несчастью, сосуд был настолько тонок, что примеси, содержащиеся в алебастре, вызвали появление трещин, и сосуд лопнул.

Сосуд из кальцита в виде Беса.

Каирский музей

Перед этим прекрасным произведением, частично прикрытым покровом, стоял другой сосуд, ценный тем, что в нем воплощены некоторые характерные черты искусства Восточного Средиземноморья. Это туалетная коробочка для притираний, вырезанная из различных сортов алебастра. Внутри коробочки еще сохранились вязкие душистые остатки благовоний. Коробочка замечательна единственными в своем роде изображениями, вырезанными на ней. Она имеет форму цилиндра, подставками которому служат фигуры четырех пленников-африканцев и азиатов. По бокам ее обрамляют две колонки с головой Беса[25] вместо капителей. На крышке находится очаровательная фигурка лежащего льва с длинным высунутым красным языком. С двух сторон на стенке сосуда изображены на фоне пейзажей пустыни львы, нападающие на быков, и собаки, которые гонятся за антилопами, газелями и зайцами. Фигуры животных и растения вырезаны на поверхности коробочки и заполнены краской.

С каждой стороны между двумя саркофагами в правом и левом углу были сложены штабелями многочисленные булавы, жезлы, скипетры и луки; некоторые из них были тщательно завернуты в полотно. Быть может, наиболее совершенны золотой и серебряный жезлы. Каждый составлен из двух тонких трубчатых стержней, которые служат подставками для крошечных статуэток юного монарха, отлитых и выкованных соответственно из золота и серебра. Почти невозможно описать утонченность этих грациозных фигурок с их спокойной, хотя и юношеской, осанкой. Маленькие круглолицые фигурки очень тонко моделированы, их короны и передники вычеканены. Движения рук полны юношеской грации. Статуэтки в высшей степени сходны, несмотря на различие материала; они, безусловно, вышли из рук одного мастера. По всей вероятности, жезлы употреблялись во время церемоний и процессий. Подобные жезлы и теперь во время официальных торжеств держат герольды Англии.

Нам очень понравились посохи с загнутыми ручками, тщательно украшенные мелкой разноцветной мозаикой, имитирующей то древесную кору, то радужную оболочку крылышек жуков; некоторые пламенеют широкими золотыми полосами с узорной каемкой из завитков. Один целиком инкрустирован затейливыми узорами из слоновой кости и черного дерева. Поверхность его расчленена узкими полосками цветочного орнамента, а оба конца украшены вырезанными из слоновой кости изображениями сцен охоты. Среди посохов, которые предназначались, видимо, для повседневного обихода царя, находилась простая гладкая золотая трость с набалдашником из стекла, окрашенного под цвет лазурита, и с надписью: «Возьми себе посох из золота, чтобы ты мог следовать за твоим возлюбленным отцом Амоном, самым любимым среди богов». Другой посох, с ручкой, украшенной филигранным узором и инкрустациями из стекла, называется «прекрасный посох его величества». Третий представляет собой простую тростниковую трость, обвитую широкими кольцами из золота и электрона и плетеной золотой проволокой. На первый взгляд, такое богатое украшение простой тростниковой трости может нас удивить, но трогательная надпись дает нам разгадку: «Тростник, который его величество срезал собственной рукой». Остальные трости царя, дубинки, скипетры, гнутые и вилообразные посохи из дерева, покрытые гипсовой грунтовкой и позолоченные, предназначались, конечно, для религиозных и церемониальных целей.

Большинство предметов, находившихся в погребальном покое, имело культовое назначение, и, хотя некоторые из них были сделаны весьма грубо, тем не менее, они давали возможность проникнуть в прошлое. Это были произведения благородного искусства, хотя появление их можно объяснить только суеверными заблуждениями. Этот великолепный пример заботы о благополучии умершего тронул нас до глубины души. Погребальный покой со всем своим убранством прекрасно вводит нас в круг представлений древних египтян. Со страхом перед богами и демонами, созданными их собственным «воображением, сочеталось искреннее чувство любви к усопшему. По строгой простоте своей погребальный покой был бы достоин самого бога, а не только его представителя на земле, ставшего по истечении срока земной жизни одним из владык Запада».

Убранство этого покоя, так же как и передней комнаты, состояло из личных вещей фараона и предметов культового назначения. Таким образом, здесь запечатлены вкусы и склонности юного царя, а также религиозные верования его эпохи. Вещи, служившие фараону при жизни, помещены сюда, чтобы выразить теплые чувства его подданных, а предметы культа должны были защитить его от ужасов преисподней. Ведь даже великий бог солнца встречал всевозможные препятствия, попадая сюда в своем ночном странствии.

Однако многие вопросы остаются еще не разрешенными. Значение некоторых символов, положенных в гробницу, неизвестно и дает основание для различных предположений; очевидно, столь же непонятно оно было и древним обитателям Фив. Видимо, подлинный смысл этих символов был утрачен задолго до времени Тутанхамона, и только предание о том, что они необходимы покойнику для его посмертного благополучия, заставляло помещать их в гробницы.

Вместе с обычными предметами, необходимыми для подавления темных сил подземного мира, в погребальном покое в небольших оштукатуренных нишах, обращенных на все четыре стороны света, стояли магические фигурки. Этого требовал для сохранения гробницы и самого усопшего религиозный ритуал «Книги мертвых». На магических фигурках написаны заклинания, которые должны «отразить врага Осириса, в каком бы виде он ни появился». И они выполнили свое назначение. Из двадцати семи фараонов Египта эпохи Нового царства, погребенных в Долине, только один Тутанхамон остался непотревоженным на протяжении тридцати трех веков. Даже тогда, когда хищные руки осквернили его гробницу, Амон-Ра защитил его от грабителей. Может быть, подобно древним обитателям Фив, мы должны предположить, что Амон-Ра так долго охранял гробницу из чувства благодарности? Ведь Тутанхамон способствовал победе фиванских богов над еретическим учением Эхнатона, отстраивая святилища этих богов и восстанавливая их храмы!

Работы в погребальном покое и вскрытие саркофага

Работы второго сезона фактически начались в лаборатории, где Мейс занялся оставшимися еще с прошлого сезона великолепными колесницами и парадными ложами. Когда он с помощью Коллендера закончил их консервацию и упаковал, я приступил к перемещению двух статуй стражей, которые стояли перед входом в погребальный покой, а затем, в силу необходимости, снес простенок, отделявший его от передней комнаты. Иначе невозможно было бы справиться с большими погребальными ковчегами внутри погребального покоя и вынести некоторые из находившихся в них предметов погребальной утвари. Даже после этого теснота доставляла нам значительные трудности: мы вынуждены были передвигаться в очень ограниченном пространстве, выполняя наиболее сложную задачу– разборку четырех, не считая пятого внутреннего, находившихся один в другом саркофагов.

Помимо тесноты и высокой температуры, которая преобладала здесь, трудности возрастали вследствие значительной тяжести различных деталей, из которых были составлены саркофаги. Они были изготовлены из дубовых досок толщиной 5,5 сантиметра и поверх грунтовки покрыты великолепной тонко выполненной позолотой. Доски, в общем, превосходно сохранились, хотя ссохлись от пребывания в течение трех тысяч трехсот лет в столь сухой атмосфере; позолота же, наложенная на грунтовку, слегка рассохлась; в результате кое-где между деревянным остовом и орнаментированной золотой поверхностью образовались пустоты, и позолота при каждом прикосновении разрушалась и осыпалась. Таким образом, перед нами стала проблема, как в этом весьма ограниченном пространстве отделять и передвигать весившие от четверти до трех четвертей тонны части саркофагов, не причиняя им чрезмерных повреждений. При этом возникали и другие осложнения, и одно из них заключалось в том, что отдельные составные части саркофагов соединялись скрытыми деревянными шипами, вбитыми в деревянную раму, в крышу, карнизы и резные украшения. Только легким нажимом можно было обнаружить места скрепления различных частей и таким образом узнать место соединявших их шипов. Затем мы вводили туда плоскую пилу, перепиливали шипы, отделяли и извлекали части саркофагов. Открыв способ преодолевать такого рода препятствия после разборки внешнего ковчега, мы уверовали в себя и вообразили, что уже знаем, как обращаться с последующим саркофагом или саркофагами.

Однако хотя ближайший из следующих саркофагов был собран аналогичным образом, многие из скрытых шипов оказались из массивной бронзы, а на них было начертано имя Тутанхамона. Перепилить шипы, как в первом случае, было невозможно. Следовало изыскивать новые методы. В дальнейшем, вопреки нашим ожиданиям, постоянно возникали новые непредвиденные препятствия, хотя площадь, которой мы располагали для работы, увеличивалась. Но после того как в погребальный покой доставили помост и подъемные приспособления, они заняли почти все имевшееся в нашем распоряжении пространство. Когда удавалось отделить некоторые части, оказывалось, что вымести их из комнаты невозможно – не хватало места. Мы стукались головами, царапали себе пальцы, протискивались взад и вперед, подобно ласкам, и работали в самых невероятных позах. Если я не ошибаюсь, один из выдающихся химиков, помогавший нам в работах по консервации, при описании древних предметов в гробнице обнаружил, что он вместе с ними включил в свои записи и некоторые современные вещи. Тем не менее, я рад отметить, что мы причинили больший ущерб себе, чем саркофагам.

Во время второго сезона перед нами стояли следующие задачи в связи с работами в погребальном покое.

Во-первых, мы должны были вынести из передней комнаты статуи стражей, на которых была начертана внушительная надпись: «Добрый бог, которым гордятся, властитель, которым хвалятся, царственный дух Ка, Горахте, Осирис, царь, владыка земель Небхепрура»[26].

В то же время мы должны были снести простенок, который отделял переднюю комнату от погребального покоя. Он был сооружен из высушенного кирпича с тяжелыми связующими деревянными прокладками и покрыт с обеих сторон твердой штукатуркой. Наконец, нужно было отделить части больших саркофагов внутри погребального покоя и таким образом открыть великолепный желтый саркофаг из кварцита, содержащий бренные останки царя. Это отняло у нас восемьдесят четыре дня тяжелого физического труда. Чтобы дать некоторое представление о сложности этой операции, достаточно упомянуть, что первый наружный золотой ковчег, заполнявший почти весь погребальный покой, имел 5,2 метра в длину, 3,35 метра в ширину и 2,75 метра в высоту и что четыре наружных саркофага состояли в общей сложности из восьмидесяти отдельных частей, каждая из которых требовала особого метода обращения и нуждалась в кропотливом испытании: нужно было установить, как с ней следует обращаться, чтобы свести до минимума возможные повреждения.

После того как простенок был снесен, перед нашими взорами отчетливо предстал большой наружный ковчег и мы впервые смогли оценить его величие, особенно восхитительную золотую отделку и инкрустации из синего фаянса, поверх которых были наложены позолоченные перемежающиеся эмблемы защиты – «джед» и «тет».

Затем мы должны были вынести из погребального покоя и доставить в лабораторию все более мелкие предметы погребальной утвари, обнаруженные между ковчегом и стеной погребального покоя, а также между отдельными саркофагами.

После этого надо было соорудить и внести в усыпальницу леса и подъемные приспособления, чтобы разобрать наружный ковчег. Когда наше, в силу необходимости, примитивное снаряжение было установлено на месте, мы начали снимать с петель очень тяжелые створчатые двери наружного ковчега. Они были подвешены на медных шарнирах, вставленных внизу и вверху в соответствующие гнезда. Это было утомительное и рискованное предприятие. Приходилось приподнимать брусья передней стороны ковчега, чтобы вынуть верхние и нижние шарниры, закрепленные на задних планках дверей. Нам пришлось вынести три отдельные части крышки. Они при помощи шипов прикреплялись к карнизу, состоящему из четырех секций выкружки с фризом. Последние в свою очередь шипами соединялись со стенками ковчега и удерживались посредством тяжелых медных скреп в форме буквы S. На каждой из них была надпись, указывающая ее правильное направление (северо-восток, юго-запад и т. д.).

После того как был снят карниз, следовало заняться стенками. Они держались теперь без всякой опоры, если не считать наших лесов и четырех угловых балок, в которых они закреплялись шипами. Стенки удалось вынуть сравнительно легко, однако за недостатком места их невозможно было вынести, и нам пришлось прислонить их к стенам погребального покоя в ожидании времени, когда появится возможность извлечь их отсюда – другими словами, когда будут разобраны и убраны внутренние саркофаги, которые пока что мешают выносить крупные вещи. С удалением угловых балок завершалась наша первая задача – разборка наружного ковчега.

Следующую и притом весьма сложную проблему создавал полотняный покров, полностью закрывавший второй саркофаг. Ткань была в весьма ветхом состоянии и угрожала полным распадом. Свисавшие края порвались от собственного веса и от тяжести нашитых металлических розеток. К счастью, в результате экспериментов доктора Александра Скотта, дюропрен (хлорированная резина, смешанная с каким-либо органическим раствором вроде цилена) оказался исключительно эффективным для закрепления поврежденного материала. Применение этого средства придало покрову достаточную прочность, так что мы смогли намотать его на деревянный валик, специально изготовленный для этой цели. Теперь можно было перенести покров в лабораторию, где по мере возможности материю надлежало окончательно обработать и снабдить подкладкой.

Когда полотняный покров и деревянный остов, который служил для него своеобразной опорой, были удалены, мы смогли заняться вторым саркофагом – прекрасным позолоченным сооружением, почти во всем сходным с ковчегом, если не считать отсутствия инкрустации из синего фаянса. Его створчатые дверцы запирались на засовы наверху и внизу. Их заботливо скрепили шнурком, подвязанным к металлическим скобам, и запечатали.

Глиняная печать на этом шнурке была нетронута и имела два различных оттиска: один с тронным именем Тутанхамона – Небхепрура над изображением шакала, попирающего девять врагов, а другой – только с печатью царского некрополя, без каких-либо иных пометок или отличительных знаков царского достоинства.

Это была большая удача. Теперь стало совершенно очевидным, что за этими двумя печатями мы найдем все нетронутым со времени погребения царя.

С большими предосторожностями шнуры были развязаны и створчатые дверцы открыты – и перед нами предстал третий саркофаг, также запечатанный и нетронутый – оттиски печатей на этом третьем саркофаге были такими же, как на втором.

На данном этапе нашей работы уже представлялась возможность, открыв эти новые дверцы, проникнуть в тайну саркофагов, столь ревниво охраняемую на протяжении столетий. Поэтому, отложив все остальное, я решил, прежде всего, проделать этот опыт.

Целые печати на дверях второго внутреннего ковчега свидетельствовали о том, что мумия осталась непотревоженной

В нашей напряженной работе это был волнующий момент. Мы увидели то, чего не был удостоен ни один человек нашего времени. Подавляя волнение, я осторожно перерезал веревку, устранил драгоценную печать, отодвинул засовы и открыл дверцы. И тогда я обнаружил четвертый саркофаг! По своему внешнему виду он походил на остальные, но по мастерству исполнения был еще совершеннее.

Решительный момент наступил! Волнующий момент для всякого археолога! Что скрывал этот четвертый саркофаг? В крайнем возбуждении я отодвинул засовы последних незапечатанных дверей; они медленно раскрылись: заполняя все пространство, стоял поистине ни с чем несравнимый огромный желтый кварцитовый саркофаг. Крышка была плотно закреплена, и казалось, благочестивые руки только, что прикасались к ней. Какой незабываемый миг! Зрелище производило особенно сильное впечатление благодаря разительному контрасту, создаваемому металлическим блеском золотых наружных саркофагов. Особенно поражали изваяния богинь на углах саркофага, распростерших руки и крылья вдоль его стен, словно защищая от непрошенных пришельцев.

Мы могли теперь воспользоваться приобретенным опытом и имели более ясное представление о работе, к которой тотчас должны были приступить. Оставшиеся три наружных саркофага следовало сперва разобрать на части и вынести из погребального покоя. Только после этого можно было обратиться к внутреннему саркофагу. Таким образом, мы проработали еще месяц, сперва разбирая второй саркофаг, а затем третий, пока не был полностью освобожден четвертый, наименьший из наружных саркофагов. Мы увидели, что он имеет форму золотой капеллы. Над его створчатыми дверцами и западной панелью находились изящные барельефы богинь-хранительниц мертвых, величавый облик которых подчеркивал их назначение. Стенки саркофага были покрыты религиозными текстами.

Между третьим и четвертым саркофагами мы нашли парадные луки и стрелы и рядом с ними два великолепных опахала-атрибуты членов царского дома, которые так величественно выглядят в сценах, где изображаются цари. Обычно их несут придворные, следующие за своими повелителями. Одно из найденных нами опахал лежало в головах, а другое – у южной стенки четвертого саркофага. Первое было обшито листовым золотом и украшено обаятельным изображением юного царя Тутанхамона в колеснице. В сопровождении любимой собаки он охотится на страусов в «восточной пустыне Гелиополя», как гласит надпись на рукоятке, чтобы добыть перья для опахал. На другой стороне опахала, также тонко украшенной рельефами, представлено триумфальное возвращение с охоты юного «господина Доблести». Его добыча состоит из двух страусов, которых несут на плечах двое слуг, идущих впереди, а перья сам царь держит под мышкой.

Второе опахало больше и, пожалуй, еще великолепнее. Оно сделано из эбенового дерева, покрыто листовым золотом и инкрустировано бирюзой, лазуритом и стеклом, окрашенным под цвет карнеола, а также прозрачным алебастром; на верху рукоятки начертана титулатура Тутанхамона. К несчастью, от страусовых перьев этих опахал сохранились только остатки. Хотя опахала и пострадали от насекомых, мы все же можем представить себе их первоначальный вид: белые перья чередовались с коричневым – на каждом опахале их было по сорок два.

Вопреки нашим ожиданиям крышка и карниз четвертого саркофага отличались от предшествующих трех по своей форме и представляли единое целое, а не были составлены из разных частей, как крышки и карнизы предыдущих саркофагов. Так как крышка оказалась чрезвычайно тяжелой, естественно, возникал вопрос, каким образом ее поднять и повернуть в таком тесном пространстве. Это была одна из наиболее трудных проблем, и пришлось затратить много дней напряженного труда, прежде чем мы смогли поднять крышку, осторожно повернуть ее и вынести в переднюю комнату, где она находится и сейчас. Разборка продольных и боковых стенок и дверей четвертого саркофага оказалась более легким делом. Саркофаг заключал в себе внутренний (пятый) саркофаг и, как выяснилось, был точно подогнан к нему. Это была последняя трудная задача, связанная с разборкой саркофагов. Таким образом, закончилась наша работа, длившаяся свыше восьмидесяти дней.

В процессе ее стало ясно, что древнеегипетские ремесленники столкнулись с огромными трудностями, устанавливая саркофаг в подобной тесноте. Тем не менее, их задача оказалась легче нашей, ибо они имели дело со свежесрубленным и гибким деревом, с прочными и крепкими золотыми украшениями. В этом узком промежутке им в первую очередь необходимо было разместить вдоль четырех стен комнаты в должной последовательности части саркофагов: сперва вносились различные детали и панели первого, а затем поочередно каждого последующего саркофага. После этого, рассуждая логически, они установили четвертый – внутренний саркофаг, а за ним поочередно остальные. Очевидно, работа велась именно в этой последовательности. Плотничья и столярная работа, потребовавшаяся для этих сооружений, отличалась высоким мастерством. Каждая деталь была тщательно пронумерована и снабжена отметкой, указывающей направление, ориентировку. Строители саркофагов, безусловно, были большими мастерами в своей области. В то же время, очевидно, что погребение было совершено с большой поспешностью и рабочие, которым было поручено выполнение последних приготовлений, во всяком случае, не отличались аккуратностью. Они довольно уверенно разместили отдельные части четырех наружных саркофагов вокруг внутреннего (кварцитового), но по небрежности перепутали их порядок по отношению к четырем сторонам света. Прислонив их наподобие щитов к четырем стенкам вокруг кварцитового саркофага, они поступили вопреки указаниям, начертанным на различных деталях. В результате после сборки дверцы саркофагов оказались обращенными на восток, а не на запад, сторона, прилегающая к ногам, смотрела на запад, а не на восток, как полагалось; соответственно были перемещены и боковые стенки. Эта ошибка вполне простительна, ибо комната была слишком мала для правильного расположения отдельных частей, но другие признаки указывали на явную неряшливость. Отдельные части были скреплены с риском повредить их позолоченные украшения. Глубокие следы от ударов какого-то тяжелого инструмента вроде молотка и по сей день видны на позолоте, кое-где отбиты части облицовки; мусор, оставшийся после работы, например древесные стружки, так и не был убран.

Когда была снята крышка четвертого саркофага, обнажилась крышка внутреннего кварцитового саркофага, а удаление трех стенок и дверей последнего из наружных саркофагов целиком освободило этот великолепный каменный памятник. Мы были полностью вознаграждены. Освобожденный от всех скрывающих его оболочек, стоял величественный саркофаг чудесной работы, вырезанный из монолитного блока прекрасного желтого кварцита. Он имел 2,75 метра в длину, 1,5 метра в ширину и 1,5 метра в высоту.

Было третье февраля, когда мы впервые смогли детально рассмотреть это изумительное произведение искусства, стоящее в одном ряду с прекраснейшими памятниками мира. Он имел пышный антаблемент, состоявший из полужелобка, образующего карниз, профилированного выступа и фриза с надписями. Но наиболее примечательные украшения саркофага – горельефные изображения богинь-хранительниц Исиды, Нефтиды, Нейт и Селкит, вырезанные на всех четырех углах и расположенные таким образом, что их распростертые крылья и протянутые вперед руки заключают саркофаг в объятия, как бы защищая его.

Вокруг основания тянется обрамление из эмблем защиты «джед» и «тет». Углы саркофага покоятся на алебастровых плитах. Между последним из наружных саркофагов и внутренним кварцитовым саркофагом не было никаких предметов, за исключением эмблемы «джед», помещенной с южной стороны для «подкрепления» и, возможно, «защиты» владельца.

Когда свет наших ламп упал на этот великолепный памятник, все его украшения заискрились, как последний торжественный призыв, обращенный к богам и людям. Здесь, у гроба юного царя, мы ощутили величие, которое придала ему смерть. В глубокой тишине, обострившей чувства, нам казалось, что прошлое встретилось с настоящим – время остановилось в ожидании.

Каждый думал – не вчера ли с пышными церемониями погребли юного царя в этом саркофаге? – так свежи были эти призывы, обращенные к нашему состраданию. И чем пристальнее мы вглядывались, тем сильнее становились наши иллюзии. Четыре богини, изваянные на углах саркофага, казалось, молили о защите порученного их попечениям. Разве не совершеннейшая египетская элегия, высеченная из камня, была перед нами?

Под цвет кварцитового саркофага была окрашена плита из розового гранита. Она треснула посредине, и ее закругленные верхние края сильно осели. Трещина была заботливо скреплена и выкрашена сверху в тон крышки. Без сомнения, первоначально предполагали перекрыть саркофаг плитой из кварцита, но, видимо, этому помешала какая-то случайность. Может быть, крышка еще не была готова к моменту погребения царя и ее заменили этой грубо обработанной гранитной плитой.

Трещина весьма осложнила заключительный этап нашей работы и потребовала нового напряжения. Однако трудности удалось преодолеть. Мы наложили по краям железные угольники. Затем обе части плиты были подогнаны друг к другу по линии излома, и это дало возможность поднять ее посредством блоков целиком.

Много необыкновенных событий произошло в Долине царей с тех пор, как она стала местом погребения фараонов Нового царства. Но, да простит меня читатель за то, что я считаю данную сцену не менее интересной и драматичной. Для нас самих, во всяком случае, это был величайший момент – момент, которого мы страстно ожидали с тех пор, как стало очевидно, что открытая в ноябре 1922 года усыпальница должна быть гробницей Тутанхамона, а не тайником, где были спрятаны, как утверждали некоторые, предметы его погребальной утвари.

Никого из нас не минуло ощущение торжественности совершавшегося. В каком состоянии мы найдем мумию? Об этом думали все, хотя в гробнице царило молчание.

Блоки для подъема плиты были уже приготовлены. Я отдал приказ. В напряженной тишине огромная разломанная надвое плита, весящая более тонны с четвертью, поднялась со своего ложа. Свет упал на саркофаг. То, что мы увидели, несколько смутило и разочаровало нас. Ничего нельзя было различить, кроме тонких полотняных покровов.

Плита повисла в воздухе. Один за другим мы сняли покровы, и, когда последний из них был удален, возглас удивления вырвался из наших уст. Великолепное зрелище предстало перед нашими глазами: выполненное с исключительным мастерством золотое изображение юного царя заполняло всю внутренность саркофага. Это была крышка чудесного антропоидного гроба около 2,25 метра в длину, покоящегося на низких носилках, украшенных изображениями львиных голов. Несомненно, это был наружный гроб, заключавший в себе еще несколько и содержавший бренные останки царя. Крылатые богини – Исида и Нейт заключали гроб в свои объятия. Их сверкающие золотые изображения на гипсовой облицовке гроба как будто только что вышли из рук мастера. Они были сделаны техникой низкого рельефа, в то время как голова и руки царя представляли собой чрезвычайно тонко и изящно выполненные из массивного золота произведения круглой скульптуры, превосходящие все, что возможно себе представить. Это чрезвычайно усиливало впечатление. Руки, скрещенные на груди, сжимали царские эмблемы – крючкообразный скипетр и бич, инкрустированные толстым слоем синего фаянса. Используя в качестве материала листовое золото, художник великолепно передал лицо со всеми его характерными чертами. Глаза сделаны из арагонита и обсидиана, брови и веки – из искусственного лазурита. Своеобразный реализм сказывался в том, что большая часть антропоидного гроба, покрытая узором в виде перьев, была сделана из блестящего золота, а обнаженные кисти рук, так же как и лицо, казались иными. Чтобы воспроизвести цвет человеческого тела, использовался особый сплав. Таким образом, достигалось впечатление бледности, присущей покойникам. Лоб юного царя украшали две эмблемы – коршун и кобра – символы Верхнего и Нижнего Египта. Обе покрыты изящной сверкающей инкрустацией. Но, быть может, наиболее трогательным в своей простоте и человечности был крошечный венок из цветов, обрамляющий эти эмблемы. Нам хочется думать, что это последнее прощальное приношение овдовевшей молодой царицы, юной повелительницы обоих царств, своему супругу. Среди всего царственного великолепия, державного величия и блеска золота не было ничего прекраснее этих нескольких увядших цветков, еще сохранивших слабые следы прежних красок. Они свидетельствуют о том, сколь кратки в действительности тридцать три столетия – это всего лишь вчера и завтра. В самом деле, этот незначительный и такой естественный штрих роднит древнюю цивилизацию с современной.

Итак, по лестнице, через круто понижающийся проход, переднюю комнату и погребальный покой мы проникли к золотым наружным саркофагам; теперь перед нами предстали внутренние саркофаги. Наши взоры были обращены к их содержимому, к покрытому золотом гробу, изображающему юного царя в образе Осириса; нам казалось, что его бесстрастный пристальный взгляд воплощал древнюю веру человека в бессмертие.

Образ фараона пробудил в нас разнообразные и смутные чувства. Их нельзя выразить словами, но прислушайтесь – вы услышите в тишине призрачную поступь удаляющихся плакальщиков.

Мы погасили наши лампы, поднялись по шестнадцати ступеням и вновь увидели голубой свод небес, где владычествует Солнце. Однако наши помыслы все еще были заняты великолепием усопшего фараона, и в нашем сознании звучал его последний призыв, начертанный на гробе: «О мать Нут! Да будут распростерты надо мною твои крылья, как извечные звезды».

Парадные колесницы

Каждая находка, обогащающая наши знания, заставляет с новой силой восхищаться техническим совершенством древнеегипетских ремесленников, имевших в своем распоряжении сравнительно ограниченные средства. Изображения на стенах погребальных храмов, а также прекрасные образцы колесниц, открытые в Египте в течение XIX и XX столетии, доказывают, что египтяне были умелыми мастерами. Колесница из египетского собрания Флорентийского музея и другая, открытая М. Денисом в гробнице Иуи и Туи, хранящаяся в Каирском музее, служат тому наглядным примером. Они превосходно сконструированы, прочны и в то же время чрезвычайно легки, тщательно выполнены и отличаются совершенством линий. Их остовы сделаны из изогнутых кусков дерева, обтянутых кожей; одна колесница покрыта украшениями. Хотя подобные колесницы отнюдь нельзя причислить к парадным, тем не менее, ими пользовались фиванские вельможи.

Парадные колесницы впервые стали известны благодаря кузову, открытому в гробнице Тутмоса IV. Он был найден Девисом и ныне хранится в Каирском музее. К несчастью, грабители еще в древности сильно повредили его: колеса, ось и дышло были поломаны, но сам кузов уцелел. Это не только совершенное произведение ремесленного мастерства, но и великолепный образец прикладного искусства. Снаружи и внутри кузов украшали батальные сцены и орнамент, выполненный плоским рельефом па необычайно легких филенках, вставленных в остов из изогнутых кусков дерева. Эти филенки, обтянутые холстом и зашпаклеванные, несомненно, когда-то были украшены золотом.

Однако полное представление о великолепии подобных колесниц мы смогли получить лишь после открытия лучше сохранившихся экземпляров в передней комнате изучаемой нами гробницы.

Мы нашли их здесь нагроможденными в беспорядке и, к несчастью, сильно пострадавшими от рук воров, которые очень грубо пытались ободрать наиболее ценные золотые украшения. Но не только грабители виноваты в этих повреждениях. Проход, ведущий в гробницу, был слишком узок. Колесницы не входили целиком, и их разобрали на части. Даже оси пришлось распилить пополам, чтобы доставить их в комнату, где все эти части были нагромождены одна на другую. И, тем не менее, за исключением некоторых сорванных и исчезнувших незначительных деталей украшений и кусков кожи, превратившихся из-за сырости и высокой температуры в липкую массу, колесницы сохранились в целости, вплоть до остатков подстилок. Когда время позволит, можно будет попытаться собрать их заново.

Великолепные по своей художественности изображения должны оправдать любую затрату времени и труда на приведение в порядок этих колесниц. Сверху донизу покрытые золотом, каждый сантиметр которого украшен рельефными изображениями и обычными для египетского искусства сценами, они инкрустированы по краям, тщательно выполненным орнаментом из полудрагоценных камней и разноцветного стекла в золотой оправе.

Кузова найденных нами колесниц, так же как и других, не имеют сидений. Возничий царя во время езды всегда стоял. Если ему и приходилось сидеть, то это случалось редко. Сзади кузова совершенно открыты, так что ездок может легко спрыгнуть на землю и в случае необходимости вскочить снова. Днища их сделаны из кожаных ремней, покрытых или звериной шкурой, или ворсистым полотном, благодаря эластичности, которых легко можно было перенести толчки экипажа. Подобное устройство днища кузова было прообразом рессор – настоящие рессоры современного типа применяются в колесном транспорте Европы с XVII века. До этого времени кузова экипажей подвешивались посредством длинных кожаных ремней к подпорке, укрепленной на нижней раме. Египетские колесницы имели еще одно удобство: колеса и оси у них сдвинуты как можно дальше назад. Таким образом, возможно лучше использовать упругость дышла. Основу подобной колесницы составляют ось и два колеса. По указанным причинам эта основа помещалась под задним краем кузова, но поскольку тот частично покоился на дышле, а последнее постоянно было закреплено на оси, то оно также составляло часть нижней основы колесницы. Таким образом, так как кузов ее опирался на ось и дышло, последнее было особенно сильно изогнуто у самого края, чтобы дно кузова при запряжке коней сохраняло горизонтальное положение.

В результате подобного устройства вес кузова и колесничего переносился частично на колеса, частично на лошадей, но, так как колесничий стоял обычно у заднего края кузова, наибольшая тяжесть приходилась все же на основу экипажа.

Кожаными полосами кузов прикреплялся к оси и дышлу. Кроме того, дышло своим передним краем поддерживало кузов при помощи толстых ремней. Толстыми ремнями он был привязан также к переднему краю дышла. Таким образом, дышло играло роль не только ярма, но отчасти и основы экипажа.

Колеса с шестью спицами или радиальными планками обнаруживали в своей конструкции такие специальные познания египтян в механике, по сравнению с которыми мы ненамного продвинулись вперед. Они легки, хотя их спицы и втулки прочны, насколько это возможно для деревянного колеса.

Так как обнаруженные нами колесницы покрыты листовым золотом и поэтому являются уникальными, их нельзя разделить на части и подвергнуть более углубленному исследованию. Для этой цели я использую обломки одного колеса, найденного при изысканиях лорда Карнарвона в гробнице Аменхотепа III в Вадиейне – ответвлении Долины царей. Это колесо, несомненно, происходит из той же самой царской мастерской и древнее самое большее на двадцать пять лет.

Вместе с этими фрагментами колеса были найдены незначительные части днища кузова колесницы, а также остатки упряжи. Все они по форме и методам изготовления имеют сходство с идентичными деталями более совершенных колесниц из гробницы Тутанхамона. Сохранились обломки обода колеса, нижние части спиц и кусочки внутренней и внешней закраин втулки, к которой приклеились части кожаной упряжи.

Сделано колесо следующим образом: втулка и спицы составлены из шести деревянных сегментов, каждый из которых имеет форму буквы V. Соединяясь, эти сегменты образуют ступицу колеса, а их стороны – спицы. Таким образом, последние состоят из двух продольных половин, а ступица – из шести сегментов. Каждый из них имеет сбоку по гнезду, соответствующему шипу на соседнем сегменте. Следовательно, с обеих сторон ступицы имеется по шесть гнезд. В них вставлены шипы, которые соединяют ступицу на ободах двух цилиндрических закраин, подогнанных к ее внутренней и внешней стороне. Эти длинные цилиндрические закраины предназначены для того, чтобы удерживать колесо в вертикальном положении, когда колесница кренится в сторону. Вместе с тем они выполняют также важную конструктивную задачу: их шипы, вставленные в прорези втулки, обеспечивают сцепление отдельных частей и образуют прочную ступицу. Цилиндрические закраины, ступица и спицы при сборке обтягивались недубленой кожей, которая, высыхая, сжималась и плотно скрепляла их. Если мне удалось все это хорошо объяснить, то станет понятным, что остроумная по своей конструкции форма колеса сочетает легкость с надежностью креплений и значительной прочностью даже при большой нагрузке.

Хотя колесница подверглась очень грубому обращению, места соединений лишь с трудом можно увидеть невооруженным глазом – настолько совершенна работа столяра! Спицы кажутся вросшими во внешний обод колеса, и расшатывание скреплений исключается выступами шипов. Шины сделаны из кожи.

Мастерство конструкции колесницы в значительной степени зависит от умелого подбора материалов. Древние египтяне для различных частей колесницы выбирали различные породы дерева, как мы делаем это и поныне. Дереву механически придавали гнутую форму.

Для сооружения колесниц необходимо было совмещать приемы, редко сочетающиеся в одной отрасли ремесла, поскольку приходилось использовать самые различные материалы. В древнеегипетских стенных росписях и скульптурных изображениях художники не преминули подчеркнуть, какие детали колесниц изготовлялись столяром, какие – колесником, шорником и другими ремесленниками. Такая принадлежность упряжи, как ярмо, которое закрепляли на переднем конце оглобли и подвязывали к упряжным седлам поверх попон, так же хорошо служило и для опоры колесницы: оно удерживало лошадей на одном и том же расстоянии и в одном и том же положении по отношению друг к другу.

Стрекала, напоминающие шпоры, укреплялись между нагрудной упряжью и уздой с таким расчетом, чтобы лошади не уклонялись в сторону от установленного пути. Так как в гробнице найдены при каждой колеснице по два таких стрекала, можно предположить, что к каждой лошади подвязывалось только одно из них и притом с наружной стороны.

Судя по различным фрескам, где царь изображен в своей колеснице, лошади покрывались пышными попонами, на шею им надевали различные украшения, а на головах и в уздечках укрепляли плюмажи из страусовых перьев. Однако а гробнице мы ничего подобного не нашли. Имевшаяся кожаная упряжь и шлея, по-видимому, не сохранились, но большая часть украшений упряжи – из покрытого рельефом листового золота – оказалась на месте. Поэтому при тщательном и длительном изучении упряжь можно будет в основном реконструировать.

До сих пор мы не знаем, какого рода удила употребляли для управления лошадьми. Грабители забрали все изделия из металла, которые они были в состоянии унести, в том числе и удила. Судя по внешнему виду и поступи лошадей, изображенных на расписном ларце, найденном в гробнице, можно предполагать, что удила были тяжелыми, «уздечного» типа. Вожжи, очевидно, проходили сквозь кольца, подвязанные к нагрудной упряжи, и были достаточно длинными, чтобы их можно было обвязать вокруг талии царя, так что руки последнего оставались свободными для самозащиты, ибо царь постоянно выезжал один на своей колеснице. Применялись наглазники – несколько пар их сохранилось в гробнице. Колесницы обильно снабжены полными колчанами стрел, поскольку лук являлся главным оружием во время атаки. Одним из отличительных признаков царских колесниц служил золотой сокол с солнечным диском на голове, укрепленный на переднем конце дышла. Это был символ царского дома, так же как и плюмаж из страусовых перьев на головах лошадей.

Среди четырех колесниц, найденных нами в передней комнате (в кладовой и сокровищнице, пока еще не исследованных нами, есть еще колесницы), можно различить парадные колесницы и простые повозки. Последние более открыты и легче по своей конструкции. Вероятно, они предназначались для охоты и военных упражнений.

Отделанные золотом парадные колесницы с их пышными украшениями и сбруей должны были производить величественное впечатление во время торжественных шествий, в которых принимал участие царь, особенно если представить, как ярко отражалось сверкающее восточное солнце на полированной поверхности металла. Об этом говорится в надписи на одной из стел Эхнатона, устанавливающей границы его города: «Его величество взошел на великую колесницу из электрона, подобно Атону, когда он восходит на горизонте и наполняет страну любовью своей».

Я думаю, что из последующего несколько краткого описания и особенно из сопровождающих его иллюстраций, показывающих колесницы и их части, можно составить известное представление обо всем их великолепии.

Под ярким небом Египта, в шествии, полном блеска, переливающихся красок и богатства, они должны были создавать впечатление изумительной пышности своей пламенеющей в лучах солнца упряжью и колеблющимися на головах лошадей плюмажами. Вряд ли какой-либо другой народ превосходил древних египтян этой эпохи любовью к подобной роскоши. Об этом можно судить не только по изображениям, но и по тем предметам, которые время и обстоятельства сохранили для нас в гробнице.

Кузова парадных колесниц не только открыты сзади, но имеют также полуовальные выемки с боков. К верхней раме кузова из изогнутого деревянного стержня примыкает второй обод, который, несколько выступая, образует карниз. Пространство между обоими ободами и заполнено свободно расположенными прорезными изображениями, в центре находится традиционный символ объединения обоих царств, а с каждой стороны – плененные враги Египта. Золотая отделка передней части кузова покрыта рельефами и инкрустирована обычным орнаментом: тщательно выполненной спиралью, узором из перьев и завитками, а также изображениями глаз быка. Кроме того, с обеих сторон помещены пластинки с титулами царя. На наружной стороне кузова колесниц также начертаны царские титулы, которые поддерживаются символическим знаком союза обоих царств. На одной из колесниц к этим эмблемам привязаны изображения пленников из северных и южных стран. Внизу тянется чудесный орнамент: пленники со связанными за спиной руками преклоняют колени перед Тутанхамоном в облике льва с человеческой головой. Торжествуя, он попирает чужеземных врагов Египта.

Обычный орнамент подобного рода, в котором покоренные народы олицетворены отдельными фигурами в условных позах, с характерными индивидуальными чертами и особенностями, рассматривался всеми как естественный символ могущества монарха.

Желание унизить врагов, отсутствие великодушия в сердцах победителей прекрасно выражены в сценах битв фараона. Фигуры, смешавшиеся в общей свалке, дышат несравненной силой и энергией.

Внутренняя сторона кузова другой колесницы, так же как и наружная, украшена простым узором из перьев, завитков и розеток. Кроме того, нижняя часть облицовки отделана инкрустированными золотыми и серебряными медальонами.

У обеих колесниц полуовальные вырезы по сторонам кузова обрамлены цветочным фризом. Он богато инкрустирован полудрагоценными камнями, стеклом и фаянсом.

В местах скрепления кузова с осью расположены пышно орнаментированные каменные наконечники, причем на одной из колесниц сверху помещена гротескная золотая голова бога Беса.

Деревянные оси колесниц охвачены золотыми обручами, расположенными на некотором расстоянии один от другого. Они украшены стеклом и полудрагоценными камнями, сочетания которых образуют причудливые цветы и начертания названий враждебных стран.

Спицы, ступица и ободки каждой пары колес покрыты тонкими золотыми листами; шины сделаны из кожи. Деревянные оглобли ничем не украшены, за исключением золотого наконечника. На нем укреплен сокол с солнечным диском на голове. Диск заполняет рельефное начертание тронного имени царя. Так как фараоны считались представителями бога Солнца на земле, не будет слишком смелой гипотезой предположить, что эти изображения должны были символизировать их происхождение от Солнца.

Каждое ярмо, сделанное из изогнутого куска дерева и прикрепленное к дышлу, было покрыто золотом. Загнутые концы одного из них украшены резными изображениями пленников-чужеземцев.

На краях упряжных седел, к которым прикреплялось ярмо, находятся головы бога Беса. Через его широко открытый рот пропущены ремни подпруги. Подобное сочетание украшений и скреплений из ремней, быть может, навеяно тем, что этот бог обычно изображается на предметах погребальной утвари с длинным, высунутым языком. Ремни, выпущенные изо рта, очевидно, напоминают об этом. Над упряжными седлами расположены спинки с валиками из арагонита, украшенные филигранью красного золота.

При каждой колеснице найдена пара напоминающих шпоры стрекал, о которых уже шла речь выше, а также всегда необходимые опахала от мух, сделанные из конских хвостов.

Можно смело утверждать, что эти парадные колесницы занимали в египетском церемониале такое же место, как парадные кареты в современном кортеже[27].

Вскрытие трех гробов

Умудренные накопленным в прошлом опытом, мы сочли за лучшие возобновить нашу работу в гробнице, как только спадет страшный зной, не дававший возможности продолжать изыскания. Мы старались довести до конца необходимые научные мероприятия и преодолеть последние возможные препятствия, чтобы как можно раньше открыть гробницу для публики во время туристского сезона.

Наши старания полностью оправдались, так как между первым января и пятнадцатым марта 1926 года гробницу посетило свыше двенадцати тысяч человек и в течение того же периода я получил двести семьдесят восемь заявлений с просьбой разрешить осмотр предметов, находящихся в лаборатории, и ознакомиться с работой в ней. Закупив необходимые для раскопок материалы, я покинул двадцать третьего сентября Лондон и двадцать восьмого прибыл в Каир.

Как обычно, в Каире нашлось немало дел, которыми надо было заняться, прежде чем отправиться в Луксор.

В Египте при раскопках приходится всегда предвидеть задержки, и надо уметь терпеливо их переносить. П. Лако, генеральный директор Службы древностей, был в отъезде в Европе. Первого октября я повидался с Эдгаром, замещавшим Лако в музее, и мы решили наладить в Долине электрическое освещение, с тем, чтобы включить свет с одиннадцатого октября.

Одновременно я воспользовался случаем, чтобы обсудить с ним генеральную программу работ на данный сезон. Ближайшая задача, само собой, разумеется, состояла в том, чтобы, во-первых, вынуть из кварцитового саркофага три гроба, вложенных один в другой, поочередно открыть их и исследовать; во-вторых, следовало подвергнуть детальному изучению мумию царя с помощью Дугласа Дерри, профессора анатомии Медицинской школы в Каср-эль-Айни, и доктора Салех-бей Хамди, бывшего директора этой школы; наконец, в-третьих, если позволит время, надо было осмотреть, вынести и зарегистрировать содержимое сокровищницы, расположенной по ту сторону погребального покоя. Всего этого с избытком могло хватить на целый сезон, принимая во внимание, что каждый предмет следовало подготовить для перевозки в Каир. Между тем последнюю часть программы, а именно относящуюся к работам в сокровищнице, выполнить оказалось невозможно: этому помешало число и состояние предметов, найденных на мумии царя. Поднять и вскрыть три царских гроба, вложенных один в другой, оказалось делом гораздо более длительным, чем мы предполагали.

Мы договорились также, что А. Лукас приедет со мной в Луксор шестого октября и вновь примет на себя обязанности химика во время работ по консервации.

Возникал вопрос относительно Лако, находившегося в отпуске в Европе. Когда выяснилось, что он вернется в Египет не раньше ноября, я предложил во избежание возможной задержки послать телеграмму и уточнить дату его возвращения. Если же оно будет отложено, запросить, не согласится ли он, чтобы Эдгар заменил его. На следующий день от Лако был получен ответ; он писал, что хотел бы сам присутствовать при обследовании мумии царя и что задержка, возможно, не доставит мне затруднений. Идя навстречу его желанию, я договорился с доктором Дерри и Салех-беем об отсрочке их приезда в Луксор до десятого ноября.

Ход археологических работ почти всегда складывается не так, как предполагают. Так как в силу различных обстоятельств, затянувших работы, нам пришлось в течение всего подготовительного периода иметь дело лишь с тремя гробами, о которых выше шла речь, то мы были готовы к обследованию мумии как раз к приезду Лако и докторов.

Третьего октября вместе с Лукасом я осмотрел экспонаты из гробницы Тутанхамона, выставленные в Каирском музее. Мы хотели изучить их с точки зрения сохранности, что было чрезвычайно интересно и важно, ибо нам приходилось все время иметь дело с древностями необычайно хрупкими. Вне всякого сомнения, трон потемнел с тех пор, как был выставлен в музее. Мы решили, поэтому обработать его весной горячим воском. Предметы, которые можно реставрировать парафинированным воском, только выигрывают от этого. Поэтому данный метод, как нам кажется, – наиболее эффективный.

Пресса – великая и необходимая сила современной цивилизации. Однако временами она жаждет получить больше новостей, чем есть в действительности. К тому же пресса необычайно проникнута духом соперничества. Деловая информация об исследованиях в любой области крайне необходима, и мы надеялись, что система распространения новостей, созданная египетским, правительством, окажется на высоте. Однако вскоре после прибытия я был несколько разочарован, узнав, что корреспонденты, как местные, так и иностранные, не были в полной мере осведомлены.

Прежде чем покинуть Каир, я встретился с Абдель-Хамид-пашой Бедави, советником Министерства общественных работ, и разъяснил ему наши планы. Он выразил полное одобрение, и на следующий вечер я отправился в сопровождении Лукаса в Луксор. Отсюда мы переправились в селение Курну, то есть на западную окраину Фив.

Несмотря на жару, было приятно очутиться в знакомой, всегда захватывающей обстановке, в тихой Долине, еще не пробудившейся от летнего сна. Беглый осмотр быстро убедил нас, что гробница, склад и лаборатория находятся в полном порядке. С облегчением мы увидели, как прекрасно справились наши люди со своими разнообразными обязанностями. Возобновляя работу после перерыва в несколько месяцев, мы испытывали смутное чувство опасения: многое могло быть сделано не так, как нужно.

Я без промедления дал указание моим раисам[28] нанять рабочих – около двадцати пяти мужчин и семидесяти пяти мальчиков – и тотчас приступить к работе, с тем чтобы уже к следующему утру очистить вход в гробницу.

Возобновить работы в начале сезона не так легко, как это, может быть, многие себе представляют. Постоянно находятся новые дела. Как обычно, первые дни ушли на подготовку – приведение в порядок и испытание различных инструментов и снаряжения.

Чтобы начать работу в условиях, столь отличных от европейских, в местности, где нелегко приобрести многие самые простые приспособления и оборудование, требуется много предусмотрительности и тщательная предварительная подготовка.

В умении ограничить собственные потребности и использовать для дела то немногое, что имеется под рукой, заключаются основные особенности работы в пустыне. Даже оборудование и инструменты, специально заказанные в Англии или в иной стране, могли оказаться несоответствующими, и в этом случае их нужно было подгонять на месте, чтобы рабочие могли ими пользоваться.

Таким образом, несколько томительных дней пришлось потратить на подготовительные работы. Зато лица раисов озарились широкими улыбками, когда они впервые увидели преимущества одного нового приспособления, которое должно было оказать им практическую помощь в грядущих трудах.

Десятого октября, в шесть часов десять минут, начали откапывать вход в гробницу. Мужчины и мальчики убирали кучи мусора, которыми еще в конце предшествующего сезона мы для сохранности засыпали лестницу, ведущую в гробницу. Они трудились, как муравьи, и, хотя температура в Долине колебалась от 35 до 45 °С и воздух был серым от пыли, работали с энтузиазмом. Было приятно наблюдать за ними. Так как на переноске мусора было занято много мальчиков, вход в гробницу расчистили на следующий день. Теперь мы могли присоединить нашу проводку к электрической сети гробниц и осмотреть внутренние помещения усыпальницы Тутанхамона.

Сперва мы удалили водонепроницаемую перегородку из бревен турецкого дуба и сосновых досок, которая защищала деревянную решетку перед входом в коридор, и затем открыли решетку. В другом конце наклонного хода мы удалили щит перед надежно запертой стальной дверью и опять вступили в переднюю комнату и погребальный покой.

И вновь овладело нами ощущение таинственности, благоговение перед давно минувшими, но все еще могущественными тайными силами, витающими над гробницей. Уверенность в том, что прошлое и настоящее связаны воедино, владеет мыслью археолога даже тогда, когда он поглощен техническими мелочами своей работы. А последние были достаточно разнообразны. Было хорошо, что в гробницу совершенно не проникла пыль с тех пор, как мы заперли ее в минувшем году. Только несколько крупинок штукатурки упало с потолка на черный покров, которым я прикрыл кварцитовый саркофаг.

Интересно отметить действие на насекомых различных дезинсекционных средств, примененных в гробнице. Правда, еще оставались насекомые, которых обычно находят в темных помещениях, – по форме они несколько напоминают рыб, – однако, в общем, дезинсекционные средства оказались достаточно эффективными, и вся эта нечисть была почти полностью уничтожена.

И вот опять наши электрические лампы озарили большой кварцитовый саркофаг. Под плоским стеклом, положенным на саркофаг, виднелся позолоченный гроб, и чем дольше мы смотрели на него, тем более глубокое впечатление, казалось, производил он. Нам представлялось, что вокруг витают тени древних богов.

Мы осмотрели гробницу и убедились, что все находится в должном порядке, а затем вновь закрыли ее. Потом мы отправились в лабораторию, вход в которую в течение всего лета был закрыт тяжелым деревянным щитом. Здесь мы не нашли ни пыли, ни насекомых и, так же как на складе, все было в полном порядке.

Таким образом, наша зимняя кампания началась. Долина, пробужденная за последние два дня от своего летнего сна криками рабочих и визгом мальчиков, вновь обрела мир и покой, которые царили здесь до тех пор, пока туристы не вторглись сюда и не нарушили эту тишину.

Передняя комната уже утратила свое великолепное убранство, а погребальный покой лишился золотых наружных саркофагов. Теперь в гробнице оставался лишь внутренний каменный саркофаг со вскрытыми в нем гробами, все еще хранившими свою тайну.

Итак, нам предстояло поднять крышку наружного гроба, находившегося в саркофаге.

Этот большой позолоченный деревянный антропоидный гроб длиной 2,25 метра украшен головной повязкой «хат». Маска и руки сделаны из массивных листов золота. Гроб относится к типу «риши», так как в основном украшен орнаментом из перьев. Стиль «риши» был распространен в Фивах в переходный период от Среднего царства к Новому, а также во время правления XVII династии. В эпоху Нового царства, с начала XVIII династии, при погребении, как высших сановников, так и простых людей стиль украшения гробов совершенно меняется. Однако гроб Тутанхамона, как мы теперь увидели, сохранил прежний облик, правда, с незначительным изменением: были добавлены изображения богинь-хранительниц. Таким образом, оказывается нарушенным обычный порядок вещей, так как вообще стиль быстрее изменяется в обиходе высших, а не низших общественных групп. Не сыграла ли в данном случае роль какая-нибудь связанная с царем религиозная традиция? Когда-то богиня Исида защитила мертвого Осириса, охватив его своими крыльями, и так же она защищает нового Осириса, олицетворенного изображением.

Тщательное исследование гроба показало, что серебряные ручки – по две на каждой стороне – достаточно прочны и даже теперь выдерживают вес крышки. Ими смело можно было пользоваться, чтобы поднять ее. Крышка закреплялась десятью массивными серебряными шипами, вставленными в соответствующие гнезда, по четыре на каждой продольной стороне, один в головах и один в ногах, где они скреплялись прочными серебряными гвоздиками с золотыми шляпками.

Могли ли мы выдернуть серебряные шипы, посредством которых крышка была прикреплена к гробу, не сдвигая его с места внутри саркофага? Так как он почти целиком заполнял последний, особенно в головной части и в ногах, извлечь шипы было отнюдь нелегко. Однако нам удалось осторожно удалить их, за исключением одного в головной части, где промежуток едва позволял вытащить его лишь наполовину. Поэтому пришлось перепилить шип, и только после этого удалось извлечь вторую половину.

Затем мы установили подъемные приспособления, без которых нельзя было поднять крышку. Эта установка состояла из двух рядов соединенных блоков, по три в каждом ряду, снабженных автоматическими тормозами и прикрепленных наверху к лесам. Блоки находились непосредственно над центром крышки против ручек. Последние были привязаны к блокам, и, таким образом, обеспечивалось полное равновесие. В противном случае могло случиться, что крышка, повиснув в воздухе, ударится о края саркофага.

Это был долгожданный и волнующий момент. Крышка поднялась легко и благополучно. Показался второй великолепный антропоидный гроб, покрытый тонкой, как паутина, полотняной пеленой, потемневшей и обветшавшей от времени. На ней лежали гирлянды из листьев ивы и оливы, перемежающихся с синими лепестками лотосов и васильков. Точно такой же небольшой венок висел на эмблеме, венчающей лоб. Под покровом местами просвечивали богатые многоцветные украшения из стекла, которым была инкрустирована изящная золотая отделка гроба.

Минувшим летом мы потратили достаточно времени, чтобы разработать методы для разрешения стоящей перед нами задачи, а также подготовили необходимые приспособления. Поэтому нам удалось за одно утро выполнить то, что могло занять, по меньшей мере, несколько дней.

Мы вновь закрыли гробницу, оставив все на своих местах до тех пор, пока не приедет Гарри Бертон, чтобы сделать фотографии.

До сих пор наша работа протекала достаточно успешно. Однако теперь мы заметили кое-что, весьма обеспокоившее нас. Второй гроб, который, насколько это можно было видеть сквозь ветхий полотняный покров, был превосходным произведением искусства, пострадал от сырости, и его чудесные инкрустации грозили отвалиться в отдельных местах.

Должен признаться, это привело меня в замешательство. Внутри гробов, вложенных один в другой, могла оказаться сырость. Если бы это действительно было так, то царская мумия могла сохраниться хуже, чем мы надеялись.

Пятнадцатого октября прибыл Гарри Бертон, и семнадцатого рано утром он успешно сфотографировал покров и гирлянды цветов, покрывавшие второй гроб, который оставался еще внутри первого гроба, стоявшего в каменном саркофаге.

Теперь мы могли подумать о том, как удобнее вынуть второй гроб и нижнюю часть первого. Трудности явно возрастали по мере того, как мы проникали вглубь саркофага. Было ясно, что оба гроба следовало поднять вместе, так как они требовали чрезвычайно бережного обращения. Поэтому мы вновь прибегли к помощи блоков. В гнезда для шипов первого гроба были вставлены стальные болты, к которым прикрепили тяги. Таким образом, оказалось возможным поднять гробы, почти не прикасаясь к ним. Несмотря на значительный вес последних, их удалось успешно приподнять чуть-чуть выше саркофага и сделать под ними настил из досок – задача не из легких, если учесть ограниченность пространства. Особенно тесно было в головах саркофага. Трудности увеличивала необходимость всячески избегать повреждения хрупкой позолоченной облицовки наружного гроба.

После того как все сфотографировали, я смог удалить венок и гирлянды и снять покров, окутывающий гроб. И вновь волнующее зрелище предстало перед нами: великолепнейшее произведение древнего гробовщика, подобного которому нам еще не приходилось видеть. Фараон был изображен в виде Осириса. Этот гроб, исключительно изящный по замыслу, имел очень красивые очертания. Покоясь в наружном втором гробу, на установленных нами импровизированных козлах, он представлял дивную и величественную картину.

Венок и гирлянды были положены в память «венца, данного Осирису при его торжественном выходе из Зала суда в Гелиополе».

Заботливость и тщательность оформления венка и гирлянд доказывают, что их изготовление у древних египтян, как и в более поздние времена, было особым искусством.

Массивные золотые украшения второго двухметрового гроба богато расцвечены инкрустацией из цветного стекла, имитирующего то красную яшму, то лазурит, то бирюзу. По форме он схож с первым, передает очертания мумии Осириса и также покрыт орнаментом «риши». Однако в деталях имеются, некоторые отличия. Так, голова царя повязана платком «немее», фигуры богинь-хранительниц Исиды и Нефтиды заменены коршуном Нехебт, защищающим фараона своими крыльями, и змеей Буто.

Нас поразило благородство замысла и мастерство исполнения этого прекраснейшего произведения искусства.

Перед нами вновь возникла сложная проблема, подобная той, которую мы решали два года назад, разбирая внешние саркофаги. Опять все происходило не так, как мы рассчитывали, поэтому применить наш прежний опыт не удавалось. Наружный гроб имел ручки, держась за которые можно было его опускать и подымать. Такие же металлические ручки мы надеялись найти у второго гроба. Однако они отсутствовали, и это поставило нас в затруднительное положение. Второй гроб оказался весьма тяжелым, а его украшенная поверхность – весьма хрупкой. Крышка его закреплялась, как и у наружного гроба, серебряными гвоздиками с золотыми шляпками, но извлечь их было невозможно – внутренний гроб прилегал к наружному так тесно, что в промежуток между ними нельзя было просунуть и мизинца. Таким образом, прежде чем вынуть внутренний гроб, следовало отделить его от наружного. Мы должны были проделать эту операцию с минимальным риском повредить хрупкие инкрустации, уже пострадавшие от сырости, причина появления которой была еще неизвестна.

Напряженное состояние, неизбежное при подобных работах, часто влечет за собой то, что исследователи чересчур ярко представляют риск непоправимой порчи редкого и прекрасного памятника. При археологических изысканиях в Египте в прежние годы, несомненно, многое было для нас потеряно из-за чрезмерно нетерпеливого и беззаботного обращения с древностями, а еще больше – из-за отсутствия в нужный момент необходимых приспособлений. Но даже в тех случаях, когда приняты все меры предосторожности, никто не может считать себя гарантированным от неудачи при несчастном стечении обстоятельств. Может казаться, что все идет прекрасно, пока внезапно – в самый критический момент – вы не услышите треск: это отвалились маленькие кусочки орнаментированной облицовки. Ваши нервы находятся в величайшем, мучительном напряжении. Что случилось? Все свободное пространство в тесном помещении заполнено вашими людьми. Что нужно сделать, как избежать катастрофы?

Угрожает и другая опасность. Поднимают крышку гроба, и вид какого-либо нового и прекрасного предмета отвлекает внимание рабочих. На одну секунду они забывают свои обязанности – и последствием этого может оказаться неисправимое повреждение.

Вот эти чувства вспоминает археолог, рассказывая друзьям, что он испытывал в моменты нервного напряжения. Только люди, имевшие дело с тяжелыми и ломкими древностями в трудной обстановке, могут понять, как изнурительны для нервов такое напряжение и сознание ответственности. А в данном случае мы к тому же не были уверены, что деревянный остов гроба достаточно хорошо сохранился, чтобы выдержать собственный вес.

Наконец после долгих совещаний и исследований, на что потребовалось около двух дней, мы разработали план действий. Чтобы отделить второй гроб от первого, необходимы были какие-то опорные точки. Напомним, что ручки отсутствовали, поэтому мы сочли наиболее целесообразным использовать металлические гвоздики, находившиеся под крышкой.

Внимательный осмотр показал, что, хотя промежуток между обоими гробами был недостаточен, чтобы выдернуть эти гвоздики, однако их все же можно было вытянуть на 6 миллиметров. Затем мы рискнули прикрепить к ним медную проволоку и подвесили гроб к лесам, находившимся над ним. Все это мы проделали успешно. Затем в толщу закраины наружного гроба мы ввинтили прочные металлические петли. Таким образом, можно было продеть канаты и, наматывая их при помощи блоков, опустить наружный гроб, а также отделить его от второго гроба.

На следующий день после завершения подготовительных работ мы смогли предпринять дальнейшие шаги. Это был один из важнейших моментов в исследовании гробницы. Избранный нами способ действий был противоположен тому, который следовало применить при обычном порядке вещей. Мы опустили наружный гроб и таким образом отделили его от внутреннего, вместо того чтобы вынуть последний. Нам пришлось поступить так потому, что потолок был очень низким и, кроме того, удавалось избежать чрезмерной нагрузки на древние серебряные гвозди.

Операция прошла удачно. Наружный гроб несколько опустили в глубь саркофага, и на мгновение второй гроб повис в воздухе на десяти прочных проволочных тягах. Затем под него были подведены прочные доски, достаточно широкие, чтобы закрыть отверстие саркофага, и второй гроб, получив, таким образом, прочную опору, стоял перед нами во всем своем величии. Проволочные тяги были удалены, механические приспособления убраны, мистер Бертон произвел фотосъемки, и мы могли направить теперь свои усилия на разрешение новой задачи – подъем крышки второго гроба.

Как уже отмечалось, инкрустированная поверхность последнего была чрезвычайно хрупкой. По мере возможности следовало избегать малейшего прикосновения к ней. Для того чтобы поднять крышку и в то же время избежать повреждений, мы ввинтили в нее в тех местах, где это не грозило порчей памятника, четыре металлические петли, которые могли служить ручками. К этим петлям мы прикрепили тяги подъемных приспособлений, извлекли серебряные гвозди с золотыми шляпками и не спеша подняли крышку.

Вначале казалось, что она приклеилась, но постепенно крышка отделилась. Когда она поднялась достаточно высоко, ее опустили на специально подготовленную сбоку деревянную подставку. Перед нами предстал третий гроб, которому, подобно предшествующим, была придана форма фигуры Осириса. Однако основные художественные детали его были скрыты плотно облегающим красноватым саваном. Только лицо, сделанное из полированного золота, оставалось открытым. Ожерелье из бус и цветов, покрывающее шею и грудь, было пришито к подкладке из папируса. Непосредственно над головной повязкой типа, «немее» находилось сложенное в несколько раз полотняное покрывало.

Бертон сразу все сфотографировал, и после этого я удалил ожерелье из цветов и полотняные покровы. И вот обнаружилась поразительная вещь: этот третий гроб длиной 1,85 метра был сделан из массивного золота!

Секрет необычайной тяжести гроба, поражавшей нас до сих пор, теперь был раскрыт. Мы поняли, почему так незначительно убывал вес после того, как мы убрали первый гроб и сняли крышку со второго. Даже тогда гроб был настолько тяжел, что поднять его могли лишь восемь сильных мужчин.

Маске этого золотого гроба вновь было придано портретное сходство с царем, но черты его, хотя и условные, так как они символизировали Осириса, были более юными, чем на других гробах. Гроб украшал орнамент «риши» и фигуры Исиды и Нефтиды – сюжеты первого гроба. Их дополняли крылатые фигуры Нехебт и Буто. Эти фигуры богинь-хранительниц – эмблемы Верхнего и Нижнего Египта – резко выделялись на гравированном орнаменте, щедро украшавшем гроб, так как представляли собой пышные массивные накладки из перегородчатой эмали. Изображения богинь были инкрустированы полудрагоценными камнями.

Общее впечатление роскоши усиливало надетое поверх условного ожерелья «Сокол», также из перегородчатой эмали, двойное, свободно снимающееся ожерелье из больших дискообразных бус, сделанных из красного и желтого золота и синего фаянса.

Однако отдельные детали орнамента были скрыты под черным глянцевитым слоем, образовавшимся от застывших благовонных жидкостей, которыми обильно был полит гроб.

В результате этот уникальный памятник был не только искажен, правда, лишь временно, как выяснилось потом, но и прочно приклеился к внутренней части второго гроба. Сгустившаяся жидкость заполнила промежуток между вторым и третьим гробами почти до уровня крышки последнего.

Именно эти священные благовония, несомненно, причинили повреждения гробам. Ведь все гробы находились внутри герметически замкнутого кварцитового саркофага и не могли испытывать воздействия извне. Следует добавить, что саван и ожерелье из цветов и синих фаянсовых бус также пострадали, хотя на первый взгляд казалось, что они находятся в хорошем состоянии. На самом деле они были так хрупки, что разрушались при малейшем прикосновении.

Мы подняли третий гроб вместе с нижней частью второго, который покоился теперь на саркофаге, и перенесли их в переднюю комнату, где оба были более доступны для обследования и обработки.

Необычайное величие последнего открытия подавляло нас. Этот чудесный уникальный памятник – гроб длиной 1,85 метра, тончайшей работы, сделанный из листового золота толщиной от 2,5 до 3,5 миллиметра – представлял собой массивный слиток чистого драгоценного металла. Сколь велики, должны были быть богатства, погребавшиеся с древними фараонами! Какие сокровища некогда таила Долина! Ведь из двадцати семи монархов, которые когда-то были здесь погребены, Тутанхамон, вероятно, был наименее значительным. И как возбуждалась алчность и жадность грабителей гробниц! Можно ли вообразить более сильное искушение при виде этих золотых сокровищ?

Ограбление царских гробниц в царствование Рамсеса IX легче понять, если измерить золотым гробом Тутанхамона степень соблазна, влекущего к подобным преступлениям. Он должен был представлять сказочное богатство в глазах каменотесов, ремесленников, водоносов и крестьян – вообще тогдашних рабочих, подобных тем, что были замешаны в дело об ограблении гробниц.

Эти ограбления, происходившие в период правления последних Рамессидов (1200-1100 годы до р. х.), засвидетельствованы официальными документами, известными ныне под названием папирусов Аббот, Амхерст, Туринского и Майера, открытыми в Фивах примерно в начале минувшего столетия. Вероятно, воры, которые предприняли безрезультатный набег на гробницу Тутанхамона, были осведомлены о массивном слитке, покрывавшем останки юного фараона, защищенные стенками саркофагов и тремя вложенными один в другой гробами.

Прежде всего, мы позаботились о том, чтобы оградить от повреждений и, насколько это было возможно, сохранить тонкую инкрустацию второго гроба. Мы применили следующий эффективный способ. Гроб слегка обмели щеткой, чтобы удалить слой пыли, вымыли губкой, смоченной в теплой воде с аммонием, обсушили, а затем покрыли толстым слоем нагретого парафина. По мере охлаждения и затвердения парафин надежно закреплял инкрустации, так что можно было безнаказанно притрагиваться к гробу.

Большое преимущество этого метода заключается в том, что слой парафина легко удалить посредством нагревания, как только будет признана необходимой дальнейшая реставрация. Достаточно нагретый парафин является также очищающим средством.

Следующей задачей, привлекшей наше внимание и потребовавшей известного числа экспериментов, было определение наиболее удовлетворительного и в то же время достаточно быстрого способа удаления древних затвердевших священных благовоний, которые не только покрывали гроб, но и целиком заполняли промежуток между обоими гробами, прочно склеивая их и мешая дальнейшим исследованиям. Лукас произвел предварительный анализ этого вещества. По виду оно было черным и походило на деготь; в тех местах, где слой уменьшался, например, на крышке гроба, материал стал твердым и ломким, но там, где образовался толстый слой, например, внизу и между гробами, вещество на известной глубине оставалось мягким и пластичным. При нагревании оно издавало довольно резкий, но приятный запах, напоминающий аромат древесной смолы. Само собой разумеется, полный химический анализ произвести было еще невозможно, но в результате предварительного исследования удалось установить наличие здесь жиров и органических смолистых веществ. Никаких следов минеральной смолы или битума мы не обнаружили. Предположение, что данный состав содержал древесную смолу, о чем можно было судить по запаху, также оставалось гипотетическим. Зато не было никакого сомнения относительно того, каким образом эти благовония стекали по обеим сторонам третьего гроба и скапливались внизу. Было ясно, что они употреблялись в жидком или полужидком состоянии.

Что касается природы этого материала, то нам удалось установить: он плавился при высокой температуре и подвергался действию некоторых растворителей. Однако ни один из этих методов нельзя было применить при существующем положении вещей. Поэтому мы решили, сначала поднять крышку и проверить содержимое гроба, а уже потом предпринимать дальнейшие шаги и применять сильнодействующие средства. К счастью, линию соединения крышки с гробом можно было различить. Подступиться к ней тоже было можно, хотя и с трудом, особенно в ногах, где второй и третий гробы фактически вплотную прилегали друг к другу.

Крышка прикреплялась к гробу посредством восьми золотых шипов (по четыре на каждой стороне), которые держались в соответствующих гнездах при помощи шплинтов-гвоздей. Если бы удалось вынуть эти гвозди, крышку было бы легко приподнять. Но в узком промежутке между гробами обычные инструменты для извлечения металлических гвоздей не применимы, и надо было придумать что-либо иное. К сожалению, пришлось пожертвовать золотыми гвоздями и извлекать их по частям при помощи длинной отвертки. Мы подняли крышку за золотые ручки – и перед нами предстала мумия фараона.

Сложные и противоречивые чувства, овладевающие человеком в такие моменты, невозможно выразить словами. Более трех тысяч лет прошло с тех пор, как человек в последний раз заглянул в этот золотой гроб. Время, измеряемое нашей короткой жизнью, теряет обычную перспективу перед зрелищем, так живо напоминающим торжественные религиозные обряды исчезнувшей навсегда цивилизации. Однако бесполезно подробно останавливаться на подобных переживаниях, основанных на чувстве благоговения и человеческой жалости. Эмоциям нет места в археологических изысканиях.

Итак, мы, наконец, увидели останки юного фараона, который до сих пор был для нас всего лишь призрачным именем. Занимая всю внутреннюю часть золотого гроба, перед нами лежала внушительная, аккуратно и заботливо запеленатая мумия, которая, так же как и сам гроб, была облита благовониями. Их опять применили в большом количестве, и от времени они сгустились и почернели.

Резким контрастом на темной и мрачной поверхности благовоний выделялась сверкающая и, можно сказать, величественная, пламенеющая золотом маска. Эта маска, или портрет фараона, покрывала его голову и плечи. Когда лили благовония, то старались не попадать на маску, а также на ноги.

Мумии стремились придать облик Осириса. Кованая золотая маска, прекрасный и единственный в своем роде образец древнего портретного искусства, хранит печальное, но спокойное выражение, напоминающее о юности, безвременно похищенной смертью. На массивном золотом лбу маски изображены символы царской власти – коршун Нехебт и змея Буто – эмблема двух царств, которыми правил фараон. К подбородку была прикреплена характерная для Осириса искусственная борода из золота и стекла цвета лазурита. Шею охватывало тройное ожерелье из дискообразных бусин из желтого и красного золота и синего фаянса. С шеи на гибких, инкрустированных золотом ремнях свешивался большой скарабей из черной смолы, который покоился между руками мумии и был украшен священным изображением Бенну (феникса). Руки из полированного золота, скрещенные на груди, были прикреплены к полотняным пеленам и сжимали плеть и крючкообразный скипетр – эмблемы Осириса. Под этими украшениями находился простой полотняный покров, снабженный богато инкрустированными золотыми лентами, свешивающимися с большой, покрывающей грудь фигуры (типа пектораля), изображающей птицу Ба, или душу, крылья которой распростерты по телу. Она сделана из золота техникой перегородчатой эмали. Так как золотые ленты подверглись действию священных благовоний, их блестящие детали с трудом можно было разглядеть. По той же причине многие из найденных нами предметов также оказались сильно попорченными.

Тем не менее, на лентах, составленных из тяжелых золотых пластинок, скрепленных связками бус, можно было смутно разглядеть надписи, содержащие обращения к богам. Например, на продольных лентах, которые тянутся непосредственно вниз от середины, мы смогли прочесть слова богини неба Нут, божественной матери: «Я создала твою красоту, о Осирис, царь Небхепрура; твоя душа живет, твои мускулы прочны; ты вдыхаешь воздух и выходишь, подобно богу, как выходит Атум. О Осирис, Тутанхамон, ты выходишь и входишь вместе с Ра».

Бог земли, повелитель богов, Геб говорит: «Мой любимый сын, наследник престола Осириса, царь Небхепрура; твое благородство совершенно, твой царский дворец могуществен; твое имя – в устах рехит (то есть подданных), твоя незыблемость – в устах живущих. О Осирис, царь Тутанхамон, пребывает сердце твое в теле твоем вечно. Он находится во главе душ живущих, подобно Ра, он пребывает в небесах».

Тексты на поперечных лентах начинаются со слов: «Восхваляемый перед Анубисом, Хапи, Кебехснебефом, Дуамутефом» и «Оправданный пред Осирисом».

Рядом с этими лентами, вдоль боков мумии, от плеч до ног тянутся фестоны еще более пышно украшенных полос, подвязанных к поперечным лентам и составленных из маленьких затейливо инкрустированных золотых пластинок, также скрепленных бусами. Эти боковые ленты украшены геометрическими узорами, эмблемами «джед» и «тех», солнечными уреями и картушами фараона.

Когда пластинки были очищены, оказалось, что часть их происходит из погребальной утвари Сменхкара, ибо на оборотной стороне некоторых пластинок имеется текст «Главы Сердца», в который включены имена Сменхкара. В большинстве случаев они намеренно стерты впоследствии. После того как все ленты были очищены, стало ясно, что основные их части (тексты и фестоны) были сделаны по мерке, но мумия оказалась больше, чем предполагалось, и, чтобы подогнать детали к общему комплексу, кое-что пришлось подрезать и даже удалить.

Хотя атрибуты, обнаруженные на мумии, обычно присваиваются богам, маска имела определенное сходство с Тутанхамоном, отличаясь той же миловидностью и невозмутимостью и теми же чертами, которые мы можем распознать на всех его статуях и саркофагах. Некоторые черты лица Тутанхамона придают ему сходство с его тестем Эхнатоном; с другой стороны, особенно в профиль, оно очень напоминает лицо великой царицы Тии, матери Эхнатона. Другими словами, чем больше вы вглядываетесь в это лицо, тем яснее в нем проступают черты родства Тутанхамона с обоими великими предшественниками.

Щедрое возлияние благовоний, по-видимому, являлось частью погребального ритуала освящения мертвого царя до его появления перед великим богом подземного царства Осирисом. Следует, однако, отметить, что, когда поливали благовониями третий гроб и мумию, лицо и ноги заботливо обходили, хотя все же немного жидкости попало на ноги первого наружного саркофага.

Бертон сфотографировал гроб и мумию во всех деталях. После этого нам уже было легче внимательно обследовать мумию и обеспечить ее сохранность.

Большая часть плети и скипетра совершенно истлела и рассыпалась в прах. Нити, которыми когда-то были закреплены руки и украшения на полотняном покрове, сгнили, поэтому некоторые части отваливались при малейшем прикосновении. На скарабее из черной смолы, вероятно в результате сжатия, появились крошечные трещины. Поэтому все наружные повязки и украшения надо было снять и поместить в соответствующем порядке на специальной подставке впредь до предстоящей очистки и реставрации.

Чем больше продвигалась вперед наша работа, тем очевиднее становилось, что и покров и сама мумия находятся в плачевном состоянии. Они полностью обуглились в результате воздействия жирных кислот, содержащихся в благовониях, которыми их пропитали. Мало того! Сгустившийся осадок благовоний прочно приклеил и маску и саму мумию ко дну гроба, и все наши попытки сдвинуть их с места остались безрезультатными. Что было делать? Мы знали, что этот липкий материал размягчается от жары, и лелеяли надежду, что под лучами полуденного солнца он растопится настолько, что мы сможем вынуть мумию. Поэтому мы решили выставить саркофаги на несколько часов на солнце – температура достигала 65 градусов Цельсия, но и это не помогло. Так как другие средства были неосуществимы, то стало очевидным, что нам придется произвести обследование царских останков в самих саркофагах.

После научного обследования царской мумии на месте, в гробнице, и ее извлечения оставалось еще разрешить очень трудную проблему снятия золотой маски и извлечения первого саркофага из второго.

В свое время на золотой саркофаг было вылито около двух полных ведер благовонной жидкости и столько же – на лежащее внутри его мертвое тело.

Единственным способом расплавить этот затвердевший состав и сделать его более податливым было нагревание. Для этого нужна была достаточно высокая температура. Однако чтобы она не причинила повреждений чудесным образцам древнеегипетского ремесла и искусства, мы покрыли внутреннюю стену саркофага толстыми цинковыми пластинками, которые не плавились даже при температуре 520 градусов Цельсия. Затем саркофаги были повернуты на козлах, причем наружный был окутан одеялами, обильно смоченными водой, чтобы защитить его от действия огня. После этого мы поставили под золотой саркофаг парафиновые лампы «Примус», работающие на полную мощность. Мы регулировали степень накала ламп таким образом, чтобы сохранять нужную температуру, не доводя ее до точки плавления цинка. Следует при этом отметить, что слой воска, покрывавший второй гроб под мокрыми одеялами, служил как бы пирометром: пока он оставался нерасплавленным, можно было не бояться повреждений.

Хотя температура достигала 500 градусов по Цельсию, прошло несколько часов, прежде чем стал заметен какой-то результат. Внезапно появились явные признаки движения. Мы убрали лампы, саркофаги остались висеть на козлах. Час спустя они начали отделяться друг от друга.

Сперва движение было почти незаметным вследствие необычайной вязкости вещества, но мы ускорили разъединение саркофагов, приподняв деревянную нижнюю часть второго из них, в то время как третий, золотой, остался на козлах.

Сначала его едва можно было различить: мы увидели лишь стекающую капля за каплей массу вязкого напоминающего деготь вещества. Окончательно удалить его было очень трудно даже при помощи различных растворителей (главным образом ацетона).

Вязкая масса покрывала золотой саркофаг не только снаружи, но и внутри, и к ней прочно прилипла золотая маска. Для защиты этой маски мы подвязали к ней сложенное мокрое одеяло, и все время смачивали его водой, а под одеяло подложили мокрую вату.

Под мощным воздействием высокой температуры, сохранившейся внутри саркофага, маска отстала, и ее сравнительно легко удалось снять, хотя к оборотной стороне маски тоже прилипла масса вязких благовоний, которую удалось окончательно удалить лишь при помощи сильной лампы и очищающих растворителей.

В соответствии с выработанным планом работ мы должны были теперь вернуться к первому гробу, который надо было еще вынуть из саркофага. Мы выполнили эту операцию так же успешно, как и предыдущие, посредством наших подъемных блоков, прикрепленных к высокому помосту. Подняв гроб на достаточную высоту, чтобы он не касался верхней части саркофага, мы подвели под него деревянный настил и перенесли его в лабораторию, где в это время уже обрабатывалась его крышка.

Гроб этот оказался весьма тяжелым и, подобно наружным саркофагам, был изготовлен, вероятно, из дубовых досок. К несчастью, он пострадал от сырости, распространившейся от испарений жидких благовоний. Его позолоченная гипсовая облицовка вздулась волдырями и покоробилась до такой степени, что во многих местах украшения отвалились от деревянной основы.

К счастью, повреждения эти были поправимыми. Терпеливо заполняя все трещины горячим парафином, удалось постепенно привести украшенную поверхность саркофага в хорошее состояние, что было вполне достаточной наградой за все наши труды и старания.

Единственным сохранившимся в саркофаге предметом были позолоченные носилки, представлявшие собой ложе с головой и лапами льва. Носилки стояли на дне и служили подставкой для третьего (наружного) гроба. Они были сделаны из прочного и тяжелого дерева и облицованы позолоченным гипсом.

Удивительный факт: выдержав на протяжении более тридцати веков вес трех гробов – более чем тонну с четвертью, – эти носилки остались неповрежденными.

Мы подвели под них широкие ремни, и этот роскошный образец египетской утвари был вынут из каменного саркофага. Носилки имели около 30 сантиметров высоты, 2,25 метра длины и были вогнуты таким образом, что на них плотно ложился дубовый саркофаг. Центральная панель носилок была украшена барельефом, воспроизводящим веревочную сетку, подобную сетке современных суданских кроватей «ангариб». В местах скрепления отдельных частей носилки лишь чуть-чуть покоробились. Таким образом, их вид наглядно свидетельствовал о прекрасном качестве дерева и о высоком мастерстве столяров.

На дне саркофага под этими носилками осталось немного щепок со следами позолоченной гипсовой облицовки. Сперва это поставило нас в тупик, но при последующем обследовании мы все поняли. Рисунок на позолоченной поверхности этих щепок идентичен тому, который украшал дубовый саркофаг. От него каким-то острым инструментом, вроде плотничьего тесла, были грубо отрублены целые куски. Напрашивалось объяснение, что гроб, лежащий на носилках, в ногах оказался слишком высоким и мешал установить на место крышку каменного саркофага, поэтому он и был обрублен таким образом, чтобы можно было плотно закрыть саркофаг. Все это свидетельствует о недостатке предусмотрительности со стороны рабочих. Сначала мы не заметили, что деревянный саркофаг изуродован, так как он был скрыт вылитыми благовониями, которые в данном случае покрывали также и ноги, быть может, намеренно, чтобы скрыть рубец, а не из религиозных соображений.

Рядом со щепками валялись какие-то тряпки, прочный деревянный рычаг, обрывки цветочных гирлянд, упавшие с саркофага, и превосходный образец культовой утвари – богато орнаментированный сосуд из золота и серебра, предназначенный для священных благовоний.

Усыпальница и саркофаги были пусты, и теперь, оглядываясь назад, мы могли, наконец, остановиться более подробно на погребальных обрядах, сопровождавших похороны фараона, в частности на тех, которые были выполнены в гробнице Тутанхамона. Я смею думать, что кое в чем эти факты пополнят наши знания в данной области. Чем больше к ним присматриваешься, тем глубже становится впечатление, что древние египтяне жалели ни сил, ни средств на снаряжение мертвецов в последний путь. Барьер за барьером воздвигали они, чтобы защитить их останки от предательских рук. Эта система охраны была тщательно разработана и стоила весьма дорого.

Прежде всего, мы столкнулись с золотыми наружными ковчегами, мастерски выполненными и обильно украшенными. Они были запечатаны и вставлены один в другой, а внутри последнего из них находился огромный, великолепно изваянный монолитный кварцитовый саркофаг. В саркофаге находилось три больших антропоидных гроба из дерева и золота, которые имели сходство с царем и были украшены орнаментом риши и символами Осириса.

Повсюду чувствовалась рука достигших совершенства художников и опытных мастеров, знакомых с тайнами исчезнувшей ныне религии и обрядов. Наконец мы добрались до самого монарха, обильно умащенного священными благовониями и покрытого бесчисленными амулетами и эмблемами своего высокого сана, а также личными украшениями для его прославления. Современный наблюдатель удивляется огромному труду и расходам, затраченным на царские похороны, не говоря уже о титанических усилиях, потребовавшихся на то, чтобы высечь в скале подземные помещения. Посмотрите на резьбу и позолоту гробов, на тщательную обработку вытесанного из кварцита саркофага! Подумайте о трудностях, связанных с его доставкой. Взгляните на литье, резьбу, инкрустации великолепных саркофагов, на дорогостоящую и затейливую работу золотых дел мастера! Для всего этого нужны были толпы ремесленников, драгоценные металлы и иные материалы, столь щедро жертвовавшиеся царственному покойнику.

Но в то время мы еще не знали всего, что хранилось в двух комнатах, которые нам предстояло увидеть.

Мумия фараона

У большинства исследователей, особенно у тех, кто посвятил себя археологическим изысканиям, бывают периоды, когда их работа становится исключительно интересной. И вот теперь судьба доставила нам возможность пережить один из таких редких и чудесных моментов. Мы будем вспоминать с глубочайшим удовлетворением время, которое наступило вслед за вышеописанными событиями. После долгих лет труда – раскопок, работ по сохранению и описанию найденных предметов – мы могли, наконец, увидеть собственными глазами то, что до сих пор видели лишь в воображении. Исследование представляло огромный интерес для нас самих независимо от того, что оно, как я смею надеяться, окажется не совсем бесполезным для археологии. Наконец, кое-что из наших открытий должно подтвердить и расширить сведения о погребальном ритуале фараонов и его связи с древними мифами и традициями.

Одиннадцатого ноября, в девять часов сорок пять минут утра, началось обследование мумии.

Описанные выше внешние украшения и инкрустированные золотом ленты были удалены, и царская мумия лежала, покрытая лишь наружными покровами и золотой маской. Она занимала все внутреннее пространство золотого саркофага.

Внешние покровы, состоящие из широкой полотняной пелены, были перевязаны тремя продольными лентами (одна посредине, а две по бокам) и четырьмя поперечными лентами из того же материала. Они соответствовали эластичным инкрустированным золотом полосам, о которых упоминалось выше. Эти полотняные ленты, очевидно, прикреплялись к покровам каким-то клейким веществом, вроде описанного Геродотом. Они были сложены вдвое и имели от 6 до 9,5 сантиметра в ширину. Средняя продольная лента, начинаясь с середины груди, проходила сначала под каждой из трех поперечных лент, по ногам, под подошвами и, возвращаясь обратно, шла под вторым рядом поперечных лент. В ногах полотняные покровы были с боков потерты, вероятно, в результате трения о края металлического саркофага во время переноски в гробницу. Мумия сдвинулась чуть-чуть вбок, по-видимому, из-за толчка, полученного в тот момент, когда ее опускали в саркофаг. Можно также предположить, что благовония вылили на мумию и гроб прежде, чем их опустили в каменный саркофаг, и различный уровень жидкости наводит на мысль, что гроб при этом наклонился в одну сторону.

Так как полотняные покровы стали хрупкими и обуглились, мы покрыли их парафином, нагретым до такой степени, чтобы после охлаждения он образовал сплошной слой, не проникая, однако, внутрь сквозь ветхие покровы. Когда парафин застыл, доктор Дерри сделал продольный надрез на наружных покровах от центра вниз, после чего мы смогли удалить их большими кусками. Однако наши волнения на этом далеко не окончились. Очень толстые нижние покровы оказались еще более обуглившимися и распавшимися. Мы надеялись, удалив тонкий внешний слой повязок, отделить мумию в тех местах, где она приклеилась к гробу, я вынуть ее, но здесь нас вновь ждало разочарование. Выяснилось, что полотно под мумией и само тело сильно пропитались благовониями, образовавшими смолистую массу на дне гроба, и мумия приклеилась так прочно, что ее было невозможно поднять, не рискуя причинить ей серьезных повреждений. Даже после тщательного удаления большей части погребальных пелен нам пришлось отбивать затвердевшие благовония с туловища долотом, прежде чем удалось приподнять останки царя.

Повязки, которыми была обмотана голова, сохранились лучше тех, что окутывали остальные части тела, так как они не пропитались благовониями и пострадали только косвенно от окисления. То же самое в значительной степени относится и к повязкам на ногах.

Насколько мы могли установить, мумию завернули в пелены обычным образом: использовали многочисленные повязки, бинты и подкладки из полотна. Последние применялись для того, чтобы придать мумии форму человеческого тела. Все вместе свидетельствует о большой предусмотрительности. Для пеленания подбиралось тончайшее полотно типа батиста.

Многочисленные предметы, найденные на мумии, были запрятаны между различными прослойками этих обширных пелен, которыми она была многократно обернута, и буквально покрывали царя с головы до ног. Некоторые предметы большего размера были засунуты под разнообразные бинты, которые в большом количестве охватывали мумию крест-накрест или поперек.

Хотя исследование надо было начинать с ног, я буду в дальнейшем для большей ясности вести описание мумии начиная с головы, перечисляя именно в этой последовательности каждый предмет и каждый интересный факт.

На макушке покойного находилась большая коническая подкладка, сделанная из кусков полотна, надетая на манер современной головной повязки хирурга. По своей форме она напоминает корону Осириса «атеф», но только без таких аксессуаров, как рога и перья. Назначение этой подкладки остается неясным. Судя по форме, ее можно принять за корону, но, с другой стороны, она могла быть просто высокой подкладкой, предназначенной для того, чтобы заполнить пустое пространство внутри полого головного убора маски – так называемого «немее» – и удерживать его на месте. Следует учесть тот факт, что маска являлась неотъемлемой частью внешнего оформления мумии и придавала ей сходство с изображениями на саркофагах.

Ниже этой коронообразной подкладки под маской находился маленький железный амулет в форме подставки для головы «урс». О его назначении говорит глава 166 «Книги мертвых»: «Восстань из небытия, о ниспростертый… да одолеешь ты своих врагов, да восторжествуешь ты над тем, что они совершают против тебя».

Такие амулеты обычно делались из гематита (красного железняка), но в данном случае вместо этой руды применили чистое железо – факт, который дает нам очень важную путеводную нить в изучении исторического развития и прогресса цивилизации. Но к этому мы еще вернемся.

Рядом с упомянутой подкладкой, обвивая макушку, находилась двойная перевязь (арабское «акаль»), имеющая известное сходство с головной повязкой бедуинов. Перевязь сделана из полотна я плотно обвязана шнуром с петлями, к которому, несомненно, прикреплялись тесемки, чтобы закрепить перевязь на затылке. Назначение этой повязки неизвестно. Ничего сходного или аналогичного до сих пор не было найдено. Возможно, она предохраняла голову от тяжести короны.

После удаления нескольких слоев повязки обнаружилась великолепная диадема, целиком охватывающая голову фараона, – предмет исключительно красивый и в то же время простой. Диадема представляет собой золотой обруч, богато орнаментированный рядом кружков из сердолика. В середину каждого кружка вделана крошечная золотая шишка. С задней стороны прикреплен бант в виде диска, обрамленного цветами, с которого свешиваются две золотые, также украшенные ленточки. Обе стороны диадемы оканчиваются подвесками такого же типа, но более широкими. Каждую из них венчает массивный урей, прикрепленный к ребру подвески. Следует отметить, что эмблемы власти над севером и югом, относящиеся к этой же диадеме, были найдены отдельно, у правого и левого бедер мумии, а так как фараон лежал внутри саркофага головой к западу, то змею Буто поместили слева, а коршуна Нехебт – справа, то есть так же, как и соответствующие эмблемы на гробах.

Обе эти золотые эмблемы царской власти имели на внутренней стороне углубления, в которые вставлялись скрепы-застежки на диадеме. Таким образом, их можно было снимать и надевать, применяясь, каждый раз к той короне, которую желал носить фараон.

Достойным упоминания примером изящной работы по металлу является золотой коршун Нехебт с обсидиановыми глазами. Форма головы и полукруг коротких тугих перьев, охватывающий, подобно воротнику, его шею с затылка, – все это говорит о том, что птица, олицетворяющая богиню Верхнего Египта, была обыкновенным коршуном. Эта порода широко распространена и по сей день в Нубии и нередко встречается в средних и южных провинциях Египта, однако, в Нижнем Египте – лишь в исключительных случаях.

Описанная диадема ведет свое происхождение с очень отдаленных времен. Во всяком случае, ее название «сешнен» и форма восходят к тем повязкам, которые носили мужчины и женщины всех сословий еще во времена Древнего царства, то есть примерно за полторы тысячи лет до Нового царства. Более того, имеются достаточно убедительные данные, позволяющие причислить диадему такого типа к древнейшим принадлежностям погребальной утвари. Упоминания о ней встречаются в «Текстах саркофагов» Среднего царства. Трижды были найдены в царских погребениях и самые диадемы. Один сходный, хотя не совсем идентичный образец, удалось обнаружить в Лахуне среди ювелирных изделий, открытых известным английским археологом Флиндерсом Петри и принадлежавших царевне Среднего царства Сатхаториунут; в двух других случаях они оказались в царских пирамидах XVII династии в Фивах – в погребении Интефа и в гробнице Себехемсафа. Удивительно то, что в обоих случаях диадемы были найдены профессиональными ворами, обиравшими гробницы: диадема Себехемсафа упомянута в отчетах о знаменитых ограблениях царских усыпальниц, совершившихся в правление Рамсеса IX, когда ее вместе с другими сокровищами нашли разломанной и поделенной между ворами, подобно остальным предметам из драгоценных металлов.

Третью диадему, которая принадлежала Интефу, открыли воры-арабы около ста лет назад. Переходя из рук в руки, она попала, наконец, в Лейденский музей.

На памятниках подобные диадемы изображаются на голове царя поверх парика вместе с надвинутой сверху короной Осириса – «атеф».

Под прослойками полотняных повязок, обмотанных вокруг лба, находилась широкая височная лента из полированного золота, свисающая до ушей. На концах ее имелись прорези, в каждую из которых продевались тесемки, завязанные бантом на затылке. Этой лентой закреплялась над бровями и висками головная повязка «хат» из тонкого напоминающего батист полотна, к несчастью настолько истлевшая, что ее уже невозможно восстановить. Распознать ее можно было лишь по сохранившемуся на затылке обрывку, по форме напоминающему хвостик. К этой повязке подшиты эмблемы царской власти, составлявшие уже второй ряд украшений, найденных на мумии. Урей с туловищем и хвостом из гибких золотых частиц, скрепленных друг с другом и обрамленных крошечными бусинками, находился на макушке, а конец его спускался на затылок. Коршун Нехебт с распростертыми крыльями, подобный описанным выше, покрывал верхушку головной повязки рядом с уреем. Чтобы мягкое полотно последней могло сохранить нужную форму, под него и на виски были подложены подкладки, также из полотна.

Под головной повязкой «хат» находились новые слои повязок, которые покрывали напоминающую ермолку шапочку из тонкого льняного материала, плотно прилегающую к бритой голове царя. На ней был вышит золотым и фаянсовым бисером символический узор из уреев. Шапочка была подвязана золотой височной лентой, подобной только что описанной. В середине каждого из уреев вписан картуш бога солнца Атона. Материал шапочки сильно обуглился и истлел, однако вышивка пострадала гораздо меньше. Узор из уреев остался цел, так как он приклеился к голове царя. Попытки снять узор могли бы кончиться весьма плачевно. Поэтому мы покрыли его тонким слоем воска и оставили в том виде, в каком нашли.

От легкого прикосновения щеточки отпали последние обрывки истлевшей ткани, и обнажилось ясное и безмятежное лицо молодого человека. Оно было утонченным и культурным, с красивыми чертами, что особенно ясно чувствуется, когда смотришь на губы. Я думаю, что здесь можно отметить, не вторгаясь в область докторов Дерри и Салех-бей Хамди, первое и наиболее сильное впечатление, произведенное этим лицом на всех присутствующих, а именно: изумительное сходство Тутанхамона с его тестем Эхнатоном, что замечалось уже на изображениях.

Столь исключительное сходство – слишком явное, чтобы приписать его какой-либо случайности, – ставит историка перед совершенно новым и неожиданным фактом, в свете которого можно будет до известной степени объяснить эфемерное царствование Сменхкара, а также Тутанхамона, достигших трона благодаря женитьбе на дочерях Эхнатона. Загадка их происхождения разрешится, если предположить, что оба они были отпрысками неофициального брака. Эта гипотеза ни в коем случае не может считаться невероятной, поскольку есть прецедент в царской семье XVIII династии. Тутмос I, сын Аменхотепа I от наложницы Сенсенеб, стал фараоном, женившись на царевне Яхмос, дочери законной царицы. Хатшепсут вышла замуж за своего сводного брата Тутмоса II. Фактически подобные браки были общим правилом, если царица не имела отпрыска, мужского пола или если ее сын преждевременно умирал.

Чем глубже мы изучим проблему, возникшую в результате несомненного внешнего сходства Эхнатона с Тутанхамоном, тем больше света будет пролито на историю того времени.

Сходство это могло возникнуть либо прямым путем, через Эхнатона, либо косвенно, через царицу Тии. Характерные черты, свойственные как Эхнатону, так и Тутанхамону, не встречаются у более ранних представителей семейства Аменхотепа и Тутмоса. Между тем эти черты заметны на некоторых менее условных портретах царицы Тии, от которой Эхнатон, по-видимому, унаследовал внешний облик. Поэтому возможно, что Тутанхамон перенял их из того же источника и был внуком царицы Тии, имевшей, кроме Эхнатона, еще отпрыска.

Возможное кровное родство обоих царей в значительной мере подтверждается следующим письмом на глиняных табличках из серии клинописных документов, найденных в Тель-эль-Амарне. Это письмо Душратты, царя Митанни (в Верхней Месопотамии), Напхурии (Эхнатону): «Напхурии, царю Египта, моему брату, моему зятю, который любит меня и которого я люблю, говорит Душратта, царь Митанни, твой тесть, который любит тебя, своего брата: «Я здоров. Будь здоров и ты! Твоему дому, твоей матери Тии, повелительнице Египта, моей дочери Татухипе, твоей жене, другим твоим женам, твоим детям, твоим вельможам, твоим колесницам, твоим коням, твоим воинам, твоей стране и всему, что тебе принадлежит, – да будет наивысшее благополучие!»»[29].

За редким исключением, относящимся к отпрыскам Рамсеса II, в течение всей истории древнего Египта круг детей, признаваемых законными, ограничивается потомством главной жены, называемой «великой царской женой». У Эхнатона такое положение занимали дети «великой царской жены» Нофертити. По этой причине только дети Нофертити – а у нее были лишь дочери – упоминаются в памятниках. Упоминание о «других женах» Эхнатона в цитируемом письме Душратты, как до сих пор предполагали, было известной вольностью со стороны последнего.

Однако судя по различным прецедентам, имевшим место в жизни других египетских фараонов, мы можем с полным основанием поверить, что у Эхнатона были еще жены и что фраза «твоим другим женам» означала нечто большее, чем вольность. Кроме того, при данных обстоятельствах -нельзя не видеть, что упоминание о женах Эхнатона соответствует действительности, несмотря на то что показания источников говорят о противоположном. Надо учесть, что эти показания негативные, поэтому не могут служить доказательством. Такая точка зрения должна быть принята еще и потому, что, как нам известно, царь Митанни был тесно связан с египетским царским домом династическими браками в нескольких поколениях.

Итак, раз царица Нофертити не имела сына, не будет невероятным предположить, что побочный сын царя от менее знатного брака был избран в соправители и наследники и что его женитьба на старшей из оставшихся в живых законных дочерей была естественным следствием.

Таким образом, Тутанхамон был либо сыном Эхнатона, либо внуком Тии по побочной линии. Только одной из этих двух гипотез можно объяснить столь наглядное сходство между двумя фараонами.

Имеется еще одно обстоятельство, представляющее для нас большой интерес: голова мумии свидетельствует о том, что, вопреки условности искусства того периода, лучшие изображения царя, сделанные его современниками, вне всякого сомнения, являются точными портретами Тутанхамона.

На шее фараона находились символические ожерелья-воротники двух типов и двадцать амулетов, расположенных шестью слоями. Между последними лежали многочисленные полотняные повязки. Ожерелье Гора из чеканного листового золота покрывало шею, образуя верхний ряд. Оно было подвязано к шее кованой золотой проволокой и снабжено сзади подвеской или противовесом. Среди различных видов древнеегипетских украшений подобные ожерелья, большие и малые, были, быть может, наиболее излюбленными и распространенными. В то же время они имели и более серьезное значение. Об этом свидетельствует их значительная роль в этом царском погребении, так же как в погребальных церемониях вообще. Как можно судить на основании этого и многих других ожерелий, к ним подвязывалась подвеска особого рода, служившая как бы противовесом. Называлась она «манхет». Согласно предписаниям, содержащимся в «Текстах пирамид» и в «Текстах саркофагов» Среднего царства, а также в одном разделе «Книги мертвых» Нового царства, эти ожерелья с подвесками надевали на шею или на грудь покойнику. Делали их из всевозможных материалов и обрабатывали разными способами – все эти различия ярко представлены в данном погребении.

Второй слой, или группа предметов, состоит из четырех амулетов, укрепленных золотой проволокой на шее мумии и расположенных в следующем порядке (справа налево): символ Исиды «тет» из красной яшмы, покрытый надписями золотой «позвоночный столб» Осириса – «джед», скипетр «уадж» из зеленого полевого шпата и другой золотой «джед», инкрустированный фаянсом.

Непосредственно под этой группой, образуя третий слой, хранились три амулета: на правой и на левой стороне шеи две странные золотые эмблемы, напоминавшие пальмовые листья, а между ними, на том же шнурке, змея «джед», сделанная из тонкой чеканной золотой пластинки.

Амулет из зеленого полевого шпата, изображающий Тота, голова змеи из красного сердолика, Гор из лазурита, Анубис из зеленого полевого шпата и скипетр «уадж» из того же материала образовали четвертый слой. Каждый амулет этой группы прикреплялся к шее золотой проволокой.

Из чеканных золотых пластинок были сделаны восемь амулетов пятого слоя: крылатая змея с человеческой головой, двойной урей и пять коршунов. Все они были привязаны шнурками к шейной повязке и размещены на шее, частично покрывая друг друга: крылатая змея с человеческой головой у правого края, а урей и коршуны Нехебт на левой стороне.

«Тексты саркофагов», датируемые временем, предшествующим Новому царству, дают различные имена каждому из этих символов и указывают, в каких местах у головы покойника они должны быть размещены. Два коршуна, по-видимому, относятся к типу Мут, три других олицетворяют Нехебт. Так как они оказались слишком хрупкими, нам сразу стало ясно, что предназначались они не для повседневного употребления, а специально для погребения.

Под этими эмблемами находился шестой слой – маленькое ожерелье из четырех рядов бус, несколько напоминающее ошейник. Оно было прикреплено к последним перевязям пелен.

Множество амулетов и священных эмблем, найденных на шее царя, имеют огромное значение. Они свидетельствуют о том, как сильно страшили египтян опасности загробного царства, ожидающие покойника. Несомненно, эти амулеты предназначались для защиты его от напастей во время путешествия по потустороннему миру. Качество и количество этих защитных амулетов зависели от положения и богатства покойника, а также от степени любви и привязанности его родных и близких.

Подлинное значение многих символов остается неясным. Мы не знаем их точного наименования и магических сил, которые им приписывались. Нам только известно, что они должны были помогать покойному и сопровождать его, а поэтому их делали из наиболее дорогих материалов, чтобы они выглядели как можно красивее.

Согласно изречению «Книги мертвых», тот, кто носит эмблему Осириса – «джед», «вступит в царство мертвых, станет есть пищу Осириса и будет оправдан». Символ этот, по-видимому, означает прочность, незыблемость, невредимость и защиту. Священная книга предписывает также делать эти эмблемы из золота и помещать на шею того, кого полагается защищать, чтобы помочь ему «пройти через ворота, ведущие в Амдуат», и «войти, подобно просветленной душе, в подземное царство». Того, кто носит символ «тет» – пояс Исиды, – охранят Исида и Гор, и его радостно встретят в царстве Осириса. По «Книге мертвых», эта эмблема должна быть из красной яшмы, ибо она воплощает «кровь, заклинание и власть Исиды», то есть чары «для охраны Могучего, защищающие его от свершения того, что ему ненавистно». Эмблема «уадж» из зеленого полевого шпата, очевидно, олицетворяет зелень, плодородие и вечную юность, которую, как надеялись, мертвый сможет обрести на том свете. Голова змеи из сердолика служила талисманом для защиты от отвратительных пресмыкающихся, которыми, как полагали, изобиловали подземелья Амдуата.

Из «Книги мертвых» мы узнаем также, что в момент возложения этих таинственных эмблем на усопшего полагалось произносить «торжественным голосом» связанные с ними магические изречения. Вместе с амулетами и эмблемами мы обнаружили на теле фараона остатки небольшого папируса, на котором белыми полукурсивными иероглифами были написаны ритуальные предписания. Однако папирус настолько истлел и распался, что возможность восстановления практически исключалась. Правда, в отдельных местах, хотя и с трудом, удалось расшифровать имена Осириса и Исиды. Поэтому я полагаю, что этот крохотный безнадежно испорченный документ, возможно, имел отношение к подобного рода изречениям.

Эмблемы некоторых божеств встречались дважды и иногда сочетались попарно, в частности Нехебт и Буто. Возможно, этим древние египтяне стремились достичь особой действенности некоторых символов.

Этих украшений мистического и личного характера на теле фараона было так много, что полное описание каждого из них во всех деталях далеко превысило бы размеры нашей книги. Однако я постараюсь кратко изложить основные факты и выявить наиболее характерные особенности.

Как мы уже видели, все украшения имеют особый смысл. Они очень редко применялись только из эстетических побуждений. Сделаны эти украшения очень оригинально. Орнаментальные мотивы и символы комбинируются в них, и в результате смысловое значение сочетается с художественным эффектом.

Отдельные детали их не воспроизводят полностью натуру; напротив, объекты окружающего мира подобраны соответственно их символическому значению и симметрично оформлены в виде орнамента. Лишь временами кое-где встречаются элементы чисто геометрического рисунка.

Описав все, что было найдено на голове и шее мумии, я перехожу к предметам, обнаруженным на руках и на теле.

Сверху нагрудника, покрывавшего мумию от шеи до живота, находилось тридцать пять предметов, расположенных семнадцатью группами, образующими тринадцать слоев. Все они были вложены в сложные переплетения повязок, окутывавших тело.

Первую из этих групп составляла серия из четырех золотых воротников, которые доходили до ключиц, покрывая плечи, и закреплялись на шее проволокой. Все они были снабжены обычными противовесами «манхет» на спине. Один воротник частично покрывал другой. Самый верхний с правой стороны имел форму коршуна Нехебт. Второй, помещенный наверху с левой стороны, представлял собой комбинацию крылатой змеи Буто и коршуна Нехебт. Третий, заходивший еще дальше на левое плечо, изображал змею Буто с распростертыми крыльями. Четвертый (крайний) воротник, расположенный чуть правее центра груди, относился к типу «соколообразных». Он сделан из обыкновенных трубчатых бус; его плечевые части образованы головами соколов. Под этими разнообразными ожерельями на длинной золотой проволоке подвешен доходивший до середины живота большой скарабей из черной смолы. Он прикреплен к золотой пластинке, а его крылья инкрустированы изображением птицы Бенну из цветного стекла. На оборотной стороне скарабея начертан текст в честь Бенну.

Бенну-птица из семейства ардеидов; судя по многочисленным виньеткам, вероятно, обыкновенная цапля. Она часто отождествляется с сердцем и является одним из многочисленных воплощений покойника, когда он «выходит, как душа, живущая после смерти». Бенну также сопоставляется с солнечным богом. На основании некоторых неудачных изображений ее можно ошибочно принять за одну из ночных цапель, однако, поскольку «Книга мертвых» (глава XIII) указывает: «Я вхожу, как сокол, я выхожу, как Бенну на рассвете», не может оставаться сомнений, что здесь подразумевается обыкновенная цапля – одна из птиц, пробуждающихся на заре.

За этой скромной заменой хорошо известного скарабея, символизирующего сердце, находилось большое нагрудное ожерелье – пектораль в виде сокола из чеканного листового золота. Туловище сокола покрывает всю нижнюю часть груди мумии, а крылья простираются вверх, касаясь подмышек. В заупокойных текстах оно называется «ожерельем Гора». Но какой бы ни была его магическая сила, с чисто эстетической точки зрения это ожерелье не выдерживает сравнения с другим величественным ожерельем такой же формы, найденным непосредственно под ним и почти в таком же положении. Это нагрудное ожерелье Гора выполнено целиком из золотых пластинок, инкрустированных по способу, напоминающему перегородчатую эмаль. Этот великолепный образец ювелирного искусства открывает серию трех ожерелий. Остальные два находятся в слоях, расположенных немного глубже, поэтому я опишу их сразу.

На упомянутом ожерелье лежал чистый лист папируса, а под ожерельем, посредине груди, – другое ожерелье в виде сокола: из чеканного листового золота, подобное найденному в первой группе на плечах. На обеих сторонах его, параллельно правой и левой руке, находилось по небольшому золотому амулету в форме узла неизвестного назначения. Справа и слева от нижней части груди лежали три золотых браслета, два из них замыкались большими бочкообразными бусами из лазурита и сердолика, третий – эмблемой в виде «ока Гора», сделанной из железа. Это была вторая из трех находок столь редкого и имеющего такое большое, я бы сказал историческое, значение металла. Из него была сделана описанная выше подставка для головы «урс» и только что упомянутая эмблема «удж» на браслете, а третью находку, имеющую особенно важное значение, я опишу в дальнейшем. Здесь же мы видим несомненное доказательство применения в Египте этого столь необходимого металла, обладание которым, по словам Рэскина, играло и играет такую огромную роль «в природе, в политике и в искусстве».

Удалив несколько новых прослоек погребальных пелен, мы добрались до восьмого ряда, представленного очень широким нагрудным ожерельем чеканного листового золота в виде змеи Буто. Оно покрывало всю нижнюю часть нагрудника, простирая свои огромные крылья над плечами, и кончиками крайних перьев охватывало шейные повязки. Подобно другим ожерельям этого типа, оно имело обычную подвеску «манхет», закрепленную проволокой с обратной стороны. Этот образец был последним из восьми цельных металлических ожерелий, найденных на шее и груди царя. Все они, очевидно, служили амулетами, символизирующими вечный покой.

Под ними, разделенные лишь чистыми листами папируса, лежали два совершенно различных великолепных ожерелья-воротника. Они имитировали Нехебт и Буто и были выполнены техникой перегородчатой эмали, подобно только что упомянутому ожерелью Гора. Эти воротники – ожерелье Гора, ожерелье Нехебт и ожерелье Небти (то есть Нехебт и Буто) настолько своеобразны, что заслуживают особого описания. Каждое составлено из большого числа отдельных золотых планок, гравированных с обратной стороны и мелко инкрустированных с лицевой стороны матовым цветным стеклом. Стекло имитирует бирюзу, красную яшму и лазурит. Ожерелье Гора составлено из тридцати восьми планок, ожерелье Нехебт – из двухсот пятидесяти шести и, наконец, ожерелье Небти – из ста семидесяти одной планки.

Все планки в основном сходны по выполнению и отличаются только формой и цветом в зависимости от рода перьев, которые они имитируют. Планки можно распределить на несколько групп, соответствующих различным перьям, относящимся к первичному, вторичному и малому покрову и так называемым «фальшивым крыльям». Каждая планка имела маленькие дырочки на обоих концах, через которые продевалась нить, соединявшая их со шнуром из бус. Различные части крыльев, крепко скрепленные таким образом друг с другом, образовывали пышные, замысловатые и в то же время эластичные ожерелья.

Теперь мы переходим к одиннадцатому и двенадцатому слоям, состоящим из более интимных произведений ювелирного искусства. Подвешенный к верхней части груди и в то же время прикрепленный к шее гибкими полосками из золота и лазурита, красовался небольшой пектораль, изображающий застывшего в неподвижной позе коршуна. Этот изысканный образец работы золотых дел мастера, быть может, самый изящный из всего, что было найдено на мумии, инкрустирован зеленым стеклом, лазуритом и карнеолом. Вероятно, он символизировал богиню-хранительницу Верхнего Египта Нехебт из Эль-Каба. Характерные черты птицы позволяют отнести ее к тем безобидным коршунам, которые уже встречались нам в качестве эмблемы на диадеме.

Застежки лент, закрепляющих ожерелье, изображают двух миниатюрных соколов, но особенно очаровательна изящно обработанная чеканная поверхность самого пектораля, на котором в качестве своеобразного oui pro quo выполнен барельефом крошечный пектораль в форме царского картуша. Еще ниже на груди мумии находился другой пектораль в виде трех скарабеев из лазурита, которые поддерживают эмблему неба, диски солнца и луны. В их задних лапках – эмблема господства «неб» на горизонтальной подставке, с которой свешиваются гирлянды маргариток и лотосов.

Жуки здесь, несомненно, имеют мистическую связь с солнечными и лунными дисками, которые мы видим в их передних лапках. В религиозных текстах скарабей обычно ассоциируется с диском. По всей вероятности, лунный диск, в данном случае шар, появляющийся из лунного полумесяца, символизирует бога Тота, олицетворяющего месяц. Оба диска в значительной степени были связаны с древнейшими источниками египетской мифологии. И независимо от религии, бытующей в той или иной период, культ солнца, скрываясь под новой оболочкой, всегда оставался основным не только в отношении живущих, но и в еще большей степени в отношении умерших. В «Книге мертвых» (гл. XV) мы читаем: «О ты, сияющий диск, подымающийся каждый день на горизонте, да озаришь ты лицо Осириса, который поклонится тебе на рассвете и умилостивит на закате».

Эти образцы ювелирного искусства отражают вершину развития прикладного искусства XVIII династии – сюжеты природы и символика орнамента сочетаются, лаская глаз и привлекая внимание. В этом отношении до известной степени показателен стиль выполнения жуков. При всей условности трактовки воспроизводится каждая существенная деталь насекомого и его особенно бросающиеся в глаза черты: выступающие спереди рожки и оболочка крылышек намеренно подчеркнуты; на щите, то есть завершении широкой плоской головки, видны зубчики, расположенные полукругом; дугообразные передние лапы с наружной стороны оканчиваются пятью крепкими когтями и подобно четырем длинным и тонким задним лапкам резко выступают наружу; последняя пара, слегка дугообразная, заканчивается острыми клещами.

Немножко ниже, под тонкими, как паутина повязками, мы обнаружили еще три пектораля. Один лежал над самым центром нагрудника, а два других – по бокам, чуть ниже. Последние были подвешены к шее на золотых цепях, завершавшихся цветками лотоса, бусами из карнеола и сердцевидными подвесками позади, пониже затылка. Центральный пектораль также висел на шее. Тройные связки фаянсовых и золотых бус оканчивались застежкой в виде пектораля с символами «джед» и «тет». Пектораль на правой стороне сделан в форме золотого солнечного сокола. Туловище выполнено в виде ячеек с инкрустациями из своеобразного зеленого камня. Другой, расположенный слева, также сделан из золота со сверкающими инкрустациями. Этот пектораль задуман так, чтобы воплотить игру слов, связанную с царским именем: крылатый скарабей держит в передних лапках лунный диск и полумесяц, а в задних лапках – детерминатив множественного числа (три вертикальных штриха) и иероглиф «хеб» (праздник). Таким образом, вместо Небхепрура (тронное имя Тутанхамона) получается Хепрухебиах (праздник воплощений луны). Центральный пектораль представляет собой глаз «удж» с геральдически оформленным уреем Буто спереди и коршуном Нехебт позади. Оборотная сторона его покрыта изящной чеканкой по золоту, а внизу имеются инкрустации лазуритом и каким-то неизвестным камнем бледно-зеленого цвета, напоминающим эпидот. Особенности всех этих пекторалей свидетельствуют о том, что они, несомненно, были личными украшениями фараона.

Сердцевидные подвески из карнеола, оправленные в золото и инкрустированные миниатюрными иероглифами царского имени, напоминают главу «Книги мертвых», где говорится о сердце из карнеола: «Дозволено душе Осириса (покойного) выходить на землю и делать все, что желает его дух». Судя по расположению последних трех пекторалей – глаза в центре, солнечного шара справа и лунного диска слева – можно попытаться связать их с глазами Осириса, а также Ра или другого бога, отождествляемого с солнцем и луной: «Твой правый глаз – солнце, твой левый глаз – луна». Я должен также отметить здесь, что лунные диски в ювелирных изделиях этой гробницы сделаны всегда из сплава золота и серебра, тогда как солнечные диски – из сплава золота и меди.

Самый нижний слой был отделен лишь несколькими прослойками полотна, превратившегося почти в пыль. Он представлен превосходным ожерельем из крошечных синих стеклянных и золотых бус, нашитых на своеобразную подкладку и образующих нечто вроде нагрудника. Получался интересный узор – золотые бусы, чередуясь с синими, образовывали желтые прошивки или волны на синем фоне. Ожерелье имело по краям гибкие застежки в виде золотых соколов, обрамление из золотых кружков и малюсеньких золотых подвесок, напоминающих капельки.

В одеяния, покрывавшие грудь и живот, были вложены две группы перстней: на запястье правой руки пять штук, а рядом с запястьем левой руки восемь. Они сделаны из массивного золота, лазурита, матово-белого и зеленого халцедона, бирюзы и в одном случае – из черной смолы.

Нередко по обе стороны от печатки перстня или на ее нижней поверхности было выгравировано имя царя или его картуш, что служило отличительным признаком личной собственности фараона. Это напоминает раннюю форму дворцовых штемпелей.

Прежде чем обратиться к различным предметам, покрывающим живот, я хотел бы описать руки. Они были закутаны отдельно, а затем спеленаты вместе с туловищем. Предплечья были согнуты на верхней части живота, левое немного выше правого. Кисть правой руки лежала над левым бедром, а левая доходила до нижнего края нагрудника с правой стороны. В покровы, окутывающие руки, были запрятаны два совсем маленьких амулета в виде браслетов, которые отвалились вместе с истлевшей тканью во время обследования мумии. Места их падения указывают на то, что они находились у локтей. Амулет с правой руки имел форму толстого проволочного браслета с большой бусиной из необработанного зеленого камня и шестью изящно выполненными из различных материалов глазами «удж». Другой, находившийся на левой руке, представлял собой маленький золотой браслет с замочком, изысканно вырезанным на карнеоле и вставленным на противоположной стороне браслета. Здесь была изображена птица мент с солнечным шаром на спине. Вероятно, она рассматривалась как одно из воплощений солнечного бога, о чем упоминается в «Книге мертвых», особенно в гл. XXXVI: «Как принимают облик стрижа». Эта птица, несомненно, относится к семейству стрижей, хотя иногда в религиозных текстах ее смешивают с птицей «ур» из семейства ласточек и зимородков. Некоторые относят ее к роду голубей, но это совершенно неверно. Хотя птица мент имеет некоторое сходство с маленьким серым стрижом, который водится в южных областях Египта, все-таки, вероятно, она соответствовала обыкновенному египетскому стрижу. Своеобразной чертой египетских стрижей является то, что они селятся большими колониями на утесах, среди скал, окаймляющих пустынную равнину, откуда они спускаются в нильскую равнину утром и куда возвращаются вечером. С громким свистом они вылетают на рассвете я возвращаются на закате, оглашая воздух пронзительными криками. У древних египтян могло возникнуть представление, что стрижи связаны с перевоплощениями солнечного бога или духа усопших, который выходит днем вместе с солнцем и возвращается ночью. Упомянутая глава «Книги мертвых» начинается словами: «Я птица мент», а оканчивается фразой: «Тот, кто знает эту главу, возвратится после выхода днем».

Оба предплечья от локтей до запястий украшены великолепными браслетами, семь штук надеты на правую руку, а шесть – на левую. Они причудливо составлены из скарабеев и ажурных пластинок из карнеола чудесной ювелирной работы. Одни снабжены гибкими обручами из бус, другие – геометрическим орнаментом или узором из цветов с инкрустациями из полудрагоценных камней и многоцветного стекла. Судя по диаметру, они были рассчитаны на очень маленькую руку. Ни один из них не имел характерных особенностей погребальных украшений; очевидно, они когда-то использовались в повседневной жизни.

Каждый палец первоначально был обернут тонкими полосками полотна, а затем заключен в золотой футляр. Указательный и средний пальцы левой руки украшали золотые кольца. На печатке одного из них изображена лунная барка на темно-синем фоне, печатку другого (с указательного пальца) украшает миниатюрная фигурка царя, вырезанная техникой интальо. Царь, преклонив колени, жертвует фигурку бога правды.

На животе мы увидели десять предметов, которые я хочу перечислить в том порядке, в каком они были найдены, начиная с верхнего слоя. Слева в наружных повязках был заложен странный амулет в форме буквы Y. Значение этого амулета остается неясным. Сходный предмет, фигурирующий в «Текстах саркофагов» Среднего царства, носит название «Абт» или «Абед», которое, кажется, обозначает что-то вроде посоха, но поскольку этот символ входит в качестве составной части в иероглифический детерминатив «менх», означающий одежду или полотно, то можно предположить, что он имеет какое-то отношение к повязкам или бинтам мумий, тем более что второй предмет, найденный вместе с ним – овальная металлическая пластинка, – тесно связан повязками и должен был закрывать надрез на левом боку мумии, через который бальзамировщик удалял внутренности.

Говард Картер изучает третий золотой саркофаг Тутанхамона.

Заметно наличие бальзамирующего состава, вылитого в саркофаг

Следующим предметом была эмблема, напоминающая рейсшину. Ее засунули в пелены на левой стороне живота, причем нижний край эмблемы доходил до верхней части левого бедра. Насколько я могу судить, она не имеет параллелей в погребальной утвари, и значение ее нам неизвестно. Охватывая талию и спускаясь обоими концами к бедрам, тянется чеканный золотой пояс, к которому, вероятно, относятся церемониальный передник и кинжал, найденные на бедрах. Затем следовало поясное темно-синее фаянсовое ожерелье, составленное из крошечных бусинок. Оно было вложено в покровы с левой стороны живота, его запоры имели полукруглую форму. Ожерелье должно было иметь особое название, но нам не удалось его найти в иллюстрированных «Текстах саркофагов» Среднего царства. Сделано оно из темно-синего фаянса; возможно, оно предназначалось для замены ожерелья из лазурита, которое могло иметь круглые запоры или плечики в виде головок сокола. На средней части живота был положен золотой обруч вроде кольца, инкрустированный матовым цветным стеклом. Он относится к восьми аналогичным украшениям, различающимся лишь инкрустацией, найденным на мумии, в основном от бедер до колен. Все они имели чисто погребальный характер.

Удалив перечисленные предметы вместе с небольшим количеством прослоек из полотна, пришедших в состояние почти полного разрушения, мы обнаружили другой золотой чеканный пояс, стягивающий талию. Под ним был заложен наискось самый интересный и красивый из кинжалов, рукоятка которого лежала на правой стороне живота, а конец ножен касался верхней части левого бедра. Рукоятка этого восхитительного кинжала орнаментирована светло-желтой золотой зернью, обвита перемежающимися полосками полудрагоценных камней и стекла, выполненными техникой перегородчатой эмали. У основания она завершается великолепным орнаментом из золотых проволочных спиралей с каймой веревочного узора. В отличие от этой рукоятки, лезвие кинжала из золота особой закалки отличается простотой и изяществом форм. Его поверхность ничем не украшена, кроме глубоких желобков, сходящихся у острия и замыкающихся сверху изящно гравированной пальметкой в форме лилии; несколько выше проходит узкий фриз в архаическом геометрическом стиле. Лезвие вложено в богато орнаментированные золотые ножны. Они увенчаны фризом из пальметок, а вся поверхность ножен покрыта орнаментом, имитирующим перья (перегородчатая эмаль). Острие ножен заканчивается головкой шакала, вычеканенной на золоте. Рисунок на оборотной стороне ножен более разнообразен; горельеф на золотой поверхности изображает в высшей степени интересную сцену из жизни диких зверей – намек на то, что кинжал предназначен для охоты. Под фризом из надписей и завитушек изображен лев, нападающий на молодого каменного козла; теленок стремительно несется с охотничьей собакой, вцепившейся в его хвост; леопард, подобрав хвост, прыгнул на каменного козла и схватил его за горло, а лев нападает на этого же козла снизу; скачет бык, на которого бросается собака, и, наконец, представлен стремглав бегущий теленок. Между изысканно очерченными фигурами зверей разбросаны схематизированные растения. Сцена завершается у нижнего края ножен нарядным цветочным орнаментом, в котором, как и во всей декоративной схеме кинжала и ножен, чувствуется родство с Эгейским миром или с островами Средиземного моря. А между тем характер иероглифов царского картуша и короткой надписи «добрый бог, господин доблести Хепрунебра», покрывающей фриз ножен, так же как и общая трактовка рисунка, в частности животных, одновременно и живописная и орнаментальная, – все это в достаточной мере подтверждает, что восхитительный образец художественного ремесла, с которым мы имеем дело, – творение не чужеземца, а египтянина, какому бы влиянию он ни подвергался. В нашем беглом обзоре достаточно будет упомянуть, что острова Средиземноморья в XV в. до н. э. были подчинены египтянам и назывались «Острова посреди моря». Они служили посредствующим звеном между культурой и искусством долины Нила, Малой Азии и Европы.

Пояс, за который был засунут кинжал, сходен по своему типу с первым уже упомянутым образцом, несмотря на различие вырезанных на них узоров. К его пряжке, представлявшей собой пластинку, на которой вычеканен царский картуш, был подвязан передник из двадцати связок фаянсовых и стеклянных бус с золотыми связками в промежутках. Множество бус упало с истлевших нитей, но при помощи фотографий и заметок можно будет восстановить их первоначальное расположение. На спине, в самой середине каждого из этих поясов, выдавался цилиндрический столбик, к которому подвязывался церемониальный хвост, подобный тем, которые мы можем увидеть на изображениях царя. В данном случае привязанные хвосты были действительно найдены под мумией. К несчастью, эти наиболее интересные ритуальные хвосты, оказавшись на самом дне гроба, ниже всех других вещей, потерпели значительный ущерб. Вдавленные в толщу затвердевшей массы сгустившихся благовоний, они напоминали ископаемые останки. Их удалось извлечь при помощи молотка и долота, что оказалось нелегким делом – они были составлены из бус, а один даже из густой сети фаянсового бисера, вплетенного в волокнистую основу. Хвосты повторяли соответствующие принадлежности, найденные Мейсом и Уинлоком в гробнице Сенебтиси. Пояса, передник и хвосты, обнаруженные нами, были сделаны специально для погребения, хотя вряд ли можно сомневаться в том, что они воспроизводили форму образцов, употреблявшихся во время церемоний при жизни царя.

К нижнему слою украшений – трем последним пекторалям и ожерелью из бус, напоминающему нагрудник, надо еще добавить два ювелирных изделия, относящихся фактически к этой группе. Во-первых, пектораль в форме глаза «удж» из блестящего синего фаянса, подвешенный к ожерелью из того же материала и плоских желтых, а также маленьких красных цилиндрических бус. И те и другие были из золота, и ожерелье производило своим блеском почти варварское впечатление. Во-вторых, талию охватывал пояс из густо переплетенных цилиндрических и дисковидных бус, золотых и фаянсовых, которые нам предстояло еще очистить и вновь нанизать. Этот своеобразный сегментированный змеевидный пояс интересен тем, что прекрасно объясняет назначение большого количества бус, бросающихся в глаза среди знаменитых произведений египетского ювелирного искусства времени Среднего царства, открытых в Дашуре и Лахуне. Осмотрев предметы, покрывавшие голову, шею, туловище и руки мумии, посмотрим, что помещалось в ее ногах. Прежде всего, удаляя массу повязок, которыми бальзамировщики обмотали и обвязали бедра, придав мумии традиционную форму, мы обнаружили церемониальный передник. По всей вероятности, он относился к первому чеканному золотому поясу, который мы нашли на талии. Передник был составлен из семи золотых пластинок, инкрустированных многоцветным матовым стеклом и скрепленных каемкой из бус. Этот передник свешивался с нижней части живота до колен. Его размеры и положение соответствовали изображениям костюмов древнеегипетских монархов. Рядом с передником, вдоль правого бедра, был положен исключительно изящный и оригинальный кинжал, вложенный в золотые ножны. Его рукоятка из золотой зерни, перемежающейся обручами цветных камней (перегородчатая эмаль), увенчивалась наконечником из обточенного горного хрусталя. Единственной в своем роде особенностью этого красивого оружия было то, что его лезвие оказалось железным, все еще блестящим и напоминающим сталь!

Отклоняясь от основной темы, мы должны отметить, что этот поразительный и имеющий большое историческое значение факт иллюстрирует один из первых этапов упадка Египетской империи бронзового века.

Железные предметы мы видели уже трижды среди вещей, украшавших царскую мумию. Вероятно, железо завезли из Малой Азии хетты в период правления Тутанхамона и притом, очевидно, в небольшом количестве – этот металл рассматривался как диковинка. Столетие спустя, когда железо в Сирии уже стало вытеснять бронзу, один из хеттских царей взялся снабдить Рамсеса Великого таким количеством железа, каким можно было нагрузить корабль. Фараону был послан также в дар железный меч. В отношении Египта железо служило одним из наиболее показательных признаков чужеземного влияния в этот период. При изучении истории Египта с этого момента становится все более заметным постепенное внедрение в стране чужеземных элементов, которое закончилось фактически, установлением чужеземного господства. Бронза не могла бороться с превосходящим ее по качествам железом. В свое время она вытеснила медь, а теперь должна была уступить место новому металлу, так же как сейчас железо заменяется сталью.

Оба кинжала – найденный на животе и только что описанный, подобно аналогичным образцам царицы Яххотеп и царя Камоса, хранящимся в Каирском музее и датируемым самым началом XVIII династии, по форме относятся к чужеземным изделиям. Они сделаны в стиле, проникшем в Египет во время нашествия гиксосов. До того времени рукоятка кинжала оформлялась совершенно иначе. Она зажималась указательным и средним пальцами, так что наконечник вплотную примыкал к ладони. Поэтому кинжал медленно вонзали, вместо того чтобы использовать для резкого удара сверху вниз, как это стали делать позднее.

В левом паху мы обнаружили широкий бочкообразный браслет – типичное украшение, которое носили на запястье или лодыжке. Мы часто видим аналогичные браслеты на фигурах, изображенных на стенах частных часовен и гробниц. Это был единственный образец подобного рода, найденный на мумии царя, в то время как, судя по данным стенной росписи, мы ожидали увидеть, по крайней мере, пару браслетов, а может быть, и три пары – для плеч, предплечий и лодыжек. Здесь же были найдены эмблемы царской власти, украшавшие диадему. Голова коршуна Нехебт, олицетворявшего Верхний Египет, – на правом бедре, возле колена, а голова Буто, урей Нижнего Египта, лежала вдоль левого бедра. Обе эмблемы, как указано выше, были помещены с соблюдением правильной ориентации, соответственно географическому положению стран, которые они представляли.

Кроме того, ноги украшали еще семь плоских колец, заключенных в трех различных слоях одеяния, – на бедрах и между бедрами, а также четыре маленьких ожерелья, сделанных техникой перегородчатой эмали, которые были сложены в несколько раз и спрессованы на коленях и голенях. На животе было найдено отдельно лежащее кольцо, которое вместе с упомянутыми семью экземплярами составляет серию из восьми штук, то есть четырех пар; четыре небольших ожерелья с подвесками («манхет») составляют две пары этого типа. Каждая пара отличается только по числу и порядку расположения ячеек перегородчатой эмали, из которых все они были составлены. Ожерелья соответствуют тем, которые фигурируют в «Текстах саркофагов» Среднего царства, только с той разницей, что последние имеют металлическую основу, инкрустированную полудрагоценными камнями, а в нашем случае драгоценные камни заменены имитирующим их матовым цветным стеклом, что характерно для Нового царства.

Наконец, на ступнях находились золотые сандалии, сделанные из металлических листов с рельефным узором, воспроизводящим плетенку из камыша. Каждый палец был вложен в отдельный футляр с выгравированным на нем ногтем и первым суставом. Правую лодыжку охватывал браслет из золотой проволоки довольно грубой работы. Этими вещами завершается коллекция из ста сорока трех предметов, тщательно размещенных на голове, шее, груди, животе, на руках и ногах юного царя и распределенных по ста одной отдельной группе.

Я описал их – от тех, что находились на голове, и до тех, что украшали ступни ног. Сперва я описывал предметы, лежащие сверху, а заканчивал нижними слоями, прилегающими к мумии. Однако при этом мы должны помнить, что порядок облачения мумии был обратным: самые нижние вещи были возложены на мумию первыми, а остальные несколько позже были включены в наружные одеяния.

Все предметы необходимо разделить на две категории: во-первых, личные украшения фараона и, во-вторых, принадлежности чисто религиозного характера, в частности амулеты. Изделия первой категории изящнее и более прочны, остальные а общем менее пригодны для длительного употребления и попроще – они были рассчитаны специально на погребение и служили амулетами.

Красивые пекторали, возможно также изящные экземпляры ожерелий, выполненных техникой перегородчатой эмали, большая часть колец и браслетов, кинжалы и диадема были – в этом можно почти не сомневаться – личными украшениями; в то же время другие ожерелья из чеканного листового золота, инкрустированные амулеты, передник и символические хвосты предназначались специально для обеспечения всем необходимым умершего царя. Прекрасные предметы дают нам ясное представление о работе искусных фиванских мастеров. Фиванские придворные ремесленники, естественно, были лучшими, и здесь, в открытой нами гробнице, мы могли должным образом оценить изысканность их искусства. Я говорю изысканность, потому что если отделка амулетов во многом и была, быть может, не такой тонкой, как работа ювелиров Среднего царства, то зато художественный вкус фиванских мастеров превзошел все наши ожидания. Это станет особенно очевидным, если вспомнить, что мы имеем дело с изделиями конца XVIII династии. Известная вычурность и отсутствие строгости в отделке знаменуют первые едва слышные шаги наступающего упадка, который можно проследить одновременно с внедрением железа и иными чужеземными влияниями. Тем не менее, если бы лучшие современные ювелиры захотели создать украшения, превосходящие по утонченности те царские амулеты, которые мы нашли в гробнице, – это было бы для них нелегким испытанием.

Предметы, найденные на мумии, которым мы из-за недостатка места посвятили лишь беглое описание, могут дать нам представление об огромных богатствах, затраченных по обычаю на украшение бренных останков древних фараонов, погребенных в Долине. В этом ярко выражается то глубокое чувство, которое древний народ испытывал к своим покойникам[30].

Сокровищница

В ходе работы мы добрались, наконец, до кладовой, расположенной позади усыпальницы. Пожалуй, лучше будет в дальнейшем называть эту внутреннюю комнату сокровищницей.

Сокровищница занимает площадь 4,71х3,75 метра при высоте 2,3 метра. Она соединена с усыпальницей низким открытым ходом, прорубленным в северном углу западной стены усыпальницы. Сокровищница необычайно проста – в ней нет и намека на украшения. Поверхность стен и потолка даже не выровнена, и всюду на камне, в котором вырублена сокровищница, видны следы кайла. Сокровищница сохранилась такой, какой ее оставили каменщики древнего Египта. Куски извести, упавшие от ударов кайла, так и лежат на полу.

Хотя сокровищница проста и невелика, она производит сильное впечатление. Когда впервые входишь в подобную комнату, священное уединение которой не нарушалось свыше тридцати веков, невольно испытываешь чувство благоговения и даже страха. Кажется, что ты совершаешь святотатство, возмущая вечный покой и молчание… Самая тишина этого места, усиленная присутствием множества безмолвных вещей, с благоговением поставленных здесь набожными руками египтян десятки столетий назад, создает непередаваемое чувство священного трепета, которое заставит призадуматься, прежде чем войти или что-нибудь тронуть.

Это чувство очень трудно передать словами. Здесь любопытство смолкает, каждый шаг, малейший шум усиливают страх и подсознательное почтение, и незваный пришелец утрачивает дар речи. Голос прошлого заставляет его долго колебаться, прежде чем он решается войти и приступить к исследованию, и чувство это не исчезает до тех пор, пока он не вспомнит о том, что, как бы ни было велико его почтение к прошлому, долг археолога – важнее всего, и о том, что именно он обязан раскрыть все тайны и наметить путь, который приведет его к цели.

Вход в сокровищницу в отличие от других дверных проходов не был ни заложен камнями, ни запечатан. Поэтому мы смогли довольно ясно разглядеть через него содержимое сокровищницы. Спустя несколько дней после того, как сокровищница была обнаружена, – а это случилось семнадцатого февраля 1923 года, – и после того как мы завершили беглый осмотр находившихся в ней предметов, мы сознательно забили вход в нее деревянными щитами. Сделано это было для того, чтобы не отвлекаться и не нарушить порядка предметов в маленькой комнате, пока мы будем возиться с громоздким содержимым усыпальницы. Сегодня деревянные щиты сняты, и после четырех лет терпеливого ожидания мы можем наконец снова сосредоточить свое внимание на том, что скрывалось за ними. Перед нами вновь предстало содержимое сокровищницы: множество таинственных и необычайно интересных предметов, большая часть которых – чисто погребальная утварь, имеющая ярко выраженный обрядовый характер.

Напротив двери, загораживая вход в сокровищницу, на вызолоченном ковчеге, установленном на носилках с длинными ручками, покоилось черное изваяние бога Анубиса, закутанное в погребальные покровы. На полу, сразу же за порогом, перед постаментом Анубиса стоял маленький тростниковый факел на глиняной подставке в форме кирпича с магической ‘надписью: «Да сгинет враг Осириса, в какой бы форме он ни явился».

Все пространство вдоль южной стены от восточного до западного угла занимало множество черных ковчегообразных ларцов. Они были заперты и запечатаны, за исключением одного: двустворчатые дверцы его оказались распахнутыми, и за ними виднелись закутанные в пелены статуэтки фараона, стоящего на спине черного леопарда. С того самого момента, когда мы впервые увидели эти ковчеги, я тщетно пытался представить, что же в них хранится. Теперь, наконец, пришло время, и вскоре мы это узнаем.

На крышках ковчегов стояла целая флотилия моделей судов с кабинами, командными мостиками, тронами и беседками, расположенными на корме, на носу или в средней части палубы. Кораблики стояли в полном беспорядке, если не считать того, что носы всех судов были повернуты к западу. Напротив ковчегов, на деревянной модели закрома с зерном, стояло еще одно судно, сделанное особенно искусно, полностью оснащенное, с подобранными и закрепленными парусами.

Чуть пониже ковчегов, в юго-западном углу сокровищницы, находился большой черный продолговатый ящик, в котором хранилось закутанное в полотно изваяние Осириса.

У противоположной стены, параллельно пилону и носилкам Анубиса, стоял ряд искусно украшенных слоновой костью, черным деревом и позолоченным гипсом ларцов для драгоценностей и несколько ларей из массивного дерева, выкрашенных в белый цвет. В них хранились ювелирные изделия и другие драгоценности, и лишь в одном, самом простом с виду ларце, крышка которого была открыта, когда мы впервые вошли в сокровищницу, лежало опахало из страусовых перьев с ручкой из слоновой кости – трогательная и прекрасная реликвия, принадлежавшая мальчику-фараону. Выглядело это опахало так превосходно, словно фараон только что выпустил его из рук.

Вдоль северной стены сокровищницы было уложено множество разнообразных предметов: еще несколько моделей кораблей, богато украшенный футляр для лука, две охотничьи колесницы, разобранные на части и сваленные в кучу, так же как колесницы в передней комнате.

В самом дальнем северо-восточном углу сокровищницы были нагромождены деревянные коробки, миниатюрные гробы и десять черных деревянных футляров, явно предназначенных для статуэток ушебти. Большинство этих предметов было беспорядочно навалено друг на друга. Грабители, конечно, проникли в эту маленькую комнату, однако в своих торопливых поисках они, по-видимому, не успели причинить слишком большого вреда. Они только открыли и опустошили ларцы для драгоценностей и некоторые другие сундучки. Несколько бусин, незначительных фрагментов ювелирных украшений, разбросанных по полу, сломанные печати, приподнятые крышки ларцов, клочки тканей, свисающие из открытых ящиков, да кое-где перевернутые предметы – вот и все видимые следы посещения сокровищницы грабителями. Грабитель или грабители, по-видимому, были хорошо осведомлены о том, что хранилось в этой комнате, так как, за редчайшим исключением, они вскрывали только те ларцы, в которых лежали вещи бесспорной ценности.

Таков приблизительный перечень предметов, хранившихся в маленькой комнате позади усыпальницы. Но достаточно было и беглого взгляда, чтобы убедиться в том, что самой ценной вещью сокровищницы было то, что стояло у дальней стены, прямо напротив входа. Там, у восточной стены, почти касаясь потолка, возвышался огромный позолоченный ковчег, увенчанный фризами из блестяще инкрустированных уреев с солнечными дисками на головах. Крыша ковчега покоилась на четырех квадратных столбах, опиравшихся на раму в форме носилок или скорее саней. На позолоченном ковчеге были начертаны заклинания, взывающие к защите четырех духов – сыновей Гора. У каждой стороны ковчега стояли четыре статуэтки богинь-хранительниц: Исиды, Нефтиды, Нейт и Селкит. В ковчеге находился ларец с четырьмя канонами, в которых хранились внутренности умершего фараона.

Совершенно очевидно, что каждый из этих предметов, помещенных в сокровищницу, отражал какую-то сторону одной неизвестной нам глубокой идеи и что каждый из них имел определенное мистическое значение. Как справедливо отметил доктор Гардинер, «мы вынуждены, отбросив все колебания, признать, что мысль о мистической силе, воплощенной в различных вещах, весьма характерна для религиозного мировоззрения египтян…» Однако нам еще предстоит выяснить, каково относительное значение этих вещей и в чем именно заключается их мистическая божественная сила.

Всякое научное исследование требует подробнейшего рассмотрения проблемы, поэтому я надеюсь, что буду понят правильно, если скажу, что в данном случае мы перетряхивали этот культовый брик-а-брак вовсе не из-за презрительного отношения к погребальному ритуалу древней религии и уж, конечно, не ради удовлетворения праздного любопытства.

Наша задача заключалась в том, чтобы исследовать без исключения все, что могло бы прибавить хоть крупицу к сумме наших так медленно накапливаемых знаний – исторических и археологических – об этом необычайно интересном и предельно запутанном погребальном культе. Какими бы странными, какими бы сложными ни казались погребальные обряды, они, несомненно, являлись частью более или менее упорядоченной системы, выработанной ради блага покойного. Это была система защиты от таинственных сил, порожденных мрачными представлениями.

Все погребальные предметы тем или иным способом служили каким-то неизвестным целям. Подобно клеткам живого тела, они обладали, или, вернее, должны были обладать, способностью в случае необходимости проявлять свою силу в соответствии с исходящим откуда-то повелением. Фактически они являлись своеобразными орудиями самозащиты покойного в будущей жизни. Их придумал мудрый народ, но в последующее время он не смог избежать ослепляющего влияния обычаев и традиций. Хотя все подобные предметы, как и большинство эмблем, носят ультрарелигиозный характер, тем не менее здесь мы находим отражение чудесных способностей создавшего их народа.

Чтобы лучше объяснить значение этой маленькой комнаты за усыпальницей, я позволю себе обратиться к хранящемуся ныне в Турине папирусу. Этот папирус, обнаруженный в прошлом столетии, – план царской гробницы, который является не чем иным, как проектом гробницы Рамсеса IV. Хотя документ и относится ко времени правления фараона, вступившего на трон столетия на два позже Тутанхамона, тем не менее он проливает свет и на его гробницу.

Этот документ – чертеж царской гробницы с указанием уровней дверных проходов, названиями и размерами различных коридоров и комнат, с уточнениями вроде следующего: «Нарисовано в общих контурах, вырублено долотом, раскрашено красками и завершено».

На обратной стороне папируса среди прочих заметок сохранилось еще несколько измерений с фразой, которая является, по-видимому, начальной строкой или заголовком: «Размеры гробницы фараона – да будет он жив, здрав и невредим».

В некоторых мелких деталях древний план-чертеж не совсем точно совпадает с гробницей Рамсеса IV; объясняется это, по-видимому, тем, что план был только проектом, претерпевшим изменения в ходе сооружения гробницы.

Среди интересных подробностей в этом документе упоминается «Золотой дом, где покоится»[31]. Речь идет об усыпальнице, где фараон нашел последнее упокоение. Кроме того, там же упоминается комната, «снабженная всяческой утварью его величества вместе с Божественной Эннеадой[32] в Дуате».

Золотой или желтый цвет погребальных комнат во всех фиванских гробницах фараонов, несомненно, символизирует закат бога-солнца, опускающегося за вершины западных гор. Отсюда и название «Золотой дом», которое дано в нашем документе этой части гробницы – погребальной комнате, «где покоится». Фраза: «снабженная всяческой утварью его величества», – очевидно, относится к внешним ковчегам и к опорам балдахина, воздвигаемого над ковчегом, которые тщательно вычерчены на плане и соответствуют расположению золотых ковчегов в гробнице Тутанхамона.

Последняя часть фразы: «вместе с Божественной Эннеадой в Дуате» – по-видимому, относится к серии фигурок богов, подобных тем, которые мы нашли в многочисленных похожих на гробы черных ковчегах в маленькой комнате позади усыпальницы. Судя по гробнице Сети II, где подобные фигурки просто нарисованы, они могут быть либо изображены на стенах гробницы, либо воплощены в скульптуре, как в гробницах XVIII династии.

В более разработанных планах царских гробниц XVIII династии усыпальница состоит из колонного зала, в конце которого находятся ступени, ведущие к своеобразному открытому склепу, предназначенному для саркофага, и четырех малых комнат, или сокровищниц; две из них примыкают к колонному залу, а две – к упомянутому выше склепу.

В проекте усыпальницы Рамсеса IV, так же как и в самой гробнице, эти помещения были преобразованы в одну большую прямоугольную комнату, заканчивающуюся небольшим ходом в конце ее с нишами и углублениями. В документе этот небольшой ход с нишами и углублениями описывается следующим образом: «Проход, который служит вместилищем ушебти – местом упокоения богов; левая (и правая) сокровищница; сокровеннейшая сокровищница».

На стенах последней, то есть «сокровеннейшей сокровищницы», в гробнице Рамсеса IV изображены канопы, ящики для статуэток ушебти и прочая погребальная утварь. Однако в первых гробницах XVIII династии канопы обычно ставились у подножия саркофагов.

Вышеприведенный документ, а также все предметы, обнаруженные в маленькой комнате позади усыпальницы, как будто позволяют с достаточной определенностью заключить, что эта комната представляла собой одновременно и «вместилище ушебти», и «место упокоения богов», и одну из двух сокровищниц, и, наконец, «сокровеннейшую сокровищницу».

Этим объясняется разнообразнейший характер предметов, нагроможденных в сокровищнице позади усыпальницы. Здесь мы нашли канопы и прочую соответствующую им утварь, главным образом погребальную; предметы, которые должны охранять покойного в его пути в загробный мир; вещи, которыми усопший пользовался в повседневной жизни и которые могут понадобиться ему в будущей жизни; украшения, чтобы он мог нарядиться; колесница для его прогулок; слуги – статуэтки ушебти – для выполнения любой утомительной или неприятной работы, которую ему, может быть, придется делать на том свете.

Здесь же в черных ковчегообразных ларцах хранились статуэтки фараона, изображающие его в момент исполнения религиозных обрядов и в различных воплощениях, а также фигурки богов, принадлежащих ко всей Эннеаде», ибо фараон, как и всякое божество, должен был иметь свиту из богов, которая бы ему помогала в случае опасности.

Маленький факел, поставленный у самого порога сокровищницы, должен был остановить «песок, дабы он не засыпал гробницу, и устрашить незваного пришельца». Для усопшего предназначались различные ладьи, чтобы он не зависел от милости «небесного перевозчика» и мог следовать за солнечным богом Ра в его ночных странствиях сквозь лабиринты подземного царства и в его торжествующем шествии по небосводу. Были здесь также полностью оснащенные барки с каютами – символы похоронного шествия; сосуды, полные зерна; ручные жернова для растирания злаков; сито для приготовления веселящего напитка – пива, и здесь же был натр, нужный для сохранения бессмертных и тленных останков. Стояла даже фигурка, символизирующая воскрешение Осириса, бога мертвых, который был похоронен, а затем воскрес для бессмертия, и еще немало эмблем. Значение их неясно, но они, безусловно, играли какую-то обрядовую роль.

Помимо описанных выше предметов, поразительные богатства должны были храниться в ларцах для сокровищ; они так бы и лежали там, если бы не активная деятельность грабителей могил.

Погребальная утварь, обнаруженная в сокровищнице

Древние египтяне были твердо убеждены в том, что жизнь не кончается со смертью и человек продолжает жить в ином мире так же, как он жил на земле[33]. Поэтому они принимали все меры для защиты усопшего во время его странствий по лабиринтам подземного царства и старались снабдить его всем необходимым для будущего существования. Сейчас мы увидим, по крайней мере, часть того, что считалось необходимым для защиты покойного и для его загробной жизни. Об этом расскажет содержимое сокровищницы, расположенной позади погребального покоя.

Магический факел, укрепленный на напоминающей кирпич глиняной подставке, найденный у входа в комнату, не следует путать с четырьмя фигурками, стоящими на подставках-кирпичиках и запечатанными в тайниках в четырех стенах усыпальницы. Четыре магические фигурки были спрятаны в стенных нишах погребальной комнаты, где и сохранились в полной неприкосновенности. А этот маленький глиняный кирпичик с маленьким факелом и несколькими крупицами древесного угля, по-видимому, не случайно был оставлен на полу сразу же за порогом сокровищницы, точно напротив изваяния Анубиса. На кирпиче начертана магическая формула, которая гласит: «Я удерживаю песок, чтобы он не засыпал тайный покой; того, кто захочет меня обойти, я остановлю пламенем пустыни. Я предал пустыню огню (?). Я заставил свернуть на неверную дорогу. Я здесь для защиты Осириса».

В данном случае Осирис – усопший.

Изваяние бога Анубиса, принявшего облик черной шакалоподобной собаки, сознательно поместили прямо в открытом проходе лицом к западу, чтобы он охранял сокровищницу от вторжения. Анубис не только возглавляет похоронные обряды, но считается также бдительным стражем покойного. Поэтому его место в гробнице не случайно, и приписывать его каким-либо посторонним обстоятельствам нельзя. Анубиса поместили так, чтобы он мог наблюдать за усыпальницей и одновременно охранять принадлежащую ему «сокровеннейшую сокровищницу».

Настороженная, лежащая в естественной, жизненной позе фигура Анубиса-шакала вырезана из дерева и покрыта черной смолой. Она покоится на вызолоченном постаменте, поставленном на такие же носилки с четырьмя ручками для переноски. Изваяние было закутано в льняное покрывало, представляющее собой одеяние, датированное седьмым годом правления фараона Эхнатона. Под этим покрывалом тело Анубиса было окутано тонкими газовыми тканями, завязанными у него на горле, а вокруг шеи был повязан длинный похожий на поводок льняной шарф. Этот шарф, украшенный двумя рядами синих лотосов и васильков, вытканных посредине полосы, был завязан бантом на затылке Анубиса. Под ним на шее изображен золоченый ошейник, а ниже повязан еще один длинный шарф, такой же, как описанный. Глаза Анубиса инкрустированы золотом, кальцитом и обсидианом; внутренняя сторона настороженных ушей позолочена; когти на лапах сделаны из серебра.

Мы уже говорили о любопытных эмблемах Анубиса вроде бурдюков, наполненных раствором для сохранения или омовения тела покойного, которые висели на подпорках или просто стояли за большими внешними ковчегами в усыпальнице. Так и здесь, внутри позолоченного постамента Анубиса, мы нашли другие странные символы его культа, тщательно завернутые в полотно и разложенные по различным отделениям.

Здесь были четыре передние коровьи ноги из синего фаянса, напоминающие начертание иероглифа whm, имеющего значение глагола «повторять»; два маленьких деревянных изображения мумий, подобных определителю wi для слова «мумия»; напоминающая человека фигурка из синего фаянса, изображающая Гора, а может быть, и самого бога Ра; две синие фаянсовые статуэтки бога Тота с головой ибиса, сидящего с поджатыми ногами; синяя фаянсовая «уадж», «папирусообразная колонна», которая может обозначать глагол «изливаться» от слова wdjh; восковая bahi – птица; несколько кусков смолы и, наконец, две алебастровые чаши, одна из которых прикрывает другую, наполненную густой смесью смолы, обыкновенной соли и сульфата соды с совершенно незначительной прибавкой карбоната соды[34].

Все эти предметы, если только мое толкование правильно, символизируют извечность обряда мумификации или того, что с ним связано.

В пятом, гораздо более просторном отделении постамента хранилось восемь широких воротников. Когда-то они были завернуты в куски полотна, но затем воры в поисках более ценной добычи все здесь разбросали, так же как и в четырех меньших отделениях. Эти воротники, очевидно, были украшениями бога Анубиса, но возможно также, что их надевали восемь жрецов, которые несли изображение бога во время погребального шествия к гробнице.

Отвлечемся на некоторое время от этих многочисленных вещей и попытаемся установить, каково происхождение весьма любопытного зверя, в обличье которого воплощен здесь бог Анубис.

Чтобы это объяснить, нам придется разобрать несколько предположений с различной степенью правдоподобности. Возможно, что прообразом этого изваяния послужил один из видов одомашненной шакалоподобной собаки древних египтян. В нем сочетаются характерные черты различных подвидов семейства собачьих. Его окраска черная; шерсть короткая, гладкая; тело поджарое, как у борзой; морда длинная, острая; уши длинные, стоячие, с заостренными кончиками; глазницы круглые; на передних лапах по пять пальцев, на задних – по четыре; хвост очень длинный, прямой, висячий, расширяющийся к концу.

Большая часть этих признаков свойственна домашней собаке, однако вместо обычного для собак приподнятого или загнутого вверх хвоста, у этого зверя – длинный прямой похожий на полено хвост, который он держит опущенным книзу, как лисица, шакал или волк.

Многочисленные изображения Анубиса, встречающиеся на египетских памятниках, весьма напоминают шакала. Это дает нам основания предположить, что существует порода одомашненных шакалов, скрещивавшихся с какой-нибудь породой собак. Ошейник и похожий на шарф поводок, неизменно повязанный вокруг шеи этого животного, также говорят о том, что человек был его хозяином. И если принять во внимание типичные качества представителей собачьего рода – преданность и привязанность к хозяину, сохраняющуюся до самой смерти, умение распознавать и защищать его имущество, – станет понятно, почему древние египтяне сделали этого шакалоподобного пса верным стражем своих умерших.

Мне довелось видеть двух животных, похожих именно на эту породу шакалоподобных собак. Первую такую собаку я увидел ранней весной 1926 года. В пустыне под Фивами я заметил двух шакалов, которые по своему обыкновению крались в вечерних сумерках к Нилу. Один из них был самым обыкновенным шакалом в шкуре весенней окраски. Зато его спутник – я находился слишком далеко, чтобы определить, кто это был, самец или самка, – был крупнее, тоньше и совершенно черный. Он в точности походил на изображение Анубиса, если не считать одной детали: хвост у него был короткий, как у обыкновенного шакала. Это животное абсолютно во всем, кроме хвоста, было прототипом изваяния, найденного нами в сокровищнице.

Возможно, что я столкнулся со случаем скрещивания или просто игры природы, чем и объясняется отклонение от нормального типа, однако его необычайное сходство с изображением Анубиса заставляет меня думать, что это был либо рецидив возрождения в современной породе какого-либо древнего вида египетских шакалоподобных собак, либо один из немногих представителей этого древнего вида (об аналогичном животном упоминается в верхнем списке на северной стене гробницы Бакет).

Второе аналогичное животное я увидел в октябре 1928 года. Дело происходило ранним утром в Долине царей. Животное имело такие же особенности, что и описанное выше, но на сей раз это был семидесятимесячный щенок. У него были длинные, стройные ноги, тело, как у борзой собаки, длинная острая морда с широкими стоячими острыми ушами, и только свисающий хвост был сравнительно коротким, обычной для шакалов формы. Удалось также рассмотреть, что тело его покрывала более светлая сероватая длинная шерсть.

Я начал расспрашивать об этих животных жителей Курны (Западные Фивы). Они рассказали мне, что отдельные экземпляры черного цвета хотя и редки, но достаточно знакомы местному населению. По их словам, у этой разновидности в отличие от обыкновенных шакалов гораздо более вытянутое тело и они «похожи на собак селакхи (разновидность борзых)».

Среди туземных египетских собак также довольно часто попадаются особи с характерными признаками Анубиса, однако у них, как и у всех египетских дворняг, хвосты всегда загнуты вверх, плотно прилегают к спине и никогда не бывают прямыми и висячими, как у шакалоподобной собаки Анубиса.

Собака Анубиса неизменно изображается бесполой, что позволяет предположить в ней просто фантастическое существо. Но отсутствие пола может быть объяснено своеобразными мерами предосторожности египтян, о которых упоминает Геродот (кн. II, гл. 89), описывая бальзамирование и бальзамировщиков древнего Египта: «Да будет удалено все нечистое от покойного».

Бог Анубис, культ которого был распространен по всему Египту, считался богом мертвых, тотемом Кинополиса, XVII Верхнеегипетского нома, а также главных городов XVIII, а возможно, XII и XIII номов Верхнего Египта. А поскольку обычай бальзамировать трупы постепенно распространялся, Анубис превратился в бога – покровителя этого искусства. Между передними лапами изваяния Анубиса мы нашли палетку для письма из слоновой кости со следующей надписью: «Царская дочь Меритатон, возлюбленная и рожденная великой женой фараона Нофер-Ноферу-Нофертити». Меритатон была женой фараона Сменхкара, предшественника Тутанхамона.

На палетке шесть отделений для красок различных цветов: белой, желтой, красной, зеленой, синей и черной, которые были частично использованы. И хотя того количества краски, которое удалось соскрести, не подвергая риску столь драгоценную находку, было явно недостаточно для исчерпывающего анализа, мистер Лукас высказал мнение, что белая краска – по-видимому, сульфат кальция, желтая – производное от сульфата мышьяка, красная изготовлена из охры, а черная – из угля. Зеленую краску он не исследовал, а синяя была полностью использована.

Сразу же за постаментом Анубиса стояла обращенная мордой к западу позолоченная голова священной коровы Мехурет, так называемое «око Ра».

По-видимому, это одно из воплощений богини Хатор, выступающей в качестве владычицы Аменти, «Страны заката», которая принимает в своих Западных горах заходящее солнце и умершего человека.

Вокруг шеи изваяния обернуто полотняное покрывало, завязанное на горле. Голова вырезана из дерева, рога сделаны из меди, а глаза инкрустированы стеклом цвета лазури в форме «ока Ра» – откуда и получило свое название все изваяние. Голова коровы, ее уши и верхняя часть шеи покрыты позолотой, символизирующей золотые лучи заходящего солнца; нижняя часть шеи, так же как и пьедестал, на который она опирается, облиты черной смолой, олицетворяющей мрак долин подземного царства, откуда поднимается голова богини.

Сразу за коровьей головой перед большой канопой стояли на полу три высокие алебастровые конусообразные подставки, поддерживающие неглубокие алебастровые чаши-пиалы, две из которых были покрыты такими же перевернутыми чашами. Центральная чаша, в которой, по-видимому, была вода, оказалась пустой, зато в крайних, накрытых, чашах осталась порошкообразная смесь, состоящая, по заключению Лукаса, из мелких кристаллов натрона и некоторого количества поваренной соли с незначительным прибавлением сульфата соды. Назначение этих чаш непонятно, но, судя по их содержимому, они имеют какое-то отношение к обряду мумификации.

Следующей по порядку в этой маленькой комнате и, пожалуй, наиболее эффективной вещью был большой ковчег с канопами. Это сооружение невозможно забыть. Оно стояло в самом центре у дальней стены, точно напротив входа в сокровищницу. Ковчег достигал 1,95 метра высоты и занимал площадь 1,5 Х 1,2 метра.

Несмотря на то что мы сумели определить назначение этого памятника, его величавая простота и глубокий покой, как бы окутывавший четыре маленькие грациозные статуэтки охранявших его богинь, создавали непередаваемое настроение таинственности и вызывали в воображении картины, которые трудно описать. Плоскую обшитую золотом крышу ковчега, над карнизом которой вздымался ряд великолепно инкрустированных уреев с солнечными дисками на головах, поддерживали по углам четыре столба, опиравшихся на массивную раму. В центре под крышей находился большой ковчег, также сплошь обшитый золотом и в свою очередь увенчанный рядом солнечных уреев. Вокруг него стояло четыре поразительно жизненных позолоченных изваяния богинь-хранительниц, каждая из которых, раскинув руки, защищала свою сторону ковчега. Внутри ковчега оказался еще один ковчег меньших размеров, высеченный целиком из одной глыбы полупрозрачного алебастра с прожилками. Этот алебастровый ковчег с позолоченным цоколем был накрыт льняным покрывалом и стоял на деревянных, покрытых позолотой поверх гипсовой грунтовки носилках с серебряными ручками. В нем хранилось четыре сосуда с внутренностями фараона. Они были завернуты отдельно, спеленаты в виде маленьких мумий и уложены в миниатюрные золотые саркофаги.

Столь подробное описание подводит нас – к пониманию того, какое, в сущности, значение имел весь этот сложный обряд погребения внутренностей.

В древнем Египте при мумификации тела внутренности сохранялись отдельно в четырех сосудах или ковчежцах, причем каждая часть связывалась с одним из четырех духов: Имсети, Хапи, Дуамутефом и Кебехснебефом. Каждый из этих духов находился под особым покровительством богинь Исиды, Нефтиды, Нейт и Селкит. Предполагалось, что каждая богиня-хранительница была обязана защищать одного духа. Исида охраняла Имсети, Нефтида – Хапи, Нейт – Дуамутефа, Селкит – Кебехснебефа.

Древнее предание, относящееся к этим четырем духам, гласит, что они были сыновьями бога Гора. Они поднялись из воды на лилиях, но бог-крокодил Собек по приказанию солнечного бога Ра захватил их в свою сеть.

Существует и другой миф, согласно которому этих духов произвела Исида, а затем они сопутствовали Осирису во всех его горестных странствиях, спасая от голода и жажды. Впоследствии они стали выполнять те же обязанности по отношению к мертвым.

Именно из этого мифа и из самого процесса мумификации и возникло представление, существовавшее уже во времена Древнего и Среднего царств, получившее всеобщее распространение в период Нового царства. С помощью этих четырех духов покойный избавлялся от всех страданий, которые его внутренности могли бы ему причинить. Внутренности извлекали из тела и отдавали на попечение духам, каждого из которых оберегала его богиня-хранительница. Поэтому одной из важнейших принадлежностей гробницы, после мумии с ее многочисленными внешними и внутренними саркофагами, была канопа с внутренностями умершего. В связи с этим ковчег с богинями-хранительвищами занимал в гробнице второе место по богатству и пышности отделки, которые соответствовали положению ее владельца.

Алебастровый ковчег для внутренностей, бесспорно, является одним из прекраснейших предметов среди погребальной утвари фараона. Его крышка по форме напоминает покатый навес; она украшена обычным орнаментом; по бокам ковчега имеются небольшие уступы, а по углам высечены горельефом четыре богини-хранительницы: на юго-западном углу – Исида, на северо-западном – Нефтида, на юго-восточном – Нейт и на северо-восточном – Селкит. И соответственно на каждой стороне ковчега вырезаны иероглифические формулы, заполненные темно-синей краской.

Массивная крышка тщательно прикреплена к ковчегу при помощи пропущенных сквозь золотые скобы шнуров с печатями. На печатях изображен Анубис в облике шакалоподобного пса, лежащего над девятью пленниками, символизирующими девять покоренных народов. Фактически это рисунок печати царского некрополя.

Цоколь ковчега, обшитый тонким листовым золотом, украшен изображениями символов «джед» и «тет», очевидно взывающих одновременно к покровительству Осириса и Исиды.

Внутри ковчег оказался вырезанным всего лишь на глубину каких-нибудь 12 сантиметров, однако и этого было достаточно, чтобы создать впечатление, будто в каждом из его четырех прямоугольных отделений находится кувшин. Отверстия этих псевдокувшинов закрывали четыре отдельные алебастровые крышки, представляющие собой тонко изваянные человеческие головы, имеющие портретное сходство с фараоном. Две головы на восточной стороне ковчега обращены лицом к западу, а две другие – лицом к востоку. Суженные края крышек входят в отверстия псевдокувшинов; иными словами, шеи голов закрывают четыре глубокие цилиндрические выемки в ковчеге, оформленные сверху под кувшины.

В каждом таком цилиндре, вырезанном в алебастре, оказался завернутый в полотно изящный маленький золотой саркофаг. Все они были изысканно отделаны и походили на второй антропоидный гроб царской мумии. В своих гнездах эти маленькие саркофаги были помещены стоймя и обращены лицами в том же направлении, что и прикрывающие их алебастровые крышки-головы. Как и царская мумия, они оказались залитыми ароматическими маслами, которые намертво прикрепили саркофаги ко дну цилиндрических отверстий.

Где было совершено это последнее умащение – в гробнице или раньше? Окончательно решить этот вопрос мы не могли, однако единственное достоверное предположение говорило за то, что умащение было совершено вне гробницы. Об этом свидетельствовало то, что крышки-головы оказались слегка смещенными, а это могло произойти лишь тогда, когда ковчег раскачивался во время переноски в гробницу. Кроме того, было очевидно, что умащения начали с юго-восточного маленького саркофага, затем перешли к юго-западному, затем – к северо-западному и завершили северо-восточным саркофагом, на долю которого осталось лишь незначительное количество ароматического масла.

Миниатюрные саркофаги с внутренностями фараона представляют собой восхитительные образчики ювелирного искусства. Они являются копиями второго гроба царской мумии, однако покрывающий их орнамент в виде перьев гораздо богаче: из гладкого полированного золота сделаны только лица. При этом на нижней части лба каждой фигурки начертаны имена богини и духа, которым препоручается саркофаг, а на внутренней поверхности каждого саркофага изящно выгравирован соответствующий ритуальный текст.

Однако, как нам удалось установить, несмотря на все тщательные меры предосторожности, предпринятые для сохранения бренных останков юного фараона, несмотря на все великолепие его погребального убранства и, по-видимому, весьма сложный религиозный обряд, сопровождавший бальзамирование, люди, которым было поручено погребение, допустили непростительную небрежность. Им должно было быть лучше, чем нам, известно, что место богини Нефтиды – на южной стороне ковчега и что она покровительствует духу Хапи. Они должны были также знать; что богиня Селкит и охраняемый ею дух Кебехснебеф всегда занимают восточную сторону. И, тем не менее, при сооружении этого ковчега, несмотря на то что на каждой его стороне явственно видны соответствующие знаки и разборчивые надписи, богиня Селкит очутилась на южной стороне вместо Нефтиды, а Нефтида – на восточной, на месте Селкит. Мало того! Плотники, собиравшие из отдельных секций деревянную оболочку, прикрывающую алебастровый ковчег, не потрудились даже убрать за собой мусор и оставили тут же на полу комнаты целую кучу щепок.

Обратимся теперь к мрачным черным ларцам, загромождавшим все пространство вдоль южной стены этой комнаты. При мысли о том, что могло в них находиться, наше воображение заранее разыгралось. Еле сдерживая волнение, мы начали открывать эти ларцы, и в каждом из них мы нашли одну или несколько статуэток фараона либо каких-нибудь богов.

Немало труда было потрачено на изготовление и сохранение всех этих фигурок. Они хранились в двадцати двух черных деревянных ящиках, сделанных в форме ковчегов, установленных на деревянные полозья. Каждый такой ковчег имел двустворчатую дверь, все двери были плотно закрыты, тщательно завязаны шнурами и запечатаны. Печати на дверцах, сделанные из нильского ила, к которому, возможно, было добавлено немного масла, представляли собой уменьшенные копии печати царского некрополя: на них был изображен тот же шакалоподобный Анубис, возлежащий над девятью пленниками – три ряда по три пленника. По мнению А. Гардинера, эти девять пленников символизируют девять человеческих рас, которые древние египтяне назвали «девять луков», а вся печать как бы предупреждает, что бдительный Анубис защищает мертвого от покушения любого человека-врага.

Каждая статуэтка оказалась завернутой в кусок полотна, датированный третьим годом царствования Эхнатона. Иными словами, – полотно было соткано более чем за двадцать лет до погребения Тутанхамона.

В полотно были завернуты все статуэтки, однако их лица остались открытыми. Головки многих фигурок богов украшали тонкие веночки из живых цветов. От времени большая часть этих веночков разрушалась и упала на плечи статуэток.

Сами фигурки искусно вырезаны из твердых пород дерева, покрыты гипсовой грунтовкой и украшены накладным золотом. Их глаза инкрустированы обсидианом, кальцитом, стеклом и бронзой; отдельные детали головных уборов, ожерелий и украшений тщательно выписаны; символические знаки на коронах, а также эмблемы в руках изваяний фараона сделаны из бронзы, выложенной листовым золотом. Все статуэтки независимо от того, кого они изображают – бога или фараона, укреплены на продолговатых прямоугольных подставках, покрытых черной смолой. На них желтой краской начертаны имена богов. Эти фигурки исполнены очарования, свойственного произведениям искусства XVIII династии. Статуэтки фараона отличаются реализмом изображения, а некоторые даже имеют сходство с фараоном Эхнатоном.

Всего в гробнице, вместе с двумя фигурками, обнаруженными в передней комнате, было найдено тридцать четыре подобные статуэтки: двадцать семь изображений богов и семь изображений фараона.

Каково точное назначение всех этих статуэток и почему они оказались в гробнице, – для нас неясно. Возможно, что некоторые божества, а может быть и все, представляют собой ту самую «Божественную Эннеаду в Дуате», но возможно также, что они составляют Эннеаду – божественный суд или собрание богов, – которая ассоциируется с мифом о единоборстве Гора и Сета, потому что две статуэтки фараона явно связаны с этим мифом. Что касается остальных царских фигурок, то они скорее изображают фараона в его различных воплощениях в будущей жизни, чтобы показать, что он «не умрет вторично в загробном царстве».

Среди фигурок богов можно различить солнечного бога Атума, бога воздуха Шу, бога земли Геба, богинь Исиду и Нефтиду, Гора старшего, Гора в гробу, покровителя Египта бога Птаха, львиноголовую богиню войны Сехмет, особое воплощение Птаха Татенен, божество Хефра, которое считается одним из воплощений солнечного бога, божество Маму, богов Сент и Тата, детей Гора и Имсети, Хапи, Дуамутефа (две фигурки) и Кебехснебефа, божество Мехурет, которое держит над своей головой фараона, две эмблемы богини письма Сешет, сокола – эмблему бога Сопеду, сокола – эмблему бога Гемесу, богиню-змею по имени Нетеранх, всех богов, покровительствующих фараону, и два изображения бога музыки Ихи.

В других гробницах этой династии было много подобных фигурок черного цвета, то есть покрытых черной смолой. Здесь же черными оказались только две статуэтки бога музыки Ихи, похожие на изображение юного бога Гора. На них не было никаких надписей, но в вытянутой правой руке они держали позолоченные эмблемы богини Хатор, что позволяет отождествить их с богом музыки Ихи богини Хатор в подземном царстве, который служит Хатор и ее сыну. Этот Ихи упоминается в «Книге мертвых» в связи с сорока двумя «Отрицательными исповедями». Он «говорит по прибытии в зал Истины»; благодаря ему умерший освобождается от своих грехов и получает возможность «взглянуть в лицо собрания богов».

Можно отыскать параллель к этим двум фигуркам в одной из сцен гробницы некрополя Мейр, а также в гробнице Аменемхеба в Фивах. На этих изображениях в празднестве богини Хатор участвуют не только ее служительницы-музыкантши, но и музыканты – ихи, имеющие определенное отношение к умершему.

Другая любопытная группа изображает фараона в облике Осириса, которого держит над головой бог или богиня Менкерет. Осирис увенчан короной Нижнего Египта. Плотно прилегающие погребальные пелены окутывают все его тело, руки и ноги. Божество Менкерет поднимает Осириса над головой, по-видимому, для того, чтобы он мог приветствовать бога солнца. В этой группе отражена характерная особенность древних египтян: вся их жизнь была заполнена невинными суевериями, заставлявшими их поклоняться сияющему светилу, бывшему символом могущества и милосердия владыки мироздания.

Статуэтки фараона отмечены влиянием Амарнской школы. В этих фигурках, несмотря на всю их обыденность и традиционность, есть какое-то глубокое и непосредственное ощущение натуры. В данном случае реализм сочетается с формалистическими условностями, здесь энергия соединена с грацией, а божественное тесно переплелось с чисто человеческим.

Две подобные статуэтки изображают юного фараона, стоящего с выдвинутой вперед левой ногой. На нем корона Нижнего Египта, воротник с подвеской, собранный в складки передник «шендит» и сандалии. В одном случае он держит в левой руке длинный посох с загнутым концом, а в правой – плеть; в другом – у фараона в руке вместо посоха с загнутым концом прямая длинная палка.

Третья статуэтка немного больше предыдущих. Она совершенно аналогична первой; в руках у фараона такой же посох с загнутым концом и такая же плеть, но здесь он увенчан короной Верхнего Египта. Две другие статуэтки изображают фараона в легком челне из стеблей папируса и, по-видимому, символизируют мифическое единоборство: Тутанхамон в облике юного Гора-воителя поражает в болотных зарослях водяное чудовище, гиппопотама – животное бога Сета. Эти две совершенно одинаковые фигурки отличаются поразительной силой и экспрессией. Фараон потрясает дротиком. На нем корона Нижнего Египта. В левой руке он держит свернутую веревку, которая прикрепляется к дротику или гарпуну.

Из мифа о Горе, запечатленного в рельефных изображениях на стенах храма в Эдфу, можно почерпнуть некоторые сведения об описанных выше двух фигурках. Там божество, принявшее облик юноши сверхчеловеческого роста и силы, словно легкую камышинку бросает дротик длиной в двадцать локтей с прикрепленной к нему цепью длиной в шестьдесят локтей – своим оружием Гор поражает огромного гиппопотама Сета, который погрузился в воду, чтобы уничтожить своего соперника и его приближенных, когда буря опрокинет их лодки. Однако Гор-мститель побеждает отвратительное чудовище, врага Осириса.

Из того же мифа нам известно, что великая битва на этом не кончилась и что Гор уничтожит Сета лишь тогда, когда на земле вновь воцарится Осирис с другими богами. Тем не менее, приводимый ниже отрывок из недавно найденного папируса времен царствования Рамсеса V с изложением «Единоборства Гора и Сета» проливает дополнительный свет на статуэтки фараона, принявшего в божественном воплощении облик Гора: «И вот они предстали на своих судах перед Эннеадой. Тут лодка Сета погрузилась в воду. Сет превратился в гиппопотама и вознамерился потопить лодку Гора. Но тогда Гор взял гарпун и метнул его в божественного Сета»[35].

Интересно также отметить, что гораздо позднее, уже в эллинистический период истории Египта, мы встречаем иное изображение Гора-воителя: сидя верхом на коне, он поражает своего врага, крокодила, длинным копьем. Это изображение весьма похоже на изображение св. Георгия с драконом христианской эпохи и, вполне возможно, является его прототипом.

Легкий тростниковый челнок, на котором стоит фараон, выкрашен в зеленый цвет, поперечные перетяжки на корме и на носу позолочены. Подобные челноки обычно делались из нескольких соединенных связок стеблей папируса или камыша. Эти примитивные суденышки служили в древности, как для охоты, так и для передвижения по воде и переправ через реку. Впрочем, обитатели верхних притоков Нила пользуются ими и поныне.

Пожалуй, самыми загадочными оказались две статуэтки, представляющие фараона на спине у леопарда. В обоих случаях Тутанхамон увенчан белой короной Верхнего Египта, облачен в передник «шендит» и обут в сандалии. В руках он держит прямой посох со щитком под рукояткой и плеть. Он стоит на пьедестале, который укреплен на спине черного леопарда; внутренняя часть ушей леопарда позолочена.

Обломки подобных же фигурок, обнаруженные в других гробницах предшествующих фараонов XVIII династии, говорят о том, что эти поразительные изображения не были чем-то случайным в погребальной утвари фараонов. Однако значение их до сих пор неясно. Леопард изображен в движении: он идет, а потому создается впечатление, словно фараон въезжает на нем в подземное царство или же выезжает из него.

Здесь же была целая флотилия моделей различных судов. На двадцати двух черных ящиках-ковчегах, в которых хранились статуэтки, стояло четырнадцать корабликов; на миниатюрном макете зернохранилища напротив этих ящиков была еще одна полностью снаряженная модель; другое оснащенное суденышко стояло в северо-западном углу сокровищницы, и еще два кораблика лежали возле северной стены комнаты, там, где оказалось свободное место.

Все суда на южной стороне обращены носами к западу. Два кораблика у северной стены были опрокинуты грабителями. Другие суда этой же группы мы обнаружили в боковой комнате, но, к несчастью, побывав в грубых воровских руках, они оказались почти полностью изломаны.

Среди этих судов мы нашли барки для сопровождения солнечного бога; лодки для охоты на гиппопотамов и для ловли птиц в подземном царстве, символизирующие мифическую охоту бога Гора в болотных зарослях; суда для священных паломничеств в Абидос, и, наконец, лодки, благодаря которым умерший не будет зависеть от милости «небесного перевозчика» и сможет сам добраться до «полей блаженных», окруженных бурными водами. Как мы уже говорили, для того чтобы пересечь их, одни взывают к помощи божественных птиц – сокола Гора или ибиса Тота, другие просят четырех небесных духов – Имсети, Хапи, Дуамутефа и Кебехснебефа – дать им лодку для переправы, а третьи обращаются к самому богу солнца, умоляя его перевезти их в своей солнечной барке. Однако в данном случае благодаря мифической силе, заложенной в этих корабликах, фараон не зависит ни от кого.

Модели судов вырезаны из отдельных кусков дерева, скрепленных вместе и обструганных теслом. Они выкрашены, позолочены, а в некоторых случаях богато украшены блестящим орнаментом. Все суденышки, за исключением тех, которые имитируют тростниковые челноки, представляют собой модели небольших барок или лодок с обшивкой впотай. Это значит, что доски или брусья обшивки пригнаны друг к другу так, что снаружи образуется сплошная гладкая поверхность. Доски скреплены между собой изнутри деревянными шипами. Шпангоуты отсутствуют – есть только поперечные или крестообразные распорки. Бортовая обшивка прикреплена спереди и сзади к носовому и кормовому брусьям. У этих барок имеется рулевое управление, состоящее из двух больших весел, укрепленных на корме при помощи подпорок и уключин.

Четыре барки – две большие и две маленькие, – предназначенные для сопровождения бога солнца в его божественном плавании, представляют собой усовершенствованный вариант примитивного челна из тростника. У них круглое, слегка уплощенное к носу и корме днище; и нос и корма постепенно выгибаются тонкой дугой; нос, отклоняясь назад, заканчивается столбом в форме цветка папируса, и такой же столб на корме повторяет этот изгиб, для чего он смещен у основания вперед. Общим видом эти барки напоминают венецианские гондолы. Посреди палубы на них установлены позолоченные троны для царственного путника, который на больших барках наделен именами «возлюбленный Осирисом» и «возлюбленный Сокаром», а на маленьких – «подобный Ра» и «дарующий жизнь». На этих барках умерший следом за солнечным богом Ра совершает свой путь: днем по небесному океану, а ночью через царство Осириса.

Профессор Масперо так описывает это странствие души: «При свете дня чистой душе ничто не угрожает, но к вечеру, когда небесные воды, омывающие небесный свод, устремляются широким потоком на запад и низвергаются в недра земли, душа следом за солнцем и его свитой светлых богов нисходит в подземное царство, полное опасностей и ловушек. В течение двенадцати часов божественная процессия движется по длинному темному проходу, заполненному злыми и добрыми духами. Эти духи борются между собой; враждебные стараются преградить дорогу, а добрые духи помогают путникам. На равных расстояниях друг от друга в проходе стоят большие ворота, охраняемые гигантскими змеями. Они ведут в необозримый зал, пышущий жаром и пламенем, населенный отвратительными чудовищами – палачами, терзающими осужденные души. Далее начинается еще более темный и узкий ход, по которому приходится пробираться ощупью; путников ожидают там еще более жестокие схватки со злыми демонами, а затем снова радостные приветствия благожелательных духов. В полночь путь поворачивает к восточным пределам подземного мира, и утром, переступив границы царства мрака, солнце восходит с востока, посылая свет грядущему дню».

Две лодки для переезда через небесные воды весьма сходны по типу с описанными выше, с той лишь разницей, что у них нос и корма еще больше загнуты внутрь; высоко поднимаясь над водой, они сгибаются красивыми дугами навстречу друг другу и заканчиваются уже знакомыми нам цветками папируса. Большая ширина этих лодок, по-видимому, позволяла им плавать по мелководью, так как даже при максимальной загруженности их осадка должна была оставаться предельно малой. По преданию, боги четырех стран света изготовили четыре такие лодки, так называемые «секхен», для вознесения Осириса на небо.

И эти лодки для переезда к «полям блаженных», и барки для плавания солнца предназначались для божественных целей, и предполагалось, что их будет двигать некая сверхъестественная сила. Поэтому на них нет ни парусов, ни весел.

Челн для мифических поездок Гора представляет собой модель самой примитивной лодки. Он сделан из связок стеблей папируса, скрепленных в виде плота, имеющего форму челна. Нос и корма челна слегка приподняты и заканчиваются традиционным цветком папируса. Примитивные тростниковые плоты, которые послужили прототипом найденной нами модели, сегодня уже не встречаются в Египте, но их еще можно увидеть в Нубии и на верхних притоках Нила. Этот вид тростникового челнока неизменно изображается во всех сценах рыбной ловли, охоты на птиц и охоты с гарпуном, сохранившихся на стенах частных склепов-гробниц Древнего и Среднего царств, а также в гробницах Нового царства, где они называются «усхет». Я думаю, что эти сцены являются такими же мифическими картинами, как и забавы бога Гора. Тем не менее «Плутарх рассказывает, что гиппопотам считался зверем бога Сета, поэтому охота на него, естественно, заставляла вспоминать о единоборстве Гора и Сета»[36].

Четыре погребальные барки имеют посредине палубы мачту с оснасткой и квадратный парус. Под мачтой в середине корабля стоит украшенная узорами кабина, а на носу и на кормовой деке – позолоченные беседки-мостики. Носы у этих барок чрезмерно заострены, корма утончена, словно рыбий хвост, и тем не менее, они весьма напоминают подобные суда, которые под названием «нагга» до сих пор плавают по нубийской части Нила. Эта «нагга», построенная из досок акации, скрепленных между собой внутренними деревянными шипами, несомненно, является прямым потомком найденных нами древних судов. Остальные же семь барок из этой серии не имеют ни парусов, ни весел. Это тоже, по-видимому, модели грузовых лодок. Нос и корма у них приподняты и заканчиваются тупыми обрезами. На возвышающихся носовых и кормовых деках установлены небольшие укрытия, а в середине палубы – вместительная богато украшенная кабина под двухскатной крышей, с дверью и окнами.

Последние одиннадцать судов, по-видимому, предназначались для паломничества к святыням Абидоса, которое покойный фараон обязан был совершить в честь погребального празднества бога Осириса. Совершая аналогичный погребальный обряд над фараоном, его отождествляли с великим богом смерти, так же как в своем солнечном пути покойный отождествлялся с богом солнца. Остается невыясненным, действительно ли подобные процессии вверх и вниз по реке совершались, и имеет ли этот обряд под собой какое-нибудь реальное основание. Это вряд ли так. Ведь если бы такое паломничество было совершено, для чего тогда надо было класть эти барки в гробницу.

Пожалуй, один из наиболее интересных предметов погребальной утвари был обнаружен в большом продолговатом ящике, стоявшем в юго-западном углу сокровищницы под ковчегообразным ларцом. Этот предмет, известный нам всем как изображение прорастающего Осириса или как Осирис-семя, представлял собой завернутую в полотно доску, вырезанную в форме бога-семени, выдолбленную изнутри и заполненную нильским илом, в котором было посеяно зерно.

Вся доска заплесневела, зерно проросло и мертвая фигура, зазеленев, как бы ожила. Это служило символом воскрешения Осириса и умершего.

Изображение величиной в человеческий рост было сплошь закутано в полотняный саван и забинтовано пеленами, как настоящая мумия. Вот еще один пример того, как древний погребальный культ всеми способами отождествлял добродетельного покойника с богом Осирисом.

На одном из ковчегов лежало два сита – символы изготовления божественного напитка, пива, для бога. Они были сделаны из дерева, покрытого гипсовой грунтовкой, а центральный диск с множеством маленьких отверстий для процеживания – из меди.

Несомненно, древние египтяне изготовляли пиво, или, как его сейчас называют, «бузу», совершенно так же, как и современные. Этот примитивный вид пива, насколько мне известно, делается следующим образом. Черствый хлеб из ячменя, пшеницы или маиса засыпают во вместительный сосуд, заливают водой и оставляют так на три дня. Затем засыпают в другой сосуд сравнительно небольшое количество зерна, заливают его горячей водой и оставляют на день. После этого зерно откидывают на сито и подсушивают на солнце в течение дня, пока из него не выступит молочно-белый сок – признак происходящего в зерне брожения. Тогда зерно перемалывают в муку, подмешивают эту муку к содержимому первого сосуда и оставляют все бродить в течение примерно десяти часов. Бродящую массу, состоящую из содержимого первого и второго сосудов, тщательно перемешивают. Наконец, жидкость отцеживают в чистый сосуд – и питье готово. В результате получается терпкий алкогольный напиток, немного более крепкий, чем обычное пиво. Оставшееся сусло обычно выбрасывают, однако кое-где в низших классах его съедают, прибавляя в виде приправы красный перец. Иногда это сусло скармливают лошадям.

В грубо обработанном деревянном ящике мы обнаружили модель так называемой «mola trusatilis» – ступы, или ручных жерновов, для перетирания зерна в крупную муку. Она состоит из нижнего и верхнего камней желтого кварцита (разновидность кристаллического песчаника). Нижний камень вделан в деревянную подставку с желобком для муки на нижнем выступе. Сверху лежит овальный булыжник с плоским основанием; он служил для перетирания на нижнем камне зерна в муку.

Бурхардт в своем «Путешествии по Нубии» (1822 год), описывая берберов, рассказывает: «Поскольку берберы не имеют мельниц, даже ручных, они растирают «дурру» (местная разновидность проса) на гладком камне длиною около 0,5 метра и шириною 0,25 метра. Прежде чем приступить к размолу зерна, камню придают наклонное положение и у нижнего его конца выкапывают яму, в которую ставят кувшин, деревянную чашу или еще какой-нибудь сосуд, чтобы собирать в него смолотую «дурру». Зерно растирают при помощи небольшого камня с плоским основанием. Для этого человек становится на колени перед большим камнем, на который насыпано зерно, берет меньший плоский камень двумя руками и начинает его двигать по наклонному камню вверх и вниз – от себя и к себе».

В сущности, здесь с предельной точностью описываются такие же каменные жернова, какие были найдены нами. Сам процесс размола зерна в древности тоже, несомненно, был таким же, хотя и несколько менее примитивным. В гробнице Аменемхета в Бени-Хасане сохранились изображения женщин с такими ручными жерновами, а там же в гробнице Бакта с этим же приспособлением мы видим мужчин[37]. Такого рода ручные жернова, несомненно, предназначались для размола муки для хлеба. Обычно этим делом занимались женщины и слуги, однако в тех случаях, когда нужно было молоть муку для богов, это было, очевидно, привилегией фараона. Думаю, что я не ошибся, высказав такое предположение. Таким образом, фараон был, кроме всего прочего, еще и божественным мельником.

Замечательно, что среди погребальной утвари сохранились подобные предметы, которые в гробницах частных лиц давно уже не встречались. Это вещи, свидетельствующие о пережитках древних похоронных обрядов. Модели судов, статуэтки и предметы домашнего обихода должны были служить потребностям бога. Еще одна подобная модель представляет собой миниатюрную житницу. Дверь ведет во двор, где находятся шестнадцать отдельных закромов для зерна. Когда мы нашли эту житницу, все закрома до самого верха были наполнены зерном и семенами. Обширные «шунас» такого же типа, сложенные из высушенного на солнце кирпича-сырца, до сих пор служат в Египте для хранения зерна. Их внешний архитектурный облик во всех деталях подобен макету, изготовленному тридцать три столетия назад.

На этом заканчивается перечень вещей, размещенных у южной стены сокровищницы. Перейдем теперь к предметам, расположенным вдоль северной стены.

Здесь, параллельно постаменту Анубиса, от входа до ковчега с канонами стояли ларцы для драгоценностей и гладкие белые сундуки. К несчастью, все они были вскрыты древними грабителями могил, искавшими наиболее ценные золотые и серебряные предметы, которые как раз и хранились в этих ларцах и сундуках. Печати на них были сломаны, все содержимое разбросано, а наиболее ценные вещи похищены. То же, что в них осталось, оказалось в полном беспорядке.

Здесь следует сказать, что для изготовления и украшения своих ларцов древние египтяне использовали самые ценные породы дерева, слоновую кость, драгоценные камни, фаянс, стекло и металл. На всем Востоке во все времена эти богато украшенные ларцы служили для хранения наиболее дорогих и самых интимных предметов: ювелирных безделушек, одежды или масел и притираний в драгоценных сосудах. В самом деле, до сих пор гордостью каждого феллаха остается пышно украшенный сундук, в котором он хранит свои наиболее дорогие вещи, причем чаще всего такой сундук бывает украшен всевозможной мишурой.

В древнеегипетских ларцах нет даже намека на какие-либо секретные устройства вроде потайных отделений или двойного дна, которые так часто встречаются в ларцах XVI и XVII веков нашей эры. Лишь иногда древние ларцы разделены перегородками на несколько особых отделений, но чаще всего не имеют даже этих перегородок. Такие лари – самый древний вид домашней мебели, которая, по-видимому, появилась гораздо раньше кроватей, лож и стульев. Можно сказать, что они были предками комодов, переходной формой к которым следует считать более поздние восточные сундуки для пряностей, благовоний и лекарств, представляющие собой набор маленьких ящичков.

В древние времена лари и ларцы имелись почти у каждого: у богачей они часто были, как вы видели, по-настоящему роскошными, а у бедняков, – одноцветными и простыми. Предназначались они почти исключительно для домашнего обихода: ничего похожего на древнеегипетский сундук для денег не было найдено ни разу. У этих ларей не было даже замков: их заменяли шнуры и печати, так что ни о каких «сейфах» здесь не может быть и речи.

Хотя египтянам и были известны петли – об этом свидетельствуют многие сундуки, найденные в гробнице, – для прикрепления крышек ларей они употреблялись довольно редко. Наиболее распространенной была съемная крышка, ничем не связанная с ларем. Чтобы прикрепить такую крышку к ларю, вместо петель пользовались поразительно простым устройством: на верхней части задней стенки ларя с внутренней стороны проделывали два небольших отверстия для двух шпунтов на раме крышки или, наоборот, – отверстия в крышке, а шпунты в стенке сундука; когда крышка закрывалась, шпунты входили в отверстия и удерживали ее заднюю сторону. А чтобы крышка не поднималась спереди, в передней части ее была вделана ручка, за которую крышку привязывали к такой же ручке на передней стенке ларя, скрепляя шнур печатью. Таким образом, пока печати и шнур были целы, удерживаемая спереди и сзади крышка плотно держалась на ларе.

Поскольку существовал древний обычай хранить добро именно таким способом, нет ничего удивительного в том, что и в гробнице фараона наиболее ценные предметы погребальной утвари и другие вещи были упакованы в богато украшенные ларцы и сундуки. Мы нашли немало прекрасных образчиков таких сундуков. В частности, в сокровищнице четыре ларя из шести, стоявших вдоль северной стены, были настоящими шедеврами тонкой ручной работы. Особенно замечательна мозаичная наборная инкрустация. Так, для украшения только одного ларя были использованы около сорока пяти тысяч отдельных элементов инкрустации.

Первый от входа ларь был облицован слоновой костью, черным деревом и мозаичной инкрустацией. В центре панелей, оклеенных перемежающимися широкими и узкими полосами слоновой кости и черного дерева, вмонтировано огромное количество маленьких кусочков слоновой кости и черного дерева, составляющих кубики, звездочки и елочку. Этот продолговатый ларь с выпуклой полукруглой крышкой стоял на четырех толстых квадратных ножках.

Как обычно при изготовлении подобной домашней утвари, на основу ларей идет древесина более низкого качества: в данном случае это было, скорее всего, дерево из породы тамарисковых. На основу наклеены ценные пластинки из слоновой кости и черного дерева и мозаичная инкрустация. Для этого внешняя поверхность предмета предварительно подготавливается, как следует, выравнивается, потом на нее наносят слой клея, накладывают облицовку и мозаику, и все это плотно прижимают. Когда клей окончательно высыхает, внешнюю поверхность облицовки в свою очередь выравнивают и полируют. Точно таким же способом были изготовлены и найденные раньше церемониальные «змеиные посохи». Возможно даже, что их делал тот же самый мастер.

На крышке первого ларя имеется табличка с иератической надписью: «Золотые украшения шествия в опочивальне Небхепрура (Тутанхамона)». Мне кажется, что в данном случае слово «опочивальня» может означать «усыпальница». В самом ларе оказалось немного разнообразной ювелирной мелочи, причем некоторые вещи, возможно, попали сюда из других ларцов. Воры похитили наиболее ценные предметы, бросив то, что осталось, в полном беспорядке.

Второй ларец – необычной овальной формы: в плане он точно воспроизводит картуш. Сделан он из красновато-коричневого дерева, по-видимому, хвойной породы, облицованного пластинами черного дерева. Иероглифическая надпись, выгравированная на его боках и заполненная синей краской, опоясывает ларец тремя горизонтальными полосами. В этой надписи перечисляются титулы и имена фараона. Но самое ценное и поистине поразительное в этом ларце – его крышка. Она представляет собой огромный картуш, на котором по сверкающему золотому фону инкрустированы превосходно вырезанные из окрашенной слоновой кости и черного дерева иероглифы имен Тутанхамона. Картуш заключен в тонкую рамку из черного дерева, по которой в свою очередь выложены слоновой костью орнамент и надпись с именами фараона.

Как и в первом случае, содержимое этого ларца оказалось разграбленным. Мы нашли в нем лишь разрозненные части ювелирных украшений, оправу для зеркала и несколько царских скипетров. По-видимому, скипетры первоначально здесь и хранились.

Третьим был простой, выкрашенный в белый цвет сундук с выпуклой крышкой. Он оказался совершенно пустым, если не считать пары изящных кожаных сандалий, похожих на комнатные туфли, и каменного ножного обруча. Возможно, что раньше в этом сундуке хранилась одежда, часть которой оказалась в других ларях, где мы ее и нашли.

Четвертым и самым большим был сундук из дерева хвойной породы, украшенный широкими горизонтальными, а на углах вертикальными накладками из слоновой кости. Его панели, обрамленные этими вертикальными и горизонтальными накладками, были покрыты ажурным орнаментом позолоченного дерева, состоящим из иероглифов «анх», «уас» и «неб», которые в совокупности означают: «жизнь и благоденствие». Позолота этих знаков ярко выделяется на фоне темно-коричневого дерева, заключенного в белые рамки слоновой кости, и все вместе создает необычайно пышный и изысканный рисунок. На каждой вертикальной и горизонтальной полосе глубоко вырезаны и залиты черной краской и имя жены фараона. Четыре квадратные ножки сундука обшиты серебром.

Внутри сундук оказался разделенным на шестнадцать прямоугольных отделений, 13,3х8,75 сантиметра каждое. Отделения эти, несомненно, предназначались для соответствующего числа серебряных или золотых сосудов с маслами и притираниями, однако все сосуды утрачены, вернее, украдены, и вместо них сюда сунули маленькую тростниковую корзиночку, раскрашенную чашу из слоновой кости, две палетки, инструмент для полировки из слоновой кости и золота, украшенный пенал для тростниковых перьев и пустую оправу для зеркала. Все эти предметы явно попали сюда из других сундуков и ларцов.

Пятым по счету был простой деревянный выкрашенный в белый цвет сундук, похожий на третий, о котором уже шла речь выше. На нем оказалась табличка с иератической надписью: «…шествие в опочивальне». На дне сундука лежало несколько высохших плодов и красивый, однако необычайно хрупкий веер фараона из страусовых перьев. Эта простая и трогательная реликвия была сделана из темно-коричневых и белых страусовых перьев, вставленных в полукруглую пластинку слоновой кости, к которой прикреплялась ручка веера. Ручка в форме стебля и цветка папируса тоже сделана из слоновой кости, причем стебель как бы переломлен под прямым углам, чтобы веером было удобнее пользоваться. Ручка украшена золотыми поясками и заканчивается утолщением из стекла цвета лазурита. Эта очаровательная вещица словно одержала победу над временем: с тех пор как ее положили в сокровищницу, зародилось и исчезло множество цивилизаций, однако этот веер, вещь хоть и редкая, но такая знакомая и привычная, устанавливает прямую связь между нами и таинственным прошлым. Он позволяет лично убедиться в том, что юный фараон должен был во многом походить на нас.

Шестой сундук стоял недалеко от входа в комнату, позади первого. Он оказался самым маленьким из всей этой группы. Это простой прямоугольный ящик на четырех квадратных ножках. Украшен он так же, как и первый сундук: облицован накладной слоновой костью и инкрустирован мозаикой из слоновой кости и черного дерева. Крышка его лежала на втором сундуке, а сам он был пуст. На крышке сохранилась иератическая надпись: «Золотые… (?) на месте погребального шествия».

Внутри этот сундук был разделен на четыре одинаковых отделения, предназначенных для четырех сосудов, которые, по всей вероятности, помогли бы нам заполнить лакуну в начале надписи.

На некоторых сундуках были обнаружены таблички со следующими надписями: «Золотые украшения для шествия в опочивальне Небхепрура», «…шествие в опочивальне», «Золотые… (?) на месте погребального шествия», «Золотые кольца для погребального шествия». Судя по этим надписям, а также по изображениям погребального шествия в частном надгробном храме эпохи Нового царства, можно заключить, что ювелирные безделушки и тому подобные вещи из ларцов для драгоценностей были самыми обычными аксессуарами похоронной церемонии.

Наше обследование позволило установить, что во всех этих сундуках и ларцах отсутствует, по крайней мере, шестьдесят процентов их содержимого. Фактически от всех ювелирных изделий здесь осталось только несколько серег, ожерелье, несколько нагрудных украшений, браслетов и одно кольцо. Кроме того, здесь же была крышка от небольшого резного ларчика, несколько скипетров, две оправы для зеркала, части какой-то одежды и письменные принадлежности. В общей сложности мы насчитали сорок три предмета.

Составить точное представление о похищенных ювелирных изделиях мы, конечно, не в состоянии. Сохранившиеся фрагменты отдельных украшений позволяют лишь предположить, что их было довольно много. Кроме того, мы можем сказать, что среди украденных из двух сундуков предметов находилось два зеркала и, по крайней мере, двадцать сосудов, причем установлено, что четыре сосуда были золотыми.

По всей видимости, ювелирные украшения в древнем Египте не утрачивали своего смысла и ценности для владельца даже после его смерти. В гробнице мы нашли все виды украшений, которые должны были пригодиться умершему в загробной жизни. Очевидно, для древних египтян смысл этих безделушек заключался в том, чтобы украшать не только живых, но и богов. Наконец, особые украшения изготовлялись специально для погребения умерших. Предназначенные для этого вещицы обычно можно отличить по более низкому качеству – они легковесны и непрочны.

В гробнице Тутанхамона ювелирные изделия – амулеты и украшения – были обнаружены в большом количестве. Только на одной мумии фараона оказалось сто сорок три отдельных украшения, несколько безделушек было найдено в переносном пьедестале Анубиса, а остальные – в различных ларцах для драгоценностей. Мумия фараона со всеми его личными украшениями и амулетами оказалась нетронутой, что же касается ларцов, то, как мы видели, большая и, по-видимому, наиболее ценная часть вещей из них была украдена. Мы нашли лишь какие-то жалкие остатки того, что в них хранилось. Кроме того, стражи некрополя, вторично закрывавшие гробницу после ограбления, очевидно, нашли здесь все оставшиеся вещи в хаотическом состоянии, и, наводя порядок, явно делали это небрежно и поверхностно. Они просто подобрали то, что осталось, и рассовали по ларцам и сундукам, совершенно не учитывая, где лежал раньше тот или иной предмет. Так, мы нашли половину одного украшения в одном сундуке, другую – в другом, причем все это было брошено, как попало.

Несмотря на то что до нас дошло едва ли сорок процентов того, что здесь хранилось раньше, с нашей точки зрения и этого вполне достаточно для изучения искусства ювелиров и золотых дел мастеров из царских мастерских конца XVIII династии.

Сразу же следует сказать, что ювелирные изделия эпохи Нового царства не обладают той совершенной законченностью, какой отличаются произведения мастеров Среднего царства. Тем не менее, изделия фиванских ювелиров свидетельствуют о высоком мастерстве, о декоративном вкусе и о большой изобретательности в передаче символических изображений. В своей работе они использовали гранение камней, резьбу по стеклу, инкрустацию, чеканку, штамповку по металлу, насечку, филигрань из крученой золотой проволоки и золотую зернь. Последний способ был наиболее обычным для ювелирных изделий того периода. Он заключался в том, что на выпуклую или плоскую поверхность обрабатываемого предмета наплавлялись или напаивались крохотные сферические зерна золота. Всеми этими видами художественного мастерства древние ювелиры владели превосходно, проявляя большую изобретательность и подлинное мастерство. Многие их украшения, фактически большая их часть, сделаны ажурными, а в просветы вставлены различные полудрагоценные камни или цветные стекла, образующие горельеф или барельеф, а иногда и совершенно плоские, вмонтированные заподлицо с металлом, как в предметах, изготовленных способом перегородчатой эмали. Следует, однако, сказать, что термин «перегородчатая эмаль» в применении к ювелирным изделиям древнего Египта не следует понимать буквально во избежание недоразумений. Здесь он означает лишь то, что камни или заменяющие их стекла вставляли в отдельные ячейки, разделенные металлическими перегородками. Но пространства между перегородками не были залиты эмалью, как при настоящем способе «клуазоне». Древним египтянам эмаль была неизвестна. Из металлов использовались золото, электрон, серебро и в крайнем случае, бронза. Из натуральных камней – аметист, бирюза, лазурит, кальцит, сердолик, хальцедон, зеленый полевой шпат, прозрачный и полупрозрачный кварц зачастую с цветной подложкой, придающей ему блеск и вид более дорогих камней, серпентин, или змеевик, и, наконец, твердый непрозрачный оливково-зеленый камень, породу которого определить не удалось.

Кроме того, использовались также искусственные материалы, такие, как фаянс (глазурованная обожженная глина), твердая стекловидная смесь (поддельные самоцветы) и полупрозрачное или матовое цветное стекло. Все эти материалы применялись вместо тех или иных настоящих камней, перечисленных выше.

Но, пожалуй, самым замечательным материалом, использовавшимся в ювелирных композициях, была темная окрашенная смола, из которой делали и украшения, и бусы. Другой особенностью таких украшений было золото, окрашенное в багряный цвет каким-то ныне утраченным способом. Такое червленое золото, окаймленное широким орнаментом желтого золота, например золотой зернью, в сочетании с темной окрашенной смолой производит странное и, я бы сказал, варварское впечатление.

Темы различных рисунков на украшениях в большинстве случаев имели то или иное отношение к господствующей религии. Чаще всего, или, вернее, главным образом, это были изображения солнечного бога Ра и бога луны – Яха (Тога). Бог Ра, само солнце, «владыка небес», «могущественный повелитель всего живого», представлен на ювелирных изделиях во множестве форм, таких, как Хепра, Гор, Горахте и Атум. Каждая из этих форм выражает местное представление о солнце в той или иной фазе. У древних египтян, особенно в тот период, бог Ра был самым высшим из всех богов. Они считали его создателем вселенной, который на своей священной барке, плывущей по небесам, парит над всеми живыми существами. В те времена, говоря о боге, всегда подразумевали Ра.

Хепра, скарабей, считался одним из воплощений солнечного божества, принявшего на сей раз облик этого знаменитого навозного жука, заботливо скатывающего свой шарик, в котором будет вызревать, и питаться отложенное яйцо. Именно в этом облике новорожденное солнце появляется из «Пещер мрака», чтобы начать свое дневное восхождение. Пробудившись на востоке, солнце восходит на свою утреннюю барку и поднимается в ней на небесный свод. В этот момент оно отождествляется с Гором, изображаемым либо в виде юноши, либо в виде сокола. В молитве, обращенной к Ра, есть такие слова: «Прекрасно твое пробуждение, о Гор, плывущий но небу… Дитя-огонь со сверкающими лучами, рассеивающими темноту и мрак».

Когда торжествующее солнце поднимается к зениту, оно принимает облик огромного диска с разноцветными крыльями, который готов ринуться вниз на своих врагов.

Продолжая свое небесное плавание, солнце воплощается далее в Горахте и принимает облик либо человека с соколиной головой, либо сокола – необычайно смелой хищной птицы, которая бьет свою добычу слету, в воздухе.

И, наконец, солнце превращается в старца Атума, «завершителя дня», который на вечерней барке спускается за гору Манун, священную западную вершину. Там оно нисходит в подземное царство для того, чтобы снова начать свое ночное шествие через двенадцать подземелий – двенадцать ночных часов. В подземном царстве, как мы знаем из одной песни, солнце светит великому богу Осирису, «владыке вечности». Поэтому и умерший обращается к Ра с такой молитвой: «Дай мне свет, чтобы я мог увидеть твою красоту!»

Исходя из подобных мифологических представлений, можно почти с абсолютной уверенностью заключить, что ювелирные украшения фараона считались священными. Возможно, что египтяне верили, будто они обладают какой-то магической силой, и вполне вероятно, что эти украшения находились на попечении особых жреческих орденов, связанных с царским двором. Судя по тематике, изображения явно имели некое скрытое, глубокое значение. Те украшения, которые мы нашли в гробнице Тутанхамона, хотя и могли предназначаться для повседневного употребления, в основном все же были изготовлены для его будущей загробной жизни.

В связи с этими украшениями возник один довольно сложный вопрос: какие из них настоящие, предназначенные для повседневного пользования, и какие сделаны исключительно для погребения?

Следует напомнить, что настоящие и погребальные ювелирные изделия часто бывают так похожи, что если между ними и существует какая-то разница, то заметить ее все равно далеко не просто. В самом деле, очень часто единственным критерием служила либо легковесность украшения, либо, наоборот, явные следы того, что им уже пользовались. Наряду с этим нам попадались и чисто погребальные убранства, например восемь нагрудных украшений из постамента Анубиса. На трех из них начертаны погребальные формулы, имеющие прямое отношение к сердцу и конечностям умершего, а на остальных – следующие эпитеты: «Осирис, владыка оправданный», которые соответствуют нашему слову «усопший».

Найденные нами серьги, очевидно, принадлежали Тутанхамону тогда, когда он был совсем еще юн. При осмотре мумии Тутанхамона удалось установить, что мочки его ушей проколоты, но среди многочисленных украшений, найденных на мумии, не оказалось ничего, даже отдаленно напоминающего серьги. Мочки золотой портретной маски, закрывавшей голову мумии, также проколоты, однако эти отверстия были тщательно заделаны маленькими дисками листового золота, что, по-видимому, свидетельствует о стремлении скрыть этот факт. Кроме того, хотя на изображениях фараонов Нового царства мочки ушей часто имеют отверстия, – я не могу припомнить ни одного случая, чтобы в ушах фараона были изображены серьги. Осирис также изображается с воротниками и браслетами, но всегда без серег. Арабские дети в современном Египте часто носят серьги, или, как их называют, «халак», но только до шести-семи летнего возраста; затем серьги снимают и передают младшим братьям или сестрам. Лишь в редких случаях единственный или самый любимый ребенок в семье продолжает носить серьги до двенадцати-тринадцати лет. Таким образом, если принять во внимание все, что мы знаем благодаря царской мумии, ее маске, памятникам и современным обычаям, которые являются, по-видимому, пережитками более древних обычаев, можно заключить, что носить серьги по достижении совершеннолетия, не было принято. Серьги не принадлежали к числу древнейших египетских украшений. По-видимому, они начали появляться у жителей Нильской долины только с начала Нового царства. Скорее всего, их завезли в Египет из Азии в предшествующий период междуцарствия, во времена правления гиксосских царей.

Нами были найдены два типа серег: серьги сплошные, жесткие, и серьги с подвесками, гибкие. И в том и в другом случае серьги прикреплялись к ушам при помощи штифтов, проходивших сквозь отверстия в нижней части мочек. Интересно отметить, что изображенный на одних серьгах солнечный сокол Горахте, по каким-то непонятным соображениям, имеет совершенно необычную голову – голову дикой утки, сделанную из полупрозрачного синего стекла.

Однако основными и наиболее распространенными в древнем Египте ювелирными украшениями, которые носили и фараоны, и частные лица, были бусы и широкие ожерелья-воротники из бус. Многие виды таких ожерелий-воротников и просто ожерелий были обязательны и для убранства мертвых. Популярность ожерелий среди всех классов населения доказана – в данном случае, к сожалению, ибо для нас это выразилось в утрате ожерелий, которые были украдены все, за исключением одного, набранного из бусин темной смолы вперемежку с бусинами из лазурита. Грабители унесли ожерелья не из-за их ценности, которая не могла быть особенно большой, а скорее именно из-за их огромной популярности. Отдельные бусины этих ожерелий были рассыпаны повсюду, от сокровищницы до входа в гробницу. Больше всего мы нашли их в том месте, где грабителям приходилось протискиваться сквозь узкое отверстие, проделанное в каменной кладке, закрывавшей вход в усыпальницу. Здесь мы обнаружили части разорванных ожерелий, зацепившиеся за острые выступы камней, и множество бус, перемешанных с остатками каменной кладки. Это были фрагменты, по крайней мере, двух ожерелий, а кроме того – несколько деталей с изображением головы сокола – «плечевые» части широкого ожерелья-воротника из бус.

Другим украшением, которое носили египетские фараоны, были нагрудники – пекторали самой разнообразной формы. Их, однако, можно свести к трем типам. В первом случае нагрудное украшение удерживается надетой на шею цепочкой из орнаментальных пластин; во втором – несколькими нитями бус и в третьем – золотой массивной цепью или просто крученым льняным шнуром с кисточкой на конце.

Все три перечисленных вида ожерелий почти всегда имеют «спинное» украшение, которое служит не только противовесом, но и красивым запором. Подобные подвески, располагающиеся сзади, часто делают так, чтобы они открывались и закрывались и служили, таким образом, застежкой.

В ларцах было найдено немало великолепных образчиков таких ожерелий, иногда совершенно целых, а иногда с недостающими деталями. Вполне возможно, что некоторые из них могли быть даже почетными знаками отличия, как, например, нагрудное украшение, на котором изображено «рождение солнца», затмевающее все, что когда-либо было найдено из вещей такого рода.

Самым обычным ювелирным украшением для всех классов древнего Египта был, пожалуй, браслет. Но мы, к сожалению, нашли в сундуках и ларцах только три браслета, оставленных здесь ворами. По этим образцам видно, что браслеты разделялись на два типа: металлические жесткие браслеты с петлей, застежкой и накладным изображением и гибкие браслеты из нескольких соединенных между собой рядов бус, расположенных по определенному рисунку, с застежкой и центральным изображением.

Единственное кольцо, найденное здесь, оказалось дешевым колечком из синего фаянса с тонкой отделкой из электрона. По-видимому, в этом же ларце хранилась раньше и небольшая, но красивая шкатулка из слоновой кости с иератической надписью на крышке: «Золотые кольца погребального шествия», а также массивные золотые кольца, завязанные в угол шарфа. Эти вещи были обнаружены нами в передней комнате в первый сезон работы.

Пожалуй, наиболее значительными среди всех этих ювелирных вещей были символы царской власти: два крюкообразных скипетра и две геральдические плети. Такого рода скипетр, или пастушеский посох, был одним из атрибутов Осириса. И бог и фараон держали его в левой руке. Он имел форму короткого посоха с крюком, чуть выгнутым на конце наружу. В данном случае скипетры оказались сделанными из насаженных на бронзовый прут золотых секций, чередующихся с такими же секциями из темно-синего стекла и обсидиана. В древнем Египте такие скипетры называли «хекет». Можно сказать, что именно от них и произошли пасторские посохи современных епископов и кардиналов. На золотых наконечниках обоих найденных здесь скипетров выгравированы картуши фараона.

Геральдическая плеть достаточно широко известна; она неотделима от скипетра и служит вторым атрибутом Осириса. И бог и фараон держали плеть в правой руке. Называлась она «нехеху».

«Нехеху» состоит из короткой ручки, согнутой на верхнем конце под острым углом; к этому концу прикреплены три нити бус, а к ним – три подвижные, свободно свисающие подвески – «молотила». Обе плети сделаны так же, как и скипетры, с тою лишь разницей, что основа подвесок не бронзовая, а деревянная.

На более крупном экземпляре начертаны имена Тутанхамона; на меньшем – имя Тутанхатон. Очевидно, эта плеть относится к раннему периоду царствования юного фараона, когда он еще не был обращен в религию Амона. Эту гипотезу подтверждают и небольшие размеры плети.

Совершенно очевидно, что и плеть и скипетр были в глубокой древности символами власти над двумя основными группами населения: земледельцами и пастухами.

Что касается оправ для зеркал и самых зеркал, то здесь нельзя сказать ничего особенного. Зеркала были сделаны из массивного металла, поэтому их и украли. Несколько осколков от ручки из слоновой кости одной из оправ были обнаружены в передней комнате; здесь грабители ее сломали и бросили.

Оправа, имеющая форму иероглифа «жизнь», обита серебряной фольгой. Вторая оправа, сделанная в форме знака, символизирующего «вечность», обита золотой фольгой. Очевидно, и зеркала были соответственно сделаны из золота и серебра.

В самых простых выкрашенных в белый цвет деревянных сундуках хранились всякие одежды типа парадных одеяний с дорогими украшениями. По-видимому, именно из-за этих украшений они и были похищены. Осталась лишь пара сандалий, обрывки льняных тканей, в которые были завернуты другие вещи, и – самый интересный предмет – парадный воротник для церемоний из бусин и золота. Вероятно, это была одна из ранних форм литургических одеяний, аналогичная современной эпитрахили. Воротник состоял из семи рядов плоских чечевицеобразных бусин синего фаянса, скрепленных через одинаковые интервалы золотыми перехватами. Оканчивался он золотыми картушами Тутанхамона, «возлюбленного Птахом» и «возлюбленного Сокаром», и подвесками в форме иероглифов «анх» – жизнь. Воротник изогнут таким образом, что его можно надеть на шею и, спустив концы на грудь, носить как платок.

Как уже говорилось выше, письменные принадлежности, найденные в одном из больших инкрустированных ларей, по-видимому, первоначально хранились в другом ларце сокровищницы, но в каком именно – этого мы не можем сказать с полной уверенностью.

Согласно погребальным молитвам, известным нам из «Книги мертвых» (глава XCIV), палетки, или принадлежности писца, были для покойного особенно необходимы. Они служили атрибутами Тота, бога красноречия, письма и математики, и уже потому считались божественными.

В кладовой – другой комнате гробницы – мы нашли довольно много погребальных палеток с имитацией красок и каламов (палочек для письма). Эти палетки явно предназначались только для ритуальных целей. Что же касается палеток и письменных принадлежностей, найденных в сокровищнице, то они, по– моему, действительно принадлежали фараону. Одна из этих палеток с нетронутыми красками и каламами обита листовым золотом. Начертанное на ней имя Тутанхатон – «возлюбленный великим богом Тотом» – свидетельствует о том, что палетка относится к раннему периоду царствования фараона, а также о том, что во время так называемого монотеизма Атона бог Тот все же почитался.

Вторая палетка сделана из массивной слоновой кости. В ней имеется полный набор красок и каламов. На палетке написано имя Тутанхамон – «возлюбленный Атумом Гелиопольским, Тотом и Амоном-Pa», что позволяет отнести палетку к более позднему периоду правления фараона. На черной и красной краске остались следы, говорящие о том, что этой палеткой пользовались.

Кроме палочек, здесь был также пенал, вернее, футляр для каламов. Эта прелестная реликвия прошлого живо напоминает пеналы наших современных школьников. Она представляет собой футляр в виде миниатюрной покрытой пышными узорами колонны с капителью, украшенной изображениями пальмовых листьев. Эта колонна выдолблена, а отверстие закрыто абакой – верхней частью капители, – которая, поворачиваясь на оси, служит крышкой. В футляре оказалось несколько тонких каламов.

Палетка и футляр для каламов как бы иллюстрируют в совокупности составной иероглиф «сеш», состоящий из изображений палетки, чашечки для воды и футляра для каламов и означающий «писать», «писец». Найденная в этой же группе чашечка из слоновой кости не походит на сосуд, изображаемый в иероглифе; тем не менее, она, несомненно, служила в качестве чаши для воды. Выточенная из массивного куска слоновой кости, она имеет 16,25 сантиметра в диаметре и весьма походит на чашечки, которые можно и сегодня найти в верховьях Нила.

Гораздо труднее было определить назначение изящного, хотя и странного инструмента, похожего на колотушку из слоновой кости. Тем не менее, золотая пластина, прикрепленная сверху, указывает, что перед нами инструмент для разглаживания неровной поверхности папирусных свитков. Совершенно очевидно, что он принадлежал к этой же группе письменных принадлежностей. Аналогичное приспособление уже было найдено несколько лет назад среди принадлежностей писца в одной из фиванских гробниц[38].

К той же группе принадлежит и корзина из стеблей папируса, проклеенных холстом. Она посвящена Амону-Ра, Горахте, Птаху и Сехмет. Очевидно, в ней хранились все описанные выше письменные принадлежности.

Вернемся, однако, к палеткам, футляру для каламов и маленькому гладилу. Следует отметить, что все эти вещи отличаются особым изяществом и изысканной тонкостью отделки. Они поражают своей прекрасной простотой и в то же время являются образцами причудливой древней утвари, сохранившей все очарование эпохи фараонов.

Что касается маленькой корзины, то, пока она не была открыта, мы надеялись найти в ней какие-нибудь записи или хотя бы образцы детских упражнений фараона по каллиграфии. Однако и здесь, как и во всей гробнице, не оказалось ничего похожего на письменные документы.

Несмотря на то что умерший всемерно отождествляется с Осирисом, кажется, что покойный все же опасается, как бы этот бог не заставил его на себя работать на том свете. Ведь Осирис, повелитель мертвых, продолжает и там пахать, орошать землю и сеять зерно на «полях блаженных». Значит, он и с мертвыми будет обращаться так же, как он обращался со своими подданными в те времена, когда был великим царем и учителем земледельцев на земле.

Поэтому, чтобы покойному не грозила такая участь и чтобы он был избавлен от всех неприятных обязанностей, которые можно назвать «принудительным трудом», в гробницу клали особые погребальные статуэтки, так называемые фигурки ушебти. Они изображают фараона, спеленатого, подобно мумии. Мы нашли большое количество таких фигурок, как в сокровищнице, так и в кладовой.

Эти фигурки делались первоначально из дерева «ушебти», от которого и получили свое название. Их обязанности, согласно шестой главе «Книги мертвых», заключаются в том, чтобы в подземном царстве заменить умершего во всех случаях, когда ему придется выполнять какую-нибудь тяжелую работу, – «когда человек обязан возделывать поля, орошать пастбища или переносить песок с востока на запад». Когда призывают умершего, вместо него являются эти фигурки и «тогда говорят они: «Здесь я!»».

Атрибуты ушебти, либо изображенные прямо на статуэтках, либо представляющие собой медные или фаянсовые модели мотыг, заступов, коромысел, корзин и сосудов для воды, ясно указывают на то, какую работу им предстояло выполнять для их господина в будущей жизни. Надписи и титулы, начертанные на фигурках ушебти, не оставляют сомнения в том, что они являются изображениями уподобленного Осирису фараона. Кроме того, лучшим статуэткам постарались придать портретное сходство с Тутанхамоном. Фигурки ушебти были упакованы в многочисленные деревянные ящики, вертикально поставленные на полозья. Всего мы нашли в них четыреста тринадцать статуэток и тысячу восемьсот шестьдесят шесть моделей их орудий и инструментов.

Полукруглая крышка каждого такого ящика была тщательно привязана шнуром и запечатана. Сами фигурки оказались либо просто деревянными, либо из раскрашенного дерева, из дерева, покрытого гипсовой грунтовкой и позолотой, из дерева прошпаклеванного, оклеенного холстом и затем раскрашенного; кроме того, были статуэтки из кварцита, из алебастра, из белого, желтого или кристаллического известняка, из серого и черного гранита и из светлой, темно-синей, фиолетовой или белой глазурованной глины. Некоторые из них отличаются тонкостью моделировки, другие имеют самые примитивные едва намеченные очертания. В наиболее совершенных образчиках благодаря самому символизму статуэток тонко передано глубочайшее спокойствие смерти.

На подошвах шести искусно выточенных из дерева фигурок вырезаны посвящения, указывающие на то, что эти фигурки были изготовлены специально для погребения и подарены Тутанхамону высшими сановниками, которые, несомненно, были в то же время его личными друзьями. Эти посвящения гласят: «Сделано облагодетельствованным своим повелителем верным слугой, царским писцом Миннехтом, для повелителя своего Осириса, Владыки обеих земель, Небхепрура правогласного»; «Сделано царским писцом, военачальником Миннехтом, для владыки своего Осириса, фараона Небхепрура правогласного»; «Осирис, фараон Небхепрура правогласный, сделан слугою его, военачальником Миннехтом, дабы жило имя его повелителя»; «Сделано слугой военачальником Миннехтом, возлюбленным своим господином, для своего повелителя Осириса, Небхепрура правогласного»; «Сделано тем, кто носил опахало с правой руки от фараона… Мин [нехтом], для владыки своего Осириса, Небхепрура правогласного»; «Сделано облагодетельствованным своим повелителем Небхепрура слугой, хранителем сокровищницы Май».

Эти посвящения подтверждают предположение египтологов Шпигельберга и Ньюберри о том, что такие фигурки обычно приносились в дар слугами умершего, которые таким образом обязывались служить своему господину не только в этой жизни, но и за гробом.

Миннехт, возможно, был тем самым человеком, который вырубил гробницу для фараона Эйе в Вадиейне и имя которого упоминается на одной неопубликованной стеле из Ахмима времен правления Эйе. Кроме того, стелы этого сановника имеются в Британском и Берлинском музеях.

Что касается «хранителя сокровищницы Май», то о нем еще будет речь ниже.

К этому же роду фигурок ушебти относится представляющее Осириса миниатюрное изображение мертвого фараона, вырезанное из дерева. Оно было найдено в сокровищнице, в маленьком продолговатом ящике, тщательно завернутом в полотно. Фараон, спеленатый, как мумия, подобно своему божественному прототипу, покоится на погребальном ложе с львиными лапами и головами. «Осирисоподобная» фигурка фараона лежит на ложе, вытянувшись во всю длину; его голова в уборе «немее» увенчана царским уреем; руки, не связанные пеленами, когда-то сжимали эмблему Осириса – скипетр и плеть, ныне, к несчастью, утраченные. Слева от фараона на ложе сидит птица Ба, или душа, и прикрывает мумию левым крылом. Напротив, с правой стороны, сидит сокол Ка (?), или дух, и защищает мумию правым крылом. По-видимому, обе эти птицы свидетельствуют о том, что «душа» и «дух» умершего фараона находятся под божественной защитой.

Вместе с этим изображением в том же ящике оказался набор миниатюрных медных моделей – заступа, мотыги, коромысла и двух корзин – таких же, как утварь статуэток ушебти.

На ложе вырезано следующее посвящение: «Сделано слугой, облагодетельствованным его величеством, тем, кто ищет хорошее и находит прекрасное, и делает это старательно для своего повелителя, который творит чудесные дела в обители великолепия, управителем строительных работ по сооружению обители вечности, царским писцом, хранителем сокровищницы Май»; «Сделано слугой, облагодетельствованным своим повелителем, который добывает превосходные вещи в обители вечности, управителем строительных работ на Западе, возлюбленным своим владыкой, совершающим все по слову его, не допускающим ничего ему неугодного, тем, чье лицо блаженно, когда он это делает (!) с любящим сердцем, как вещь, угодную для его повелителя»; «Царский писец, возлюбленный своим повелителем, хранитель сокровищницы Май».

На самой фигуре есть следующая надпись: «Слова, сказанные фараоном Небхепрура правогласным: «Снизойди, матерь Нут, склонись надо мной и преврати меня в одну из бессмертных звезд, которые все в тебе!» Почитаемый Имсети, Хапи, Анубисом в месте бальзамирования, Анубису, Дуамутефу, Кебехснебефу, Гору и Осирису».

Следует отметить одну любопытную с исторической точки зрения особенность данного изображения: оно было сделано управителем работ в «обители вечности», то есть в гробнице, тем самым Май, который, как мы уже знаем, преподнес в дар фараону статуэтку ушебти. По всей видимости. Май отвечал за сооружение царской гробницы, и именно ему на восьмом году правления Хоремхеба было поручено с «помощником его фиванским правителем Тутмосом» восстановить погребение фараона Тутмоса IV, сильно пострадавшее от рук грабителей могил. Это должно было происходить через каких-нибудь одиннадцать лет после погребения Тутанхамона. В то время уже должно было быть известно, что гробница Тутанхамона, запечатанная после первого ограбления, снова пострадала. И вполне возможно, что именно Май и было поручено еще раз запечатать гробницу Тутанхамона. Во всяком случае, оттиски печати, использованной в гробнице Тутмоса IV, поразительно похожи на оттиски печати, которой была запечатана гробница Тутанхамона.

Во время правления Тутанхамона Май имел следующие титулы: «управитель строительными работами в обители вечности», «управитель строительными работами на Западе», «хранитель сокровищницы» и «царский писец».

Мы знаем, что позднее, при Хоремхебе, он поднялся еще выше и стал «тем, кто носит опахало слева от фараона, главой празднества Амона в Карнаке». Кроме того, мы знаем, что он был «сын доктора Ауи, рожденный госпожой Урт».

У северной стенки ковчега с канопами стоял простой деревянный ящик продолговатой формы. Содержимое его полностью исчезло, унесенное грабителями. Его снова прикрыли, хотя и неправильно, выпуклой крышкой, однако внутри, во всех восьми прямоугольных отделениях ящика, остался только упаковочный материал: стебли и труха от сердцевины папируса на дне каждого отделения и груда полотна с длинными волокнами. Уже ничто не могло бы рассказать о вещах, которые здесь хранились. Лишь обилие и тщательность упаковки позволяют предположить, что здесь стояли какие-то хрупкие предметы, возможно стеклянные.

До сих пор все наши находки в этой гробнице были всего лишь последовательным накапливанием предметов или групп предметов, образующих единую блестящую коллекцию погребальных принадлежностей. Но здесь мы вдруг столкнулись с непредвиденным.

На ковчегах со статуэтками ушебти лежал небольшой антропоидный деревянный гроб. Всего лишь 0,75 метра в длину, он был отделан так, как в ту эпоху отделывали гробы для знатных людей. Его покрывал сверкающий слой черной смолы и опоясывали золоченые полосы заклинаний, обращенных к богам – хранителям и духам покойного. Гроб на уровне шеи и лодыжек был скреплен полотняными перевязями и запечатан печатями некрополя.

Внутри его оказался второй деревянный гроб, прошпаклеванный гипсом, позолоченный и украшенный так, как украшают царские гробы. Однако ни на первом, ни на втором гробу не было царских эмблем; на них имелось лишь имя Тутанхамона.

Во втором гробу был третий маленький и простой деревянный гробик, а рядом с ним – статуэтка Аменхотепа III из массивного золота, завернутая в отдельную погребальную пелену.

В третьем гробу находился четвертый, тоже антропоидный и деревянный, длиной всего лишь в 12,5 сантиметра. Этот последний гроб был завернут в льняную ткань, перевязан на уровне шеи тонкой лентой бисерного набора, запечатан у лодыжек и обильно умащен ароматическими маслами, словно царская мумия. На гробике были начертаны титулы и имена царицы Тии, а внутри лежала тщательно завернутая в полотно заплетенная прядь ее волос.

Эти семейные реликвии – прядь каштановых волос великой наследной принцессы, великой жены фараона, повелительницы обеих земель, царицы Тии, и статуэтка ее царственного супруга Аменхотепа III – говорят о том, что их чтили. По всей вероятности, эти реликвии были личной собственностью семьи фараона, передававшейся по наследству. Тутанхамон оказался последним наследником и последним представителем правящего дома Аменхотепа, а потому эти реликвии были погребены вместе с ним.

Золотая статуэтка Аменхотепа III, подвешенная на прикрепленной к ней позади шеи цепочке с веревочными кистями на конце, представляет собой брелок; им и пользовались как брелоком. Прядь человеческих волос является останками царственной особы, и по этой причине она имела право на царское погребение.

Но еще более поразительным оказалось содержимое двух маленьких антропоидных гробов, уложенных в деревянный ящик, находившийся рядом с только что упомянутым гробом.

Эти два гроба, сделанных в виде человеческого тела, лежали в ящике бок о бок, так, что голова одного была рядом с ногами другого. Они также были изготовлены по типу гробов, предназначавшихся для знатных людей. Сверху их покрывал блестящий слой черной смолы с полосами позолоченных надписей, обращенных к божествам – хранителям мертвых, но на сей раз, они были посвящены неназванному Осирису, то есть умершему.

Гробы были тщательно перевязаны льняными полосами на уровне шеи, посредине тела и у лодыжек, и каждая перевязь в свою очередь скреплена оттиском печати некрополя.

В каждом гробу оказался второй позолоченный гроб аналогичной формы. В одном из этих внутренних гробов покоилась маленькая мумия, похороненная в соответствии с погребальными обычаями времен XVIII династии. Ее голову закрывала чрезмерно большая гипсовая позолоченная маска. Льняные покровы окутывали хорошо сохранившееся тельце мертворожденного ребенка. В другом внутреннем гробу оказалась немного более крупная мумия преждевременно родившегося младенца, также запеленатая по обычаям того времени.

Эти трагические останки дают немало пищи для размышлений. Почти, несомненно, это были отпрыски Тутанхамона, и, следовательно, – в этом не приходится сомневаться – дети его жены Анхесенпаамон. Возможно, оба случая преждевременных родов объясняются какой-то ненормальностью в организме молодой царицы. Однако не следует забывать еще одно обстоятельство: любой несчастный случай, происшедший с будущей матерью, оставлял трон вакантным и облегчал путь тому, кто к нему стремился. Но толкование – уже исключительная привилегия историка, и, поскольку исследование такого рода требует методического, научного и объективного анализа, я могу лишь отослать читателя к весьма ценному отчету доктора Дерри, помещенному в конце книги.

Как я уже говорил, оба гроба были уложены в ящик рядом, головами в разные стороны. Интересно при этом отметить, что носки ног у более крупного гроба оказались отпиленными, так как они мешали плотно закрыть крышку ящика. Мы уже отмечали аналогичный случай с внешним царским саркофагом.

Другой интересный факт связан с отсутствием маски на мумии более крупного ребенка. В тайнике, открытом мистером Девисом, среди других остатков утвари торжественного погребения Тутанхамона оказалась позолоченная гипсовая маска точно таких же размеров и формы, как найденная здесь на меньшей мумии. Может быть, именно она и предназначалась для большой мумии, а затем была отложена из-за того, что маска слишком мала и наложить ее на голову мумии оказалось невозможно.

Содержание следующего ларца из той же группы, безусловно, заслуживает описания. Этот ларец был запечатан так же, как и все другие, но его завязки оказались порванными, а крышка – полуоткрытой; это указывает, что в нем хозяйничали грабители. В ларце не осталось ничего, если не считать шестнадцати маленьких моделей инструментов; еще одна такая же модель валялась на полу возле ларца.

Неожиданные находки часто подстерегают археолога. Так было и в данном случае. Эти миниатюрные модели инструментов, вставленные в тяжелые деревянные ручки темно-красного цвета, оказались… железными!

Два инструмента имеют форму ланцета, два слегка изогнуты на конце в виде граверного резца, два представляют собой долото, немного расплюснутое на конце, три по форме напоминают обыкновенное долото, три имеют такие же резцы, как и долота, но у них более длинные ручки и. наконец, четыре инструмента представляют собой широкие долота, укрепленные в коротких плоских ручках.

Толщина резцов приблизительно 0,5 миллиметра, длина колеблется от 1,5 до 2,7 сантиметра, а ширина – от 0,30 до 0,85 сантиметра. Металл покрыт обычной красной ржавчиной. А. Лукас, который исследовал эти резцы более подробно, добавляет: «Они все имеют вид железа, покрытого окисью; притягиваются магнитом; пораженные коррозией поверхности дают обычную для железа химическую реакцию. Коррозию можно удалить, что в одном случае и было частично сделано при помощи крепкой азотной кислоты, в результате чего обнажилась поверхность настоящего железа».

Все эти предметы кажутся совершенно неуместными среди ритуальных принадлежностей погребального убранства фараона. В то же время трудно предположить, что такой большой ларь был отведен для хранения только этих маленьких инструментов. Их хрупкое и довольно непрочное устройство заставляет скорее думать, что это не настоящие инструменты, а модели инструментов. Но если это так и если мы обнаружили не ритуальные модели, их присутствие в царской гробнице предстает перед нами в совершенно ином свете, так же как и их историческое значение для выяснения употребления железа в Египте во времена фараонов. Поскольку это всего лишь модели, их наличие в гробнице можно объяснить тем, что железо было тогда новым или необычным металлом. Возможно, что их преподнесли фараону по случаю того, что железо было привезено в Египет или кем-то здесь найдено. Так или иначе, признавая все историческое значение такой находки, необходимо быть осторожным, иначе мы рискуем погрузиться в абсурдные размышления по поводу железа и его употребления древними египтянами.

Несмотря на то, что в восточной пустыне Египта и на Синайском полуострове железо встречается почти всюду, а добыча меди требовала более высокого металлургического мастерства, древние египтяне все же оставались металлургами меди и бронзы. До этого момента мы не находим ни одного реального доказательства того, что египтяне использовали железо, да и в период правления Тутанхамона оно оставалось для них незнакомым, странным металлом. На всем протяжении истории древнего Египта самым обычным металлом остается медь и ее производное – бронза. Железные предметы в Египте встречаются крайне редко и в период правления последующих династий и даже во времена господства иноземцев.

Основываясь на случайных находках отдельных железных предметов, кое-кто утверждает, что египтяне знали и употребляли железо со времен великих пирамид и даже раньше. С другой стороны, я уже отмечал, что железо чрезвычайно редко попадается среди древнеегипетской утвари. Обычно ищут объяснение в том, что вся утварь, извлеченная из гробниц, в основном погребальная, железо – металл нечистый и для религиозных целей никогда не употреблялось. Поэтому якобы его и не находят.

Я полагаю, что подобные аргументы не выдерживают критики.

Мне довелось просеивать песок в разграбленных гробницах Аменхотепа I и Тутмоса I, в двух гробницах царицы Хатшепсут, в гробницах Тутмоса IV и Аменхотепа III. Среди многочисленных остатков разных предметов, найденных в этих гробницах, между которыми встречались также мелкие бусины и частицы из меди и бронзы, я ни разу не обнаружил и следа железа. И лишь в гробнице Тутанхамона оказалось сразу девятнадцать отдельных предметов из этого металла! Кроме того, во время многолетних раскопок в Долине царей я находил в различных слоях среди древних остатков немало обломков бронзовых резцов или долот, которые были брошены здесь каменщиками, высекавшими царские усыпальницы. Однако я ни разу не нашел ни одного обломка железа, ни одной железной крупицы! Это первое.

И второе. Если железо считалось нечистым металлом, почему же тогда здесь такие священные эмблемы, как подставки для головы и «глаз Гора», оказались из железа и почему на священные останки фараона Тутанхамона был возложен железный кинжал? Факты говорят о том, что с периода правления Тутанхамона в гробницах начинают встречаться специальные амулеты для мертвых, сделанные из железа. В нашей гробнице было, по крайней мере, два железных предмета бесспорно ритуального характера. Возможно, что остальные были как бы образцами, во всяком случае, шестнадцать из них выглядят, скорее всего, как уменьшенные копии инструментов ремесленника.

Бросим теперь беглый взгляд на все коллекции египетских древностей вместе взятые, как на европейские, так и на выдающееся собрание Каирского музея, которое одно насчитывает около пятидесяти тысяч всевозможных образцов. Много ли среди всей этой массы железных предметов? Я думаю, что здесь будет достаточно сказать лишь одно: среди экспонатов, отражающих всю историю древнего Египта от доисторических времен до эпохи владычества последних фараонов, среди всего, что собрано в Египте в результате почти ста лет исследовательских работ, насчитывается всего двенадцать-тринадцать железных предметов, из которых к историческому времени можно безоговорочно отнести только пять.

Вот в сущности все, что мы видим среди многих сотен тысяч египетских древностей.

Подобные факты освещают истинное положение вещей. Древние египтяне, за исключением, может быть, редчайших случаев, не имели дела с железом. Этот консервативный народ был металлургом меди и бронзы, и все великолепные египетские вещи сделаны именно из этих металлов.

В заключение я хочу сказать, что об исторической ценности находки железных изделий следует судить не с точки зрения появления этого металла в Египте, а с точки зрения использования железа египтянами. Найденные предметы неопровержимо доказывают, что в тот период железо уже было известно в Египте, однако это совсем не значит, что оно было хоть в какой-то степени распространено. Я должен здесь добавить, что все железные вещи из гробницы, за исключением царского кинжала, сделаны явно неловко и неумело.

Вернемся, однако, к ларцу, в котором были обнаружены железные предметы. Вполне вероятно, что здесь же хранились и четыре подставки для факелов в форме иероглифа «анх» – «жизнь» и светильники, найденные на ложе с головами гепардов [39 – Раньше я называл это ложе львиноголовым, но теперь я думаю, что это были головы гепардов) ] в передней комнате. Мы уже имели возможность убедиться в том, что многие металлические предметы из сокровищницы были перенесены грабителями в переднюю комнату. Очевидно, здесь они рассматривали свою добычу, одно забирали, другое отбрасывали или отламывали те части предметов, которые соответствовали их воровским интересам. То же случилось с подставками для факелов и со светильниками. В передней комнате они совершенно не на своем месте. Отдельные части их оказались потерянными. В то же время внутри нашего ларца имеются пятна смолы, совпадающие по форме с деревянными, облитыми черной смолой подставками этих светильников. Размеры подставок – пространство, которое они должны занимать, – тоже соответствуют объему ларца. По-видимому, воры приняли в сумраке гробницы позолоченные подставки, для факелов за золото и обнаружили ошибку только в передней комнате, после более внимательного осмотра. Во всяком случае, это пока единственное предположение, которое хоть что-то объясняет.

В северо-западном углу сокровищницы был прислонен к стене футляр для луков фараона. Он украшен инкрустацией, столь распространенной в период правления фараонов XVIII династии, особенно в царствование Тутанхамона. На футляре имеются украшения двух видов: рельефные и плоские. Рельеф выдавлен на тонких листах золота, которые укреплены на специально подготовленной поверхности; плоский орнамент, покрывающий большую часть футляра, – это мозаика, составленная из различных видов коры, аппликации из кожи и золотой фольги и инкрустированных радужных крыльев жуков, причем все это, вместе взятое создает необычайно гармоничное цветовое сочетание. Такого рода украшения по своему качеству и эффектности не только соперничают с живописью, но и вызывают восхищение, как образец искусной, требующей огромного терпения работы древних мастеров.

На обеих сторонах футляра для луков повторяется та же схема рисунков, в одинаковой мере символическая и традиционная. Главная их тема – идеализированные сцены охоты, в которой центральной фигурой является фараон.

Рама футляра и бортики, возвышающиеся над боковыми панелями, украшены гирляндами, пальметками и узорной полосой, в которую вкраплены иероглифические письмена. Острые углы заканчиваются головами гепардов из фиолетового фаянса с позолоченными гривами. Далее, ближе к центру футляра, изображены небольшие символические сценки, на которых фараон в виде льва с человеческой головой попирает чужеземцев – врагов Египта. На треугольных плоскостях между этими изображениями и центральной частью футляра тончайшей мозаикой выложены всевозможные звери – фауна пустыни, – поражаемые стрелами фараона. А в центре футляра, на выдавленном по золоту рельефе, изображен сам фараон на своей колеснице с луком и стрелами в руках. Фараона сопровождают его собаки, бегущие рядом с колесницей или впереди коней; они с лаем преследуют дичь.

Этот футляр для луков, очевидно, был частью одной из охотничьих колесниц фараона, которая лежала тут же в сокровищнице в разобранном виде. Он удерживался на колеснице при помощи специально для этого предназначенных медных креплений.

Внутри футляра оказалось три превосходно сделанных составных лука. К несчастью, из-за неблагоприятных условий роговые части луков превратились в клейкую жижу, в результате чего все луки слиплись в сплошную массу черного цвета.

Было бы небезынтересно рассмотреть поподробнее представителей фауны, изображенных на треугольных панелях футляра. Вот красные антилопы с характерной вытянутой мордой, высоко посаженными угловатыми винтообразно изогнутыми в виде лиры рогами и с умеренно пушистым хвостом средней длины. Они изображены достаточно ясно, чтобы в них можно было определить представителей одного из североафриканских видов гуанако.

Белые антилопы с длинными рогами – это скорее всего газель или белый орикс. Но возможно также, если принять во внимание, что рога у них совершенно прямые, – это белый арабский орикс.

Более мелкие антилопы песочной окраски с лирообразно полузагнутыми рогами являются, по-видимому, обыкновенными газелями или принадлежат к какому-нибудь родственному им виду. Такие газели, вместе с описанными выше более крупными антилопами и пустынным зайцем, изображенным на той же панели, обычно населяют открытые пространства пустынь, вроде того, на котором развертывается сцена охоты.

Тут же изображено похожее на козла животное с длинными рогами, которые поднимаются прямо вверх, а затем постепенно загибаются назад, имеют на передней стороне наросты и заостренные концы. По всей видимости, оно принадлежит к породе каменных козлов. А каменные козлы обитают на возвышенностях и чаще всего в наиболее гористых местностях.

Здесь же мы сталкиваемся еще с одним противоречием. Охота на колеснице с луком и стрелами – чисто дневной вид спорта. Однако в этой сцене мы видим также пятнистых гиен-животных, ведущих ночной образ жизни и предпочитающих днем отсиживаться во мраке пещер или нор, которые они себе иногда выкапывают.

И, наконец, еще более поразительная деталь! Некоторые из каменных козлов покрыты большими темными пятнами, а, насколько я знаю, подобная окраска не встречается ни в Африке, ни в Азии, ни среди европейских видов этого животного.

Благодаря памятникам Древнего и Среднего царств нам известно, что антилоп и каменных козлов приручали и откармливали для стола. Маленьких диких козлят можно вскормить молоком домашней козы и совершенно одомашнить. Вполне возможно, что в результате скрещивания каменного козла с домашней козой и появлялись такие пятнистые особи вроде изображенных в этой сцене.

Но если дело обстояло именно так, то тогда вся сцена предстает перед нами в совершенно ином свете и вместе с тем полностью меняется наше представление об охотничьих забавах фараонов. Все наводит на мысль, что животных для охоты готовили заранее и держали в специальных помещениях или загонах вроде древних персидских «парадисов» – парков или ограждений, где содержались звери. Сцены охоты такого типа, охоты в краалях, или «заребах», представлявших собой иногда довольно обширные обнесенные сетями пространства, уже известны по степени росписи в древних египетских гробницах.

И вот – последняя находка в сокровищнице. Среди сваленных в кучу частей двух охотничьих колесниц мы нашли кнут со следующей надписью: «Сын фараона, предводитель отряда, Тутмос». Кто был этот царственный принц? Если в дни правления Тутанхамона его называли «предводителем отряда», значит, он был не так уже молод. Но чей же он сын – Тутмоса IV или Аменхотепа III? Этот вопрос еще предстоит разрешить. Если он был сыном Тутмоса IV и еще не умер ко времени погребения Тутанхамона, то ему должно было быть тогда, по крайней мере, лет шестьдесят, если не больше. Если же он был сыном Аменхотепа III, что более вероятно, то ему ко времени смерти Тутанхамона вряд ли было больше тридцати пяти лет. Такого рода соображения в какой-то степени помогут разрешить вопрос о происхождении этого принца.

Кладовая

В течение двух предшествующих сезонов, когда мы работали в сокровищнице, нам почти не приходилось жаловаться на общее расположение и состояние предметов, с которыми мы имели дело. Что же касается нашей работы в эту зиму, то ее необходимо охарактеризовать по существу.

В противоположность относительному порядку и гармонии в расположении предметов в сокровищнице в последней комнате – или кладовой – мы столкнулись с таким нагромождением погребальной утвари, с такой неразберихой всевозможных наваленных друг на друга предметов, которая просто не поддается описанию. Ложа, кресла, табуреты, скамеечки для ног, циновки, игорные доски, корзины с фруктами, всевозможные алебастровые сосуды, глиняные сосуды для вина, ларцы с погребальными статуэтками, всякие безделушки, щиты, луки, стрелы и другое метательное оружие – все валялось как попало в одной куче. Сундуки были перевернуты, их содержимое разбросано. Поистине, здесь смешалось все!

Такой хаос, разумеется, был делом рук грабителей, но в других комнатах, по крайней мере, пытались навести хоть какой-то порядок. Поэтому ответственность за страшный разгром в кладовой в значительной мере ложится на чиновников некрополя, которые постарались после ограбления прибрать переднюю комнату, усыпальницу и сокровищницу, но совершенно ничего не сделали в этой маленькой комнатке.

Трудно преувеличить царивший в ней беспорядок: он лишь иллюстрирует драму и трагедию, которые здесь одновременно разыгрались. Когда смотришь на эту картину алчности и разрушения, кажется, что видишь воочию всю сцену торопливых поисков добычи – золота и других драгоценных металлов, которые, естественно, больше всего интересовали грабителей. Со всеми прочими вещами они расправлялись самым варварским образом. Кажется, здесь не осталось ни одного предмета, который бы не носил на себе следов разгрома. А прямо напротив нас, на крышке одного из сундуков, отпечатались даже следы ног последнего вора.

Эта маленькая кладовая сохранила еще одно свидетельство того разрушения и бесчестия, которым подвергались гробницы фараонов. Каждый памятник в Долине царей носит красноречивые следы, говорящие о лицемерности и скоротечности человеческого уважения. Здесь все гробницы разгромлены, обесчещены и осквернены.

В конце ноября 1927 года мы были готовы приступить к последней части наших исследований. Потребовалось два дня изнурительной работы, чтобы расчистить дорогу к маленькому проходу, ведущему в кладовую. Южная часть передней комнаты, где находится этот проход, была заставлена большими верхними секциями разобранных внешних ковчегов, под которыми скрывался саркофаг. Для удобства на ранней стадии разборки мы оставили их в гробнице, а теперь были вынуждены перетаскивать к северной стене передней комнаты. Нужно было освободить достаточно широкое пространство, чтобы не только открыть доступ в кладовую, но и облегчить переноску сохранившихся в ней предметов.

Вход в кладовую шириною всего 1,25 метра при высоте 90 сантиметров был заложен неровными обломками песчаника, замазанными снаружи известью. Пока известь была еще сырой, на ней оттиснули многочисленные отпечатки четырех различных погребальных печатей царя. Когда мы обнаружили этот проход, в нем сохранилась лишь верхняя часть кладки, так как воры выломали нижнюю и образовавшуюся брешь больше ни разу не замуровывали. Оттиски четырех печатей на верхней части кладки имеют следующие надписи: «Владыка Верхнего и Нижнего Египта Небхепрура, который посвятил свою жизнь созданию образов богов, дабы они ниспосылали ему каждодневные фимиамы, возлияния и приношения»; «Небхепрура, который создал изображение Осириса и построил дом его»; «Небхепрура – Анубис, торжествующий над «Девятью луками»», «Могущественный владыка Анубис, торжествующий над четырьмя покоренными народами»[39]. Как я уже сказал, воры, чтобы проникнуть в кладовую, проломили в замурованном проходе брешь. Через эту брешь мы и произвели первый беглый осмотр.

Комната оказалась сравнительно небольшой – она имела 4 метра 20 сантиметров в длину, 2 метра 55 сантиметров в ширину при высоте 2 метра 52 сантиметра. Она не производила впечатления завершенности и не имела даже намека на какое-либо оформление. Грубо высеченная на скале, эта комната точно отвечала своему назначению – служить складским помещением, кладовой. Время отметило ее следами разрушения. Высеченные в скальном грунте стены и потолок обесцвечены сыростью.

У этой маленькой комнаты была своя, хоть и горькая, но от этого не менее романтичная история. В том, что открылось нашему взору, было нечто поразительное, захватывающее. Беспорядочное нагромождение всевозможных вещей, разбросанных с бессмысленным равнодушием грабителями, могло бы рассказать удивительную повесть, если бы вещи могли заговорить.

Наши электрические лампы залили ярким светом груды предметов, рельефно выхватывая отдельные необычные детали из общей кучи погребальных принадлежностей, достигающей метровой высоты. Мы увидели странные вещи, наваленные одна на другую и неясно выплывающие из дальних углов. Ближе всего к нам лежало широкое перевернутое кресло, похожее на наши раскладные, однако украшенное в соответствии со вкусами той отдаленной эпохи. Протянувшись через всю кладовую, сверху в шатком равновесии едва держались ложа, весьма напоминающие те, что и сегодня еще встречаются в верховьях Нила. Здесь лежала ваза, а оттуда на нас беспомощно смотрела изящная головка. Оружие всех видов, корзины, глиняные и алебастровые сосуды, игорные доски, разбитые и заваленные камнями, которые обрушились внутрь, когда воры пробивали брешь сквозь запечатанный проход, – вот что предстало перед нами.

В противоположном углу, на самой верхушке груды, еле держался взломанный ларь, полный хрупкой фаянсовой посуды, готовый рухнуть в любую минуту. Посреди беспорядочно сваленной утвари и погребальных эмблем стоял почти не поврежденный сундук, укрепленный на тонких ножках и потому похожий на стол. Между ящиками и другими предметами самой разнообразной формы виднелись алебастровая лодка, лев и голова блеющего каменного козла. Опахало, сандалия, части одеяний, перчатка… А рядом, в странном соседстве – эмблема жизни и смерти. Поистине, кажется, что эта сцена задумана и создана искусственно, как в театре, в расчете на то, чтобы потрясти зрителя.

Когда входишь в комнату, прибранную и запечатанную в глубокой древности благочестивыми руками, невольно испытываешь волнение. Кажется, что самый дух места и окружающих предметов призывает тебя к безмолвному преклонению. Но здесь, в кладовой, где безраздельно царил хаос, нами сразу завладели деловые соображения, и наши мысли сосредоточились на том, как успешнее разрешить вставшую перед нами задачу.

В конечном счете, мы вынуждены были прибегнуть « самому прозаическому способу разборки этих вещей трехтысячелетней давности.

Для начала необходимо было очистить в кладовой хоть какое-то место, чтобы на него стать, и сделать это нужно было как можно аккуратнее. Приходилось работать, просунув в кладовую голову и перегибаясь через порог, который почти на метр возвышался над уровнем пола. При выполнении этой операции принимались все меры предосторожности, потому что малейшее неловкое движение могло вызвать настоящую лавину вещей, опасно нагроможденных так высоко и далеко, что до них невозможно было дотянуться. Очень часто, чтобы спасти какой-нибудь тяжелый предмет, который грозил свалиться от малейшего сотрясения, приходилось наклоняться и тянуться в кладовую, доставая его. В таких случаях три или четыре человека, стоя в передней комнате, удерживали того, кто производил эту рискованную операцию, на веревке, пропущенной у него под мышками. Таким способом, извлекая один за другим лежавшие сверху предметы, до которых можно было дотянуться, мы выигрывали пространство и постепенно собирали сокровища.

Каждый предмет или группа предметов предварительно фотографировались, нумеровались и описывались, и только после этого их вынимали из кладовой. Благодаря таким съемкам мы получили возможность до известной степени воссоздать то, что произошло когда-то в этой комнате.

Должен признаться: сначала мне показалось, что положение отдельных предметов ничего не означает и что из такого хаоса удастся извлечь очень мало, а то и вовсе ничего. Но по мере того как наша работа продвигалась, и мы доставали одну вещь за другой, мне стало ясно, что и здесь можно почерпнуть немало сведений о первоначальном расположении предметов и последующем разгроме. Конечно, в таком беспорядке нелегко было находить правильное истолкование фактов, но самое обидное заключалось в том, что, какими бы правдоподобными, ни были наши догадки, нам редко удавалось находить окончательное подтверждение.

Тем не менее, тщательное изучение фактов даже в том виде, в каком они перед нами предстали, позволило установить одну важную деталь: эта маленькая комната была ограблена дважды, и каждое ограбление имело совершенно особый характер. Первое ограбление, целью которого было золото, серебро и бронза, совершили уже известные нам грабители могил, «искатели металла», которые обыскали все четыре комнаты гробницы и унесли все, что могли захватить из интересовавших их вещей. Второе ограбление было совершено ворами явно иного типа, ибо эти воры охотились только за драгоценными маслами и ароматическими мазями, хранившимися в многочисленных каменных сосудах. Кроме того, стало очевидно, что кладовая, подобно аналогичным маленьким комнатам в других царских гробницах XVIII династии, с самого начала была отведена для хранения масла, ароматических мазей, вина и пищи. Но в данном случае, кроме непосредственного содержимого кладовой, в эту же комнату сложили всю погребальную утварь, которая оказалась лишней в других покоях.

Я думаю, что эти вещи, которые можно определить термином «чужеродные», попали сюда не потому, что для них действительно нигде не нашлось места, а скорее потому, что все погребальные принадлежности размещались в гробнице довольно беспорядочно. Так, я могу напомнить о том, что в передней комнате, под ложем с коровьими головами, оказалась груда яйцеобразных коробок со всякого рода пищей. Эти коробки по праву должны бы были находиться в кладовой, однако по чьему-то недосмотру про них забыли и, поскольку вход в кладовую был уже замурован, сложили в первом попавшемся углу передней комнаты, вход в которую, естественно, заделывался в самую последнюю очередь. Точно таким же образом очутилась в кладовой часть фигурок ушебти и погребальных барок, место которых было в сокровищнице.

Выяснив эти факты, мы можем теперь более или менее полно восстановить последовательность происходивших здесь событий.

Сначала у северной стены кладовой было поставлено около сорока глиняных сосудов с вином. Затем рядом с ними поместили тридцать пять тяжелых алебастровых сосудов с маслом и благовониями. Возле них, а кое-где и прямо на них сложили сто шестнадцать корзин с фруктами. Оставшееся свободным пространство было затем заполнено всевозможной мебелью – сундуками, табуретами, креслами, ложами и т.п., – которую нагромоздили поверх всего остального. После этого дверной проход был замурован и опечатан. Совершенно очевидно, что все это было проделано до того, как в переднюю комнату внесли предназначенные для нее вещи. Иначе было бы невозможно пронести что-либо в кладовую и замуровать вход туда. Когда первые грабители, «искатели металла», проникли в гробницу, они пролезли под ложе с головами гепардов в передней комнате и проломили брешь в замурованном проходе в кладовую. Отсюда они вытащили все металлические предметы, которые можно было унести, и, таким образом, на них падает значительная доля вины за разгром в кладовой.

Впоследствии, – когда именно, трудно сказать, – произошло второе ограбление гробницы. На сей раз воров привлекли драгоценные масла и благовония, хранившиеся в алебастровых сосудах.

Второе ограбление было тщательно подготовлено. Каменные сосуды слишком тяжелы и громоздки, чтобы их можно было унести. Поэтому воры пришли с более подходящими для переноски своей добычи приспособлениями вроде кожаных мешков и бурдюков (несколько брошенных бурдюков было найдено в наклонной входной галерее). Они откупорили и опустошили все сосуды до единого. На внутренних стенках сосудов, в которых хранились более густые благовония, до сих пор видны отпечатки пальцев этих воров. Чтобы добраться до тяжелых каменных сосудов, они, конечно, как попало разбросали наваленную сверху мебель.

Теперь, поняв причину того, что здесь произошло, читатель легко может себе представить, каково было следствие.

Установив, что гробница была ограблена дважды, мы разрешили, наконец, загадку, которая стояла перед нами с самого начала работ. Почему, например, среди погребальной утвари всюду попадались простые, дешевые, каменные сосуды? Почему одни из них лежали пустыми «а полу в разных комнатах, а другие оказались брошенными во входной галерее? Несомненно, что мази или масла, которые были в сосудах, ценились в те времена гораздо больше, чем мы думаем. Этот же факт объясняет и то, что гробница замуровывалась дважды, как свидетельствуют оттиски печатей на каменной кладке при входе и во внутренних дверных проходах.

Я думаю также, что странные корзины и простые алебастровые сосуды, оказавшиеся в передней комнате, попали сюда из той группы корзин и сосудов, которая хранилась в кладовой. Они явно относятся к одному и тому же типу. Очевидно, воры вытащили их сюда, чтобы осмотреть более подробно. Это предположение в той же степени относится и к одинокой статуэтке ушебти, прислоненной к северной стене передней комнаты. Несомненно, она попала сюда из одного из разбитых ящиков для статуэток ушебти, хранившихся в кладовой, – мы обнаружили там немало подобных ящиков.

Обычай требует, чтобы каждый предмет погребальной утвари в соответствии с похоронным ритуалом занял в гробнице отведенное ему место. Однако опыт доказывает, что, как бы ни были точны руководящие предписания, строгое их выполнение было редкостью. Соображения, связанные с недостатком места, или отсутствие предусмотрительности при размещении всей разнообразной погребальной утвари по комнатам гробницы зачастую оказывались сильнее обычая. Мы ни разу не сталкивались со строго определенным порядком: он всюду был лишь относительный.

Таковы основные впечатления и выводы, сделанные нами в последний период исследований гробницы. Что из наших заключений является абсолютным фактом, а что лишь приукрашенным предположением, – сейчас определить трудно или, вернее, невозможно. Следует, однако, сказать, что наш отчет – это честное и правдивое описание того, что мы видели. Если бы мы, чтобы осветить факты, привели здесь все многочисленные записи, сделанные в процессе «разгрузки» гробницы, читатель быстро запутался бы в лабиринте неясных и противоречивых обстоятельств и за деревьями не увидел бы леса. Из этих соображений я и даю здесь лишь то, что мне кажется необходимым для связного обобщения.

В гробнице мы нашли несомненные свидетельства любви, уважения, стремления к порядку, а наряду с этим – следы осквернения. Это факт, от которого никуда не уйдешь. Хотя гробница Тутанхамона и не разделила полностью судьбу подобных ей величественных усыпальниц, тем не менее, и она была ограблена, ограблена дважды – и оба раза во времена владычества фараонов. По этому поводу можно лишь повторить слова Вашингтона Ирвинга: «Что такое покой могилы?!»

Кроме того, я убежден, что оба ограбления произошли всего через несколько лет после погребения. Такие факты, как совершенная, по всей видимости, во время правления Тутанхамона переноска мумии Эхнатона из его усыпальницы в Тель-эль-Амарне в высеченный в скале тайник под Фивами, как возобновление на восьмом году царствования Хоремхеба погребения Тутмоса IV, все сокровища которого были разграблены, проливают достаточно яркий свет на состояние дел в царском некрополе в тот период. Это было время религиозных смут в стране и время смены династий. Сначала трон был захвачен первым министром и возможным регентом Эйе; впоследствии его сменил военачальник Хоремхеб. Все эти события, надо думать, весьма способствовали разграблению могил. Должен был пройти довольно значительный отрезок времени, прежде чем победивший в борьбе Хоремхеб сумел справиться с царившей в тот период смутой, восстановить порядок, утвердить свою царскую власть и восстановить в государстве законы.

Два погребения, о которых только что шла речь, и гробница Тутанхамона свидетельствуют о том, какой опасности подвергались царские гробницы даже в период правления фараонов той же династии. Поэтому остается только удивляться, каким образом гробница Тутанхамона со всеми ее сокровищами все-таки избежала судьбы других двадцати семи погребений Долины царей.

Предметы, найденные в кладовой

В предыдущей главе я постарался рассказать, в каком состоянии мы нашли кладовую, какое впечатление она производила и какие события, о которых мы можем судить на основании наших наблюдений, произошли в этой комнате после того, как она была запечатана.

В настоящей главе я хочу описать основные предметы, которые нам удалось извлечь из общей груды. Многие, даже самые хрупкие, вещи уцелели, и это просто поразительно, если вспомнить, как варварски с ними обошлись. По некоторым соображениям, которые я привожу ниже, весь материал разделен мною на две группы.

Рискуя быть назойливым, я все же повторю, что, помимо следов, оставленных грабителями, мы столкнулись с очевидными свидетельствами, вернее доказательствами, беспорядка или отсутствия надлежащей системы при первоначальном размещении утвари в гробнице. Из-за этого не совсем ясно точное назначение каждой отдельной комнаты. К тому же гробница построена не по обычному, традиционному, а по очень урезанному плану.

Наконец, следует учесть, что древние египтяне в соответствии с обычаем отводили каждую комнату для совершенно определенной группы предметов погребальной утвари и что таких групп было несколько. Поэтому многие из собранных нами сведений еще нуждаются в проверке и уточнении.

Тем не менее, можно почти с полной уверенностью утверждать, что боковая комната служила кладовой для хранения провизии, вина, масел и благовоний. Из этих соображений все прочие вещи, описанные в первой части настоящей главы, можно назвать «чужеродными», потому что они, по-видимому, предназначались не для кладовой и были сложены здесь лишь из-за недостатка места в каком-нибудь другом помещении. Ко второй группе вещей, включенных во вторую часть главы, я отнес все то, что, по моему убеждению, составляло обычное содержимое кладовой. Сам характер материала оправдывает такое разделение.

1. Чужеродные предметы из кладовой

На верху груды вещей лежали, занимая все пространство от стены до стены комнаты, три больших ложа, похожих по типу на современные суданские «ангариб». Каждое из них состоит из деревянной рамы с натянутой на ней веревочной сеткой; в ногах имеется панель; вся рама опирается на ножки, похожие на львиные лапы.

Одно из лож, не имеющее, впрочем, особой ценности, оказалось сильно поврежденным. Второе, сделанное из позолоченного черного дерева, хоть и было в прекрасном состоянии, но тоже не отличалось тонкой работой. Зато третье ложе было из резного черного дерева с облицовкой листового золота. Оно выглядело, как новенькое; правда, его покоробило из-за того, что оно так долго стояло на неровной поверхности. Его пропорции были, пожалуй, совершеннее, чем у любого другого ложа, до сих пор найденного в гробнице. Целый ряд характерных признаков явно указывал на то, что оно сделано в стиле Амарны

Ложе украшал чисто растительный орнамент, состоящий из гирлянд лепестков и фруктов, букетов и связок папируса и красноголовой осоки, выгравированный на полированном золоте. Этот орнамент символизирует единение Верхнего и Нижнего Египта.

Интересно отметить, что поперечные распорки под сеткой изогнуты таким образом, чтобы сетка их не касалась даже тогда, когда на ней кто-либо спит.

В южном конце комнаты, под грудой всевозможных предметов, мы нашли четвертое, весьма любопытное складное ложе, специально предназначенное для дальних путешествий. Оно было сделано из легкого выкрашенною в белый цвет дерева и по форме напоминало описанные выше образцы. Разница заключается в том, что это ложе состояло из трех частей, скрепленных прочными бронзовыми петлями, и удобно складывалось, уменьшаясь ровно втрое.

Обратимся теперь к наиболее разнообразной группе самой знакомой нам мебели: к табуретам, креслам, скамеечкам для ног и особым коврикам, которые были тогда достоянием знати и фактически являлись символами власти.

В юго-восточном углу кладовой, между стеной и одним из лож, валялся кверху ножками стул или, вернее, кресло, которое может соперничать даже с так называемым парадным троном, найденным в передней комнате. О точном назначении этого кресла мы не знаем ничего определенного, однако строгие формы и необычайная тонкость отделки резко отличают его от других кресел. В действительности его можно отнести лишь к так называемым государственным тронам, которые, подобно упомянутому выше парадному трону, слишком богато и пышно отделаны, чтобы служить в домашнем обиходе. Это кресло, по-видимому, было жреческим троном фараона, на котором он восседал в те моменты, когда ему приходилось представлять высшую духовную власть. Во многом оно напоминает епископское кресло в наших современных соборах. Оно имеет конструкцию складного стула, однако уже в те, отдаленные времена это была только форма: кресло не складывалось и, кроме того, имело спинку.

Широкое вогнутое сиденье трона сделано из черного дерева с неровными пятнами инкрустации слоновой костью, так что в целом оно напоминало гибкую пятнистую шкуру. Только в середине сиденья прямоугольные кусочки слоновой кости образуют орнамент, имитирующий шкуры других животных, в частности гепарда. Сиденье поддерживается перекрещенными ножками, как в складных стульях; ножки из черного дерева с инкрустацией слоновой кости и поясками накладного золота заканчиваются утиными головками. Между поперечной перекладиной и нижней опорной перекладиной вделана ажурная деревянная позолоченная решетка в виде традиционного орнамента, символизирующего единство двух царств – Верхнего и Нижнего Египта. Большая часть решетки оказалась выломанной древними грабителями могил в тот момент, когда они разыскивали свою добычу.

Верхняя часть прямой спинки трона облицована листовым золотом и богато украшена инкрустациями из фаянса, стекла и камней. Орнамент изображает солнечный диск Атона, простые и родовые имена фараона с частицей «Атон» и коршуна Нехебт, держащего большое опахало из страусовых перьев. Под этим изображением находится ряд вертикальных и горизонтальных полос из черного дерева и слоновой кости с перечислением различных имен фараона. Особенно интересны надписи, в которых приводятся имена фараона в форме, связанной с частицами «Атон» и «Амон», – Тутанхатон и Тутанхамон, причем во всех случаях имя с частицей «Атон» так и осталось без изменений.

Это «складное кресло» является важным историческим документом, относящимся к периоду политико-религиозных колебаний в стране. Имена богов Атона и Амона оказались рядом, на одном кресле; уже одно это говорит о том, что возвращение юного фараона к старой религии фиванских богов происходило постепенно.

Чтобы придать трону с конструкцией складного стула неподвижность, его спинку скрепили с сиденьем и задней опорной поперечиной ножек двумя прямыми вертикальными планками. Верхняя рейка и поддерживающие планки украшены инкрустациями с изображением имен фараона, причем среди этих имен фигурирует также его имя в форме «Атон». Задняя сторона спинки отделана листовым золотом, по которому искусно вычеканено изображение большого коршуна Нехебт с распростертыми крыльями, окруженное различными хвалебными эпитетами.

Крепящие распорки кресла, покоробленные сыростью, проникавшей в гробницу, уже не отвечали своему назначению, так как их шипы вышли из отверстий пазов. Поэтому мы были озабочены лишь тем, как доставить эту эмблему власти в целости и сохранности в Каирский музей, не думая даже о реставрации трона, которая требовала разрешения целого ряда проблем.

Вместе с троном была найдена так же пышно украшенная скамеечка для ног из того же гарнитура. Она сделана из дерева, украшена фиолетовой глазурью и инкрустацией из слоновой кости, стекла и камней. На верхней части скамеечки золотом, черным и кедровым деревом инкрустировано обычное изображение девяти связанных недругов Египта, так что фараон как бы попирал ногами врагов своей страны.

Было нечто комичное и в то же время трогательное в положении перевернутого маленького белого креслица с высокой спинкой и ножками в виде звериных лап. Креслице, очевидно стоявшее раньше в детской фараона, очутилось в самом плебейском обществе: среди сосудов для вина и масла, рядом с большими корзинами для фруктов. Так же как и табурет из того же гарнитура, имеющий позолоченную орнаментальную решетку между сиденьем и нижними поперечными планками, оно громоздилось на ложах фараона.

Сразу же за порогом кладовой лежал придавленный тяжелыми каменными сосудами еще один белый табурет с полукруглым сиденьем, на сей раз на трех ножках. Довольно богато украшенный резьбой, он имеет сиденье, вырезанное в виде двух львов, связанных голова к хвосту. По краю сиденье обрамлено спиральным рисунком. Пространство между сиденьем и нижними поперечными планками, так же как у кресла и другого табурета из этого же гарнитура, забрано деревянной решеткой с традиционным орнаментом, символизирующим единение двух царств – Верхнего и Нижнего Египта.

Кроме необычной формы, табурет имеет еще одну оригинальную деталь, которая делает его в своем роде уникальным. У большинства египетских кресел и табуретов ножки оканчиваются либо копытами, либо львиными лапами и лишь изредка имеют вид утиных голов. У этого же табурета ножки вырезаны в форме собачьих лап.

Несмотря на то что и кресло и оба табурета сильно пострадали и лишились первоначальной окраски, они все еще дают представление о той обстановке, частью которой они являлись.

Напротив входа в кладовую, поверх всей утвари, наваленной у западной стены, лежало садовое кресло, сплетенное из тростника. Его сиденье и спинка покрыты раскрашенным папирусом, так же отделаны боковые и нижние планки кресла.

Рисунок на спинке изображал лепестки папируса, а на сиденье – «девять недругов», то есть девять связанных азиатских и африканских пленников в их характерных одеяниях.

Тростниковое плетение, состоявшее главным образом из расщепленных стеблей папируса, а также раскрашенная папирусная отделка настолько пострадали, что от всего кресла удалось сохранить лишь немногочисленные фрагменты.

Кроме того, здесь же оказалось еще несколько маленьких прямоугольных скамеечек для ног, разбросанных по всей кладовой. Они были сделаны из кедрового или черного дерева, а одна из них сочетала обе породы дерева с отделкой из слоновой кости. Судя по размерам, скамеечки могли предназначаться только для ребенка.

Особый интерес представляет круглый коврик, подобный тем, которые употребляются и поныне. К сожалению, этот коврик явно знавал лучшие дни. Но даже его жалкие остатки говорят о том, что он фигурировал в каких-то церемониях. Коврик сплетен из тростника и обтянут холстом, однако холст украшен богатой и сложной вышивкой из сверкающего разноцветного бисера, изображающей связанных пленников-чужеземцев, лежащих вокруг центральной розетки.

Такой рисунок в древнем Египте обычно украшает скамеечки для ног и коврики. Здесь он окружен орнаментом из гирлянд, а края коврика обрамлены бисерной вышивкой, имеющей вид кружева. Если скамеечки явно предназначались для ног фараона, то на этом коврике он, очевидно, преклонял колени.

Посреди кладовой в окружении самой разнообразной утвари еле держался в шатком равновесии комод на четырех тонких ножках высотою около 60 сантиметров. Этот прелестный образчик древнего ремесла обладает изяществом египетской мебели и одновременно – всеми достоинствами той мебели, которую у нас принято называть мебелью стиля модерн.

Его совершенно гладкие панели сделаны из превосходного темно-красного кедрового дерева. Верхние и нижние поперечные, а также вертикальные рейки из черного дерева украшены инкрустированными хвалебными титулами и другими наименованиями фараона, начертанными иероглифическим письмом. Между дном комода и нижними перекладинами вставлен ажурный фриз, состоящий из эмблем «жизнь» и «благоденствие», причем эти вырезанные из черного дерева эмблемы чередуются с такими же, но позолоченными. Крышка откидывается назад на бронзовых петлях, прикрепленных к верхней поперечной рейке комода. На крышке и на передней панели вделаны две позолоченные круглые ручки, которые когда-то были скреплены веревкой с печатями.

Судя по табличке с иератической надписью, прикрепленной к панели такого же, только сломанного комода, найденного в той же кладовой, они, по-видимому, предназначались для хранения тонких льняных одеяний фараона. Однако их содержимое оказалось выброшенным, а может быть, и украденным, и единственное, что мы в них нашли, – несколько изящных подставок для головы, которые были сюда положены уже явно после ограбления гробницы.

Первая из подставок для головы – великолепный образец резной утвари из слоновой кости. Пожалуй, это лучшее из всех до сих пор найденных произведений египетского символического искусства эпохи Нового царства. Подставка превосходно сохранилась и приобрела от времени специфический цвет.

Сюжет изваяния, явно почерпнут из официальной религии. Он основан на древнем представлении о «космосе», когда все стихии заняли отведенное им место. Изваяние как бы иллюстрирует миф о супругах – боге земли Гебе и богине неба Нут, которых разлучил отец, бог воздуха Шу. Подобно коленопреклоненной кариатиде, бог Шу, опираясь на землю, вздымает ввысь богиню неба вместе со всеми ранее созданными божествами. Богиня неба Нут приняла в себя всех богов и превратила их в звезды.

На восточном и западном краях земли (то есть нижней части подставки для головы) лежат два льва: лев – «Вчера» и лев – «Завтра». Очевидно, они символизируют восход и закат бога солнца Ра, творца всех бессмертных и смертных существ. Однако эти львы могут также символизировать приход и уход Осириса, то есть умершего.

Фигурка бога воздуха Шу, вздымающего вверх небеса, и львы – лев восточного горизонта и лев западного – все преисполнено достоинства. Невольно проникаешься безмятежным спокойствием, исходящим от этого маленького изваяния, идея которого навеяна, вероятно, счастливой мыслью: во время сна голова фараона будет покоиться на «небе», и, может быть, он сам станет звездой на небосводе.

Вторая подставка для головы по конструкции напоминает маленький складной стул без спинки, сделанный из раскрашенной резной слоновой кости.

Эта подставка для головы тоже является прекрасным образчиком художественного мастерства, однако в ней не хватает высокого благородства первой подставки. Вместо него мы находим здесь пристрастие к гротеску. Ее украшают уродливые, окрашенные в темно-зеленый цвет головы демона мужского пола по имени Бес, которого суеверные египтяне почитали как домового, как бога – хранителя домашнего очага. Обязанностью этого демона в облике карлика было забавлять богов своей игрой на тамбурине и нянчить их детей.

Третья подставка для головы сделана из фаянса ‘прекрасного синего цвета. В данном случае символизм уступает место эстетике. Красота подставки достигается лишь плавными закругленными линиями и богатством сочетания цветовой гаммы лазурита с золотой отделкой.

Точно так же сделана и четвертая подставка, вырезанная из непрозрачного бирюзового стекла, с пояском чеканного золота вокруг ножки.

Все эти подставки для головы являются принадлежностями ритуальной утвари, предусмотренными погребальным обычаем древних египтян. Они необходимы умершему для благополучия в загробной жизни. И мастера фараона, несмотря на ограничивавшие их рамки условности, сделали все возможное, чтобы придать подставкам для головы их царственного господина максимум красоты и простоты. Подставки не похожи друг на друга: каждая из них имеет свои особенности, говорящие о разнообразии традиционных форм изголовий «урс», предписанных «Книгой мертвых», «чтобы поддерживать голову покоящегося».

Среди ряда орнаментированных сундуков следует отметить один хотя и сильно пострадавший, но прекрасный образчик, обнаруженный в северном конце кладовой. Его крышка валялась в одном углу, а сам сундук – в другом, под грудой вещей, которые повредили своей тяжестью его стенки и ножки. Кроме отделки слоновой костью с тончайшей раскрашенной простыми красками рельефной резьбой, напоминающей древнегреческие монеты, этот сундук украшен бордюром из фаянса и полупрозрачного кальцита. По своему типу он может быть отнесен к той же категории, что и расписной ларец, найденный в передней комнате.

Середина крышки сундука – настоящий шедевр неизвестного художника. В отличие от военных картин, изображенных на расписном ларце, здесь вырезана чисто домашняя сценка. Мы видим юного фараона и его жену в беседке, увитой виноградными лозами и гирляндами цветов. Царственные супруги, облаченные в широкие складчатые одежды с цветными широкими ожерельями типа воротников на шее, стоят лицом друг к другу. Фараон, слегка опираясь рукой на посох, протягивает вперед другую руку, чтобы принять от своей жены букет лотосов и цветов папируса. А внизу на орнаментальном фризе изображены две дворцовые служанки, собирающие для них цветы и плоды мандрагоры. Над головами фараона и его супруги вырезаны короткие надписи: «Прекрасный бог, владыка обеих земель Небхепрура, Тутанхамон, князь Южного Гелиополя, подобный Ра»; «Великая жена фараона, владычица обеих земель, Анхесенпаамон, да живет она».

На боковых и торцовых панелях сундука в обрамлении фризов, скомпонованных из животных, изображены охотничьи сцены: фараон и его жена ловят птиц и рыбу. Эти композиции во многом напоминают изображения на маленьком ковчеге, обнаруженном в передней комнате.

Что же касается первоначального содержимого сундука, то об этом мы можем только догадываться.

Здесь же в кладовой мы нашли три небольших сундучка на невысоких ножках – любопытные реликвии времен детства фараона. Их разбитые части оказались разбросанными по всем углам. К ним были прикреплены бронзовые петли для подвешивания, похожие на ручки корзин. Очевидно, сундучки предназначались для путешествий, во время которых каждый из них привязывали к спине вьючного животного или раба. Рама этих сундучков изготовлена из черного дерева, панели – из кедрового дерева с инкрустациями из черного дерева и слоновой кости. Надписи на их крышках говорят о том, что это были «бельевые сундучки его величества, когда он был ребенком», и что в них хранились камедь, ладан, сурьма, несколько сосудов и золотые кузнечики (я полагаю, что этот перечень был написан позднее). Мы, и в самом деле, нашли на полу кладовой рассыпанный порошок сурьмы, кусочки ладана, камеди (смолы) и маленькие сосуды из фаянса, золота и серебра, но не обнаружили ничего похожего на золотых кузнечиков!

Вряд ли какой-нибудь другой предмет представлял такой специфический интерес, как ящик для хранения головных уборов фараона. Он лежал в груде сосудов для вина в северном конце кладовой. Его чисто бытовое назначение сразу бросалось в глаза. Это был обломок повседневной жизни далекого прошлого. Можно даже сказать, что этот ящик является прототипом шляпных коробок, которые употребляются и ныне. Он очень простой прямоугольной формы, гладкие деревянные панели украшены только инкрустированным пояском из квадратиков синего и желтого фаянса и полупрозрачного кальцита, плоская крышка откидывается на петлях, а внутри укреплен шар на ножке – подставка для головных уборов. То, что осталось от головных уборов юного фараона, мы нашли на дне ящика. Это были обрывки тонкой льняной ткани, украшенные искусной вышивкой бисером-золотым, лазуритовым, сердоликовым и из зеленого полевого шпата. К сожалению, материя истлела от времени и распалась под тяжестью украшений. Тем не менее, сохранившиеся следы былого великолепия позволяют нам составить представление о расположении бисерин и об общем виде головного убора, похожего на чепец.

Удивительно то, что на крышке этого ящика оказалась надпись, гласящая: «Что здесь находится?» – и ответ: «Ушебти!» Это заставляет предположить, что по каким-то соображениям – возможно, из экономии – во время похорон в ящик были положены некоторые погребальные статуэтки ушебти. Но возможно также, что в данном случае надпись была неправильно нами понята.

Под описанными выше предметами или на них лежало еще семь сломанных ящиков. Все они, за исключением одного сундука, сделаны довольно грубо. Поэтому здесь я остановлюсь лишь на тех образцах, которые действительно интересны.

Первый сундук превосходит по прочности все предметы такого же рода, до сих пор обнаруженные в гробнице. Из его содержимого сохранилось немногое, однако и это проливает яркий свет на детские забавы и игры эпохи Нового царства. Внутри сундук разделен на множество сложных отделений с установленными друг на друга вынимающимися ящичками, каждый из которых закрывается особой съемной крышкой. Ящички пострадали от грубого обращения: их разбили нетерпеливые руки воров, очевидно искавших ценности, которые могли здесь храниться.

По всей видимости, сундук предназначен для игрушек и безделушек, оставшихся от времен детства Тутанхамона. Все его содержимое было выброшено, но нам удалось найти многие из этих побрякушек – они были раскиданы по полу. Мы сумели подобрать множество браслетов и ножных обручей из слоновой кости, дерева, стекла и кожи, маленькие игральные доски из слоновой кости, пращи для метания камней, перчатки, прибор для добывания огня, несколько кожаных рукавиц для стрельбы из лука, которые защищали кисть левой руки от ударов тетивы, игрушки, а кроме того, несколько образчиков минералов и даже краски и горшочки с красками юного художника.

Внешняя поверхность сундука украшена именами и титулами фараона, а также обращениями к различным богам.

Крышка сундука откидывается на тяжелых бронзовых петлях: к ней приделана круглая ручка; если ее повернуть в тот момент, когда крышка опущена, сундук будет заперт. Я полагаю, что в данном случае мы имеем дело с самым древним из известных нам автоматических замков.

Сундук имеет размеры 77х33х26 сантиметров. Он стоит на четырех квадратных низких ножках, обшитых бронзой. В середине задней панели сундука прибит большой деревянный амулет «джед», означающий «неизменность».

Чувство мужественности, рождающееся от обладания вещами, связанными с огнем, охотой и войной, такими, как приспособление для добывания огня или пращи для метания камней, было, по-видимому, так же приятно ребенку той отдаленной эпохи, как и мальчику наших дней. Древние египтяне ничего не знали о таких горючих веществах, как фосфор и сера, которые легко воспламеняются от трения о естественную или искусственно подготовленную шероховатую поверхность. Точно так же они ничего не знали о скрытых качествах кремня и железа. Поэтому их приспособления для добывания огня – на всем протяжении истории древнего Египта, от I до XXX династии, – были самого примитивного свойства. Египтяне добывали огонь быстрым вращением палки в круглом отверстии специально приспособленного неподвижно укрепленного куска дерева. При этом они использовали хорошо знакомый нам принцип сверления луком. Вращение палки осуществлялось следующим образом: тетиву лука оборачивали вокруг корпуса дрели, в которую вставляли зажигательную палочку, а затем начинали двигать лук взад и вперед. Для того чтобы удерживать дрель, верхний ее конец вставлялся в рукоятку из камня, слоновой кости или черного дерева, а иногда и из скорлупы ореха «дум», который достаточно было разрезать пополам, чтобы получилась готовая рукоятка. Круглые отверстия, в которых вращалась зажигательная палочка, располагали близко от края деревянного бруска, чтобы искры могли легче попадать на трут. В «зажигалке» Тутанхамона эти отверстия для зажигательной палочки облиты смолой, чтобы усилить трение и тем самым ускорить возникновение необходимой температуры.

Пращи для метания камней независимо от того, где они употреблялись – на охоте или на поле боя, были, по-видимому, древнейшими изобретениями людей, увеличивавшими силу человека и позволявшими ему поражать цель на большем расстоянии. Хотя первое свидетельство применения пращей в битве относится примерно к VII веку до нашей эры, в действительности они употреблялись в Египте с доисторических времен. До сих пор крестьянские дети при помощи пращей разгоняют птиц с созревающих полей.

Пращи XIV века до нашей эры, найденные в сундуке с игрушками, уже усовершенствованы. Они не просто вырезаны из звериной шкуры, а сплетены из льняных шнурков, имеют искусно сделанное вместилище для камня и петлю на конце одной из веревок, чтобы пращу легче было удерживать мизинцем. Вторая веревка оставлена гладкой, чтобы в момент метания снаряда она свободно проскальзывала между удерживавшими ее большим и указательным пальцами.

Очевидно, для того чтобы добиться меткости при метании из пращи, важно не только уметь вовремя отпустить свободный конец, но и подобрать камень соответствующей величины. Наверное, этим и объясняется тот факт, что среди обломков на полу кладовой оказалось много гладких голышей.

Совершенно такие же по типу пращи до сих пор употребляются обитателями малайских джунглей.

Среди детских браслетов фараона особый чисто исторический интерес представляет один браслет из целого куска слоновой кости. По верхнему его краю вырезаны различные животные. На этих изображениях мы видим страуса, зайца, каменного козла, газель, прочие виды антилопы и гончую, преследующую жеребца. Последняя сценка говорит о том, что уже в те времена домашним лошадям позволяли дичать в охотничьих парках «парадиз» почти так же, как дичают выпущенные нами на волю пони в нашем старом королевском охотничьем угодье Нью-Форест.

Здесь же мы нашли еще две пары фаянсовых браслетов с именами Эхнатона и Сменхкара, предшественников Тутанхамона.

О маленьких игорных досках, так же как и о других, более значительных, найденных в кладовой, я скажу немного ниже.

Здесь следует упомянуть еще один грубо сделанный выкрашенный в красный цвет ларь. Он оказался сломанным. В нем хранилось много хрупких сосудов из голубого фаянса. Когда мы его увидели, этот ларь был взгроможден на кучу других вещей и прислонен к стене как раз напротив входа. Его правая боковая стенка была оторвана, и сосуды почти вываливались через щель. К счастью, они оказались тесно зажатыми, и это предохраняло их от падения. Пока мы расчищали ту часть кладовой, где стоял ларь, эти сосуды отравляли нам жизнь, потому что до тех пор, пока мы до них не добрались, любое неосторожное движение могло привести к их падению, и тогда бы сосуды разлетелись на сотни осколков.

Этот ларь, по-видимому, принадлежит к тому же комплекту, что и ларь, обнаруженный в передней комнате и зарегистрированный под № 54. В том ларе хранились аналогичные сосуды, но только из фаянса цвета лазурита.

Такой же ларь, только без крышки, стоял на груде корзин напротив входа в кладовую. В нем оказалось несколько миниатюрных изображений передних ног парнокопытного животного из светло– и темно-синего фаянса. Кроме того, в ларь небрежно сунули еще множество самых различных вещей, которые явно не имеют с ним ничего общего: два скомканных праздничных платья, пару перчаток, пару плетеных тростниковых сандалий и ритуальную палетку из бирюзового стекла. Какое значение имели амулеты – фаянсовые передние ноги с раздвоенными копытами, – мы не знаем.

Судя по содержимому ларей, обнаруженных здесь и в передней комнате, все носильные вещи, все одежды первоначально хранились в упомянутых выше более тщательно отделанных сундуках, а в этих простых ларях в тот момент, когда их поставили в гробницу, находилась фаянсовая посуда и тому подобные предметы, которые оказались разбросанными по кладовой и другим комнатам.

Два одеяния, которые я предпочел назвать праздничными платьями, напоминают официальные облачения типа далматика или стихаря, который надевают дьяконы и епископы католической церкви, или одеяния императоров и королей во время коронации.

К сожалению, состояние облачений или, вернее, их сохранность оставляют желать лучшего. Они были скомканы и, как мы уже знаем, засунуты в ларь вперемешку с совершенно неподходящими предметами. Кроме того, они пострадали от сырости, которая в течение многих веков проникала в гробницу. И все же, несмотря на такое обращение, несмотря на все разрушения, эти одеяния еще хранят следы былой красоты. В своем первоначальном виде эти платья должны были поражать великолепием красок. Они имеют форму свободно ниспадающего облачения, пышно украшенного тканым орнаментом и бахромою спереди и сзади. Кайма подола одного из них, кроме этих украшений, покрыта еще и вышивкой, изображающей пальмовые ветви, растения и животных пустыни. Вырез шеи и разрез воротника на груди также окаймлены тканым орнаментом.

Одно из этих облачений совершенно гладкое, имеет узенькие рукава, как у туники. Другое – сплошь заткано цветными розетками, а на груди – цветами и картушами. Его воротник окружен тканым рисунком в виде сокола с распростертыми крыльями, под которыми вытканы титулы фараона.

Я не претендую на историческое исследование об одежде этого рода, но из того факта, что в гробнице Тутмоса IV мне удалось найти фрагменты такого же облачения с именем Аменхотепа II, можно заключить, что подобные облачения имели все фараоны. Возможно, что они носили их только в особых случаях, например во время исполнения религиозных ритуалов, таких, как торжественное жертвоприношение или коронация. Возможно также, что эти облачения были символами радости, в духе стихарей, которые дьяконы надевают в момент возложения священного сана, когда епископ провозглашает: «Да облачит тебя господь в ризу веселья, в одеяние радости!»

И в то же время эти облачения могут иметь такое же происхождение, как и римские одеяния, от которых ведут свое начало литургические облачения католической церкви.

Подобные облачения были в ходу в Египте в греко-римский период, с I по IV век нашей эры. Профессор Ньюберри приобрел часть такого облачения, также сделанного из тканого полотна, которое относится ко времени арабского владычества, к царствованию султана Бейбарса в XIII веке нашей эры. Этот фрагмент по расположению рисунка очень сходен с фрагментом облачения Аменхотепа II, относящегося к XIV веку до нашей эры.

Гораздо лучше сохранилась аккуратно свернутая пара перчаток, сделанная тоже из тканого льняного полотна. Возможно, что эти перчатки служили дополнением к облачениям (католические епископы во время богослужения надевают не только перчатки, но и сапоги). Перчатки, так же как облачения, затканы блестящим узором, в данном случае в форме чешуек. На запястьях – кайма из перемежающихся цветов и бутонов лотоса. Перчатки обшиты по швам простым полотном; чтобы завязывать их на запястьях, к ним приделаны тесемки.

Хотя ткань перчаток и была в гораздо лучшем состоянии, чем материя облачений, тем не менее, они были так хрупки, что грозили превратиться в прах. Однако благодаря ценным указаниям доктора А. Скотта относительно методов химической обработки нам удалось спасти оба облачения, находившиеся в критическом состоянии, и даже успешно развернуть для экспозиции одну из перчаток.

Остальные ящики грубой работы оказались пустыми. Кроме того, они были настолько разрушены, что описывать их не имеет смысла.

Среди нагромождения самых разнообразных предметов мы обнаружили два любопытных деревянных белых ящика. Один из них по форме напоминает несколько уменьшенный ковчег. Его размеры – 6х16х4,5 сантиметра. В этом ящичке, по-видимому, хранился тяжелый металлический мерный эталон-локоть. Разумеется, воры украли эталон, металл которого представлял большую ценность. Но эта кража лишила нас ценнейших сведений относительно линейных измерений той эпохи. Насколько мы можем судить, единица линейного измерения (локоть) равнялась тогда приблизительно 52,31 сантиметра. Она делилась на семь «пядей» по 74,72 миллиметра или на 28 «пальцев» по 18,68 миллиметра.

Второй ящик по своим размерам, форме и технике изготовления, очевидно, был просто грубо сделанным сундуком для хранения луков, стрел и, может быть, другого метательного оружия. Во всяком случае, мы в нем нашли несколько луков различного типа, стрелы, палицы и бумеранги – все в одной куче. Луки и стрелы, несомненно, хранились в этом сундуке; что же касается бумерангов, то вполне возможно, что они попали сюда из одного из разбитых ящиков, о которых шла речь выше. Оружие я опишу позднее, вместе с другим, которое было разбросано по всей кладовой.

В той же комнате стоял на полу один из самых замечательных предметов, изваянных из алебастра. Это была хрупкая, но почти совершенно целая барка, плывущая по водоему. Скульптура служила, очевидно, главным украшением стола. Она вырезана из полупрозрачного алебастра, гравированный водоем украшен изображениями гирлянды цветов и плодов, и вся группа так и представляется на каком-нибудь пиршестве или торжестве. В ней есть нечто очень необычное и вместе с тем чрезвычайно любопытное. Она, словно луч, вырвавшийся из мрака гробницы, освещает нам померкшее прошлое.

Группа невелика по размерам: в ней всего 70 сантиметров длины при 68 сантиметрах высоты. Детали ее, расцвеченные красками и отделанные золотом, достаточно ясно видны на фотографиях мистера Бертона и почти не требуют дополнительного описания.

Водоем служит одновременно пьедесталом. Снаружи он имеет форму прямоугольного пилона на четырех цилиндрических ножках. Внутри он полый – для воды и цветов; только в центре водоема оставлен островок, который поддерживает алебастровую лодку.

Лодка представляет собой египетский вариант гондолы: она круглодонная, нос и корма плавно загнуты кверху и заканчиваются головами каменных козлов. Посредине лодки стоит навес, поддерживаемый четырьмя папирусообразными колоннами. Под навесом установлено нечто похожее на открытый саркофаг. Вся группа в целом, по-видимому, представляет погребальную барку для небесного плавания фараона, «всеблагого бога».

На носу лодки фигурка: глядя вперед, сидит, поджав ноги, очаровательная обнаженная девушка, прижимающая к груди цветок лотоса. На корме стоит, управляя лодкой, тоже нагая, но уродливая рабыня. Глядя на нее, невольно вспоминаешь карликов-кормчих с финикийских судов, о которых говорит Геродот. Достаточно взглянуть даже на фотографии обеих фигурок и козлиных голов, чтобы оценить красоту и чистоту работы придворного скульптора-камнереза, изваявшего этот поразительный шедевр. Маленькая фигурка больной ахондроплязией[40] кормщицы с вывернутыми внутрь ногами представляет интерес не только как редкий образец высокого мастерства, но и как медицинский случай.

Однако ничего определенного относительно назначения этой маленькой скульптурной группы мы до сих пор так и не знаем. Это реликвия ушедших времен, памятник жизни и обычаев, с которыми у нас не осталось ничего общего. Может быть, алебастровая лодка принадлежит к группе моделей погребальных барок, таких, какие мы нашли в сокровищнице. Многие из этих поврежденных деревянных моделей оказались и здесь, в кладовой. В таком случае эта лодка относится к разряду чисто ритуальных предметов погребального культа. Но если в данном случае вообще можно сказать что-то определенное, то она скорее походит на причудливое украшение, подобное маленькой серебряной лодочке, обнаруженной среди ювелирных безделушек Камоса и Яххотеп. Поэтому я склонен думать, что алебастровая группа была дворцовым украшением и не предназначалась для погребальных целей.

Еще одна интересная вещь привлекает здесь внимание. Это серебряная ваза высотой около 16 сантиметров, имеющая форму плода граната. Грабители могил ее либо обронили, либо забыли. Серебро имеет незначительную примесь золота, и поэтому металл выглядит почти как новый. В самой широкой части вазу опоясывает чеканный рисунок из васильков и листьев оливы, а вокруг шейки и на горлышке вычеканены гирлянды из цветов мака и лилии. Ваза выглядит настолько современной, что ее можно приписать какому-нибудь серебряных дел мастеру времен королевы Анны, и, хотя мы все знали ее происхождение, никто из нас не осмеливался отнести ее к XIV веку до нашей эры.

Игорные доски с игральными костями валялись вдоль и поперек по всей кладовой, а некоторые их детали очутились даже в передней комнате, куда их занесли в древние времена грабители. Они разделяются по размерам на три группы – большие, средние и совсем маленькие; одни предназначались для дома, другие – более компактные – можно было носить при себе. Такая миниатюрная доска, изготовленная из массивной слоновой кости, была найдена в описанном выше сундуке с игрушками.

Присутствие этих игральных досок в гробнице объясняется неким мифическим прецедентом, которым усопший всегда надеялся воспользоваться в будущей жизни (см. «Книгу мертвых», гл. XVII). Однако маленькие доски были скорее просто предметами повседневных развлечений.

Самая большая и интересная игральная доска имеет длину 53,5 сантиметра при ширине 32,5 сантиметра и высоте 17,5 сантиметра. Она установлена на изящной подставке из черного дерева, сделанной в виде маленького стула, стоящего на полозьях, причем «подушечки» и когти ножек-лап этого стула отделаны золотом.

Игральная доска или, вернее, – поскольку речь идет о чисто азартных играх, – игорная доска тоже изготовлена из черного дерева и, кроме того, отделана с лицевой и с обратной стороны слоновой костью. Она имеет форму вытянутого прямоугольника и средние размеры – около 32 сантиметров в длину, 8,5 сантиметра в ширину и 6 сантиметров в высоту. По бокам доски выгравирован красивый узор, заполненный краской и золотом.

Каждая доска разделена на тридцать равных клеток, расположенных тремя рядами по десять клеток по длине доски. На каждую доску полагалось десять фигур, похожих на шахматные пешки, – пять белых для одного партнера и пять черных для другого. Эти фигурки передвигались в соответствии с выброшенным количеством очков, которое определялось либо при помощи своеобразных игорных костей, по форме напоминающих бабки, либо при помощи маленьких черных и белых игральных палочек, которые тоже указывали определенное количество очков, зависящее от того, как упадет палочка. Сама же игра по своей сути, несомненно, являлась либо ранней, либо близкой формой современной игры «эль-таб-эль-сига», которая почти повсеместно распространена на всем Ближнем Востоке. Благодаря этой азартной игре любой может понять суть ее древней предшественницы.

Игра велась в соответствии с рядом правил, но выигрыш зависел только от удачи, поэтому, несмотря на то что для игры требовалось очень мало или почти не требовалось умения, она все же была волнующей и увлекательной забавой. И я готов даже утверждать, что современные игры, требующие настоящего умения, такие, как «сига», или шашки, или шахматы, по всей видимости, произошли от азартных игр, подобных тем, которые мы находим время от времени в египетских гробницах и которые так богато представлены в этом погребении.

На этих игорных досках-коробках почти неизменно нанесены клетки для двух видов игры: на лицевой стороне – три ряда по десять клеток, как упомянуто выше, и три – по четыре клетки, а на оборотной стороне – по восемь клеток в начальном ряду, с резервом из восьми клеток сбоку.

Фигурки от большой игорной доски оказались утраченными: очевидно, они были золотыми или серебряными, а поэтому их и украли еще в древние времена. Фигуры меньших досок, выточенные из слоновой кости, не привлекли внимания грабителей, «специалистов по металлу», и сохранились в полном комплекте.

В кладовой мы нашли также несколько опахал из страусовых перьев, напоминающих те, которые до сих пор фигурируют в Риме во время папских процессий. Эти опахала несли за фараоном во время шествия или держали позади трона за спиной фараона – и даже не одно, а по опахалу с каждой стороны. «Носящий опахало по левую руку (или – правую руку) от его величества» считался одним из высших должностных лиц в дворцовой иерархии.

Опахала были укреплены на длинных ручках. Древнеегипетское их название – sw означает «тень» или «сень», из чего можно заключить, что они предназначались главным образом для защиты от солнечных лучей, а не для усиления циркуляции воздуха. Но совершенно очевидно, что использовались они и для того и для другого.

Весьма любопытно, что иероглифическая идеограмма – «носитель опахала» – свидетельствует о том, что к «опахалам» относили и такие, которые состояли всего из одного страусового пера и не имели верхушки. Образцов такого «опахала» мы в этой гробнице не нашли.

Другое название для предметов того же типа – «серит» означает штандарт (военный) и указывает еще на одно назначение этого весьма живописного опахала, которое, по-моему, было исключительно царским атрибутом.

К сожалению, страусовые перья на всех этих опахалах рассыпались; лишь в редких случаях от них остались ости, да и те были в таком скверном состоянии, что сохранить их практически оказалось невозможно. Тем не менее, и этих остатков остей оказалось достаточно, чтобы мы смогли установить, что в одном из опахал, в верхней или пальмообразной части его ручки, было укреплено сорок восемь страусовых перьев – по двадцать четыре с каждой стороны. Ости перьев были обнажены у основания и в таком виде создавали впечатление расходящихся лучей, похожих на радиальные пластинки современных складывающихся вееров. Длина ручек опахал колеблется от 60 до 120 сантиметров. Они состоят из верхушки, имеющей форму цветка папируса с чашечкой, собственно ручки и наконечника на нижнем конце в виде перевернутого цветка папируса или венчика лотоса и вырезаны либо из массивной слоновой кости, отделанной резьбой, цветными узорами и позолотой, либо из черного дерева с отделкой в виде декоративной резьбы по коре, либо, наконец, из дерева, облицованного чеканным листовым золотом. Последний тип опахал встречается значительно реже. На нашем золотом опахале были начертаны все тронные имена и титулы Эхнатона, а также изображены два картуша с именами Атона, бога солнечного диска. Ручка, сделанная из раскрашенной слоновой кости, представляет собой великолепный образец орнаментальной резьбы по кости.

Мы нашли в кладовой еще один очень интересный уникальный предмет. Речь идет о скипетре фараона.

Трудно понять, почему эта священная вещь очутилась здесь, а не среди аналогичных регалий во внутренней сокровищнице, где ей и полагалось быть по всем соображениям. Единственное объяснение, которое я мог подыскать, заключается в следующем: либо скипетр принесли сюда грабители, по какой-то причине не сумевшие его украсть, либо он входил в комплект других принадлежностей, связанных с ритуалом, в котором фараону приходилось играть центральную роль. В последнем случае скипетр мог быть уложен вместе с предназначенными для религиозных церемоний облачениями в один из сундуков, установленных в кладовой.

Второе предположение, пожалуй, более вероятно, так как здесь же, среди прочих разбросанных по полу кладовой предметов, мы обнаружили бронзовый топор, имевший некогда золотую накладку, сорванную в древности грабителями могил. Такой топор применялся во время религиозных церемоний, совершаемых над умершим.

Скипетр данного типа известен под множеством названий. Я полагаю, что он всегда являлся символом власти, но в качестве скипетра – «хепр» он фигурировал во время жертвоприношений. На это указывает изображение, вычеканенное на одной его стороне. Длина скипетра 52 сантиметра. Он сделан из толстого листового золота, набитого на деревянную основу, и украшен чеканкой и инкрустацией. Верхняя часть и основание головки скипетра, а также оба конца рукоятки украшены пышным орнаментом, выполненным древнеегипетским способом перегородчатой эмали. Золотом и синим фаянсом на скипетре начертана следующая надпись: «Прекрасный бог, возлюбленный, чей лик ослепительный подобен сияющему Атону. Сын Амона, Тутанхамон». Надпись интересна, как свидетельство о стремлении примирить культы Атона и Амона.

Покойный рассматривался как человек, продолжающий жить и после смерти. Фараон был «всеблагим богом» и при жизни и после смерти. Выдающиеся люди далекого прошлого считались божествами – эти божества назывались великими богами. Люди поклонялись им и их божественным семьям. Фактически загробная жизнь считалась продолжением земной. Поэтому мы и находим в гробницах всякое движимое имущество, такое, как домашняя утварь, скипетры, опахала, посохи, оружие и тому подобные предметы домашнего обихода. Это погребальные приношения умершему, который оставался живым в представлении тех, кто клал эти вещи в гробницу. Таким образом, благодаря погребальной утвари мы можем воочию воссоздать картину жизни древних египтян.

Тутанхамон, по-видимому, был любителем-коллекционером тростей и посохов, так как мы обнаружили в усыпальнице и передней комнате великое множество и тех и других. Некоторые из них, несомненно, имели ритуальное значение, но в основном они явно предназначались для повседневного употребления. Они разделяются на множество типов: здесь есть длинные посохи с набалдашниками, с раздвоенными верхними концами, с металлическими наконечниками, трости с загнутыми ручками и изогнутыми палками, предназначенные для того, чтобы убивать змей. Некоторые из них изящно отделаны золотом и серебром, другие украшены узором из коры, третьи сделаны просто из полированного дерева.

Коллекция оружия, найденного в кладовой, состоит из палиц, боевых палок, серпообразных мечей, луков, стрел, бумерангов и метательных палок, предназначенных как для охоты на птиц, так, и для боя. Из защитного оружия здесь были настоящие и церемониальные щиты, а также панцири.

Самым примитивным оружием являются, конечно, палицы. Их широкое распространение в окружающих Египет варварских странах свидетельствует о том, что это было скорее иноземное, чем египетское оружие. Палиц оказалось много. Большая часть их была найдена в грубо сделанном белом ларе, о котором говорилось выше. Большинство имеет серпообразную форму, то есть к утолщенному концу они постепенно изгибаются наподобие серпа. Оканчиваются эти дубинки либо утолщением вроде набалдашника, либо, наоборот, плоским, как бы приплюснутым клинком, заостренным с внутренней вогнутой стороны.

Другой, более редкий тип палиц очень напоминает вытянутую полицейскую дубинку с отчетливо выраженным утолщением у рукоятки. Все эти дубинки сделаны из тяжелого темного полированного дерева. У некоторых ручки покрыты корой, напоминающей кору серебристой березы.

Боевые палки найдены в Египте впервые. Они валялись на полу в юго-западном углу кладовой. Шесть из них имеют в длину 62, а одна – 92 сантиметра. Они представляют собой круглые палки, слетка утолщающиеся к одному из концов. Использовались они, по-видимому, как оружие для защиты и нападения. В отличие от современных форм европейских палок-бит более толстый конец этих палок имеет металлический наконечник, а ручкой служит более тонкий конец, что свидетельствует об их происхождении от палиц.

Для защиты рук служили кожаные «чашечки» с проволочным каркасом, отдаленно напоминающие плетеный эфес и украшенные ажурной золотой сеткой. Эти «чашечки» были порваны, и мы нашли на полу только их отдельные части. Ручки, или рукоятки палок обернуты кожей, обмотанной шнурком, чтобы сотрясение от удара не передавалось непосредственно руке. Кроме этого, у каждой палки имеется проволочная петля для подвешивания (?). На трех палках рукоятки обернуты листовым золотом, закрывающим довольно большой промежуток от края палок; одна украшена орнаментом из коры, а на трех совсем простых палках оставлена вся их кора.

Судя по сценкам на египетских памятниках, изображающим игры, похожие на палочный бой или фехтование, в основном эти игры состояли в защите, нанесении и отражении ударов. При этом короткая палка, привязанная в виде лубка к левому предплечью, также использовалась для отражения ударов, которые игрок не смог отпарировать своей палкой. Это было дополнительным средством защиты от ударов противника. Однако здесь нам не удалось отыскать и следа такой дополнительной защиты.

Два кривых бронзовых меча являются уникальными по ряду причин. Один из них, более крупный и тяжелый, был найден среди боевых палок. Второй, меньших размеров и более легкий, валялся на полу среди всякого мусора.

Малый меч, имеющий 40 сантиметров в длину, по-видимому, был сделан для фараона в дни его детства. Более тяжелый и длинный – 59-сантиметровый относится к тому времени, когда фараон стал уже юношей. У обоих мечей клинок, эфес и рукоять представляют собой единый кусок металла. К бронзовой пластине ручки прикреплена насадка из черного дерева.

Большой меч, по-видимому, был рассчитан главным образом на дробящий, a не на режущий удар: внешняя, выгнутая сторона его клинка выражена настолько слабо, что в этом отношении он недалеко ушел от серпообразных заостренных палиц, описанных выше. Клинок меньшего меча имеет форму гораздо более близкую лезвию ножа. Тем не менее, большой меч должен был наносить страшные раны, так как массивный клинок, доходящий в толщину до 0,7 сантиметра, придавал этому мечу значительный вес.

Такие мечи были, по-видимому, характерны для Нового царства, точнее для периода XVIII-XX династий. Судя по серповидному иероглифическому знаку, которым они обозначались, их называли «хепеш».

Уилкинсон пишет в своей книге: «…сходство форм и названий этих мечей с греческими мечами «копис» свидетельствует о том, что жители египетской колонии Аргос, у которых они и были главным образом в ходу, первоначально изготовляли свои «кописы» по образцам египетских мечей»[41]. Возможно, что эти мечи послужили прототипом для восточных изогнутых мечей, которые обычно расширяются к концу, но при этом сохраняют серпообразную форму.

Особенно многочисленными оказались луки и стрелы самой разнообразной формы. Все они отличаются высоким мастерством изготовления, а также тонкостью отделки, соответствующей богатству и высокому рангу их владельца.

Луки далеко не однородны, каждый из них имеет свои, присущие только ему, особенности. И, тем не менее, их можно легко разделить на три группы:

а) простые луки, изготовленные из одного куска дерева без украшений;

б) простые луки, изготовленные из двух кусков дерева, соединенных в середине; такие луки по всей длине покрыты корой;

в) составные луки, сделанные из многочисленных роговых или деревянных пластин, склеенных вместе, покрытые по всей длине корой и тонко отделанные.

Кора, которая использовалась для укрепления и украшения луков, напоминает, по крайней мере, по цвету, кору вишни или серебристой березы, но, ни дерево, из которого сделаны луки, ни эта кора до сих пор еще не определены окончательно.

Немногочисленные одинарные луки, изготовленные из одного куска дерева, имеют всего лишь 67,5 сантиметра в длину. Простые луки, сделанные из двух кусков дерева, достигают в длину 63 сантиметров, причем длина одного из них всего 35 сантиметров. Гораздо более многочисленные клееные составные луки имеют в длину 110-123 сантиметра.

Само собою, разумеется, что во всех случаях середина луков массивна и прочна, а «крылья» их плавно переходят в «рога», к концам которых крепится тетива. Только у простых луков такие «рога» отсутствуют, и тетива просто несколько раз обматывается вокруг концов. На всех луках, где тетива сохранилась, она представляет собой, как удалось установить, четырехжильную крученую кишечную струну.

По-видимому, основное различие между простыми луками, самыми древними из известных в Египте, и составными, относящимися к Новому царству и, возможно, завезенными в Египет извне, заключается в том, что простые луки гораздо чувствительнее, слабее и посылают стрелу только тогда, когда они натянуты до предела, в то время как в составных луках тетива напряжена постоянно и может послать стрелу при любом натяжении.

Луки различных размеров и типов, точно так же как и разнообразные стрелы, несомненно, предназначались для различных целей, подобно нашему оружию и снаряжению, которое разделяется на военные винтовки, охотничьи винтовки, на ружья различного веса и калибра и на пистолеты.

Среди двухсот семидесяти восьми найденных нами стрел можно различить шестнадцать видов, отличающихся друг от друга не только размерами, но и деталями.

Эти стрелы обычно состоят из тростникового стержня с насадкой, то есть куском твердого дерева, прикрепленного спереди к тростниковому корпусу стрелы. Наконечник сделан из бронзы, слоновой кости или дерева. Наконечники бывают самой разнообразной формы. Иногда это просто заостренный кусок стекла, заменяющего кремень, врезанный в насадку. Сзади находится оперение и насечка из твердого дерева или из слоновой кости. Некоторые стрелы имеют оперение из трех, но большая часть – из четырех перьев.

Насадки есть у всех стрел, и почти все они, за редким исключением, имеют слегка конусообразную форму, то есть постепенно утончаются к наконечнику. Исключение составляют тринадцать стрел, сделанных из одного куска дерева с четверным оперением, имеющие «параллельную» форму. В этом случае стержень и насечка стрелы сделаны из одного куска дерева и совершенно одинаковы по толщине на всем протяжении.

Длина стрел колеблется от 25 до 90 сантиметров, и только одна стрела равна всего 15 сантиметрам (вспомните самый маленький лук, о котором упоминалось выше!).

Наконечники тоже отличаются друг от друга по типу, который зависит от .назначения стрелы: одни предназначались для военных целей, другие – для охоты, одни должны были пронзать жертву, другие – ранить, а третьи – только оглушать.

Множество стрел, а также несколько луков лежали по разным углам кладовой, но большую часть их мы нашли в объемистом белом деревянном ларе.

Превосходное качество и луков и стрел говорит о том, что в этот период Нового царства лучники и мастера по изготовлению стрел, несомненно, были великими знатоками своего дела. Правда, луки кажутся несколько коротковатыми даже для египтян, которые были в общем низкорослым народом, но в данном случае это можно объяснить тем, что фараон был еще юношей, а мощь лука, так же как длина стрелы, должна соответствовать силам стрелка.

У нас есть все основания полагать, что среди могущественнейших народов древности египтяне были первыми и наиболее искусными лучниками. Лук для них был основным оружием, как во время войны, так и на охоте. Для охоты различные виды луков употреблялись даже чаще, чем в качестве боевого вооружения. Тем не менее, лук должен был иметь огромное военное значение. Тот, кто обладал луком и стрелами, мог поразить любого самого быстроногого зверя и защититься от любого врага. Скорость стрельбы из лука – приблизительно четыре-пять стрел в минуту. Разящий дождь стрел, несомненно, был страшен для того, на кого он обрушивался. В то же время египтяне пользовались луком и стрелами с боевых колесниц и, по-видимому, стреляли на ходу так же метко, как стоя на земле. Для защиты от стрел они пользовались одновременно щитами и кожаными панцирями.

Сейчас, учитывая состояние луков, невозможно сказать, какова была их мощность. По-видимому, дальность полета стрелы колебалась от 190 до 230 метров. Что касается пробивной силы стрел с насадками, выпущенных из простых луков периода Среднего царства, то о ней достаточно красноречиво говорит обнаруженная в Фивах Г. Уинлоком солдатская могила, в которой было погребено около шестидесяти человек, павших во время сражения.

В высохших останках частично бальзамированных тел этих людей видно множество ран, причиненных стрелами. Раны нанесены стрелами, падавшими с высоты. В некоторых телах так и застряли обломки стрел. Многие из этих стрел, падая с высоты, вонзились в основание шеи и проникли дальше в грудную полость. Одна стрела, попавшая в руку у локтя, пробила насквозь все предплечье до самой кисти. Другая стрела поразила человека сзади, под лопатку, пробила насквозь сердце и вышла на 20 сантиметров из груди.

Разумеется, мы не знаем, с какого расстояния и из каких луков были выпущены эти стрелы врагами убитых, но, насколько нам известно, в те времена в Египте были в ходу только простые луки. Что касается стрел, то обломки их, найденные в телах убитых, говорят о том, что это были конусообразные заостренные стрелы с наладками из черного дерева и с притупленными концами без наконечников.

Среди изделий, привезенных из Пунта – страны, расположенной где-то на восточном побережье Африки, к северу от экватора, примерно там, где находится Абиссиния или Сомали, – упоминаются и простые луки, что достаточно ясно говорит об их происхождении.

Другим видом метательного оружия были бумеранги. В кладовой их оказалось довольно много, и настоящих, и ритуальных, причем настоящие бумеранги были найдены все в том же белом ларе с луками.

Бумеранги и метательные палки были в ходу в Египте с древнейших времен вплоть до правления последней династии. Бумеранги, разумеется, использовались для охоты, главным образом на птиц; метательные палки, возможно, применялись и в бою. В этой коллекции представлены оба вида оружия.

Среди бумерангов различаются бумеранги возвращающиеся и невозвращающиеся. Их легко отличить, несмотря на то, что форма их одинакова: они либо серпообразно изогнуты, либо состоят из двух прямых половин-лопастей, соединенных под тупым углом. Главное, или, вернее, основное, различие между бумерангами разных типов заключается в том, как изогнуты по винту плоскости лопастей – у различных бумерангов изгиб идет в разном направлении.

Невозвращающиеся бумеранги, очевидно, метали так же, как я возвращающиеся, при этом обратно винтовой изгиб их лопастей помогал им лететь гораздо дальше, чем летели обыкновенные метательные палки.

Найденные нами образцы бумерангов сделаны из твердого дерева, породы которого я не смог определить. Одни из них расписаны многоцветным узором, другие частично покрыты корой, похожей на кору серебристой березы.

Ритуальные бумеранги сделаны из резной слоновой кости с золотыми наконечниками.

Метательные палки имеют либо совершенно причудливую форму, либо, наоборот, представляют собой простые палки из твердого дерева.

Палки с позолоченными концами, сделанные из черного дерева, очевидно, являются ритуальными, так же как другие экземпляры из позолоченного дерева с фаянсовыми наконечниками или те, что сделаны полностью из фаянса.

Из защитного оружия здесь было восемь щитов: четыре, по-видимому, настоящих, и четыре церемониальных.

Два настоящих щита сделаны из легкого дерева, обшитого шкурами антилоп; в центре у них бронзовые картуши фараона. Другие два щита, также изготовленные из легкого дерева с теми же украшениями, обшиты шкурами североафриканского гепарда. На этих шкурах хорошо сохранились и шерсть и рисунок. Максимальные размеры настоящих щитов – 72 сантиметра длины и 51 сантиметр ширины.

Церемониальные щиты немного крупнее. Они украшены сквозной позолоченной резьбой по дереву с геральдическими изображениями: на одном фараон представлен в виде льва, попирающего врагов Египта – негра и азиата, на другом он в облике воина кривым мечом поражает врага, изображенного тут в виде льва; на двух остальных щитах фараон представлен восседающим на троне в этой жизни и в жизни загробной.

Другим видом защитного оружия был найденный в ящике гибкий кожаный панцирь. Он состоял из пластин толстой крашеной кожи, нашитых в виде чешуи на холщевую основу или полосы холста таким образом, что в целом получается плотно прилегающий к телу гибкий панцирь, напоминающий жилетку. К сожалению, он был слишком сильно разрушен, и сохранить его не удалось.

Среди прочих предметов, найденных в кладовой и имеющих чисто ритуальное значение, я должен упомянуть следующие: серпы для жатвы на «полях блаженных»; всевозможные бронзовые, каменные и деревянные амулеты, палетки; значительную часть деревянных моделей погребальных лодок, описанных выше, и большое количество статуэток ушебти в их ковчегах, принадлежащих к группе тех, что были обнаружены в сокровищнице.

2. Предметы, первоначально хранившиеся в кладовой

Я думаю, что первоначально в кладовой хранились масла, жиры, благовония, вина, фрукты и провизия.

Масла и вещества для возлияний заполняли тридцать четыре алебастровых сосуда и один сосуд из серпентина. Сосуды замечательны разнообразием форм и размеров. По-видимому, к этой же группе принадлежат и те десять алебастровых сосудов, которые были опустошены и брошены на полу в передней комнате (В их число не входят четыре богато украшенные алебастровые вазы из передней комнаты).

Затычки и крышки всех сосудов, за редчайшим исключением, были грубо сорваны и отброшены в сторону, а содержимое их вылито почти до капли и украдено. На внутренних стенках некоторых сосудов, в которых хранились более вязкие вещества, остались такие ясные отпечатки пальцев воровской руки, выгребавшей драгоценную массу, словно эта кража произошла сегодня, на наших глазах. Многие из этих сосудов, несомненно, древнее, чем погребение Тутанхамона. Надписи на некоторых из них тщательно соскоблены; на других сохранились имена предков фараона, восходящие к царствованию Тутмоса III; старые изломы и следы починки на многих говорят о продолжительном пользовании. Фактически в них хранились фамильные масла, изготовленные в лучших давильнях, выдержанные мази и благовония, сделанные лет за восемьдесят пять до рождения Тутанхамона.

Отвлечемся на момент от нашего основного повествования. Эти амфоры предков проливают новый свет на некоторые предметы, Которые были обнаружены в более ранних царских гробницах XVIII династии. Наличие более древних вещей среди весьма фрагментарных остатков этих погребений всегда вызывало недоумение. Кое-кто даже думал, что они попали сюда случайно. Однако среди поврежденной и разграбленной погребальной утвари мы находили различные предметы с именами предшественников фараона; в то же время здесь мы столкнулись с аналогичными примерами. Это свидетельствует скорее о том, что такое включение наследия предков в погребальную утварь не только было обычным, но и имело под собой какое-то основание.

Следует отметить еще одно обстоятельство. Поскольку большая часть алебастровых сосудов была обнаружена в гробницах – фактически без них не обходится ни одно более или менее значительное погребение, – создалось мнение, будто эти сосуды изготовлялись специально и исключительно для погребальных целей. Но это не так. Почти наверняка они играли особую роль и в повседневной жизни. Конечно, в обиходе они не были так обычны, как простая глиняная посуда – ведь алебастровые сосуды гораздо дороже, тяжелее и легче разбиваются. Их использовали только для хранения масла и благовоний, в то время как глиняная посуда шла под вино, пиво, воду и т. д.

Каменные сосуды, изготовленные специально для гробницы, нетрудно различить даже среди наиболее богато украшенных: благодаря чрезмерной пышности и сложности рисунка они почти бесполезны с практической точки зрения.

Алебастровые сосуды имеют в высоту от 21 до 76 сантиметров. Их вместимость колеблется от 2,75 до 14 литров, откуда следует, что в кладовой было запасено для фараона, по крайней мере, 350 литров масла, мазей и других благовоний.

На двух сосудах с именами Тутмоса III обозначена их вместимость: на одном – 14,5 «хин», а на другом – 16,75 «хин». Поскольку «хин» в тот период равнялся примерно 460 см^3, то в этих сосудах хранилось, по-видимому, соответственно 6,67 и 7,7 литра какого-то благовонного вещества.

На двух сосудах с картушами Аменхотепа III имя бога Амона выскоблено. Очевидно, данные сосуды были в ходу в период царствования Эхнатона.

Интересно также отметить, что на сосуде с полностью стертой надписью все же можно различить следы имен и титулов двух фараонов. Возможно, что это были картуши Аменхотепа III и Аменхотепа IV, и если это так, то мы имеем доказательство совместного правления двух владык.

Заслуживают упоминания и другие замечательные сосуды. Например, ваза в форме мифического льва, грозно поднявшегося на задние лапы, словно геральдическая фигура «лев стерегущий». Его правая лапа поднята в благородном порыве гнева, левой он опирается на символ «са» (защита), а на голове у льва красуется корона из цветка лотоса, образующая горлышко вазы. Узоры на вазе глубоко врезаны и заполнены краской; язык и зубы льва сделаны из слоновой кости.

Другой сосуд представляет собой реалистическую скульптуру блеющего козленка; третий имеет форму кратера, стоящего на подставке. Он покрыт резьбой тонкой и опоясан лентой врезанных и закрашенных надписей. Четвертую вазу из полупрозрачного кальцита украшают изысканные резные узоры.

Все сосуды изготовлены с почти равным мастерством. Работая над ними, резчик по камню давал волю своей фантазии и придавал сосуду приглянувшуюся ему форму, будь то цветок или животное. Многие из этих сосудов тяжелы и вычурны, в то время как другие отличаются изяществом и оригинальностью.

Особенно любопытны в этом отношении два высоких сосуда с вытянутыми горлышками и заостренными донцами. Их горлышки украшены инкрустацией из разноцветных фаянсовых гирлянд цветов.

Особый исторический интерес представляют глиняные сосуды для вина (тридцать шесть амфор, найденных в кладовой). Разумеется, вино, которое в них хранилось, давным-давно высохло, но на всех амфорах сохранились надписи; в них указан год и место сбора винограда, из которого изготовлено вино. Благодаря этим надписям мы узнали, что отборные вина царского погреба поступали из владений Атона, Амона и Тутанхамона, расположенных в Дельте, частично под Кантара на восточном берегу, но большей частью на западном берегу Нила. Большая часть вин поступала из владений Атона, и датированы были эти вина от III до XXI года, что указывает на то, что царство Атона просуществовало не менее двадцати одного года.

Большая партия вин поступила из владений Тутанхамона. Самое позднее из них датировано IX годом: «Год IX, вино из дома Тутанхамона с Западного рукава» – и далее стоит имя главного винодела. Эта надпись говорит о том, что фараона женили на наследной принцессе Анхесенпаатон и возвели на трон в возрасте девяти лет, ибо его мумия ясно указывает, что к моменту смерти ему было всего около восемнадцати лет, не более.

Меньше всего вина поступило из владений Амона; оно датировано I годом. Это позволяет предположить, что возврат к поклонению главному богу Амону произошел довольно поздно, может быть, в самом конце царствования Тутанхамона.

Благодаря печатям на винных сосудах мы кое-что узнали о способе разлива, или, вернее, о способе хранения вина в древнем Египте. Насколько можно судить, египтяне разливали молодое вино по глиняным сосудам сразу же после первого брожения и тут же закрывали сосуды и запечатывали при помощи тростниковой затычки, а затем все горлышко сосуда охватывали герметической капсулой из глины или ила. Пока эта огромная капсула еще не засохла, на ней оттискивалась печать того владения, где было сделано вино. Вторичное брожение протекало уже в глиняном сосуде. Чтобы углекислый газ, образующийся в процессе вторичного брожения, мог выйти из сосуда, в верхней части капсулы проделывали маленькую дырочку. Впоследствии дырочку замазывали илом или глиной и запечатывали малой печатью владения, сделанной специально для этой цели.

Внутри эти сосуды, по всей видимости, были покрыты слоем смолообразного вещества, компенсировавшего пористое строение глиняной посуды, а внутренней стороне обломков разбитых сосудов можно ясно различить такое покрытие черного цвета.

Хотя многие из винных сосудов и оказались разбитыми, ничто не говорит о том, что вино из них было украдено. Скорее всего, эти сосуды пострадали из-за грубого обращения в тот момент, когда воры вытаскивали стоявшие рядом алебастровые сосуды, о которых шла речь выше, и извлекали их содержимое.

Около дюжины винных сосудов принадлежит к сирийскому типу: они имеют яйцеобразную форму, длинную тонкую шейку, расширяющуюся к венчику, и одну ручку. Поскольку эти сосуды очень хрупки, почти все они оказались разбитыми. Ни на одном из них не было обнаружено надписей. Однако на глиняных капсулах оттиснуты такие же печати, как и на других винных сосудах, из чего можно заключить, что и здесь хранилось вино египетского, а не чужеземного производства.

Поверх алебастровых сосудов и глиняных винных сосудов было уложено, по меньшей мере, сто шестнадцать корзин, если включить в это число аналогичные корзины, оказавшиеся разбросанными по полу в передней комнате. В них хранились пищевые запасы, в основном различные фрукты и верно: мандрагора, «набакх», виноград, финики, семечки дыни и орехи «Дум».

Корзины имеют в диаметре от 10 до 46 сантиметров в самом широком месте; по форме они либо круглые, либо овальные, либо бутылкообразные. Они сделаны очень симметрично, что говорит о природной одаренности тех, кто их плел. Приемы изготовления корзин – те же, какими пользуются и сегодня местные корзинщики. Некоторые маленькие корзинки более изящной работы украшены узором, образующимся при переплетении полос, окрашенных травяными красками. Более грубые корзины сделаны из волокон плодоносящих ветвей фиговой пальмы, переплетенных с листьями пальмы «дум» или, в отдельных случаях, с листьями той же фиговой пальмы, которые, наверное, сначала вымачивали в воде, чтобы придать им одновременно мягкость и гибкость.

В бутылкообразных корзинах хранился сушеный виноград. Современные египтяне в дни некоторых празднеств до сих пор приносят в таких корзинах фрукты на могилы своих родственников.

Приложения

Отчет об обследовании мумии Тутанхамона

Обследование мумии фараона Тутанхамона началось одиннадцатого ноября 1925 года. Мумия, когда мы ее впервые увидели, лежала в гробу, к которому она плотно приклеилась, так как, опустив в гроб, ее залили ароматическими смолами. Голову и плечи, вплоть до грудной клетки, покрывала прекрасная золотая маска, воспроизводящая черты царского лица, с головной повязкой и ожерельем. Ее невозможно было снять, так как она также приклеилась к днищу гроба слоем смолы, сгустившимся в твердую как камень массу.

Мумия была завернута в полотняный покров, закрепленный перевязями, идущими вокруг плеч, бедер, колен и лодыжек. С самого начала стало ясно, что совершенно невозможно обычным порядком распеленать мумию, поскольку упомянутые повязки оказались крайне хрупкими и крошились при малейшем прикосновении. В такое состояние они пришли, по всей видимости, в результате проникновения сырости во время погребения, а также вследствие разложения благовоний под действием высокой температуры, вызвавшей нечто вроде самопроизвольного сгорания и обугливания пелен. Это явление наблюдалось не раз, и создалось убеждение, что мумии, подвергавшиеся такому процессу, должны были сгореть.

Другие факты, уже отмеченные Г. Картером, свидетельствовали в пользу аналогичного воздействия сырости. Если бы гробница была совершенно сухой, то текстильные изделия находились бы в отличном состоянии. Поскольку все эти операции должны были производиться над мумией in situ. Картер предложил придать верхним слоям повязок большую прочность, пропитав растопленным парафином, чтобы их можно было надрезать и снять с наименьшим риском нарушить первоначальное расположение. Все это было сделано, и, когда парафин застыл, мы сделали надрез по средней линии покровов мумии, от нижнего конца маски до ног. Разрез достиг лишь нескольких миллиметров глубины, а два лоскута уже отпали. Обнаружился ряд предметов, заложенных в прослойки повязок, и после этого оказалось необходимым удалить их одну за другой, чтобы обнажить предметы, перенумеровать их и сфотографировать, пока они еще не тронуты.

Во время этой работы, которую приходилось в силу необходимости производить очень медленно, можно было заметить неизменно усиливавшееся распадение покровов. Во многих местах они рассыпались в порошок, и ни разу не представилась возможность снять хоть какой-либо отрезок повязки или покрова неповрежденным. Таким образом, следовать системе, по которой накладывались когда-то на мумию пелены, оказалось невозможно. Это было бы легко сделать, если бы условия, при которых мумию пеленали, не изменились до того момента, когда мы стали удалять повязки и покровы, которые были использованы на последнем этапе ритуала мумификации. По мере возможности мы удостоверились, что при погребении Тутанхамона соблюдались общие приемы перевязи, знакомые нам на примере других мумий и детально описанные профессором Эллиотом Смитом в его каталоге царских мумий Каирского музея древностей. Многочисленные подкладки из полотна были расположены так, чтобы заполнить пустоты, образовавшиеся между предметами, вложенными в повязки, и дать бальзамировщикам возможность гладко и равномерно обернуть этими повязками туловище. Некоторые куски полотна, которыми был окутан царь, напоминали тончайший батист, причем следует отметить, что впервые они встретились в самом начале обследования, а затем уже в прослойке, непосредственно прилегающей к самому телу. Промежуточные повязки были грубой выработки, и в одном случае вдоль туловища до колеи были прилажены сложенные полотняные пелены, закрепленные поперечными повязками. Практика употребления огромного количества полотна в виде сложенных в несколько раз пелен, кажется, стала обычной во времена XII династии. Одна такая пелена, снятая мной с мумии вельможи, достигала 21 метра в длину и 2 метра в ширину, и ее сложили, чтобы получить покров в 8 слоев толщины. В своем отчете об удалении повязок с предполагаемой мумии Аменхотепа III профессор Эллиот Смит отмечает наличие нескольких сложенных пелен, а также известного числа скатанных в рулон повязок поверх туловища, очевидно, оставленных здесь неумышленно. Последние могли первоначально употребляться для заполнения пустот и неровностей, остававшихся между телом и конечностями, – тот прием часто употреблялся при мумификации во все периоды – или, как в нашем случае, они могли применяться в связи с погребальными украшениями, помещенными на теле покойника. Поверх нагрудника повязки накладывались попеременно крест-накрест и поперечными слоями; перекрещивающиеся повязки прилаживались к одному плечу, затем обертывались вокруг тела и вновь появлялись на другом плече.

На искусственной подставке было легко различить ряды повязок, хотя способ наложения и нельзя было воспроизвести как вследствие хрупкости покровов, так и вследствие того, что на этой стадии нельзя было отделить тело от гроба. Все части тела были первоначально запеленаты в отдельности, а затем охвачены повязками, которые окутали все тело.

Верхние конечности были сложены таким образом, что царь лежал, скрестив руки на туловище, причем правое предплечье покоилось на верхней части живота с кистью руки на выступе левой бедренной кости, левое предплечье лежало выше, на нижних ребрах, а кисть покоилась на правой стороне нагрудника, между последним и верхней частью правой руки. Оба предплечья были обременены браслетами от локтя до запястья. Все пальцы на руках и ногах были обмотаны порознь и на каждый из них был прилажен золотой футляр, а затем уже вся кисть руки или вся ступня окутывались особым покровом из повязок. На ноги были надеты золотые сандалии и после первых немногочисленных слоев повязок были наложены еще новые, обматывающие все пальцы вместе, чтобы скрепляющая полоска сандалии прочно держалась в промежутке между большим и вторым пальцами.

Когда мы приступили к обследованию мумии, обнаружилось, что верхняя часть закутанной головы была обвита двойной повязкой поверх ленты, стягивающей голову. Эта повязка, в известной мере напоминающая шарф, которым бедуин обертывает голову, но меньшего диаметра, была сплетена из какого-то растительного волокна. Охватывающая голову лента закрепляла платок, покрывавший голову и лицо. Под этим платком проходили особые повязки, то поперек головы, то вокруг головы и лица. После того как лицо было окончательно распутано, мы обнаружили в ноздрях остатки смолы, которая покрывала также целым– слоем глаза и рот.

Голова, очевидно, была наголо выбрита, и кожа ее покрыта каким-то беловатым составом, вероятно, известным видом жирной кислоты. Две ссадины на коже, покрывающей верхнюю часть затылочной кости, появились, очевидно, в результате давления диадемы, стянутой плотно облегающими голову повязками. Затычки в ноздрях и напластования на глазах, как нашел Лукас, состоят из какой-то ткани, пропитанной смолой. Лукас также обследовал некоторые беловатые пятна на коже верхней части затылка и на плечах; они состояли на обыкновенной соли с некоторой примесью сульфата натрия, по всей вероятности, остатка того натрия, который употреблялся в процессе бальзамирования. Глаза были немного приоткрыты и ни в коем случае не были сомкнуты. Ресницы сильно удлинены. Хрящевая часть носа несколько приплюснута вследствие давления стягивающих ее повязок. Верхняя губа слегка приподнята и обнажает большой центральный резец. Уши невелики и правильной формы. В мочках ушей проделаны круглые дырочки 7,5 миллиметра в диаметре.

Кожа лица оказалась сероватого цвета, потрескавшейся и хрупкой. На левой щеке, непосредственно перед мочкой уха, имеется круглая впадина, причем заполняющая ее кожа напоминает струп. По окружности впадины, края которой слегка приподняты, кожа выцвела. Невозможно установить, какова природа этого повреждения. Голова, когда она была обнажена, выглядела весьма широкой и имела плоскую макушку с отчетливо выступающей затылочной частью. Даже допуская сжатие скальпа и задних мускулов шеи, мы должны признать, что удлинение затылка все-таки показательным. Имеется резко выраженная выпуклость на левой стороне затылка, а постбрегматическая область[42] вдавлена. Общая форма головы весьма необычного типа или напоминает голову тестя Тутанхамона Эхнатона, так что следует признать весьма вероятным, что оба царя состояли в кровном родстве. Такое утверждение, сделанное на основании сопоставления черепов Тутанхамона и Эхнатона с нормальным типом египетского черепа, может, конечно, показаться малообоснованным, но реальность этого сравнения будет более убедительна, если мы вспомним, что замечательная форма черепа царя Эхнатона привела профессора Эллиота Смита, впервые обследовавшего мумию в 1907 году, к заключению, что царь-еретик страдал гидроцефалией. Последующее исследование не подтвердило этой теории главным образом потому, что приплюснутость черепа Эхнатона явно контрастирует с формой головы в известных нам случаях гидроцефалии.

В этих случаях давление жидкости, содержащейся в мозгу, на поддающиеся кости черепа, естественно, придает последнему сферическую форму, особенно в области лба, то есть приводит к обратным результатам по сравнению с явлениями, наблюдавшимися при изучении черепа Эхнатона. Когда, следовательно, мы находим, что голова Тутанхамона воспроизводит почти в точности форму, характерную для головы его тестя, то это не только заставляет окончательно отбросить теорию о гидроцефалии, но является в высшей степени убедительным аргументом в пользу весьма тесного родства обоих царей. Этот аргумент будет еще более убедительным, если мы сравним измерения обоих черепов. Ширина черепа Эхнатона (154 миллиметра) является, как указывает профессор Эллиот Смит, совершенно исключительной для египетского черепа, но у его зятя мы находим еще большую ширину – 155,5 миллиметра.

Учитывая при этом толщину скальпа Тутанхамона, по отношению к которому при помощи специального инструмента были сделаны все необходимые измерения и который оказался не более 0,5 миллиметра в толщину, фактическую ширину черепа следует исчислять в 155 миллиметров, что превосходит соответствующий размер черепа его тестя, признанный «совершенно исключительным». Параллельное измерение обоих черепов – поскольку допустимо при различных условиях исследования сравнение – выявляет замечательное сходство и создает почти полную уверенность в наличии кровного родства между обоими царями.

Черты Тутанхамона, судя по его золотой маске, характеризуют его как кроткого аристократически утонченного юношу. Те, кто имел счастливую возможность увидеть воочию его лицо, когда оно окончательно было очищено от всех наслоений, могут засвидетельствовать умение и точность художника XVIII династии, который так верно воспроизвел черты и увековечил в не поддающемся действию времени металле прекрасный облик юного царя.

Внутри череп был пустым, если не считать смолы, которую бальзамировщики влили через нос, после того как тем же путем извлекли мозг.

Оба зуба мудрости с правой стороны уже прорезали десну и достигли примерно половины высоты второго коренного зуба. Соответствующие зубы мудрости на левой стороне было не так легко различить, но, кажется, они прорезались в такой же степени.

То, что было сказано о состоянии кожи головы и лица, оказавшейся хрупкой и потрескавшейся, вполне применимо, и притом даже в большей степени, к кожному покрову туловища и конечностей.

На животе, с правой стороны, заметна значительная припухлость. Установлено, что это результат усиленной набивки живота соответствующими материалами через надрез, сделанный при бальзамировании с левой стороны.

Это отверстие, имевшее довольно рваные края, достигало около 86 миллиметров в длину, простираясь вдоль линия, идущей от пупа до верхней подвздошной кости позвоночника, отступая на 2,5 сантиметра поверх этой линии. Оно обнажилось только после удаления обуглившейся массы состава, представлявшего собой, по-видимому, смолу; первоначальная длина разреза должна была быть большей, чем она представляется нам теперь, поскольку затвердевшая и прилипшая к телу масса мешает точно определить размеры раны. Края последней были вывернуты наружу, чтобы ускорить набивку живота массой полотна и смолы, превратившейся в твердый как камень комок. Пластинка из золота или воска, которой столь часто покрывалась рана, нанесенная при бальзамировании, на этот раз отсутствовала. Зато во время удаления покровов была обнаружена на левом боку овальная золотая пластинка, засунутая в прослойки повязок поблизости от отверстия в животе. Место, где был сделан разрез, не совсем совпадает с тем, которое было описано Эллиотом Смитом, обследовавшим другие царские мумии; у них разрез обычно шел в вертикальном направлении и с левой стороны, простираясь от пункта, находящегося близ нижних ребер, до верхней подвздошной кости позвоночника.

В более поздний период надрез чаще делался в нижней части живота, параллельно линии паха, но всегда на левой стороне, правда, иногда возвращались к старому обычаю. Имел ли какое-либо значение выбор места для надреза, не доказано. Волосяной покров лобка не виден; невозможно также установить, было ли произведено обрезание, но фаллус был выдвинут вперед, отдельно окутан, а затем сохранен в итифаллическом положении при помощи промежуточных повязок.

Кожный покров ног, так же как и других частей тела, серовато-белого цвета, весьма хрупкий и изобилует трещинами. Исследование одного кусочка выявило, что он состоит не только из кожи, но также из всех мягких частей, вплоть до кости, так что последняя после снятия вышеупомянутого кусочка полностью обнажилась в этом месте.

Общая толщина кожи и прилегающих тканей на этом отрезке не превышала 2-3 миллиметров. Обломанные концы напоминали клейкую массу. Несомненно, это произошло в результате сгорания, о котором уже упоминалось. Левая коленная чашечка с покрывающей ее кожей могла отвалиться, и таким образом обнажился нижний край бедренной кости, причем стал виден сустав, отделенный от кости и свободно шатавшийся в разные стороны.

Суставом (эпифизисом) называется та часть кости, которая образуется отдельно и лишь постепенно сращивается с основной костью. В длинных трубчатых костях конечностей суставы образуют главную часть верхних и нижних концов. В раннем возрасте они соединены с основной костью хрящем, который, в конце концов, превращается полностью в кость, и тогда рост прекращается. Нам известно приблизительно время, когда происходит соединение всех суставов с костями, и благодаря этому можно определить примерный возраст человека, в том случае если это соединение еще не завершилось.

Конечности Тутанхамона выглядят весьма сморщенными и исхудавшими, и если даже допустить, что это произошло за счет крайнего сжатия тканей в результате очевидного истощения, то все-таки совершенно ясно, что он был слабого телосложения и, может быть, еще не достиг зрелого возрасти в момент своей смерти.

Согласно точным измерениям, его рост достигал примерно 1 метра 60 сантиметров, но, принимая во внимание соответствующее сжатие, можно считать почти, наверное, что действительный рост его при жизни был больше. Вычисление этого реального роста, сделанное на основании измерений костей основных конечностей в соответствии с формулами, выведенными профессором Карлом Пирсоном, приводит нас к размеру 1,676 метра, что, вероятно, очень близко к истине. С помощью Р. Эмгельбаха автор измерил две деревянные статуи юного царя, хранящиеся ныне в Музее древностей, которые стояли по обе стороны от запечатанной двери, ведущей в погребальную комнату.

Измерения были произведены от основания носа до подошвы ноги, поскольку нос был единственным анатомическим пунктом на голове, который можно было установить с достаточно большой точностью, в то время как реальная высота головы у статуй была скрыта головными повязками.

У статуй это измерение дало 1,592 и 1,602 метра от подошвы до носа. Сюда необходимо прибавить вычисленную высоту от носа до макушки головы. Ее можно определить на основании измерений, сделанных по портретам царя, а также на основании ряда наблюдений над египетскими черепами. Она составляет от 8 до 9 сантиметров. Прибавив эту цифру к упомянутой высоте статуй, мы получим результат исчисления, отличающийся лишь немногими миллиметрами от размера, установленного при помощи измерения костей.

Надежные данные для определения возраста царя в момент его смерти были получены после того, как мы установили степень окостенения суставов. Как уже было отмечено, плохое состояние кожи и тканей, покрывающих бедренную кость, дало возможность отчетливо разглядеть нижнюю, еще не соединенную с основной костью часть. Обычно она сращивается с основной костью в возрасте двадцати лет. У верхней части берцовой кости выпуклость, известная под названием «большого вертела», почти целиком сомкнулась с основной костью, но с внутренней стороны можно увидеть определенную брешь, обнаруживающую гладкую хрящеватую поверхность в том месте, где сращение еще не было полным. Такой вид свойствен суставам в возрасте приблизительно восемнадцати лет. Головка бедра была скреплена с шейкой кости, но линия соединения отчетливо видна по всей окружности сустава. Такое соединение сустава с костью бывает в возрасте от восемнадцати до девятнадцати лет. Верхний край большой берцовой кости оставался также не соединенным, но нижний край уже достаточно сросся.

Поскольку эта часть берцовой кости вообще сращивается с основным стержнем в возрасте около восемнадцати лет, Тутанхамону, судя по характерным признакам его нижних конечностей, по всей видимости, к моменту смерти было уже восемнадцать лет, но еще не исполнилось двадцати.

Однако мы не должны ограничиваться этими костями как данными для определения возраста. Имеется возможность обследовать также верхние конечности. Здесь головки плечевых костей, которые смыкаются в возрасте около двадцати лет, оказались еще не сросшимися, но нижние концы полностью сомкнулись с основным стержнем. У современных египтян, достигших семнадцати лет, нижний край совершенно сращивается со стержнем, поскольку сустав охватывает внутренний мыщелок. Исследование при помощи х-лучей показало, что если черты, характерные для египтян в настоящее время, применимы к юному Тутанхамону, то ему, очевидно, перед смертью было больше семнадцати лет.

Нижние края лучевых костей у современных египтян оказываются недостаточно сросшимися или совсем не сращиваются до восемнадцати лет, после чего они смыкаются очень быстро. Соединение начинается на внутренней стороне локтя и продолжается в ширину, постепенно охватывая лучевую кость. У Тутанхамона, по-видимому, уже началось соединение около локтя, но наружный край локтевой кости еще оставался совершенно открытым и не имелось никаких признаков начинающегося сращения костей между стержнем и его суставом. Согласно вышеописанному состоянию суставов фараону, очевидно, было около восемнадцати лет в момент смерти. Ни один из суставов, которые обычно сращиваются на двадцатом году жизни, не имеет у него никаких признаков сращения. Есть основания считать, что суставы у египтян в среднем сращиваются в более раннем возрасте, чем у европейцев.

Уже отмечалось, что суставы внутреннего мыщелка плечевой кости у египтян полностью срастаются с основным стержнем около семнадцати лет, а суставы нижнего края лучевой кости и локтя начинают срастаться примерно в восемнадцатилетнем возрасте. Отсутствие какого-либо окостенения в этих местах может считаться доказательством, что Тутанхамону было менее восемнадцати лет накануне смерти. Против этого говорит полное объединение нижнего конца большой берцовой кости, обычное в восемнадцать лет, так же как и состояние верхнего края бедра, где «большой вертел» уже сросся, за исключением незначительной части, с главной костью, что происходит около восемнадцати лет, а головка главной кости ни в коем случае не слилась окончательно с шейкой, хотя линия соединения видна по всей окружности.

Таким образом, не остается сомнений относительно приблизительного возраста фараона, но нужно помнить, что эти данные являются примерными и вполне допустимо прибавить или вычесть один год. Очевидно, Тутанхамон должен был иметь возраст между семнадцатью и девятнадцатью годами, но правильнее всего будет придерживаться средней цифры и считать, что ему было около восемнадцати лет.

Рост, вычисленный по костям конечностей – 1,66 м (Эхнатон), 1,68 м (Тутанхамон).

Если обследование юного царя не дает нам ключа к разгадке причин его преждевременной смерти, тем не менее, тщательное изучение мумии должно, по крайней мере, хоть что-то добавить к немногим известным до сих пор историческим фактам этого периода. Возраст Тутанхамона в момент его кончины и сходство его с Эхнатоном, свидетельствующее о кровном родстве между ними, являются важными данными для восстановления событий данного периода и сыграют свою роль, когда будет написана история того времени.

Отчет о венках из цветов, найденных в гробах Тутанхамона

С незапамятных времен существовал обычай украшать мертвые тела венками из цветов. Когда в 1881 году были найдены в склепе одного из царей XX династии в Дейр-эль-Бахри мумии фараонов Яхмоса I, Аменхотепа I и Рамсеса II, то в их гробах оказалось много венков из цветов. Некоторые из них оказались в прекрасном состоянии, и доктор Швейнфурт, обследовавший венки вскоре после того, как они были извлечены на свет, заметил, что в некоторых случаях удивительным образом сохранились даже оттенки цветов.

Мумия царевны Несихонсу, которая также была найдена в Дейр-аль-Бахри, оказалась украшенной гирляндой из листьев ивы, цветков мака и васильков; относительно цветов мака доктор Швейнфурт заметил, что «редко можно встретить в гербарии, столь прекрасно сохранившиеся образцы этого хрупкого цветка; цвет лепестков по своей яркости не уступает образцам, засушенным в настоящее время».

Венки, найденные доктором Картером в гробах Тутаихамона, к несчастью, дошли до нас не в таком хорошем состоянии, как те экземпляры из тайника в Дейр-эль-Бахри, которые обследовал доктор Швейнфурт, но они, тем не менее, сохранились достаточно хорошо, чтобы можно было довольно точно определить все виды растений, использованных царскими цветоводами. Листья, из которых были сделаны венки, оказались в большинстве своем слишком ломкими, их пришлось продержать несколько часов в тепловатой воде, прежде чем обследовать. Два или три цветка при первом прикосновении рассыпались в порошок, но других образцов, отобранных из лучше сохранившихся частей венков, оказалось достаточно для определения их родов и видов.

Всего было найдено три венка.

I. Маленький венок. Он обрамлял эмблемы коршуна и урея на лбу второго царского гроба. Составлен он был из листьев оливы (Oled europea, L.), лепестков синей водяной лилии (Numphoea coenrulea, Sav.) и васильков (Centaurea depressa, M. Bieb). При изготовлении этого венка основой послужила полоска вырезанная из сердцевины папируса. Она была обвита листьями оливы, игравшими роль вставочки для васильков и лепестков водяной лилии; листья оливы были надежно скреплены в ряд двумя тоненькими полосками из сердцевины папируса, продеты между листьями с двух сторон. Листья были расположены в ряд таким образом, что один из них был повернут наружу тыльной стороной, а следующий – нижней; такой порядок создавал эффект чередования тускло-зеленых и серебристых тонов. Этот венок, вероятно, играл роль царского «венца оправдания». Специальная глава «Книги мертвых» (XIX) была посвящена венцу подобного рода, и до нас дошла даже магическая формула, которую следовало читать, когда такой венок возлагали на крышку гроба. Эти «венцы оправдания» были широко распространены со времени XVII династии до греко-римского периода.

II. Пекторальная гирлянда. Эта гирлянда составлена из четырех полос, расположенных полукругами на груди второго гроба. Первая и вторая полосы составлены из оливы и васильков, третья – из листьев ивы (Salix safsaf, Forsk.). васильков и лепестков синей водяной лилии.

Четвертая (самая нижняя) полоса состоит из листьев оливы, васильков и листьев дикого сельдерея (Apium graveolens, L). При изготовлении этого венка листья ивы навертывались на узкие полоски, вырезанные из сердцевины папируса, и служили вставочками для васильков, лепестков водяной лилии и побегов дикого сельдерея.

III. Ожерелье из цветов. Это ожерелье, найденное на крышке третьего гроба, составлено из листьев, цветов, ягод и плодов различных растений, перемешанных с синими стеклянными бусами, образующими своего рода монисто. Все это располагалось девятью рядами, подвязанными к полукруглым полоскам, вырезанным из сердцевины папируса. Это ожерелье относится к типу, известному нам только по образцам, относящимся к царствованию Тутанхамона. Ожерелье особенно интересно тем, что дает возможность увидеть в подлинном виде листья, цветы и плоды, послужившие моделью для фаянсовых бус-подвесов, из которых составлялись ожерелья периода второй половины XVIII династии. Г. Картер опубликовал фотографию одного из этих ожерелий. Первые три и седьмой ряды этого ожерелья весьма похожи: они составлены из синих стеклянных бус (вроде мониста) и ягод паслена (Solanum duicamara. L), нанизанных на тонкие полоски листьев финиковой пальмы. Бусы и ягоды расположены перемежающимися группами – от двадцати до двадцати четырех бус на четыре ягоды. Четвертый ряд состоит из листьев ивы и какого-то пока не поддающегося определению растения, которые перемежаются друг с другом и служат вставочками для лепестков синей водяной лилии; все они соединены ряд за рядом с полосками из сердцевины папируса, протянутыми над и под листьями. Пятый ряд состоит из ягод паслена, нанизанных на полоску из листа финиковой пальмы. Шестой ряд составлен из листьев растения, пока не поддающегося определению, васильков и Pieris coronopifolia, Asch. с одиннадцатью плодами мандрагоры (Mandragora officinalis, L.), размещенных вдоль всего ряда с регулярными интервалами. Плоды мандрагоры разрезаны на продольные половинки, причем верхушки их совершенно срезаны; в таком виде они были подшиты к ожерелью. К седьмому ряду вполне применимо описание первых трех рядов, данное выше. Восьмой ряд составлен из листьев оливы и растения, не поддающегося определению, расположенных вперемежку. Девятый ряд образуют листья того же растения и васильков.

Некоторые замечания о растениях, поддающихся определению

Дикий сельдерей (Apium graveolens, L.). О наличии этого растения в древнем Египте нам было уже известно из двух источников. Очень красивый венок, составленный из его листьев и лепестков синего лотоса, был открыт в гробнице XXII династии в Фивах в 1885 году и хранится в настоящее время в Каирском музее. Другой, до известной степени сходный венок был найден Скиапарелли в гробнице архитектора Аменхотепа III по имени Ха в Дейр-эль-Медине (в настоящее время хранится в Турине). Дикий сельдерей был также излюбленным растением плетельщиков венков Греции и Рима. Интересно отметить, что семена дикого сельдерея из египетских гробниц хранятся в музее во Флоренции (№ 3628); семена этого же растения использовались наряду с другими ингредиентами при бальзамировании трупов скифских царей (Геродот, IV, 71).

Василек (Centaure depressa, M. Bieb). Это был один из цветков, наиболее часто применявшихся древнеегипетскими цветоводами при плетении венков, и многие образцы его сохранились в гирляндах, датируемых периодом от XVIII династии до греко-римского включительно. Он не был местным египетским растением, но попал в Египет из Западной Азии или из материковой Греции, вероятно, сперва как сорняк, полевых злаков, а затем стал культивироваться в фиванских садах. В настоящее время он отсутствует в Сирии и Палестине, но встречается в Аркадии и на равнинах Аттики, где цветет в апреле.

Мандрагора (Mandragora officinalis, L.) не была местным растением в долине Нила, но, несомненно, проникла в древние времена из Палестины, где была распространена, особенно на болотистых равнинах. Это «яблоко любви» «Книги бытия» (XXX. 14 ел.) и «Песни песней» (VII, 13): этот плод считался и даже сейчас считается на Ближнем Востоке обладающим афродизийскими свойствами и содействующим замыслам. В стенной росписи некоторых фиванских гробниц XVIII династии представлены корзины с плодами мандрагоры и иногда изображены женщины, наслаждающиеся их ароматом или вкусом. Само растение с его листьями и плодами изображено в одной из фиванских гробниц. Тристрам говорит, что мандрагора – замечательное растение, которое сразу обращает на себя внимание размером своих листьев и необычным внешним видом своего цветения. Он отмечает, что нашел его в Палестине в рождественские дни цветущим в защищенных от холода местах и собирал его фрукты в апреле и мае. Жатва пшеницы, таким образом, совпадет по времени с его созреванием. Плод его отличается бледно-желтым цветом, мягкостью и пресным и тошнотворным вкусом. Арабы верят, что он «веселит» и даже доводит до помешательства, отсюда и его название «яблоко демона». Вероятно, оно соответствует плоду «диди» (ср. еврейское dudaim – мандрагора), часто упоминаемому в египетских надписях Нового царства; про эти плоды говорится, что они были собраны в Элефантине и смешаны с пивом с целью вызвать состояние беспамятства. Интересно отметить, что карфагенский полководец Махарбал, как сообщают, частью взял в плен, частью истребил целый сонм мятежников, которых он догадался одурманить смесью мандрагоры и вина. С этим растением связано огромное количество фольклорных мотивов. Все они были собраны и проанализированы Джеймсом Фрезером во втором томе его труда «Фольклор в Ветхом завете», стр. 372-397.

Синяя водяная лилия (Nymphoea coerulea, Sav.) – прославленный лотос древних египтян, который употреблялся ими при изготовлении венков со времен пирамид. Лилия относится к числу местных растений долины Нила, но в настоящее время встречается главным образом в канавах и стоячих прудах Дельты, где она обычно цветет с июля по ноябрь.

Олива (Olea europea L.). Это дерево в настоящее время выращивается лишь в немногих садах Верхнего Египта, но достоверно засвидетельствовано, что оно должно было быть широко распространено в древние времена по всей Нильской долине.

Олива упомянута в перечне растений, произрастающих в Фиванском саду Инени во времена царицы Хатшепсут; Теофраст, Плиний и Страбон сообщают о том, что олива росла в Верхнем Египте. Первый из этих авторов точно свидетельствует, что она встречалась в Фиванской области в его дни.

Picris soronopifolia, Asch. – маленькое сложноцветное растение, весьма распространенное на окраине пустыни в районе Фив и в других местах Верхнего Египта. Цветет в марте и апреле.

Ива (Salix safsaf. Forsk.) еще встречается в диком состоянии на берегах Нила, в Нубии, но в самом Египте, по мнению Швейнфурта, появлялась лишь случайно, будучи занесена со своей родины на юге.

Паслен, или «горько-сладкое» (Solanum dulcamara, L.). В египетских гробницах найдены лишь ягоды этого растения; они всегда нанизываются на тонкие полоски из листьев финиковой пальмы. Ягоды этого растения часто включаются в венки греко-римского периода.

Плиний упоминает, что это растение использовалось египетскими изготовителями гирлянд.

Замечание о времени года, когда был погребен Тутанхамон

Судя по цветам и плодам, найденным в составе этих венков, можно указать время года, когда Тутанхамон был опущен в свою гробницу. Василек цветет во время жатвы в марте или апреле, и в это самое время созревают плоды мандрагоры и паслена. Маленькая Picris также цветет в марте и апреле. Хотя цветение водяной лилии в канавах и стоячих прудах Нижнего Египта продолжаемся с июля по ноябрь, все же весьма вероятно, что, будучи искусственно выращена в бассейнах фиванских садов, она цвела раньше. Поэтому мы можем с уверенностью сказать, что Тутанхамон был погребен между серединой марта и концом апреля.

Примечания

1

В 1957 году в № 10 журнала «Вокруг света» была помещена статья В. Критского и Э. Натансона «Тайна гробницы Тутанхамона». Ссылаясь на труды южноафриканского врача Дина из Порт-Элизабет, они пишут, что причиной смерти лорда Карнарвона, его брата, сиделки и некоторых других лиц был вирус «гистоплазмозис», содержащийся в помете летучих мышей, которые «проникли в гробницу через проломы, устроенные грабителями, поселились в ней, а покинув, оставили опасный возбудитель болезни». Но, как известно, лаз, сделанный грабителями, был засыпан более трех тысяч лет назад, а вход в гробницу скрывали построенные над ним хижины рабочих. Таким образом, летучие мыши попасть в нее не могли. Если они там и были прежде, то едва ли вирус мог сохранить болезнетворные свойства в течение тридцати трех столетий. После открытия гробницы летучие мыши также не могли туда проникнуть, так как вход в гробницу закрывали железные двери.

2

Когда Г. Картер писал первый том, усыпальница с мумией фараона еще не была обнаружена. – Прим. ред.

3

На основании новейших исследований полагают, что «тайник Эхнатона», о котором автор говорит здесь и впоследствии, в действительности является тайником Сменхкара. – Прим. ред.

4

Картуш – обрамленное имя фараона, выделенное таким образом из основного текста. – Прим. ред.

5

Исследованиями акад. В. В. Струве время правления Хоремхеба определяется более точно – 1342 – 1338 гг. до н. э. Эти данные приведены во вступительной статье. – Прим. ред.

6

Эта стела, надпись с которой частично дана здесь в кратком переводе, была впоследствии присвоена Хоремхебом. Такая же судьба постигла почти все памятники Тутанхамона

7

J. Breasted. Ancient records of Egypt, v. IV, Chicago, 1907, § 538

8

Древнеегипетский календарь делил год на три сезона, а не на четыре, как наш: разлив (Нила), зиму и лето. Подобное деление явилось следствием климатических и природных условий и было связано с циклом сельскохозяйственных работ. – Прим. ред.),

9

Умершие египетские фараоны отождествлялись с богом владыкой царства мертвых – Осирисом. – Прим. ред.

10

То, что Покок принял за дома, в действительности было фасадами гробниц Среднего царства.

11

R. Pococke, A description of the East, v. I, London. 1743, p. 97

12

Граффити этих гробниц, несомненно, свидетельствуют о том, что в античную эпоху они были открыты. Греческие авторы называют их «сирингами» из-за своеобразной формы

13

F. Norden, Travels in Egypt and Nubia, translated by P. Templeman, London, 1757

14

J. Bruce, Travels to discover the source of the Nile, v. 1, London, 1790, p. 125

15

Служба древностей Египта («Service des Antiquites de 1’Egypte) – управление, ведающее всеми историческими памятниками страны, надзирающее за их сохранностью, выдающее разрешения на падение раскопок и контролирующее работу археологов. – Прим. ред.

16

Н. Carnarvon and H. Carter. Five years explorations at Thebes, London. 1912

17

Остраконы черепки глиняных сосудов или тонкие обломки известняка, покрытые надписями или рисунками. – Прим. ред.

18

Гоццоли, Беноццо (1420 – 1498) – итальянский художник, ученик Фра Анжелико

19

Ушебти – так называемые «ответчики», статуэтки слуг и рабов, которые клали в гробницу, с тем чтобы они «работали» на ее владельца в Царстве мертвых. – Прим. ред.

20

Туринский папирус, датируемый временем правления XIX династии (около XIII века до нашей эры), содержал расположенной в хронологическом порядке перечень фараонов по династиям. Он был найден итальянским археологом-любителем Дроветти в одной из фиванских гробниц в начале прошлого века и в результате небрежного обращения распался на отдельные фрагменты, о последовательности которых до сих пор ведутся споры между специалистами. – Прим. ред.

21

См.: Н. Carter and P. E. Newberry, Tomb of Thoutmosis IV, Westminster, 1904, pi. I, XXVIII

22

При бальзамировании мозг и внутренности умершего извлекали и помещали отдельно в четыре сосуда с крышками – каноны. – Прим. ред.

23

Этой главой заканчивается первый том «Гробницы Тутанхамона». Второй том вышел в 1927 году, спустя четыре года. – Прим. ред.

24

То есть богов царства мертвых. – Прим. ред.

25

Бес – бог семьи, веселья, женского туалета. Изображался в образе бородатого кривоногого карлика. – Прим. ред.

26

Небхепрура – тронное имя Тутанхамона. – Прим. ред.

27

Имеются в ряду парадные выезды английской королевы и другие официальные церемонии. – Прим. ред.

28

Раис – арабское «надсмотрщик», «агент»

29

J. Knundtzon, Die El Amama Tafeln, Leipzig, 1907, S. 241, N. 28

30

Этой главой заканчивается второй том. Третий том вышел в 1933 году. – Прим. ред.

31

Подразумевается фараон. – Прим. ред.

32

Эннеада – «Великая Девятка богов» города Гелиополя: Атум-Ра, Шу, Тефнут, Геб, Нут, Осирис, Исида, Сет и Нефтида. – Прим. ред.

33

Мнение, высказанное немецким египтологом Г. Штейндорфом

34

Анализ содержимого чаши произведен химиком А. Лукасом

35

А. Н. Gardiner, The Chester Beatty Papyrus № 1, London, 1931, chap. 13, p. 9-10

36

N. de G. Davies and A. H. Gardiner, The tomb of Amenemhet, London, 1915, p. 30

37

Р. Е. Newberry, Beni Hasan, part I, London, 1893, pl. XII; part II, London, 1898, pl. VI

38

Н. Carnarvon and H. Carter, Five years explorations at Thebes, London. 1912, p. 75-77, pl. LXVI

39

Расшифровка этих крайне неясных оттисков была произведена главным образом или, вернее, исключительно благодаря любезной помощи профессора Брэстеда и доктора Гардинера. В самых сложных условиях первого периода работ они провели над изучением печатей немало дней

40

Ахондроплязия – заболевание хрящевых тканей, ведущее к деформации всего тела. – Прим. ред.

41

G. Wilkinson. Manners and customs of the ancient ‘Egyptians, v. 1, London, 1837, p. 213

42

Позади скрещения лучевого и венечного швов

Content

Картер Говард
Тутанхамон. Гробница фараона

Тутанхамон и его время

Предисловие автора к первому тому

Царь и царица

Долина царей и гробница

Долина царей в наши дни

Подготовительные работы в Фивах

Мы находим гробницу

Предварительный осмотр

Передняя комната

Мы переносим вещи из передней комнаты

Посетители и пресса

Работа в лаборатории

Запечатанная дверь

Гробница и погребальный покой

Работы в погребальном покое и вскрытие саркофага

Парадные колесницы

Вскрытие трех гробов

Мумия фараона

Сокровищница

Погребальная утварь, обнаруженная в сокровищнице

Кладовая

Предметы, найденные в кладовой

Приложения

Примечания