Ольга Гренец

Хлоп-страна

Куда течёт море

Стратегия выхода (Пер. А. Степанова)

Когда-то Степан многого ожидал от своих сыновей: в детстве оба подавали большие надежды. Первый родился, ещё когда Степан был простым московским инженером и получал 120 рублей в месяц, второй – когда его отец основал фирму по разработке программного обеспечения и сколотил состояние. Видит бог, Степан всегда делал всё для семьи, но добрые дела не проходят безнаказанно, и вот пришло время расплаты. Нет, вы только посмотрите, что они с ним сделали: он же ходячая развалина, и волосы в шестьдесят лет совершенно седые!

Ворочаясь на кровати в спальне – одной из двенадцати спален в его доме в Кэтскилле, – Степан никак не может уснуть. Просыпается в предрассветной тьме, выбирается из кровати и, нашарив тапочки, шлёпает через гостиную в музыкальную комнату, оборудованную усилителями, по качеству не хуже тех, что используют в профессиональных студиях звукозаписи. Включает запись «Кронос-квартета». Музыкальная система так хороша, что Степан слышит малейшее касание смычка о струны и чувствует, как каждое вибрато отдаётся у него где-то в основании шеи. Сложные ритмы и переливающиеся мотивы джаза когда-то заставляли его засыпать глубоким сном за считаные минуты, а теперь он только сидит в холодном кожаном кресле и дрожит.

В кошмаре, от которого он проснулся, старший сын Гоша просил милостыню на улице. Степан протянул ему деньги, но от отца сын отвернулся и милостыню не принял. Гошино лицо было грустным, и как Степан ни пытался его развеселить, какие бы истории ни рассказывал, сын смотрел на него тускло и безразлично, словно столетний старик.

В десять утра Степану надо быть в Нью-Йорке, чтобы завершить сделку по продаже своего компьютерного бизнеса. Всё уже на мази, остались чистые формальности. Долголетие бизнеса зависит от притока свежей крови, от новых идей, а Степан слишком устал, что и немудрено: он немало успел за свою жизнь. Передача прав собственности изрядно увеличит его благосостояние, но зачем ему деньги, если старший сын от них отказывается, а младшему в денежных делах совершенно нельзя доверять? И что будет делать он сам?

Нет, снова уснуть не удастся. В животе какая-то тяжесть. Степан выключает музыку и спускается вниз на кухню, чтобы налить себе молока. Высокий холестерин вызывает высокое кровяное давление – а там недалеко и до очередного путешествия в больницу с сердечным приступом. Только всему на свете, даже ограничениям в питании, должна быть мера. Он теперь один в огромном доме, и молоко – единственный надёжный способ успокоить нервы.

Так, поставить стакан на одну минуту в микроволновку, потом добавить две чайные ложки мёда, яйцо и кусок маргарина. Настоящий московский гоголь-моголь делают с маслом, но в этом пункте Степан идёт на компромисс. Добавить ещё немного виски: врачи не всё на свете знают. На днях он получил документы о разводе с третьей, американской, женой, и там ясно сказано, что квартира на Манхэттене отныне принадлежит ей. Степану бы радоваться, что летний дом, который он сам спроектировал и оборудовал, остался за ним, но сейчас он с удовольствием променял бы и свою музыкальную комнату, и огромную калифорнийскую кровать на возможность поболтать со знакомым швейцаром. В городе ему никогда не приходилось чувствовать себя таким одиноким.

Причиной дурного сна, должно быть, стал разговор с Гошей накануне вечером. Старший сын не желает приезжать в Кэтскилл, так хотя бы регулярно звонит отцу по телефону. А вот Максимилиана, который младше Гоши на шесть лет, можно отследить разве что по транзакциям, которые он совершает с банковского счёта отца. Иногда Гоше удаётся что-то узнать от общих друзей.

Гоша звонил, чтобы рассказать последние новости о брате.

– Говорят, Макс в Москве, – объявил он. – Собирается открыть в отечестве сеть бирманских ресторанов.

Благодаря веб-камере, хоть и паршивой, которой пользуется Гоша, Степану виден обтрёпанный воротник рубашки и объёмистый, бесформенный свитер, в который одет сын. Гоша – Георгий Степанович, или Джордж, как он хочет, чтобы родной отец его называл, имеет целые три учёные степени, включая докторскую по философии в Колумбийском университете, а получает зарплату чуть выше прожиточного минимума, работая в каком-то посредственном учебном заведении на Манхэттене.

– А что, у Макса может что-то получиться из этой безумной идеи, – говорит Гоша. – Хотя я слабо представляю, как именно. Русские терпеть не могут острой пищи. Не хочу тебя пугать, папа, но похоже, что он снова балуется кокаином.

– Джордж, скажи, пожалуйста, велики ли шансы стать полноценным профессором, если ты одеваешься, как вокзальный бомж? – чуть не выкрикивает Степан, глядя на монитор компьютера.

Гоша в ответ и бровью не ведёт, молчит. У него есть противная привычка: звонить отцу и заставлять того вести разговор. Если бы Степан ничего не говорил, молчание длилось бы часами.

– Если ты любишь свитера, я готов купить тебе парочку новых, – продолжает Степан. – У тебя представление о моде, как у алкаша брежневских времён. Ты ведь молодой человек и в средствах не ограничен. Хватит валять дурака!

Гоша снимает очки и рукавом протирает толстые стёкла. Он смотрит на Степана с монитора, но это не значит, что обратная связь работает. Вполне возможно, что за чёрным глазком веб-камеры Гоша ничего не видит, не видит боль, которую причиняет отцу.

– Брат твой сбился с пути, – говорит Степан компьютеру, – как ему помочь, я не знаю. В Москве никто ничего не производит, все только потребляют. Руки у них атрофировались, а парни с мозгами давным-давно умотали из страны. Всё, что умеет новое поколение, – это продавать и покупать. Бирманские рестораны? Почему бы и нет? Эти люди станут есть горячие угли, если это покажется им престижным.

Лицо Гоши на экране компьютера выглядит расплывчатым и грустным. Он снова надевает очки.

– Папа, а что ты собираешься делать после того, как продашь фирму?

– Разве я тебе не рассказывал? Русские предложили мне полетать на «Союзе». Билет со скидкой, всего двадцать миллионов долларов, я смогу провести два дня на МКС.

Гоша смеётся.

Степану живо вспоминается этот сухой, сардонический смех сына – кульминация вчерашнего разговора. Непонятно, почему в ночном кошмаре сын явился таким скучным, лишённым чувства юмора человеком.

– Нет, ты только представь, как меня, в возрасте шестидесяти лет, с больной печенью и всем прочим, запускают к звёздам, – говорил Степан в телефон. – Неужели у них совсем не осталось денег на космическую программу? Ну ничего, в мире хватает богатых придурков, которые не реализовали свои детские фантазии.

Силы уже не те, нет драйва. В старые добрые времена от шуток Степана сгибался пополам даже полковник КГБ. Ум работал тогда куда быстрее, а печень была отменного красного цвета. Гоша молчит.

– Пообедаем завтра вместе, папа? – наконец спрашивает он. – В честь твоей сделки.

– Отлично. Я угощаю. И не вздумай со мной спорить!

Приближается утро, а вместе с ним и назначенная на десять встреча на Манхэттене, однако гоголь-моголь никак не оказывает своего обычного успокаивающего воздействия. Немного молока пролилось на пол. Степан отправляется за шваброй. Когда он нагибается, кровь приливает к голове, в животе раздаётся урчание.

Во сне Гоша просил милостыню на грязной улице, засаженной акациями. Это была улица в Калинине, где Степан вырос. В семнадцать лет он отправился в столицу и с тех пор в родные края заезжал крайне редко. Всё ещё говорит «Калинин», хотя городу во времена перестройки одному из первых вернули старое название – Тверь. Гоша родился в Москве, а в Калинине никогда не бывал; непонятно, с чего бы это ему просить милостыню на улице из отцовского детства.

Степан вытирает лужицу молока и тут же замечает на плитках пола пятна и царапины. Бригада уборщиков приходит в дом раз в неделю, они обязательно пылесосят и моют полы. Их наняла американская жена Степана, но сам он их работой не доволен. Если внимательней присмотреться к тёмным углам и заглянуть под мебель, всегда обнаружишь пыль. Уже не в первый раз Степан сам набирает в ведро воды, встаёт на колени и, как учила мама, отдраивает пол до настоящей чистоты. Ни на кого нельзя положиться, даже в самых простых домашних делах, никто не выполняет свою работу безупречно. А ведь чистота – залог успеха, любила повторять мама. В Калинине делали уборку чуть ли не ежедневно. Мама преподавала в школе математику, но грязной работы по дому не чуралась. Мела полы каждый вечер, мыла их два раза в неделю. Любила приносить в дом незабудки и одуванчики, чтобы пахло свежестью.

Его родителям при жизни ни разу – ни разу! – не пришлось стыдиться сына. Жизнь в столичном общежитии, в одной комнате, где Степану и его первой жене приходилось ходить на цыпочках, чтобы не разбудить Гошку, и где всегда стоял запах кислого хлеба, – была трудной, но за трудности судьба расплатилась сторицей. Отец Степана получал журнал «Популярная механика», и когда там напечатали статью о новых «персональных» компьютерах, появившихся в организованном Степаном кружке при заводе, старик прислал телеграмму: «Дело хорошее. Успеха!». Теперь оба сына Степана старше, чем он был тогда, но ни один из них и думать не думает ни о женитьбе, ни о детях.

На кухонном полу не осталось ни пятнышка, и Степан перебирается с ведром в огромную и опустевшую гостиную. После того как американская жена съехала, Степан избавился от ненужной мебели, ковров, и ненавистной ему хрустальной люстры. Теперь гостиная напоминает галерею современного искусства. Картины на стенах смотрят друг на друга издали, разделённые пространством тёмного паркета. Потолок очень высокий, он пропускает массу света через застеклённую наклонную крышу, но сейчас небо ещё тёмное и в комнате, освещённой только подсветкой картин, блуждают тени. Трудно разглядеть, есть ли на полу пятна, но Степан всё-таки решает его помыть.

Какое счастье, что родители не могут следить за ним оттуда, где они теперь находятся. Нет, конечно, Степан неплохо устроился в жизни, но зачем всё это, если дети ничего из его достижений не ценят? Максимилиан ни разу не помог ему в делах, только тратит его деньги. Гоша получил первую учёную степень в области компьютерных технологий и сделал свою первую видеоигру в те времена, когда отец ещё занимался бухгалтерскими программами для русского рынка. Приводил друзей из колледжа поиграть и поделиться идеями. Как было бы здорово, если бы Гоша позвонил прямо сейчас и сказал: «Папа, хочу тебе помочь. Давай поработаем вместе, хочу научиться управлять успешной международной компанией. Я с этим справлюсь, папа, если поможешь».

Мыть полы куда полезнее, чем часами семенить по бегущей дорожке. Уборщики используют специальное средство, чтобы сохранить полировку, но эффект от этого нулевой. Степан считает: лучшее средство – хорошая швабра и ведро воды. Этому его обучили родители, и этому он пытался научить своих детей.

– Хочешь жить праведно, раздай своё достояние бедным, – говорила их мать, первая жена Степана.

Когда он заключил первый контракт с американцами и начали поступать средства, она вдруг воспылала любовью к церкви и принялась твердить Степану, что деньги губят душу. Потом подружилась с батюшкой, который научил её, что единственный путь к спасению – это постоянные и немалые пожертвования в пользу церкви. Степан тогда смеялся ей в лицо. Гоша, маленький гений, который выучил таблицу умножения в три года и написал первую программу в шесть лет, нуждался в настоящем, мирового уровня образовании, не говоря уж о втором ребёнке, который должен был вот-вот родиться. Если она хочет отмолить его грехи, милости просим, но все заработанные деньги были нужны ему для детей. Степан так и не смог уверовать, хотя нередко говорил об этом со своим другом, бывшим полковником КГБ, который на пенсии становился всё религиознее. Нет, думал Степан, если бы Бог существовал, люди не чувствовали бы себя такими одинокими.

Он помыл уже четверть гостиной, как вдруг зазвонил телефон. Не мобильный, стационарный, – он почти никогда не звонит, и его звук жутковато отдаётся ночным эхом по всему дому. Степан перешагивает через ведро с водой и берёт в коридоре трубку. Чтобы было удобнее, садится на пол. От мебели в коридоре он тоже избавился. Развод – отличный повод сменить обстановку.

– Ты знаешь, который сейчас час? – спрашивает он у младшего сына.

И Гоша, и Макс разговаривают с ним по-английски, как чужие.

– Джордж сказал мне, что ты решил всё продать, – говорит Макс. В трубке что-то трещит и шуршит, и от этого сильнее чувствуется расстояние между говорящими. – Папа, прошу тебя, не надо этого делать. Чем ты будешь заниматься, если отойдёшь от дел?

– Всё решено, – твёрдо отвечает Степан. Его подташнивает, и ладонь руки, держащей трубку, становится липкой. – И не рассчитывай на эти деньги! Я всё потрачу на прогулку в космос!

– Послушай, ну не надо. Это всё оттого, что тебя бросила жена. Но разве это повод поднимать белый флаг, а?

Степан слышит, как на том конце провода воет сирена скорой помощи, до него доносится уличный шум большого города. Ему бы тоже жить сейчас в большом городе. Он там всегда хорошо спал, и шум, производимый другими людьми, ему не мешал. Нигде Степану так хорошо не спалось, как в московском общежитии, где он жил с молодой женой и новорождённым Гошкой.

– Послушай, встретишься в Москве с матерью, передай от меня привет, – говорит он Максу. – Если ей нужны деньги на церковь, пусть мне позвонит.

– Джордж сильно озабочен твоим здоровьем, папа, – повторяет Макс. – Ты соблюдаешь диету, принимаешь витамины? Помни, пожалуйста, что доктора запретили тебе мясные и молочные продукты.

Степан вздыхает. Разговаривать с сыновьями – всё равно, что кричать в лесу: только эхо и отвечает. Они не слышат, что он хочет сказать.

– Послушай меня, дурак стоеросовый, что ты забыл в Москве? – спрашивает Степан. – Возвращайся домой. Можешь открыть тут сколько хочешь ресторанов! И когда ты, наконец, женишься?

– Папа, я сейчас не могу разговаривать. Опаздываю на встречу… – Макс прерывается, чтобы откашляться.

Степан слышит автомобильный гудок, потом ещё один. Кажется, разговор окончен, и Макс просто забыл положить трубку. Ан нет:

– Папа! – голос Макса звучит тише, чем обычно. Похоже, ему надо сказать что-то важное.

Сердце Степана ёкает, а потом начинает биться быстрее.

– Что, Макс? Что ты хочешь сказать?

– Папа, я ещё побуду немного в Москве. Здесь действительно много чего происходит. – И продолжает, чуть-чуть запнувшись: – Мне надо бы ещё денег… Побольше. Ну в общем… гораздо больше.

– Понятно. Стало быть, всё по-прежнему.

Степан вешает трубку и заставляет себя подняться с пола. Чувствует, как дурнота подступает к горлу, и чуть ли не бегом направляется в ванную. Он едва успевает: желудок сжимается, и его рвёт гоголь-моголем. Немного погодя Степан, держась за стенку ванной, поднимается и выглядывает в окошко над унитазом. Начинает светать, он различает силуэт дуба, растущего в десятке метров от дома. В ушах стоит тихий звон, напоминающий какофонию «Кронос-квартета». Кажется, сегодня лучше не ехать на Манхэттен подписывать бумаги. Ещё один приступ рвоты – и он избавляется от остатков вчерашнего ужина. Степан с удовлетворением отмечает, что сумел сдержаться и не испортил ничего в только что вымытых местах – ни в коридоре, ни в гостиной. Он осматривает пол в ванной и подбирает два тёмных волоска, прилипших к раковине. Нет, всё-таки ни за какие деньги не заставишь чужих людей навести в доме полный порядок.

Сказочный улов (Пер. О. Логош)

Как-то раз чищу я картошку на ужин, и тут звонок в дверь. Я вздрогнула: никаких гостей я не ждала, от неожиданности даже нож выронила в ведро с отходами. Засуетилась и ведро перевернула. Пока восстанавливала порядок и споласкивала руки, звонок повторился – незваный гость упорствовал.

Пошла открывать: за дверью стоит женщина средних лет, платиновая блондинка с приятными, удивительно правильными чертами лица и бледно-голубыми глазами, одетая в серый брючный костюм.

– Прошу прощения, что беспокою в субботу, – говорит. – Чтобы не задерживать вас, спрошу прямо: не можете ли вы внести пожертвование?

Я собралась было сказать: «Извините, нет», как обычно отвечаю мормонам-миссионерам, и запнулась. Не сразу, но дошло, что со мной заговорили по-русски. Ничего удивительного, находись мы в Москве или в Самаре, но вообще-то мы в Сан-Франциско. Ясный, солнечный день. Сосед вон моет машину – помахал рукой, я помахала ему в ответ.

– Не хотите ли чаю? – спрашиваю я и чувствую, что вопрос на моём родном языке звучит неуклюже. Я уехала из России подростком и, пока не поступила в американский колледж, несколько лет жила в Хайфе. По-русски говорю раз в неделю с родителями, по телефону, со всеми остальными – на английском или иврите.

– С радостью, – отвечает женщина, – я весь день на ногах.

Вошла, разулась. Пока я распаковывала гостиничные тапочки, хранившиеся, теперь стало ясно, как раз для такого случая, стала оглядываться по сторонам.

– А у вас мило, – говорит, стоя у распахнутых дверей моей студии-спальни. На мольберте у меня стоял незаконченный пейзаж Ленинграда. Чем дольше я над ним работала, тем больше он, казалось, терял свои очертания. – Вы художница?

– Я занимаюсь исчислением страховых тарифов, – отвечаю, – а в свободное время пишу маслом.

– У вас, должно быть, талант, – говорит она. – У меня аж холодок пробежал при одном взгляде на… что бы это могло означать? Рыбак на крыше высотки?

– Это женщина, девочка. Она ловит луну в море слёз, затопивших её двор, – объясняю я. – Сюрреализм.

– Понятно, – отвечает. – Что ж, вода вышла замечательно, такая холодная на вид!

После моего объяснения интерес к картине она потеряла. Я повела её на кухню, налила в чайник воды из-под крана и поставила на плиту, накрыла стол: сыр достала, хлеб, масло из холодильника, отыскала в шкафу банку малинового варенья и полкоробки шоколадных конфет, купленных в русском магазине в Ричмонде.

Женщина взяла сырую картофелину, забытую на обеденном столе, и стала машинально её чистить.

– Да что вы, зачем! – удивилась я, отнимая у неё нож и картошку. – Я потом закончу. Хотите халвы? Кажется, у меня немного осталось после… – халва оставалась после недавней поездки в Израиль, но я вовремя спохватилась: женщина-то, наверное, явилась за пожертвованием для православной церкви, Израиль тут ни при чём.

Я с удовольствием разыгрывала русское гостеприимство, зачем же срывать представление, чего доброго втянешься в эту тягомотину с разговорами о религии, национальности. Сразу вспомнились «кухонные посиделки», как у родителей с друзьями бывало, скукота!

– Расскажите о вашей церкви, – попросила я, роясь в стенном шкафу в поисках халвы среди пакетиков с орехами и сухофруктами. – Вы ведь собираете пожертвования?

– Все деньги, которые нам дают, расходятся на культурные мероприятия для нашей общины, – с достоинством объясняет она. – У нас дневной детский сад, его ведут волонтёры. Читают детям «Руслана и Людмилу», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Айболита», «Мойдодыра», спектакли ставят. Добровольцы помогают пожилым людям, продукты носят, газеты, чтобы не чувствовали себя одинокими. У нас и библиотека, и компьютерный центр есть, базы данных со списками вакансий для новых иммигрантов, пособия по английскому. Наши расходы невелики, мы любой малости будем рады. А оставшиеся деньги, если они вообще остаются, идут на общий досуг. На старый Новый год даём обед, а в июне в день рождения Пушкина устраиваем праздник с чтением стихов и представлением.

– Вот где она! – извлекаю я халву из-за банки с огурцами. Упаковка вскрыта, но халва ещё свежая, полпачки осталось. Развернула, выложила на тарелку перед гостьей. Чайник закипел; я, точь-в-точь как бабушка, свежий чай в заварной чайник засыпала, кипяток влила и в полотенце завернула, чтобы заварилось покрепче.

Наконец чай готов, и я присаживаюсь к столу:

– К какой церкви вы принадлежите? К русской православной? Как вы меня нашли?

– Возможно, я оговорилась, – отвечает гостья, помешивая чай ложечкой. – У нас не церковь, а скорее общественная организация, культурный центр. Большинство наших старейших членов ещё во времена Советского Союза приехали, они неверующие.

– Так вы не связаны с православной церковью?

– Нет, и с синагогой тоже, хотя раньше, когда у нас не было помещения, некоторые наши встречи проходили в Еврейском центре.

– Где вы находитесь?

– Знаете католическую школу на Кафедральном холме? Недалеко оттуда, – женщина намазывает хлеб маслом и кладёт сверху кусок халвы. – Превосходный чай. Где вы его берёте?

– В русском магазине. А как же российское правительство? Вы связаны с консульством на Грин-стрит? Не они ли вас финансируют?

– Нет, нет! Конечно, нет, – в голосе женщины возмущение. – С ними ничего хорошего не выходит. Пару лет назад установили доску на Русском холме в память погибших русских моряков. Но это был наш проект, это мы спроектировали доску! А они сманили нашего архитектора, оплатили только доску, а нам – ни денег, ни чести! Нет, с этими разбойниками мы дела не имеем.

Я наблюдаю, как женщина поглощает бутерброд с халвой. Ест она жадно, но приятно смотреть, с каким изяществом она крошки из уголков рта подбирает. Я ещё не ужинала и, глядя, с каким наслаждением она ест, и сама ощущаю острый голод. Встала и, хотя это не очень-то вежливо, снова принялась чистить картошку.

– В этом году мы собираемся открыть балетный класс, – говорит женщина. – Одна девушка из балетной труппы Сан-Франциско, выпускница Вагановки, решила нам помочь. Готова давать бесплатные уроки детям. Нужно только найти зал с балетным станком.

– Всё это замечательно, только у меня нет детей.

– Вы молоды, наверняка будут.

Женщина берёт ещё хлеба, намазывает толстым слоем масла и на этот раз увенчивает его сыром, потом открывает баночку с вареньем и ищет, куда бы положить варенье. Я начисто забыла про розетки.

– Понимаю ваши колебания, многие не любят отдавать на благотворительность потом заработанные деньги. К сожалению, это часть нашего советского прошлого. Китайские организации в Штатах только богатеют и процветают, мексиканские общины тоже, а русские что же? Нам хочется гордиться нашей русской культурой? Тогда не стоит полагаться только на то, что дают православная церковь и российское правительство. Я вижу, вы образованная молодая женщина, любите читать, пишете картины, слушаете музыку. Мы тоже любим Репина и Чайковского, Пушкина и Довлатова, и хотим, чтобы наши дети помнили имена, которые нам дороги.

– Программа ваша мне нравится, – тяну я. – А когда следующее мероприятие? Я постараюсь прийти, тогда и пожертвование внесу.

Последняя картофелина в кастрюле. В холодильнике есть кусок мяса – я собиралась его поджарить, но не хочется это делать при чужом человеке.

– Конечно, у нас запланированы концерты. Вечера бардовской песни, классического романса. Приходите, будем рады вас видеть.

– Превосходно. А где-то это вывешено, есть сайт, на котором можно найти информацию?

– А как же. Есть электронная рассылка. Не хочется слишком её расширять – наши помещения для встреч не так велики. Если вы решите присоединиться, я позабочусь, чтобы ваше имя туда внесли.

Она смолкает, делает глоток чая и бросает на меня взгляд своих ясных голубых глаз, выдерживая такую паузу, что я уже никак не могу не спросить:

– Сколько же стоит членство?

– Обычно люди вносят около двухсот долларов в год, но если вы просто хотите попасть в список рассылки, минимальный годовой взнос – восемьдесят долларов для одиноких и сто пятьдесят долларов для семей. Безусловно, есть и другие возможности поучаствовать в наших мероприятиях, но это зависит от ваших интересов. Сами понимаете, чем больше бюджет, тем обширнее программа.

– О’кей, – говорю. – Пожалуй, вы меня сагитировали.

Женщина неторопливо отставляет чашку и извлекает папку с распечатанными формами, где требуется указать имя, адрес, обозначить уровень членства, и есть графа, в которую можно вписать номер кредитной карточки. Всё всерьёз.

– Мы бы предпочли наличные или чек, – добавляет она, – за операции с кредитками берут проценты.

Чек так чек. Дам сто долларов – хорошая, круглая сумма за услуги, которыми я, скорее всего, никогда не воспользуюсь. И никто не сможет обвинить меня в скупости.

Моя гостья взяла чек, поблагодарила и встала из-за стола. Я проводила её до двери и там вспомнила, что до сих пор не узнала, откуда у неё мой адрес – в телефонных справочниках меня нет.

– Знаете, – спускаясь по ступенькам, отвечала она, – я уже и не помню. У вас же есть русские друзья, так? Скорее всего, ваше имя попало к нам через друзей ваших друзей.

Мысль о том, что у меня в Сан-Франциско есть друзья, чьи друзья связаны с русской общиной и считают, что меня может заинтересовать знакомство с их центром, и смутила, и обрадовала меня. Детство моё прошло в России, и, хотя с тех пор я не искала связей с родиной, меня тронуло, что кто-то считает меня русской и думает, что я принадлежу к русскому землячеству.

Приготовила ужин, потом в порыве ностальгии вышла в интернет и отыскала советский телефильм, который любила в детстве – историю о девочке из будущего XXI века, случайно попавшей в Советский Союз 1980-х. Фильм наивный и привычно неправдивый, с пионерской чёрно-белой моралью и старомодными спецэффектами. Но смотрела – не могла оторваться. Оказывается, я многое забыла. Так и смотрела допоздна – серию за серией.

А месяц спустя у меня закончился чай, и я решила совершить набег в Ричмонд для пополнения припасов. Тут я вспомнила о моей визитёрше и сообразила, что мне не пришло никакого подтверждения моего членства: ни электронного письма, ни сообщения на автоответчик, ни письма по почте. Чек ушёл, деньги с банковского счёта сняты – и с концами. Оставляла ли посетительница расписку или визитную карточку? Порылась в своих бумагах, ничего не нашла. Попробовала найти в сети Русский центр Сан-Франциско – выскочило несколько сайтов, но ни один не совпадал с той организацией, которую описывала моя гостья.

Следовало бы немедленно сообщить о случившемся в полицию или хотя бы в банк, попросить их отследить чек. Очень не хотелось верить, что меня так запросто одурачили. Я решила подождать немного: вдруг произошло какое-то недоразумение, и мне вот-вот придёт приглашение на вечер бардовской песни или просмотр старого фильма. Миновал день рождения Пушкина, потом приблизился Новый год, но ни от женщины, ни от организации, которую она, якобы, представляла, никаких вестей так и не поступало. В конце концов пришлось признать, что меня провели. Уже ничего и поделать-то было нельзя, кроме как посмеяться. Я стала рассказывать про этот случай друзьям, подробно расписывая собственное гостеприимство и то, как красноречиво моя гостья дурила меня; история всем нравилась – было в ней что-то русское.

Рассказывала я шутки ради, но постепенно смех друзей стал меня огорчать. Не думаю я, что все русские – мошенники, и вовсе я не хотела, чтобы моя история закрепляла такой стереотип. Советский Союз – страна моего детства, а оно ничем не было омрачено, пока родители не решились эмигрировать. Я знаю, я тысячу раз слышала рассказы, как тяжело моим родителям приходилось, сколько часов они простаивали в очередях, как получали работу по распределению, а не по выбору, как от безысходности спивались их друзья. Но это не мои истории. Я была слишком мала, чтобы испытать что-то подобное. Своим детям Союз оставил томительную мечту о том, что все люди могут быть равными, надежду на «мир во всём мире», и веру, что «прекрасное далёко» уже не за горами. Мечта эта – такая же часть советского наследия, как общий для всех русский язык или традиции хлебосольства.

Озарение пришло ко мне во время корпоративной вечеринки в честь одного из наших практикантов, который сдал последний экзамен и был принят в штат фирмы. Как обычно, мы собрались на террасе, на крыше здания страховой компании. Вечер выдался свежий, мы спасались от холода вином. Разговор не клеился, и когда во время очередной беспомощной паузы я рассказала коллегам историю про Русский центр, они засыпали меня типичными вопросами страховщиков: «Как думаешь, часто такое жульничество удаётся? Сколько народу она может одурачить подобным образом за день? А за неделю?»

Хотелось ответить, что номер был устроен специально для меня, но, скорее всего, это было не так. С некоторыми вариациями он мог сработать с любым из русскоговорящих жителей Сан-Франциско. В каком-то смысле мошенница применила тот же трюк, который применяли к нескольким поколениям советских граждан: дай людям веру в лучшее будущее, и они раскроют свои сердца и карманы шире. Что ж, я оказалась ничем не умней других!

Коллеги не могли взять в толк, почему я вдруг перестала отвечать на вопросы и замолчала. Они подождали немного, потом переключились на другую тему. Вечеринка продолжалась, а я отошла к краю террасы, потягивая вино и разглядывая низкие звёзды, сверкающие над дальним краем залива Сан-Франциско. Такие же звёзды были видны с балкона нашей квартиры в Ленинграде – я почувствовала чуть ли не благодарность к женщине за ловкость, с которой она меня облапошила, вернее за переживание, связавшее меня с давним прошлым. Когда-то в детстве я была пылкой и упрямой фантазёркой. Мечтательной рыбачке с картины недоставало такой вот горячности. Ей открывалось ночное небо, и все миры лежали перед ней как на ладони, но, вместо того чтобы стремиться к ним, она, словно заворожённый светом лунатик, сидела на крыше с закрытыми глазами.

Я допила вино и быстро покинула вечеринку, стараясь донести своё открытие до мастерской. Но в состоянии опьянения не хотелось браться за краски, а когда подоспели выходные, это ощущение потеряло свою ошеломительность, а потом память и вовсе его поглотила.

…Картину я так и не закончила.

Куда течёт море[1]

Зайдя по щиколотку в озеро на Карельском перешейке, девочка спрашивает у мамы:

– Мама, а куда течёт вода?

– Вода течёт в речку, доченька, – отвечает мама.

Мама стоит рядом в воде, неглубоко, тоже по щиколотку. Её руки висят вдоль тела, а глаза смотрят куда-то вдаль, на лес на другом берегу озера, на голубое небо за лесом.

– А куда течёт река? – интересуется девочка.

– А река течёт в море, – говорит мама и пытается остановить поток вопросов: – Посмотри, какая тёплая вода! Пойди, сними платье, искупайся, а? Видишь, другие дети уже купаются.

Небольшое лесное озеро практически безлюдно, но на другом конце пляжа, за песчаным выступом, где растёт одинокая сосна, действительно плещутся в воде дети. Девочка неуверенно шевелит пальцами ног и подходит ближе к маме, берёт её за руку. Мама одета не для купания: на ней летнее платье в красную клетку, подол подоткнут.

– А куда течёт море? – после минутного молчания спрашивает девочка.

– А море течёт в океан.

– А океан?

– А океан течёт вокруг земли.

Девочка оборачивается к берегу и останавливает свой взгляд на одинокой сосне, возвышающейся высоко над пляжем, вода подмыла берег, и корни дерева висят высоко над водой. Подул ветер, и сосна важно приветствует девочку.

– А если она вся утечёт?

– Кто – она? – не сразу догадывается мама.

– Вода.

– Ну не волнуйся, вся она не утечёт, – с преувеличенной уверенностью отвечает мама и делает очередную попытку заинтересовать девочку вещами более практическими:

– Ты разве не хочешь искупаться?

Однако девочка не сдаётся:

– Ну а если вдруг утечёт?

– Ну что ж, – говорит мама, немного подумав, – тогда мы ляжем на спину и поплывём вместе с ней.

– А я не умею плавать, – настойчиво напоминает девочка.

Не выпуская маминой руки, она осторожно наклоняется и свободной ладошкой осторожно дотрагивается до гладкой поверхности озера.

– Значит, должна научиться, – говорит мама и подталкивает дочку к берегу. – Иди, разденься.

Девочка проходит пару шагов к берегу и возвращается. Вода кажется ей слишком холодной и грязной, в ней плавают какие-то отвратительные склизкие водоросли, от которых противно пахнет. Мама уже успела унестись мыслями куда-то далеко-далеко и поэтому никак не реагирует, когда девочка снова берёт её за руку. Девочка пытается заглянуть маме в глаза, проследить за направлением взгляда, последовать за ним, но мамины глаза полузакрыты, а взгляд рассеян. К маминым мыслям дочке нет доступа. Девочка берёт мамину руку, поднимает её, кладёт себе на голову, на плечо. Девочка надеется, что мама начнёт перебирать пальцами, погладит её по голове, и одновременно опасается, что мама вырвет руку, оттолкнёт, сорвётся на крик, уйдёт, забудет.

А мама действительно готова закричать: бесконечные вопросы дочки, её постоянная потребность в ласке сводят её с ума, ей кажется, что девочка требует от неё каких-то непонятных чувств, ответов, которых у неё нет и быть не может. Ей хочется закурить, расслабиться, но сигареты остались на берегу, а девочка не отпускает руки, не даёт выйти на берег, не понимает, что она не может ходить за ней весь день как привязанная. Ей слышится требовательность в голосе девочки и хочется крикнуть: отвяжись, не приставай, оставь в покое… И где-то из глубины сознания выплывает страшное: мы одни, совсем одни, вокруг ни души, и было бы так просто… И как будто ничего не было. Семь лет – и всё начать сначала. Ничего не было, только кошмар, мне приснился кошмар… я проснусь, и всё можно будет начать сначала. Уехать, забыть, как будто ничего не было.

Ночью девочке долго не удаётся заснуть. Поездка на озеро и купание давно забыты: на обратном пути мама читала книгу, а вечером папа пришёл домой с гостями. Было шумно. На кухне маме помогали готовить, в большой комнате папа развлекал гостей. Потом девочку положили спать на родительской кровати в маленькой комнате, но заснуть было невозможно: слишком много всего, голоса за стенкой, события долгого августовского дня. В голове бродили мысли о воде, о поезде, о школе, обо всём на свете. А гостям тоже не хотелось расходиться, и, выйдя посреди ночи в туалет, девочка обнаружила, что один из гостей заснул за столом на кухне. В половине второго ночи дом затих. Мама вернулась в комнату и, не раздеваясь, даже не приподняв одеяло, повалилась на кровать рядом с дочкой. Спала она тяжело, стонала и так сильно металась, что в конце концов свалилась с кровати. Девочка встала и попыталась помочь ей подняться, но мама плакала, сопротивлялась, и девочке было с ней не справиться. Она накрыла маму одеялом и села рядом, пытаясь её как-то успокоить. Гладила по руке, по волосам. Несмотря на белые ночи, в большой комнате было темно и пахло сигаретами и спиртным. Папин храп раздавался откуда-то с пола, а на диване спал кто-то ещё. Девочка прислушивалась к скрипу половиц в коридоре, и ей показалось, что там ходят какие-то чужие, странные люди. В сумраке маленькой комнаты девочка не могла различить мамины очертания под одеялом. Всякий раз, когда девочка осторожно дотрагивалась до мамы, желая убедиться в её существовании, мама отзывалась длинным, жутким плачем. Через некоторое время девочка закуталась краем одеяла и заснула, уткнувшись в мамин бок.

Под утро маму стало тошнить. Она проснулась, но не успела подняться, и её вырвало прямо на колени, на одеяло, на ночную рубашку дочки. Девочка проснулась, и, не понимая, что произошло, испуганно села. Через несколько мгновений приступ повторился, маму вырвало опять, на этот раз, на пол. Девочке хотелось заплакать, она сдержалась от беспокойства, от страха за маму. Когда приступ рвоты прошёл, мама велела девочке переодеться и принести из ванной ведро воды с тряпкой. Это оказалось не так-то просто: чтобы добраться до ванной, девочке надо было осторожно обойти всех чудищ, затаившихся в коридоре. Несколько раз ей казалось, что она наступает на руки и ноги спящих призраков. И только нащупав и с трудом дотянувшись наконец до выключателя в ванной, она увидела, что коридор пуст. Но путь обратно в комнату был ещё тяжелее: свет пришлось выключить, и призраки немедленно ожили. Девочка несла ведро медленно-медленно, но чем сильнее она старалась не шуметь, тем громче оно дребезжало.

Мама содрала с одеяла запачканный пододеяльник, намочила один из углов, протёрла им пол, и бросила пододеяльник в угол комнаты рядом с ведром. Потом легла на кровать, натянула на себя голое одеяло и закурила. Девочка легла рядом с ней, подоткнув одеяло, и уставилась в потолок, на котором в свете просыпающегося дня уже замелькали серые тени веток высокого клёна за окном.

– Мама, что со мной будет, когда я умру? – спросила девочка тихо-тихо, когда уже не было сил молчать.

– Ничего. Исчезнешь, – помолчав, удивительно спокойно, совсем как тогда, на пляже, ответила мама.

– Исчезну?

– Да. Ты исчезнешь, растворишься. Твоя душа перестанет существовать и сольётся со всем живым миром вокруг, – сказала мама почти ласково.

– Перестану существовать? – переспросила девочка, прислушиваясь к биению своего сердца.

– Да. Освободишься от всех забот и тревог.

– Но мне страшно, мама! Я не хочу умирать.

– Бояться нечего. Ты умрёшь очень нескоро и к тому времени уже так устанешь от жизни, что смерть покажется тебе совсем не страшной.

– Мама, но я боюсь, боюсь!

– Не бойся. Всё будет хорошо.

Мама переложила сигарету в левую руку и протянула девочке правую. Ухватившись за мамину руку и приложив её к своей щеке, девочка быстро заснула. Мама, докурив свою сигарету, повернулась на правый бок, лицом к девочке, и вскоре тоже задремала.

Ласточка (Пер. М. Платовой)

Поразительный парень этот Степан. Зимой девяносто второго года он оказался в Ереване, в доме своего дедушки, без воды и тепла. Каких только чудес находчивости и изобретательности он не проявил, чтобы выжить! Главное, когда другие бросились покупать электрические обогреватели, Степан догадался, что электричества в городе не будет и приобрёл дровяную печку-буржуйку; а чем он эту печку топил и как он об этом рассказывает!

Вот он сидит на террасе дома моих родителей в Подмосковье в старом кресле-качалке, его густые брови и орлиный нос нависают над чайной чашкой с розочками. На дворе лёгкий снежок падает на садовые дорожки, посыпанные гравием, на заиндевелые жёлтые листья, примёрзшие к побитой траве, нервный пёс соседей за высоким забором отзывается лаем на малейший порыв ветра, а мы собрались вокруг овального стола, на наших тарелках корчатся остатки спагетти, приправленных трюфельным маслом. Настаёт наконец черёд чаю, и на столе появляется торт наполеон, и йогуртовый торт, привезённый кем-то из супермаркета, и тарелка с калифорнийским миндалём, и другая тарелка со сладкой армянской курагой. Разговором на весь вечер завладел Степан, а это не так-то просто в нашей шумной и словоохотливой компании, где никто не отличается умением слушать.

Однажды Степан протопил буржуйку шестьюдесятью хоккейными клюшками. Понимаете, хоккей – не слишком популярный спорт в Армении, как-то не прижился там в советское время. Но в Союзе был план, и по этому плану в перечень товаров каждого спортивного магазина входило определённое количество клюшек по цене три рубля шестьдесят копеек за штуку. На гибкой многослойной палке из осины и берёзы красовалась марка «Москва» – клюшки горели долго и жарко и вдобавок источали славный аромат.

«Америка! Америка!» – повторяет сейчас Степан как заклинание, и мама вспоминает чеховских «Трёх сестёр», как мечтали они: «В Москву, в Москву!» Мой отец с нетерпением ждёт возможность спеть песню «Ласточка», по-армянски «Цицернак», – он выучил её в детской музыкальной школе, и это единственное, что он знает по-армянски. «На далёкой стороне молви, ласточка, ты мне: о, куда ты летишь в беспредельной вышине!» Рядом сетует и возмущается тётушка – какое горькое будущее ожидает этот мир вообще, и нас, её племянников, в частности! Часть её гнева направлена на меня, потому что я самая молодая и могла бы догадаться, что надо освободить стол от тарелок с макаронами и приготовить его к десерту, – но как же мне отвлечься? Густой и глубокий голос Степана завладел моим сердцем.

Как-то раз он отпилил часть деревянной балки потолочного перекрытия в старой школе, предназначенной к сносу. Он забрался на чердак с пилой и пилил пол прямо у себя под ногами. Пока они с товарищами бились с этой балкой, тащили её к заветной печке, конкурирующая группа увела пилу. «Цицернак, цицернак, ду гарнан сирун трчнак». Степан отказывается пить коньяк – предпочитает чай – и спрашивает у меня, можно ли купить в Америке электрический мотор для его самодельного катера. Я живу в Америке, но ничего не понимаю ни в катерах, ни в электромоторах. Степан уверен, что можно. Я не спорю.

В конце концов он умудрился запалить в печке алюминиевые стружки. Балки хватило надолго, но зима длилась ещё дольше. Тогда они с друзьями отправились на заброшенную алюминиевую фабрику и вернулись с мешком, набитым стружками. Долго пытались разжечь их в печке, потом сообразили, что алюминий воспламеняется при температуре более высокой, чем температура горения дерева. К счастью, от дедушки-химика в доме сохранился приличный запас химикатов, хоть бомбы начиняй. И вот Степан надел дедушкины жаростойкие очки и перчатки, зажёг палочку магния и кинул её в печку. И что вы думаете, – он добился-таки своего, алюминий запылал, а вслед за этим печка стала накаляться, и раскалилась до оранжевого, а потом белого цвета, и начала бешено стрелять наружу искрами… «Ты лети – и поскорей, к милой матери моей. Над окном у неё ты гнездо своё там свей».

Брат Степана Арсен курит на крыльце и беседует с моим братом. Арсен только что ушёл от жены и теперь живёт здесь, в Подмосковье. Арсен – художник, дизайнер, а Степан – его менеджер, живут они от заказа к заказу. Степан предлагает представить картину: покрытый снегом Ереван спит под звёздным небом в своей долине в тени Арарата. В одночасье обрушилась плановая экономика неожиданно независимой Армении и погребла под собой всю промышленность. И вот люди, закутавшись в одеяла, лежат в своих кроватях и разглядывают Млечный Путь, такой ясный теперь, когда не дымят больше трубы Ереванского электротехнического завода, Ереванского коньячного завода, Ереванской табачной фабрики, кондитерской, макаронной и обувной фабрик и алюминиевого завода. А в самом сердце этой первобытной тишины из дымохода, торчащего в окне третьего этажа обычного, ничем не примечательного дома в центре города, валом валит белый дым. Сказка!

Алюминий отлично прочистил печку, она стала белая-белая изнутри. Больше ни с лёгкими, ни с тяжёлыми металлами Степан не экспериментировал, зато нашёл способ сжигать деревянные опилки. В обычном состоянии опилки горят плохо, и добиться тепла от них невозможно. Он смешал их в ведре с небольшим количеством воды и клея ПВХ. Потом разобрал печку, сняв с неё верхнюю крышку, уложил вниз газеты, поставил в центр колено от трубы, залил сверху свою древесно-стружечную смесь и оставил так на несколько часов. Когда смесь застыла, он вытащил трубу, поджёг газеты, а те уже воспламенили опилки. Пошёл процесс коксования, образовался уголь, и на нём Степан замечательно варил прошлогоднюю картошку и подогревал воду, чтобы разводить сухое молоко для своей новорождённой дочки.

Маме не терпится срочно найти том Чехова, чтобы разобраться в его отношении к героям – ирония ли это или всё-таки неистребимый идеализм? Папа тихонько напевает «Цицернак». Друг Ваня баюкает на коленях гитару, стараясь подобрать замысловатую мелодию. Брат с Арсеном возвращаются в дом, они выглядят удивительно похожими, их лица дышат свежестью, на чёрных волосах блестят снежинки. За забором тревожно воет соседский пёс. Сидящий с нами за столом двоюродный брат Лёва пишет эсэмэски своей подружке – она смотрит в соседней комнате футбол. Степан рассказывает о катере, который они строят с Арсеном, осталось только достать мотор. Я спрашиваю Степана, не хочет ли он ещё чаю, он, не прерывая повествования о своих делах, кивает и машинально кладёт кусок наполеона прямо на обеденную тарелку с остатками макарон.

– Я собирался эмигрировать в Америку в девяносто втором году, – говорит Степан, – но у меня родилась дочь, и мне вдруг показалось, что тут, после распада Союза, её ждёт какое-то необычайно прекрасное будущее.

Теперь Степан уверен, что Америка – настоящая Мекка для предпринимателей. Я живу в Америке, но ничего не понимаю в предпринимательстве, и мне нечего ему ответить.

– «Слышен выстрел из соседней комнаты. Все вскакивают», – это мама читает из книги.

– Тьфу, на тебя! – тётя шумно встаёт из-за стола и, больше не глядя в мою сторону, начинает собирать обеденные тарелки.

Макароны соскальзывают на йогуртовый торт, в чайную посуду, на коньячную бутылку. Двоюродный брат вилкой аккуратно подхватывает и свивает макаронину с горлышка бутылки, доливает свой и Ванин стаканы, и они оба пьют «За Америку!» Степан прихлёбывает чай и говорит с дерзкой усмешкой, от которой у меня замирает сердце:

– Я сидел в Ереване без электричества, тепла и воды, и я решил, что Москва ближе. Арсен был уже в Москве, ну и я поехал в Москву. И что теперь? Теперь у нас есть новый катер, правда, пока без мотора.

Прощай, Крым (Пер. М. Платовой)

А дело было так. Конец августа, в Крыму бархатный сезон. Конец пеклу и каникулам, отдыхающие с детишками разъезжаются по домам – жильё непременно подешевеет. Подумав об этом, я вылетела из Нью-Йорка и с пересадками в Париже и в Киеве два дня спустя ранним утром приземлилась в Симферополе, откуда уже на поезде – к Чёрному морю. Никаких планов, никаких расписаний, только бы добраться до вершины Ай-Петри.

В Севастополе прямо на платформе немногочисленных прибывающих окружают пенсионеры и всего за несколько долларов предлагают квартиры и комнаты. Немного поколебавшись, я договорилась с тёмным от загара сухоньким старичком в бескозырке. Спустились с перрона, обошли вокзал и двинулись вверх по улочке. Я скоро запыхалась, вспотела под рюкзаком, нелепо и наспех собранным в Нью-Йорке, а старик всё идёт себе да идёт, с лёгкостью обходя бугры и колдобины. Только я принялась было проклинать его на английский манер (себе под нос, разумеется), как он свернул с дороги, толкнул калитку и впустил меня во двор, где сгрудились в кучу неказистые и непрочные на вид деревянные сарайчики. Посреди – пустой клочок земли, поодаль сортир, и не то что душа, даже водопровода нет, один допотопный рукомойник, и только из окна моей комнатушки роскошный вид на ярко-синий залив и сонный, мирно раскинувшийся город, свадебно-белый под горячим солнцем. Старик угостил меня вишнёвой наливкой, я заплатила ему за неделю вперёд, и, надо сказать, старик брал так дёшево, что за те деньги можно было бы и несколько месяцев здесь прожить.

Бросила вещи в комнате и спустилась на набережную, где вдоль бухты стайками прогуливались матросы из всех стран мира и нарядные женщины, улыбчивые и загорелые. Матросы и женщины искали взаимопонимания. На парапете гомозились подростки, цедили спиртное и швыряли в воду пустые бутылки. Мне захотелось подойти к морю и окунуть ноги, но я передумала, когда увидела, что весь берег загажен и целая армада бутылок и банок из-под пива полощется у подножья скалы с белым столбом и орлом на его вершине.

Несколько дней я провела среди греческих развалин и покинутых советских застав, а к концу недели перебралась на отдалённый пустынный пляж, валялась там целыми днями и только к ночи возвращалась домой с бутылкой вина, хлебом и помидорами. Спала подолгу и видела замысловатые сексуальные сны. Приснился голый Андрей с двумя членами и огромной женской грудью, он танцевал на дощатой сцене стрип-клуба в окружении мускулистых гермафродитов. Я проснулась со сладкой улыбкой на подушке, мокрой от слюней, и тут же перед глазами всплыл крематорий, запавшие глазницы и обтянутые кожей щеки на чужом страшном лице Андрея.

И так ночь за ночью, целую неделю – и никак от него не избавиться. «Нет, больше этого не вытерпеть, – решила я. – Пора в Ялту». Собрала вещи и села на междугородний автобус.

Мои американские друзья слыхом не слыхивали о Крыме, но слово Ялта было им знакомо по чеховской «Даме с собачкой» и Ялтинской конференции. В юности мой лучший друг Андрей каждое лето проводил здесь у бабушки, а в сентябре, загорелый и ладный, будто обточенный морем, возвращался в Москву и обрушивал на нас бесконечные рассказы о том, как он прыгал в море с утёсов и голыми руками сражался с морскими чудовищами. Моим родителям отпуск на Чёрном море был не по карману – экономили, собираясь эмигрировать, на всём – так вот Андрей клялся: «Когда мы с тобой вырастем, обязательно съездим в Крым и поднимемся на Ай-Петри. Есть легенда, – говорил он, – что первый луч солнца, когда оно встаёт из-за моря и бросает его на вершину Ай-Петри – зелёного цвета! Кто увидит зелёный луч, будет счастлив всю жизнь!»

В Ялте теплее, чем в Севастополе, день солнечный, дождя давно не было, в воздухе пыль, воняет асфальтом и гнилыми фруктами.

– Где же Ай-Петри? – спрашиваю у прохожих, и мне машут в сторону серых скал над высотками советской поры. Горы выглядят неприступными, но Андрей рассказывал, что здесь есть подъёмник. Чтобы застать рассвет, придётся провести ночь наверху – забрасываю вещи в камеру хранения на автовокзале, покупаю на базаре немного еды, спрашиваю народ, как добраться. Мне показывают автобус, подвозящий к станции канатной дороги.

Минут через сорок я у подножия горы, за плечами полупустой рюкзак, в кармане мобильник. Тёплый ветер ерошит волосы – в Севастополе я вдруг решила остричь косу, которую отращивала с детства. Зубцы горы маячат впереди, слева взгляд проваливается в просветы между деревьями и тонет в море. Чёрный цвет всё сильнее доминирует в оттенках воды, по мере того как солнце приближается к гребням опоясывающих гор. Пахнет сосной и полынью, от каждого вздоха озноб по коже, я двигаюсь по серпантину шоссе к указанной водителем автобуса канатке, которая за двадцать минут вознесёт меня на вершину горы.

Вот и станция. Дверь и окна наглухо закрыты. Ещё в Севастополе я столкнулась с тем, что в бархатный сезон часы работы заведений изменчивы, как переливы бархата. Подъёмник, кажется, спит вечным сном, а на бетонной стене станционной коробки намалёвано: «Петя + Марина = любовь». Я вздрогнула, увидев своё имя. Вернуться, что ли, в Ялту и повторить попытку завтра? Час поздний, расписания местных автобусов я не знаю, да и веры ему никакой (а каждая струнка во мне дрожит – так хочется оказаться наверху прямо сейчас). Где-то должна быть пешая тропа. Автомобильная дорога с указателем «Mt. Ai-Petri» виднеется сразу за станцией канатной дороги.

Дневная жара сходит на нет, и до рассвета ещё целая ночь! Отхлебнула из бутылки с вином – представляю улыбки моих американских приятелей: «Как истинно русская, Марина припасает в дорогу алкоголь вместо воды». Вспомнила одержимых спортом нью-йоркских подруг и слегка размялась на ступеньках станции, тем временем мускат уже начал разгонять кровь и путать мысли.

– Передо мною Крым, волшебная Таврида моего детства, я иду за зелёным лучом, всё остальное не имеет значения.

Закинула за плечи рюкзак и вышла на дорогу. После тряски в автобусе ходьба оказалась сплошным удовольствием. Подъём совсем пологий, асфальт новенький. Я успокоилась, вошла в ритм – иду, размышляю о том, какое Ялта замечательное место. Сюда в старину приезжали больные чахоткой, дышали морским воздухом и сосновой смолой и поправлялись… или умирали. Принимаюсь глубоко дышать.

Сразу за остановкой лес становится гуще, дорога взбирается по крутому склону, закладывая плавные петли; после нескольких поворотов исчезают из виду и море, и вершины гор. Среди можжевельника и сосен только желтеющий бук напоминает о близкой осени, земля в сосновых иголках и опавших листьях кажется мягкой, как пуховик. Сойти с дороги, лечь на спину, потревожить покой миллионов иголок, поёживаясь, принять их отпор и уставиться сквозь листву в синее небо…

Мир ненадолго застыл в безмятежности, потом что-то поползло по моей руке. Муравьи! На руках, на ногах, на шее – всюду. Поднялась, отряхнулась, вернулась на дорогу.

Солнце опускается к горизонту и бьёт прямо в глаза – мне повезло, что я расслышала приближающийся шум. Из-за поворота возник пыльный «фольксваген» – я едва успела отскочить, судорожно вжалась в каменистый откос, а автомобиль пронёсся мимо, обдавая меня выхлопными газами и градом гравия. За первой машиной пролетела другая, потом ещё одна и ещё, и скоро целый караван похожих «фордов» и «фольксвагенов», арендованных туристами, чтобы провести денёк на Ай-Петри, проследовал в Ялту; на максимальной скорости, как в диснейлендовских гонках, безбашенные водители вкручивались в виражи. Я стояла в облаке пыли и вони.

– Вот чёрт! Кажется, карабкаться в гору по автостраде не самая разумная из затей. И что же делать?

В этот момент один из «фольксвагенов» с визгом затормозил рядом со мной, из приоткрытых окон на всю округу разносилось уханье русской попсы. Из автомобиля вышел водитель в тёмных очках и, расстёгивая на ходу ширинку, прошествовал мимо меня к ближайшему дереву. Его подруга – платиновая блондинка дет тридцати пяти с сигаретой в наманикюренных пальцах – приоткрыла дверцу, кинула на обочину дымящийся окурок, не вылезая из машины, придавила его кроссовкой и закричала, перекрывая грохот стерео:

– Мы в Ялту. Подбросить?

– Спасибо, нет. Мне наверх.

– Скоро стемнеет. У тебя есть, где остановиться? Там, наверху, ничего нет.

Пожала плечами, вытянула из пачки новую сигарету и протянула мне.

– Ни в коем случае, – проговорила вдруг я. – Курение убивает!

– Жизнь тоже, – немедленно отозвалась блондинка и захлопнула дверь.

Обтирая руки о джинсы, вернулся мужчина, сел за руль, и они унеслись, а я неспешно затоптала брошенный блондинкой окурок и только тут заметила, что обочина дороги сплошь усеяна окурками и крышечками от пивных бутылок. Теперь всюду, куда ни падал взгляд, вместо хвои и уютного мха пестрели конфетные фантики и сплющенные жестяные банки из-под содовой. «Закрыть глаза и сосредоточиться на дыхании, ни о чём больше не думать», – приказала я себе, зажмурилась и услышала звон комаров и немного погодя шум очередного автомобиля.

Ну, блин! Окурок и окурок, и чего я к ней привязалась. Мой друг Андрей начал курить ещё в школе. Казалось, он состоял из страсти к курению, а ещё к старым советским фильмам, Высоцкому, песням у костра под гитару ну и отвращения к сладкому и сохранил эти свои привычки в университете и после, когда начал работать в нефтегазоразведке.

Считается, что не сигареты вызывают туберкулёз, а бациллы, а сигареты только ослабляют лёгкие. Промежуток между диагнозом и смертью Андрея оказался таким коротким, что никто – ни он сам, ни его родители, ни я – не успел понять, откуда свалилась эта напасть. Было ли в ней виновато курение, а может статься, вечные его экспедиции, куда нанимался случайный люд, а может, фабричные трубы или дальние буровые? Или нахалтурили с прививкой в детстве? В школе нам плевать было на прививки, от всего официального мы старались увильнуть. Одному только Андрею не повезло.

И всё-таки был у него шанс что-то поменять. Почему-то он надеялся, что я вернусь в Москву и всё образуется. Нет бы, цивилизованную работу найти. Подумаешь, романтик, а сам вкалывает ради прибылей нефтяных хозяев, не желает думать, что остаётся после его буровых: загаженная земля, разрушенный уклад жизни людей и зверей.

– Зато деньги хорошие.

– Чёрные деньги.

– Не я этот порядок завёл, не мне его и менять. Я ещё неплохо вписался, другим куда меньше повезло.

– А если уехать?

– Ну не могут же все уехать. Всем места не хватит, сама болтаешься как неприкаянная. Где родился, там и пригодился.

Мы с родителями уехали в девяносто третьем. Когда появлялась возможность, я приезжала в Москву, только места для себя там не находила. Андрей уже думал, где бы осесть, заводил разговоры о детях и даче, а мне после окончания университета хотелось пошататься по свету. «Вовсе необязательно всю жизнь торчать в офисе с девяти до пяти – говорила я, – можно по сети удалённо работать». Дразнилась: «Бросай свою нефть, не то я в «Гринпис» подамся, тогда в следующий раз встретимся на баррикадах!» Андрей только отшучивался.

Комар поужинал на моём запястье – я прихлопнула его, остался жирный красный след. Машин в город ехало всё меньше, посвежело, у земли собирался туман, лес прямо кишел мошкарой, мне же и в голову не пришло взять в дорогу средство от комаров. От подъёма в гору я взмокла, а если надеть рубашку с длинными рукавами – станет ещё жарче. Наломать, что ли, берёзовых веток – от комаров отмахиваться? Я остановилась и услышала неподалёку голоса. Пока я кружила вместе с дорогой, ориентацию совсем потеряла – где море, где горы, где эти люди: впереди, позади? И главное, я совсем не была уверена, что хочу с ними встретиться. А с другой стороны, чего бояться? Что может быть опаснее улиц ночного Манхэттена или Москвы?!

Постояла, прислушалась: поют. Голоса доносились снизу и неотвратимо приближались. Нырнуть в лес, переждать, пока пройдут? Поют громко и нестройно – разноголосица, лихость и безнадёжность сошлись в нелепом хоре: «Вихри враждебные веют над нами, чёрные силы нас злобно гнетут…»

Пусть догонят, решила я.

Подошли: трое мужчин и две женщины, мужчины лет сорока-пятидесяти, женщины гораздо моложе. У мужчин тяжёлые рюкзаки с палатками и спальными мешками, женщины, не считая сумочек, налегке. Навели на меня фонарики и принялись выяснять, куда я направляюсь.

– Малышка, давай с нами! – тут же захлопотал мужчина с выпирающим животом и пучком собранных в хвост редких волос. Гога – так он игриво представился (этот Гога вдвое старше меня!) – объяснил, что они разыскивают тропу наверх: «Отлично помню, как однажды мы поднялись по этой тропе на вершину за сорок минут!»

– А может, вернёмся в Ялту? – отдуваясь, спросила одна из женщин. – В доме, где я снимаю, полно свободных комнат, хватит на всех.

– Ты не хочешь увидеть восход солнца? – возразила другая. – Говорят, неповторимое зрелище!

– Забудь об этом. Мы идём к Большому каньону, – перебил её высокий мужчина с густой шевелюрой, спортивным торсом и бицепсами, эффектно обтянутыми ветровкой. – Станем лагерем у водопада, потом искупаемся в Ванне молодости – разок окунёшься, сразу на пять лет помолодеешь.

– Ты опять про купание, – не сдавалась первая. – А я никакой воды не вижу, хотя мы идём уже несколько часов.

– Ты совершенно права! Поэтому тормознём сейчас машину, доберёмся до вершины, а там уже и решим, что делать, – авторитетно подвёл итог Гога и снова ко мне:

– Где ты остановилась?

– В Ялте, – отвечаю я осторожно.

– А как собираешься туда попасть?

– Придумаю что-нибудь.

Гога деловито кивнул и уставился куда-то поверх моей головы:

– Нас слишком много для одной машины, да и машин не видно. До вершины далеко. Не будем тратить время впустую. – Посветил мне в лицо: – Так ты с нами? – ослепил и отвёл фонарь в сторону.

Лица его я не вижу, зато в интонации слышу само собой понятное предложение: «Мы – весёлые парни, умеем с толком провести время, за дамами ухаживать и всякое такое… Решайся!»

Перспектива переспать с Гогой меня совсем не прельщает. Теоретически я не против случайного секса, но эта нелепая комбинация конского хвоста и пивного брюха не вызывает у меня никакого интереса. И самодовольные улыбки его приятелей, нахальные и неправильно адресованные, мне претят: я иду в гору навстречу своему рассвету, а не на поиски компаньонов вроде Гоги.

– Спасибо, – отвечаю, – я, пожалуй, пройдусь сама. Приятель ждёт меня на вершине.

– Ну смотри, по этой дороге вышагивать ещё километров двадцать, не меньше, а наверху ветер, холодно. Ночевать-то как будешь?

Тут Гога прервался на полуслове и прислушался – снизу, переключая скорость на поворотах, приближалась машина.

– Владик, подожди-ка! – быстро приказал он длинному и кивает третьему, тихому парню: – Забирай женщин, езжайте первыми.

Я, очевидно, к «женщинам» не отношусь, потому что Гога с длинным Владиком вдруг, словно по команде, схватили меня под руки и потащили в лес. В сумерках я ничего под ногами не вижу, ноги в босоножках спотыкаются и бьются о корни, вязнут в земле, ветки хлещут в лицо, бьют по телу, сердце колотится, в голове мелькают сцены из фильмов ужасов: «Это бандиты… что они собираются делать?.. Заведут бог знает куда…»

Далеко от шоссе они не ушли, просто выключили фонари, остановились и ждут. Потной рукой Гога держит меня за локоть, в свой мерзкий мягкий живот вдавливает, другой, Владик, мёртвой хваткой в запястье вцепился. У меня в висках стучит, боюсь пошевелиться, чтобы не схватили ещё сильнее.

– Что вы собираетесь делать? – спрашиваю как можно более спокойным голосом.

– Молчи, – отвечают мне жутким шёпотом, а сами затаились и ждут.

Автомобиль, скрежеща, остановился, двери открылись и закрылись, до нас доносятся только отзвуки переговоров. Наконец чей-то голос внятно прокричал: «Встретимся наверху!»

Яркий свет фар поплыл вместе с отъезжающим автомобилем, и тут только меня осенило: надо же было звать на помощь!

– Вот как нужно путешествовать автостопом, – хвастливо проговорил Гога, внезапно отпуская мою руку. – Если бы они увидели всю нашу компанию, ни за что бы не остановились.

Владик продолжал держать меня, разве что чуть ослабил хватку; я выдернула руку и рванула вперёд, к дороге. Из леса тянет холодом, а у меня по лопаткам пот струится; да ещё босоножки за всё цепляются – ни одной коряги не пропускают.

– Взгляни, какая ночь, – громко за моей спиной произнёс Владик. – Ты только посмотри!

Держась от них в стороне и приходя в себя, я лихорадочно отряхивалась от лесной чешуи, будто пыталась сбросить ошмётки налипшего страха. Небо обрушилось на меня внезапно. Я и не заметила, как высыпали звёзды. Тишина, машин не слышно, лишь треск цикад да россыпь сверкающих крупиц: чем дольше всматриваешься, тем сильнее мрак расступается и пропускает небесный узор. Вот Большая Медведица, вот ещё что-то знакомое, а это тонкое облако, что прямо над головой – никакое не облако, а самый что ни на есть Млечный Путь!

Сердце сжалось и пропустило удар – в этот миг Вселенная с мириадами звёзд и галактик прокрутилась вокруг меня на мириады парсеков.

Несоразмерность увиденного переполнила меня.

Вот она – боль, от которой я надеялась уклониться. (Какой смысл бояться этих случайно встреченных мужчин, которых я больше никогда не увижу, что они могут причинить ужасного по сравнению с тем, что уже произошло?) Мы с Андреем не сходились почти ни в чём, вечно препирались, подкалывали друг друга – а сейчас я отчётливо осознала, что всё в своей жизни подчиняла нашим с ним отношениям, постоянно планировала следующую встречу, потом уже выкраивала местечко для остальных событий. (Можно ли представить себе, что больше я его никогда не увижу?) Теперь я пыталась оправдать эти наши пикировки: возможно, так мы выясняли свои отношения с миром, пытались своим впадинам и колючкам найти отпор в чужих впадинах и колючках, чтобы потом повернуться, как надо, и сложиться в конце концов в один устойчивый и многоцветный пазл? Вселенная провернулась, и незаконченная мозаика рассыпалась. Я опустилась на дорогу, ещё тёплую после жаркого дня, лишь бы ухватиться за что-нибудь твёрдое. Стояла, можно сказать, на четвереньках, в мои голые коленки впивался шершавый асфальт, прямо над головой вращалось небо, а в голове, словно заевшая патефонная пластинка, вращалось слово на букву «А».

…В нескольких шагах от меня шелестели голоса Гоги и Владика:

– Идём дальше, – говорил Гога.

– Зачем, – возражал Владик, – кто-нибудь обязательно проедет. Лучше, подождём.

– Ну хорошо, пять минут подождём.

– А может, ты и прав, холодает. Лучше двигаться.

– Пошли, согреемся на ходу, – решил наконец Гога, включил фонарь – и Галактика исчезла.

Я подхватила рюкзак и потащилась вперёд, Гога за мной, Владик шёл замыкающим.

Так мы шагали и думали каждый о своём.

Недавний мой страх сдувался, как шарик после вечеринки, и болтался сзади цветным лоскутом на фоне крадущегося по пятам ночного мрака. Завязалась беседа, в которой обрисовались неприхотливые, довольно мирные истории моих спутников, где оба оказались москвичами, друзьями с детства, женатыми, конечно; а путешествующие с ними женщины, естественно, не их жёны, а так, отдыхающие, подобрались в Ялте. У обоих были дети, у Гоги уже подростки. Вообще по возрасту он мне в отцы годится.

– А почему не с жёнами?

– Можно бы и с жёнами. Только им подавай пятизвёздный отель, курорты, массаж. Каждый год с детьми то в Турцию, то в Египет.

– Мужику надо оставаться мужиком! Как можно лежать весь день на пляже – разве это жизнь! Мужику нужны горы, палатка, костёр, а бабам, главное, маникюр не испортить…

Интересно, думал ли Андрей обо мне что-нибудь подобное? Однажды, когда представилась возможность провести отпуск вместе, он позвал в Турцию: «Поедем, погреемся!»

Сомневаюсь, что он взял бы меня с собой в один из своих походов по России, думала я, не особенно вслушиваясь в разговор мужчин. Жаль. Сейчас было бы что вспомнить, – но в реальности выходило, что мы разбегались друг от друга.

Я поёжилась, представив себе семейный отдых на пляже, и тогда Владик обратился ко мне:

– А какого лешего ты в лесу одна очутилась?

– Поцапались, – буркнула я, не испытывая ни малейшего желания исповедоваться. – Он меня наверху ждёт.

– И не побоялся одну отпустить?

– А чего тут бояться? Не фиалка же, не завяну.

– Ну не знаю. Была бы ты моей девчонкой, я бы с тебя глаз не спускал.

– Со своей жены тоже не спускаете?

– Вопрос в самую точку. – Владик поскучнел. – Дорога ли она мне? Была ли хоть когда-нибудь дорога? Мы с ней трахались, она залетела, вот и все дела. Иногда я думаю, что ещё встречу свою женщину. Такую, чтоб душа в душу. Случается такое?

– Хороший ты парень, но неисправимый романтик, – отозвался Гога, – позволь выразить тебе своё соболезнование.

Подъём стал круче, идти было тяжело, дыхание сбивалось, ноги деревенели и подгибались. Ну вот же: я споткнулась, да так, что с трудом удержалась на ногах! Гога спокойно, будто перед ним не человек, а чурбан, обогнал меня и пошёл дальше, зато Владик галантно подал руку и заметил, что пора бы и передохнуть. Посветил фонариком между деревьями, нашёл упавший у дороги ствол, прислонил к нему рюкзак и стянул с себя лямки.

Гога продолжал идти.

– Не останавливайтесь, – велел он, не оборачиваясь. – Наверху отдохнём!

Владик переставил рюкзак на землю, потянулся всем своим длинным телом и сел, положив включённый фонарь рядом с собой на бревно.

– Если остановитесь, будет уже не подняться! – Не прекращая идти, Гога театральным жестом подкинул на плечах рюкзак и, чтобы взбодрить себя, затянул: «Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовёт, мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход…»

– Тише едешь, дальше будешь, – откликнулся Владик.

Я рухнула на ствол рядом с ним.

Страшно хотелось пить, а в рюкзаке только и было, что бутылка вина. Я достала её.

– За Отчизну, что ли! – Владик криво улыбнулся, достал флягу и чокнулся с моей бутылкой.

– Ваше здоровье!

Мы молча сделали по паре глотков, потом обменялись. В его фляге был дешёвый коньяк, приторный и дерущий горло. Сначала я поперхнулась, второй глоток проскочил легче. Подобрала фонарь и огляделась: деревья показались мне ниже, а земля суше, чем раньше, по другую сторону бревна – куча пустых пивных бутылок.

За нашими спинами ухнула сова, другая, дальняя, ей отвечала. Зашелестели листья на той стороне дороги, хрустнула ветка. По едва долетающему голосу Гоги можно было проследить его движение вверх по горе. Чем дольше мы сидели, тем оживлённее становился лес вокруг нас.

– У меня есть лук и персики, – сказала я.

– Лук?

– На базаре сказали, что ялтинский лук – сладкий, как яблоко.

Владик полез в рюкзак и достал каравай хлеба:

– Это будет получше лука, – отломил мне кусок.

Мы сидели и ели хлеб с персиками.

В очередной раз, забравшись в рюкзак, он извлёк из него спрей от комаров и принялся опрыскивать сначала себя, а потом меня, мои исцарапанные ноги и руки. Рукой задел моё колено. Я вздрогнула. Подумалось: встреть я его где-нибудь в Москве – возможно, нашла бы привлекательным. Сейчас в темноте трудно было собрать в общий портрет освещённые фонариком острые, угловатые черты его лица, разве что тяжёлые тёплые ладони сами собой вызывали симпатию.

Снизу приближался автомобиль.

– Ага, – встрепенулся Владик, вскочил, и, сложив руки рупором, закричал: – Гога! Гo-o-гa-a!

Я тоже поднялась. Мне уже хотелось считать эту экскурсию законченной. Большую часть дня я провела на ногах, устала, от выпитого меня разморило – хорошо было бы найти тёплый приют, поесть и завалиться спать. Глубокая усталость овладела мной; на время удалось отодвинуть мысли об Андрее, но пустота в голове больно пульсировала. Я посветила на дорогу и отчаянно замахала машине. Владик присоединился ко мне.

Потрёпанный «форд» остановился, водитель опустил стекло. – Вас двое? – спросил он. – По двадцать пять с каждого.

Двадцать пять гривен, то есть пять долларов – совсем недорого, но Владик решил поторговаться: – Двадцать пять за обоих.

– Ну не знаю, – заколебался водитель. – Ночь всё-таки.

– Нормальная цена, – вступилась я.

Владик быстро зажал мне рот, это было неожиданно, но не неприятно – жест старых друзей, которые только что преломили хлеб и разделили питьё. Я почувствовала губами мозоли на его ладони.

– Ладно, не буду торговаться, – водитель склонился к пассажирскому месту и открыл Владику дверь. – Всё равно мне в ту сторону.

– Вот что, приятель, – сказал Владик, пропуская меня на заднее сидение. – Подберёшь по дороге нашего друга, получишь тридцать! – Он помог мне устроиться, а сам втиснул своё долговязое тело рядом с водителем, с трудом запихнув рюкзак себе под ноги.

«Форд» сорвался с места, мотор заработал с заметным усилием и при переключении скоростей всякий раз ревел так, будто собирался взорваться.

Через несколько поворотов мы подобрали Гогу. Тут мотор всё-таки заглох, и водителю потребовалось несколько попыток, чтобы снова завести его. Тем временем Гога уютно расположился на заднем сиденье рядом со мной, пристроил в ногах рюкзак, выпрямился и опустил руку мне на плечо. Я попыталась вывернуться, но он не отставал. От его лица и одежды так разило спиртным, что нестерпимо захотелось глотнуть вина, только бы перебить его запах.

– Всех иностранцев, которые приезжают на Украину, вывозят в Крым, на местные курорты, – хвастался водитель. – Сам президент Соединённых Штатов бывал на этой горе! Начальство даже деньги отыскало на новую дорогу – единственное, на что оно раскошелилось – старая в дождь становилась совсем непроходимой. Все продукты приходилось из Ялты по тропе на собственных спинах поднимать.

– Так, значит, пешеходная тропа существует! – обрадовался Гога. – Я же помню, что была!

Как я ни крутилась, его рука чугунным ошейником повисла у меня на плечах. Я вывернулась, ухватила её обеими руками и оттолкнула от себя, на это Гога усмехнулся и погрозил толстым пальцем перед моим носом, ну, дескать, погоди…

Подъём к вершине занял пятнадцать минут. Перед самым плато лес поредел и исчез окончательно. В дальнем свете фар, нависая над самой землёй и мешаясь с темнотой ночи, клубился туман; воздух казался густым и текучим, звёзды исчезли, жизнь обнаруживалась только в пределах пятен от фонарей, всё остальное скрывалось за завесой мглы. Миновали скопление тёмных сарайчиков и закрытых на ночь придорожных лавок; по обеим сторонам шоссе ютились машины, в большинстве своём советские модели, их аккумуляторы освещали приткнувшиеся к дороге палатки.

– А вот заведение моего брата, – объявил водитель, останавливаясь возле одной из них. – Если проголодались, добавьте двадцать гривен, я сделаю такую шаверму, что, клянусь Аллахом, никогда её не забудете.

Гога распахнул дверцу автомобиля, и поток ледяного воздуха вздыбил мою футболку. Стриженые волосы встали торчком. Содрогаясь от холода, я полезла в рюкзак за рубахой с длинными рукавами, но что могла поделать тонкая ткань против жестоких порывов ветра? Завернувшись в неё как можно плотнее, я поспешила к ближайшей палатке.

Там под провисшим парусиновым пологом болталась единственная лампочка, едва освещавшая складной столик, за которым несколько седых, небритых мужиков резались в карты. Гранёные, ещё советских времён стаканы с водкой и едкая сигаретная вонь. Стоило мне возникнуть на пороге, как все оживились:

– Место прекрасной даме! Давай, давай в нашу компанию.

– Душечка, садись ко мне на колени!

Один уже наливал в пустой стакан водку:

– Немного на мой вкус тощая. А ну-ка, улыбнись, глядишь, и сойдёт!

Я в панике выскочила из палатки.

Гога и Влад топтались вокруг большого мангала, а на решётке уже скворчали куски мяса. Водитель открыл багажник, и они вместе с невысоким, жилистым мужчиной, по-видимому, его братом, выгружали сумки с мясом, корзины с овощами и маслом, бутылки с вином и водой. Возле мангала стоял столик; сгрузив припасы в палатку, брат принялся рубить на нём морковь, лук, чеснок, перцы. Мясо поджарилось, он завернул его вместе с овощами в тёплые листы лаваша, сбрызнул острым соусом и передал моим спутникам.

– Хочешь? – спросил меня Гога. – Угощаю.

Я кивнула, и Гога дал знак сделать ещё.

Налили вино. Я с жадностью выпила, а парни вытащили по фляге и перешли на крепкое. Когда-то (в другой жизни, похоже), я знала, что алкоголь – лишь временная защита от холода, но сейчас, чёрт побери, я исправно отхлёбывала, когда мне наливали. А стоило только мясному духу пощекотать ноздри, как тут же проснулся зверский голод; жареная баранина проваливались в желудок, откуда волны тепла разносились по всему телу, выставляя горячий щит холодному ветру; соус сочился сквозь лаваш и капал на землю. Наконец растаял во рту последний кусок, я облизала пальцы – эх, ещё бы немного! Но мужики уже закрывали своё заведение на ночь.

– Вы не против, если мы расположимся рядом? – спросил Влад.

– Можете ночевать здесь, – быстро ответил повар, показывая на свою палатку. – Сто гривен. Вода, и завтрак, и всё, что вам будет угодно!

Пока я приканчивала содержимое фляги и наполняла её из бутылки, открытой поваром, Владик с Гогой ставили палатку через дорогу от заведения братьев, показывая тем самым, что мы не приняли их предложения. По вкусу новая водка напоминала картофельную кожуру, и будь я хоть чуточку трезвей, сразу бы её выплюнула – а я таки сделала несколько глотков.

– А как же ваши друзья? – напомнила я Гоге. – Вы не хотите узнать, где они?

– А как же твой приятель? – парировал Гога. – Он не будет волноваться?

Я вытащила мобильник, делая вид, будто проверяю сообщение; телефон был разряжен, экран включился и тут же выключился окончательно, требуя подзарядки.

Были, были у меня и другие мальчики. На первом курсе, например, я увлеклась «настоящим американцем» – что называется all American guy. А секс с Андреем меня даже отпугивал. Про русских тут ходила ужасная слава: они грубые, понятия не имеют о женском устройстве, помнят только о своём удовольствии. Два года назад Андрей приезжал на мой выпуск, я тогда жила с родителями в Бронксе, его поместили в гостиной, но как только представилась возможность, прикончив початую бутылку водки из папиных запасов, мы решили покончить и с детством, и это была наша первая ночь, на потёртом диване, извлечённом отцом из мусорного контейнера, когда мы ещё только-только переехали в Америку. Я заранее приготовилась к тому, что ночь будет не фонтан, но если я испытаю физическую боль и переживу её, значит, у нас настоящая любовь.

Родители спали крепко в другом конце коридора, а мы волновались, и всё у нас шло наперекосяк – чуть ли не падали с раздвинутого консолью антикварного дивана. Но я уже завелась, сунула презерватив и сама помогла ему войти. Когда всё закончилось, и довольно быстро, я показала, что и как делать рукой, а поскольку моя нетерпеливость успеху не способствовала, в конце концов я завершила всё сама.

«Всё путём?» – пели пружины, пока Андрей тщился подняться и путался в штанах. В небольшой полутёмной комнате его шарахания напоминали о давней, тайной для меня, хлопотливой мальчишеской жизни. Попыталась дотянуться ладонью до его живота, впитать тепло гладкой, сухой кожи. Андрей замер с джинсами в руках, мышцы затвердели под моей ладонью, тело напряглось, будто устремляясь к побегу. Опустился на диван рядом со мной и со смешком спросил: «Ну что, добилась своего»? – «Нет, конечно. И ты – нет. Что дальше?»

Мне не удалось разглядеть лицо, но по его позе, развороту тела я ощутила напавшую на него слабость. Не обязательно произносить что-нибудь вслух, мы знали всё друг про друга, каждый из нас правильно понимал другого.

А что если со временем мы оказались бы заложниками этой прочитанности?

– Замёрзла? – спросил Владик, обхватывая мои ладони.

И тут, в опасной близости от источника чужого тепла в моём теле случилось короткое замыкание, и оно заколотилось, словно отбойный молоток. Владик притянул меня к себе и обнял, а я уткнулась ему в шею, от которой шёл жар, обхватила за голову и поцеловала. В тот же момент гниль чужого дыхания, проступившая сквозь запах мяса и алкоголя, настигла и затопила меня – я попыталась оттолкнуть его, но поздно, поздно! Он был сильнее, он сжимал мои ягодицы, тянул на себя, его твёрдый член упирался мне в живот. Хмельной угар мгновенно испарился, я сопротивлялась этому человеку что было мочи и, вместе с тем, чувствовала полную обречённость: первый шаг сделала я сама, и сейчас, как бы ни пыталась его оттолкнуть, он, похоже, думал, что это игра и предложение идти дальше. Мелькнуло в сознании: двинуть ему коленом в промежность, – но тут земля поплыла из-под ног, он поднял меня на руки и понёс.

Мир вращался, и меня от этого вращения уже тошнило.

Далеко тащить ему не пришлось, в палатке были расстелены спальные мешки, я поискала глазами Гогу, потому что в этот дикий момент мне казалось, что Гога поможет, но поблизости никого не было.

И вот Владик валит меня на спину и пытается стянуть шорты.

– Хочу тебя, – сообщает он. – У тебя красивое тело.

А я пытаюсь перевернуться и кричу:

– Не надо! Я не хочу!

– Ну ты и напилась, – говорит он. Плюёт на руку и толкает пальцы во влагалище.

– Asshole?! – кричу ему по-английски. – Какого хрена?!

Одновременно пытаюсь сесть и отползти от него, ноги путаются в шортах, от алкоголя мышцы расслабились и не слушаются. Владик одной рукой стискивает мне рот, чтобы заглушить крик, другую – не пойму, это его пальцы или член, – с силой загоняет в меня, как будто хочет взломать. Я мотаю головой, пытаюсь увернуться от руки, зажимающей рот. Где-то неподалёку тусклый свет соседней палатки, голова плывёт – сейчас зареветь бы, но глаза сухие от злости. Его рука притискивает мои губы к зубам, рот полнится вкусом крови, израненное влагалище и живот горят, прямо пылают от боли. Кажется, это мучение длится бесконечно.

Наконец он кончил, отнял зажимавшую мне рот руку – словно затычку вынул, и даже попытался поцеловать, и это была последняя капля: смрад из его рта поднял во мне такую волну рвоты, что, едва успев присесть, я извергла всю шаверму ему на грудь и на спальный мешок.

– Сука! Нажралась! – он в ярости отпихнул меня в сторону.

Я поползла на четвереньках к выходу из палатки, пытаясь по пути найти шорты. Окончательно взбешённый, он стал шарить вокруг себя, искать, чем бы собрать блевотину. Я всё-таки выбралась наружу, встала на ноги и вдохнула чистый холодный воздух. Снова вырвало. Следующая волна тошноты качнула к покрытой затоптанным мхом земле – я схватилась за палатку, чтобы удержаться на ногах, и чуть было не свалила её.

– Пойди протрезвись! – прорычал он изнутри.

Ухитрившись кое-как натянуть шорты, я огляделась. Людей поблизости не было видно, в большинстве разномастных палаток и навесов свет потух, все болтавшиеся возле мангала исчезли, скорее всего, забрались в большую палатку. До меня долетал невнятный гул мужских голосов, но слов было не разобрать, да и не нужно. Палатка позади меня заколыхалась, и я почуяла, что её обитатель сейчас выберется наружу.

Медленно проковыляла я мимо мангала с ещё не потухшими углями, подобрала свой рюкзак, оставленный у машины, и, крепко прижав его к себе, продолжила путь. Глаза привыкли к темноте и хорошо различали силуэты машин и палаток. Ступила на асфальтовое покрытие и пошла по нему туда, где, казалось, заканчивается дорога. Там, где склон горы круто нависает над морем, зияла тьма.

На краю обитаемого пространства в нескольких шагах от последней палатки я наткнулась на «запорожец» семидесятых годов, без шин и боковых окон, полностью распотрошённый. Потянула одну из дверец, с трудом открыла её и вползла внутрь, скособочась, пристроилась на обветшалом остове водительского сиденья. В кабине было немного теплее, чем на открытой дороге, хотя, возможно, мне это только казалось. Попыталась устроиться поудобнее, подтянула ноги к груди, крепко прижала к коленям рюкзак. Из кармана шорт достала зачем-то мобильный телефон и положила на пустую коробку передач. В рюкзаке был ещё полиэтиленовый пакет с маленьким твёрдым луком, купленным в Ялте. Вынула луковицы и разложила их рядом с мобильником.

И наконец, без единой мысли в голове, приготовилась встретить свой зелёный рассвет.

Новая скрипка (Пер. М. Платовой)

Первые месяцы Лидиной учёбы в музыкальном училище слились для неё в сплошную круговерть из отчаянных дней и бессонных ночей, когда после часов и часов занятий музыкой она падала на кушетку в полуобморочном состоянии от физического истощения, а потом заставляла себя встать и безнадёжно таращиться в учебник.

В своей старой школе она была отличницей, а здесь отставала не только по скрипке, но и по школьным предметам – литературе, математике. «В училище высокие стандарты, – говорили ей знакомые старшекурсники, – перетерпи первый триместр, а там – пойдёт!» Лиду же одолевали сомнения: а вдруг для учёбы здесь у неё нет способностей. Родители обещали купить ей новую скрипку, если она продержится год, но в самые беспросветные моменты Лида готова была всё бросить, полностью. Она непрерывно занималась, то и дело вспоминая свою бывшую школу и одноклассников, которые, как ей казалось, обожали её.

К концу октября она выдохлась окончательно. Стала меньше играть на скрипке и часто гуляла по соседству со старой школой в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых. Однажды столкнулась в книжном магазине с Валькой. Он был в компании с одноклассницей, новой девочкой, которая пришла на Лидино место. Валька предложил спуститься к Москва-реке. Втроём они вышли на Гоголевский бульвар – кружной, романтический маршрут, укрывавший их от соседних зданий оранжево-жёлтой листвой. Шли поначалу медленно, чинно обходя лужи и обмениваясь новостями: Мишка сломал ногу и пропустил весь сентябрь; Соня написала на двойку контрольную по русскому, рыдала как ребёнок. Тут Лида зачем-то вдруг призналась Вальке и его спутнице, что собирается бросить музучилище и вернуться заканчивать десятый с ними, только просила, чтобы они сохранили её планы в тайне. Валькина одноклассница сомневалась, что Лиде разрешат возвратиться в их класс, раз её место занято.

Вскипал ветер и задирал у девчонок подолы пальто и юбок. Валька смеялся. Он нёс футляр с Лидиной скрипкой и портфель другой девочки. Они миновали продающую с лотка мороженое коренастую тётку, закутанную в серый платок, и Валентин уговорил их взять по сахарной трубочке. Он вывернул все карманы, чтобы набрать мелочи, но от предложения девочек помочь отказался: сегодня они под его опекой, он будет о них заботиться.

– Натурально средневековье, – прокомментировала новая девочка.

– Мерси, – сказала Лида и оттянула край пальто, изображая реверанс.

Холодное жёлтое солнце прорвалось сквозь облака и ярким пятном вывело на первый план две скамьи чуть в стороне от них. Валька дёрнул свою спутницу за косу, в ответ она сбила с его головы шапку, и он побежал её ловить, а девочка погналась за ним. Лиде не хотелось участвовать в этой баталии, и она отошла в сторонку на солнце, чтобы мирно наслаждаться мороженым. Опасаясь насморка, она медленно облизывала ванильный рожок, ждала, пока мороженое растает во рту, и только потом делала глоток. Подумала и не стала расстёгивать пальто, проверила, аккуратно ли сидит шерстяная шапочка.

– Если вы собираетесь пачкаться в грязи, отдайте мне скрипку, – призвала она Валентина.

– А я думала, ты бросила музыку, – откликнулась другая девочка.

Валька подбежал к Лиде, широко размахнулся и, желая осалить её, ткнул скрипкой. Другая девочка дико засмеялась и запрыгала через лужи, ожидая, что Лида побежит за нею. Лида не обратила внимания на их выходки и спокойно отправилась к тележке с мороженым, чтобы выбросить обёртку от трубочки в урну. Двумя пальцами она вытянула из кармана пальто носовой платок. Другая девочка подбежала и стала вырывать платок из Лидиных рук, пытаясь вовлечь её в нелепый танец вокруг тележки с мороженым.

– Отойдите, – стала браниться продавщица. – Играйте где-нибудь в другом месте. Ещё опрокинете меня вместе с тележкой!

Лида покраснела и выдернула руки из липких пальцев приставалы. Большого интереса в этих ребяческих играх она не видела и задавалась вопросом, откуда у этой странной девочки такая игривость.

– Ну что вы смеётесь? Что тут такого забавного? – спросила она Валентина.

Его смех был заразительным, и Лида чувствовала, как улыбка непроизвольно скользит по её лицу.

– Отдайте мне скрипку и можете бегать, сколько захочется, – сказала она. – Я посижу и подожду вас вон там, – Лида указала на ветхую, всю исписанную надписями скамью.

И как бы в ответ на её движение солнце широкой полосой затопило скамью так, будто это была сцена.

– Сыграй нам что-нибудь! – воскликнула другая девочка.

– Я не играю на улице, это может повредить инструменту.

– Пожалуйста, сыграй! – внезапно стал просить Валька. – Ту штуку, что ты играла в последний день занятий в прошлом году!

Лида покраснела от удовольствия, представив себе, какое неизгладимое впечатление оставила её музыка. Но Валька немедленно всё испортил: – Поля не слышала… и погода сегодня такая…

– Какая – такая? Похоже, вот-вот дождь пойдёт, – Лидина улыбка завяла. – При чём тут погода? Слишком много неожиданного может произойти на улице. Я не люблю рисковать.

Валька кинул все вещи на грязную скамью, и стал ловко открывать замки футляра. Не успела Лида вымолвить и слова, как скрипка оказалась у него в руках, и его пальцы задёргали струны. Инструмент издал вялый, режущий ухо звук.

– Не трогай! – закричала Лида. – Ты сломаешь!

Но прежде чем Лида добежала до него, Валька выхватил смычок и вспрыгнул на скамейку. Футляр соскользнул в грязь. Валентин балансировал на ветхой скамье и, что было мочи, пилил смычком по струнам, извлекая из скрипки громкий металлический скрежет. Другая девочка схватила Вальку за руку и, держась за неё, взлетела на скамью рядом с ним, чуть не свалив его. Покачавшись и обретя равновесие, они стали подскакивать на месте, держась за руки и хохоча. Лида стояла в конце скамьи, задыхаясь от гнева, её руки терзали карманы пальто. Их смех звучал у неё в ушах, ей казалось, что сейчас она закричит во всё горло. Вглядывалась в их лица и видела зияющие отверстия ртов, пустые глаза. Футляр от скрипки валялся под скамьёй в луже, его плюш был замаран. Лида попыталась поднять футляр за ручку – отовсюду сочилась грязь. Она сделала шаг вперёд, размахнулась и, не помня себя, швырнула его в кусты. Потом повернулась и пошла прочь.

Валька и девочка побежали за Лидой и перегородили ей путь.

– Лида, что случилось? Ты обиделась? Мы же только пошутили, – пытался объяснить Валька. На его лице всё ещё была улыбка.

– Может, всё-таки сыграешь? – просил он. – У тебя здорово выходит!

– Позвольте мне пройти, – голос Лиды звучал тускло, бесцветно. Она пожала плечами и, не оборачиваясь, прошла между ними.

– А как же скрипка? – спросил Валентин, догоняя её. – Что мне с ней делать? – Он протягивал скрипку Лиде. Лида не взглянула ни на инструмент, ни на него самого. – Отнести её тебе домой?! – Она продолжала идти и даже ускорила шаги, но не бежала. Для неё теперь всё было так, будто ни одноклассник, ни скрипка не существовали. Ей нужен был новый инструмент. Инструмент, которого не касался такой мальчик, как этот. Всё, точка. Она начинала новую жизнь с нуля. Она должна была переделать себя, не оставив от прошлого никакого следа. Во что бы то ни стало она должна получить новый инструмент к концу недели, и потом уже ничто не сможет помешать на её пути. Она сосредоточила свои мысли на училище. Сейчас октябрь. К маю все будут ей рукоплескать и толпиться у её ног.

Мы были гениями (Пер. М. Платовой)

Тогда, в девяносто четвёртом, мы были гениями. Хотя бы по факту рождения. Наши родители и почти сплошь и рядом наши дедушки и бабушки, наши братья и сёстры были гениями. Они блуждали в дебрях функционального анализа и теории вероятностей, терзались гипотезами Пуанкаре и проблемами Гильберта, плодили бесчисленные теоремы, которым давали свои имена, строили синхрофазотроны и выигрывали чемпионаты по шахматам. Предполагалось, что мы пойдём по их стопам. Не беда, что особых талантов в математике у нас не обнаружилось, – годам к четырнадцати-пятнадцати иллюзий на этот счёт ни у кого не оставалось – придётся, стало быть, перенаправить свою энергию на другие науки. Уверенные, что узнаем признаки исключительности, мы переходили из кабинета физики в кабинет программирования, от химии к биологии, от истории к литературе и внимательно всматривались друг в друга: кто будет первым, у кого проявится гениальность.

Как сейчас помню турнир по настольному теннису в подвале нашей школы, когда мы с Мишей победили гораздо более сильных игроков. Наши соперники были годом старше и день за днём на переменах тренировались, оттачивали на глазах у всей школы свои коронные удары. Но было у нас с Мишей что-то такое, чего им недоставало. Какая-то искра пробегала между нами. Попутно она озаряла теннисный стол, и стоило Мишиной ракетке коснуться шарика, как я уже видела место, где шарик приземлится на противоположной стороне стола, и позицию, которую нужно занять, чтобы отбить ответный удар. А ещё у Миши была сильная подача, и он отлично резал, а я умела закручивать так, что после удара о противоположную сторону стола шарик отлетал на нашу сторону, и соперники не могли даже дотянуться до него.

Так вот, это была искромётная, гениальная игра. Конечно, захоти мы заняться теннисом профессионально, пришлось бы немедленно начинать ежедневные тренировки. Но кому нужен был спорт в мире, ждущем, что мы измерим его вдоль и поперёк математическими методами, объединим квантовую механику с теорией относительности и построим наконец машину времени?

Игра закончилась. Мы с Мишей пожали друг другу руки.

– Хелен! Ты была просто гениальна! – сказал он.

– А ты, Мишка! Какой класс ты выдал!

Чтобы отпраздновать победу, мы двинулись в соседнюю булочную, где по-братски разделили бублик и принялись рассказывать друг другу: Миша о родном брате-астрономе, открывавшем новые малые планеты по штуке в день, а я о своей бабушке, оформившей патент на новый способ транспортировки радиоактивных отходов.

– Ленка, а ты-то кем будешь? – спросил Миша.

Этот вопрос мы задавали друг другу по два раза на день. Все, за исключением Лены-второй, которая уже решила, что посвятит себя оперному пению. При этом она утверждала, что настоящий женский голос устанавливается не раньше двадцати двух лет. Её поведение казалось нам слишком рискованным и не очень умным. А что если голос не разовьётся? После двадцати двух её возможности будут ограничены, и тогда ей наверняка грозит жизнь посредственности.

– Представляешь, а её отец проектирует «Буран»!

Мы с Мишей жалели Лену-вторую. Сам Мишка подумывал, не пойти ли ему в программирование или информатику, а я почти окончательно решила податься в теоретическую физику.

К концу школы атмосфера ожидания накалилась до предела. Мы приходили в класс с ощущением: вот-вот что-то должно произойти. Сегодня или никогда! Я стала прогуливать уроки, чтобы слушать лекции по квантовой теории. Мишка записался во все компьютерные клубы Петербурга. Прессинг шёл по всему полю. Дома вместо работы над домашним заданием, я читала научную фантастику. Миша играл в компьютерные игры и названивал мне, чтобы сообщить свои результаты. По телефону мы смеялись над Леной-второй, набиравшей пятёрки за бесполезные сочинения и контрольные по истории. В конце школьного года Миша признался мне, что влюблён в неё, и это чувство взаимно.

Жизнь стремительно менялась, и стало казаться, что весь мир сговорился против нас. Впервые на большом экране должны были показывать фильмы «Битлз» «A Hard Day’s Night», и вдруг выяснилось, что выпускной экзамен по математике назначен на тот же день и час. Весть о лентах тридцатилетней давности разразилась для нас сенсацией – кинотеатр притаился во дворе нашей школы, и плакат, оповещавший об этом событии, ежедневно приводил школьников в смятение каллиграфически выведенным чёрно-красным заголовком. Наши родители, бабушки, дедушки и родные братья на некоторое время отвлеклись от своих ежевечерних политических баталий и погрузились в длинные обсуждения культурной роли такого показа. Мы переписывали друг у друга кассеты и учились играть на гитарах песни «Битлз». Миша репетировал, чтобы аккомпанировать Лене-второй. Я подбирала аккорды – «I’m Happy Just to Dance with You», но петь не решалась.

На этом фоне экзамен по математике перестал казаться таким уж важным. Ясно, что математиками мы не будем, так какая разница, получим мы пятёрку или четвёрку. Лена-вторая могла надеяться лишь на тройку, но и она нисколько не волновалась. Будущее было туманно. Никто, даже наши родители, не знали, какая жизнь ожидает нас в надвигающемся капитализме – теперь они опасались, что ничего из нашей «учёной» подготовки не будет востребовано.

– Тебе надо учиться экономике и английскому. Скоро выяснится, как отстала наша наука, – говорили они.

Мы отправили делегацию к директору школы с просьбой перенести экзамен. В ответ директриса предложила нам натереть в коридоре паркет. В духе времени мы кинулись на поиски радикального решения. В день экзамена, как только учителя стали раздавать листки с заданиями, двадцать два ученика, девочки в нарядных платьях и мальчики в парадных костюмах встали и вышли из класса.

Чинной колонной пара за парой, некоторые – держась за руки, мы проплыли два пролёта вниз по мраморной лестнице, пересекли вестибюль и выплеснулись наружу, к кинотеатру. Нами двигала одна цель, и это делало нас сильными. С первыми аккордами фильма у нас перехватило дыхание, и, кажется, мы задерживали его до последнего звука последнего фильма. Музыка захватила нас, наши мечты воспламенялись при виде открытых, счастливых лиц музыкантов: если этот самый капитализм способен пробуждать такие творческие фантазии, что же может стать с нами в будущем! Это была магия чистого гения. По истечении трёх часов, восторженные и обессиленные, мы выкатились из жаркого нутра кинотеатра и отправились домой к нашим неведомым судьбам. Я двигалась к метро вместе с Мишей и Леной-второй, которые шли, прижавшись друг к другу и держась за руки.

– Никогда мне не петь, как они, – сказала Лена-вторая, задумчиво глядя в темнеющее небо.

– Что ж, – сказал Миша, – тебе давно пора, как и всем нам, трезво оценить свои возможности.

– Мы могли бы стать чемпионами по настольному теннису, – предложила я. – А почему бы и нет? Та игра, что мы выиграли, она была гениальная.

– Ленка, ну хватит талдычить: гениальная, гениальная! – сказал Миша. – В мире есть тысячи полезных дел, и мы можем делать их как обычные рядовые трудяги.

– Не смей так говорить! Вспомни своего брата астронома. Ты мог бы хотя бы попробовать походить на него!

– А ты-то сама, что ты собираешься делать? – повернулась ко мне Лена-вторая.

Я пожала плечами. Я не знала, что ответить, одно только представлялось мне несомненным: нельзя просто так расстаться с заветной мечтой. Мне виделось, что наш общий гений всё ещё витает над нами, и надо только изо всех сил постараться сохранить то чудесное состояние дерзновенности, которое досталось нам от детства и которое сейчас мы стремительно теряли.

– Вместе мы могли бы что-нибудь сделать, – сказала я друзьям.

Мы спустились в метро. Миша и Лена-вторая, держась за руки, сели в поезд, идущий в Рыбацкое, а я поехала домой на юго-запад. Жизнь продолжалась, и всё шло совсем не так, как я себе представляла, но в тот вечер, непосредственно перед тем, как мы пошли разными путями, – в тот вечер мы были гениями.

Как опознать русского шпиона (Пер. М. Платовой)

Как убедиться в том, что студент, посещающий ваш курс поэтического творчества для начинающих, является русским шпионом?

Первым делом стоит к нему присмотреться. Тогда, наверняка, вы заметите, что он не носит ни берета, ни очков в роговой оправе, как два других юноши, посещающих курс. У него самое обычное лицо и этакий пивной животик – будь он в лучшей форме, с первого взгляда можно было бы догадаться, что это шпион. Круглый живот олицетворяет добропорядочность, мешковатые джинсы и рубашки-поло, в которых он является в класс, демонстрируют «американский образ жизни».

Он пишет любовную лирику, чем пугает вас во время вводного занятия: неужто попался рифмоплёт?

Зовут его Ричард Даффи. Он говорит, что родом из Массачусетса, но при этом коверкает слово «Массачусетс», а в его произношении заметен сильный славянский акцент. Впрочем, Массачусетс так Массачусетс. Вы уже научились обходить острые углы в вопросах национальной принадлежности в кампусе университета в Нью-Йорке.

Не стоит проявлять излишнего любопытства. Положим, он действительно родился в Массачусетсе. Положим, его родители развелись, а мать отбыла в страну победившего социализма, где вышла замуж за непризнанного поэта, работающего по ночам истопником. Ричарда оставила десяток лет болтаться на улицах Москвы, прежде чем он смог вернуться к отцу. Обо всём этом очень скоро станет известно из его стихов. Одного семестра вполне достаточно, чтобы познакомиться с биографиями студентов, они наперегонки рассказывают свои семейные истории, одну занятней другой.

Любимые формы Ричарда – сонет и гимн. На вопрос, говорит ли он на других языках, он начинает декламировать по-испански:

El mundo va a cambiar de base.

Los nada de hoy todo han de ser[2].

Интересно, откуда в его испанском кастильская шепелявость? На второе занятие вы предлагаете студентам принести чего-нибудь съестного, чтобы устроить совместный стол. Занятие состоит из полуторачасовой лекции, которую читает именитый поэт, – на неё обычно стремится попасть пол-университета, – и полуторачасового семинара, для которого класс поделён на группы; вам как руководителю группы кажется, что еда раскрепощает аудиторию.

Большая часть женщин приносят в класс новомодные угощения: экологически чистые морковные чипсы, вегетарианское печенье. Ричард приходит с яблочным пирогом и коробкой мороженого и весьма озадачен: почему народ от его еды уклоняется, как же так, это ведь яблочный пирог, американский десерт номер один!

Он обходит комнату и предлагает:

– Кому пирог? Налетайте, друзья!

Наконец одна студентка говорит ему:

– Я не могу, для меня пирог слишком жирный.

Ричард искренне удивлён:

– Ты же такая тощая!

Тогда один из владельцев берета, возможно из чувства мужской солидарности, решается взять кусок, а Ричард накладывает ему сверху мороженого. Мороженое земляничное, никак не сочетается с яблочным пирогом, правильный ответ – ванильное! Тут у Ричарда явный прокол, но только самый циничный конспиролог сумел бы построить свои обвинения на десерте.

Первые стихи Ричарда – довольно посредственные, но и у других они не лучше. Оценок вы пока не ставите, зато от души можете надавать полезных советов.

К середине семестра вы собираете стихи, написанные студентами после работы на нескольких семинарах. Что у Ричарда? Печально, но Ричард так и не отказался от натужной рифмовки, хуже того, он плохо использует разнообразие языковых средств, искра фантазии в стихах присутствует, но они прямолинейны в своей описательности, в них нет и намёка на ассоциативность, без которой поэзия невозможна. Обычно, это наблюдается у людей, для которых английский язык – неродной.

Ричард продолжает уверять, что он американец ирландского происхождения. Что поделаешь, приходится ломать голову и искать советы, полезные ему в работе над стихами под названием «Моя шея»:

Я думаю, что эта шея так умна,

умнее остального тела,

и ладно приспособлена.

Она соединила вместе голову и тело.

Потоки крови ходят взад-вперёд

через неё и кислород.

Я думаю, есть в шее слабина,

её легко сломать, или петлёй поймать,

иль гильотиною срубить.

Но без неё не мог бы наклониться смело

и голову от пуль я защитить —

висела б голова моя сейчас и столбенела.

Но с ней навек я – с самого рожденья

она подарена – до вечного забвенья.

Несмотря на чудовищный стиль, в стихах ощущается сила. Надо бы ему помочь.

Вы исписываете три страницы рассуждениями о роли образности в поэзии, о ритме и музыке в стихах, сопровождаете примерами. Потом только спохватываетесь, что начинающий студент, как правило, не способен за один присест переварить и реально использовать в своей работе больше одной рекомендации. Горько сетуя, что вам, по горло заваленной работой аспирантке, приходится тратить драгоценное время, которое едва удаётся выкроить для себя, вы удаляете все теоретические страницы и вместо них даёте несколько дельных советов. Не стоит, мол, сковывать себя рифмами, постарайтесь поработать с современной формой, перенесите, например, «и кислород» в отдельную строку или попробуйте придать стихотворению вид шеи.

После того как класс получает рецензии на свои работы, Ричард появляется у двери кабинета, в котором сидят ассистенты.

– Что это значит?! – швыряет он лист с вашими заметками на стол. Такая грубость была бы уместна в переполненном московском метро, но здесь… Впрочем, привычка общаться с поэтами подсказывает, что и их чувствительность способна принять драматичные формы. Ричард явно расстроен оценкой «B+»![3]

– Это очень хорошая оценка. Вы опережаете большую часть класса.

– Тогда почему не «A»?

Ну известно же, что преподаватель не обязан защищать свою отметку перед студентом, тем более когда её сопровождают вполне убедительные комментарии! С другой стороны, в глубине души вы сами с подозрением относитесь к любым формальным системам оценки творчества. Поэзия – по определению субъективная форма искусства, и у разных читателей разное восприятие чужого творчества. Откровенно говоря, вы злитесь на «именитого поэта», пренебрегающего своими обязанностями, – именно она считается преподавателем класса и несёт ответственность за выставленные баллы, аттестация – её дело, почему вы должны отдуваться за неё? Но на курс зачислено триста студентов, которые работают в восьми семинарах, и знаменитость не берётся выставлять все триста оценок сама.

– Есть некоторые вопросы к этому стихотворению, некоторые проблемы. Я упоминала о них в своих комментариях.

– Не вижу! – Ричард поднимает листок бумаги и зачитывает ваш текст вслух.

Действительно, невнятное предложение поиграть с переносом строк – его можно оценить как простое поощрение к поискам. И так же выглядит совет обойтись без рифмовки. Признаться, настойчивость, с какой Ричард добивается высшего балла, достойна восхищения, но ведь при этом он выдаёт желаемое за действительное.

– Так вы полагаете, что ваше стихотворение заслуживает оценки «A»? Вы считаете его безупречным?

– Да! – отвечает он.

Этот ответ чуть не сбивает вас с толку, вы к нему не готовы. И всё-таки, пусть у вас небольшой педагогический опыт, кажется, его настырность не отвечает моменту; подобное упорство, вероятно, годится, чтобы прошмыгнуть в клуб мимо вышибалы или подняться по карьерной лестнице в такой бюрократической организации, как КГБ, но вовсе не для того, чтобы обсуждать поэзию.

– М-м, хотите воды?

– Воду не пью. Разве что кока-колу.

Колы под рукой нет. Ещё и колу ему подавай! Надо ответить так, чтобы у него не осталось никаких сомнений.

– По-моему, я выставила вам более чем щедрую оценку, впрочем, если хотите, подавайте поэту на апелляцию. Если честно, она может решить, что даже «B+» для вашего стихотворения много.

– Спасибо за помощь, – говорит он сквозь зубы. Страшно подумать, что у него на уме: челюсти сжаты, глаза пылают гневом, покидая помещение, он сильно хлопает дверью.

Следующие несколько дней, по дороге в университет и обратно, вы с опаской оглядываетесь по сторонам, чтобы убедиться, что вас никто не преследует. С некоторых пор вы носите в сумочке газовый баллончик. Не занести ли Ричарда в список студентов, находящихся под наблюдением в студенческой поликлинике, с рекомендацией пройти психологическое тестирование? С другой стороны, страх страхом, но не сделал же он пока ничего по-настоящему опасного. Стоит ли отталкивать его? А что если ваша реакция на него – это обострение ваших собственных параноидальных симптомов?

Во второй половине семестра мастерство Ричарда возрастает так резко, что вы начинаете подозревать его в плагиате и ищете его строки в интернете. Результаты поиска ничего не дают. Выходит, вы более способный учитель, чем считали себя до сих пор? Помог кто-то из одноклассников? А может, он попросту одарённый человек, а теперь ещё и начитался хороших стихов, понял вдруг значение метафор? Что ж, попробуем переключиться на тёмные истоки его фантазий.

Класс проводит много времени, разбирая строки: «Глаза моей жены глядят, как дула двустволки». Большая часть студентов недовольна агрессией, исходящей от этого сравнения. Никто не понимает, чем она вызвана. В другом месте, столь же загадочно, жена живописуется как «обгорелое берёзовое бревно». Вы хвалите его за использование аллитерации, но советуете развернуть эти сильные образы, описав породившее их конкретное событие.

Ричард поднимает правую руку, сжимает большой палец, прицеливается в вас указательным, нажимает на спусковой крючок средним, и издаёт звук, похожий на выстрел: «Паф!» Ваше тело покрывается гусиной кожей, а волосы на загривке встают дыбом.

Одна из студенток заступается за вас:

– Очень неуместно, Ричард! Что за террористические приёмы?

– Всего лишь шутка, леди, – говорит Ричард, усмехается и принимается демонстративно жевать шоколадное печенье, выуживая его из пакета, который принёс на ланч.

– Я тоже задаюсь вопросом, откуда образность этого стихотворения, – говорит самая тихая студентка в классе. – По упоминанию берёзы можно предположить север, вероятно Канаду. Там много берёз.

Эта реплика вызывает надежду, что кое-кто из студентов не купился на его легенду, будто он «родом из Массачусетса», только им не хватает смелости разоблачить его. И тогда вы предлагаете классу сюжет:

– Когда я думаю о берёзах, я представляю себе Россию. Помните фильм «Доктор Живаго»?

В ответ класс хлопает глазами, ни у кого ни малейшей реакции. Как сложно обучать азам поэтического творчества, когда лишь немногие студенты имеют близкие преподавателю духовные интересы.

Вы поворачиваетесь к Ричарду Даффи. Он встречает ваш взгляд в упор и изображает подобие улыбки: вы выдали себя с потрохами. Он взбешён – его пытались разоблачить!

В тот же день вы решаетесь играть на опережение и после семинара следуете за ним, чтобы узнать наверняка, тот ли он человек, за которого себя выдаёт.

Не выпуская его из вида, вы кружите за ним по городу. Он садится в метро и едет на Ист-Сайд, на выходе его встречает рыжеволосая женщина, и вместе они не спеша прогуливаются в направлении Центрального парка. По пути они заходят в магазин, покупают в пекарне багет. Примерная молодая пара, идут домой обедать. А почему они не касаются друг друга и не целуются? Иногда она берёт его под руку – это самое большее, что они себе позволяют.

Наконец они исчезают в здании, позолоченная надпись на котором гласит: «Генеральное консульство Российской Федерации. Вход только для сотрудников». На листке бумаги, прикреплённом внизу, написано: «Получающим визу вход за углом».

С этой информацией вы смело направляетесь прямо в ФБР.

Дружелюбная женщина в деловом костюме принимает вас в своём кабинете и любезно выслушивает, просматривая папку, которая лежит перед ней на столе.

– Г-жа Молотова, – произносит она, – вы отдаёте себе отчёт в том, что это пятый российский шпион, которого вы пытаетесь поймать? Первый… – она смотрит на листок бумаги перед собой, – первый был агент по операциям с недвижимостью. Второй – финансовый консультант. Мне продолжать?

– Но на этот раз у меня есть доказательства! – говорите вы и вручаете ей копию опуса «Моя шея» и расплывчатую фотографию Ричарда Даффи вместе с рыжеволосой подругой у входа в консульство. Агент ФБР бросает беглый взгляд на эти документы и суёт их в конец папки.

– Боюсь, что плохая поэзия не может служить веским доказательством. – Всё же, в соответствии с установленным порядком, она предлагает изложить свои подозрения на бумаге, и это занимает у вас два часа: филологическое образование предполагает навык подробного анализа деталей.

Наконец вы вручаете ей свои заметки и впадаете в ужас от мысли, которую тут же озвучиваете:

– Этот человек, если его не арестуют немедленно, не окажется ли моя жизнь в опасности, оттого что я раскрыла его?

– Уверяю вас, что даже если бы он действительно был шпионом – а он им не является! – не в его интересах причинять кому бы то ни было телесные повреждения. Впрочем, если это вас сильно беспокоит, попробуйте обратиться к врачу.

От её надменной речи вам сразу становится легче: нет смысла бояться этого человека, если ФБР до него нет дела. Тем не менее последние две недели семестра вы тщательно обходите Ричарда Даффи стороной и ставите ему «A» за последнюю работу – длинное стихотворение, посвящённое собаке, которая была у него в детстве; эта работа и впрямь заслуживает высшей оценки: она трогает, хотя в ней нет ни капли сентиментальности. Желая убедиться, что ваше суждение вовсе не продиктовано страхом, вы просите класс прочитать стихи вслух и выставить свои оценки, подкрепив их комментариями. Студенты выделяют стихотворение Ричарда как одно из самых сильных; многие указывают на его первые и последние строчки как на лучшее, что они слышали за весь семестр. «В какое говно ты сунул свой нос, любопытный щенок…» – так начинается стихотворение. И так же заканчивается: «В какое говно ты сунул свой нос, любопытный щенок!»

Три года спустя ФБР арестовывает Ричарда Даффи как участника российской агентурной сети, чему вы ни капли не удивлены.

Минута слабости (Пер. А. Степанова)

Вася входит в парадную дома на Петроградской стороне, где живёт его отец, и вслед за ним влетает немилосердный порыв сентябрьского ветра. Ветер заталкивает его внутрь вместе со смерчем мокрых кленовых и тополиных листьев. Вася останавливается в вестибюле стряхнуть капли с кепки и воротника куртки, тут открывается внутренняя дверь и спешащий на улицу человек больно наступает Васе на ногу. Лица Вася разглядеть не успевает, но явно не кто-то из соседей. О, злополучный потомок благородных предков! Всё вокруг ополчилось на тебя, только боли и жди от окружающих.

– Блин! – восклицает Вася: – Смотри, куда прёшь! Хоть бы извинился, что ли.

Но негодяй уже скрылся, громко хлопнув дверью. Васе хочется лечь на пол прямо в парадной и больше не подниматься. Просто лежать здесь, меж двух дверей, на грязном коврике, на куче прилипшей к коврику палой листвы, и пусть любой наступает на Васю, пусть вытирают ноги о его живот. Лечь прямо сейчас! Может, хоть тогда они содрогнутся, насупят свои брови, почувствуют боль его сердца, покаются за такое отвратительное к нему отношение.

Взять, к примеру, Васиного папу. Папа не считает Васю равным себе и даже своим учеником не считает. А ведь сколько лет Вася учился музыке, неважно, что из него так и не вышел ни пианист, ни композитор. Папа не признает в Васе эрудиции и смекалки, да и внутренняя жизнь сына ему не интересна. Напрасно ждать от него приглашения на чай, чтобы посидеть вместе за столом, как сидят близкие люди. От Васи требуется одно: возить папу на машине в консерваторию или к врачу, а потом обратно домой. Ну иногда отвезти куда-нибудь мачеху. Или помочь сводной сестре справиться с домашним заданием. Или забрать её из школы. Починить компьютер, холодильник, унитаз. Выполнить ещё миллион разных поручений, которые Вася всей душой ненавидит. Вася – мальчик на побегушках, и никому нет дела до того, что он думает и чувствует.

Лестница в отцовском доме – единственное место в мире, где Вася может чуть-чуть повременить и поразмыслить о своей горькой жизни. В давние времена, до революции, лестница была величественной: гранитные ступени, роспись на потолке, высоченные окна между пролётами, всего по две квартиры на площадке. Сохранились крюки, на которых крепились позолоченные светильники. Зато лифт в те годы был неимоверной роскошью. Сейчас-то он стал жизненной необходимостью: как без него Васиному восьмидесятидвухлетнему отцу добираться до квартиры? Десять пролётов туда и обратно, и так каждый день? Но лифт работает дня два в неделю. И гранитных ступеней под слоем грязи не разглядеть. Стены выкрашены в болотный цвет. Окна не мыты десятилетиями. На подоконнике между вторым и третьим этажами чахнут допотопные герани – и как только они тут выживают!

Вася пристраивается между горшками с геранью и закуривает. Да, жизнь ни к чёрту. Днём, – если он не бегает с поручениями от отца, мачехи и сводной сестры, – Вася торгует компьютерами, принтерами, всякой-разной техникой, а по ночам – опять же если не бегает с новыми заказами от матери и её мужа – выпивает с друзьями в барах, только бы не идти домой, к жене и дочери. Не то чтобы он не любил жену и дочь, просто он не выдерживает людей, которым постоянно от него что-то нужно. Когда он женился, думал: вот появился человек, который будет о нём заботиться, помогать, наступит новая жизнь. А он будет приносить домой зарплату и ночевать дома – что ещё жене нужно? Ан нет, оказалось совсем иначе.

Вася – поэтическая натура, у него душа настоящего лирика. Он слышит музыку слов, и любовь – истинная суть стихотворства – часто встречается на его пути. Вася постоянно окружён жаждущими его женщинами. Взять хоть ту, позавчера, клиентку его фирмы: пригласил её на деловой обед, а она его – в ночной клуб. А когда обедали, то и дело предлагала ему попробовать из своей тарелки, и каждый раз, когда он шутил, клала ему руку на колено или на плечо. Вася не против завести интрижку, почему бы и нет, но тут позвонила тётя и пожаловалась, что на неё навалилась депрессия – и неудивительно в её шестьдесят три года, – поэтому она отправилась на ближайший каток покататься на коньках, а там упала и повредила руку – не то растянула, не то сломала. Как бы там ни было, нужна Васина помощь: везти её в больницу. Родственнички перетягивают Васю, словно канат, дёргают в разные стороны, им денно и нощно необходима его помощь, причём в самых обыденных делах, а ему вечно не хватает свободной минутки подумать – и уж точно нет времени, чтобы записать свои мысли, претворить их в поэзию. И вот он сидит в тёмном углу на подоконнике рядом с горшком засохшей герани и стряхивает пепел с сигареты в стеклянную банку, которую соседи поставили специально для него. Сидит и пытается нащупать первую строчку будущего стихотворения. Кленовые листья – сентябрь – ускользающая между пальцами жизнь. И никакой награды за добрые дела, никакого света в конце тоннеля.

Например, отцовская квартира. Всякий скажет: нет человека, который заслужил её больше, чем Вася. Вспомним, что квартира принадлежала Васиному дедушке, знаменитому пианисту, который устраивал там домашние концерты для известных петербургских музыкантов, поэтов, художников. Здесь бывал Блок, сюда заходила Ахматова. Квартира по праву принадлежит Васе. И вдруг вмешивается судьба, несчастный жребий. В двадцатые годы, после революции, дедушка добровольно пожертвовал квартиру, отдал задыхавшемуся от жилищного кризиса городу и сохранил за собой две комнаты с окнами на улицу.

В этих двух комнатах жил отец, здесь родился Вася. Но значит ли это, что Вася унаследует их после смерти отца? Нет! Нет и нет! Он заслуживает разве что оставаться мальчиком на побегушках. Их с матерью выкинули отсюда, когда Васе исполнилось шесть лет, пришлось переехать к маминым родителям в тесную новостройку в рабочем районе. Папа привёл вместо них свою теперешнюю жену, скрипачку, которая работала вместе с папой в консерватории, и она родила ему двух дочек. И вот теперь квартира, которая по праву должна принадлежать Васе, достанется людям, занявшим его место.

Чёртова квартира! Да и не в квартире дело – дело в принципе. Ведь отец ничего, абсолютно ничего не дал Васе, не считая жизни, ни грамма любви, ничего, о чём стоило бы вспомнить. На самом деле, если честно, не очень понятно, что Вася стал бы делать с двумя комнатами в коммуналке. Ремонтировать – хлопот не оберёшься, продать – а как тут продашь, если с соседями, целых десять семей, даже о ремонте договориться нельзя. Вася, скорей всего, стал бы их сдавать – не самому же в них жить! Важен принцип. Мачеха и сводные сестры совершенно их не заслуживают. Как только отец этого не видит? И почему ему нет до Васи дела?

Дверь в квартиру пролётом выше чуть приоткрыта, кто-то разглядывает Васю в щёлку. Вася знает кто, но притворяется, что не замечает. Сбрасывает пепел в банку и отворачивается к окну. В это время года в доме ещё не топят, Вася начинает мёрзнуть. К тому же он промочил под дождём ноги. Маленькая девочка, которая на него смотрит, – одна из отцовских учениц. Старик в свободное время обучает несколько малышей, чтобы не терять связи с подрастающим поколением. Девочке не больше шести лет, зато на рояле она играет, как юный Моцарт. Вася тоже когда-то был одарённым ребёнком, что не помешало отцу послать его с матерью куда подальше, и теперь у Васи нет времени, чтобы хоть один стих до конца додумать. А ведь старшеклассником он писал удивительные стихи, и учительница литературы зачитывала их вслух перед классом: «Новый Есенин явился. Настоящий талант!»

Девочка набралась духу и вышла на лестничную площадку.

– Вася, – говорит она, – ты зачем куришь? Это вредно.

– Что ты понимаешь, маленькое чудовище, – ворчит в ответ Вася. – Ты ещё дважды два не выучила.

– А ты к своему папе пришёл? – спрашивает девочка.

Она берётся обеими руками за дверную ручку, повисает на ней всем телом, выезжает на двери на лестничную площадку, потом таким же образом возвращается назад.

Что она здесь делает одна? Околачивается на лестничной площадке, а тут кто только не ходит. Тот мужик, что наступил Васе на ногу – кто он такой? Выглядел очень подозрительно.

– Где твои родители? Соседи где? Кто за тобой присматривает?

– Я пойду, поиграю, – отвечает девочка и убегает в квартиру.

Она захлопывает за собой дверь, но на замок не запирает. Вася ждёт, что послышится лязг засова, но вместо этого доносятся звуки пианино – упражнение из Баха.

Вася кидает докуренный до фильтра окурок в банку и встаёт. О чём это он думал до того, как его прервали? Наверняка о какой-нибудь ерунде, не стоит и вспоминать. И зачем он тут задержался? Надо подниматься наверх, к отцу, спросить, не нужно ли ему что, а когда поможет отцу, поедет в квартиру матери, – та со своим мужем уехала в отпуск, а Вася поклялся, что будет поливать цветы – да так и не полил. Сколько уже прошло? Неделя? Полторы?

Ох, Вася, Вася… Востребованный ты человек, сколько народу в тебе нуждается, сколько от тебя зависит. По-разному могла жизнь сложиться, а сложилась так, что некогда и сигарету спокойно выкурить. Можно многих за это винить, только что толку-то? Никто тебя не слушает, никто не жалеет, и деваться от такой жизни некуда. Подтянись-ка, Вася, приободрись, хватит комедию ломать. Топай по лестнице и делай, что скажут. Хотя нет, погоди. Прежде чем идти к отцу, позвони-ка в квартиру, где живёт девочка: пусть закроется на замок. Мало ли кто тут ходит, лучше уж запереться, а то потом беды не оберёшься.

Любить перемены (Пер. М. Платовой)

Когда маме исполнилось пятьдесят пять, она решила попробовать себя в роли пенсионерки. Уходить с работы она, конечно, не собирается, что за дикая идея, но она выкроила наконец время после работы и записалась на курсы английского языка. Её старшая сестра посещает тот же класс, и мама не может позволить сестре переплюнуть её хоть в чём-нибудь. На этой неделе учительница велела им перевести несколько фраз из популярных песен, поэтому мама, метя в отличницы, обращается ко мне за помощью:

– «Is there anybody out there?»

– Это же Pink Floyd из альбома «The Wall»! Пинки смотрит телесериал «Gunsmoke». Он, бедняга, отгородился стеной от окружающего мира, и вряд ли кто-нибудь сумеет прийти к нему на помощь. «Есть ли там кто-нибудь?» – его сигнал бедствия.

– Ничего себе, – говорит мама. – Давай, я пошлю тебе упражнение полностью. Похоже, я всё понимаю неправильно.

– Прекрасно, – говорю, – но я уже знаю английский язык.

– Не будь такой американкой.

Мама печатает быстро, я едва в состоянии её нагнать.

– «Love changes everything»[4] – как это перевести?

Между Санкт-Петербургом и Сан-Франциско одиннадцать часов разницы. Её девять вечера – это мои десять утра, я только что выпила кофе и открыла почтовый ящик. Мне неплохо бы заняться своими делами, но если я отложу беседу, у нас вообще не будет возможности пообщаться: мой вечер – её утро, она работает, и у неё никогда нет времени поговорить со мной, когда она на работе.

«Love changes everything», – я не вижу двух способов перевода этого предложения. Что же, по её мнению, это значит?

– Что нужно любить все перемены, которые происходят с тобой, – выдвигает мама свой вариант.

Неужели она не видит, что «love» – это подлежащее, а «changes» – сказуемое? В её версии любовь – это команда, приказ: «Любите все перемены!» Да, с таким английским ей без моей помощи далеко не продвинуться. Я много лет подбивала её учить язык, и теперь, когда она могла бы выйти на пенсию и переехать ко мне в Штаты, знание английского ей бы не помешало.

– Где в этом предложении подлежащее? – спрашиваю я, и она немедленно отстукивает ответ:

– Нет подлежащего. Это безличное предложение.

– Вряд ли, – говорю я. – В английском языке в каждом повествовательном предложении есть подлежащее.

После некоторого размышления она наконец соображает:

– «Любовь изменяет всё вокруг!» Вот это да! – совсем другой смысл.

Интересно, как с этим упражнением справилась моя тётушка, просила ли она своего сына подсказать ей из Швеции? А почему бы сёстрам не помогать друг другу? Собираются, например, за обедом, и давай практиковаться в разговоре. Или на даче: пропалывают, скажем, грядки и говорят себе по-английски – так нет же.

– Я знаю английский язык намного лучше неё, и как же разговор с ней мне поможет, скажите на милость? – поднимает мама на смех моё предложение. – Это как играть в пинг-понг с очень слабым партнёром. Позволь уж ей самой позаботиться о себе. И поверь, она бы сделала то же самое.

Мои представления об их совместной жизни там, за океаном, за время жизни в Штатах теряют отчётливость; подобные беседы быстро возвращают меня на землю: между сёстрами всё – соревнование, даже если они вместе собирают клубнику, потом обязательно взвешивают корзинки – узнать, кто больше собрал. И тёте, и маме удалось катапультировать своих детей туда, где трава зеленее; мир сузился, и теперь всё, что у них осталось, – это их перепалки друг с другом.

Маме некогда смаковать свой успех, она устремляется вперёд:

– Как перевести «Everybody’s looking for something»?[5]

– Это – Eurythmics, «Sweet Dreams». Твой вариант?

– По-моему, это значит: «Каждый следит за каждым», – предлагает она.

Это уже не перевод, это диагноз! Боюсь, я не в силах ей помочь. К сожалению, мне надо работать.

Я уже готова выйти из игры, как вдруг приходит сообщение от двоюродного брата:

– «Everybody’s looking for something». Переведи, пожалуйста.

– Ты должен это знать, – пишу я. – Ты проходил это в третьем классе!

– У меня совещание в самом разгаре, нет времени для болтовни, – отвечает он.

Это самое большое количество букв, полученное мною от кузена более чем за месяц. Я могла бы обидеться на его сухость, но вместо этого откидываюсь на спинку стула и, глядя в монитор, покатываюсь со смеху. Уже одиннадцать. Моё утро пошло насмарку, но я больше не сопротивляюсь. Что, если наши матери действительно научатся английскому и переедут поближе к нам? Мне придётся сделать свой рабочий график более гибким. Придётся полюбить перемены!

За дверью (Пер. М. Платовой)

Тамарина речь звучала по телефону сбивчиво. Она сказала, что упала, но не сумела объяснить, где болит и насколько ей вообще плохо. Скорую Тамара вызывать не стала, а Нина не хотела настаивать, только велела Тамаре оставаться на месте, пока они с Геной не придут. Пообещала, что будут через пятнадцать минут, хотя на самом деле достаточно и пяти, чтобы пересечь двор. Нина испытующе поглядела на Гену; он лежал поверх покрывала в распахнутом халате, раскинув руки; голый живот ритмично колебался, сопровождая негромкое сопенье: ему удалось уснуть за то короткое время, что она, приглушив телевизор и отвернувшись от него, разговаривала по телефону.

– Генка, проснись. Гена!

На будильнике 1:35. Втиснув бёдра в узкую юбку-карандаш и застегнув блузку, которую она проносила весь долгий учебный день, Нина помедлила и прислушалась к звукам, доносящимся из комнаты дочери на другом конце коридора. Каждый год, когда Аня приезжала погостить из Америки, её школьные друзья набивались к ним в дом повидаться с ней. Многие приходили с мужьями и жёнами, а кто-то, наоборот, с удовольствием отрывался на вечерок от семьи. Кроме Ани, никто из её одноклассников не бросил родной город, большинство ребят уже давно обзавелись семьями, и сравнение с ними причиняло Нине боль, постоянно напоминая, что её Аня всё ещё одинокая и бездетная. Никакого объяснения этому не было. Аню всегда считали одной из самых симпатичных и общительных девочек в классе. Нина втайне пришла к выводу, что её дочь не смогла приспособиться к новой жизни, что, несмотря на напускное внешнее спокойствие, Анино сердце до сих пор было разбито от безответной любви к мальчику, с которым она когда-то сидела за одной партой. Никого из новых друзей дочери Нина, конечно, не видела, а в ответ на расспросы, Аня пожимала плечами. «Имена тебе всё равно ничего не скажут», – говорила она.

Анин кавалер и в школе был долговязым, и в тридцать лет остался таким же худощавым, как и в семнадцать.

– Тощий как всегда, – сказала ему Нина, открывая дверь этим вечером. Только кожа начала желтеть, и даже раскрасневшиеся от мороза щёки не могли этого скрыть. – Всё куришь?

– Пачку в день.

Он хотел вручить Нине затейливый букет из орхидей и амариллиса, но та отстранила его.

– Взрослый мужчина, отец! Соображать должен.

– Стресс убьёт меня намного раньше, чем сигареты, Нина Ивановна. Аня дома?

Нина не собиралась расспрашивать его о жене и дочери и только позже стала волноваться: что бы это означало, почему он пришёл навестить Аню без них? Давно минула полночь, а парень всё оставался в Аниной комнате, хотя все остальные друзья уже разъехались. Неужели он намерен провести там всю ночь?

– Тамара? Кто такая Тамара? – ворчал Генка, поднимаясь с кровати и натягивая брюки. – В жизни не слыхал ни о какой Тамаре.

Нина зашикала на него. Ей не хотелось тревожить Аню и её гостя. Хотя Аня и утверждала, что была счастлива в Штатах, Нина очень в этом сомневалась: счастье означало бы брак, деток, а всё, чем могла похвастаться дочь, были работа с девяти до шести, съёмная квартира, подержанная машина и ежегодные поездки домой. Причём выглядела она хорошо, лучше, чем когда-либо, избавилась от юношеских прыщиков, начала стричь волосы, и стрижка, подчёркивающая высокие скулы, очень ей шла.

Конечно, Анин союз с этим мальчиком разбил бы его семью, но, – тут Нина остро сознавала некоторую погрешность в своей этике, – если её так легко было сломать, значит, разрыв был неизбежен, и тогда даже лучше, если это произойдёт как можно скорее. Если этот мальчик не любит Аню, размышляла она, то зачем бы ему торчать в пыльной и душной Аниной комнате, посреди студёной ночи, когда другие давно уже разошлись по домам и спят в своих тёплых постелях?

Надевая пальто, Нина отвлеклась на мгновение от Генкиных действий, и теперь он беспомощно шумел в ванной.

– Где мои инструменты? Ты не видала моих инструментов?

– Гена, тсс!

– А если Тамара в самом деле беспомощна, и мы должны вломиться к ней? Мне нужны молоток и стамеска!

Нина тихонько проследовала за ним в ванную, но увидев его, не смогла удержаться от смеха: Генка стоял на крышке унитаза в тёплой куртке и меховой шапке, брюки были расстёгнуты и сползли на колени, в таком виде он искал в шкафчике ванной комнаты инструменты, которые хранились в прихожей.

– Генка, ты свернёшь себе шею! Сейчас же спускайся вниз – и тсс! Тихо!

Им удалось выскользнуть из квартиры и выйти во двор, не привлекая Аниного внимания. Под ногами похрустывал снег, который выпал вечером и теперь аккуратно прикрывал гололедицу, накатанную машинами. Караваны сугробов громоздились вдоль дорожек, на каждом шагу можно было потерять равновесие и свалиться в снег, а то и хуже: грохнуться плашмя на лёд. Нина с Геной продвигались вперёд аккуратно и бодро, где-то, взявшись за руки, помогали друг другу прокатиться по льду, где-то – геройски преодолеть сугроб. Оказавшись на улице в этот час и оставив все неразрешимые проблемы там, за створками дверей, они не думали о том, что уже немолоды, что большинство их сверстников стали бабушками и дедушками, что жизнь перешла некий рубеж и требовала серьёзного к себе отношения.

– Я люблю тебя, Генка, – прошептала Нина, и они остановились, чтобы поцеловаться. Нина почувствовала теплоту обнимавшего её мужа, прикосновение его мягких и упругих губ к её замёрзшим и растрескавшимся. На мгновение они забыли, куда шли, и так и стояли одни в пустынном дворе меж трёх заметённых снегом обледенелых домов, уставившихся на них унылыми окнами.

* * *

Сосед Тамары курил, стоя на крыльце у входа в парадную. Он оценивающе смерил их взглядом и, не торопясь, отпер дверь на лестницу собственным ключом, и таким макаром они проскочили домофон, не вызывая Тамару. Как обычно все лампочки на лестнице отсутствовали, темнота, хоть кричи караул. Освещая себе путь подсветкой мобильников, Нина с Геной поднялись на третий этаж и остановились перед Тамариной дверью.

– Стучать? Или звонить? Может, попробовать на мобильный?

Растеряв по пути первоначальную уверенность, они посветили друг в друга теми же телефонами: Генка снял шапку, и Нина заметила, что волосы у него на макушке стояли дыбом, как у мальчишки. Расстегнув куртку, показал Нине молоток и долото, засунутые за пояс, как у профессионального плотника, и покачивавшиеся, словно в колыбели, в такт мерным колебаниям живота.

Нина дотронулась до стёртой кнопки звонка и машинально просигналила своим особым набором: длинный, короткий, длинный. Звонок издал трель позади двух тяжёлых дверей и был немедленно встречен тревожным шёпотом Тамары, словно она поджидала за дверью, прислушиваясь к звукам на лестнице:

– Кто это, кто?

Не дожидаясь ответа, она уже открывала сначала внутреннюю дверь, потом два мудрёных замка, запиравших внешнюю.

– Вы без милиции – это хорошо! Володина внучка спит в комнате. Вдруг они попытались бы забрать её?

Внутри было тепло, светло, даже слишком светло после лестничной темноты, пахло алкоголем и кислятиной. Нинин взгляд мгновенно охватил фигуру подруги и непроизвольно улетел в сторону. Она заставила себя снова посмотреть на Тамару и, оценив, в какое месиво превратилось Тамарино избитое лицо, постаралась успокоиться или, во всяком случае, скрыть ужас, который должен был в этот миг отпечататься у неё на лице. Стоявшая на свету, бьющем в лицо от голой лампочки, свисавшей с потолка, Тамара была похожа на зомби из голливудского фильма. Её шея, лоб, волосы были в крови, левый глаз подбит и распух, на скулах и подбородке, на руках, на белых рыхлых ногах, едва прикрытых халатом, горели огромные кровоподтёки, мерзко разило алкоголем. Высокий звук, похожий на рыдание приплыл из глубины квартиры.

– Володя пил – ну и я заодно, – нетвёрдым голосом излагала Тамара. Она с трудом стояла на ногах и, чтобы продолжать говорить, ей пришлось прислониться к ветхому платяному шкафу. – Он не виноват. Просто, понимаешь, – она помолчала, вытерла кровь с верхней губы тыльной стороной руки и уставилась здоровым глазом на руку с разводами, словно пыталась понять, откуда они появились, – мы поссорились, ну и полезла вся эта дрянь. Снова нахлынуло всё из прошлого. Ну ты понимаешь, о чём я. Знаешь, как это бывает…

Пытаясь стянуть с себя куртку, Гена сделал движение по направлению к дальнему концу коридора.

– Где этот гад?

– Погоди, погоди, – потянув за локоть, придержала его Нина. – Успокойся, пожалуйста. Чем ты тут поможешь?

Как бы в ответ на порыв Геннадия рыдания на кухне прекратились, и в прихожей отозвались грузные шаги Володи, Тамариного сожителя. Тамара в страхе закрыла лицо руками и прошмыгнула к дальнему от Володи торцу шкафа, а Генка сделал шаг вперёд, загораживая Нину и сжав кулаки.

Через мгновение под яркий свет лампочки тяжёлой шаткой походкой вышел Володя. Лицо его выглядело, не менее страшным, чем Тамарино, а по всей голой груди была размазана кровь. Сначала из-за мужниной спины перед Ниной мелькнуло Володино лицо и окровавленная грудь, потом она увидела, как поднимается вверх его рука с длинным кухонным ножом. Вламываясь в прихожую, он издал хриплый звук, похожий на рёв питекантропа, раненого и голодного, рёв, передававший эмоции задолго до возникновения речи, – Тамара громко зарыдала в своём углу, а Генка, никоим образом не готовый к нападению, отступил, и очень вовремя: Володя ещё раз шагнул, споткнулся о задравшийся линолеум и, падая, резко полоснул ножом пустоту перед собой. Вдрабадан пьяный, он всё-таки не упал, а ухитрился схватиться за угол платяного шкафа и остановился, сильно шатаясь.

– Володя! Что за бес в тебя вселился? – предостерегающе заговорила Нина своим самым жёстким «учительским» голосом.

Теперь она выдвинулась вперёд и стояла, таким образом, лицом к лицу с Володей. Она чувствовала, как Генка дрожит всем телом позади неё. Дома она всегда контролировала себя, чтобы, не дай бог, не пуститься командовать и не делать замечания. Главой семьи был Геннадий, который намного лучше справлялся с решением ежедневных бытовых заморочек, а Нине и так-то в тягость была её власть в школе, та упорная сила, что зачастую делала её реакции более жёсткими и злыми, чем хотелось бы.

Её ледяной голос был неизменно эффективен, и теперь он сделал своё дело точно так же, как срабатывал в моменты препирательств с десятиклассниками.

– Дай-ка сюда нож, ты уже достаточно натворил дел этой ночью!

Володя сделал шаг-другой навстречу и остановился; его рука ослабла, нож уже готов был полететь вниз и воткнуться ему в ногу, но тут Нина наклонилась и отняла его. Лишившись ножа, Володя потерял и равновесие и в беспамятстве свалился на Нину, топя её в запахе перегара, пота и гнилой рыбы.

Генка ринулся ей на помощь, стащил грузное тело с её плеч и прислонил Володю к стене.

– Полегче, приятель, полегче.

Но тот разом обессилел и никак не мог выпрямиться: его ноги подкашивались под весом собственного тела, а слёзы ручьём лились из глаз.

– Мама, мамочка, видела бы ты, что они делают с твоим сыном, – плакал он навзрыд.

– Будь человеком, – сказал Гена, – возьми себя в руки, – но Володя рыдал ещё сильнее, укладывая свою седую голову на плечо Геннадия.

Позволив Володе скатиться на пол по возможности мягко, Генка освободил руку и полез во внутренний карман куртки, кинул виноватый взгляд в сторону Нины, опасаясь за разоблачение своего тайника, достал раздавленный шоколадный батончик и вручил его Володе:

– Вот, возьми.

Володя взял батончик, тупо поглядел на него, ничего не соображая, всхлипнул несколько раз, тяжело вздохнул, и принялся машинально срывать обёртку.

* * *

Нина оставила мужчин и повела Тамару в ванную. Включила душ, осторожно смыла кровь с волос и лица подруги, помогла ей переодеться в длинную чистую ночную рубашку и халат, потом взяла початую бутылку водки и продезинфицировала порезы и ушибы.

Выйдя из оцепенения под твёрдой заботливой рукой Нины, Тамара расслабилась и заговорила. Она вспоминала всю длинную историю своих бед, про большую часть которых Нина слышала и прежде: Тамарина взрослая дочка, её надежда, уже много лет назад утонула вместе со своим любовником. Тот был женатым человеком, они сбежали от чужого догляда в деревню и там из бесшабашного отчаяния отправились кататься на лыжах по едва замёрзшему озеру. Таким страшным способом открылась всем их связь – то, что они долго не решались сделать сами. Двойная смерть потрясла его жену и детей, Тамару с мужем. После смерти дочери Тамара пошла работать бухгалтером в саентологическую церковь.

– Мне выставили уровень 0,1 по звуковой шкале, почти как у мертвеца, – повторила Тамара тарабарщину, как бы ещё раз пытаясь убедить Нину в мудрости своего выбора.

Старшие члены церкви помогали ей преодолеть боль, а заодно подбивали оставить мужа, который неприязненно относился к её увлечению саентологией. И что самое ужасное, он постоянно упрекал Тамару, что она якобы потворствовала связи дочери с женатым мужчиной, а значит, виновата и в её смерти. Мужа она бросила и тут же затеяла роман с Володей – пьяницей, но добрым человеком, которого жизнь тоже изрядно потрепала.

Тамара говорила лихорадочно, не обращая внимания на боль от разбитой губы, которую лучше было бы сейчас не беспокоить, говорила взахлёб, точно надеялась получить у Нины одобрение или, на худой конец, понимание и сочувствие. Если бы она была шестнадцатилетней школьницей, Нина посоветовала бы ей сейчас же прекратить жалеть себя и заняться домашним заданием, но что она могла сказать шестидесятилетней, которая «прошла» уже всё на свете?

– А что ты сказала про Володину внучку? Что с ней такое? – спросила Нина.

– Ещё одна беда: Володин сын, ему двадцать три года, его подруга родила, но он считает, что это не его ребёнок. Девочкой надо заниматься, а подруга учится, ей некогда, бедного ребёнка взяли на себя мы, бабушки: мать подруги и я, чередуемся, неделю она, неделю я. Сейчас девочка здесь, спит в комнате за занавеской.

Нина прополоскала полотенце, которым протирала раны, повесила на верёвку над ванной и обернулась, чтобы окончательно исследовать Тамарино лицо и оценить свою работу.

– Смотрится хорошо, – сказала она. – Завтра будет саднить, но на сей раз ни одной сломанной кости.

– Стареем, – вздохнула Тамара. – Видела бы ты, как Володя пытался бросить в меня стул: чуть не свалился – такое сердцебиение началось, пять минут в себя приходил. Через год-другой помрёт от сердечного приступа, и что я тогда делать буду? Даже саентологи отступились – только зря силы на меня тратить.

Нина покачала головой.

– Возможно, тебе одной было бы спокойнее.

– Нет, правда, это надо было видеть: одной рукой держится за сердце, а другой меня колотит. – Нина досадливо поморщилась, а Тамара хихикнула, скривив от боли губы. – Завтра, уверена, придётся вызывать скорую, ему же будет не подняться с постели с давлением выше крыши. Хорошенькая разминка у него сегодня вышла!

* * *

Мужчины сидели на кухне друг против друга за пустым столом, придвинутым к широкому подоконнику, заставленному банками с вареньем, солёными огурцами и помидорами. Грязные тарелки свалены в раковину, мусорное ведро аккуратно заполнено битой посудой. «Похоже, – с удовольствием подумала Нина, – Генка хорошо потрудился, уничтожая следы дебоша».

На Володе была свежая футболка, лицо чистое, тонкие волосы блестели от воды, он курил и стряхивал пепел в пустую консервную банку.

– Не знаю, что бы я делал без вас, – голос Володи дрогнул.

– Ну всё вроде бы? Буря прошла, – сказал Генка, завидев Нину. – Пойдём домой?

Тамара вцепилась в рукав Нининой блузки.

– Может, чаю?

На неё тяжело было смотреть, но и отвернуться было неудобно. Нина вспомнила закрытую дверь Аниной комнаты, которая ждала её дома, и пожала плечами.

– Чаю.

Геннадий набрал воды, чтобы вскипятить, но не нашёл ни одной чистой чашки. Нина открыла кран и приготовилась мыть посуду. Тамара приземлилась на табурет рядом с Володей и, положив голову ему на плечо, стала поглаживать по руке.

– Что бы ты делал, глупый старик, если бы убил меня? Остался бы совсем беспомощный.

– Выпить бы, – сказал Володя.

– Тебе нужно лечь спать, – ответил Гена. – Нам всем надо выпить чаю и ложиться спать. Уже поздно, Аня будет волноваться.

Тамара отвалилась от Володи и выпрямилась.

– Аня? Так у вас сейчас Аня? Почему вы ничего не сказали? Я бы и не втягивала вас в это дело, если бы знала. Что же вы тут делаете? Идите домой!

Но Нина продолжала мыть посуду, а Генка встрепенулся и стал вытирать чашки и блюдца, чтобы налить чай.

– Не нужны мы сейчас Ане, – сказал он. – Мы ничем ей помочь не можем.

– Так у неё и нет семьи до сих пор? И детей? – спросила Тамара и после короткой паузы сама ответила: – Оно, может, и лучше. Меньше страданий. Наверное, привыкла жить самостоятельно. По-моему, она хорошо себя чувствует одна – всегда была такой независимой, даже ребёнком.

Гена объявил, что чай готов, и они с Ниной уселись за стол напротив Тамары и Володи, который беспомощно храпел, свесив голову на грудь. Тамара достала банку крыжовника, и они ели варенье прямо из банки, как в детстве, чтобы не пачкать блюдца, которые Нина только что помыла. Снова открыв глаза, Володя начал плакаться. Теперь он жаловался, как потерял в перестройку тысячи рублей, только-только накопил, чтобы купить автомобиль – ничего сверхъестественного, обычные «жигули» или «Москвич», – как всё это накатило, деньги оказались заморожены в банке, потом просто кончились. Пуф… и обесценились!

Нина не обращала внимания на его причитания. Она думала, что им с Геной пора идти домой и что идти ей не хочется.

Проблемы этих людей были неразрешимы, но давно знакомы, они росли откуда-то из вечного центра боли этого мира, где никогда ничего не могло окончательно разрешиться. Хорошо, хоть сейчас удалось сделать для них что-то полезное.

А Аня не нуждалась в её заботе, она отказывалась от неё и слышать ничего не хотела. И делала она это так, что спорить с ней было невозможно, говорила, что счастлива, что совершенно довольна своей жизнью – убеждала своих родителей, хотя любой дурак видел, что это не так! Жизнь в Штатах изменила её, сделала холодной, чужой, закрытой даже для матери. Когда гостила Аня, Нина чувствовала себя опустошённой, ни на что не способной.

* * *

Надо было идти домой. Снова оказавшись на улице, в холоде, Нина и Гена почувствовали, насколько устали. Инструменты, все ещё торчавшие за поясом, начали беспокоить Геннадия, и он переложил их в карманы куртки. Теперь они шли медленно, тщательно обдумывая каждый шаг на плохо освещённом, занесённом снегом пути. Ночь стала темнее и холоднее, электрические фонари, казалось, светили бледнее. В их доме горело два-три окна, и собственная квартира встретила их тёмным неприветливым ликом. Когда они поднялись по лестнице и отперли двери, в квартире было абсолютно тихо. Ни лучика света не пробивалось из-под Аниной двери. Мальчик, должно быть, ушёл, решила Нина, и не могла удержаться от следующей нелепой мысли: а вдруг Аня ушла вместе с ним!

Пытаясь не издавать звуков, Нина и Гена сняли обувь и куртки, проскользнули в свою комнату и плотно закрыли дверь, будто ничего и не произошло.

Дыра (Пер. М. Платовой)

Взрыв метана запечатал горловину угольной шахты, много шахтёров погибло, в живых осталось семнадцать человек, чудом уцелевших в подземной пазухе. Если съедать по две ложки говяжьей тушёнки и одной галете и выпивать по одному глотку водки в день, эти семнадцать могли бы продержаться шесть недель. Они надеялись, что с ними свяжутся с поверхности, но время шло, а ничего не менялось.

Через три недели в грунте, всего в нескольких шагах от их прибежища, возникла дыра. Она вела вниз, и казалось, была заполнена пригодным для дыхания воздухом, в котором ощущался едва заметный аромат шиповника. Первым «А что если…» сказал малахольный Алекс. Проведя ещё трое суток на угольном ложе, он укрепил верёвочную лестницу у края отверстия и стал спускаться вниз.

– Ого-го! – крикнул он через какое-то время. – Братва, давай сюда! – Потом верёвка ослабла, и больше от него не пришло ни звука.

Несмотря на молчание Алекса, кто-то тут же решил последовать за ним. Один на полусогнутых ногах и с трясущимися руками подобрался к дыре, трижды перекрестился, потом со словами: «За что мне такое наказание, Господи», – ступил на верёвочную лестницу.

– К чертям собачьим, – сказал другой и, как стоял, солдатиком, прыгнул вниз.

Тогда третий, разом проглотил всю свою водку, повалился на землю и кубарем скатился в дыру.

Оставшиеся шахтёры сгрудились в проходе, в растерянности бормоча.

– Беда, что у нас нет вожака, – говорили одни. – Вот Алекс, – говорили иные, – чёртов ублюдок, мог бы быть вожаком. – Кто-то предположил, что землетрясение повлияло на притяжение. Дескать, эта дыра и есть лаз на поверхность. Тогда понятно, откуда взялся воздух, сквозивший из неё.

В отсутствие вожака шахтёры разделились на две группы. Одни решили спускаться, другие – оставаться в убежище и ждать. Члены первой группы хотели разделить припасы, те, кто оставался, ничего отдавать не собирались. Пустились в рукопашную, и тех, кто хотел идти, выкинули в дыру. Два недруга провалились, крепко сцепившись. После их падения все затихли и прислушались: короткую очередь невнятных звуков кто-то сравнил со стрельбой из полуавтоматической винтовки.

– Попкорн жарят, – сострил кто-то ещё.

Один парень сказал:

– Так то шизанутый Алекс смеётся над нами.

Но парня самого посчитали ненормальным, отнесли к дыре и пустили в полёт.

– Ни пуха ни пера, – кричали ему.

А парень летел и смеялся. И затем – никаких стуков, никаких всплесков, щелчков, взрывов, выкриков или визгов – одна тишина. В свете фонарей минералы на стенках дыры искрились всеми цветами радуги. Один за другим шахтёры вернулись в свой приют и выключили лампы.

Итак, их осталось шестеро. Выпили повышенную пайку водки, уселись на краю дыры, свесили ноги. Прекрасный тёплый ветерок щекотал отросшую щетину.

– Однажды я провёл неделю у моря, – сказал один. – Здесь лучше.

– Точно, – откликнулся другой. – Ни тебе жены, ни детей, ни начальников, ни дневной нормы. Отдыхаем, братцы. А то, знаете, как бывает после смерти шахтёра? Три дня выходных, и снова в забой.

Эти шестеро были обычными трудолюбивыми мужиками. Не слишком храбрыми, не слишком трусливыми, не шибко упрямыми и не легковерными. Шахтёры во втором и даже третьем поколении, они едва знали жизнь за пределами своего горного дела. Не особо религиозные или суеверные, хотя с удовольствием отмечали дома христианские праздники и воздерживались от секса перед спуском в забой – секс, как говорится, к беде. Никаких там призраков или вампиров, инопланетян или йети – не было среди них таких, кто верил бы в волшебство, даже, если перед ними в глубине угольной шахты открывается дыра и заполняется кислородом. Одна привычка – терпеть.

– Этот Алекс, – сказал один из них, – всегда считал себя лучше других.

– Ленивый ублюдок, – сказал другой. – Нашёл выход из положения.

– Бывают такие, которым всегда хочется больше, чем у них есть, – сказал третий.

– Слыхали анекдот про парня, у которого тесть работал в той же шахте, только в другую смену, а жёны сидели дома…

Они не прыгнули. Не хотели рисковать. Они и до сих пор там, в километре от поверхности, около волшебной дыры. Только не разговаривают.

Сливки и сахар (Пер. А. Степанова)

В последний раз мама приезжала в США вскоре после начала боёв на Донбассе, а уезжать нужно было как раз через неделю после ужасных событий в Одессе. Ничто не в состоянии убедить её остаться с нами: ни мои уговоры, ни разрастание войны в нашей бывшей стране. Мы с мужем ещё спали, когда к дому подъехало такси. Мама попрощалась с нами и с детьми ещё накануне вечером и не позволила отвезти её в аэропорт. Терпеть не может быть кому-то обузой.

Аэропорт полупустой. Запинаясь и коверкая английские слова, мама проходит предполётные формальности и направляется к выходу на посадку. Ранним утром в зале ожидания открыта лишь одна кофейня. Мама берёт большую чашку кофе и внушительный кусок слоёного яблочного пирога. Буфетчик жестами показывает, что вон у той угловой стойки она может взять молока и сахара. Мама добавляет сливок и сахара в кофе и усаживается за ближайший столик дожидаться, когда пройдут полчаса до рейса в Вену, где ей предстоит пересадка на Одессу.

Она так умаялась, что не может читать, только прихлёбывает кофе и наблюдает за подходящими к угловой стойке людьми. Вот мужчина в деловом костюме берёт со стойки термос с молоком и ни с того ни с сего выливает некоторое количество молока в урну. Потом протирает все поверхности стойки салфеткой, подливает из того же термоса молока себе в чашку с кофе, снова всё протирает, пытается что-то разглядеть в узком горлышке термоса, берёт сахарницу, отсыпает немного сахара в свой кофе, перемешивает, пробует, снова вытряхивает, снова подливает молока, перемешивает, пробует и начинает всё снова. Его широкая спина нависает над стойкой, руки и всё тело выполняют сотни совершенно ненужных движений. Наконец он отрывается от термоса и оглядывает помещение с таким видом, будто только что очнулся от обморока. В смятении, словно заметая следы после совершённого убийства, он подхватывает кофе и багаж и стремительно удаляется. Подходит женщина. Она выливает половину кофе из чашки в урну и доливает до краёв молока. За ней следует худая, словно окостеневшая дама лет шестидесяти с жёлтой сумочкой через плечо с двумя бумажными стаканчиками в руках. Движения её экономные и скупые, размеренные. Дама вытаскивает из сумочки чайное ситечко, аккуратно вскрывает чайный пакетик и высыпает в ситечко небольшую часть содержимого; даёт чаю завариться и перемещает ситечко во второй стаканчик. Мама угадывает, в чём тут дело: дама попросила в кафе кипятка, за который не надо платить, а теперь, наверное, ещё воспользуется бесплатным молоком и сахаром. И действительно, как только очередной посетитель отставляет термос с молоком, она подхватывает его и щедро подливает молока в оба стаканчика. Потом добавляет сахара, попутно сунув себе в карман несколько пакетиков с сахарозаменителем, – и направляется к столику, где её ожидает подруга, стерегущая багаж.

Мама приезжает в Америку почти ежегодно в течение двух десятилетий. Её уже ничем не удивить, но она не может сдержать неприязнь к тому, что видит. Ну почему в самой богатой стране мира люди так мелочны? Она подмечает такого рода случаи и, когда я звоню ей, чтобы убедиться в её благополучном возвращении домой, перечисляет их как аргументы против моей новой родины.

Я пытаюсь что-то объяснить, но голос в телефонной трубке остаётся металлическим:

– Что видела – то видела, – отвечает она.

У нас она гостит обычно месяц-другой: убирает дом, готовит, читает Пушкина внукам, которые давно уже оставили все попытки борьбы с классиком. Всякий раз, раньше или позже, мама укладывает свои вещи и отправляется в аэропорт, чтобы вернуться домой.

– Стрельба? Да нет, всё тихо, – отвечает она на мои вопросы. – Соседка в моё отсутствие посадила у меня на балконе помидоры, так они уже мне по колено, представляешь? А в субботу мы с подругами собираемся на пляж.

Диагноз (Пер. М. Платовой)

С самого начала Филипп показался мне глупым недорослем. Звучит обидно? А что ещё можно сказать о тринадцатилетнем подростке, который не знает, какие страны воевали во Второй мировой войне и который абсолютно незнаком с правилами поведения за столом? По еврейской традиции мальчики достигают в этом возрасте совершеннолетия, и я не вижу никакого смысла потакать Филиппу и дальше – его и так достаточно баловали. Он уже взрослый человек и должен отвечать за своё поведение!

Обращаюсь к вам за советом, потому что мои попытки достучаться до Филиппа потерпели неудачу. Он настолько невежественен, что, кажется, не осознаёт, как отягощает жизнь своему отцу. Представьте, во время нашей свадьбы, когда он сидел перед полным собранием родных и друзей, ему ни разу не пришло в голову воспользоваться ножом! Сколько бы я ни напоминала ему, что в приличной компании надо прикрывать рот, когда хочешь чихнуть или кашлянуть, он пропускает мои слова мимо ушей. Мне нужна профессиональная помощь в этом вопросе; я чувствую, мои замечания на него никак не действуют.

Хочу, чтобы вы знали, муж мой мог бы служить образцом для подражания хоть при дворе английской королевы. Как-никак Йен – преподаватель лингвистики в знаменитом университете. У него колоссальная эрудиция, он говорит на многих европейских языках, в том числе на русском. Из-за своей страсти к языкам, истории и культуре он целое лето провёл в России, откуда я родом. Тогда-то мы и встретились, а год спустя поженились. Нет, мой муж ничего не мог поделать с Филиппом, недостаток воспитания сына целиком лежит на его бывшей жене. Упаси меня бог подозревать, что она не исполнила своего долга намеренно, из желания досадить Йену; скорее всего, потакая прихотям Филиппа, она и не заметила, каким неотёсанным он вырос.

Надеюсь, наша с Йеном взаимная любовь переживёт банальные разногласия. Тем не менее поступки Филиппа то и дело испытывают пределы моего терпения. Месяц назад Филипп переехал в наш новый дом. По соглашению об опёке между Йеном и его бывшей женой Филипп должен жить по полгода с каждым из родителей. К его приезду мы обставили отдельную комнату, но он захотел жить в спальне, которая, как я надеюсь, станет детской для нашего новорождённого. Я взяла на себя труд – да-да, я рассматриваю это как свою обязанность – обеспечить домашний уют сыну Йена. Я готовлю, стираю одежду, прибираюсь в его комнате. Отвожу к друзьям всякий раз, когда его приглашают на пикник. Всё, что я прошу взамен, – соблюдать правила приличия, которые любой воспитанный европейский мальчик к тринадцати годам отлично знает. Например, прошу снимать, входя с улицы, обувь. Я настаиваю на том, чтобы он не швырял одежду на пол, а аккуратно вешал в шкаф, который стоит в его комнате.

Поскольку его школа не способна привить ему навыки, необходимые для всестороннего образования, мне приходится и тут помогать ему. К хоккейным тренировкам я добавила более интеллектуальные занятия. Записала в книжный клуб для подростков в местной библиотеке, нашла танцевальные курсы в муниципальном общественном центре, готова тратить собственное время, чтобы хоть раз в неделю водить его в театр, оперу или филармонию. Книгам он предпочитает телевизор, так что мне пришлось позволить ему смотреть программы по истории вместо дополнительного чтения.

Неужели я должна терпеть хамские выражения, которые я регулярно слышу от Филиппа? Нет уж, увольте! Никогда раньше я не слышала подобного «красноречия», за что мы должны сказать спасибо телевидению. Ах, если бы кто-то потрудился с раннего детства направлять Филиппа, развивать его интеллект, расширять горизонты! Иногда я не могу удержаться от мысли, что бывшая жена Йена намеренно воспитывала из него варвара.

Подумать только, я, школьный учитель с десятилетним стажем работы (в России мне доводилось сталкиваться с детьми из очень неблагополучных семей), теперь неспособна справиться с сыном своего мужа! Все мои ученики, независимо от их уровня развития, знали одну вещь: они обязаны относиться ко мне с уважением и беспрекословно выполнять все мои требования. У Филиппа такое понятия, как уважение, вообще отсутствует. Я спросила его однажды, как он понимает уважение, и он ответил: «Делать своё дело, независимо от того, что тебе говорят другие!» Глубина его невежества не перестаёт меня поражать.

Я исчерпала свои педагогические методы, но, прежде чем решиться на крайние шаги (мы с Йеном обсуждаем вариант школы-интерната), обращаюсь к вам за советом. Я знаю, что в Америке есть свои методы общения с подростками. Возможно, у вас найдутся приёмы, которые заставят Филиппа вести себя как подобает. Я готова на любые меры.

Паскаль (Пер. М. Платовой)

На этот раз Паскаль сделал всё возможное и невозможное, лишь бы избежать изменений в своей жизни, после того как пройдут два года его ссылки и он вернётся в Америку. И вот когда наконец он снова появился в Сан-Франциско, ему и впрямь удалось восстановить практически всё, что он оставил: работу дизайнером в рекламном агентстве, квартиру над баром на углу Тендерлойн, серую кошку, которая жила в этой квартире сама по себе и охотилась за мышами, машину со сломанным кондиционером и вмятиной с пассажирской стороны, даже номер сотового телефона. Теперь очередь была за бывшей подругой.

Разрыв с подругой, затяжной и болезненный, и стал причиной тому, что Паскаль проворонил срок продления своей рабочей визы. Его начальница страшно злилась: она предлагала Паскалю помочь сделать грин-карту, а вместо этого он влип, да так, что пришлось покинуть страну. Если бы ещё у него оставалась возможность вернуться на родину! Но когда из постсоветской Армении он отправился поступать в университет в Штаты, его родители с сестрой переселились в Нидерланды; поэтому, потеряв вид на жительство в Америке, он волей-неволей вынужден был уехать к ним, учить голландский и жить с ними в одной квартире, как когда-то подростком. Родители, естественно, отказывались брать с него деньги за жильё, зато охотно нагружали домашней работой.

Вернувшись в Сан-Франциско, Паскаль в первые же две недели постарался отыскать своих старых приятелей. У всех были какие-то перемены: новые дома, младенцы, гибридные машины, и все задавали ему одни и те же вопросы:

– Ты вернулся в старую квартиру? В ту же самую?

– Я позвонил владельцу, и оказалось, что помещение только что освободилось. Квартира не такая и большая, сам знаешь. И жутко воняет пивом.

– А сотовый?

– Что сотовый? Платил по контракту, и всё.

– Хотя не имел возможности пользоваться?

– Я ведь знал, что вернусь. У моих клиентов есть этот номер, очень удобно.

– А автомобиль?

– У меня дядя в Лос-Анджелесе – владелец гаража, я забрал машину в прошлые выходные.

Дядя был самым близким родственником Паскаля в Америке. В самом начале, приехав из Еревана и поступив в университет, Паскаль квартировал в семье дяди, делил общую спальню с младшим из кузенов. Позже, после переезда в Сан-Франциско, приезжал на длинные выходные, семейные торжества. Иногда прилетал на ответственные матчи «Доджерс», местной бейсбольной команды. Всякий раз, когда он простужался, тётя отправляла ему по почте банку с мёдом и домашнее печенье, и он долго потом хранил его в холодильнике. Но теперь его двоюродные братья рассеялись по стране, а тётя с дядей продали старый дом и купили себе кондо в городке Таузенд Оакс. Паскаль провел у них ночь в пустой с белыми стенами гостевой комнате и утром, забрав машину, вернулся в Сан-Франциско.

– Рад, что вернулся? – спросила Паскаля его бывшая девушка. Келли и её бойфренд Райан встретились с ним в вегетарианском ресторане суши, чтобы отметить его возвращение.

Видеть Келли с другим мужчиной было очень больно, но не попытаться увидеть её оказалось просто невозможно. Когда самолёт из Амстердама приземлился в Сан-Франциско, и значок роуминга испарился с экрана мобильника, Паскаль тут же набрал её номер. Голос Келли по телефону звучал весело, она сказала, что скучала, и пригласила на обед в своё новое жилище, даже пообещала сделать лазанью со шпинатом и артишоками – любимое блюдо Паскаля. Это предложение повергло Паскаля в тоску. Именно так он и воображал своё возвращение из Голландии, но в присутствии Райана нормально общаться было бы невозможно, и он обрадовался, когда она перезвонила и договорилась о встрече в ресторане.

Паскаль пришёл в ресторан вовремя, и это оказалось ошибкой, потому что в Сан-Франциско обычным делом было опаздывать на полчаса. Он сидел у окна за уютным столиком на четверых и потягивал саке из квадратной чашечки. В понедельник ресторан пустовал. Когда Келли и Райан наконец появились, Паскаль с трудом узнал их: Райана он и прежде-то видел всего несколько раз, но Келли, его Келли, – её совершенно было не узнать! Казалось бы, и волосы окрашены в тот же рыжий цвет, и сама она, всё такая же полненькая, одета в свитер своего любимого фасона с глубоким вырезом, – в общем, он не смог бы указать на какие-то явные изменения, но они бесспорно были.

– У тебя новые очки?

– Что?

– Ты как-то изменилась, – сказал Паскаль. – У тебя новые очки?

Келли тронула очки и на минутку задумалась.

– Да? Очень может быть.

Опять Паскаль выдержал привычный набор вопросов:

– Ты вернулся на старую работу? И в старую квартиру? В ту самую? Невероятно! И тот же номер мобильника? И та же машина?

– Даже кошка вернулась, – сказал Паскаль. – Соседи приютили её, она им мышей ловила, но как только увидела меня, сразу пришла на старое место.

– Как поживают твои дядя и тетя? – спросила Келли. Она несколько раз бывала с Паскалем в Лос-Анджелесе на каникулах, посетила пару игр «Доджерс» и обедала с его родными, но Паскаль так и не понял, по-настоящему она интересовалась их судьбой или спросила из вежливости. Он вспомнил, сколько проблем в их отношениях возникало от того, что он не понимал, искренна ли с ним Келли. Он никак не мог избавиться от ощущения, что она постоянно чего-то недоговаривает.

– Ты, наверное, добрый человек, – дружелюбно отозвался Райан. – Кошки, говорят, очень проницательны.

Паскаль ощутил прилив бешеной ненависти. Райан, с его выгоревшими на солнце волосами и открытой улыбкой на красивом загорелом лице, излучал радость от полноты душевного равновесия. Он производил впечатление типичного калифорнийца. В него легко было влюбиться. Недаром Паскаль безумно ревновал к нему ещё тогда, когда Келли только познакомила их, и надо же, она уверяла Паскаля, что между ней и Райаном никаких отношений не было. Теперь ревность, затопившая всё вокруг, заставляла Паскаля с новой остротой почувствовать себя неудачником: если Райан своим присутствием в жизни Келли вносил ощущение уверенности, стабильности, то от Паскаля исходил дух вечной неудовлетворённости.

Возможно, оттого что Паскаль ненавидел Райана, говорить с ним было гораздо проще, чем с Келли. Каждый раз, когда Паскаль бросал на неё взгляд, он пытался поймать изменения в её внешности: кажется, в уголках глаз появились морщинки, лицо чуть-чуть пополнело, а на губах то и дело играла улыбка.

Подошёл официант, и хотя Паскаль изучал меню добрых полчаса, он так и не определился. Райан и Келли первыми сделали заказ, а он тупо его скопировал, попросив третью порцию суши из огурцов и грибов шиитаке. Пока официант записывал чай и мисо-суп, Паскаль вспомнил, что очень проголодался, и, передумав, попросил вместо огурцов чашку гречневой лапши и салат с морскими водорослями.

– Так ты действительно счастлив, что вернулся? – спросила Келли, когда официант отошёл.

– А куда ему деваться! Я хочу сказать, что он всё вернул в своей жизни так, словно никуда и не уезжал. – Райан поднял чашку. – Поздравляю, старик!

Паскаль нехотя повторил его жест и, когда они поставили чашки на стол, неожиданно для себя выпалил:

– Знаешь, я подумываю о том, чтобы вернуться в Голландию.

– Не понял…

– Гаага – крутой город, там можно встретить людей со всех континентов, и они умеют славно повеселиться. Выходные у них начинаются в четверг вечером, бары никогда не закрываются. Представляете, в свои выходные мне удалось объездить всю Европу.

Саке радостно будоражило мысли Паскаля, и воспоминания о тоскливых ночных клубах, полупустых барах с экранами спутникового телевидения, где время от времени он смотрел бейсбол, и долгих-долгих выходных, когда он не знал, куда себя деть, быстро улетучивались из головы. И впрямь Гаага не казалась ему сейчас холодной и безликой, – здесь, в Америке, она представлялась экзотическим шикарным местом, поводом для хвастовства. Конечно, у него были кое-какие проблемы, как не быть: ну например, он никого там не понимал, даже когда говорили по-английски – ну и что? – выучил бы со временем голландский; нужды нет, что ему полгода потребовалось, чтобы найти себе работу – подумаешь! – нашёл же он её в конце концов и отработал полтора года в рекламном агентстве, и делал в точности то самое, чем занимался в Сан-Франциско. А живя с родителями, он экономил на расходах – и чего плохого, скажите на милость, что по выходным он таскался с матерью по магазинам или сопровождал сестру в лыжных походах с компанией её друзей? Всё это не так и страшно.

Вслух он произнёс:

– И знаете, я стал как-то лучше понимать родителей, и с младшей сестрой оказалось много общего: она учится в университете, и я тоже подумываю продолжить образование – я знаю теперь четыре языка, если считать армянский и русский.

– Но ты так хорошо всё устроил, чтобы снова жить здесь, в Штатах! – запротестовал Райан. – Не могу представить, что ты способен всё это бросить. Келли, скажи ему, это же сумасшествие!

– Не переживай, Паски, – сказала Келли. – Ты только что вернулся, надо начинать всё сначала, и ты растерялся – потерпи немного, заведёшь себе новых друзей, и всё будет классно!

Подошли два официанта с едой, и пока они разгружали подносы, Паскаль обнаружил, что блюда, которые он просил взамен, дали как дополнение, и он получил и лапшу, и суши.

– Я же сказал, не надо этого, – проговорил он, указывая на тарелку с суши. Официант-японец ничего не понял и хотел забрать весь поднос вместе с заказом Келли и Райана.

– Нет, нет! – Паскаль замахал руками. – Нет, я имел в виду не это… – А, чёрт, неважно, оставьте. Оставьте всё.

Официанты пожали плечами и разгрузили подносы, с трудом поместив на столе тарелки.

– Всё в порядке? – спросила Келли, когда они ушли.

Паскаль смотрел на Райана и Келли, которые сидели напротив него, касаясь друг друга плечами. Его подташнивало, и он не знал, что сказать.

Канареечный цвет (Пер. А. Степанова)

Сидя рядом с Эдиком в дешёвом баре на Манхэттене, Памела волнуется, как юная девушка на первом свидании. Они не виделись несколько лет. Высокий воротник блузки поднят и скрывает красные пятна на груди и шее, хотя Эдик при таком освещении всё равно ничего не разглядит. Бармен ставит напитки возле лежащей на стойке папки с документами о разводе. Эдик настолько нетрезв, что когда Памела зашла в бар, он её не узнал. Он слезает со стула и скрывается под стойкой, чтобы завязать шнурок. Памела украдкой бросает взгляд в зеркало за рядами бутылок и заправляет за ухо выбившуюся платиновую прядь. Неужели жить с Эдиком было действительно ужасно?

Время его не пощадило, заключает Памела, рассматривая сверху большую седую голову. Знакомая приземистая фигура, горбатый нос, низкий скошенный лоб. Похоже, с годами он стал спускаться вниз по эволюционной лестнице. Пока они жили вместе, Памела учила его, как надо одеваться. Клетчатая рубаха не подходит к клетчатым брюкам, а неоновые цвета – ядовиты, если речь идёт о еде и одежде. Теперь ему пришлось бы пройти курс обучения заново. Достаточно взглянуть на его спортивную куртку: кажется, тяга к узору в клеточку коренится в каких-то потаённых глубинах русской души. А рубашка такого же канареечного цвета, что был у машины, которую он выиграл в лотерею после их свадьбы. Машине этот цвет шёл куда больше.

Мужчина, за которого Памела собирается выйти замуж на этот раз, – полная противоположность Эдику: высокий, подтянутый, человек XXI века. Впрочем, в Эдике, несомненно, есть что-то привлекательное. Мускусный запах его одеколона приводит её в возбуждение.

– Я всё ещё рассказываю друзьям про тебя, – говорит Эдик, вылезая из-под стойки.

Как ни в чём не бывало кладёт руку Памеле на колено и наклоняется к ней. В бумаги, которые она просит его подписать, он даже не заглянул.

– Зову тебя «моё Помело»[6], – доверительно шепчет ей на ухо, обдавая ржаво-сладким ароматом коньяка. И, откинувшись, разражается громким хохотом. – Помело, – объясняет он, – по-русски значит «метла».

Двадцать лет назад Эдика занесло в Нью-Йорк вместе с другими осколками Советской империи. Несколько месяцев он провалялся на диване перед телевизором: учил, якобы, английский. Памела тогда выбралась на выходные в Нью-Йорк из Саратога-Спрингс, где у неё была успешная адвокатская практика, и встретила Эдика на вечеринке в Гринвич-Виллидже. Говорили, что у себя в Москве он считался интеллектуалом, даже диссидентом. В тот вечер Эдик больше помалкивал, налегал на напитки и норовил кого-нибудь полапать. Он не имел ни малейшего представления о личном пространстве и не мог поговорить с женщиной без того, чтобы не брызгать слюной ей в лицо и в ложбинку между грудями. Памела была польщена, когда он остановил свой выбор на ней и позволил отвести себя в её гостиничный номер.

– Да ты, я смотрю, не ешь ничего, – говорит Эдик, ущипнув её за бедро через юбку. – Кожа да кости.

Памела теребит воротник блузки. Для своих пятидесяти она выглядит отлично, прекрасно знает об этом и не собирается поддаваться на провокации.

– Знаешь анекдот? – продолжает Эдик. – Мужик спрашивает приятеля: «Ну как семейная жизнь, Фред?» – Он выдерживает театральную паузу, словно ждёт, что Памела догадается о продолжении. Памела только вскидывает брови. – «Да не очень, отвечает второй мужик. Жена подаёт на развод, потому что я не подхожу в тон к занавескам в гостиной».

Эдик откидывает голову и демонстративно хохочет, давая понять, что Памеле придётся принять анекдот на свой счёт.

– Ты не думай, Пэм, – говорит он, – я бы тебя живо взял к себе, но у меня там уже есть одна крошка. А два повара на одной кухне – многовато будет.

Вскоре после расставания с Памелой Эдик съехался с тридцатилетней женщиной, и та родила от него ребёнка. Глядя теперь на его рябое лицо, дряблую кожу на щеках и шее, всклокоченную седую шерсть, которая выбивается из распахнутого воротника жёлтой рубашки, Памела никак не может поверить, что он отец маленького ребёнка. Можно ли представить себе Эдика настолько трезвым, чтобы ему доверили коляску с младенцем хоть на пять минут? Легче, пожалуй, представить его в кухонном фартуке за плитой.

– Эдди, а сколько тебе уже? Шестьдесят? Шестьдесят пять?

– Я, как говорится, мужчина в самом расцвете лет. – Он выпрямляется на стуле и подтягивает свой дряблый живот, но тут же скрючивается от кашля. Когда дыхание восстанавливается, он снова выпрямляется и становится видно, как от напряжения у него на лбу выступил пот. Эдик поднимает пустую стопку, чтобы подозвать официанта, и со стуком опускает её на стойку бара. – Самое счастливое время в моей жизни!

Долгий летний вечер только начинается, и в баре почти никого нет. Несколько завсегдатаев тихо выпивают по углам. На бармене, которого Эдик зовёт Алекс, футболка с надписью «Бармен – аптекарь с ограниченным ассортиментом лекарств». Алекс наполняет рюмки ловко и без лишних вопросов. Памеле известно, что Эдик заправляет своим строительным бизнесом из офиса, расположенного в этом же здании, над баром. Они с Алексом старые приятели. Бутылка коньяка открыта, и Алекс пополняет рюмку Эдика. Потом спрашивает Памелу:

– Что-нибудь ещё?

Памела отпила всего несколько глотков вина, но уже чувствует сухость во рту.

– Стакан воды, пожалуйста.

Эдик одним махом, словно на спор, осушает очередную порцию, а потом вновь наклоняется к Памеле и кладёт ей руки на плечи.

– И что ты с собой делаешь, красотка? – говорит он. – Знаешь, как отличить адвоката, который врёт?

Когда они были женаты, Памеле не раз приходилось наблюдать, как Эдик, вылакав в одиночку бутылку водки, идёт прямо, не качаясь. С годами он, похоже, утратил квалификацию. Он склоняется к ней и дышит на неё перегаром.

– Ты зачем меня хотела видеть? – горячо шепчет он ей на ухо. – Машину хочешь вернуть? Или так соскучилась, что стало невтерпёж? Я всегда к твоим услугам, красавица.

Щетина на его плохо выбритом лице щекочет ей щеку, и Памела вдруг вспоминает – с отвращением и удовольствием, – что Эдик может и укусить. По-видимому, что-то в её психике склонно к саморазрушению, раз её по-прежнему тянет к этому нелепому человеку.

– Эдди, – говорит она, – подпиши бумаги о разводе.

И пододвигает ему лежащую на барной стойке папочку.

Эдик не обращает внимания на её просьбу и пытается дотянуться до блюдечка с орешками, которое стоит на стойке за её плечом.

– Ты всегда плохо готовила, – говорит он. – Макароны с сыром, горелые по-памельски. Можно есть, а можно использовать как пресс-папье.

Были времена, когда густой, хрипловатый баритон Эдика неотразимо действовал на Памелу. Когда они познакомились, Эдик знал по-английски только «Я тебя люблю» и «Хочу трахнуть твою киску». Эти выражения он выучил, когда смотрел, лёжа на диване, мыльные оперы и порнуху. Слухи о его интеллектуальном прошлом оказались сильно преувеличены: в Москве он был театральным актёром. Однажды даже прославился, когда неправильно произнёс слова в своей роли, и все приняли их за выпад против советской власти.

Что же такого ужасного было в его жизни, если он всё бросил и уехал в Америку заниматься строительным бизнесом и напиваться каждый вечер до бесчувствия? Когда Памела спрашивала об этом друзей Эдика, они дружно всплескивали руками: «Да ты просто не представляешь, каково жить в России!» Разумеется, не представляла.

Позади них слышится какой-то шум. В бар забрёл бродяжка с букетом роз, и теперь его выпроваживают. Эдик слезает с высокого стула и, одной рукой держась за него, другой достаёт бумажник.

– Давай сюда всё! – кричит он бродяге.

Бармен Алекс недовольно кривится, но не решается ничего сказать.

Эдик со страшным шумом пробирается сквозь лабиринт столов и стульев. Памела замечает: походка у её бывшего мужа стариковская, он сильно сутулится, возможно, страдает артритом. Нового, будущего мужа она повстречала на занятиях йогой. Эндрю младше её на несколько лет, он легко встаёт в полный мостик. У Эдика, насколько известно Памеле, с тех пор как его бросила подруга c дочкой, было уже два инфаркта.

Эдик возвращается к стойке с букетом роз – увядших и сломанных – и бросает его на колени Памеле.

– С таким скучным лицом, денег тебе никто не даст! Вот, на рассаду.

И чуть не валится на неё поверх роз.

Шипы колются через юбку. Эдик пытается снова забраться назад на барный стул, но, обнаружив, что не в силах оторваться от земли, остаётся стоять, опершись для равновесия о голые колени Памелы, буквально тонущие в складках его брюха. По идее, ей должно быть противно. Она хочет его оттолкнуть, однако Эдик тяжёл, да ещё вцепился ей в лодыжки, и у Памелы ровно ничего не получается. Она оглядывает бар в поисках помощи, но Алекс куда-то отлучился.

– Послушай, Эдди, – говорит Памела, тяжело дыша, – мой адвокат всё уже заполнил. Она стучит пальцем по лежащим перед ней бумагам. – Нам с тобой незачем ссориться. Возьми папку, отнеси к нотариусу и подпиши.

– Адвокату нужен ещё один адвокат, надо же! Что ж ты за адвокат такой говённый?

Эдик отрывается от неё, и половина роз падает на пол. Он раскачивается, стоя перед ней, наконец находит точку опоры: облокачивается о стойку.

– Отдай мою машину!

– Какую ещё машину?

– Я её выиграл, слышишь? Честно, без обмана!

Эдик пытается показать, что он разгневан, но не попадает кулаком по стойке бара, а только сильно ударяется об неё запястьем. От боли он ругается и пинает стойку ногой.

– Ты имеешь в виду «Камаро»? Ну не смеши меня, пожалуйста!

– Это моя машина! – орёт Эдик. – Я её выиграл!

Памеле всегда казалось, что канареечного цвета машина послужила началом конца их отношений. Как-то раз, в самом начале их совместной жизни, они попали на деревенскую ярмарку. Там, слопав яблочный пирог, выпив сидру и выиграв для Памелы здоровенного плюшевого медведя набрасыванием колец на бутылки из-под кока-колы, Эдик приобрёл лотерейный билет на розыгрыш «Шевроле Камаро» 1969 года выпуска. Памеле нравилось видеть, с каким энтузиазмом её муж принимает участие в чисто американском шоу. Ей самой эти игры казались инфантильными, но Эдик, похоже, их обожал. Хороший знак, думалось Памеле, возможно он станет преданным гражданином. Как вдруг он и впрямь выиграл машину, и немедленно встал вопрос: а что ей, Памеле, с этой машиной делать? Эдик ни разу в жизни не садился за руль, а Памеле она не нужна: её вполне устраивала собственная «мазда». Не говоря уже про этот жуткий канареечный цвет…

Памела собирает оставшиеся на коленях розы и кладёт их на стойку возле бармена. Потом крепко пожимает ушибленную руку Эдика.

– Эдди, у меня нет этой машины. Я давно её продала. Пожалуйста, сосредоточься. Ты подпишешь бумаги? Или придётся прибегнуть к более жёстким мерам?

Эдик смотрит на неё исподлобья и вырывает руку.

– Продала? Да как ты могла?!

На лице его – неподдельное разочарование и обида. Памела хочет напомнить Эдику о бесконечной череде его русских приятелей, день за днём проходивших через её дом. Они покупали алкоголь на её деньги, напивались и тянули какие-то сентиментальные песни, которых она не понимала, а они не собирались объяснять. Когда гости уезжали, Памела не досчитывалась чего-нибудь из украшений и столового серебра или же её банковский счёт сокращался на несколько сотен долларов. Эдик, разумеется, считал, что деньги – вода, которую нельзя жалеть для других. «Если тебя кто-то обокрал, значит, ему эти вещи нужнее», – рассуждал он.

Последней каплей, разрушившей их брак, стало поразительное по своей банальности событие. Как-то раз Памела приехала домой и обнаружила в постели у мужа грудастую кассиршу из бакалейной лавочки с их же улицы. Ну и кто осудит её за то, что она велела Эдику убираться к чёртовой матери?

– Почему же ты не продала её мне? – спрашивает Эдик. – Я бы купил. Эта машина – символ всех моих надежд!

Памела поворачивается к нему спиной, чтобы уйти, и слышит, как бумаги с шелестом падают на пол, а следом раздаётся такой звук, словно ломают мебель. Она продолжает идти, не оборачиваясь.

– Вы в порядке? – слышит она голос бармена. – Как вы себя чувствуете?

Памела уже толкнула дверь, чтобы выйти на улицу, но тут раздаётся глухой стук: на пол падает тяжёлое тело.

Она делает глубокий вдох и оборачивается. Эдик, в нелепой жёлтой рубашке и клетчатой спортивной куртке, сидит на полу и рыдает как маленький. Вокруг – между двумя барными стульями и под ними – разбросаны бракоразводные документы. Алекс, перегнувшись через стойку, протягивает Эдику стакан воды.

Эдик видит, что Памела возвращается, и пытается взять себя в руки, но к горлу тут же подступает новый приступ рыданий.

– Как ты могла?.. – бормочет он.

Памела берёт у Алекса стакан воды.

– Как ты могла продать мою машину? Что я теперь буду делать?

Памела представляет, как перед Эдиком стоит сердобольная женщина, гладит его по голове и нежно, как ребёнку, говорит: «Ну-ну, хватит». Но Памела вовсе не собиралась стать ему матерью. Он заставил её прочувствовать за короткий срок столько, сколько она не пережила за годы, и он ещё требует жалости! Медленно и расчётливо, хотя и не без дрожи в руке, Памела выливает стакан воды на голову Эдику.

– Как ты могла? Как ты могла…

Памела бросает пустой стакан ему на колени и уходит, с такой силой толкнув дверь бара, что та ещё долго раскачивается взад-вперёд.

Иди, Ада, не останавливайся! (Пер. А. Степанова)

Мы видим её в восемь тридцать пять утра по дороге в школу. Высокая девочка с каштановыми волосами. Это Ада. Вот она выходит из дверей своего дома – в самый раз, чтобы успеть. Холодный северо-западный ветер срывает и кидает ей в лицо лепестки вишен, кружит прошлогодние листья, поднимая их в просвет серого, вязкого неба между двумя многоквартирными домами. Сосед заводит машину: мотор запускается, глохнет, снова урчит и наконец заводится. Обдав выхлопными газами всю округу, соседская машина отъезжает. Аде хочется юркнуть обратно – домой.

В дверях стоит мама: она в пижаме, сверху накинут халат.

– Ну давай! – говорит она на их языке – том, на котором говорят только она и Ада, чужом в этой стране.

Чуть подтолкнув дочку в знак напутствия, мама говорит:

– Меня не будет дома, когда ты вернёшься. Пообедай в школе.

Проследив, как Ада спустится по ступеням, мама заходит внутрь. Снаружи дверь их дома – точнее, дверь половины двухквартирного дома с отдельным входом – выглядит точь-в-точь, как соседская и как все остальные двери в этом районе: дверное полотно из чёрного ДСП и «рыбий глазок», неотступно следящий за Адой, пока она не повернёт за угол.

До школы ровно шестьсот семьдесят шесть шагов. Прямая дорожка ведёт мимо детского сада и игровой площадки, мимо расположенного через дорогу центра по уходу за больными, страдающими болезнью Альцгеймера, и далее мимо церкви и кладбища с его высокими, подточенными временем каменными крестами. За церковью открывается спортивная площадка, а потом и сама школа – солидное каменное здание, возле которого собираются сотни школьниц-католичек в одинаковой форме. У Ады тяжёлый рюкзак, он оттягивает ей плечи. Мир устроен по определённым законам, и сила вещей подталкивает Аду по направлению к школе. Нет, сегодня земля не разверзнется, чтобы поглотить девочку. За живой изгородью справа не взорвётся бомба. Во всей округе нет ни одной подозрительной машины, ни одного похитителя детей, от которого надо убегать и прятаться. Чуда ждать не приходится: Мэри Поппинс не прилетит сюда на своём зонтике. Ничто не помешает Аде дойти до школы – сегодня, завтра и каждое утро, вплоть до летних каникул. Горькая истина состоит в том, что это самый обычный день в самом обычном американском пригороде, и Ада, хотя она и не отсюда родом, – самая обычная девочка, с которой случаются только обычные заурядные вещи. У неё долгая жизнь впереди, этот поход в школу – только вступление.

В детском саду, мимо которого пролегает путь Ады, жизнь уже вовсю кипит. Подъезжают машины, родители высаживают детей, берут их за руку и доводят до дверей приземистого жёлтого здания, разрисованного забавными слонами и жирафами. В детском саду, куда Ада ходила когда-то давно, далеко за морем, на другом конце земного шара – там было мало весёлого. Здесь детишки, все как один ясноглазые и смешливые. «Смотри, вон твои подружки», – показывает рыжеволосая мамаша своей рыжеволосой дочке, и та, забыв о маме, бежит к детям, водящим хоровод на влажной после дождя площадке. Мать с улыбкой смотрит ей вслед. Было бы легче, если бы Аду отводила в школу мама. Не было бы нужды притворяться, будто Ада идёт в школу по доброй воле. Нельзя было бы и подумать о том, чтобы увильнуть. Аде разрешают ходить в школу одной, потому что в свои двенадцать с половиной лет она считается достаточно большой, чтобы добраться туда самостоятельно, – и, разумеется, она доберётся.

Впереди долгий-долгий день. При одной мысли о промозглой школьной столовой у Ады всё внутри переворачивается, и утренняя овсянка просится наружу. Идти дальше невмоготу, но нет и сил остановиться. Ада поворачивается лицом к ветру. У неё милое детское личико, но ребяческая припухлость щёк уже исчезает. Удлиняются кости, лицо приобретает точные очертания. Ей ещё расти и расти. Её широко посаженные глаза вполне могут поменять цвет, например, из обычных карих стать зелёными или голубыми. Хорошо бы! – мечтает Ада. Будь у неё зелёные глаза, дальше в жизни было бы гораздо проще. Ада воображает себя принцессой на страницах глянцевых журналов. Фантазии разгораются – и исчезают, их сменяют воспоминания о тех краях, откуда приехали Ада с мамой. Вспоминаются нагие осины, тонущие в грязи. Грязь плотная, маслянистая, она жадно хлюпает, когда делаешь шаг, забирается под ногти, а когда высыхает, становится такой твёрдой, что приходится отскребать ножом.

Теперь ногти у Ады идеально чистые. Вот только лямки рюкзака немилосердно впиваются в плечи.

Через дорогу показывается большое каменное здание с башенками. Ада слышала, что тут живут разучившиеся ходить и говорить старики, медсёстры ухаживают за ними, а врачи исследуют течение их болезни. Все окна и двери закрыты, дом похож на крепость, окружённую высокой живой изгородью. Пациенты внутри, но позже выведут прогуляться по лужайке перед домом тех, кто ещё может ходить. Больные сгорблены, ступают неуверенно. Поддерживаемые медсёстрами, двигаются они медленно и угрюмо смотрят перед собой. Выглядят все чистыми и ухоженными, но Ада знает, что сбежать из этой крепости невозможно.

– А что если бы им захотелось жить дома? – спросила как-то Ада у мамы.

– Одни они не смогут, – ответила мама.

– Ну а если?

– Эти люди уже ничего больше не хотят.

Ада отлично знает, чего она хочет, но ей от этого не легче. Она делает очередной шаг. Останавливаться нельзя. Останавливаться нельзя.

Впереди перекрёсток, девочки в одинаковой форме – юбка из синей шотландки и синий свитер – сходятся сюда из окрестных улиц. Юбка Ады, перешитая из юбки чужой старшей девочки, доходит ей до самых лодыжек. Свитер висит, как тога, а под ним бежевая футболка. Все три форменные белые блузки остались в бельевой корзине. Сегодня они с мамой уже поспорили, кто виноват, что их забыли постирать. Интересно, кто из её одноклассниц, этих Эмм и Хлой, первой скажет Аде, что она одета не по форме? А может, выговор последует от кого-нибудь из учителей, от школьного психолога, а то и от самой директрисы? Они считают, что Ада не понимает их язык. И впрямь у Ады есть такое преимущество: она может не понимать их язык, хотя, что тут особенно понимать? Форма – это форма, это форма, это форма.

А вот и церковь, высокое здание со шпилем, выстроенное из того же пористого белого камня, что и стоящая напротив лечебница. Все девочки из католической школы ходят сюда на воскресную службу. Однажды Ада пошла вместе с ними. Встала позади и смотрела, как они кланяются и говорят какие-то бессмысленные слова в сопровождении таких же бессмысленных жестов, словно куклы на длинных верёвочках. В двадцать и тридцать лет Ада будет думать: а может, она что-то потеряла из-за своего презрения к церковной общине и ритуалу? Но у неё не возникнет ни сожаления, ни желания прожить школьные годы заново. Ада останавливается. За церковью расположены кладбище и совершенно новая, недавно построенная спортивная площадка. Никого из её класса не видно, но стоит только пройти ещё чуть-чуть, как встреча окажется неизбежной. Если попытаться исчезнуть, то сделать это следовало бы сейчас.

Она стоит, дрожа от ветра, перед церковным входом, похожим на пещеру. Всматриваясь в облака над шпилем церкви, словно загадывая судьбу, Ада, в двенадцать с половиной лет, пытается представить поворот в своей жизни. Главное решение должно быть принято сейчас: идти дальше или остановиться? Ворона перелетает с живой изгороди на церковное крыльцо. Она разевает клюв и издаёт громкий скрипучий звук. Потом делает пару шагов, взлетает, испугавшись кого-то, и чёрным пятном проносится по серому небу.

Сразу за церковью, на краю кладбища, есть уединённая дорожка, где растут три пышных куста сирени; сейчас они в полном цвету. По вечерам, когда мама сидит за компьютером (она ведь всегда работает), Ада любит пробраться сюда и посидеть на траве под сиренью. Время здесь движется незаметно, оно словно замерло рядом с лиловыми гроздьями и вдыхает их пьянящий аромат. Через несколько минут Аду начинает пробирать холод, потом, вернувшись домой, она дрожит в большой, вечно продуваемой сквозняком комнате, где батарея всегда едва тёплая, и снова начинает мечтать о сирени: рядом с ней легче переносить холод. Когда Аде исполнится двадцать шесть, она вернётся из большого города к этим кустам сирени, и ей будет казаться, что, кроме этой мягкой травы и этого запаха сирени, ничего больше в жизни не нужно. Всех несчастий и разочарований детства будет мало, чтобы подавить её желание любви и близости, и, сопротивляясь необходимости смириться с ещё большими страданиями, она станет искать утешения в знакомом с детства прибежище. Лёжа под кустами сирени, она впитает влажность травы, позволит муравьям ползать по себе и даже забираться за воротник, будет смотреть, как исполняют свой танец пчёлы и, чувствуя, что капли росы текут по её лицу, не станет их вытирать. Ей захочется остаться здесь навсегда, но она пробудет всего четверть часа.

Ада делает ещё два шага по направлению к кладбищу и кустам сирени, затем, закусив губу и сдерживая слёзы, возвращается на дорожку, ведущую к школе. Все предостережения взрослых не отклоняться от прямого пути в школу не в силах убедить Аду, что этот путь – верное решение, если вообще решение. Ещё пара десятков шагов, она минует ворота и столкнётся с девочкой, которая, входя в широкий, переполненный вестибюль, поглядит на неё снизу вверх, а потом Ада будет сидеть в классе и безуспешно пытаться хоть что-то понять.

Мой отец – террорист? (Пер. М. Платовой)

В моих самых ранних воспоминаниях мир ограничен размерами тесной комнаты – комнаты, в которой, вглядываясь в прошлое, я узнаю кабинет отца в нашем доме в Риге. Мне два с половиной года; когда исполнилось три, отец уже бросил нас и уехал в Ленинград. В центре этого мира – дровяная печка, её топят по вечерам, когда отец дома и работает. Бледная зелёная лампа на его огромном письменном столе освещает книги и бумаги, стопками громоздящиеся повсюду: на столе, на полу у стола, под столом. Книги – моя крепость и моя бригантина, мне позволяется сидеть среди книг хоть всю ночь напролёт, при условии, что я не буду требовать внимания. (Интересно, он уже тогда планировал свой побег?) «Сиди здесь, Женя, и играй тихо». Несколько слов, которые я помню по-русски: «Sidi i molchi, Zhenya! Sidi i molchi!»

Образ самого отца представляется мне очень туманно, лучше всего я помню пару больших сапог из шерстяного войлока – valenki по-русски – он носит их в доме, потому что у него мёрзнут ноги, несмотря на пышущую жаром печку, от которой мои щёки горят, как пара красных угольков. Валенки – всё, что мне видно из моей книжной крепости у подножия его стола, валенки огромного, поражающего воображение размера. Неужели и я когда-нибудь буду носить такие? Мне чудится, что валенки вырастают из пола, они – неподвижны, как ноги дубового стола, как печка, как стены комнаты. Стены я тоже хорошо помню: зеленовато-голубой орнамент вьётся по бронзовому полю обоев, его дуги пересекаются друг с другом, разбегаются и исчезают в темноте, которая поглощает большую часть комнаты.

Отец. В моей юности он возник снова, уже опустившимся алкоголиком. Через шесть лет после того, как мы с матерью приехали в Израиль, он вернулся в нашу жизнь абсолютным незнакомцем. Не сумев выучить иврит, он менял одну грошовую работу на другую, выпрашивал деньги у друзей, у моей матери – через годы после того, как они разошлись. Мать тестировала программы в компьютерной фирме и зарабатывала только-только, чтобы покрывать ежемесячные выплаты ипотеки. Отец бесцеремонно вселился в подвал нашего дома. Он не съехал даже тогда, когда мама познакомилась с Пьером и Пьер стал жить с нами. Мой отец? Незнакомец, который осмеливался кричать на мать, – он напивался и орал на неё потому, что она, якобы, отказалась учить меня русскому языку, хотя это вовсе не её решение, я повторял это много раз. Почему я должен был учить язык страны, которая выгнала нас, разбила мою семью, лишила меня отца, лишила обоих моих родителей общего будущего, о котором они мечтали? Его друзья то и дело говорили мне: «Твой отец – великий человек, поэт, мыслитель», – они похлопывали меня по плечу и давали ему денег, с каждым годом всё меньше и меньше. А он всё спускал на выпивку, литры дешёвой водки – считается, что в Израиле до советской эмиграции не было алкоголизма, скорее всего, это так. Сидя в подвале, он перелистывал томики поэзии, которые ухитрился взять с собой, когда ему наконец разрешили выехать из Советского Союза. Он говорил, что всё главное помнит наизусть, и старался читать мне стихи вслух: «Burya mgloyu nebo kroet…», а я не понимал, отказывался понимать, тогда он спотыкался, сердился и бросал на середине.

А как понять новую версию его жизни, возникшую вместе с женщиной, которая претендует на роль его биографа: оказывается, он был диссидент, отказник? Мой отец – тайный участник заговора с целью угона самолёта? Как-то вечером эта женщина появляется в дверях нашего дома и говорит, что хочет посвятить жизни моего отца главу в своей книге. От слова «угон» меня бросает в дрожь. Угон – слово из лексикона террористов. В одном из судебных разбирательств советский прокурор приписал моему отцу незначительную роль, состоящую в ведении финансовых дел группы.

– Мама, это правда?

– Это общеизвестные факты, которые невозможно отрицать. Вы должны их признать, – настаивает женщина.

– Признать? Хорошо, твой отец был преступником, они с товарищами решили, что могут угнать советский самолёт в Израиль.

– Евреев не выпускали из Союза без борьбы! Он был политическим противником криминального государства! – волнуется гостья.

– Мой сын был тогда ещё слишком мал и не мог сказать, нужна ли ему свобода евреев ценой собственных лишений и потери отца.

Через шесть лет отец присоединился к нам в Израиле – оказывается, это время он провёл в лагерях.

– В Сибири? – спрашиваю я.

Мама всеми силами стремиться завершить разговор и чуть ли не выставляет женщину за дверь.

– Нет, в Вологодской области, в шестистах километрах от Ленинграда, – коротко бросает она, давая понять, что разговор окончен.

Я собираю крупицы информации из интернета. В 1970 году несколько советских сионистов и диссидентов из Риги установили связь с группой из Ленинграда, чтобы вместе угнать двенадцатиместный самолёт и вылететь из Ленинграда в Швецию. Почему в Швецию? Потому что угон большого самолёта рассматривался бы как преступление не только советским правительством, но и международным сообществом, внимания которого добивались диссиденты. Но на биплане не долететь до Израиля, поэтому в Швецию. Почему бы и нет? В любую точку на карте, находящуюся по ту сторону красной черты. Заговорщики назвали свой план «Свадьба» и под предлогом свадебного торжества скупили все места на местный рейс, маршрут которого собирались изменить. Фактически все они побросали свои семьи, потому что готовы были к тому, что их арестуют. И КГБ действительно арестовало всю команду ещё до того, как они поднялись на борт. Когда затея провалилась и предполагаемый пилот и его ближайший помощник были обвинены в государственной измене и приговорены к расстрелу, несколько мировых лидеров, включая Голду Меир, выступили в их защиту. Каким бы безнадёжным ни казалось тогда их заступничество, советские власти испугались возможности внутреннего брожения и ответного давления из-за рубежа. На следующий год неслыханному количеству евреев было позволено эмигрировать на «свою историческую родину». У биографа не будет трудностей в сборе сведений даже без помощи моей матери, эта история хорошо документирована.

Я наношу информацию на карту своей собственной жизни и размышляю. Когда я сидел в Риге в своей крепости из книг и заглядывался на отцовские валенки, был ли он уже тогда вовлечён в заговор? Переписывался ли с «женихом», планировал ли присоединиться к «свадебному торжеству»? В моей памяти картина нашей последней зимы в Риге засела так крепко, как если бы я провёл все долгие зимние месяцы, тихо играя подле него, но мать утверждает, что он уехал в Ленинград в начале октября и уже не возвращался. К тому же, оказывается, перед его отъездом я схватил ангину, обернувшуюся скарлатиной, а потом заболел воспалением лёгких. Страх потерять единственного сына не смог остановить твоего отца, говорит мать. Его приоритеты были расставлены иначе. (Она до сих пор не может думать о том времени без ожесточения, вспоминая весь ужас жизни в России и тяготы первых лет в Израиле. Я не виню её.)

И всё-таки факт остаётся фактом: этот заговор помог нам с матерью, как и многим другим, покинуть СССР и переехать в Израиль. В 1970 году только девятистам евреям позволили выехать из Советского Союза, а в семьдесят первом, после публичного процесса число возросло до двенадцати тысяч человек. Мы с матерью были в их числе. Должен ли я быть благодарен отцу за это? Когда он присоединился к нам через шесть лет, мне исполнилось десять. (Если в его планы входило навсегда избавиться от нас, что ж, и они потерпели фиаско.) К тому времени я постарался забыть почти всё, связанное с Россией, и не хотел признавать в нём своего отца. Он носил огромные очки, которые закрывали большую часть лица. Маленькие красные глаза скрывались за массивными линзами. Одежда висела на нём, а спина была сгорблена, как у столетнего старика. Должно быть, и мама с трудом его узнала: до свадьбы они были знакомы всего несколько месяцев, и к моменту его возвращения, выходило, что вместе они прожили намного меньше, чем вдали друг от друга.

Кто он – мой отец? Я не знал его. Я предпочитаю думать о нём в обобщённом смысле как об одном из моих предков. Предки, праотцы, люди, в результате физиологической деятельности которых я появился на свет. Неучастием в моей жизни они подарили мне свободу суждений, сделали меня таким, какой я есть. У нас нет общего языка, у меня и моих предков. Нет общих убеждений. Если бы я был на их месте – чисто умозрительный вопрос, конечно, но все-таки: если бы я был на их месте – тогда что? Я бы остался в Риге, в Советском Союзе? Вспоминаю тихую комнату с печкой, жёлтые обои, письменный стол, книги и понимаю, что я бы не уехал. Я не дал бы одурачить себя мечтами о месте, где трава зеленее, я постарался бы найти другие формы протеста, которыми двигало бы не отчаяние, а ответственность. И больше всего заботился бы о тех, кто был со мной рядом: я ни за что не превратился бы в старика, ютящегося в подвале дома своей бывшей жены и напивающегося до состояния, в котором единственным смыслом жизни остаются звенящие в ушах слова полузабытой поэзии.

Любовь и волосы (Пер. А. Степанова)

После постановки «Волшебника из страны Оз» – караоке с участием публики – в театре приключилась пьянка, продолжавшаяся всю ночь. Весь технический персонал вышел из строя. Теперь режиссёру, женщине, страдавшей от синусита, приходилось ещё и надрывать горло, обзванивая всех актёров, и на всякий случай напоминать им о сегодняшней премьере. Кто бы мог подумать, актёры самодеятельности не слишком-то всерьёз относятся к своим обязанностям! Я предвкушала дух единения и товарищества, когда записывалась в любительскую труппу, которая каждый год заново ставила «Монологи вагины», но здесь им и не пахло. Во время последнего прогона, за считаные часы до премьеры у нас не хватало трёх артисток, надо было срочно искать замены. Я подбила полдюжины своих подруг купить билеты, – и как я, спрашивается, буду выглядеть, если они действительно придут? Подобная безответственность меня просто бесила.

Когда репетиция всё-таки началась, зазвонил мой телефон. Администратор театра зашипела на меня по-змеиному:

– Выключи!

Весь день она действовала мне на нервы: отчитала за то, что я осмелилась принести в театр буррито, да ещё принялась его есть, пока она в мельчайших подробностях объясняла расположение и устройство аварийных выходов. Я проигнорировала её шипение и взглянула на экран телефона.

Пришла эсэмэска: «Я в Сан-Франциско». Недавно купленный телефон не смог определить номер, но я с радостью предположила, что это от Ханы – девочки из Израиля, которая сейчас живёт в Портленде.

«Отлично, – отстучала я ответ, – я вот-вот выхожу на сцену. Увидимся после спектакля».

В первый же вечер, в баре, где мы познакомились, Хана положила руку мне на плечо, крепко его сжала и объявила:

– Елена, ты выглядишь, как настоящая русская. Хочу тебя соблазнить.

Допила свой виски и ушла.

Хана отличается от американок, которые не могут обойтись без сложного выяснения отношений, словно любовь представляет собой головоломку, которую без докторского диплома не решить. Она нечасто бывает в Сан-Франциско, но когда появляется, мы с ней подбиваем друг дружку на офигенные поступки: забираемся посреди ночи на гору Твин Пикс и танцуем там голышом на виду у всего города.

Я размечталась о Хане и пропустила свой выход: режиссёр и администратор махали мне руками как одержимые. Поспешив занять место на авансцене, я с пафосом произнесла перед пустыми креслами текст о том, как хороши гениталии в своём естественном состоянии – при наличии волос. Мне не хватало актёрского мастерства, чтобы наполнить эти строчки тонкими оттенками эмоций, но всё-таки я смогла передать смысл отчётливо и убеждённо, стараясь произносить текст прямо в микрофон, чтобы всем было слышно. В кульминационный момент я встряхнула головой, так чтобы из причёски вылетели все шпильки и волосы рассыпались по спине до самой поясницы. Я отрабатывала этот жест в барах, когда хотела произвести впечатление. Со сцены я сошла в полной уверенности, что успех обеспечен.

– Елена, пожалуйста, выключи мобильник, – прошипела администратор. – Это просто невежливо.

На экране было новое сообщение: «Адрес плиз?»

Я вбила адрес театра и попросила Хану подождать у выхода. Вспомнилось, как она пристально смотрит в глаза, не отрываясь: в израильской армии учат так смотреть при допросах подозрительных лиц. Каждый раз, когда она на меня так смотрит, я готова немедленно признаться, что прячу за спиной автомат Калашникова. Мы с ней ещё не успели переспать. Дело не в отсутствии времени и возможности – просто мы обе получаем огромное удовольствие от флирта, от предвкушения того, что может произойти. Мы дразним друг друга, демонстрируя свою силу, а настоящие отношения непременно проявят наши слабости. Этим вечером я собиралась предложить ей провести ночь на берегу океана, без курток и пледов, согреваясь собственным жарким дыханием. Ну, можно ещё прихватить бутылку водки и развести костёр на пляже.

Администратор незаметно подкралась ко мне и попыталась выхватить телефон, однако я держала его крепко.

– Вперёд! – скомандовала она, подтолкнув меня к выходу на сцену.

Я совершенно забыла, что играю ещё одну небольшую роль в интерлюдии между двумя монологами. Отчитав текст, я спряталась за кулисами и до конца репетиции сидела в уголке, закрывшись текстом пьесы, чтобы не попадаться на глаза администратору. Репетиция затягивалась, постоянно что-то мешало: то какие-то поломки, то несогласованность света и звука. Стажёр, сидевший в звукооператорской кабине, не вынимал головы из ведра, опорожняя желудок после вчерашней попойки. Его сестра помогала ему за микшерским пультом, но ей приходилось возиться ещё и с ним, и она не успевала следить за происходящим на сцене. Режиссёр очень старалась, однако ей не хватало ни обаяния, ни организаторских способностей. Мне все эти люди быстро надоели. Хотелось видеть Хану – единственного человека, которому можно сказать: «Терпеть тебя не могу», – и заработать в ответ восхитительную улыбку: «Я тебя тоже».

Надо было ещё отрепетировать поклоны в конце спектакля. В последний раз, когда мы пытались это сделать, одна из актрис споткнулась о чью-то ногу и чуть не полетела в партер, утянув за собой двух соседок. Из-за отсутствия некоторых участников и поломок микрофона репетиция завершилась очень поздно, и до начала премьерного показа остался всего час. Я выскользнула наружу, подышать свежим воздухом.

Вечер оказался прохладным, Сан-Франциско окутал густой туман. У входа уже собирались зрители: фанатки и фанаты «Монологов вагины» ждали, когда начнут пускать внутрь. Недаром у этого спектакля культовая слава. Все билеты были проданы. За время моего недолгого участия в этой тусовке я встречала зрителей, которые знали все монологи наизусть, посещали все представления, сочиняли собственные монологи и ездили на фестивали, где являлась собственной персоной автор – Ив Энслер. Со стороны вся эта движуха казалась забавной. Я решила поучаствовать в прослушиваниях, чтобы произвести впечатление на одну женщину, которая, не дождавшись первого представления, взяла и переехала в Канаду. Моя постоянная подружка, Минна, услыхав о моём участии, была приятно удивлена и даже помогла выбрать монолог – «Волосы». Но потом наши отношения снова испортились, и я не была даже уверена, что она вспомнит о представлении. При ближайшем рассмотрении пьеса оказалась не слишком интересной. Она ратовала за раскрепощение женщин, но делала это слишком прямолинейно, без эмоциональной глубины. Пусть считают, что во мне говорит русская, но хочется, чтобы искусство, в котором я принимаю участие, было бы столь же прекрасным и запутанным, как сама жизнь.

Я прошлась мимо курильщиков, поглядывая, не появится ли Хана. Один мужчина, стоявший возле пожарного выхода, смутно напомнил мне кого-то. Он никак не мог зажечь сигарету на ветру, и все его жесты – как он поднимал воротник, как складывал чашечкой руки – были жутко знакомыми. Жесты принадлежали другому времени и месту – Ленинграду мрачного начала девяностых. Чувство нереальности охватило меня, когда я увидела, как он достаёт из кармана мобильник, смотрит на него секунду, а потом начинает набирать текст. Он послал эсэмэску, убрал телефон, и в то же мгновение мой мобильник завибрировал у меня в кармане. Я уставилась на экран, не веря своим глазам: «Я здесь».

Должно быть, именно в этот момент открыли двери театра: толпа зашевелилась. У меня раздался звонок – звонила режиссёр. Мужчина, похожий на Федю, наконец раскурил сигарету и посмотрел на часы. Во время моей последней поездки в Москву, пару лет назад, Федя объявил, что не может меня больше любить, потому что мои груди его пугают, а в голове у меня завелось множество идиотских американских феминистских идей. В предшествующие годы он приводил другие причины: я, дескать, живу слишком далеко, я тащу его в прошлое, а он, между прочим, женат на моей лучшей подруге. Больше всего мне нравилось его заявление, что у меня слишком много фантазий, а он никак не может соответствовать моим ожиданиям.

Из моих одноклассников до сих пор только один пересёк Атлантику. Если бы Федя собрался в Америку даже на короткое время – меня наверняка уж кто-то бы предупредил. А если он никому не сказал, то это плохо: внезапный визит предполагает какие-то радикальные решения, слёзные разговоры вроде «давай всё наладим». Мужчина повернул голову и провёл рукой по волосам привычным театральным жестом, в расчёте на взгляд со стороны: Федя. Я двинулась к нему сквозь толпу восторженных фанатов. Как раз в эту секунду он увидел меня, и на лице его отразилась неподдельная радость.

– Ленка!

Я потеряла дар речи. Вся сцена будто материализовалась из моих подростковых мечтаний, когда я воображала, как Федя шагает ко мне по залитому солнцем пляжу с таким же выражением счастливого узнавания на лице. Глядя на него, я словно перенеслась в прошлое и увидела себя, вернее, какую-то часть себя, о существовании которой забыла.

– Сюрприз!

Федя шагнул было навстречу, но тут же замер, не поцеловав меня в щёку и не пожав руку. Он только посмотрел мне в глаза и заулыбался ещё шире. Когда-то его можно было назвать красивым: нос, правда, сломан и лоб слегка вогнутый, зато улыбка такая открытая, будто распахнулось окно и восходит солнышко. Цвет его лица, освещённого жёлтой лампой у театрального подъезда, показался мне нездоровым. На вид ему можно было дать все сорок, а то и больше, и от этого знака бренности – его, да нет, нас обоих – запершило в горле.

– Ну что, рада? – спросил Федя по-русски.

– Фе-дя, – произнесла я, и мой рот заполнился этим именем, а все другие слова родного языка куда-то подевались.

Я не могла ни пожать ему руку, ни обняться, как принято в Калифорнии, ни чмокнуть его в щеку на русский манер. Вместо этого просто стояла, разинув рот, не в силах вымолвить ни слова. Очень хотелось дотронуться до него, но это было бы по меньшей мере странно. Ситуация становилась всё более неловкой.

– У тебя телефон звонит, – сказал он.

– Точно. Это режиссёр. Меня ждут за кулисами.

– А я думал, ты работаешь в библиотеке. А что это за затея с театром? Я же знаю, какая из тебя актриса, – не твоё это дело.

– Благотворительный спектакль, чтобы положить конец насилию над женщинами.

– Да? Вроде стриптиза?

– Блин!

Не было времени и терпения, чтобы объяснить Феде смысл «Монологов вагины». Я слышала, что пьеса шла в Москве и Питере, но это вовсе не значило, что такие, как Федя, имеют представление о культуре, которая дала ей толчок. Он наверняка высмеет любые мои слова: по его убеждению, феминизм придумали сексуально неудовлетворённые женщины. Ни от одного нового знакомого я бы не потерпела той патриархальной бредятины, которую мне доводилось слышать от Феди. Но поставить крест на Феде было не так-то просто. Чего греха таить: когда-то я и сама разделяла Федины предрассудки. Порвать с ним – означало бы похоронить часть себя.

Я схватила его за рукав пиджака и потащила к служебному входу. Войдя в здание, мы натолкнулись на высокую полную девушку, одетую в чёрный, кожаный, плотно обтягивающий костюм. Федя присвистнул. Звали девушку Хизер, на сцене она играла садомазохистскую «госпожу», а в жизни работала в детском саду воспитательницей. Хизер второпях бросила, что увидела в зрительном зале родителей двух своих питомцев. Не сбежать ли ей со спектакля?

– Так ты провалишь спектакль! У тебя ключевая роль. Подумай хорошенько, в этом костюме и с макияжем, тебя не узнать. А потом мы же в Сан-Франциско! Местные родители будут счастливы, что их детей воспитывает такой прогрессивный человек!

– Эй, эй, не надо так всерьёз. Я им сама флаер вручила, просто не думала, что кто-то придёт, – сказала Хизер. И крикнула кому-то за кулисами: – Елена вернулась!

Она оглядела Федю и спросила театрально хриплым голосом:

– Это что за красавчик? Твой любовничек?

Не выходя из роли, она протянула руку и провела блестящим красным ногтем Феде по щеке. Федя был невысокого роста, и Хизер возвышалась над нами так, словно мы были детьми.

– Он мне нравится, – с улыбкой объявила «госпожа». – Знает, как себя вести.

Федя ей подмигнул.

Мне было вспомнилась моя школьная подруга, которая вышла замуж за Федю много лет назад и до сих пор каким-то чудом его не бросила, но я тут же отогнала эту мысль. Мне всегда казалось, что любил по-настоящему он только меня, а женился лишь потому, что я уехала в Америку и ему было меня не догнать. А что если из нас двоих Федина жена оказалась гораздо более продвинутой? Задолго до того, как я открыла для себя свободную любовь, ей пришлось найти мужество и приноровиться к Фединым изменам. Почему он был нечестен с ней, со мной?

Смешно – я спрашиваю с него как настоящая американка, жительница Сан-Франциско, где все, даже самые малейшие, движения души подлежат подробному обсуждению и анализу, а секреты кажутся делом давно минувших дней. Кажется, что может быть проще, чем сказать, я люблю и тебя, и тебя, давайте жить вместе? Но нет, мои российские друзья так не думают. До тех пор пока Федя не появился тут передо мной, на нём стоял штамп моей подруги. А чего он сейчас от меня хочет? Что бы ни было, я не могу ему этого дать.

– Найдётся в зале место для моего друга? – спросила я у Хизер.

– Спроси у администратора. Правда, у неё зуб на тебя. Куда ты подевалась?

Я потащила Федю к боковому входу в зрительный зал, но он тормозил: никак не мог оторваться от Хизер и всё оглядывался на неё.

– Она что, тоже играет в спектакле? – спрашивал он.

Я втащила его в зал. Некоторые места впереди, как я знала, предназначались для наших знакомых. Я усадила Федю в пустое кресло и предупредила:

– Если начнут сгонять, притворись, что не понимаешь по-английски.

– Вот что я скажу, – объявил он: – рядом с этой девушкой у тебя нет никаких шансов.

– Но при этом ты всё-таки приехал ко мне.

Я чуть ли не бегом ринулась за кулисы и наткнулась на администратора.

– Ко мне только что приехал друг из России, – выпалила я.

– Грим! – зловещим шёпотом произнесла та сквозь зубы. – Живо!

Мой костюм состоял из простой чёрной юбки, такой же чёрной водолазки и красного шарфа, обёрнутого вокруг головы. После первых строчек монолога этот шарф надо было начинать разматывать. Гримёр – она и звукооператор были ближе всех нас к понятию «профессионал» – придала моей коже необходимую бледность, подвела глаза и сделала что-то такое, от чего мои губы стали выглядеть потрескавшимися.

Моей героиней была женщина, муж которой изменял ей и к тому же требовал от неё брить лобок, чтобы сильнее возбуждать его.

«Нельзя любить вагину, если не любишь волосы», – так начинался мой монолог.

Когда гримёр заматывала шарф вокруг моей головы, я вдруг осознала, что должна произнести эти слова перед сидящим в первом ряду Федей. Кошмар, сколько в этом монологе совпадало с нашими отношениями в реальной жизни. Федя чуть ли не открытым текстом заявлял, что любил бы меня, если бы я была чуть-чуть не такой, как есть: потоньше, более плоскогрудой, если бы стала гораздо ниже, чем он, и сомневалась бы в своей правоте не только на словах, но и в глубине души.

– Ты вечно со мной споришь, даже когда говоришь «да», как будто делаешь мне одолжение.

Моя подруга – Федина жена – была гораздо ближе к его идеалу. Она и раньше была необыкновенно тихой, а после свадьбы стала ещё спокойней. Выполняла всё, о чём тот ни попросит: брала дополнительную работу, чтобы помочь ему начать новое дело, и вплоть до – тут я давала волю воображению – вплоть до постельных дел. И всё же при всяком нашем разговоре он жаловался, что несчастлив в браке. А что ему нужно для счастья? Похоже, ему хочется, чтобы его жалели, – у него такая игра!

Администратор торчала в зеркале у меня за спиной, приготовившись, если понадобится, отвести меня на сцену за руку. Но я была уже готова. В чёрном костюме, с белым лицом под красным шарфом я выглядела мощно и гламурно – этакая ведьма из самых мрачных Фединых кошмаров. Облик придавал мне уверенности в себе. Если бы Хана оказалась в зале, она б обязательно в меня влюбилась, несмотря на все свои безумные выдумки. Я была прекрасна и, стоя на сцене, могла заставить всех это увидеть.

Подали знак, я вышла на сцену. Монолог мне долго не давался, я заучивала его с большим трудом. А сейчас я произносила чужие слова совершенно свободно, будто от себя. Я ни разу не взглянула туда, где сидел Федя, не убедилась даже в том, что его не прогнали с незаконно занятного места. Муж, в моей истории, жаловался, что его жена (то есть я) не удовлетворяет его сексуально, а семейный доктор принял его сторону, посоветовав мне выбрить лобок. Муж получал наслаждение, брея гениталии, словно эта часть моего тела существовала отдельно от остальных и была единственным, что он во мне ценил. Разматывая шарф, я рассказывала о том, как он это делал, описывала припухлость моего лишённого волос лобка.

– В конце концов я решила, что всё, хватит. Волосы растут там неслучайно, – заявила я. – Нельзя выбирать из меня куски, которые ты хочешь, и выкидывать остальные. Давай-ка соберись с силами и прими всё вместе. – Сказав это, я вытряхнула шпильки и распустила волосы, любуясь как бы со стороны их блеском в лучах прожекторов, а затем пригвоздила Федю взглядом к креслу: – Смирись, – призывала я, – и прими меня такой, какая я есть.

Впрочем зал был затемнён, и Федю я не разглядела. Последовали аплодисменты, и я быстро ушла со сцены. Администратор даже не взглянула в мою сторону: она уже вызывала на сцену следующую актрису. Режиссёр ткнула в лежавшую перед ней распечатку, указывая мне на какие-то строчки: оказывается, я отступила от текста.

– Прошу прощения, – пробормотала я, – вдохновение накатило.

Ни разу в жизни я не курила, а тут вдруг захотелось. Я шагала по гримёрке, кусая ногти в ожидании, когда придёт время моего второго короткого выхода на сцену. Мне разом тут всё осточертело. Я вспомнила, как завелась, представляя, что встречу Хану после спектакля и тогда начнутся наши приключения. Теперь меня даже передёрнуло от несоответствия происходящего. Я тосковала по Хане, мне хотелось встретить с ней чертовски холодный закат над Тихим океаном поблизости от моего дома, а затем отправиться на поиски приключений, пройти сложными маршрутами, чтобы испытать друг друга. Подняться на утёс Хаф-Доум, пройти по Сьерра-Неваде, поставить палатку в Долине Смерти, затеряться в самых труднодоступных местах Америки. Геройские мечты. Однако Хана в Портленде и, должно быть, как раз сейчас болтается в баре с какой-нибудь юной панкушкой. А я тут вынуждена выяснять с Федей отношения, которые меня, казалось бы, уже давным-давно не касаются.

Пьеса шла ещё целый час. Когда я наконец смыла грим и переоделась в привычные джинсы и футболку, Федя уже вышел из театра. Я увидела его на улице: он курил перед выходом.

– Ну как? – спросила я. – Как тебе?

– Ты это о чём? О спектакле? А что я, по-твоему, должен про него думать?

– Откуда я знаю? Ну, тебе понравилось? Как мой монолог?

– Я так понимаю, что это какая-то феминистская штучка? Разные там нападки на мужиков?

– Не совсем.

– По-моему, половина ваших актрис боится микрофона. Да вообще все выглядели испуганными. И что у вас там со звуком? То включается, то пропадает, я вообще ничего не понял.

– Совсем ничего?

– Ну у меня же ещё джетлаг. Так что я там в середине даже задремал.

«Госпожа» Хизер вышла из театра и направилась к нам. Она сняла сценический костюм, облачилась в обычную водолазку и сразу стала похожа на воспитательницу детского сада.

– Мы в бар собрались, – объявила она. – Идёте с нами?

– Конечно, – кивнула я.

В этот момент Федя вдруг положил руку мне на плечо, почти касаясь ключицы, и принялся легонько поглаживать. Его тяжёлое, пропитанное табаком дыхание щекотало мне кожу.

– Федя, – сказала я по-русски, отодвигаясь, – мы собираемся отметить премьеру. Ты ведь никуда не торопишься?

Он улыбнулся и похлопал меня по спине:

– Куда мне теперь торопиться? И так вон куда заехал.

Время было позднее, бар оказался набит битком, толпа выплёскивалась наружу, и гул разговоров был слышен с противоположной стороны улицы. Мы просочились внутрь, и Хизер заказала всем по рюмке водки в честь русского гостя. Федя в ответ произнёс тост. Он сказал с сильным русским акцентом:

– Всю жизнь слышал, что американки – уродины. Так выпьем же за преодоление стереотипов!

И подмигнул мне, как бы спрашивая: что, удалась проделка?

– Твой приятель – настоящий неандерталец, – сказала мне Хизер, отодвигаясь подальше от Феди. – И где ты таких берёшь? Поначалу кажется забавным, но потом вдруг понимаешь, что он вовсе не играет, а и впрямь думает то, что говорит.

Я увидела в глубине бара наших режиссёра с администратором. Они обнимались и улыбались. Улыбка досталась и мне: теперь, когда самое трудное позади, они были готовы, вполне в калифорнийском духе, всё простить и снова меня полюбить. Я представила знакомым Федю и заказала ещё выпивку. Все проявили интерес к русскому, и он принялся объяснять, что прилетел в Сан-Франциско на конференцию по компьютерным играм, что у него в Москве своя фирма и что он надеется вскоре открыть филиал в Силиконовой долине.

Тут кто-то схватил меня за руку. Это была Минна – мы с ней жили последние несколько лет.

Отношения никак не складывались. Я терпеть не могла эти её постоянные «беседы ради нормализации отношений», а она считала их совершенно необходимыми. Как-то раз после того, как мы с коллегой по библиотеке целую неделю корпели над скучнейшим проектом каталога особых коллекций, я выпила с ним в баре, мы посочувствовали друг другу, и всё кончилось тем, что я пригласила его домой и мы трахнулись. Минна знала, что этот человек женат, и на следующий день подступила ко мне с претензиями. Я оправдывалась: мы, дескать, люди свободные, моногамии не соблюдаем и можем спать, с кем захотим, не ставя при этом под вопрос наши с ней отношения. Тогда Минна спросила: а как же жена этого человека? Секс не проблема, всё дело в обмане. Проблема в том, что жену никто не предупредил. Любой человек может добровольно вступать в открытые отношения с любым другим, считала Минна, но все заинтересованные стороны должны об этом знать. «Ты говоришь прямо как учёный, – заметила я. – А в жизни всё чисто не бывает».

Она обиделась – наверное, мне не следовало высказываться так прямо. Этот эпизод был далеко не первым; скорее, он стал последним в длинной серии взаимных обид.

Разъехаться в Сан-Франциско оказалось ничуть не легче, чем в СССР в восьмидесятые годы. Цена за аренду жилья росла куда быстрее, чем зарплата, так что если бы одна из нас съехала из общей квартиры, ей пришлось бы распрощаться с городом. Арендный договор был оформлен на меня, но на зарплату библиотекаря выплачивать всю сумму было нереально. Мы обе надеялись, видимо, что всё наладится. Я разорвала отношения с женатым мужчиной. Минна по-прежнему приглашала меня в рестораны в «счастливые часы» и учила за обедом «этике свободной любви». Я слушала и извинялась – снова и снова. Наконец она нашла возможность пожить некоторое время у своих друзей. Три недели я её не видела, за это время засох один из её цветков.

– Прости, что не смогла прийти на спектакль! – прокричала Минна, перекрывая гул голосов в баре.

Даже после нашего расставания Минна считала, что должна вести себя со мной правильно. Она одела узкое бархатное платье, которое, как она знала, мне нравилось с неё снимать, и нацепила предназначенные для парадных выходов серёжки и ожерелье.

– Да ничего страшного, ты немного потеряла, – закончила я.

Она притянула меня к себе и стала вытаскивать шпильки из моих волос. Я поняла, что она пьяна, а может быть, ещё и накурилась травки. По её понятиям, алкоголь и травка проходили по разряду разрешённых удовольствий, в то время как переспать с парнем, который когда-то кому-то что-то пообещал, было нельзя, даже если его жизненные обстоятельства переменились. Это чисто калифорнийское ханжество казалось забавным, но я решила сегодня не заводиться. Позади меня раздался звук, напоминающий конское ржание: смеялся Федя. Подойдя вплотную, он отодвинул в сторону мои волосы, которые лезли ему в лицо. Минна закатила глаза – мужчина!

– Минна, познакомься, пожалуйста, – сказала я, делая шаг в сторону, чтобы они видели друг друга. – Это Федя, моя старая любовь.

– Приехал сюда аж из самой России! – прокричала не без торжества в голосе администратор, протягивая Феде очередную рюмку водки.

Минна приобняла меня за плечи:

– Нам надо поговорить, – сказала она и склонилась, чтобы поцеловать меня в губы.

Думаю, ею двигало искреннее чувство. Быть может, при других обстоятельствах я ответила бы тем же, однако сейчас мешало присутствие Феди. Поцелуй вышел неловким: мы ткнулись языками в уголки губ друг другу. Минна явно перебрала виски.

Я почувствовала сильную усталость. К тому же я знала, какой скандальной, даже помимо своей воли, могла оказаться Минна, а сил, чтобы выдержать очередной раунд разбирательств с ней, у меня уже не было. Я высвободилась из её объятий и сказала:

– Мы с Федей собираемся уходить. Давно не виделись, хочется поболтать.

Федя поглядел на меня с любопытством, а я, схватив его за руку, протолкнулась сквозь толпу мимо Минны и направилась к выходу.

– Фу! – выдохнула я, когда мы наконец-то оказались на улице.

Нас сразу пробрал туманный, промозглый воздух. Похолодало внезапно, и толпа быстро схлынула с тротуара. Мы стояли одни под тусклым фонарём. Волосы мои сбились, я поправила их, чтобы они лежали как надо – за плечами. Потом взяла Федю за руку. Он покачал головой и спросил с улыбкой:

– Это что за мадам?

– Мы с ней встречались, – ответила я, потом добавила: – Но у нас ничего не вышло. В общем, теперь уже неважно.

Он высоко поднял брови и спросил:

– Ты что, спишь с тётками? Ну и дела! Вот, значит, до чего тебя довела Америка.

– А ты ревнуешь? Она худенькая, как раз то, что тебе нравится. И очень умная. Биолог, изучает фотосинтез водорослей. Возможно, для тебя слишком умная.

– Да? Мне-то показалось, что она малость не в себе.

Мне не нравился этот разговор. Нам явно следовало вернуться к главному.

– Федя, ты ничего не хочешь мне сказать? Зачем ты сюда приехал?

В ответ он шагнул вперёд, погрузил руки в мои волосы, прижал меня к себе и прильнул губами к губам. Пятнадцатилетняя девочка во мне чуть не взвизгнула от восторга. И было совершенно неважно и то, что его дыхание отдавало никотином, и то, что прижимал он меня слишком грубо, и то, что поцелуй был не столько проявлением страсти, сколько попыткой с его стороны овладеть ситуацией. Ради этой пятнадцатилетней девочки я подавила, возникшее было отвращение и позволила себе погрузиться в это чудо, в эту несбывшуюся мечту. Но уже через несколько мгновений фантазию переносить стало трудновато, и я отпрянула от Феди так же, как раньше в баре освободилась от объятий Минны.

– Так значит, ты теперь того… с женщинами спишь? – спросил Федя, закуривая и выпуская дым в морозный, туманный воздух. – Ну тогда всё понятно. Блин, знал бы я раньше – это многое объясняет. Меня к тебе, положим, тянет, но если ты ведёшь себя так… ну как мужик, то я обламываюсь. Женщина всё-таки должна быть женщиной.

– Федя, я тебя люблю, но можно тебя попросить: не неси больше эту пургу, – сказала я. – А то люди думают, что ты всё это всерьёз.

– А ты агрессивная стала, – ответил он. – Ну и зачем надо сразу лезть на рожон?

– Ну давай попробуем в последний раз, ради прошлого, – сказала я. – Повторяй за мной. Ленка, я тебя люблю. Я принимаю тебя такой, какая ты есть, со всеми потрохами. Мы уже не дети, чтобы играть в игрушки.

Дверь бара распахнулась, и вместе с шумом музыки и гулом голосов оттуда вывалилась Минна. Она была в одном платье и сразу замёрзла.

– Мы провели вместе целых пять лет, – обратилась она ко мне. – Неужели можно всё зачеркнуть вот так сразу, будто ничего и не было?

– Но ты ведь сама ушла, – напомнила я.

– Так вы что, правда любовницы? – спросил Федя по-английски, оглядывая Минну. – Как это, позвольте поинтересоваться, происходит с физической стороны?

– В чём дело, он тут действительно нужен в нашем разговоре? – спросила Минна. – Знаешь, Елена, я выпила лишнего и устала. Сегодня вечер пятницы, и никто бы в лаборатории меня не подменил. Может, я что-то не то говорю, извини, пожалуйста. У тебя очень красивые волосы, и сама ты очень красивая. В тебе столько энергии, я ни у кого столько не видела.

– Я тебя знаю уже двадцать лет, – Федя, по-видимому, подсчитал это только что, – а ты, оказывается, как это у вас называется… э-э… Sapphist?

– Елена, что это вообще за шутник?

– Минна, ты не поверишь: вот этот человек как-то раз сказал, что из моих волос получилась бы отличная швабра.

– Моя жена… как это по-английски? Короче, у нас будет ребёнок, – сказал Федя. – Девочка. Родится в следующем месяце. И жена, она того… в общем, боится говорить про ребёнка. Типа секрет. А я не боюсь, вот даже тебе говорю, – обратился он к Минне. – По-английски не считается.

– Поздравления вашей жене, – отреагировала Минна. – Вам следует быть с ней рядом.

– А я её не люблю, – отозвался Федя. – Мне уже тридцать шесть, и я сам себе кажусь стариком. И никто не спрашивал, хочу я детей или не хочу. Я ехал сюда в Сан-Франциско на конференцию и думал: вот будет Ленке сюрприз. А приехал – и что я тут вижу? Тоже, в своём роде, сюрприз!

Минна выглядела совсем пьяной.

– Это не ахти какая наука, – заявила она. – Если не хотите иметь детей, пользуйтесь презервативами. Сейчас даже в России знают, что такое презерватив.

Я снова вспомнила Хану. Представила её в качестве третейского судьи, который моментально поймёт и оценит происходящее. В чём тут сложность? – пожала бы она плечами. Ну хорошо, к чёрту все условности морали, не будем о них говорить. Этот парень, Федя, конечно, потребитель и нытик. Он всегда будет заставлять тебя брить лобок, а потом смеяться над твоей розовой вагиной. Слушай, а не пора ли послать его подальше?

Я вспомнила: когда нам с Федей было по пятнадцать лет, я стояла перед классом на уроке литературы и читала наизусть своё любимое стихотворение о любви. В Советском Союзе оно было под запретом (за причудливую образность и недостаток реализма, что ли? Ха-ха!). Во времена перестройки его автора реабилитировали, и вот теперь мои одноклассники и учительница могли обсудить эти стихи. Их ставило в тупик, что лирический герой рассказывает своей возлюбленной про какого-то жирафа, который бродит по берегам озера Чад. И правильно его не печатали, говорили они, это какая-то чепуха, бессмыслица. Какой жираф? Какое озеро? О чём вся эта пурга? Федя тогда выступил на моей стороне. «Любовь, – сказал он, – не имеет ничего общего с реализмом, но она очень похожа на изображение изысканного жирафа, чья пятнистая шкура издали напоминает цветные паруса корабля, на котором можно пересечь океан в поисках возлюбленной».

«Парню надо отдать должное, у него есть воображение, – откликнулась бы на это Хана. – Но ты понимаешь, что в этой истории сама себя представляла в виде жирафа? Твоя длинная шея и страсть к ярким краскам как раз и привлекают таких, как Федя. В общем, поздравляю: он тебя поймал».

– Минна, нельзя любить вагину, если не любишь волосы, – сказала я. – Это аморально.

– А, помню, ты это в спектакле говорила! – вмешался Федя. – Я ещё подумал: вот дурь-то. Женщинам без мужиков не выжить.

– Я ведь не прошу ни о чём сложном, ни о чём таком, что выходило бы за пределы базовой этики отношений… – снова начала Минна.

Я выдернула руку и оборвала её:

– Давай не будем! Ты устала, ты выпила. Потом сама будешь утром раскаиваться.

– Ты хочешь сказать, что приведёшь к нам домой этого клоуна? – спросила Минна. – Послушай, но даже у тебя должны быть какие-то сдерживающие центры. Хотя я знаю, ты вообще никому не говоришь «нет». Ты готова спать с любым проходимцем!

– Федя – мой старый друг, – сказала я, взяв его под руку. – И приехал он сюда… на сколько? На один день? На выходные?

– В воскресенье уезжаю.

– Он уезжает в воскресенье. А мы сто лет не виделись, нам надо наговориться.

Грозная, как валькирия, в своём блестящем платье, Минна, от холода, обняла себя обеими руками и с отвращением посмотрела на меня.

– Ну и сволочь же ты, – сказала она. – Да-да, сволочь. Можешь морочить голову другим, но я-то знаю: ты понятия не имеешь о любви. И не надо мне рассказывать, что вам там мозги засрали, в Советском Союзе. Мне плевать. Ты достаточно долго живёшь здесь, но главные человеческие чувства так и остались тебе недоступны.

Я убрала волосы на обычный манер узлом на затылке, и повезла Федю к Твин Пикс – месту, откуда открывается потрясающий вид и где мы с Ханой когда-то танцевали нагишом. Туман почти рассеялся, и перед нами открылось сияние огней центральной части Сан-Франциско. Мы стояли у обрыва плечом к плечу и дрожали: и я, и Федя были одеты слишком легко для такой холодной ночи.

– Да, далеко ты забралась от дома, – сказал Федя. – Ну и дурацкую же жизнь ты себе выбрала. Мне она не нравится, но раз уж на то пошло, остаётся только дивиться тебе.

Он стоял совсем близко, и я могла бы дотронуться до него, но не стала этого делать. Услышав эти его слова, я вдруг почувствовала облегчение от того, что всё прояснилось.

– А помнишь это?.. – спросила я и продекламировала: – «Послушай: далёко, на озере Чад, изысканный бродит жираф».

– Гумилёв? Конечно, помню. Только при чём тут Гумилёв? Ты случайно континенты не перепутала? Чад – это же в Африке.

Зазвонил телефон: коллега по библиотеке, который не смог прийти на спектакль, спрашивал, как всё прошло.

«Хана», – подумала я с такой тоской, что это слово песком рассыпалось у меня во рту.

Счастьеведение

Самоубийство Хелен Мор (Пер. А. Степанова)

Позвонила Маргарита – бывшая коллега, ныне пенсионерка – и сказала, что Хелен Мор покончила с собой.

– Несерьёзный, нелепый поступок!

Позвала к себе.

– Приезжай в четверг вечером, как обычно. Мне нужно отвлечься.

Прошёл уже год с тех пор, как я впервые побывала на одном из её четвергов – ежемесячных литературно-музыкальных собраний, которые Маргарита устраивала у себя в гостиной. Хелен посещала их регулярно в течение нескольких десятилетий. Они с Маргаритой были почти ровесницы, каждая из них преуспела в своей области. Хелен занималась английскими романтиками, Маргарита читала в том же университете курсы по Флоберу, Золя и Бальзаку. Там же теперь работала и я в качестве ассистента английской кафедры. О профессоре Хелен Мор я услышала задолго до того, как впервые увидела: она преподавала здесь начиная с шестидесятых и до 2006 года, когда её вынудили уйти на пенсию, сославшись на почтенный возраст. У Хелен была репутация воинствующей феминистки, она охотно ввязывалась в битвы из-за назначений и продвижений преподавателей. Возможно, её заставили бросить работу: молодые преподаватели с подозрением относились к феминизму предыдущих поколений и предпочитали избегать скандалов, даже когда речь шла о собственной карьере.

– Это точно самоубийство? – спросила я.

В жизни Хелен была тихой, молчаливой женщиной с насмешливым, саркастическим чувством юмора, и даже мысль о том, что она могла покончить с собой, казалась нелепой. У меня в голове зароились смутные картины убийства. Быть может, какой-нибудь мужчина-преподаватель, которого не повысили в должности, решил, что это Хелен испортила ему жизнь?

– Я опущу малоприятные подробности. Знаешь, что она написала в предсмертной записке?

– Она оставила записку?

– «Спасибо за приятное путешествие. Люблю всех».

Я даже улыбнулась.

– Ты только представь, что после такой записки она выпивает кучу таблеток и надевает на голову пластиковый пакет… – Маргарита запнулась. – В любом случае это не телефонный разговор. Приезжай, пожалуйста!

В четверг я приняла последний экзамен весеннего семестра, собрала студенческие работы и отправилась на метро в Гринвич-Виллидж. Маргарита жила на третьем этаже в замечательно просторной, с высокими потолками квартире: ещё в семидесятых они с мужем приобрели разорившуюся мастерскую по производству подушек и превратили её в жилое помещение.

В конце девяностых муж умер, и квартира стала постепенно превращаться в своего рода ловушку. У неё развивался артрит в руках и коленях – подъём и спуск по лестнице сделались сущей мукой. Она выходила на улицу не чаще двух раз в неделю и то с помощью приходящей медсестры. За такие апартаменты можно было выручить несколько миллионов долларов, но Маргарита не хотела продавать квартиру.

– Мне легче обойтись без хлеба, чем без пианино и книг, – повторяла она.

По её лестнице я всегда поднималась, преисполненная почтения и страха. Никогда не знаешь, какая звезда из мира искусств заглянет сюда в очередной четверг. Юность Маргарита провела в Париже, где среди её знакомых были Сартр и Симона де Бовуар, Пикассо, Шагал… В последние годы круг её знакомых заметно сократился, но всё-таки мировые знаменитости: музыканты, поэты, драматурги, – мелькали иногда среди её бывших коллег и учеников.

Я позвонила и подождала несколько минут, пока Маргарита добиралась по коридору.

– Боюсь, сегодня никто, кроме тебя, не придёт, – сказала она из-за двери, пытаясь победить замок и дверную ручку.

Наконец дверь поддалась и открылась.

– Уже несколько человек позвонили, что не придут из-за окончания семестра. Кроме того, сегодня ведь похороны. Но ты входи, входи – поговорим об этом позже.

Она провожает меня в гостиную, куда сквозь тщательно задёрнутые шторы не проникает свет с улицы. Вместо него тускло светят два торшера. Уставленная старинными музыкальными инструментами, с кучами книг на полу и столиках, с яркими модернистскими акварелями на стенах, гостиная кажется частью анфилады в королевском дворце: глазами смотреть, а руками не трогать. Но Маргарита всегда напоминала гостям, что инструментам и книгам нужно человеческое тепло, приглашала поиграть, полистать альбомы.

Обычно накануне собрания Хелен или кто-нибудь из подруг постарше приходил на помощь Маргарите, чтобы привести комнату в порядок и приготовить стол к вечеринке. Впервые оставшись с хозяйкой наедине, я впала в оцепенение: совсем потеряла уверенность в себе, не знала, куда ступить.

– Спасибо большое, что пришла, – говорит Маргарита. – Ты не представляешь, как в моём возрасте важно общение с молодыми людьми.

В январе мне исполнилось тридцать девять, и я давно уже не отношу себя к «молодёжи», но в присутствии Маргариты, которая лет на сорок старше, я и правда чувствую себя школьницей.

– Сегодня похороны Хелен, наши общие друзья звали меня, но я решила не ходить. Мне это физически тяжело, и пришлось бы просить помощи нескольких человек, и потом, я слишком рассержена. Какой бессмысленный поступок!

– Я не знала про похороны, – сказала я, покраснев, и закашлялась.

Как самая настоящая школьница я даже не задумалась о том, что за смертью следуют похороны. Мне и в голову не пришло, что кто-то таким образом мог почтить память Хелен. Теперь же после слов Маргариты мне показалось, что похороны – это вообще какой-то кощунственный обряд: похоронили – и с глаз долой. Маргарита отказывалась отпускать Хелен так запросто.

– Наверное, всё дело в одиночестве, – тихо проговорила она, глядя мимо меня в пространство большой и тёмной комнаты. – Хелен всю жизнь была занята, возилась со студентами, а потом её уволили – можно представить себе, каково ей было.

– Но она не выглядела подавленной. Стихи, которые она читала на ваших вечерах – в них было столько юмора…

– Ну да, старалась не распускаться. Над сборником эссе работала – что-то теперь станет с этой книгой. Однако кто знает, что было у неё в душе?

Взгляд Маргариты сосредоточился на мне, она покачала головой и сменила тему:

– Устраивайся поудобнее – я сейчас принесу чай.

Шаркающей походкой она побрела в кухню. Я хотела было пойти за ней помочь, – так всегда поступали её пожилые подруги, но Маргарита велела мне остаться в комнате:

– Можешь пока посмотреть книги или сыграть на рояле. Я забыла, ты играешь на рояле?

Ей хотелось обойтись без посторонней помощи, а я слишком робела, чтобы настаивать.

На рояле я умела играть только детскую песенку «Братец Якоб» и потому села на диван возле низкого столика и стала рассматривать гостиную. Рояль занимал в ней почётное место, у балконной двери стояла арфа, на стене висело несколько скрипок. Я припомнила, как впервые пришла сюда: тогда я увлекалась модернистской поэзией, и коллега с французской кафедры позвала меня на четверг к Маргарите, предупредив, что каждый гость должен что-нибудь прочесть наизусть, неважно, на каком языке. В тот вечер в гостиной расположилось не меньше двадцати студентов и преподавателей: сидели на диванах и прямо на ковре между грудами книг и музыкальными инструментами. Мне рассказывали, что когда-то Маргарита играла в камерном ансамбле барокко, устраивала концерты, писала рецензии. В те времена старинная музыка доклассического периода была мало востребована, а деятельность Маргариты помогла возродить широкий интерес.

Всего несколько недель назад на диване по ту сторону низкого столика сидела Хелен Мор и говорила о своём сыне. Я пришла раньше обычного и поневоле стала свидетельницей их беседы. Хелен рассказывала, что сын живёт в Токио с женой и детьми, работает консультантом в крупной корпорации, у него прекрасная зарплата.

– Он приезжал сюда на несколько дней по делам и предложил сводить меня в роскошный ресторан, – рассказывала Хелен. – В тот день он задержался на работе, совещание продлилось допоздна. Так он не мог сообразить: ждать мне его на ужин или поесть. Он знает, что я не люблю сидеть голодной. Ну, я поела. А он приехал в восемь вечера и объявил, что мы едем в ресторан. Конечно, я поехала, взрослых детей надо слушаться.

– И как тебе? – спросила Маргарита.

Сама она, похоже, питалась исключительно сыром, фруктами и тоненьким имбирным печеньем, макая его в чай. Невозможно было представить Маргариту перед тарелкой супа, не говоря уж о походах в рестораны. Хелен же была женщина в теле, и это её красило, а тем вечером она выглядела как-то особенно молодо, была полна энергии. В джинсах, на голове – модная стрижка с живописно взлохмаченными некрашеными седыми волосами.

– Я дочь фермера, – заметила Хелен. – Отец держал коров и владел большим яблочным садом в Коннектикуте. Жизнь была непростая, особенно зимой. Нас с детства учили доедать до конца.

Маргарита подвинула коробку с печеньем на середину стола. Мы обе ждали, что Хелен скажет дальше.

– Помните, как у Милна? – спросила она, и лицо её сразу прояснилось, на губах промелькнула улыбка:

Джеймс Джеймс

Моррисон Моррисон,

А попросту —

Маленький Джим,

Смотрел за упрямой,

Рассеянной мамой

Лучше,

Чем мама за ним[7]. —

Роберту очень нравился этот стишок, когда он был маленьким.

Я не слышала его раньше и попросила прочесть целиком, что Хелен и сделала, благо на вечерах у Маргариты действовало правило: любую историю следует заканчивать стихами. Всем должны заправлять музы.

Теперь, несколько недель спустя, я вспомнила этот эпизод, и меня охватила дрожь. Как связать такую милую историю про сына – и самоубийство?

Показалась Маргарита: она несла изящный серебряный поднос с чайными чашками и печеньем. Я поднялась ей навстречу и заметила, что у неё дрожат руки и половина чая пролилась в блюдечки и на поднос.

– Давайте я помогу, – предложила я вновь, рискуя расстроить хозяйку тем, что привлекаю излишнее внимание к её физической слабости.

– Будь добра, – она протянула поднос. – На кухне чайник и мандарины. Пожалуйста, принеси их, я что-то нехорошо себя чувствую.

Я сделала всё, как она просила, и постаралась незаметно добавить принесённые мною к столу багет и кусок сыра бри с плесенью. Я недавно узнала, что Маргарита любила сыры и прекрасно в них разбиралась, но из экономии отказывала себе в них.

– Возможно, она сделала это потому, что боялась опуститься до такого вот состояния, – сказала Маргарита, когда мы сели за стол. Она бросила взгляд на свои руки, бессильно лежавшие на коленях.

– Но у вас такая содержательная старость!

Маргарита вздрогнула и опустила голову. За тот месяц, что я её не видела, она как будто постарела, усохла и ослабла.

– В общем, – сказала она, – как говорила моя бабушка, жаловаться – грех. Боюсь только, что Хелен слишком часто приходилось видеть меня не в лучшем настроении.

– Да-да, я знаю, вас мучают боли, и многое даётся с трудом, – поспешила я исправить необдуманно вырвавшиеся слова.

– Хелен твёрдо верила в то, что мы сами хозяева своей жизни, – продолжала Маргарита. – Это следовало из её убеждений, или, наоборот: убеждения выросли из её врождённой независимости – кто знает. Она смотрела на то, что со мной происходит, и ужасалась. Как? Ты не хочешь ехать на концерт в Линкольн-центр? Даже на такси? Как? Ты не можешь играть на рояле дольше пяти минут? Она мне говорила: музыка для тебя – это сама жизнь. Как будто мне нужно об этом напоминать!

Все, кто знал Маргариту до её болезни и до смерти мужа, говорили о ней с неподдельным восторгом. В те годы она была душой любой компании, любого кружка. Подруги любили вспоминать, но сама Маргарита редко обращалась к той эпохе: она жила настоящим. Единственное, о чём она сожалела, что больше не сможет ездить во Францию к дочери и не увидит дом, в котором жила во время войны.

– Хелен не умела утешать и, видимо, утешаться. Честно говоря, меня разговоры с ней только расстраивали. Однажды она призналась, что когда её мать умирала от рака, она ей… помогла всё закончить. Я тогда подумала: а не намекает ли она, что и мне лучше избрать такой выход, и не собирается ли предложить свою помощь? В наше время многие не видят в эвтаназии ничего дурного. Но всё-таки в отношении Хелен к жизни было что-то слишком холодное и рациональное.

Я уронила на блюдечко размоченное в чае печенье.

– Правильно ли я поняла, что Хелен убила собственную мать?

– Так прямо она не говорила, но намёки были довольно прозрачные, – ответила Маргарита и взглянула на меня. – Да не ужасайся ты так, бог мой! Весь фокус в том, что Хелен действовала вполне осознанно, из рациональных соображений. Какой смысл оставаться в живых после того, как твоя деятельная жизнь подошла к концу? Хелен посвятила себя борьбе с патриархальными пережитками; она считала, что нужно оставаться хозяйкой своей судьбы до самого финала. В старые времена за жизнь держались потому, что чувствовали себя нужными другим, потому, что несли ответственность за поддержание семьи. Моя мать продолжала вязать нам носки и штопать одежду даже после инсульта. Она не могла не то что встать, но и сесть без посторонней помощи, но я знала, что могу оставить с ней на несколько часов Валерию, которой было тогда лет восемь или девять. Нашим детям такая помощь от нас не требуется – в этом Хелен права.

Маргарита говорила необычным для себя тоном: унылым и вместе с тем резковатым, и я подумала, что она, по всей вероятности, в том «не лучшем» настроении, о котором упоминала ранее. У меня отец и мать живы и находятся в добром здравии, мне никогда не доводилось всерьёз размышлять о том, чтобы помочь близкому человеку совершить самоубийство. И немудрено, что от такой «разумности» у меня волосы встали дыбом.

Хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но все слова, приходившие на ум, казались трафаретными, бесчувственными. Возвышенная обстановка в гостиной мешала просто подойти к Маргарите и обнять её или хотя бы взять за руку. Я отломила кусок багета, намазала на него сыр и протянула Маргарите.

– Спасибо, – улыбнулась она.

Я сделала такой же себе.

– Обычно говорят, что жить стоит ради самых обычных, повседневных радостей, – заметила я осторожно.

– Нам, старикам, так уже не кажется, – покачала головой Маргарита. – К тому же Хелен, как и её предки, была пуританкой. Жить ради удовольствий – нелепость для неё, я это точно знаю. Я советовала ей принять предложение читать выездные лекции или опекать молодых коллег – просто чтобы не терять связи с университетом. Она попробовала пару раз выступить на разных площадках в городе, но поняла, что это её не устраивает. Она привыкла читать перед большой аудиторией.

Тяжело вздохнув, Маргарита умолкла. Пока она говорила, я откусила кусок бутерброда и теперь не слышала ничего, кроме собственного жевания. Вдруг старинные напольные часы в коридоре принялись отбивать время – мы вздрогнули, а скрипки и арфа тонко им откликнулись. На несколько секунд гостиная наполнилась музыкой.

– Всё это глупость и упрямство, Хелен ужасно меня рассердила, – продолжала Маргарита, повысив голос. – Впрочем, давай поговорим о чём-нибудь другом. Расскажи, над чем ты сейчас работаешь?

Однако не успела я раскрыть рот, как она меня перебила:

– Погоди-ка, я вспомнила одну забавную историю про Хелен. Многим из наших она бы не понравилась, но ты оценишь. Года два назад Хелен сломала руку, и операция прошла неудачно. Пришлось вставить на время металлический стержень, чтобы всё правильно срослось. Потом её ожидала вторая операция. Хелен ужасно страдала от боли. Тогда одна бывшая студентка испекла ей дюжину весёлых печений – понимаешь, о чём я?

Я с удивлением и смущённо кивнула. История получалась неожиданная.

– Студентка предупредила Хелен, чтобы та ела по одному печенью за раз, но Хелен, изнемогая от боли, съела гораздо больше, чем положено. А это случилось как раз накануне нашего поэтического вечера: ты уж прости, я не помню, была ты тогда или нет. Хелен читала из «Прелюдии» Вордсворта, и я обратила внимание, что она как-то уж больно веселится, хотя поэма ничуть не весёлая. Ну ей, как специалисту, поверили. Никто ничего не заподозрил.

– Назавтра она призналась, в чём было дело: «Как только я подошла к твоей двери, у меня попёр такой кайф, как дети выражаются, что я и двух слов связать бы не смогла. Тогда я поняла одну вещь – догадайся! Меня посетило откровение: люди думают только о себе, а до других им нет дела! Сколько я прочитала романтиков и викторианцев, сколько одолела их за свою жизнь, – неудивительно, что мне всегда думалось, что все прекрасно понимают поведение других и постоянно наблюдают за другими, подмечая мельчайшие детали. Чушь собачья, прости за выражение! Я в свои семьдесят шесть наконец поняла, что мне твердила мать в шестнадцать: Окружающим нет до тебя дела! Пока ты держишь рот закрытым и лишь поддакиваешь, отражая собеседнику его собственные мысли, сказала я себе, он и не поймёт, что что-то идёт не так». Вот это и было её откровение, – заключила Маргарита. – Поразмыслив, я согласилась, что в этом есть большая доля истины. Никто не заметил, что с ней не всё в порядке, и я в том числе. Мне было не до того: надо было изображать хозяйку дома, я в упор не видела Хелен, даже когда она декламировала эту высокопарную поэму.

– По-вашему, этот случай подтолкнул её… к последнему решению? – спросила я.

Улыбка сошла с лица Маргариты.

– Откуда мне знать, – ответила она. – Единственное, что я могу сказать, – я никак не ожидала, чем всё обернётся, хотя мы и говорили с ней почти каждый день. Никто ничего не подозревал. Хелен и тут оказалась права: все мы думаем только о себе.

От тона, которым была произнесена последняя фраза, у меня по спине побежали мурашки.

– Но вы же не вините себя, правда? – спросила я. – Вы её любили, были хорошей подругой, она наверняка это чувствовала.

– Разумеется, я никого не виню. Я знаю, что имела в виду Хелен своей предсмертной запиской. Смерть старой женщины даже трагедией не назовёшь. Ждать, пока это случится естественным путём, наблюдать, как один за другим сдают все члены, как боль сводит тебя с ума, перекладывать всю тяжесть своей судьбы на близких – на родного сына – вот трагедия. Она оставалась верна себе до последнего дыхания – по крайней мере, хочется в это верить. Единственное, чего я не могу понять, что удерживает нас всех, особенно в такой ситуации, как у меня, от того, чтобы не последовать её примеру? Иногда хочется. Очень хочется.

Она взглянула на меня с вызовом, словно надеялась услышать мои возражения.

Но я молча сидела напротив неё, приколотая её взглядом к подушкам, не в силах вымолвить ни слова. Больше всего на свете мне хотелось ободрить её и сказать что-нибудь жизнеутверждающее, но под её тяжёлым взглядом я не могла даже шевельнуться. Чем нужнее были мои слова, тем медленнее ворочался язык. Я не знала, что делать.

Наконец Маргарита отвела взгляд, выпустила меня на свободу, и разговор принял привычное направление. Она расспрашивала о моей работе, и я поделилась с ней некоторыми мыслями из статьи, которую собиралась написать летом, между семестрами. За весь вечер не прозвучало больше ни строчки стихов и ни разу не было упомянуто имя Хелен Мор.

Мы попрощались, я подошла к двери и подождала, пока она добредёт. Уже выйдя на лестничную площадку, я услышала, как Маргарита запирает два замка, потом раздался ещё один щелчок – он был таким громким, что я услышала его, миновав три лестничных пролёта. Я торопливо вышла на улицу, навстречу тёплому весеннему вечеру и направилась на север, в Испанский Гарлем, где снимала квартиру вместе с двумя женщинами моего возраста – обе занимались бизнесом, маркетингом или чем-то вроде, но пока плохо сводили концы с концами в большом городе.

Я шла и чувствовала, как во мне закипает жизнь. Она пела и пульсировала в унисон с городским шумом, с грохотом грузовика, проезжавшего по металлической решётке на мостовой, с гвалтом толпы в баре неподалёку, с доносившимися откуда-то сверху монотонными и настойчивыми ритмами электронной музыки – и дальше, за пределами моего слухового диапазона, – с гудением и лязгом подземки, с плеском волн Гудзона, с гудками направляющихся в океан барж. Всё это ожидало меня, всё было готово обнять меня, и я чувствовала только облегчение от того, что вырвалась от Маргариты. Казалось, уличный гвалт выхватил меня из квартиры, набитой умолкшими музыкальными инструментами и драгоценными, но бесполезными остатками прошлого.

Я позволила потоку подхватить себя, увлечь и едва ли не по воздуху донести до входа в метро.

Но не успела я войти, как влажная вонь чего-то гниющего, словно плеснула мне снизу в лицо. Я остановилась и немного постояла, не решаясь спускаться вниз по ступенькам. Хелен Мор, вероятно, уже похоронили. Я представила её тело под землёй – разлагающееся, кишащее червями, представила так зримо, что, не задумываясь, прошла мимо станции метро и направилась к реке. Где-то за домами грязно-бурые воды Восточной реки несли городские отходы в Нью-Йоркский залив.

Жизнь Хелен Мор закончилась, и сумка со студенческими работами тяжело оттягивала мне плечо. Бессмысленные дела и неисполненные желания отделяли меня от конца этого дня, от конца недели, от конца жизни. Я решила взять такси, но денег в кармане оказалось недостаточно. Помедлив немного, я развернулась и направилась обратно к метро.

Счастьеведение: Обоснование темы диссертации (Пер. А. Степанова)

Самый счастливый человек, которого я знаю, – мой отец. В счастьеведении выделяют несколько философских подходов к понятию «счастье» (см.: Haybron, 2000). Прежде чем сформулировать главную задачу моей диссертации, я рассмотрю несколько способов её исследования.

Если в повседневной разговорной практике под «счастьем» обычно понимают определённое психологическое состояние, то счастье в аристотелевском смысле затрагивает вопрос об общественных ценностях: как соотносится благополучие индивидуума с благополучием его соседей и насколько его судьба может показаться им завидной. Речь идёт о личности перед лицом социума, когда вся его жизнь предстаёт как возможность создать себе достойную репутацию. «Не считай человека счастливым, пока тот не умер», – предупреждал афинский мудрец Солон.

Мой отец, профессор электротехники в Стэнфорде, в возрасте сорока с лишним лет занялся созданием и установкой солнечных фотоэлектрических батарей для жилых домов и офисных помещений в только зарождавшейся тогда Силиконовой долине. Поначалу его компания выживала за счёт исследовательских грантов и контрактов с мелкими фирмами: например, проектировала солнечные батареи для автомобилей, принимавших участие в гонках по пустынным районам Австралии. В последние 15 лет, после резкого подъёма цен на энергоносители, папины контракты росли по экспоненте, теперь среди его клиентов – университеты, банки, грузоперевозчики, большие сети магазинов, автопроизводители и многочисленные государственные организации. Два года назад компания вышла на открытый рынок, с тех пор стоимость её акций выросла в пять раз. Отец отошёл от постоянного руководства фирмой, но как её крупнейший акционер продолжает оказывать стратегическое влияние на решения и часто посещает офисы в Нью-Йорке, Бостоне, Франкфурте, Кейптауне, Тель-Авиве, чтобы лично переговорить с крупнейшими клиентами.

В личной жизни отец тоже преуспел: они с мамой женаты более тридцати пяти лет и вырастили двух детей – моего брата Мэтью и меня. Мы с братом оказались из породы отстающих: обоим уже за тридцать, но мы так и не создали свои семьи. Я учусь в аспирантуре, а брат только недавно оставил надежду сделаться рок-звездой и устроился дизайнером планировочных решений в отделении компании отца в Сан-Хосе. Аристотелевское счастье отца стало бы совсем полным, если бы я вышла замуж и родила детей, а Мэтью пораньше бросил свою рок-группу и получил степень по электротехнике или бизнесу. Однако отец понимает, что мы с Мэтью принадлежим к другому, непохожему на него поколению и что в нынешнем мире даже блестящим выпускникам университетов необходимо дополнительное время, чтобы найти выход для своей творческой энергии. Трагический взгляд на мир, свойственный моей маме, казалось бы, снижает завидность отцовской жизни, и, однако же, его сверхъестественная способность поддерживать маму при всех перепадах её настроения, пребывать рядом в самые трудные минуты и при этом не терять добродушия, ещё больше укрепляет его репутацию счастливого человека.

Иной подход к философии счастья предлагает индивидуальная психология. Два исследователя поведения человека из университета Миннесоты, Люккен и Теллеген, установили (Lykken & Tellegen, 1996), что более чем в восьмидесяти процентах случаев ощущение счастья передаётся по наследству. Это открытие, противоречащее личному опыту большинства людей, подразумевает совсем другой вид счастья: субъективное благополучие. Мой отец умеет получать наслаждение от быстротекущих моментов бытия. Утром он не спеша начинает день с любимого кафе, где съедает бейгл с крем-сыром и лососем, – эта привычка появилась у него ещё в студенческие годы в Бостоне. Поездка из Марин-Сити в главный офис компании в Пало-Альто занимает около двух часов, но он воспринимает это спокойно и слушает по пути радио или аудиокниги. Никогда не слышала, чтобы он жаловался на длительность этих поездок. В свои шестьдесят пять он далёк от мыслей о пенсии. По пути с работы домой отец иногда заезжает в «Элкс лодж» пропустить стаканчик пива и сыграть с друзьями на бильярде.

У него не всё в порядке с весом, но только по одной причине: еда – главная радость его жизни. Ему доставляет необыкновенное удовольствие вывезти маму на открытие какого-нибудь нового ресторана. Сегодня он обедает в греческом, а завтра – в китайском, обожает пробовать все разновидности кухонь, какие только можно найти в радиусе ста километров от Сан-Франциско. Однако величайший папин грех – это те незамысловатые трапезы, которые он устраивает себе по ночам. Сэндвич с яйцом и помидором, например. Отец тщательно его готовит: отрезает кусок чёрного хлеба потолще и посыпает его крупной солью. Врачи предупреждали отца о высоком уровне холестерина и возможном диабете, поэтому он следит за своим весом и дважды в неделю ходит в спортзал. Мы с мамой ругаем его за полуночные ужины, но в ответ он только варит побольше яиц и делает сэндвичи и для нас тоже. Невозможно видеть, как он ест, и не последовать его примеру.

Третий вид счастья – который специалисты в нашей области часто упускают из виду и который непросто воплотить на практике – это, так сказать, перфекционистское счастье. Его адепты утверждают, что нельзя быть счастливым, если ты морально небезупречен. Наиболее отчётливо эта концепция развита в работах Остина (Austin, 1968) и Голдстайна (Goldstein, 1973) и может показаться противоречащей здравому смыслу, поскольку достижение морального счастья нередко подразумевает отказ субъекта от собственных интересов или желаний.

В юности отец хотел стать музыкантом и играл в рок-группе на синтезаторе. Он занимался этим все студенческие годы, а, получив диплом бакалавра, арендовал автобус и целых два года путешествовал со своей группой по всей Америке. На исходе второго года дедушка вызвал его для разговора.

– Всё это, конечно, здорово, но скажи, пожалуйста, как ты собираешься в будущем содержать семью?

Дедушка происходил из рода протестантского проповедника, который в своё время отправился на Запад, чтобы донести слово Божие до золотоискателей. Сам дед преподавал английскую литературу в педагогическом колледже в Сан-Франциско и желал передать сыну своё чувство личной ответственности.

– Представь себе, что ты будешь делать через пять, десять, двадцать лет. Ты собираешься заниматься тем же, чем сейчас?

Отец, по всей вероятности, хотел ответить «да», но, пересказывая мне эту историю, не желал в этом признаться. Сегодня он гордится тем, что сумел оставить группу, то есть принять решение, которое заложило основы его морального счастья.

Дедушка умер, когда мне было семь лет, я плохо его помню, но этот разговор представляю легко. Когда мне исполнилось двадцать четыре, я всё ещё воображала себя поэтессой, и отец провёл такую же беседу со мной.

– Скажи, как ты собираешься кормить своих детей? – спросил он.

– Неужели непонятно? Она надеется на тебя, – вмешалась мама и не без горечи добавила: – Оба надеются. Им кажется, что использовать солнечную энергию так же легко, как загорать.

Разговор происходил в то время, когда фирма отца только начинала получать первые серьёзные заказы и финансовое положение родителей было очень неустойчивым. Отец тут же сменил тему разговора. Правило, которое он усвоил для того, чтобы сохранять внутреннее спокойствие и благополучие, состояло в том, чтобы никогда не зацикливаться на неприятном и никогда не злиться. Ко всему прочему он мог быть уверен, что его слова попали в цель. Впоследствии я поступила в аспирантуру по социологии, а Мэтью получил диплом инженера.

В науке о психологическом благополучии, нашем внутреннем осознании счастья, различают опыт получения удовольствия в настоящем и воспоминания о подобном опыте в прошлом. Одним из самых значительных открытий в изучении счастья оказалось установление того факта, что ощущение настоящего простирается у человека не долее, чем на три секунды (Kahneman, 2000). Через три секунды опыт становится воспоминанием, и определённый участок коры головного мозга отбирает то, что необходимо сохранить в долговременной памяти. Вот почему способность моего отца к счастью так удивительна: он, похоже, не способен сохранять дурные и неприятные воспоминания. В июле 2006 года он оказался в командировке на одной из фабрик на севере Израиля, и как-то утром, когда он завтракал – разумеется, бейглом с крем-сыром, которые непросто было найти в стране, где люди предпочитают хумус и баба гануш, – вдруг раздался мощный взрыв и завыли сирены. Отец спустился в бомбоубежище в отеле, а через несколько часов узнал, что снаряд попал в кафе, где он только что завтракал. В тот же день он, отменив оставшиеся встречи, уехал в Тель-Авив и первым самолётом вылетел в США.

Мама была в панике, я приехала из Беркли, чтобы побыть с ней те двадцать четыре часа, пока отец добирался до дома. Все мы, включая Мэтью, отправились встречать его в аэропорт. Когда папа вышел из дверей таможни, он был бледнее обычного, но при этом сиял широченной улыбкой. Мы отправились прямиком домой и закатили настоящий пир: омлет с колбасой, приправленный тмином и чили, которые он не забыл купить в Тель-Авиве перед самым вылетом.

– Ты испугался? – допытывались мы. – О чём ты думал, когда сидел в бомбоубежище?

Отец был несколько озадачен нашими вопросами.

– Честно говоря, не помню, – ответил он. – То есть наверняка испугался – а кто бы не испугался? Была суматоха, в отеле все говорили на разных языках, и никто не мог мне толком объяснить, куда идти. Зато в бомбоубежище я познакомился с одним стариком, он раньше выращивал на ферме гранаты. Он не знал ни слова по-английски, но там оказались люди, которые помогли с переводом. Так вот, этот старик рассказал, что приехал на север, чтобы поприветствовать рождение своего пятнадцатого правнука! Ему восемьдесят шесть лет, у него шестеро детей и двадцать три внука. Я ему сказал: ребёнок, который родится под обстрелом, вырастет настоящим воином. А он забавно помотал головой и ответил: «Дети приносят счастье, дети приносят несчастье». – «Хотелось бы и мне иметь столько потомков, чтобы позволить себе подобную философию», – сказал я ему. А он ответил: «Бог посылает человеку погоду по его потребностям».

Скорость, с которой наш жизненный опыт превращается в воспоминания, получает особое значение, если принять во внимание, что ожидание будущего счастья основаны не на подлинном опыте, а на воспоминании о нём. Открыв для себя секрет личного счастья, отец проецирует свои воспоминания на будущее и ожидает, что его дети, то есть Мэтью и я, сумеют использовать его опыт для достижения схожих результатов. Любой другой путь к счастью он отвергает как глупость.

Впоследствии он сосредоточился на идее, что мне и Мэтью следует найти постоянных партнёров и вступить в брак. Я годами пыталась внушить ему, что брак нужен далеко не всем и что моё обсессивно-компульсивное расстройство, пусть и слабо выраженное, возбраняет мне даже думать о детях. Он отвечал, что всё понимает, и, однако же, продолжал знакомить меня с пригодными для брака холостяками и осыпал меня фотографиями внуков своих друзей. Точно так же отцу кажется, что стоит только Мэтью жениться, как в своё время поступил он сам, и сознание ответственности за семью рано или поздно выведет его на верный путь.

Вопрос только в том, что случится, если мы с Мэтью уклонимся от выполнения этого прекрасного плана: понесёт ли тогда отцовское счастье непоправимую утрату или его способность к радости победит и сумеет превратить наши неудачи в приятные воспоминания? Мне скоро исполнится тридцать пять, и мама то и дело напоминает, что время уходит и мой долг перед ней и отцом – «сделать их счастливыми».

– Мы потратили лучшие годы своей жизни на то, чтобы вырастить тебя и Мэтью, а теперь ваша очередь позаботиться о нашем будущем, подарить нам внуков.

Подобная риторика свидетельствует о том, что у мамы нет собственного источника счастья, который позволил бы ей оставаться независимой от внешних факторов: присутствия рядом отца, нашего с Мэтью поведения, диеты, физических упражнений, погоды и лекарств.

Другое дело папа. По всем трём главным философским критериям он – безусловно счастливый человек. Я пытаюсь представить его на следующий день после того, как окончательно объявлю ему, что не собираюсь выходить замуж и рожать детей, или когда Мэтью бросит свою солидную работу и снова займётся пением, – я ведь знаю, что брат пробовал попасть на телепроект «Америка ищет таланты». Что же тогда будет делать отец?

Разумеется, на следующий день он встанет так же рано, как и всегда, польёт в саду розмарин, шалфей и лаванду, а также бугенвиллею, абрикосовые и вишнёвые деревья. После чего наденет ветровку и сходит в кафе за бейглом. Приветливо поболтает с соседом о погоде, а потом поедет на работу. Ничего особенно в его жизни не изменится, и впечатления от её течения будут такими же приятными, как и раньше. Возможно, даже более приятными – если день окажется солнечным, а из раскрытого соседского окна донесётся несколько тактов музыки, которая напомнит ему о чём-то отрадном.

Если бы мне довелось послать отцу любой из десятка опросных листов, которые я разрабатываю как часть своей диссертации, он вернулся бы с высшими отметками, выражающими удовлетворение по всем пунктам. Я абсолютно уверена в этом, как уверена и в том, что мы с Мэтью разочаровываем его, что наша неспособность воспринимать жизнь так же, как он, омрачает ему каждодневную радость существования. Каким же образом точно измерить уровень счастья, которое испытывает мой отец? Это и есть главная задача, которую призвана решить моя диссертация. План первой главы и аннотированная библиография прилагаются к данному обоснованию её темы.

Три потери (Пер. А. Степанова)

Если принять во внимание тот жуткий хаос, в котором жила джазовая певица Жанна… Каждый день эти чёртовы концерты, а потом Сид садится пить бурбон со всяким, кто только похвалит его игру на синтезаторе, а потом на рассвете приходится умолять его ехать домой, да и что это за дом, одно название – в двух шагах от Чайна-тауна, квартира-студия на седьмом этаже, и раковина только одна, хочешь – мойся сам, хочешь – мой посуду, а когда она выгнала Сида, к ней двинулись один за другим одинокие мужики в поисках заботы и любви, и как же они все кряхтели, как отдувались, поднимаясь наверх, как, запыхавшись, валились на диван и хватались за бока от усталости… Если принять во внимание всё это, а также учесть и то, что Жанна всё-таки ухитрилась стать успешной певицей – записывала диски, летом ездила на гастроли и ещё выкраивала недельку, чтобы заехать к маме в город Сиракузы, в штате Нью-Йорк, – в общем, если принять всё это во внимание, остаётся только удивляться: да как она вообще держалась?

Однажды летом, когда Жанна возвращалась в Нью-Йорк с концерта в Калифорнии, у неё случились три потери кряду. Во-первых, она потеряла ребёнка. По крайней мере, сама она думала о нём как о ребёнке, девочке, хотя на девятой неделе беременности она считалась ещё эмбрионом. Во-вторых, в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке, когда она была уже почти дома, у неё украли гавайскую гитару, с которой Жанна выступала после ухода Сида. И наконец, в-третьих, прямо в самолёте, во время полёта, куда-то подевалось кольцо, которое она носила на большом пальце. Жанна сидела в кресле, слушала айпод, пытаясь найти успокоение в музыке между походами в туалет, и вдруг заметила, что кольца нет. Колечко было простое, серебряное, безделушка, которую Сид как-то подобрал, когда они прогуливались в Атлантик-Сити. Подобрал в буквальном смысле: поднял с земли и надел ей на палец. Не обращая внимания на участливые взгляды пассажиров, Жанна обследовала проход, порылась между подушками кресла и вымела из-под него все конфетные обёртки и пакетики от наушников.

– Чёрт бы его побрал, – бормотала она про себя. – Чёрт бы побрал этого Сида.

Снова сильный приступ – у неё из глаз хлынули слёзы, и Жанна буквально упала на четвереньки. Подошла стюардесса и с приторно-заботливым выражением лица помогла ей сесть в кресло.

– В следующий раз, если будете чувствовать себя так плохо, лучше отложите полёт, – посоветовала она.

Позднее врач объяснит Жанне, что она всё равно никак не смогла бы предотвратить выкидыш. Скорее всего, отторжение произошло оттого, что с эмбрионом было не всё в порядке. Неправильное число хромосом, генетический дефект. Клетки делились, умножались, а потом перестали. Случается со многими. В самолёте у Жанны началось сильное кровотечение, во время спазмов она кусала от боли губы и сжимала кулаки, но слёзы все равно лились из глаз. Раньше она не могла решить, говорить или нет Сиду о своей беременности, а теперь уже и не о чем было говорить. Сид болтался рядом с ней больше десяти лет, каждый вечер напивался и постоянно перекладывал на неё ответственность, – разумеется, она превратилась в настоящую ведьму. А может, кольцо слетело с пальца, когда она, скорчившись, устраивалась в крошечном туалете самолёта? Она поискала кольцо даже в своих выделениях, но ничего в тёмной воде с кровяными сгустками не разглядела.

Когда самолёт приземлился в аэропорту Кеннеди и Жанна прошла в здание аэровокзала, начались новые спазмы, и кровотечение заставило её снова запереться в туалете. Её тело словно разрывалось изнутри, а когда становилось легче, она не могла решить, что ей причиняет боль – утрата кольца или ребёнка? Она убрала за собой, подтянула брюки и вышла вымыть руки. Тут и обнаружилось, что кто-то увёл гитару. Она её оставила вместе с сумочкой возле раковины, под сушилкой для рук. Сумочка лежала на месте, а гавайской гитары в чёрном футляре не было. Эта гитара – единственная вещь, которую Жанна купила себе после расставания с Сидом. Ей вспомнился Сид, каким он был, когда они только встретились в Атлантик-Сити. Тогда после концерта он повёл её на пляж и бросал пригоршнями песок в звёзды и твердил, что любит её. Жанна постояла немного возле раковины, глядя на свои руки: если смотреть в зеркало, то видишь сразу четыре руки – крупные кисти с длинными мозолистыми пальцами и красными костяшками, а вот след на большом пальце – там, где было кольцо. Жанна вымыла лицо, забрала сумочку и вышла навстречу душному нью-йоркскому вечеру ловить такси. Сегодня предстояло дать ещё один концерт. Надо продержаться хотя бы вечер.

Тевтонский рыцарь (Пер. М. Платовой)

Всевышний наведался в Центр семейной истории в тот июньский вечер во вторник, когда дежурства Пегги и Уинстона случайно совпали. Слонялся по павильону, расположенному позади парковки возле церкви Иисуса Христа Святых последних дней, и подслушивал их разговор из затенённых углов полупустого помещения.

Весь учебный год Уинстон был поглощён делами внуков и записывался на дежурства в Центре только в утренние часы – сегодня он впервые оказался здесь вечером. Больше двух лет прошло с тех пор, как Уинстон, выйдя на пенсию, поселился рядом с Центром, за это время они с Пегги успели заметить друг друга и в церкви, и на собраниях, но до сих пор им не приходилось встречаться в такой вот интимной обстановке. И сейчас им обоим чудилось, будто Отец Небесный наблюдает за каждым их движением и даже подталкивает друг к другу. Казалось, сам воздух был пронизан ощущением крайней спешки, почти лихорадки, хотя было всего лишь восемь вечера, два часа до закрытия, и только один посетитель засиделся в уголке, внимательно прокручивая мили микроплёнки в поисках своих предков.

– Хотите горячего шоколада? – спросила Пегги. Они сидели друг против друга за овальным столиком в центре комнаты: Уинстон обрабатывал запросы, приходящие по электронной почте, а Пегги размечала разными цветами графики дежурств волонтёров на следующий месяц.

– Нет, спасибо. Я не люблю шоколад.

– Счастливчик! Знаете, когда я встала на путь веры, оказалось, что труднее всего отказаться от мелочей: шоколада, кофе и тому подобного.

– Ещё бы, старые привычки ломать тяжело. Мне повезло: я равнодушен и к кофе, и к шоколаду.

– Как моя мама. В последние годы её жизни вдруг выяснилось, что ей никогда не нравился вкус кофе. А ведь прежде она каждое утро начинала с того, что варила кофе! Оказывается, она готовила его для моего отца и пила, чтобы только составить ему компанию. Представьте себе.

– Люди без веры выбирают себе странные вещи для поклонения.

Пегги потеряла мать три года назад, а Уинстон не только намного пережил родителей, но уже с десяток лет как похоронил и жену. Теперь семидесятитрёхлетнюю Пегги и, тем более Уинстона, которому уже восемьдесят один, никто не заслонял от последней черты. По счастью, оба сохранили приличное здоровье и продолжали, как могли, заботиться о нём. Уинстон поддерживал тонус, ежедневно катаясь на велосипеде, Пегги съедала по крайней мере одно яблоко в день: она нарезала его дольками, складывала в пластиковый мешочек и брала с собой, чтобы подкрепляться в течение дня.

Оба регулярно ходили в церковь – Уинстон вырос в семье мормонов, Пегги обратилась в веру пятнадцать лет назад после тяжёлого развода. И всё-таки мысль о смерти тревожила обоих, не становясь ни утешительней, ни постижимей. Вместо того чтобы представлять себе встречу с Отцом Небесным, Пегги постоянно возвращалась к воспоминаниям о последних днях матери, её запавших глазницах и неподвижных руках поверх простыни. А Уинстон всегда верил, что семья дана ему навеки, и что если он будет хранить преданность церкви, то после смерти воссоединится со всеми, кого любил. Правда, теперь, после ухода жены, он жил самостоятельно и наслаждался свободой, чувствуя себя школьником в начале летних каникул.

– Послушайте, – сказал Уинстон, – тут в письме один человек полагает, что его род происходит от Болеслава Храброго, первого короля Польши.

– Вот как? Обычно все происходят от Карла Великого[8], а тут Болеслав?! Ничего себе имечко!

– Интересное имя! Не включить ли вопрос о нём в еженедельную викторину?

Пегги отложила бланки заявок и придвинула ноутбук. Она прислонила экран к тыльной стороне монитора Уинстона и открыла «Википедию».

– «Болеслав Храбрый, – прочитала она, – родился в 967 году, один из самых влиятельных монархов Восточной Европы, принёс в Пруссию идеи христианства».

– Хороший парень, значит?

– Пруссия… Пруссия – разве она существовала в десятом веке?

Помещение Центра семейной истории занимало всего-навсего одну небольшую комнату, часть её состояла из открытого пространства для семинаров, другая была поделена надвое перегородкой. На половине с окном висело несколько полок со справочниками и собранием микрофильмов, в смежной с ней затемнённой части стояли аппараты для чтения микрофильмов. Там-то последний в этот вечер посетитель – охотник за родословными – и изучал старые книги записей о рождениях и смертях[9]. Деревянный стол в центре комнаты, где сидели Пегги и Уинстон, освещался двумя настольными лампами и сиянием мониторов. Верхний свет был выключен: Пегги жаловалась, что потолочные лампы дневного света горят слишком ярко и делают помещение похожим на операционную.

Вопросы, на которые приходилось отвечать Уинстону, были в основном тривиальными: до какого часа работает Центр по субботам, нельзя ли зарегистрироваться в класс чтения немецких готических манускриптов, хотя на веб-сайте и указано, что класс уже набран, когда можно проконсультироваться с экспертом по английской семейной истории. Уинстон отвечал на них, почти не задумываясь.

– «Пруссия была побеждена и захвачена в XIII веке тевтонскими рыцарями», – читала Пегги. – Ну разве «Википедия» не величайшее изобретение? В ней есть ответы на любые вопросы, которые только могут прийти в голову!

– Неудивительно, что пруссаки были разбиты, – сказал Уинстон. – Я хочу сказать, раз они были язычниками.

– Представляете, какой честолюбивый народ эти тевтонские рыцари?! Они объединились с Ганзейской лигой, и захватили всю Прибалтику. Неслабо, да?

– Наверное, потому что в те времена нельзя было купить круиз по Балтийскому морю, – пошутил Уинстон. – Зато мы с вами можем отправиться по морям, посетить Германию, Швецию, как вы думаете?

Ему довелось пройти этим маршрутом в молодости по окончании миссионерской практики в Европе. В Норвегии он встретил девушку, недавно приобщившуюся к мормонской церкви. Накануне возвращения в Штаты, Уинстон сделал ей предложение. Воспоминания о жене не вызывали у него сейчас никакого волнения, давным-давно потеряли они трепет подлинности, превратились в семейные легенды, истории, которые рассказывались детям и внукам по праздникам. Но некоторые ощущения, связанные с предсвадебным путешествием – холодный и влажный бриз на палубе круизного корабля, качка, резкий йодистый запах воды, он хорошо запомнил и сейчас понял, что думает о нём с тоской.

– Иногда в хорошую погоду на море кажется, что можно жить вечно, – сказал Уинстон. Произнесённая вслух, эта мысль, прозвучала еретически. – Знаете, я всё-таки выпью чашку шоколада! – неожиданно добавил он.

– Интересно, существуют ли ещё тевтонские рыцари? – задумчиво сказала Пегги. – Хотела бы я стать одним из них. Нести христианство в далёкие земли, бороться за святое дело!

До пенсии, Пегги сорок пять лет проработала анестезиологом в разных больницах. Насмотрелась за эти годы страданий – особенно в шестидесятые, когда они с мужем жили в Техасе и она была единственным на три округа медиком, способным провести обезболивание во время операции. Все те месяцы, что мать провела в агонии, Пегги расторопно и умело ухаживала за ней. Тем тяжелее оказалось справиться с эмоциональным смятением, охватившим её после смерти матери. Больше не было рядом ни одного близкого существа, с которым она могла бы разделить свой страх одиночества. К тому времени она давно уже была в разводе, дети со своими семьями жили далеко, и в любом случае она не желала обременять их своими бедами. Даже в церкви она испытывала неловкость, когда её просили рассказать о себе, – не хотелось, чтобы люди думали, будто она жалуется.

– Я голоден, – Уинстон глубоко вздохнул и потянулся, потирая поясницу. – Как зверски, оказывается, можно проголодаться, сидя весь день на одном месте, – сказал он.

Неожиданно резко, на манер старых телефонов, зазвенел мобильник. Всевышний, конечно, присматривал за Пегги и Уинстоном, но и другие люди имели свои права. Пегги с досадой свела брови, выудила телефон из глубины своей сумочки и откликнулась на третий гудок:

– Слушаю вас, – она говорила тихо, чтобы не потревожить посетителя, но достаточно громко, чтобы Уинстон мог слышать каждое её слово, а он попробовал сделать вид, что с головой погрузился в компьютер, но не сумел подавить любопытства и прислушивался, втайне радуясь, что её голос, едва она заговорила с незнакомцем, приобрёл резкие нотки. – Я не могу с вами встретиться сегодня, я работаю в последнюю смену в Центре. И не уверена, что смогу в эти выходные. Давайте, я перезвоню вам.

Она закончила разговор и перевела дыхание, пряча мобильник в сумочку. Уинстон откашлялся.

– Он хочет назначить мне свидание, – сказала она.

– А вы? Вы хотите встретиться с ним?

– Я? Да всё это ненужная суета. Меня вполне устраивают дружеские отношения. Он пытается вытащить меня пообедать, а я с большей охотой посидела бы дома. Не очень-то я люблю ходить по ресторанам.

– Он из нашей церкви?

– Возможно, вы знаете его. Мы познакомились в хоре. Но согласилась я продолжить знакомство только ради дочерей. Представьте себе, мои дети до сих пор стараются устроить мою жизнь! Младшая дочь даже пыталась уговорить меня назначить свидание по интернету, заполнила за меня анкету для странички знакомств на сайте общины. По-моему, я слишком стара для этого.

Но рядом с Уинстоном Пегги не чувствовала себя старой. По правде сказать, сидя напротив Уинстона и следя, как румянец охватывает его бледные, чисто выбритые щеки, она не ощущала своих лет. Ей могло быть пятнадцать или сто, возраст не имел никакого значения, ничто не имело значения, кроме того что рядом находится человек, чья душа, казалось, полностью настроена на волну её собственной. Уинстон испытывал то же самое – как будто возникшая между ними связь вершилась вне слов, вне звуков, которые могли бы издавать их уста. «Разве может, – думал он, – обычная речь выразить чудо внезапного духовного единения?»

– Надо же как я хочу есть, – сказал Уинстон, похлопав себя по животу.

– У меня в сумочке завалялся питательный батончик, – откликнулась Пегги. – Обычно я не ем сладкого, держу при себе на всякий случай. Видите, упаковка не открыта. Хотите?

В комнате стало тихо, будто Бог задержал дыхание и позволил вступить вдруг ставшему слышным дуэту компьютерных вентиляторов. Отчётливо тикали часы над дверью в туалет. Уинстону казалось, что он слышит движение микрофильма, перематываемого в тёмном закутке, и вспомнил, что у них ещё сидит посетитель. Пегги взглянула на экран ноутбука с открытой страницей о тевтонцах.

– А давайте сегодня закроем Центр пораньше? – сказала Пегги и почувствовала, как её сердце замерло, пропустило один удар и снова пошло. У неё даже мелькнуло желание сжать левое запястье и измерить пульс.

– Я сегодня ответил на 109 электронных писем. Не так уж мало для одного вечера, – быстро подсчитал Уинстон. Вопрос Пегги был очень похож на предложение. – Что вы имеете в виду? – осторожно спросил он.

– «Хол Фудс»[10] ещё открыт, вы могли бы купить сэндвич или салат, у них замечательные салаты. Хотя, это, конечно, опасное место. На днях я отправилась туда купить хлеба, а там была распродажа свежей клубники. В конце концов я вышла с двухкиллограммовой коробкой клубники, – и что я теперь буду с ней делать?

– А что вы собираетесь делать? Я имею в виду – сегодня вечером? Хотите пообедаем вместе? – спросил Уинстон.

Оба не отрывали глаз от экранов своих компьютеров, как будто опасались встретиться взглядами и разглядеть что-то неодобрительное в свой адрес.

У Пегги даже запястья зачесались от волнения. Это окончательно напугало её. С трудом скрывая панику, Пегги выключила ноутбук, собрала стопку бумаг – как много работы осталось недоделанной!

– Да я не знаю. Вообще-то у меня дома есть бутерброд, – неуверенно проговорила она, и в этот момент… Всевышний тихо выскользнул из здания и комната опять погрузилась в тишину.

На этот раз тишина была мирная и уютная, она позволила Пегги и Уинстону прийти в себя и успокоить дыхание. Сквозь тонкие, как бумага, стены библиотеки послышался шум автомобиля, покидающего церковную парковку. Уинстон снова почувствовал, что у него урчит в животе, его охватила неожиданная слабость. Обычно он старался питаться регулярно – давненько же он не пропускал ужин. Пегги вспомнила, что собиралась позвонить дочери; она любила делать это из Центра. Дочь жила в Нью-Йорке, в трёх часовых поясах отсюда, и сейчас звонить было уже поздно.

– Скажем нашему посетителю, что мы хотим закрыться в девять? – спросил Уинстон.

– Да-да, только сделайте это вы. Мне как-то неловко.

– Я тоже стесняюсь. – Уинстон удручённо вздохнул, но однако же поднялся со стула. Он подбоченился и потянулся, разминая затёкшие ноги. – Как необходимо человеку движение!

Пегги тоже встала и, следуя его примеру, потянулась. Потом нагибаясь, попыталась коснуться пальцев ног. Вместе они обошли копировальную машину.

– Центр закрывается через пятнадцать минут, пожалуйста, заканчивайте! – громко, чересчур громко объявил Уинстон у входа в зону чтения микрофильмов.

Он хотел было объявить часы работы на завтра, но остановился на середине фразы, потому что и он, и Пегги увидели, что все аппараты выключены, рулоны микрофильмов убраны, а закуток стоит пустым, как будто там никогда никого и не было.

Журналистская карьера (Пер. А. Нитченко)

«Оклендская пчела» поменяла формат и теперь становилась почти полностью виртуальной. Отправляясь на встречу с главным редактором Энджи терялась в догадках, что с ней будет: уволят ли её с должности внештатного сотрудника или, наоборот, наймут на полный рабочий день, а если наймут, то чем обернётся новая работа: благом или наказанием?

Главный редактор – невысокий, подвижный мужчина лет пятидесяти провёл Энджи в крохотный кабинет и сразу приступил к делу.

– Мы ценим ваше умение быстро работать, – начал он и замолчал, давая Энджи возможность выразить благодарность за оказанное ей доверие, что она и постаралась сделать как можно более красноречиво, не чураясь и лести. Уразумев, что её не уволили, как большинство сотрудников «Пчелы», Энджи испытала поистине тёплое чувство к этому человеку, своего рода подвижнику: сколько же мужества и воли требовалось на то, чтобы бесконечно выпрашивать спонсорскую помощь и клянчить взаймы во имя преображения допотопной издыхающей газеты в качественное онлайн-издание!

Выслушав благодарность, редактор кивнул и приступил к описанию обязанностей штатного сотрудника. Теперь ежедневно от неё ожидалось как минимум четыре поста на темы музыки, кино и культуры, плюс четыре репоста с комментариями по текущим событиям; раз в неделю четыре статьи объёмом не менее восьмисот слов, публицистическая колонка, три слайд-шоу или списков ссылок по категориям; и один раз в две недели развёрнутый очерк.

– И к сожалению, пока мы не в состоянии увеличить вам почасовую оплату.

– Спасибо, – сказала Энджи. – Я вам так благодарна за то, что вы даёте мне возможность профессионального роста.

Про себя она попыталась подсчитать, на какое количество часов только что подписалась, – при той ставке, что платили в «Пчеле», в окрестностях Сан-Франциско не прожить – но вслух из неё почти непроизвольно лилось:

– А вам не приходила в голову идея живого блога? Так многие делают, я могла бы посылать материал прямо с места событий, из галерей и концертных залов. Фото, аудиозаписи, подслушанные разговоры и всё в таком роде. – Какой-то злой дух дёргал её за язык.

«Всё же свалится на мою голову, – думала она, – с чего я так стараюсь? Меня уже приняли!» Но слова вырывались сами собой.

Редактор пожимал ей руку, а лицо его складывалось в нечто среднее между улыбкой и оскалом. «Намерения у тебя хорошие, – казалось, говорила эта ухмылка, – посмотрим, что время покажет. Множество голодных выскочек побывало здесь до тебя, – Энджи так и читала его мысли, – а только большинство из них не добежало до финиша!»

Вечером Энджи устроила себе праздник с гамбургером и молочным коктейлем. Притащила еду домой и, оторвавшись на полчаса от всех экранов, съела, уставившись в книжку. Компьютер выключен, телефон обеззвучен, она пережёвывала каждый кусочек по тридцать раз, пытаясь поймать, наконец, ощущение полной удовлетворённости. К тридцати трём годам у Энджи за плечами было две степени бакалавра, две магистерские, заброшенная диссертация и до этого вечера глубочайшее убеждение, что одной жизни недостаточно для того, чтобы воплотить весь свой потенциал или хотя бы оплатить все учебные займы. И вот она – полноценный журналист, слова которого будет читать обещанные сто тысяч посетителей сайта в месяц. Если, конечно, газета выживет в новой своей реинкарнации. Казалось, Эджи было, чем гордиться, а между тем буквы книжки прыгали перед глазами и никак не складывались во фразы.

Вспоминался напряжённый разговор с отцом три года назад, когда она собралась бросить диссертацию по риторике ради годичного магистерского курса по журналистике.

– Почему ты не можешь выбрать себе дело и целеустремлённо продвигаться вперёд? Боюсь, у тебя слишком короткое дыхание, – бросил он жёстко и отстранённо.

И до сих пор его предсказание сбывалось. Последние два года, после окончания курса, ей с трудом приходилось сводить концы с концами, работая посменно в баре пятизвёздочного отеля, триста долларов в не очень удачную ночную смену в баре – ровно столько ей платили за двадцать часов работы в «Пчеле».

Энджи хотелось предъявить отцу официальное письмо найма: вот так вот, а ты сомневался. Нет смысла выбирать карьеру, в которой нет вызова, испытания. В аспирантуру по риторике её занесло по инерции, а выбор журналистики был чуть ли не первым самостоятельным решением. В журналистике каждый сюжет может обернуться жизненно важным; статьи о культуре апеллируют к её знанию истории, языков, литературы и философии. Впрочем, Энджи подозревала, что отец найдёт что возразить против выбранной ею профессии. Поверхностно! Плоско! Ты обращаешься к неразборчивой публике, а могла бы заниматься интеллектуальной деятельностью.

И почему всегда так: то пусто, то густо. На следующий день, в субботу, после того как она выложила на сайт «Пчелы» фотографии с первого акта балета, а потом в баре шесть часов подряд смешивала коктейли (пока что её финансы не позволяли Энджи бросить работу в баре), пришло письмо от её бывшего научного руководителя с кафедры риторики. Заболел коллега и не сможет вести занятия в двух группах. Не согласится ли Энджи, одна из самых способных его аспирантов, в особенности среди тех, кто до сих пор живёт неподалёку, заменить его на остаток семестра? Он намекал, что кафедре нужен новый преподаватель – у Энджи ещё нет степени, но, если она проявит себя как командный игрок и выручит его, можно надеяться на специальное разрешение.

Сомнения вновь нахлынули на неё. Чуть хмельная от виски, выпитого в конце смены с коллегой, сидя на кровати в пижаме с компьютером на коленях, она долго вглядывалась в сообщение, на экране, а её руки с голубыми прожилками, с умными лёгкими пальцами распластались над клавиатурой и легонько подрагивали от непроизвольного напряжения мышц.

Ей представлялся длинный коридор и арочные двери аудиторий, где вокруг классных досок веером расставлены столы, где всё пропахло грифельной пылью и цветочным запахом моющих средств, – детские мечты об университете, навеянные ещё рассказами родителей-преподавателей. Сердце сжималось от печали: хотя она и отказалась от защиты диссертации, но не потеряла любовь к ученичеству. И вот теперь в ней нуждаются, её хотят видеть. Как можно ответить нет?

Она поднялась с кровати. Из окна кухни можно было увидеть кусочек расцвеченного огнями города по другую сторону залива. В воскресенье днём она идёт на фестивальный концерт, ближе к вечеру – открытие выставки. Понедельник – первый полный рабочий день в «Пчеле».

Жаль, на воскресенье не запланировано никакого свидания – ничего, кроме работы. Надо бы позвонить маме, но мешает трёхчасовая разница во времени. Мама, скорее всего, только усложнила бы ситуацию. Энджи, казалось, уже слышала её голос, такой энергичный и звучный: «Почему бы тебе не совместить и то и другое? Кто знает, может, ты снова вдохновишься писать диссертацию? У тебя голова просто устроена для научной работы, надо только сосредоточиться». Диссертация была заветной мечтой родителей.

Со всех сторон её маленькой квартирки сверху вниз на неё смотрели книги. Они возвышались на полке сбоку от кровати, на письменном столе, на кухонном столе и стульях; во всех углах и закоулках высились кипы журналов. Энджи надела спортивные шорты и кроссовки и выскочила наружу в предзакатную тишину, пробежаться вдоль Оклендского порта. Вернувшись, она уже не думала ни о чём, кроме бутерброда с арахисовым маслом и постели.

В воскресенье вечером, когда Энджи обновила рабочий статус в социальных сетях и ответила на множество поздравлений, позвонил старый друг по колледжу.

– Я вспоминал о тебе на днях, – сказал он. – Жаль, что ты уже нашла работёнку, а то у меня превосходное предложение.

– Какое? – машинально спросила Энджи.

– Тут одна франко-канадская группа, – он произнёс название, от которого Энджи опешила. – Представляешь, они записывают новый альбом прямо здесь, в Калифорнии! Пара ребят из группы учили в школе английский, пиццу себе как-нибудь да закажут, а им бы кого-то вроде тебя, кто знает язык и местные закоулки. Ты могла бы показать бы им лучшие тусовочные места.

– В том и загвоздка, что не могу, – возразила Энджи. – Ты же в курсе – я теперь работаю в «Пчеле»!

– Ну подумай, – сказал друг, – не так уж и много времени это займёт, а зато попадёшь на все концерты!

– Дай сообразить, – ответила Энджи. – А может, и правда управлюсь?!

– Ну так как? Сказать, что тебе это интересно?

– Подожди. Дай проспаться. Утром соображу.

Естественно, в ночь перед первым полным рабочим днём в «Пчеле», ради которого она работала целых два года и который должен был открыть совершенно новую, успешную и безмятежную главу её жизни, – в эту ночь Энджи не сомкнула глаз ни на минуту. Она лежала и представляла, как встаёт в пять утра, чтобы настрочить пару-тройку статей, несётся на лекцию и по пути сочиняет вполне вразумительный спич на тему «гибель и возрождение масс-медиа», как за ланчем пытается решить экзистенциальный кризис сбитого с толку студента, как проводит день в душном маленьком офисе «Пчелы», вытаскивая из розетки шнур лампы, чтобы подзарядить компьютер, а в туалете заряжает телефон и одновременно прочёсывает интернет в поисках новостей для репоста; как спорит с главным редактором о необходимости вести микроблоги (ведь он нанял Энджи из-за её опыта работы в социальных сетях, так не может ли она без помощи со стороны сама обо всём позаботиться); и, вконец исчерпав все ресурсы своего остроумия, выбегает к обеду на встречу с группой, чтобы les amuser et les inspirer[11]. А потом уже ночью в баре ещё выслеживает повод потрепаться в последнем за день посте.

Она уже предчувствовала свою слабость перед этими канадцами с их свободно свисающими волосами и узкими спортивными европейскими джинсами, облегающими тело как вторая кожа, перед их чувственной и расслабленной манерой держать гитару. «Случайный секс – это ничего, решила она, вглядываясь в тени на потолке комнаты. – У кого есть время на что-то большее?» Энджи уже давно любила этих ребят, слушала их музыку последние десять лет. А тут – возможность личного знакомства. И почему бы ей не бросить всё к чёрту и не сбежать с ними, не присоединиться к их турне в качестве первой фанатки. Её таланта должно хватить для сочинения новых текстов песен, или хотя бы для оформления их сайта. Вот он, уникальный шанс оставить позади всю суматоху, все её работы и подработки, всю беготню и суету, которую она, правда, обеспечила себе сама, но от которой уже успела устать. В Монреале, где она никого не знает, есть вероятность хотя бы отоспаться.

Энджи перевернулась на живот и обняла подушку. Сверхзанятость – это «проблема первого мира»[12], радоваться бы надо, ведь легко можно представить себе новоявленную выпускницу с дипломом журналиста, которая все дела Энджи готова была бы провернуть глазом не моргнув – и почему мне всё это представляется неподъёмной тяжестью? А ведь проблема женщины, не умеющей говорить «нет», наверняка хорошо разработана в феминистской теории. Когда же, когда она научится правильно расставлять приоритеты? Не стоило брать ночную смену в баре, раз в понедельник в девять утра нужно быть на работе. Вместо планов побега в Монреаль, хорошо бы подумать о том, как выкроить время для спорта. Движение лучше всего прочищает мозги. А ещё надо оплачивать счета, встречаться с друзьями…

В предрассветный час после второй бессонной ночи кряду Энджи встала, надела кроссовки и побежала по кромке воды. Туман лежал над бухтой, большие капли влаги висели в воздухе, Энджи продиралась сквозь них, смахивая капли с лица. Вернувшись домой, она сварила кофе, приняла душ, оделась и отправилась в «Пчелу».

Стеклянный дом (Пер. А. Степанова)

В ночь после второго свидания с Трэвисом Мишель приснился стеклянный дом. Стоит в гуще леса, потому что создавший его голландский архитектор – один из тех, на кого Мишель равняется в своей работе, – полагает, что лес защитит обитателей от стороннего взгляда, а прозрачные стены обеспечат контакт с природой. Сначала дом показался Мишель трёхмерным компьютерным изображением, на которое она смотрела со стороны: залитый жёлтым электрическим светом, дом медленно вращался вокруг своей оси. Вся планировка открыта, никаких внутренних стен, вся мебель и кухонное оборудование словно выставлены напоказ. Присмотревшись внимательнее, Мишель увидела через стеклянные стены подлесок. Она различила мох и прелую листву, и теперь картинка показалась ей совсем натуральной. Она узнала свой обитый красным бархатом раздвижной диван и чертёжный стол. Вот только ванной комнаты не было видно. Мишель догадалась во сне, что ванная скрыта за зеркалами и слилась с окружением. Случись ей жить в таком доме, она постаралась бы как можно больше времени проводить в ванной.

Во второй части сна Мишель перенеслась внутрь дома. Лес вокруг быстро редел. Она лихорадочно пыталась спрятаться то по одну, то по другую сторону красного дивана, но как ни металась, её отовсюду было видно. Городская застройка наступала на дом со всех сторон. Мишель спрятала лицо в коленях, закрыла глаза и заткнула уши пальцами… Как и большинство её снов, этот тоже обернулся кошмаром. Мишель где-то читала, что подобные кошмары связаны с растущей необходимостью опорожнить мочевой пузырь. Едва открыв глаза, она бросилась в туалет.

Мишель целых десять лет, с самого окончания магистратуры ни с кем не встречалась. Она вся ушла в работу: ей хотелось развеять миф о женщинах-архитекторах, которым якобы не достаёт объёмного видения сложных проектов и твёрдости характера, необходимой для переговоров с подрядчиками. Теперь она могла быть довольна: ей определённо удалось показать свою исключительную изобретательность и умение принимать и отстаивать свои решения.

В фирме Мишель ценили, доказательством чему служило её недавнее повышение. Полноценный партнёр! Ещё недавно женщины и мечтать не могли о том, чтобы претендовать на партнёрство в крупных фирмах! В её распоряжении находился огромный угловой кабинет, а список заказов был расписан на десять лет вперёд. Но у неё хватало ума не терять бдительности и каждый вечер оставаться за рабочим столом ещё долго после того, как её молодые помощники отправлялись домой.

На третьем свидании с Трэвисом, случившемся через неделю после второго, Мишель заметила, что то и дело притворяется, словно играет в каком-то спектакле. Например, взяла в кафе салат с чечевицей и зелёный чай – как раз то, что терпеть не может. Рассказывала о своих занятиях йогой, хотя никогда их не посещала, а только смотрела видео. Объявила Трэвису, что мечтает поехать во Францию. Потом они перебрались в бар, там Трэвис заказал коктейли – водку с мартини – и заговорил о симфонии, которую сочинял. Мишель внезапно его оборвала, заявив, что уже поздно и пора закругляться.

– Завтра утром у меня встреча с важным клиентом, – сказала она. – Заказчицу интересует проект офиса, сделанного из одного стекла. У нашей фирмы есть некоторые опасения…

– С тобой приятно беседовать, – сказал Трэвис. – Я позвоню тебе на днях.

Через два дня он позвонил и пригласил её на концерт камерного ансамбля, где играл на скрипке. В программе три части: сначала квинтет Прокофьева, а заканчивается современной пьесой по мотивам революционной поэзии Пабло Неруды.

– Тебе должно понравиться, – пообещал он.

Мишель рассмеялась в трубку, но сказала, что поперхнулась. Прокофьев? Неруда? Ну, положим, эти имена она слышала. Она выросла в сельском районе Канзаса. Её отец до сих пор работает там на почте, а мать держит корову, кур и выращивает в огороде овощи. Мишель сбежала оттуда при первой возможности, а потом непрестанно ощущала, что родные края в каком-то отношении сформировали её характер раз и навсегда. Там все обо всех всё знали, не спускали друг с друга глаз. А Мишель была ростом выше ста восьмидесяти, и ей нелегко было спрятаться. Кстати, она вполне оценила рост Трэвиса: сантиметров на пять повыше неё, да ещё пышная шевелюра.

Концерт проходил в Трокмортон-театре в Марин-Сити, в получасе езды от Сан-Франциско, если без пробок. Мишель заранее купила билет, но задержалась на работе и в зал попала всего за несколько минут до окончания концерта. Удивительное дело: зал был почти полон, музыкантов наградили громкими аплодисментами. Мишель тоже похлопала и крикнула «браво». Все оркестранты, не исключая двух женщин, были одеты в белые рубашки и чёрные брюки. Трэвис оказался самым высоким и, по-видимому, единственным, кто хоть как-то занимался спортом. Ещё на первом свидании Трэвис рассказывал, как музыкантам – никто из них не состоял в одном-единственном симфоническом оркестре в городе – приходится крутиться, чтобы заработать на жизнь. Кто-то играл на похоронах, кто-то водил такси. У Трэвиса, впрочем, имелась почасовая работа: лекции по теории музыки в консерватории, и Мишель подозревала, что она зарабатывает за неделю больше, чем он за месяц.

После концерта оркестранты, их друзья и родные набились в машины и отправились в Сан-Франциско, в бар. Мишель попросили подвезти девушку, у которой на голове были белокурые дреды, а на ногах сапоги со шнуровкой. Девушке в роскошном БМВ было явно не по себе: она сидела, распрямив спину, обняв колени, и остро на всё реагировала. Мишель в этот день не успела пообедать и по дороге достала питательный батончик. Предложила пассажирке половину, а та в ответ накинулась на неё с целой лекцией: дескать, крупномасштабное производство продуктов быстрого питания наносит вред природе и нужно переходить на сыроедение и веганство. Корпорации разоряют фермеров, уничтожают леса на Амазонке и превращают человечество в телевизионных наркоманов, вещала пассажирка. Мишель побыстрее проглотила преступный батончик и прибавила газ.

В баре Мишель угостила всю компанию дорогим бурбоном, красовавшимся под стеклом на верхней полке. Свой стакан она осушила разом, понимая, что ведёт себя как первый парень на деревне. Обязанности Трэвиса – он был одним из организаторов концерта – наконец закончились, он присел рядом с ней и заказал два коктейля «водка с мартини». Мишель неприятно покоробило, что он сделал заказ за неё. Водку она не употребляла.

– Ну как тебе концерт?

Мишель отодвинула мартини и взяла ещё один бурбон.

– Похоже, вам, ребята, игра доставляет удовольствие, – сказала она с напряжением в голосе.

– Я искал тебя во время антракта, но не нашёл, – вопросительно улыбнулся Трэвис.

– В туалет ходила.

Трэвис протянул руку и погладил ей шею сзади, под волосами. Его ласка вызвала у неё раздражение. Она не собиралась это терпеть, как, похоже, хотелось Трэвису. Мишель наклонилась вперёд и поцеловала Трэвиса в губы. У поцелуя оказался привкус древесного дыма и алкоголя – не слишком-то привлекательно, и совсем не то, что она ожидала. Всё равно что поцеловать обугленную древесную кору, политую спиртом. Неожиданно Мишель почувствовала возбуждение. Было что-то волнующее в мужчине, который так неправильно пахнет. Мишель опрокинула в горло ещё порцию бурбона и сказала:

– Хочешь поедем ко мне?

Трэвис слегка отстранился. Потом взял Мишель за руку и, пытаясь поймать её взгляд, произнёс:

– Ты мне нравишься. Мне с тобой хорошо.

Мишель почувствовала себя не в своей тарелке и сказала, глядя куда-то поверх его плеча:

– Впрочем… Я тут вспомнила, ко мне сестра обещала приехать на завтрак, может получиться неловко.

– Понимаю, – кивнул Трэвис. – Я ведь писал тебе в самом первом письме: я переживаю тяжёлый разрыв и не хотел бы торопить события.

Мишель оставила бармену чаевые в половину чека и уехала домой – в большую квартиру-студию на Телеграф-хилл, из которой открывался роскошный вид на залив. Сбросила туфли и вытянулась на полуразвалившемся бархатном диване с ноутбуком на животе. Стройка никогда не останавливалась, даже в воскресенье приходили мейлы и раздавались звонки от китайских поставщиков, от бригад, работавших посменно, и от её собственных подчинённых, вечно перекладывавших решение на её плечи.

Сквозь окно, занимающее всю стену в гостиной, Мишель видела яркую сетку огоньков на дальних берегах залива. Луна и гирлянды звёзд оживляли ландшафт, словно украшения, развешанные по случаю праздника. Ей захотелось позвонить сестре, которой у неё не было, и поплакаться в телефонную трубку.

– Девушка твоего роста не может притворяться серой мышкой, – сказала ей как-то мать.

И каждый день Мишель, выходя к людям, старалась казаться выше и сильней, чем была.

«А как же маленькой мышке выжить в стеклянном доме? – думала она, засыпая и припоминая вчерашний сон. – Вот как: ей надо прогрызть ход наружу!»

Во сне она стала устраивать себе гнёздышко в корнях старой сосны. Потом выглянула оттуда. Стеклянный дом маячил среди деревьев, заброшенный, уже покрытый мхом, но всё ещё освещённый изнутри. Тогда Мишель сообразила, что она и была архитектором, придумавшим этот дом. Она так основательно выполнила свою работу, что ничто в природе не смогло бы его разрушить.

Признаться в любви (Пер. А. Степанова)

В шестом классе я призналась в любви мальчику следующим образом: засунула вырезанную из гламурного журнала фигурку Дэвида Боуи с гитарой в тетрадь с домашним заданием по естествознанию, которое дала ему списать. С присущей первой любви ясноглазой искренностью я верила, что всё моё будущее зависит от этого кусочка бумаги, облачённого в глянцевый комбинезон, с ярко-рыжим париком и высокими красными сапогами.

– Спасибо, – сказал Пит, выхватывая у меня из рук тетрадку. – Ты настоящий друг. Завтра отдам.

Когда накануне я представляла себе наш разговор о домашнем задании, он виделся мне в замедленном темпе, исполненный глубокого значения в каждом слове и жесте. Минут двадцать решала, между какими страницами поместить Зигги: с фазами Луны или лунными и солнечными затмениями? Но Пит, схватив тетрадку, убежал так быстро, что я даже не успела предупредить его, что тетрадка понадобится мне на следующий день.

Весь вечер я думала только о том, что сделает Пит, когда увидит моё послание. Тарелка с супом вывалилась у меня из рук, заляпав красным перцем и бобами весь пол на кухне от плиты до холодильника. Пришлось долго-долго протирать пол. Потом, наливая себе в кружку тёплого яблочного компота, я отвлеклась и пролила его мимо чашки. На этот раз, мыть пол пришлось отцу. Мама потащила меня наверх переодеваться и быстро, задав несколько правильно поставленных вопросов, выяснила суть дела.

– Но дорогая моя… – заговорила она и тут же смолкла в нерешительности. Затем присела ко мне на кровать и заговорила снова, медленно, словно обращалась к крошечному карапузу: – Подумай, что бы ты сказала, если бы нашла бумажную куклу в своей тетрадке по географии?

– Это не кукла! Это Зигги Стардаст. Все знают, что Пит похож на Боуи. Он и на гитаре играет.

– Все знают? По-твоему, Питу известно, о чём шепчутся девчонки у него за спиной?

Я сосредоточенно доставала чистый свитер и молчала.

– Я знаю, как много смысла ты вложила в свой подарок, – продолжала мама. – Если ты хочешь, чтобы Пит понял, что он тебе нравится, лучше пригласи его в кино или к нам домой на обед!

Я не знала, что на это ответить. Мамино предложение казалось мне совершенно невозможным, но не хотелось её обижать.

Подождав немного, мама наконец высказала то, о чём наверняка подумала в первую очередь:

– А почему, собственно, ты даёшь ему списывать своё домашнее задание? Это же нечестно!

С тех пор прошло двадцать лет. Случай с фигуркой Боуи вспомнился мне недавно, когда я получила по почте шесть банок «Веджимайта»[13]. Имя отправителя мне ничего не говорило. Только хорошенько поскрипев мозгами, я догадалась, что это был тот мужчина, с которым я мельком познакомилась, когда ездила понырять в Австралию. Меня сбило с толку, что посылка пришла из Норвегии: тот парень, тоже турист, успел вернуться домой. Со времени поездки прошёл целый месяц, а я так и не собралась загрузить в компьютер фотографии, сделанные за четыре дня на дайверской яхте. Навалилась работа: за месяц моего отсутствия в компании произошли серьёзные изменения, и надо было навёрстывать упущенное. Самые роскошные удовольствия – нырять целыми днями в Коралловом море, а ночами глазеть на Пояс Ориона и Южный Крест, – неумолимо стираются в будничной рутине.

Я распаковала одну баночку «Веджимайта», открыла и понюхала. Что этот человек хотел сказать мне таким подарком? Одну из ночей мы провели с ним вместе. После пяти спусков в день и встреч с совершенно непостижимыми, фантастически раскрашенными обитателями коралловых джунглей, у нас обоих было восторженное настроение. Когда все семейные пары и люди постарше разошлись по каютам, мы с ним вынесли матрасы на верхнюю палубу и трахнулись под светом звёзд. Какие широкомасштабные выводы он из этого сделал? Записки в коробке с «Веджимайтом» не было. Мне захотелось ответить ему что-нибудь этакое: «Да, попробовать бутерброд с «Веджимайтом» было совсем неплохо, но что, чёрт побери, я буду делать с шестью банками этих дрожжей?»

Открытую банку я оставила на кухонном столе. Времени позавтракать мне всегда не хватает, а эта банка напоминает, что можно хотя бы бутерброд сделать. Впрочем, оказалось, что «Веджимайт» пригоден и как соус для гамбургера, и вместо соли к супу.

Собеседование (Пер. М. Платовой)

Она сказала:

– Ваши претензии по зарплате неадекватны. – И тут же следом: – Зато у нас вы приобретёте много полезного опыта. Ваш нынешний даже близко не сопоставим с тем, что можем предоставить мы.

Он сказал:

– Мы не в детском саду, грубость не располагает к знакомству.

Она сказала:

– Мы придаём первостепенное значение разумному соотношению между работой и личной жизнью. – И затем: – В особенности когда клиентам выставляется счёт за сорок часов в неделю.

Он сказал:

– Я полагаю, это означает вечный недосып и нервное истощение, оттого что придётся готовить документы во внеурочное время.

Она сказала:

– Мы выплачиваем огромные ежегодные премии. – И затем после паузы (он наблюдал за яхтами, проплывающими за окнами конференц-зала): – Только пятнадцать процентов наших сотрудников оправдывают наши ожидания.

Он сказал:

– И что, большинство не получают премии?

Она сказала:

– Вам открывается перспектива стать партнёром.

Он нарисовал череп и кости в центре жёлтого линованного листа блокнота.

Она сказала:

– Правда, сейчас у нас уже есть один человек на предпартнёрской позиции.

Он сказал:

– То есть вы обещаете мне журавля в небе. Вы вызвали меня на переговоры с предложением работы. И это лучшее, что вы можете мне предложить?

Она сказала:

– Согласно вашему резюме вы отработали на своём нынешнем месте семь лет. Вы слишком консервативны. Предприимчивые молодые люди в наши дни меняют работу гораздо чаще.

Он сказал:

– Я лоялен.

– Лояльность – миф, – сказала она.

Он сказал:

– Мне нравится, что ваш офис находится около пляжа.

Она сказала:

– Это потому, что вы понимаете, что у вас нет будущего там, где вы теперь?

Он сказал:

– Мой трудовой договор заканчивается через два месяца, тогда и поговорим.

Она сказала:

– Начало проекта на следующей неделе. Принимайтесь за дело.

Чужие лица (Пер. А. Нитченко)

После небольшой задержки поезд тронулся, да так мягко, что Мария, пробираясь по вагону, едва ощутила момент, когда движение пришло на смену покою. Трое парней стояли в проходе, карауля свои тяжело нагруженные дорожные велосипеды; им пришлось поднять их вверх, чтобы пропустить Марию. Вагон был полон; хорошо, что она вовремя заказала себе место лицом по ходу движения. Открыла ноутбук и, ожидая, пока он загрузится, стала вглядываться в табло над дверью, с проплывающими на нём цифрами. Поезд ускорялся без шума, без напряжения, казалось, на перемещение многих тонн стекла и металла требовалось не больше энергии, чем, скажем, нужно было Марии, чтобы перевести взгляд с предмета на предмет. Тридцать, сорок, пятьдесят километров в час. Цифры на мгновение запнулись, потом снова стали расти. Сто, сто двадцать пять, сто восемьдесят два. За окнами с обеих сторон высокие стены, густо покрытые граффити, заслоняли виды окрестностей. Иногда поверх стен простирались голые чёрные ветви, но вот поезд влетел в тоннель – и деревьев не стало.

Мария переводила стихотворение с немецкого, последнего из освоенных ею языков.

Am fernen Horizonte

Erscheint, wie ein Nebelbild

Die Stadt mit ihren Türmen,

In Abenddämmrung gehüllt.—

Вдали, на горизонте,

Возник, как призрак, город

С башнями, укрытыми

Пеленою сумерек.

Немецкие слова с её губ падали отчётливо и весомо, а английские плавали меж белых полей экрана компьютера безо всякой определённости. Мария надеялась, что поэзия позволит ей глубже прочувствовать родной язык и заодно скоротать отпуск, но дело было обречено с самого начала: она была профессиональным переводчиком-синхронистом и имела дело с утилитарными аспектами языка, а поэзия требовала внимания к ритму и слогу, на что у Марии, похоже, не доставало терпения.

Вынырнули из тоннеля: переход не был отмечен ни звуком, ни сменой скорости, разве что новым качеством света в вагоне. Уже другие стены, отмытые добела, загораживали поле зрения. Солнца не было, но воздух стал светлей, цвета одежды у пассажиров ярче, а все очертания приобрели такую отчётливость, что люди вокруг показались Марии совершеннейшими чужаками, невиданными, диковинными существами. Вот напротив сидит человек, пытается уснуть, – чтобы не беспокоить его, Мария отключила динамик лэптопа – наверное, командировочный, подумала она, когда садилась рядом, едет домой после коммерческих переговоров. В коричневом твидовом пиджаке, но вместо кейса под сиденьем громоздится простой чёрный рюкзак. С тем же успехом он мог быть и студентом, и лётчиком, и компьютерным инженером. Теперь Мария не была уверена в своей проницательности. Или, например, те три парня, которые вопреки всем правилам загромоздили проход своими велосипедами. Поначалу Мария решила, что это старые друзья, что они недели, а то и месяцы готовились к совместному путешествию. Странно, – что заставило её так подумать? Велосипеды разных конструкций, ничто в снаряжении не подсказывало, что его приобрели в одном месте или в одно время, а эти нежные оживлённые лица были лицами просто очень юных людей, лишённых каких бы то ни было отпечатков прошлого и намёков на будущее.

Мария перевела взгляд на экран компьютера и терпеливо ждала, когда освещение в вагоне поблекнет и смягчится. Вот же иногда кажется, что людям дано ощущать душевные движения друг друга безо всяких усилий, всего лишь оглянувшись по сторонам. Освободиться бы от этого беспорядочного, бесчестного энергообмена, пусть на миг, и получить такую благодать! Внезапно нахлынувшее чувство отъединённости развеселило и испугало Марию. Оно и без того сопровождало её во время работы: Мария разъезжала по конференциям, только за эту весну в полном одиночестве несколько раз пересекла Европу, преодолела свыше восьмидесяти тысяч километров – достаточно, чтобы дважды обогнуть Землю. Её преподаватели в Калифорнии обычно сравнивали напряжение синхронного перевода с работой авиадиспетчера. Двадцать минут работы синхрониста в будке, говорили они, сравнимо с забегом на десять миль под палящим солнцем. Она любила своё дело, в разнообразии тем, обсуждаемых на конференциях, научилась находить для себя интерес; гораздо тяжелее было перенести отпуск, двадцать четыре изматывающе долгих летних дня без определённого расписания или программы.

В отпуске Мария терялась. Вот, как сейчас, когда она не могла найти правильные слова, чтобы передать музыку простейшего, старомодного стихотворения: «Лодочник машет веслом в ритме печальном». В голове стоял какой-то грохот. Процеживаясь сквозь этот шум, слова постепенно теряли смысл. Мария выделила текст на экране и нажала «Delete», будто отсекла себя от переживаний мёртвого немецкого поэта, как только что отсекла себя от всех, кто окружал её в вагоне.

Через пару рядов, с другой стороны прохода, кресла были установлены против движения. С той минуты, как Мария обосновалась на своём месте, она почувствовала что-то угрожающее в мельком увиденной в той стороне фигуре. Теперь, когда её ощущения обновились, а свет в вагоне был всё ещё ярок и обличителен, Мария отважилась взглянуть туда. Она увидела женщину, сидевшую у окна спиной к направлению движения, лицом к Марии, но не обращавшую внимания ни на Марию, ни на кого бы то ни было. Её внимание было приковано к окну: она пристально следила за рельсами, согласно убегающими в пространство. Марии пришло на ум, что она с самого начала вообразила связь между собой и этой женщиной. Сходство между ними не было физическим. Каштановые волосы женщины очень коротко острижены, а длинные волосы Марии собраны в аккуратный пучок; на той – синие джинсы и бордовая футболка, слишком широкая при её сухопарости, а Мария возвращается в Лондон с закрытия сессии в Европейском парламенте и одета в ладно сидящий брючный костюм. Мария поняла, что не может определить ни возраста женщины, ни её национальности, ни места рождения. Скованность проглядывалась в том, как её тело помещалось на самом краешке кресла, как правая ладонь растопыривалась на оконном стекле. Женщина наморщила лоб – что у неё на уме? – и под пристальным взглядом Марии, отняв руки от стекла, потёрла виски.

Мария рассмеялась.

«Бизнесмен» у окна открыл глаза и уставился на неё. Короткий, внезапный взрыв звонкого смеха замер. «Всё в порядке?» – спросил сосед. Она потрясла головой и отвернулась. Логика подсказывала, что она раздражает соседа. Но его ощущения её совершенно не касались. Даже странно: а вдруг это отчуждённое состояние – симптом новой болезни, какого-то нервного расстройства? Мария чувствовала себя не больной, а скорее просветлённой, освобождённой от тяжёлых цепей, которые сковывали её. Смех иссяк сам собой, оставив ощущение благости и тишины. Не было ничего общего между ней и этим бизнесменом или как его там, никакой связи между ними, кроме запаха тела, жалко прикрытого сладковатым одеколоном. Ничего общего с велосипедистами, которых кондуктор уже уводил в сторону велосипедного отсека в хвосте поезда, где их снаряжение не будет мешать другим пассажирам. Один из велосипедистов отделился от остальных и направился к противоположному выходу. Даже женщина у окна определённо не могла переломить чувства Марии. Мария смотрела на слёзы, беззвучно бегущие по её щекам, наслаждаясь новым знанием того, что нет никаких уз, привязывающих её к этой женщине.

Поезд замедлял ход, цифры на верхнем табло, под которым прежде стояли велосипедисты, пошли вспять. Яркий свет в вагоне вспыхнул ещё на миг и начал тускнеть. Тонкий визгливый звук забился в ушах Марии, нарастая до тех пор, пока с треском не лопнул. Она снова взглянула на плачущую женщину, на её нелепую бордовую футболку, всклокоченные волосы. Боль женщины была только её болью, но Мария заметила, что остальные пассажиры вели себя так, будто эта боль заразна. Сидящий в соседнем кресле старик отклонился от плачущей как можно дальше, «бизнесмен», проследив за взглядом Марии, глянул на слёзы женщины и откинулся в кресле, прикрыв веки. Всего полчаса назад Мария, опасаясь за своё душевное равновесие, поступила бы точно так, как они. Теперь она оставалась спокойна. Более того, она чувствовала какую-то растущую в ней силу, совершенно новый интерес. Пока свет окончательно не потускнел, Мария открыла ноутбук и отменила удаление стихов. Не следует требовать от себя слишком многого. Поэтами не становятся в одночасье.

Солнце поднимается вновь, освещает небо

и указывает место, где я утратил своё одиночество, —

пусть с изъянами, но она закончит этот перевод. Мария сохранила документ, отложила компьютер, пересекла проход и накрыла ладонью руку плачущей женщины:

– Расскажите мне, что с вами случилось.

Осень у дверей (Пер. А. Нитченко)

Переводческий семинар собирался в городке на севере штата Нью-Йорк, в университете, который я когда-то закончила, и по большому счёту именно выбор места и убедил меня участвовать в нём.

Протрубив восемь лет переводчиком-синхронистом на конференциях, я уже хотела сменить пластинку, покончить с работой, которая требовала бесконечных переездов, а художественный перевод меня давно занимал. Как-то я перевела на английский несколько стихотворений Рильке – теперь у меня появился шанс получить советы по их публикации. Может быть, удастся подписать договор с издательством, выпустить книжку переводов. Но больше всего меня соблазнял случай прикоснуться к собственным, так сказать, корням, прежде чем открыть новую главу своей жизни.

К. был единственным приятелем, оставшимся у меня в городке. Мы познакомились с ним на первом курсе в общежитии. Потом съехались и снимали комнаты в одном коттедже. Последний раз виделись на моей свадьбе, а недавно до меня дошёл слух, что он вернулся в alma mater доцентом на факультет печати и фотографии. На много лет я потеряла его из виду, а тут вдруг захотелось узнать, чем он жил все эти годы и почему вернулся туда, откуда начинал.

Довольно скоро первое радостное возбуждение от встречи со знакомыми местами стало улетучиваться: университетский кампус оказался перестроен, корпуса, которые я узнавала, при ближайшем рассмотрении оборачивались совсем не теми, новые флигели примыкали к прежним строениям, интерьеры были полностью переделаны. В довершение всего художественные переводчики оказались замкнутой, заносчивой группкой, и за два дня я не приобрела новых знакомств, разве что прихватила с собой несколько экземпляров кровосмесительных литературных журналов, где они публиковали друг друга.

Квартира К. находилась в пятнадцати минутах езды от кампуса в жилом массиве одинаковых таунхаусов. Октябрь, повсюду на крылечках ярко-оранжевые резные тыквы, многие окна украшены наклейками с привидениями и пауками, и только у К. было пусто. Он открыл дверь, и я даже растерялась: поцеловать его или пожать руку? Неуклюже мы сделали и то и другое.

– Ну и каково это – возвращаться? – спросил К., топчась в прихожей. Ему пришлось повторить вопрос дважды, прежде чем я поняла. Даже спустя столько лет он говорил по-английски с сильным польским акцентом и вдобавок глотал слова.

– Как глянуть в зеркало и увидеть чужого человека. Но ты и сам должен знать, это же ты поселился здесь.

Он улыбнулся и произнёс что-то вроде: «И до сих пор пытаюсь понять».

Повесив пальто на ручку двери, я прошла за ним в гостиную – просторную пустую комнату, в которой не было совсем ничего, даже телевизора, только одинокая психоделического вида оранжевая кушетка, исполняющая роль мебели. Вокруг кушетки громоздились стопки студенческих работ, а над ней на стене висел огромных размеров плакат с изображением футбольного стадиона – что-то, без сомнения, связанное с его профессиональной деятельностью. Когда-то на втором курсе К. признался мне в любви – он хотел бы жениться на мне, говорил он. Я тогда рассмеялась ему в лицо, но теперь смеяться не хотелось: будущее оказалось намного уродливей, чем я могла себе это представить.

– Я не… – К. пробормотал что-то, озираясь, будто увидел свой дом впервые. – Я практически живу в своём рабочем кабинете. Знаешь, когда преподаёшь…

Небольшой рост, круглое лицо, очень светлые волосы – глядя на К., я припоминала, как мы любили дразнить его, подкладывая, стоило ему отвернуться, острого соуса в тарелку. Его лицо немедленно краснело, за исключением белой полоски прямо под линией волос, а та, напротив, становилась мучнисто-белой и покрывалась капельками испарины. С годами черты его лица приобрели солидность: теперь он выглядел так, будто проживал в доме с тяжёлыми шторами на окнах, где в комнате телевизор обвешан кружевными салфеточками, а в печи стоит кастрюля щей. Наверное, думалось мне, он – плоть от плоти своей родной Польши, страны, где люди способны произнести все согласные в его имени и понять его тарабарский выговор.

– А травка у тебя есть? – спросила я.

– В ответ он пожал плечами.

«Надо полагать, да», – решила я, проходя вслед за ним на кухню. Свою заначку он хранил в банке из-под сахара, рядом с электрическим чайником. Скрутил косяк, затянулся и протянул мне:

– Хочешь пойдём куда-нибудь пообедаем?

– Надоели забегаловки. Может, у тебя дома что-нибудь найдётся?

Он опять что-то пробормотал.

– Забавно, – заметила я. – Я способна понять людей, говорящих на дюжине разных языков, но у тебя какой-то личный говор. И как только тебя понимают студенты?

К. вздохнул.

– Лапша, – сказал он, делая усилие, чтобы выговаривать медленно и членораздельно, – или попкорн?

– Шутишь?!

– Я же сказал, что почти не бываю дома.

Он достал из морозилки пластиковый пакет и вытряхнул содержимое на сковородку, стоящую на плите.

– Макароны с сыром. Всё, что осталось. – Поднял на меня глаза: – Ну рассказывай, как ты живёшь.

Вскоре я уже кайфовала, прикуривая ещё одну папироску. Говорить не хотелось. Моя жизнь выглядела блестящей по сравнению с тем, что, казалось, происходит здесь, только хвастаться не было никакого желания. Париж, Мехико, Франкфурт, Копенгаген, теперь вот север штата Нью-Йорк – за последние два месяца я побывала во всех этих местах. Я бы предпочла оставаться дома, жарить бекон на завтрак и смотреть телевизор с мужем, – а он редко бывал в настроении делать что-либо другое, – но и сожалеть о своём замужестве перед К. казалось неуместным.

В ответ я передала ему джойнт и потянула бутылку вина со стойки в углу.

– Штопор?

Он выдвинул ящик и позволил мне порыться среди упаковок пластмассовых ложек, ножей, палочек для вермишели и консервных ключей, пока я не нашла то, что нужно. К. стоял у плиты, помешивая макароны, и затягивался.

– Я слышал, ты много путешествовала. А была в Варшаве? – спросил К., давя окурок.

– Была. Старый город хорош, особенно летом; и медовое пиво славное.

– По мне так слишком много церквей.

– А, помню! Ты правоверный коммунист. Но всё же осталось там что-то такое, о чём ты тоскуешь?

К. забормотал – мол, перегружен работой, нет у него времени на вещи, не связанные с его исследованиями. Понятное дело: один ответ на любой вопрос. Вынул из посудомойки две тарелки и вывалил туда со сковородки груду жиров и углеводов. Тем временем я нашла в шкафу стаканы и налила вино.

Мы отнесли вино и закуску в гостиную на кушетку, примостили тарелки на коленях и, балансируя ими, принялись за еду.

– Как работа? – спросила я, и глаза у него загорелись.

– Современная фотография – это как живопись светом, – начал объяснять он.

Возбудился и заговорил быстро, но большая часть сказанного проходила мимо; пока он говорил, я всё пыталась представить, на что бы это было похоже – быть за ним замужем. Я никогда не была им увлечена. В то время я бы ни за что не призналась себе, но теперь думаю, мне мешала его польскость, которая витала над ним, как запах прелой овчины. С К. хорошо было пообедать, посмотреть вместе фильм, но физически он был мне неприятен. Интересно, сколько в этом было от химии, а сколько – от страха перед чем-то чужим? Сейчас запах его квартиры вызывал у меня ностальгию по юности. Я поставила полупустую тарелку на пол, скинула обувь и устроилась на диване рядом с К., поджав под себя ноги. От вина и марихуаны меня накрыла усталость.

– У тебя есть кто-то?

Бурчание в ответ.

– Что ты сказал?

– Так ведь работа, студенты, исследования… Времени на другое…

– Работа как наркотик? Работаешь, работаешь, а потом вдруг случается выходной, и ты смотришь вокруг и не можешь вспомнить, что же ты любишь делать помимо работы?

К. помотал головой.

– Не знаю. Что-то вроде… А ты? Ты тоже много работаешь? – произнёс он, медленно выговаривая каждое слово. Я отметила, что о моём замужестве он не спрашивает.

– Да вот думаю, не бросить ли. Недавно попробовала переводить стихи: «Осень у дверей – и поздно для всего – бездомный не находит крова». Рильке. Романтизм. Становлюсь сентиментальной.

– И как оно, получается?

– Если честно, подозреваю, что перевод – не для меня. Это такая особая форма одиночества, а я всегда предпочитала работать с людьми.

– Детей не собираетесь заводить?

– Может быть. Только разве это ответ на все вопросы? А ты-то что сам? Хотел бы иметь детей?

К. бросил на меня взгляд, смысл которого мне был непонятен. Потом опустил глаза и опять что-то пробормотал.

В комнате было жарко; машинально, плохо соображая, что делаю, я вдруг стала расстёгивать верхнюю пуговицу своей белой форменной блузки: К. замер с поднятой вилкой, его взгляд буквально приклеился к моей руке. Я позволила руке задержаться на секунду у ключицы, а потом, отчётливо сознавая, какую силу обретаю над его взглядом, расстегнула другую пуговицу.

– Хочешь?

Бедный К. уставился на меня, не говоря ни слова.

Его круглое лицо, казалось, стало ещё круглей. Оно абсолютно ничего не выражало, только левое ухо, не скрытое волосами, стало вишнёво-красным, будто собралось лопнуть. Если бы он смог заговорить, если бы только ему хватило разума заговорить и спросить, что на меня нашло, я не смогла бы ему ответить.

К. уронил вилку на пол и нагнулся поднять. Потом осушил стакан с вином, плеснул ещё.

– Много лет меня мучила депрессия, – сказал он медленно. – Но теперь я думаю, что счастье – это всё-таки совсем не то, о чём мы мечтали в университетские годы.

И посмотрел на меня так, будто просил подтверждения.

Мне нечем было успокоить его, да я и сама не могла понять, что мне делать дальше. Взгляд мой упал на окно, полузадёрнутое грязно-белой занавеской. Там, за окном, сгущалась темнота, начал падать снег. Не хотелось никуда трогаться с этого дивана. Было чуть-чуть неловко: что-то мешало оставаться, не давая ему ничего взамен, и в конце концов нужно было как-то объяснить, что привело меня к нему в дом этой ночью, хоть пару слов о беспокойстве за своё будущее… А потом я подумала, зачем ещё нужны старые друзья, если не для того, чтобы приютить холодной октябрьской ночью, не требуя в награду объяснений.

Я закрыла глаза и погрузилась в то уютное и тихое пространство между светом и тьмой, куда уносят травка и алкоголь. Я знала, что К. присмотрит за мной.

На пути к новой архитектуре (Пер. А. Степанова)

Янек захлопнул «Лучезарный город» и положил книгу на тумбочку у кровати: пора идти в ванную чистить зубы. Но тут зазвонил телефон. Звук отразился от белых стен комнаты, звонок прозвучал очень резко. Только родители могли звонить так поздно и по городскому номеру. После того как предки вернулись из Калифорнии в Прагу, они начисто отказывались считаться с многочасовой разницей во времени. В субботу отец жаловался на простуду. Господину Врану недавно исполнилось семьдесят три. Всю жизнь он отличался завидным здоровьем, но в последние годы стал прихварывать, и любое недомогание внушало ему страх – ни жена, ни сын не могли его переубедить. Янек протянул руку и, стараясь не задеть будильник на тумбочке, взял трубку.

– Я потерял очки! – голос отца пронёсся через Атлантику, разбиваясь на частицы и электромагнитные волны, и ничего не потеряв по пути, достиг слуха Янека, лежащего в своей кровати в Сан-Франциско.

– Папа, но я-то как могу тебе помочь?

– Понятия не имею. И куда они задевались?

Голос у отца был простуженный, он хлюпал носом, и Янек почувствовал вдруг, как бьётся его сердце. Захотелось немедленно вскочить с кровати, сесть на первый же самолёт, летящий в Прагу, а там обнять отца и больше не отпускать от себя никогда.

– За батареей на кухне смотрел? У тебя туда всё время падают вещи со стола, – подсказал Янек.

– Смотрел, смотрел, – вздыхает отец. – Везде смотрел. Твоя мама в больнице.

– Что-о? Когда это случилось?

– Два дня назад. Вся кожа покрылась красными пятнами и чешется не переставая. Я отвёз её в клинику.

– А что это? Диагноз поставили?

– Сильная аллергия. Я собирался к ней сходить, но не могу найти очки.

– Аллергия на что?

– Какая разница! На какие-то таблетки, которые она принимала. Ей уже лучше.

– Но, папа, послушай, она всё ещё в больнице?

– Врач хочет, чтобы она ещё полежала. Надо провести обследование. А ты как думаешь? В нашем возрасте только и жди: не одно – так другое.

И повесил трубку – Янек даже не успел попрощаться. В тишине спальни отчётливо слышались гудки. Янек положил трубку и погасил настольную лампу. Четверть первого.

Когда он снова проснулся, будильник показывал 2 часа 23 минуты. Янек полежал, ожидая, не вернётся ли сон. Повернулся на правый бок, но красные цифры на будильнике раздражали, пришлось перевернуться на левый, а здесь мешал свет фонаря за окном, пробивавшийся сквозь жалюзи. Встал, сходил в туалет облегчиться и почистить зубы, вернулся в кровать. Он лежал на спине с закрытыми глазами, пытаясь медитировать в такт своему дыханию, представляя, как по телу протекает кровь – от сердца к пальцам ног.

Подобной бессонницы у Янека не случалось лет с двенадцати-тринадцати, когда, бывало, он лежал в постели, представляя себе, как выглядит смерть. Он был уже не маленький, чтобы хныкать по пустякам, но в такие моменты не мог удержаться от слёз и маме приходилось его успокаивать.

– Когда доживёшь до моих лет, смерть станет совсем нестрашной, – говорила она. – Все беды будут не от неё, а от жизни.

Янеку не удалось выяснить, действительно ли она так думала или сказала только лишь для того, чтобы утешить его.

Он снова встал, выпил стакан молока и открыл окно в спальне. Обычно городской шум его успокаивал, но в эту ночь каждая проезжавшая машина вызывала лёгкое головокружение. Янек закрыл окно и отправился в ванную комнату, там он наполнил ванну и погрузился в тёплую мыльную воду. Удалось ненадолго задремать, даже приснился короткий сон: он шагает среди высоченных сверкающих небоскрёбов и, взглянув вверх, видит отражённое в окнах лицо Мишель. Янек вылез из ванны, вытерся, лёг в постель и снова попытался заснуть, и опять ничего не вышло. Сердце колотилось, в голове сновали беспорядочные мысли, под одеялом было так жарко, что он покрывался потом, а без одеяла становилось холодно.

Придя утром в офис, Янек с головой погрузился в работу: отсидел на двух совещаниях творческой группы, потом на двух совещаниях по продажам, поскольку знал, что его присутствие может повлиять на решение возможных клиентов. На ланч отправился с дамой, с которой познакомился на форуме предпринимателей: она получила венчурное финансирование на производство разлагаемых мешков для мусора и хотела посоветоваться насчёт аутсорсинга в Азии. Дизайнерская компания Янека могла ей помочь сократить время и расходы. Янек решил рассказать ей всё при личной встрече, а не расхваливать, как обычно, свои услуги по телефону, – и похоже, это подействовало, дама попросила прислать бизнес-план.

Во второй половине дня стало клонить в сон: голова то и дело опускалась к столу. Когда помощник принёс обычную чашку кофе, Янек вдруг весь взмок, перед глазами поплыли круги. Он ослабил узел галстука.

– С вами всё в порядке? – спросил помощник.

– Никогда не старей, – заставил себя улыбнуться Янек.

Когда молодой человек ушёл, Янек украдкой пробрался в кухоньку и вылил кофе в раковину. Сполоснул чашку, наполнил её водой, с отвращением отпил. Он слышал, что большая часть недомоганий происходит от того, что люди пьют мало воды. Его родители, выросшие в Старом Свете, сырой воде не доверяли и обязательно её кипятили. Выпитая вода саднила горло, оставляла неприятное послевкусие.

В половине седьмого Янек покинул офис и направился в сторону Маркет-стрит. Весенний вечер выдался неожиданно тёплым. Янек снял пиджак и галстук, расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Остановившись у пешеходного перехода, он заметил на тротуаре надпись. В нескольких шагах от того места, где он стоял, под цветущим вишнёвым деревом синим мелком было написано: «Вот тут я в тебя влюбился».

Зажёгся зелёный свет, толпа студентов и офисных работников двинулась через улицу и увлекла его за собой. Он увидел бездомного, сидевшего на тротуаре рядом с магазинной тележкой, а в ней большой допотопный проигрыватель, из которого грохотал «Глаз тигра». Янек сунул бездомному мелочь, потом, повинуясь какому-то неясному импульсу, заглянул в сувенирный магазин Музея современного искусства и купил подарок для Мишель: пару плоских пластмассовых вазочек, которые разбухали, если налить в них воду. Пересёк Маркет-стрит и пошёл по финансовому району. Опустевшие к вечеру небоскрёбы громоздились над ним как безжизненные памятники индустриализации. Без пяти семь Янек ждал Мишель у дверей маленького восточноевропейского кафе, зажатого между итальянскими ресторанами Норт-Бича. Мишель вскоре появилась. Выглядела она так, словно только что прилетела из Европы: наброшенный на плечи шарфик из тончайшего газа и длинное чёрное платье. Тёмные волосы были заколоты сзади, и вся она напоминала старинные портреты эпохи Габсбургов.

– Замечательно выглядишь, – сказал Янек.

– Рада, что тебе нравится, – улыбнулась Мишель. – А в колледже ты меня не замечал, я была для тебя слишком простой.

– Ума не приложу, как это возможно.

Мишель торопливо обняла его, и они вошли в кафе. Две недели назад они встретились на вечеринке у общего знакомого по университету. Мишель недавно вернулась в Сан-Франциско из Копенгагена: она была архитектором и участвовала в крупных международных проектах. Признаться, Янек никак не мог вспомнить её по колледжу, но она называла фамилии преподавателей и повторила слова, которые он произносил в классе, яростно защищая идею «Лучезарного города» Ле Корбюзье. Вчера вечером Янек взялся перечитывать эту книгу, чтобы вновь испытать вдохновение, которое некогда вызывали у него незамысловатые железобетонные коробки. Быть может, пристрастие к ним связано с ностальгией по раннему детству, прошедшему среди многоэтажек на окраинах Праги?

– Ты так убедительно говорил! После твоих речей разгорались невообразимые дискуссии – препод не успевал слова вставить. Увлекались даже самые отстающие, – рассказывала Мишель на той вечеринке.

– Я мало что помню про университет, – ответил Янек.

В венгерском кафе было сумрачно и пусто. Из динамиков, закреплённых под потолком, неслась цыганская музыка, которая Янеку обычно не нравилась. Не нравилась и сегодня – он предпочитал классику – но сейчас ему не хватало запала, и эти дикие темпы вдруг пришлись кстати. Они сделали заказ у стойки: Мишель выбрала суп-гуляш, он – порцию пирога и бутылку красного вина. Мишель села за столик у окна, Янек разлил вино по бокалам.

Они выпили.

– Как прошёл твой день? – спросил Янек.

Мишель проглотила ложку супа и взглянула на него:

– Мы с тобой не виделись двадцать лет, а ты хочешь знать, как я провела сегодняшний день?

– Ох. Тебе не кажется, что мы стареем? Мне иногда приходится заглядывать в календарь, чтобы вспомнить, что я делал вчера.

– Тебя это огорчает? Хочется сбавить обороты?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну уехать куда-нибудь, заняться другим делом. Упростить свою жизнь.

– Ты за этим переехала в Сан-Франциско?

– Надеюсь здесь обосноваться, – ответила Мишель, чуть покачивая бокал с вином. – И климат подходит, и дел хватает. А ты как? Похоже, вкалываешь семь дней в неделю по двадцать четыре часа и о будущем не задумываешься?

– Если честно, то нет, – ответил Янек. – У меня вообще не очень-то получается строить планы.

Он потёр покрасневшие глаза. Пирог оказался огромным и приторно-сладким. Янек его попробовал, но есть не стал. Вино сразу ударило в голову, бессонная ночь давала о себе знать. Лицо Мишель было освещено стоявшей между ними свечой, Янеку оно вдруг показалось продолжением сна, не отпускавшим его весь день. Или это цыганская музыка всколыхнула какие-то старинные струны? У него возникло ощущение дежавю. Мишель крутила в руках бокал, и Янек неожиданно для себя положил свою руку поверх её руки.

– Ты очень красивая, – сказал он.

– Красота – всего лишь определённое соотношение пропорций, сказал бы старик Ле Корб, правда?

Рука Мишель была тёплой, и Янек кончиками пальцев чувствовал, как пульсирует кровь.

– У меня были огромные амбиции, но я так и не смог достичь того, что хотел, – сказал Янек. – Теперь вижу, что никогда не понимал, чего я хочу.

Он заметил следы вина на губах Мишель и что морщинки на её щеках, когда она перестаёт улыбаться, полностью не исчезают.

– Это ты, собственно, о чём? – спросила она.

Но руку не убрала, и это внушало Янеку надежду.

– Попробую объяснить.

Он встал, поддёрнул брюки на дюйм от пола, опустился перед ней на колени и взял её вторую руку.

– Сегодня прекрасный день, ты тоже прекрасна, и мне кажется, я тебе нравлюсь. Мы не очень хорошо друг друга знаем, но это в конце концов неважно. Выходи за меня замуж!

Мишель прикусила губу и изумлённо на него взглянула:

– Ты шутишь?

Янек покачал головой:

– Мне кажется, я в тебя влюблён.

– Но ведь мы с тобой, можно сказать, только что встретились!

– Ну и что? А студенческие годы разве не считаются? Мне кажется, я тебя тысячу лет ждал.

Мишель убрала руку и допила оставшееся в бокале вино.

– В колледже ты мне нравился. Мы вместе завтракали в студенческой столовой, и ты рисовал на мокрых подносах планы городов. Ты казался мне блестящим. Но на меня ты внимания не обращал. Я вообще, кажется, тогда для тебя не существовала.

Она поставила бокал на стол и поднялась.

– Что с тобой происходит? Это всё твоя мама, да? Хочет внуков? Моя очень хочет. Пристаёт ко мне с этим в каждом разговоре…

Подошёл официант, чтобы забрать тарелки, неловко обогнул стоявшего на коленях Янека и ушёл, не спросив, не нужно ли что-нибудь ещё. Янек поднялся и встал напротив Мишель, пытаясь поймать её взгляд.

– Ты, наверное, думаешь, что я псих, – сказал он.

Мишель ничего не ответила, мотнула головой. В глазах у неё стояли слёзы. Янек обратил внимание, что глаза у неё карие.

– Прости, пожалуйста, – сказал он. – Надеюсь, ты не подумала, что я пошутил?

Мишель молчала.

– Мы только что встретились, – сказала она наконец, – а ты уже довёл меня до слёз. Должно быть, мы с тобой созданы друг для друга.

Она рассмеялась, но как-то невесело. Янек заметил, что она теребит зажатый в кулаке конец шарфа – не знает, что делать с руками.

Он шагнул к Мишель и прижал её к груди. Тело легко уместилось в его руках, оно было тёплым, гораздо теплее, чем он ожидал, он даже подумал, нет ли у неё температуры. Мишель оттолкнула его и дала пощёчину. Янек почувствовал боль.

– Извини, – сказал он, – извини, пожалуйста!

Мишель повернулась и направилась к своей машине, а Янек поплёлся за ней следом.

– Быть может, сходим на той неделе в кино? Мне бы хотелось снова с тобой повидаться, – сказал он, обращаясь к её затылку.

– Вряд ли получится, – ответила Мишель, всем своим видом показывая, что продолжения у этого вечера быть не может.

Она села в машину и тронулась с места.

Янек стоял и смотрел, как машина выруливает с парковки и удаляется по улице, пока не исчезла совсем. Затем перебросил пиджак через плечо и пошёл к трамвайной остановке. От слов Мишель было так больно, что он едва не задыхался.

Стемнело, на улицах делового квартала никого не было. Смутные мысли бродили в голове. Можно отыскать дом, где живёт Мишель, и стоять целыми днями у неё под окнами, пока она не согласится его выслушать. А можно продать фирму и переехать в Прагу к родителям. Или, раз уж так трудно бросить бизнес, попросить сотрудников временно взять на себя его обязанности, а самому отправиться в длительный отпуск – поездить по миру, повстречать новых людей. В крайнем случае, записаться на кулинарные курсы: он всегда хотел научиться делать сыр. Курсы придётся посещать по понедельникам и вторникам, поскольку другие вечера заняты ужином с клиентами и тому подобными вещами – налаживанием связей. Янек терпеть не мог сидеть по вечерам дома.

Новогодняя традиция (Пер. М. Платовой)

Как можно жить на пересечении двух хайвеев? Не очень понятно.

Всё же мы послали Тони по этому адресу новые игрушки: на день рождения «звуковую отвёртку Доктора Кто» и в конце лета комиксы о Песочном человеке, в твёрдом переплёте. Пусть знает, что мы помним о нём.

В канун Нового года мы долго думали, что делать: после окончания колледжа, вот уже семь лет подряд мы проводили этот праздник втроём или вчетвером, когда у Тони была подружка. Мало ли, что Тони в очередной раз переехал? Не нарушать же традицию. Обменялись с Тони парой сообщений на автоответчиках. Из них решительно не было понятно, чем он занимается и как думает проводить праздники. В общем, надо было его проведать. Сели на самолёт, сошли в Сиэтле, арендовали автомобиль и поехали по карте, минуя город, на север, где крошечным красным флажком в беспорядочном пространстве предместья светилась предполагаемая обитель Тони.

Вот наш съезд. Дорожные указатели ведут на кольцевую развязку, широкие крылья покрытой асфальтом бетонки бьются оземь, прежде чем взлететь на новый вираж. Внутри одной из дорожных петель прячется маленькая забегаловка, на запад тянется линия торговых центров и бензоколонок, на восток, – мы едва успеваем охватить взглядом, – жилые кварталы. Проносимся мимо назад к хайвею и запоздало соображаем, что самый верный знак подавала забегаловка с красно-зелёными тентами и обветшалой неоновой вывеской совершенно во вкусе Тони. Вылетаем на следующий съезд, разворачиваемся, возвращаемся к перекрёстку, долго плутаем по боковым улочкам и наконец проникаем на автостоянку ресторана, притаившегося в стороне от взлетающего по пандусу потока машин, тянущихся на север.

Устраиваемся на парковочной площадке, сидя в машине набираем номер телефона и сообщаем автоответчику:

– Тони, это Диана

– И Люк.

– Это Люк и Диана. Мы здесь, в Сиэтле.

– «У Энди»,

– Готовы поделиться с тобой жареным луком!

– …жареной картошкой!

– …блинами!

– …со сливками!

– …выходи на контакт!

– Перезвони и приезжай, пока мы не позвонили твоей маме!

– Серьёзно, мы соскучились

– …и хотим видеть тебя,

– …срочно перезвони.

Выключаем трубку и смотрим друг на друга. – Что делаем дальше?

– А что нам делать? Если он не объявится, сходим в кино без него. Давай пошлём ещё эсэмэску, может, он хотя бы эсэмэски читает.

Нам не впервой выслеживать Тони. Он становится всё более неуловим. Год назад в это время он останавливался у каких-то приятелей в Лос-Анджелесе и прислал нам номер дома, а номер квартиры сообщить забыл. Пришлось юлить перед консьержем, чтобы он позволил нам просмотреть список жильцов.

В позапрошлом году Тони пообещал навестить нас сам и даже купил билет – так ведь умудрился прозевать рейс и прислал совершенно безумное сообщение, отменяющее всю поездку. Мы названивали, уговаривали его, мол, поезжай в аэропорт, вдруг, удастся полететь более поздним рейсом, запишись в лист ожидания, а Тони всё упорствовал, это слишком сложно, он не может вынести такой прессинг… Пять часов спустя, как ни в чём ни бывало, звонит из аэропорта в Сан-Франциско. А уже поздний вечер, и мы пьём на вечеринке в Напе, – тут Тони хватает дорогущее такси, мчится к нам, мы за это время приходим в себя, вместе возвращаемся в город и отправляемся в кино на ночной сеанс.

Вообще говоря, когда мы встречаемся, мы ходим в кино. Только и всего. Потом ночные ресторанчики, где можно хоть двадцать четыре часа в сутки заказывать завтрак – кино, блины со сливками и размороженной клубникой; потом дома ещё что-то смотрим, кино или сериалы. Раньше-то у нас бывали большие приключения. Была, например, одна эпическая новогодняя вечеринка ещё в колледже, когда мы все напились в охотничьем ресторане, а потом блевали в ванной комнате у матери Тони. Мы даже Тонину собаку затащили с собой в горячую ванну. С той поры у нас всё и пошло. То есть у Дианы и Люка пошло. Мы уже пять лет как женаты. Сейчас тоже иногда случаются приключения. Главным образом когда мы разыскиваем Тони.

Полчаса сидим в машине – снаружи идёт дождь. Не так-то и плохо для зимы: говорят, зимой Сиэтл не просыхает. Когда дождь закончился, пошли в ресторан. Внутри заведеньице украшено номерными знаками.

– К нам клиенты из всех пятидесяти штатов заглядывали, видите, даже Гавайи и Вашингтон, округ Колумбия, – сообщает официантка. – Мы тут местная достопримечательность. Шоссе строили, так специально нас обогнули.

А о Тони она что-нибудь слышала? Высокий парень с короткими тёмными волосами. Заказывает простые гамбургеры и молочные коктейли. Пытаемся найти признаки, по которым его можно бы выделить из толпы, но всё, что приходит на ум, – безнадёжные частности:

– Вонючие ноги, – перечисляем мы, – любимый фильм – «E. T.»[14], одежда на два размера больше, чем нужно.

Официантка погружается в себя, потом уходит на кухню. Мы сидим в уголке, играем с салфетками и посудой, ожидаем. У нас есть варианты: номер телефона Тониной мамы, мы держим его на случай, когда окончательно отчаемся. Это будет совсем уж тяжёлый случай. Мама Тони думает, что раз мы его лучшие друзья, мы всё время общаемся с ним. Как-то раз мы ей позвонили, она так разволновалась, решила, что с Тони что-то случилось. Мы потом её полчаса успокаивали, и по её ответам пытались понять, почему он не отвечает на наши звонки. В результате мы много чего узнали о сестре Тони, о его отчиме, больной бабушке, птице, которую она завела, чтобы заменить старую собаку Тони, и вдруг выясняется решающая новость: сестра Тони родила ребёнка, и он в Нью-Йорке, гостит у сестры.

Приходит другая официантка и требует, чтобы мы сделали заказ. Мы выбираем сэндвич один на двоих и кусок вишнёвого пирога. Тони бы этого не одобрил, но пить без него молочные коктейли совсем печально. Наш закуток завешан номерными знаками восточного побережья. Всеми этими эмблемами. Эмпайр-стейт-билдинг. Зелёный щит Вермонта. Омар Мэна. Маяки Массачусетса. «Живи свободным или умри» – это Нью-Гемпшир. Стереотип, казалось бы, а тоже напоминает о Тони. Тони ненавидит песню Пола Маккартни «Живи и позволь умереть».

Первая официантка возвращается, и вместе с ней приходит управляющая – женщина тридцати с небольшим, маленькая, темнокожая. Она говорит:

– Мы обычно так не делаем, но вы, похоже, нормальные ребята, а мы любим Тони, он хороший парень, и наш постоянный клиент, ему иногда даже приходит почта на наш адрес. В порядке исключения.

– Ну да, это мы посылали ему пакеты, – говорим мы ей. – Игрушку на день рождения и потом ещё комиксы.

– Понятия не имею, что было в этих пакетах, – говорит управляющая, – но это хорошо с вашей стороны, он любит подарки.

– Мы с ним старые друзья. Прилетели утром из Сан-Франциско, чтобы вместе встретить Новый год. Как бы нам повидать его?

– А может, он не хочет, чтобы вы нашли его? – говорит она. – Я, конечно, не знаю вашу историю, но есть же какая-то причина, почему он не дал вам адрес.

Хороший вопрос, мы такой вопрос не перестаём задавать себе сами. Ответа пока не придумали. Это его обычная рассеянность, говорим мы себе. Со своей мамой он поступает не лучше. Другое дело – понять, почему нам так важно найти его. Вот уже пять лет, как мы женаты, пять лет, как Тони уехал, сначала в Лос-Анджелес, а теперь в Сиэтл. Что же нам от него надо? Тони – наш лучший друг, практически член семьи, вот мы и стараемся. Да мы найдём Тони, мы всегда его находим, просто чтобы поесть втроём гамбургеры и попить молочные коктейли, а потом посмотреть один из наших старых любимых фильмов: «Чужие»[15], или «Гремлинов»[16], или «E. T.» Некоторые вещи в жизни нужно принимать как есть, новогодние каникулы с Тони – как раз такое.

– Такой уж человек этот Тони, – говорим мы управляющей. – С виду у него совершенно правильные мозги, он только путается с практическими деталями. Ему будет приятно увидеть нас. Мы его лучшие друзья!

Управляющая снова пристально смотрит на нас, а потом наклоняется и записывает адрес на салфетке. На толстой белой прямоугольной салфетке, сложенной пополам. Пишет по ней синим фломастером, чернила впитываются в бумагу и слегка расплываются, как будто пишет она в миске с молоком.

– Спасибо, – говорим мы. – Большое спасибо! Как вас зовут?

– Петра.

Нет смысла доедать вишнёвый пирог, если, может быть, скоро мы вернёмся сюда вместе с Тони. Оставляем какие-то чаевые и бежим в машину, искать его дом.

Квартира Тони на третьем этаже дома внутри лабиринта кварталов с другой стороны шоссе. Мы звоним в звонок и колотим в дверь с такой силой, что все птицы с соседнего дерева срываются в небо. Когда наконец Тони отворяет, мы видим его в дверном проёме в халате, наброшенном на голое тело. Три часа пополудни, но, кажется, мы разбудили его или прервали сессию марафона порно-онлайн. Волосы вздыблены. Длинные тёмные тени под глазами. Если не знать его лучше, можно подумать, что он под кайфом. Но Тони не пьёт, не курит, не глотает таблеток. Серьёзно, он очень правильный человек, самым ребяческим образом избегающий всего, что могло бы вызвать у него тошноту. Нет никакого объяснения его поведению. Это просто Тони.

– О, привет, – говорит он. – А что, уже Новый год?

Если у нас и были какие-то сомнения относительно природы наших поисков, если возможно, мы начали думать, что эгоистичны в желании видеть Тони, ищем его, стараясь не замечать, как упорно он пытается укрыться от нас, – ничего подобного. Бессмысленный взгляд на его лице быстро сменяется улыбкой. Мы любим его, и он тоже не может скрыть свою любовь к нам.

Он обнимает нас обоих одновременно.

– Как я рад вас видеть, ребята. Я скучал по вам.

– Чувак, – говорит Люк, – одевайся. У нас в распоряжении всего двадцать четыре часа. Какое кино ты хочешь сначала?

– А что если пойти и прихватить немного еды? Я голодный!

– Можем вернуться в закусочную. Там Петра. Она – клёвая.

– Мы с Петрой разошлись неделю назад, – сообщает Тони. Ни капли не удивлён, будто слал нам ежедневные отчёты об их отношениях. – У Петры ребёнок, понимаете, – продолжает Тони, – она ищет кого-то, чтобы выйти замуж. А я не играю в такие игры.

– Ты украл бы все игрушки у бедного малыша, – дразнится Диана. – Петре пришлось бы иметь дело с двумя детьми на руках. Правильно сделала, что свалила от тебя.

– Не она свалила, а я с ней расстался.

– Она что, хотела выбросить твою коллекцию «Плейбоя»?

– Ребята, вы понятия не имеете, о чём говорите, – отмахивается от нас Тони и исчезает в квартире.

Мы бродим по его квартире, пока он принимает душ, находит чистое белье и вытаскивает куртку из неразобранной коробки из-под игрушечных фигурок. Тонины подруги иногда помогают ему переставить мебель и поместить вещи на полки, иногда они пылесосят ковёр и вытирают пыль, но когда Тони один, он практически беспомощен. Большая часть его вещей хранится в коробках, и по количеству пыли и волос на полу сейчас похоже, что он жил один не меньше двух-трёх месяцев. А вот и «звуковая отвёртка Доктора Кто»: она распакована и красуется на диване перед телевизором. Вот осёл, даже не сообщил нам, что получил подарок!

Зато его коллекция кинофильмов тщательно расставлена по полкам в жанрово-алфавитном порядке, вся телевизионная система настроена полностью, и это – хорошая гарантия предстоящего нам этим вечером развлечения.

Хлоп-страна (Пер. А. Степанова)

Травка не хотела портить день и заводить с Верой разговор о своём возможном разводе, но ей пришлось так долго ждать, пока Вера с Илаем доберутся до пиццерии, где все договорились встретиться, что мысль о разводе сама собой лезла в голову. Кристиан расхаживал вокруг пиццерии, нарезая круги, и каждый раз, проходя мимо, делал ей знак: присоединяйся! У неё от этого уже голова кружилась, когда наконец явились Вера с Илаем.

Вера кинулась было к ней с объятиями, но Травка отстранилась и по-европейски чмокнула подругу в щеку. Мужчины обменялись рукопожатием.

– Мы там очередь заняли, – сказала Травка. – Двадцать минут назад.

– Ну извини, – отозвалась Вера. – Тут совершенно невозможно припарковаться.

– А я чем виноват? – вмешался Илай. – Кто говорил, что от Сансета до Беркли ехать двадцать минут?

Вера бросила на мужа убийственный взгляд, а Травке достался извиняющийся.

– Никто тебя не винит, успокойся, – сказала она Илаю вполголоса. – Всё нормально, расслабься.

– Мы тут погуляли, – сказала Травка, не без сарказма.

– Да, в Беркли есть, где погулять, – заметил Кристиан. – Совсем как в Европе.

– Вот и я говорю: стоит переехать мост – и словно на другую планету попадаешь, – согласился Илай.

– Что будем делать? – спросила Травка. – Очередь на целый час, а мы и без того уже настоялись.

Она нацепила чёрные очки, показывая, что готова куда-нибудь двинуться.

– Может, кофе попьём? – предложил Кристиан. – Тут есть одна вполне достойная кофейня. Им присылают кофе в зёрнах из Италии.

– Кофе нам на сегодня хватит, – ответил Илай, – но мы прогуляемся с вами за компанию. Вполне достойная кофейня – это надо посмотреть.

– А я бы ещё чашечку выпила, – сказала Вера, покосившись на мужа. – Мне что-то в последнее время одной чашки мало.

Было начало ноября. Небо заволокла облачная дымка, сквозь которую с трудом прорывались солнечные лучи. Кое-какие деревья уже пожелтели, а местами приобрели рыжие оттенки, но листья пока держались. Впрочем, вечнозелёных деревьев было больше: их странные шипы и колючки так и бросались в глаза.

Травка с Верой шли впереди мужчин.

– Ну как вы, освоились? – спросила Вера. – Похоже, Калифорния тебе по душе, ты излучаешь бешеную энергию. И причёска тебе идёт. Мудрёная какая.

– Послушай, почему ты всегда опаздываешь? – нервничала Травка. – Впрочем, бог с тобой. Знаешь, по-моему, твой муж меня терпеть не может. Смотрит так, будто я собираюсь тебя увести.

Не успела Вера отреагировать, как Травка подхватила её под руку и продолжила, наклонившись поближе:

– В общем, я подала заявление на то место во франко-американской школе!

– В Париже?

– Ага. На два года.

– Но ты ведь только что вернулась из этой вашей Хлоп-страны…

Несколько лет назад Травка напела Вере по телефону датскую песенку про страну, где все хлопают в ладоши от счастья, и растолковала слова. С тех пор Хлоп-страна означала у Веры Данию.

– А что говорит Кристиан?

– Он пока ничего не знает. Как ты думаешь, дадут мне то место? Я соврала: написала, что свободно говорю по-французски. Какое им, спрашивается, дело говорю я по-французски или нет? Моя работа – преподавать английский. Объяснить разницу между временами глаголов.

– А я решила, что ты домой хочешь вернуться. И потом – мы же договорились устроить вечеринку с латке[17] и ветчиной? Мне казалось… Нет, серьёзно, я так ждала праздников.

– Пойми, я просто не выношу тут всего! Я не про тебя: по тебе я буду скучать. Но Америка, она такая… Такая… Позавчера мы с Кристианом обедали с его новым начальником, и битый час слушали, какой он купил крутой дом. Про мебель, про полы, про вид из окна. Кристиан, впрочем, слушал с удовольствием – он не прочь воплотить американскую мечту. Можешь откорректировать моё резюме ещё раз? Мне просто необходимо уехать.

Вера шла с отрешённым видом, уставившись на тротуар перед собой.

– По-твоему, в Европе всё иначе? – спросила она. – А как же ты рассказывала про квартирную хозяйку, которая читала твои письма и пилила тебя за то, что ты покупаешь вещи не там, где надо?

– Ну а что ты хочешь от деревни, чёрт знает где? – пожала плечами Травка. – Всего одна фабрика, где работал Кристиан, единственное предприятие. Но есть же Копенгаген, Париж…

– Сан-Франциско.

Травка сильнее сжала Верино предплечье.

– Не волнуйся, я ещё не уезжаю, времени навалом. И родная пристань у меня всегда будет здесь.

– Может быть, стоит рассказать об этом Кристиану? А то слышишь – они там мебель обсуждают.

Действительно, Илай и Кристиан обсуждали достоинства книжных шкафов из «Икеи».

– Мы на прошлой неделе поставили у себя стенку «Билли», – рассказывал Кристиан. – Целый вечер собирали, но теперь для всего есть место – и для книг, и для глиняной посуды, которую лепит Травка.

– Молодцы! – похвалил Илай. – А Вера сегодня впервые оторвалась от книг уж не помню за сколько дней. Нет, вру, второй – если считать тот день, когда мы встретили вас в аэропорту. И не устаёт рассказывать про их с Травкой детство.

– Правда? – обернулся Кристиан.

Илай удивился, какое у него бледное лицо. И глубокая морщинка между бровями.

– Травка не очень-то любит вспоминать прошлое. А я бы послушал, любопытно. Люблю слушать старые истории…

Что-то на другой стороне улицы привлекло внимание Кристиана, и он перебил Илая:

– Слушай, ты когда-нибудь пил кофе с кардамоном? Мы попробовали в Турции – божественно!

Все обернулись и посмотрели туда, куда глядел Кристиан. Это была витрина, плотно заставленная старыми безделушками: курительные трубки, фонарики, куски кварца, какие-то блестящие железки, декоративные ткани.

– Когда мы с Травкой подкопим денег, откроем кафе, и Травка будет продавать там свою посуду, – сказал Кристиан.

По его лицу было видно, что эта идея ему нравится.

Вполне достойная кофейня оказалась переполненной. Воскресная толпа едва ли не выплёскивалась из дверей наружу. Пришлось идти дальше. Сразу за углом обнаружилась крошечная забегаловка – душная и тёмная, пропахшая запахом пережжённых кофейных зёрен. Кристиан спросил у кассира, есть ли у них кардамон. В ответ парень ткнул пальцем в кувшинчик с корицей. Кристиан с улыбкой натряс себе в кофе корицы, понюхал и призвал всех следовать его примеру:

– Простенько, но со вкусом!

Однако кофе взял он один. Вера заказала горячий шоколад, Илай с Травкой пили воду из бумажных стаканов.

– Американский шоколад очень сладкий, – сказала Травка. – Я думала, ты худеешь…

Вера засмеялась, чтобы скрыть обиду.

– Уже и не пытаюсь.

И непроизвольно погладила складку живота над джинсами.

– Когда пишешь, сладкое необходимо. Как только сдам диссер – сяду на диету.

– Ждём не дождёмся! – объявил Илай. – Нашу Веру будет не узнать. Начнёт бегать по утрам, готовить, играть на гитаре, заниматься садоводством и изучать языки. Не пройдёт и пары-тройки веков.

– И в чём здесь юмор? – спросила Травка. – По-твоему, Вера неспособна на это?

– Конечно, способна, – ответил Илай. – Она же трудоголик… с самого детства, разве нет? Ну-ка расскажи, как она вела себя в школе? Вставала в четыре утра и садилась за учёбу? Когда это началось?

– Вера – трудоголик? – Травка фыркнула так, что вода брызнула у неё изо рта. – Ты, наверное, о какой-то другой Вере говоришь? Моя Вера прогуливала уроки, чтобы порепетировать со своей металлической группой. И сочиняла манифесты об освобождении женщин.

– Я люблю «Металлику», – заметил Кристиан. – И «Раммштайн» люблю.

Вера объяснила:

– Идеалы у меня неизменны, а вот методы переменились, когда я поступила в университет, а потом в магистратуру. А в школе – да, хотела стать революционеркой. Но теперь только изучаю теорию. Гендерные и сексуальные механизмы в обществе потребления эпохи позднего капитализма.

– В общем-то, я наслышан о Верином боевом прошлом, – сказал Илай. – Каждый раз, когда мы приезжаем в гости к её родителям, они прямо все на нервах, спокойно говорить не могут. По-моему, они до сих пор боятся, что она вступит в какую-нибудь панк-группу. Или выкрасит волосы в зелёный цвет.

– Зелёный ей бы пошёл, – заметила Травка. – Оранжевый уже не так. Беги, Вера, беги!

Вера взглянула на неё, потом на Илая, потом опять на неё – словно прикидывала.

– А что? Может, нам с Травкой убежать вместе? В Европу. Я бы получила место постдока в каком-нибудь старинном университете. А по выходным мы бродили бы по Пиренеям.

– Открытку прислать не забудь, – ухмыльнулся Илай.

– Травка с Европой покончила, – сказал Кристиан. – Поэтому мы сюда и приехали. Мне, кстати, предлагали хорошую работу в Берлине, но мы решили, что в Сан-Франциско нам обоим будет лучше.

– Всё мечтал попасть в Силиконовую долину, – заметила Травка. – Я таких фанатов Америки больше не встречала. Он и женился-то на мне, должно быть, чтобы получить грин-карту.

Кристиан оторвался от своего кофе.

– Ну и шутки у тебя.

– В Долине сейчас хорошо, – вмешался Илай. – Дела идут в гору. Масса венчурных вложений – технарь вроде тебя там быстро сумеет подняться. Надумаешь открыть свою контору – звони, я тебя проконсультирую.

– Пошли назад в пиццерию, – прервала его Травка. – А то очередь пройдёт.

Прежде чем выбросить пустой бумажный стакан, Вера слизала шоколад с верхней кромки.

Они прошли обратно четыре квартала; женщины, как и раньше, впереди под руку, мужчины сзади. Вера всматривалась в лицо Травки, словно пыталась отыскать на нём следы прошлого. Травка на неё не глядела.

– Раз ты ничего не говоришь Кристиану, значит, ещё ничего не решено, – сказала Вера.

– Мне кажется, ты не любишь своего Илая, – ответила Травка. – Он тебя, похоже, совсем не понимает.

– Да нет, просто хочет, чтобы я стала попрактичнее. К тому же, он прав – я действительно изменилась. По-моему, бегство – не выход.

– Может, бросить всё разом: университет, Илая, дом, машину – всё, и сделать, как ты сказала. Как мы мечтали. Уехать во Францию, в Париж. Организовать панк-группу, заняться революцией, а?

Травка сжала руку Веры и добавила:

– Только не отвечай сразу. Подумай, ладно?

Вера молчала.

Голубь пролетел у них над головами и косо спланировал на тротуар, задев крылом стоявший у столба велосипед. Тот покачнулся и чуть не упал. Вера подошла к велосипеду и поправила его, тщательно выбрав устойчивое положение.

– Тебе не кажется, что мы обе слишком рано вышли замуж? – спросила Травка, глядя на неё. – Стыдно ведь признаваться в собственной ошибке, да?

– Мы с Илаем не из тех, кто просто болтает о разводе.

– Так и Кристиан об этом не говорит. Я больше и не пытаюсь…

– Что ты не пытаешься? – подал голос Кристиан, догоняя их.

Они уже стояли у входа в пиццерию.

– Зайду и проверю, как там наша очередь, – сказал Илай.

– Не пытаюсь плавать в океане, – с улыбкой ответила Травка. – Там такая холодина, что даже такой викинг, как ты, сразу околеет. А вы о чём болтали?

Илай вынырнул из ресторана и объявил, что их прямо сейчас готовы посадить за столик. Травка с Кристианом зашли первыми, Илай придержал дверь для Веры. Не доходя до столика, Илай свернул в туалет. Через несколько минут он подошёл к столику, где все уже успели уютно устроиться.

– Я заказал всем по «Мимозе», – объявил Кристиан.

– Лично я днём не пью, – ответил Илай.

– Это как-то связано с твоим СРК? – поинтересовалась Травка.

Илай покосился на жену.

– Прости, – извинилась Вера. – Илай не любит, когда об этом говорят, – объяснила она Травке.

– Что такое СРК? – спросил Кристиан.

– Синдром раздражённого кишечника, – ответила Травка. – Приходится много времени проводить в туалете.

Она перевела фразу на датский, и Кристиан кивнул.

– Такое было у моего двоюродного брата, – сказал он. – Пришлось пройти лечение в больнице.

У Илая побелели губы.

– Вера, – сказал он еле слышно, но так, что все услышали. – Это нечестно. Мы же договаривались.

– Подумаешь! Что здесь такого? – пожала плечами Травка. – Ты ведь не один такой.

Вера закусила губу.

Подошла официантка. Решили выбрать самые простые пиццы – одну мясную, одну вегетарианскую. Пиццерия работала только на местных продуктах. В разговоре стали мелькать темы, соответствующие меню: «с фермы на стол», «неспешная еда», сыроедение, сбалансированная и этичная торговля, веганство, пища без клейковины, ренессанс кулинарного искусства в Северной Калифорнии.

Наконец принесли две здоровенные пиццы, и все приступили к еде. Травка и Кристиан управлялись с помощью ножа и вилки, Илай с Верой ели руками.

– А где напитки? – спросила Вера, но официантка была уже далеко.

Когда напитки наконец прибыли, Вера принялась уже за третий кусок. Она сразу сделала большой глоток из своего бокала.

– Будьте здоровы! – произнёс Илай. – А как говорят в Дании?

– Скол! – поднял бокал Кристиан.

Травка и Вера последовали его примеру.

– Что вы собираетесь делать на Рождество? – спросил Кристиан.

– В смысле? – удивилась Вера, взглянув на Травку.

– Крис, они не празднуют Рождество, они евреи, – напомнила мужу Травка. – Вера, а помнишь: как-то раз перед Рождеством мы уронили пакет с подарками и разбили бутылку шампанского? А потом вытащили из лужи осколки и вылизали стол.

Вера покраснела.

– Я не об этом, – сказала она. – Мы ведь с тобой говорили насчёт вечеринки с латке… Мы хотели устроить…

– Вечеринку? Какую вечеринку? – оживился Кристиан. – Вы нас пригласите?

Илай поспешил объяснить:

– Как? Разве ты не слышал? Вера сказала, что они с Травкой собирались наготовить еды – в общем, собрались отпраздновать одновременно Хануку и Рождество. В этом году они почти совпадают. Я себе записал… Думал, что всё решено.

– Ну, это была просто идея, которую мы с Верой обсуждали, – протянула Травка. – Кажется, в этом году не получится…

– У меня есть двоюродные родственники в Южной Калифорнии, – принялся рассказывать Кристиан. – Они пригласили нас к себе на праздники. У них в доме целый кинотеатр – кресла поставлены и всё прочее. И бассейн позади дома – настоящая Америка!

– Вы ведь не пропадёте без нас? – спросила Травка.

Вера не ответила, словно не услышала вопроса, и Илай ответил за неё:

– Наоборот. Мы на самом деле не отмечаем праздники. Вере в январе сдавать диссертацию, так что мы её совсем не увидим. Хотя было бы неплохо съездить покататься на лыжах – на озеро Тахо, например.

– На Тахо, – кивнула Вера и сделала большой глоток «Мимозы». – Или ещё куда-нибудь. Мне без разницы.

– У меня в Берлине есть друзья-евреи, – сказал Кристиан. – Они каждый год наряжают ёлку. Называется «ханукальный куст».

– Я знаю этот обычай, – кивнул Илай. – Но мы не наряжаем.

Повисла пауза.

Вера взяла очередной кусок пиццы – уже четвёртый.

– Ты что, стресс заедаешь? – спросила Травка.

Вера продолжала жевать, не отвечая.

Мимо прошла официантка, и Травка попросила счёт. Потом устроила большое арифметическое шоу с делением счёта на всех и доставанием денег. Таким образом, обед завершился.

Немного погодя они вышли на улицу. Пришло время прощаться, но что-то неуловимое не позволяло им разойтись. Кристиан предложил отправиться в кафе-мороженое, лучшее в окрестностях залива Сан-Франциско, в двух шагах отсюда. Они направились туда.

Солнечные лучи пробили наконец облачную дымку и хлынули сквозь сеть листвы на тротуар. С залива дул лёгкий ветерок.

Снова прошли мимо велосипеда, который поправила Вера: он неподвижно стоял на месте. Илай взял жену под руку, Кристиан тоже попытался ухватить Травку за руку, но та увернулась. Потом пошла рядом с ним, тихо говоря что-то на смеси датского с английским.

Вера несколько раз оглянулась по пути, и Травка каждый раз встречала её взгляд улыбкой. Если бы Вера откликнулась на предложение Травки и захотела пожертвовать карьерой ради мечты и приключений, она сумела бы дать понять это подруге. Но Вера ничего подобного не делала, и Травка прекрасно её понимала. Трещина между ними возникла давно и теперь с каждой минутой становилась всё шире.

Женщины шли рядом со своими мужьями до самого кафе. Там тоже оказалась очередь, и, дожидаясь мороженого, они понемногу обдумывали ситуацию и примирялись с ней. Для Веры, как решила Травка, ожидание счастья было подобно счастью, и причём наивысшему. «Возможно, так оно и есть, – думала Травка. – Возможно, она права».

Погода в Дублине (Пер. О. Логош)

Велосипеды удалось сдать в багаж по двести долларов за каждый, но сперва пришлось отвинтить педали. Мы упаковали кофеварку и расстались с чугунной сковородой. Родные и друзья, собравшиеся в аэропорту проводить нас, провели краткий курс молодого бойца на знание ирландской тематики: клевер, Камень Красноречия, взрыв бомбы в универмаге Harrods и прочее.

В перелёте от Сан-Диего до Лос-Анджелеса Дрю с фанатическим увлечением читал статью о почечной недостаточности, связанную с профилем его новой работы, а я тем временем перерабатывала своё резюме на европейский лад. По слухам, во время нынешнего экономического кризиса ирландские фирмы шарахались от местных бухгалтеров, как от нечистой силы, а американцы там всегда были в почёте – даже масштабы наших последних скандалов внушали им уважение. Честно говоря, сошла бы любая работёнка – подумать только, какое приключение мы себе придумали с этой Ирландией! Вот только ладони потели, хотя я и не думала нервничать.

Полёт из Лос-Анджелеса в Лондон задерживался по техническим причинам, которые сильно пахли утечкой топлива. Из путеводителя мы узнали, что Джеймс Джойс выбрал Дублин местом действия своих романов, потому что «это было “средоточие немощи”, и там никогда ничего не происходило». В Хитроу мы опоздали на пересадку и три часа нюхали духи и дегустировали спиртное, которое предлагалось на акциях магазинов Duty Free. Поздним вечером оставшиеся оптимисты полупустым челночным рейсом вылетели из Лондона в Дублин. Вложенная в карманы кресел ирландская независимая газета утверждала, что Ирландия послужит «восстановлению европейской экономики».

«Вы прилетели в “Baile Átha Cliath” – город брода с ивовыми изгородями», – извещала вывеска на крыше здания аэропорта. Наши вещи, всё наше мирское достояние, которое мы сдали в багажное отделение в Сан-Диего, включая два велосипеда без педалей, промахнулись и теперь были на пути в Мадрид. Если верить представителям авиакомпании, они сумеют догнать нас завтра.

– Что вы забыли в Ирландии? – спросил офицер иммиграционной службы.

Мы уже видели в интернете фотографию нашего ирландского пристанища, с блестящей входной дверью малинового цвета. Вечером посидели за очаровательной барной стойкой в только что пережившей ремонт кухне и бодро попировали, доедая сухарики и йогурт из авиа-пайков, а на следующее утро, в воскресенье, отправились по магазинам, где купили чистые носки, бельё и деловой костюм для Дрю. В полдень устроились в тёмном углу смахивающего на пещеру паба в даунтауне и позабавили бармена, заказав горячий пунш для меня и стаканчик «Бейлиса» для Дрю.

– Ирландские парни пьют виски или «Гиннесс», – съязвил бармен.

От сочетания алкоголя с джетлагом мы прямо-таки клевали носами, сидя на высоких стульях у стойки бара. Кто-то переключил телевизор на детский канал: три пузатых мультяшных автомобильчика спасали из глубин старинный фрегат и чинили его с помощью веток и мха.

– Тебе не кажется, что поблизости крутится лепрекон, он может выскочить из любого угла? – спросил меня Дрю.

– Ирландия – страна неограниченных возможностей, – ответила я.

За окном полил дождь.

В понедельник в 8.30 Дрю ушёл на работу. Компания производила оборудование для диагностики почечных заболеваний, что вполне соответствовало научным интересам Дрю. Ему было обещано достойное жалованье со всеми компенсациями, включая четырёхнедельный отпуск и ланчи в буфете фирмы. Пообещали даже оплатить наш переезд. В 9.45, когда я чистила зубы новой щёткой, собираясь выйти в интернет-кафе, позвонить в авиакомпанию по поводу нашего пропавшего багажа и посидеть за компьютером, поискать работу, – в дверь постучали. Это был Дрю.

– Что случилось?

– Ничего особенного, – заявил Дрю, стаскивая с себя тесноватый новенький пиджак. – Все сотрудники пакуют вещи. Работодатель обанкротился.

На середине его рассказа послышался новый стук. Это был сотрудник службы доставки. Три наших чемодана и два велосипеда поблуждали по миру и готовы были осесть на месте.

– Не помнишь, куда мы дели педали? – спросила я Дрю. Этот вопрос мучил меня от самого Сан-Диего.

– Помню, – ответил он. – Я оставил их в багажнике маминого грузовика.

Больные, больные, больные, ужасно больные дети (Пер. А. Степанова)

1. Джейк

Ребёнок болен. Каждый день, ближе к вечеру мама вывозит его на прогулку в парк, и он безвольно сидит в коляске, не улыбаясь, погружённый в себя, и зрачки его кажутся плоскими, абсолютно лишёнными глубины. Похоже, его мама не понимает, в каком он состоянии.

– Скажи дядям «здрасте», Джейк, – командует она, указывая на нас, когда мы проходим мимо.

Ребёнок совершенно безучастен, но мамаша этого будто не замечает.

– Он сонный сегодня, – объясняет она. – Это всё из-за погоды.

У последней на аллее скамейки она останавливает коляску, сбрасывает свой потёртый рюкзачок и вытаскивает пачку сигарет. Натягивает ребёнку на голову парусиновый капюшон, словно такой защиты достаточно, и принимается курить – одну сигарету за другой, одну за другой, быстро и непрерывно. Вся она выглядит как-то неряшливо. Волосы давно немытые, седеющие у корней. Татуировки на дряблой коже рук кажутся выцветшими. Спущенные петли на чёрных чулках. Она никогда не берёт ребёнка на руки, только однажды мы заметили, как она склонилась над сыном и вытерла ему нос краем своей мятой блузки.

Между собой мы решили, что ребёнок страдает аутизмом.

– Может быть, отдать его в какое-нибудь учреждение? – размышляем мы.

– Интересно, а как она зарабатывает на жизнь? И что у неё в рюкзачке?

– Дымит как паровоз… Наверняка пьёт, смотри, какие мешки под глазами.

– И наркотики, так ведь? Смотри, совсем высохла. А волосы? Спорим, метамфетамин?

– Никакой жалости к ребёнку. Она к нему совсем не притрагивается.

– Одеть как следует не может. Где, спрашивается, носочки? Где шапочка?

– Он даже не плачет – словно из детского дома.

– И коляска сломана. Вполне может вывалиться.

– Нужно, чтобы о нём позаботились, кому это положено делать. Позвонить, что ли, в социальную службу?

Выкурив пять-шесть сигарет – подумайте только, сколько это стоит! откуда она берёт деньги? – мамаша встаёт и катит коляску обратно. Ребёнок не издаёт ни звука.

– Джейк, скажи «пока», – командует она, когда они проходят мимо нас. – Кому-то пора уже в кроватку. Мама трудилась всё утро, она устала. Приятного вечера, господа!

Выражение лица у неё миролюбивое, словно она старается нас задобрить.

– Ваш ребёнок болен, – говорим мы ей вслед, – ему нужна помощь!

Она хмурится, словно наши слова приводят её в замешательство и, ускоряя шаг, почти бегом выкатывает коляску из парка.

2. Поздний ребёнок

Девочка была больна. Но те, кто этого не знал, видели только золотистые локоны, спелые груши щёк, складки на толстеньких ручках и ножках и принимались ворковать:

– Ах, какая миленькая!

Мы не спешили заводить детей, старались прежде устроить карьеру и полагали, что природный инстинкт сработает в нужное время. А у большинства наших друзей дети уже были. Когда мы впервые отважились на зачатие, оказалось, что мы прождали слишком долго. Но семь лет спустя наука совершила чудо, и вот она – наша медовоглазая малышка. Мы и сами не ожидали, что можем быть так счастливы.

В ожидании её мы организовали свой распорядок по новым законам. «Мы» уже значило больше, чем «мы двое». Будущая мать бросила работу; коллеги поздравили её с переменой в жизни. Будущий отец отказался от предложения о повышении, надеясь, что так лучше сохранится привычный баланс между работой и домашней жизнью. Мы продали квартиру и купили дом в тихом районе города, вполне подходящем для детей. Впрочем, позднее мы пожалели о своём решении. В этом районе, холмистом и неровном, трудно было гулять с коляской, и матери приходилось либо ездить на прогулки на машине, либо сидеть с дочкой дома. А главное, она буквально грезила о работе, о возвращении к упорядоченной офисной жизни. Отцу всё равно пришлось взвалить на себя всю ту работу, которую предполагало повышение, и трудиться куда больше, чем раньше, но без дополнительных денег.

– Дальше станет легче, – говорили нам друзья, у которых дети были постарше. – Мы через это проходили. В шесть недель они уже столько не плачут, в три месяца начинают улыбаться, а в четыре их уже легко отвлечь игрушками.

– Попробуй диету без молочных продуктов, зерновых, сои и яиц. И не волнуйся. У детей аллергия со временем проходит.

– От болей в животике помогает массаж три раза в день.

– Когда вы перейдёте на твёрдую пищу, девочка будет лучше спать.

В первое время после рождения дочки мы хорошо помнили, как долгие годы ждали её появления, помнили о счастье, которое испытали, когда она наконец появилась на свет. Первое подозрение, что, может быть, не всё в порядке, возникло, когда мы узнали, что у плода ягодичное предлежание и никакие мучительные попытки повернуть её не избавят от кесарева сечения.

– Разве вы не любите её такой, какая она есть? – спрашивали нас другие родители, и мы в ответ кивали и улыбались.

Но оставаясь наедине, мы соглашались друг с другом: дальше легче не будет.

– Может быть, нам не следовало иметь детей?

– Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к работе.

– Мы уже немолоды и закоснели в своих привычках.

– Надо записаться ещё вот на какие курсы: на курсы языка жестов. И на курсы по улучшению сна. Йоги и медитации. Может быть, нанять консультанта, который помог бы нам разработать более эффективные процессы ухода за ребёнком?

Всё это мы говорили вслух, но, глядя друг другу в глаза, понимали невысказанную правду: ничего сделать нельзя, ни за какие деньги и никакими усилиями. Ребёнок болен.

3. Что-то не так

Жалобный плач младенца заставляет маму прятаться в ванной: она включает воду и затыкает уши пальцами. Отец не хочет даже говорить об этом. Он никогда не был особенно разговорчив, а с рождением каждого следующего ребёнка становился всё тише и тише. Этот ребёнок у них третий.

Как-то вечером за ужином семилетний старший – пора бы ему уже поумнеть – налетел на отца и боднул его головой так, что рассёк губу. Бутылка пива грохнулась со столика и разлетелась на тысячи осколков. Пиво залило ковёр и паркет.

– Б… – сказал отец, ощупывая кровоточащую губу.

Старшие дети притихли, только младенец продолжал плакать.

– Не смей ругаться! – крикнула мать, выходя из ванной. – Хочешь, чтобы они начали за тобой повторять?

– Нечего валить на меня! – заорал в ответ отец. – Задолбало! Просто задолбало всё это!

Он пнул столик и зашагал прочь – прочь от этой лужи, от этих осколков, от этих детей.

Позже, на консультации, он объяснял:

– Отцовство не для меня. Ну разумеется, я люблю детей, и младшую тоже, не подумайте чего плохого. Ну не в силах я больше терпеть такую жизнь. Мы же стали собственной тенью. Я всё время на работе, дети едва узнают своего отца. Малышка плачет от страха при виде меня. Она просто больная.

– Это такая стадия развития, – оправдывалась мама. – Потом она привыкнет.

– Нет, не могу, честное слово, не могу, – продолжал отец. – Раньше я думал, что мне нужна большая семья. Только старые методы воспитания больше не годятся, теперь надо растить детей совсем по-другому. А как, по-вашему, мне зарабатывать на жизнь да ещё сохранять силы на все эти фокусы? Нет, пусть мне вернут обратно мою жизнь!

Женщина-консультант слушает спокойно: во всём, что говорят эти люди, для неё нет ничего неожиданного. С её точки зрения, ничего страшного не случилось: муж страдает от небольшой депрессии, ему надо прописать кое-какие лекарства. В остальном разговор идёт в нужном русле, эти люди не перекладывают вину друг на друга, а готовы признать собственные ошибки. Они уже проходили всё это раньше: долгое перечисление взаимных обид и так далее, но теперь жена говорит, что не держит зла, она говорит, что хотела бы сохранить брак:

– Мне очень больно, но главное, если мы разведёмся, девочка, когда она вырастет, будет думать, что с ней было что-то не так, что родители разошлись из-за неё.

– А с ней действительно что-то не так, – замечает отец. – С нами всеми что-то не так. Такая жизнь.

4. Ложный диагноз

Младенца привезли ко мне в отделение скорой помощи в одиннадцать ночи. Привезла мать, чернокожая лет двадцати пяти, одетая в футболку и спортивные брюки.

– Не хочет ничего есть, – объяснила она. – А сегодня утром упал со стола на кухне и ушиб голову.

– Как он оказался на кухонном столе?

– Ну я ж не думала, что он будет двигаться…

Видно было, что шестинедельный ребёнок страдает от боли: он непрерывно громко кричал. Матери не удавалось его успокоить: он не брал ни грудь, ни бутылочку с молочной смесью. Мать не могла точно сказать, потерял ли он сознание, когда упал.

– Я на мгновение отвернулась, гляжу, а он уже на полу и плачет.

При первичном осмотре я заметила у него на левом ухе кровь или что-то похожее на кровь.

– Почему вы не принесли его раньше?

– Так ничего особенного и не было. Его в больнице при рождении сильно повредили, врач щипцами тащил.

Я предупредила дежурного педиатра: есть подозрение на домашнее насилие. Была ли я неправа? Педиатр так не думала. Она велела сделать рентгенограмму черепа и на всякий случай грудной клетки.

Выяснилось, что у младенца двусторонние теменные трещины и повреждения рёбер. Сделали компьютерную томографию, и теменные трещины подтвердились. Ребёнка госпитализировали, записали в диагнозе подозрение на домашнее насилие. Служба опеки забрала его у матери.

Пять специалистов занимались этим малышом, так вы уж извините меня, но я остаюсь при своём мнении: с ним произошло что-то неладное. Конечно, я знаю, что кости черепа у младенцев связаны мягкими тканями и могут иногда накладываться друг на друга. При отсутствии вздутий на мягких тканях рентгеновский снимок трудно истолковать. Но все внешние поведенческие знаки указывают на историю насилия: у матери под глазами круги, ребёнок кричит, когда его берут на руки, не откликается на ласку. Если ребёнок был отобран у матери несправедливо – а лично я полагаю, что команда скорой помощи заслуживает похвалы, – то ошибались мы из соображений предосторожности.

Нет, что-то неладное происходит в нашем обществе, если вместо благодарности мы, первыми забившие тревогу, получили судебный иск. Мать оказалась юристом, она обвинила сотрудников больницы в расизме, дескать диагноз поставили бы другой, если бы речь шла о матери европеоидного происхождения. Никто не стал бы с места в карьер обвинять белую женщину в жестоком обращении с ребёнком. Она подала в суд и на больницу, и на каждого из тех пяти врачей, кто оказывал помощь младенцу, включая, разумеется, и меня. Врачи, которые по её просьбе повторно изучили рентгеновский снимок, вынесли другое решение: по их мнению, он показывает некоторое отставание в окостенении теменной кости – явление редкое, но вполне нормальное.

Ну и ладно. Пусть говорят, что хотят. А я придерживаюсь мнения, которое готова повторить под присягой: с ребёнком, которого я осматривала в кабинете, случилась беда.

Главное – подлинность (Пер. А. Степанова)

Грузчики внесли телевизор и мебель в квартиру-студию, снятую мной в Северном Голливуде, и я позвонила в офис Филиппы. Узнав, что я собираюсь учиться у Филиппы и что она ждёт моего звонка, секретарша соединила меня с начальницей.

– Меня зовут Эстелла, – представилась я. – Пару лет назад я слушала ваш курс «Как прорваться в кино- и телеиндустрию».

– Вы хотите записаться ещё на один курс? – спросила Филиппа.

– А можно пригласить вас пообедать? Вы не потеряете время зря, обещаю.

Мне пришлось дожидаться её у ресторана минут двадцать. Узнала я её сразу, ещё издали: Филиппа слегка сутулилась и ходила, устремив всё своё тело вперёд. Волосы собраны в пучок, отдельные пряди в беспорядке падают на плечи, глубокая косая морщина посреди лба. Глаза её, казалось, двигались независимо друг от друга, озирая разные участки пространства. Я напомнила, что слушала её курс на семинаре по кино и телевидению в Буффало, штат Нью-Йорк, после чего глаза Филиппы сфокусировались чуть пониже моего левого уха, и она принялась уверенным тоном излагать то самое, что я слышала два года назад – и что мне так понравилось:

– Главное здесь – подлинность, – говорила она после того, как мы сделали заказ. – Как агент я всегда советую клиентам, которые готовятся к прослушиванию, помнить три вещи: кто вы, что хотите сказать и к кому обращаетесь. Всё, что вы можете продать, – это ваша собственная история.

Тогда в Буффало я не могла глаз оторвать от лица Филиппы – лица пианистки, захваченной звуками, которые льются у неё из-под пальцев. Она, казалось, светилась изнутри, посылая слушателям потоки положительной энергии и благожелательности. Задавая вопросы, она ухитрялась извлекать из ответного лепета студентов нечто важное и значительное, о чём они сами даже не догадывались. Студенты ёжились под её взглядом и терялись. На второе занятие многие не явились, хотя загодя уплатили кругленькую сумму. В отличие от них, я ходила исправно и старалась обратить на себя внимание Филиппы. Её взгляд обещал мне новую жизнь.

Филиппа откусила от бутерброда с индейкой. Она жевала и говорила, и в мою сторону летели крошки. Слова механически выскакивали у неё изо рта, и произносила она ровно то же, что на вводной лекции в Буффало. Я могла бы прервать её и сама повторить эту лекцию слово в слово, но сидела и молча жевала листья салата.

– У всех выдающихся актёров имеется чёткое и ясное мнение по важнейшим мировоззренческим вопросам. Взять, например, Тома Круза. Очень высокодуховный человек. Ты знаешь, что он хотел стать священником и учился в католической семинарии в Цинциннати?

Я улыбнулась и кивнула, но Филиппу было не так-то просто сбить с выбранного курса. Она снова откусила от сэндвича и продолжила:

– В каждую роль Том привносит что-то из своего жизненного опыта. Или взять Марка Уолберга. Он был младшим из девяти детей. Ты только представь, как ему приходилось соперничать со старшими, как с самых ранних лет ему не хватало внимания! К тому же его родители развелись, когда Марку было всего одиннадцать, но он сумел обратить свою заброшенность в энергию, из которой всю жизнь черпал силы для творчества!

– Всё это верно… – сказала я. – Том Круз, Марк Уолберг. Но у меня тоже есть что рассказать.

– Что именно?

– Помните, вы советовали нам покопаться в собственной жизни и составить резюме, чтобы представить себя на собеседовании наилучшим образом? Так вот, я это сделала. А ещё поучилась на актёрских курсах.

Филиппа проглотила остаток бутерброда и впервые за всё время посмотрела мне в глаза.

– Так чем, говоришь, я могу быть тебе полезной?

– Я родилась в Аргентине, в Буэнос-Айресе. Моя мать – оперная певица, и потому, сами понимаете, драма у меня в крови. Отца я не знала, но, судя по моему облику, он наверняка был какой-то звездой. Когда мне исполнилось четырнадцать, мать вышла замуж за американца, и мы поселились в Детройте. Все вокруг говорили: ну, быть ей на сцене, как матери. Однако…

– Эстелла, ты извини, – прервала меня Филиппа. Она вытерла пальцы салфеткой, бросила её на стол и потянула к себе сумочку. – Это всё необыкновенно интересно, но позволь спросить: а чем ты занимаешься сейчас? И чего от меня ждёшь?

Официант забрал наши тарелки. Филиппа попросила счёт, я заказала кофе.

– Я занимаюсь… вернее занималась страхованием жизни в Буффало, – ответила я. – Кроме того, я ходила на актёрские курсы и играла в самодеятельности. И вот приехала в Голливуд.

– Ну и…

– Тогда, на конференции, вы рассказывали, что ваше агентство работает с такими, как я. С молодыми людьми, которые хотят стать актёрами. Сказали, что поможете составить резюме и договориться о прослушиваниях.

– Ага! Значит, ты хочешь, чтобы я стала твоим агентом?

Филиппа почти улыбнулась – точнее уголки её губ чуть дрогнули. Взгляд переместился с мочки моего уха на нос.

– Ну да, – улыбнулась я в ответ. – Я готова заплатить сколько нужно.

Принесли кофе, я немного пригубила. Филиппа отодвинулась от стола вместе со стулом, но пока не вставала.

– Ну что ж, – сказала она, – ты всё делаешь правильно. Идёшь в нужном направлении, чтобы добиться успеха. Через месяц я начинаю новый курс «Как ориентироваться в кино- и телеиндустрии», мы там подробно разберём все эти вещи. Стоимость – 1025 долларов за семестр. Тебе он очень пригодится, если уж ты выбрала этот путь…

– Но ведь я уже слушала ваш курс.

– … Три часа индивидуальных занятий стоят три тысячи долларов. Ты должна прислать мне свои клипы, всё, что у тебя выложено в сети, даже домашнее видео. Я всё внимательно посмотрю, а потом придёшь ко мне в офис, и я объясню, что делать дальше. Главное – придумать образ, который принесёт тебе успех как актрисе.

Я знала про неё кое-что. Знала, что среди клиентов Филиппы есть актёры с каналов «Сай-фай», «Дисней», «Лайфтайм нетворкс», и надеялась, что она поможет мне двинуться по этой дорожке. Я спросила:

– А многие из тех, кто слушает ваш курс, становятся вашими клиентами?

– Это совершенно разные вещи: образование и клиентура, – ответила Филиппа. – Чтобы добиться успеха в этом городе, надо здесь поработать и узнать всё изнутри. Без этого никуда не попадёшь.

Я допила кофе и оплатила счёт. Мы вышли из ресторана, и, когда Филиппа уже собралась прощаться, я задала последний вопрос:

– А какая у вас история? Что из вашего прошлого вас вдохновляет, заставляет помогать таким, как я?

Услышав это, Филиппа поскучнела: по-видимому, мой вопрос показался ей нелепым и неуместным.

– Помогать таким, как ты, – моя работа, – ответила она. – Для тебя прорыв в Голливуд – мечта, а для меня – заработок. Я готова тратить время и силы на продвижение твоей карьеры только в том случае, если буду уверена, что в конце нас обеих ждёт награда.

Сказав это, она развернулась и стремительно зашагала к машине, а забравшись в неё, тронулась с места так, словно кто-то её преследовал. Может, и правда преследовал.

Я довольно долго работала страховым агентом, и все эти годы клиенты то и дело спрашивали меня: а какой полис выбрали бы вы сами? Я их не обманывала, всегда подробно рассказывала про самый выгодный – для меня – полис из имевшихся в продаже. И дела шли превосходно: достаточно сказать, что полученные тогда комиссионные до сих пор покрывают половину моей платы за жильё.

Помогла ли Филиппа мне добиться успеха? Трудно сказать: успех ведь понятие относительное. Впоследствии мне удалось с её помощью заключить контракт с каналами «Дисней» и «Лайфтайм», сниматься в сериалах. В любом случае, работа с Филиппой и прослушивание её курсов вреда мне не причинили, так что я всегда отзываюсь о ней с благодарностью. Через три года я перешла в престижное актёрское агентство, но до сих пор с восхищением вспоминаю речь Филиппы про подлинность, про то, как надо оставаться самой собой. Эта речь побудила меня начать новую жизнь и приехать в Голливуд. Сыграв десятки ролей во второсортных фильмах, побывав на множестве прослушиваний и актёрских курсов, я всё ещё пытаюсь добиться подлинности и готовлюсь к самому главному, прорывному интервью.

– Меня зовут Эстелла, – произношу я перед зеркалом. – Я много страдала в жизни. Я могу сыграть что угодно.

«Тоска» (Пер. М. Платовой)

Сопрано угасает в финальных аккордах, и последние звуки оперы, повинуясь её воле, вместе с нею затихают на гигантском экране, который развёрнут над третьей базой бейсбольного поля. Публика, сидящая на открытых трибунах и прямо на траве, взрывается криками: «Тоска! Давай!», аплодируя так неистово, будто надеется, что её овации донесутся эхом к овациям в оперном театре, расположенном в двух милях отсюда.

Экран чернеет, зрители поднимаются, допивают последние капли пива и запихивают пластиковые стаканчики и картонные коробки из-под чипсов под сиденья. Семейные пары, расположившиеся на траве, складывают корзинки для пикника, встряхивают одеяла и собирают детей. Бейсбольный стадион пустеет. Тёплый бриз разносит аромат вишнёвых деревьев, которые зацвели накануне по всему городу.

Поток мелодий, ещё недавно будораживший наши чувства, утих, мы все устали и взволнованы, трагическая развязка, оперные переживания так тронули наши сердца, что теперь, после спектакля, нам никак не расстаться, никак не прервать завязавшейся тёплой беседы. Несколько трамваев появляются, чтобы подхватить пассажиров, и уходят переполненными, а на остановке всё ещё остаётся много народу. Нам неохота дожидаться трамвая, и мы пешком медленно движемся вдоль тёмных вод залива к центру города.

О чём-то думая и обводя взглядом северные холмы, Летея мурлычет себе под нос арию Каварадосси:

Svani per sempre il sogno.

Mio d’amore L’ora e figgita.

E muoio dispirato…

E muoio dispirato…[18]

– Ах, Тоска!

– Видели, какой удар она нанесла своему обидчику? Вот это самооборона!

– Кто бы подумал, что опера может быть такой современной?!

– Представляете, какие получились декорации?! Лучше не придумать: такая музыка и на природе! Глядишь на яхты, скользящие по заливу, и кажется, будто ты в Италии. А чайка! Видели чайку, которая хотела сесть на плечо Тоски?

– Не представляла себе, что буду слушать оперу с таким увлечением.

Летея собирается в бар встретиться с братом. От долгого сидения на траве у неё разболелись колени, ей не улыбается перспектива прошагать всю дорогу пешком, но все пролетающие мимо такси заняты. Брат только что внимал Тоске в оперном театре, откуда шла трансляция на стадион, и теперь ожидает её в баре «Дублинец», чтобы сыграть традиционную партию в бильярд. У них давно заведён обычай встречаться по пятницам в «Дублинце» и играть в бильярд, а поскольку оба неважные игроки и не становятся со временем лучше, большинство вечеров они не играют, а сидят в баре и перебрасываются фразами с барменшей Энджи. Такой уж у них способ общения – через барменшу. Энджи расспрашивает их о здоровье и состоянии дел, Энджи хочет знать, когда Майкл уезжает в командировку и когда Летея планирует посетить дантиста, Энджи помнит, что дарить им на дни рождения и Рождество, и всякий раз, когда у Майкла намечается свидание, он сообщает об этом Энджи. Летея перестала ходить на свидания лет двадцать назад.

– Теперь, Летея, ты сможешь обсудить с Майклом оперу. Расскажи ему о чайке, разве такое увидишь, сидя в четырёх стенах? – предлагаем мы. – Представление мирового класса – абсолютно бесплатно, и не в каком-то там пыльном старом здании, а на бейсбольном стадионе с тысячами людей, с хот-догами и попкорном! Расскажи ему, что он потерял, окопавшись в своих музыкальных застенках.

– Ну что вы такое говорите, он и слушать об этом не захочет. И потом, я боюсь его, я, общительный человек, тут же немею, когда вижу брата. Он же всё время настроен против меня. Каждый мой шаг вызывает у него бурю протеста.

Летея пожимает плечами, и элегантная нитка ярких бус скользит по её платью, повторяя движение плеч. Мы восхищены этой маленькой стареющей женщиной, сохранившей выдержку и обаяние. Кажется, она в отличной форме, несмотря на больные колени. Несколько лет назад Летея сменила работу и теперь преподает в местном колледже итальянскую литературу. Точнее преподавала, пока из-за отсутствия денег её программу в начале этого семестра не закрыли. Есть что-то очень наивное, почти ребяческое в отношении Летеи к жизни: вот ведь оказалось, что она потеряла свой дом в шестьдесят шесть лет из-за того, что не смогла выплатить ипотечный кредит, да к тому же осталась без гроша в кармане. Об этом Летее следовало бы поговорить с братом: она лишилась жилья, что же ей делать дальше? Майкл – настоящий миллионер, он мог бы поддержать её. Мы догадываемся, что он заботится о сестре, во всяком случае встречается с ней каждую неделю в баре «Дублинец», чтобы сыграть в бильярд, и это притом что ни один из них не умеет играть в бильярд и никто из них не знает, о чём говорить друг с другом.

С братом Летее трудно общаться, зато она легко делится переживаниями с нами, в сущности, незнакомыми людьми. Мы встретились с ней только что, на стадионе, где оказались рядом на траве у первой базы. Мы пили колу, а Летея, дерзко нарушив правила стадиона, запрещающие стеклянные ёмкости и алкоголь, купленный на стороне, неожиданно достала из сумочки бутылку вина. После того как она предложила заменить воду в наших пластиковых стаканчиках на вино, мы мгновенно стали друзьями.

– Как это, опера без вина – такого не может быть! Я этого ни за что не допущу!

Опера, собственно говоря, вотчина Майкла. Он, по рассказам Летеи, настоящий оперный фанат, летом ездит на Вагнеровские фестивали в Байройте, несколько раз за сезон выбирается в Нью-Йорк, хотя и ненавидит этот город и в действительности не слишком высоко ценит Метрополитен-оперу. Для него это не просто способ приятно провести время, слушая музыку и наслаждаясь любимыми голосами, опера для него – это серьёзно. Он знакомится с разными записями, дотошно изучает либретто, прослеживает историю постановок; но Летея убеждена, что есть ещё мистическая сторона в его отношениях с искусством, он так странно суеверен – ей, например, известно, что некоторые рискованные решения по капиталовложениям он принимает, полагаясь на прозрения, которые посещают его после особенно драматичных постановок.

– Когда опера берётся изображать сложный характер, она непременно обобщает и возводит его к стереотипу, к самому общему месту, – объясняет Майкл Энджи. – И потом, используя власть музыки над сердцами людей, стереотипы ещё сильнее утверждаются в жизни. Если внимательно изучать язык оперы, она научит всему, что нужно знать о мире.

Сам Майкл никогда не назначает свиданий в опере, не приглашает деловых партнёров на представление из страха, что они вздумают обсудить с ним «великолепную постановку» или «красивую музыку», – когда дело доходит до оперы, у Майкла не хватает терпения выносить банальности.

– Уж лучше бы я взял в театр тебя, – говорит он Энджи, но Энджи его предложение не соблазняет. Летею тоже.

Летея останавливается, чтобы передохнуть, она прислоняется к перилам и смотрит на залив. Вдали туман толстым слоем опустился на воду и теперь быстро катится к городу. Он уже настиг приближающийся паром и частично накрыл его, от моста Бэй Бридж видна только часть, которая вырастает прямо перед нами, – остальное превратилось в мерцающий узор из крохотных бусинок воды.

– Что вы скажете, если спросят, почему вам так понравилась «Тоска»? – маленькая женщина отрывает взгляд от моста и с лукавым вызовом смотрит на нас.

Мы переглядываемся, и хотя никто из нас не разбирается в классической музыке, сегодня она околдовала нас, и мы, перебивая друг друга, отвечаем.

– Всё было здорово: дивная музыка, прекрасный летний вечер! Так хорошо, что казалось, будто слушать оперу не сложнее, чем смотреть кино.

– А какой занимательный сюжет: и заговор, и героизм, и любовь! И голоса у всех чудесные. А оркестр!

– Помните, как Тоска отбивалась от насильника, а? Очень актуально!

– Огромное зелёное поле, скопление людей – мне вдруг показалось, что зрелищу вернулся его первоначальный облик, который соединил нас с нашими древними корнями.

– А Майкл сказал бы совсем по-другому, – повышает голос Летея, как если бы мы спорили: «Тоска убивает своего преследователя, – объяснял бы он нам, – но положение дел не меняется: в конце концов, не только её возлюбленный, который оказался случайно втянутым в гущу борьбы за Республику, умирает от рук солдат королевской армии, но и она сама должна умереть. Опера утрирует характеры и ситуации, но не врёт, – продолжал бы он свою лекцию. – В сущности, только подкупом одиночка может разрушить монополию власти. Да, да, взяточничеством и подкупом! Единственная возможность для человека примириться с существующей системой – это терпеть и хитрить, а поскольку Тоска отказывается играть в общепринятую игру и сносить оскорбления, она-то и становится главной жертвой драмы. Любое человеческое действие можно истолковать стадными инстинктами, любовь – одна из форм стадного поведения», – в этом весь Майкл, это ещё один его конёк: он любит поговорить о том, что оперное искусство в состоянии свести поведение человека к его основным инстинктам и таким особенным образом высветить их. И тут наступило бы время главной цели его нравоучения: «Догадываюсь, что преподавание итальянской литературы может приносить удовольствие и даже быть полезным для самосовершенствования, но если бы ты не бросила работу в отделе кадров, ты могла бы уже как все нормальные люди выйти на пенсию и жить вполне благополучно. Но тебе всё время не терпится прыгать с места на место, всё время играть – смотри, что из этого получается! В твоём возрасте ты могла бы соображать получше».

– Представляю себе, что за удовольствие ходить в театр с таким человеком!

– Да, – вздыхает Летея. – Меня просто сводит с ума его самодовольство. Иногда мне кажется, что ему нравится слушать оперу только потому, что он любит чувствовать себя выше всех в зале и представлять, что видит их насквозь. В детстве я любила ходить в театр с мамой; сегодня она наверняка пришла бы в восторг вместе со всеми, подпевая, аплодируя и выкрикивая: «Тоска! Тоска, давай!» Правда же это было что-то необыкновенное, импульсивное, страстное?

– Так ты не расскажешь Майклу о сегодняшнем спектакле?

– Нет, только не это. Представляю себе ухмылку на его лице: опера на бейсбольном стадионе! И все хлопают, потому что они круглые идиоты и ничего не понимают в настоящем искусстве.

– Что же ты собираешься делать? Попросишь у него помощи с домом?

Пустое такси останавливается перед нами, и мы садимся в машину. Нам всем нужно в разные места, ветер, дующий со стороны залива, заметно посвежел, и хочется поскорее найти место, где бы укрыться. Летея садится с краю; она сойдёт у «Дублинца» первой. Мы вдыхаем запах её духов: чистый, старомодный лилейный аромат долины, он настраивает на сентиментальный лад, и тогда начинает казаться, что эта маленькая хрупкая женщина – наша дочка и наша бабушка одновременно. Мы переживаем за неё, волнуемся по поводу колена, которое её беспокоило, пока мы шли, нам не нравится, что она пила, а теперь ещё идёт в бар, где продолжит пить, нас тревожит её будущее, мы хотим убедиться, что встреча с братом пройдёт хорошо. Нам хочется, чтобы Майкл позаботился о ней, если уж он продолжает встречаться с ней в баре, несмотря на свою заносчивость и непримиримость. Вопреки всему, что Летея говорила о нём, что-то в этой истории ускользает от нас, связь между братом и сестрой, единственно близкими родственниками, кажется крепче, чем можно судить со слов Летеи, но расспрашивать некогда.

Такси проезжает мимо оперного театра. Огни тут тоже погашены, толпа рассеялась, и даже рекламные плакаты заменены афишами следующего спектакля. Ближайшие кварталы уже заняты бездомными, которые тянут свои тележки из супермаркетов вверх и вниз по улице, вытаскивают что-то из контейнеров для использованных бутылок, подбирают с мостовых всё мало-мальски стоящее, что оставили после себя любители оперы.

Уже собираясь выходить из такси, Летея объявляет нам, что думает перебраться в городок Бенд, штат Орегон.

– Когда-то я провела несколько лет в Бенде, – говорит она. – Там живёт один человек – мы не были женаты, он только приятель, очень хороший приятель. Он предлагает мне жильё. Хочу воспользоваться его предложением.

Она говорит, что всё уже готово к переезду. Роздана большая часть мебели, книги упакованы в коробки, дом послезавтра переходит в собственность банку. Осталось сделать одну-единственную вещь перед отъездом – сообщить эту новость Майклу.

В облаке (Пер. А. Степанова)

Три междугородних автобуса, без особых отличительных знаков, белые, с тонированными стеклами, не могли разъехаться на узком перекрёстке в самом центре квартала Тендерлойн. Один не вписался в поворот и, пытаясь сдать назад, чуть не столкнулся с таким же точно, подъехавшим к нему сзади слишком близко. Третий автобус съезжал с вершины холма в том же направлении, что и два предыдущих, и остановился на перекрёстке, не имея возможности проехать вперёд.

За этим спектаклем наблюдали обитатели квартала – бездомные, сумасшедшие, наркоманы-метамфетаминщики, проститутки-транссексуалы, пожарные из пожарной части по соседству, работники медицинского пункта продажи марихуаны и сотрудники публичной библиотеки. Стояло раннее утро, магазины со спиртным ещё не открылись, и пешеходов в районе почти не было. Автобусы тут курсировали довольно часто, но обычно они спокойно проезжали мимо, разворачиваясь на перекрёстках с живостью уличных котов, устремившихся за пропитанием. Вплоть до этого утра мы не замечали, как много расплодилось этих глянцевитых безликих тварей и как они вытесняли другие виды транспорта из нашего района.

Мы наблюдали за представлением с тротуара, постепенно осознавая, как внутри автобусов сгущается инопланетный разум и начинает создавать неясную, но вполне реальную угрозу нашим жизням. Ни одного звука не доносилось изнутри, ни один автобус не подавал звуковых сигналов, не было слышно рассерженных голосов водителей или пассажиров. Шофёры на своих высоких постаментах сидели с каменными лицами, открывая и закрывая рты, как золотые рыбки в аквариумах.

– Они сверяются со спутниками. Хотят использовать лазеры, чтобы форсировать здания. Пойдём-ка лучше домой! – объявила Мартина, шизуха, которая ночами разгуливала по улицам с алюминиевой кастрюлей и лупила ею по подоконникам, производя жуткий шум.

– Гугл-шмугл, – произнёс один из бездомных и равнодушно сплюнул.

– Говорят, у них там в этих штуках есть кровати, – сказала транссексуалка. – И кровати, и душ.

– Вот бы попробовать такой душ, – сказала другая. – Я бы за это задницу продала.

– Ты бы продала задницу, чтобы попробовать мой прибор.

Работники медпункта продажи марихуаны – аристократы нашего квартала, выбившиеся в люди из-за недавно принятого закона о легализации марихуаны (в медицинских целях) – тихо переговаривались друг с другом. Многие из них пробились на свою нынешнюю хорошо оплачиваемую и престижную работу из уличных торговцев травкой. Тендерлойн тает на глазах, жаловались они. Технологические фирмы открывают здесь новые филиалы, а налоги не платят. Вслед за этой публикой сюда передвигаются дорогие бутики, которые вытесняют старые добрые прачечные самообслуживания и вьетнамские закусочные. Городу хронически не хватает налоговых поступлений, почему и решено закрыть несколько психиатрических лечебниц; в приютах недостаёт коек. Владельцы дешёвых гостиниц с одноместными номерами и удобствами в коридоре ремонтируют и нелегально сдают помещения студентам и туристам. Но послушайте, возражали сотрудники публичной библиотеки, эти гостиницы – настоящий рассадник болезней и прочих гадостей. Тараканы, клопы, плесень, грибок… А нормы противопожарной безопасности (кивок в сторону пожарных)? Нет, это уж вы бросьте. Кто-нибудь хоть раз видел противопожарную сигнализацию или хотя бы огнетушитель в таких домах? Так стоит ли удивляться тому, что их обитатели моются в душе библиотечного санузла и по целым дням слоняются у нас между стеллажами?

За тонированными стёклами автобусов скрывались технари, похоже, пуповиной привязанные к экранам ноутбуков. Они живут в новёхоньких зданиях в центре города, расположенных вблизи баров, новомодных кафе, ночных клубов. Каждое утро их отвозят в большие загородные кампусы, где они пополняют запас энергии и вершат свои тёмные дела по переустройству мира. Если бы окна автобусов вдруг исчезли, никто из нас не удивился, обнаружив там внутри конусоголовых инопланетян, заключённых в капсулы, или же андроидов, у которых половину лица занимает разная механика, а по бокам висят провода. Интересно, что за механизмы позволяют этим автоматам высасывать из нашей атмосферы такое количество кислорода?

Кто-то, метя в окно, швырнул в автобус использованный презерватив, но сделал это так небрежно, что тот только шмякнулся о белый бок и упал на землю. Если изнутри автобуса нас заметили, то, скорее всего, приняли за крыс, вылезших из своих нор.

Водители машин, попавшие из-за автобусов в пробку, начали сигналить. Транссекуалки перегородили им дорогу, обрадованные, что наконец-то видят людей, с которыми можно пофлиртовать. Они стучали, уговаривая водителей опустить стёкла в машинах.

– Тебе некуда спешить, милый. Почему бы не провести четверть часа с красоткой?

– Сестрёнка, я лижу божественно. Ты меня заценишь, вот увидишь.

Сигналы становились всё громче, и народ спешил на улицу, посмотреть, что происходит. В автобус полетел огрызок яблока, за ним – кусок асфальта. Тогда подали друг другу секретный сигнал пожарные – ясноглазые, улыбчивые герои нашего квартала, и вышли из толпы. Они отогнали машины с дороги на тротуары и расчистили место, чтобы сначала смог сдать назад один, а затем и второй автобус. Понадобился всего лишь десяток уверенных, профессиональных жестов, и пробка рассосалась.

Автобусы быстро разъехались, а нам оказалось ни к чему тут стоять и не на что глазеть.

– День клонится к вечеру, жизнь в городе клонится к смерти, крысы снова заснули, прижавшись друг к другу в своих норах, и всё вернулось на круги своя, – прилетел будто из облака тихий голос, читающий что-то очень знакомое, но давно забытое.

Камень был брошен, но революции прямо здесь и сейчас не случилось. Сотрудники пункта продажи марихуаны вернулись к работе, транссексуалки растворились на улицах квартала, заняв свои обычные места. Мартина надела себе на голову кастрюльку на манер бейсболки и исчезла за углом. Наконец-то открылся винный магазин, мы скинулись на троих, взяли отличного дешёвого виски и пустили бутылку по кругу.

– За ваше здоровье, – приговаривали мы, – за мир и любовь!

Многие из нас нуждались в алкоголе, или метамфетамине, или хорошей дозе валиума, чтобы пережить этот день, и, однако же, все мы остались живы, все продолжали дышать и чувствовать, как прорвавшееся сквозь облака солнце припекает нам спины. Нам казалось, что мы пережили нечто необыкновенное и у нас есть повод это отпраздновать.

Недовольству тут не место (Пер. А. Степанова)

Наш роман начался и кончился сорок лет тому назад, когда мы были школьниками, и вот теперь мы снова нашли друг друга. Мы – это я, Филипп, четверть века состоящий в браке, и я, Лили, разведённая. Пятеро наших детей – прекрасных детей – разбросаны по всему земному шару. Нашли друг друга? Здорово сказано. Но ведь я не искал тебя, Лили. Брак с Кэтрин был не то чтобы полный восторг, но вполне меня устраивал. Ну хорошо, а как нам лучше выразиться? Может быть, «налетели друг на друга» или «ворвались в жизнь друг друга»? Отлично!

Филипп ворвался в жизнь Лили, Лили ворвалась в жизнь Филиппа, и воспоминания прошлого заставили нас поверить в то, что мы созданы друг для друга. Первый концерт, который мы тогда посетили вместе – Саймон и Гарфункель в Медисон-сквер-гарден, 1972 год. Сели на поезд и отправились в Нью-Йорк глазеть на витрины и притворяться взрослой влюблённой парой. Мы выбрали себе на будущее подходящий дом на западной 80-й улице, неподалёку от Музея естественной истории.

Это случилось целую вечность назад, а теперь наш стремительный роман – некоторые вещи нам, взрослым, кажутся куда проще и яснее – забуксовал из-за квартирного вопроса. Хотя Лили – профессор архитектуры, построенный для себя дом она довела до состояния, близкого к разрухе. С финансами у неё тоже было не всё в порядке. Что касается Филиппа, то его ситуация оказалась ещё запутанней. Кэтрин вроде бы всё поняла, со всем смирилась, однако давать развод и делить имущество не спешила. Кэтрин всё поняла? Да она всю жизнь играла тобой, как марионеткой, Фил, а ты отрастил панцирь и ничего не замечал. Возможно, про панцирь ты права, но цифры были на стороне Кэтрин. Кого согреют сложные подсчёты налогов, гонорары адвокатам, штрафы за преждевременное обналичивание пенсионных накоплений, продажа семейного дома задёшево? Младшая дочь учится в колледже и пару раз в месяц приезжает в родительский дом: она любит спать в своей детской спальне. Решение Кэтрин: мы с тобой, Филипп, люди интеллигентные, так почему бы нам не объявить всем, что мы в разводе, а в остальном пусть всё будет по-прежнему?

Несмотря на неблагоприятную ситуацию на рынке, Лили решила выставить свой дом на продажу. И мы принялись искать квартиру на Манхэттене, такую же роскошную, как в наших детских мечтах. Лили работала в даунтауне, а насчёт района с хорошей школой никому из нас уже беспокоиться не придётся. Лили был нужен только естественный свет. Филиппу – работающему на дому бухгалтером – требовался кабинет. Не то чтобы «требовался», но был бы желателен. Комната, из которой можно было звонить по телефону, не беспокоя при этом Лили. Она ведь привыкла к богемному образу жизни, спит до полудня. Эй, погоди, кто это говорит? Фил, пожалуйста, если хочешь меня поправлять, продолжай, не стесняйся. Вместе, Лили, мы рассказываем это вместе. О’кей, извини. Только давай договоримся: если мы рассказываем вместе, пожалуйста, обойдёмся без личных подначек. Ох, Лили, а сумеем ли мы вдвоём рассказать одну историю?

Рубин, наш агент по недвижимости, был просто ужасен. Просто ужасен. Разница между миллионом и двумя миллионами была для него чисто номинальной. Каждый раз, когда мы осматривали очередную квартиру, он принимался перечислять её недостатки. В этом доме никогда не меняли трубы, тут улица слишком шумная, тут стены картонные. Первый этаж, будете жить как на иголках – ждать, когда вас ограбят. Последний этаж – без протечек не обойдётся. Здесь потолок низковат, там полы неровные. Тут на балконе куча голубей. А тут внизу булочная, судя по всему хорошая: вон очередь аж за угол загибается. Вы, ребята, наберёте лишний вес. Через два месяца мы спросили Рубина: ты правда хочешь нам помочь? Конечно, хочу, ответил он. Хочу помочь вам отыскать безукоризненную квартиру. Я ведь не с каждым клиентом так ношусь. А сколько это займёт времени, как ты думаешь? Ну, года два-три. Рубин – сын троюродной сестры Лили, он испытывает к Лили глубокую благодарность: она помогла ему написать эссе при поступлении в колледж, это было двенадцать лет назад. Я ведь предупреждала тебя, Фил: любовь к женщине из большой еврейской семьи сопряжена с некоторыми издержками.

Ждать два года? Ну нет, нам не терпелось соединиться, как подросткам. Когда нам было по семнадцать, мы не могли выдержать друг без друга и четырёх часов. А потом расстались, и Лили училась на Манхэттене и служила в конторе у архитектора, проектировала гаражи и парковки и мечтала, что когда-нибудь будет создавать музеи и оперные театры. А Филипп? Что ты делал? Слушай, Лили, ты всё упрощаешь. Тебя послушать, так получается, будто бы ты ушла от меня, потому что слишком меня любила. Но ведь в какой-то степени так и было, Фил. Я понимала, что мы можем жениться, завести детей, но я витала тогда в облаках. Мечтала о возвышенной, рыцарской любви. Пугалась одной мысли, что придётся с тобой переспать. Я только одно знаю, Лили: ты меня бросила. Я был для тебя недостаточно хорош. Значит… Значит, мы расстались, и ты отправился в Бостон, так? Ну и? Я занялся греблей, пытался курить сигары, а после колледжа оказался вдруг женатым дипломированным бухгалтером.

Изредка мы видели друг друга во сне, особенно после того, как Филипп с семьёй переехал в Нью-Рошелл, городок в округе Вестчестер, штат Нью-Йорк, где мы оба выросли, а Лили после развода поселилась по соседству, в Ларчмонте. Сновидения часто диктуют поступки в дешёвых любовных романах: Лили прочла их немало. А Филипп глотал приключенческие романы и теледрамы – ничем не лучше, но не так постыдно для мужчины. Ждать два года? А трёхлетняя внучка спрашивает у Лили: «Ба, а почему у тебя голова белая?» – «Потому что я уже старая», – отвечает Лили. – «А когда будешь опять молодая?» О, Господи… Рубин, кончай! Нам подойдёт любая квартира.

Ещё одна головная боль – как избавиться от дома Лили. Если судить о людях по их домам, то Лили представляет собой современную, созданную по собственному проекту, с четырьмя спальнями и четырьмя ванными комнатами развалину. До появления Филиппа она даже не заходила в главную спальню – разве что когда заезжал кто-то из детей. Книги были свалены в гостиной прямо на полу между камином и диваном, здесь же стоял её чертёжный стол – у широкого окна с видом на соседский розарий. Мышь, почти ручная, грызла альбомы по искусству и не притрагивалась к книжкам в мягких обложках, оставляла следы на студенческих работах и демонстративно игнорировала украшенную куском сыра мышеловку.

Современный дизайн ещё держался, однако всю внутреннюю отделку – тут Рубин был совершенно прав – следовало содрать и поменять. Мы прожили целый месяц в гостинице. Это оказалось накладно, к тому же нам не понравилось обслуживание, и в конце концов Лили приняла предложение поселиться в гостевой спальне и пожить в весьма любопытной ситуации. Лили переехала вместе с Филиппом, временно конечно, к его второй жене Кэтрин. Поддалась на искушение: уж очень хотелось посмотреть, как Филипп жил все эти годы.

Дом оказался строгим, величественным, выстроенным в подражание тюдоровскому стилю, с просторными, полными воздуха комнатами и с тошнотворным запахом ароматизирующих смесей во всех ванных. Ученики Кэтрин могли прийти на урок танцев в любое время, они входили без стука, и деревянная лестница, которая вела в подвал, где проходили занятия, скрипела у них под ногами. В жизни Кэтрин была пустота, которую приходилось постоянно заполнять новыми людьми. Послушай, мне не нравится вся эта психология насчёт Кэтрин, это несправедливо. Я не говорю, что ты не права, но, может, просто не будем об этом? Нет, я права и в этом, и в том, что тебя загнали в этом доме в угол. Кабинет Филиппа – комнатка с низким потолком, уставленная картотеками, стопка журналов «Плейбой» в картонной коробке и маленький телевизор в углу. Послушай, я отец семейства и бизнесмен, что же ты хочешь – чтобы я выставил свои порножурналы на всеобщее обозрение, в один ряд с книгами учёта налогов?

Кэтрин, хозяйка дома, бывшая балерина, высокая, с прекрасной фигурой, превосходно контролирует каждый свой жест, все части тела у неё травмированы и постоянно болят. Лили – фрукты и сыр три раза в день: на завтрак, обед и ужин, нос крючком с годами всё заметней, рыжая шевелюра белеет каждые полтора месяца. И Филипп, пухлый коротышка-бизнесмен с тонкими губами, вряд ли уже способный очаровывать женщин. Когда Кэтрин занималась с учениками в подвале, Филипп выскальзывал из своего кабинета и проникал к Лили, в гостевую спальню. Поток учеников Кэтрин не иссякал, и вскоре она начала оставлять поднос с недоеденными кексами и овсяным печеньем под дверью у Лили. Кэтрин утверждала, что Лили ей действительно нравится – словно она была одной из учениц, танцовщицей-любительницей, по причине возраста лишённой уже всяких амбиций. Дознавалась: а что, Филипп и Лили тоже изменяет? Но я никогда не изменял Кэтрин, это полная чушь! Ты не волнуйся, я тебе верю. Ну и отлично, я что хочу сказать: Кэтрин не хотела давать развода задолго до того, как мы с тобой… встретились… через сорок лет! …Налетели друг на друга у зубного врача. Ты совершенно прав, Кэтрин казалось, что она тебя знает, но она не знает нас – Филиппа и Лили. Мы родственные души, правда? Ну да, ну да, Лили, если только такие души существуют.

Наконец наступил момент, когда мы сказали Рубину: всё. Всё, мы покупаем. И неважно, что квартира находится в Верхнем Ист-Сайде, а мы хотели жить в западной части Манхэттена. Ну и пусть там всего три розетки на все четыре комнаты. Твой компьютер, мой компьютер, телевизор. Ужин при свечах. Можно починить выводной шланг сушилки, чтобы он действительно выходил за окно. Не работает кнопка экстренной связи в лифте? Ничего, будем ходить по лестнице. В рекламной брошюре этого дома говорится: «Весну сменяет лето. Пора делать вино из одуванчиков». Чушь, но нам понравилось, и нам, в конце концов, было пора начать жить вместе. Нечего бояться, правда?

Правда, Лили чуть не сожгла новую квартиру, когда задумала испечь бататы. А Филипп начал писать стихи, как в школьные годы:

Сольём наши жизни в чашу,

и назовём её домом,

и выпьем её неспешно.

Я знал идиотов старых,

теперь на меня посмотрите.

Любовь ведь границ не знает,

чего ж я стою на пороге?

О дом, наконец обретённый,

как близок сердцам ты и душам!

Любовь и святое Искусство —

вот всё, что нам будет здесь нужно.

Пускай он лишён украшений,

и гренок, в угли сожжённых,

из кухни доносится запах —

мы даже и этим гордимся.

Просторно у нас и привольно,

добудем метлу и за дело,

и места тут нет недовольству.

Права

© Ольга Гренец, 2017

© Валерий Калныньш, макет и оформление, 2017

© «Время», 2017

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2017

Примечания

1

Рассказ написан на русском языке.

2

Весь мир насилья мы разрушим…

Кто был ничем, тот станет всем.

(Из «Интернационала»)

3

В Америке оценки выставляют чаще всего в буквенной системе от «A» (высший балл) до «F» (неудовлетврительно); «B+» означает «очень хорошо».

4

Песня «Любовь меняет всё» из мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера, Дона Блэка и Чарльза Харта «Аспекты любви».

5

Все ищут чего-то.

6

Помело – цитрусовый фрукт.

7

Перевод С. Маршака.

8

У Карла Великого (742–814) было двадцать детей. Специалисты по генеалогии утверждают, что его гены прослеживаются в родословной почти каждого европейца. Они доказали, что четырнадцать президентов Соединённых Штатов, включая Вашингтона, Гранта, Франклина, Рузвельта и обоих Бушей, являются потомками французского короля. Небольшое усилие, и вы сможете доказать, что ведёте родословную от Карла Великого и находитесь в родстве с великими мира сего.

9

Мормоны обращают в свою веру и предков обращаемого, для этого они крестят тех, кто не был крещён при жизни. Они считают, что в этом случае вся семья встретится в раю, поэтому уделяют много внимания генеалогическим исследованиям.

10

«Хол Фудс» – гипермаркет экологически чистых продуктов.

11

Развлекать их и вдохновлять их (фр.).

12

«Проблемы первого мира» – это неприятности жителей развитых обществ, которые показались бы сказкой населению стран третьего мира. Иными словами, пока африканцы голодают и умирают от эпидемий, европейцы и американцы «страдают» от того, что случайно закрыли вкладку в браузере или уронили печенье в молоко.

13

Популярный в Австралии пищевой продукт, экстракт дрожжей со специфическим вкусом и запахом. (Примеч. пер.)

14

«The Extra-Terrestrial» («Инопланетянин» Стивена Спилберга).

15

Фантастический боевик Джеймса Кэмерона.

16

Фантастический комедийный фильм ужасов, снятый режиссёром Джо Данте по сценарию Криса Коламбуса (1984).

17

Латке – хрустящие картофельные оладьи, традиционное угощенье на Хануку; а ветчина – не кошерная еда, и вечеринка, которую намечает Вера, – это предложение объединить иудейский и христианский праздники. (Примеч. переводчика.)

18

«Как легкий дым, так быстро всё исчезло… Мой час настал! И вот я умираю… И вот я умираю…» – ария Каварадосси из оперы Джакомо Пуччини «Тоска».

Content

Ольга Гренец
Хлоп-страна

Куда течёт море

Стратегия выхода (Пер. А. Степанова)

Сказочный улов (Пер. О. Логош)

Куда течёт море

Ласточка (Пер. М. Платовой)

Прощай, Крым (Пер. М. Платовой)

Новая скрипка (Пер. М. Платовой)

Мы были гениями (Пер. М. Платовой)

Как опознать русского шпиона (Пер. М. Платовой)

Минута слабости (Пер. А. Степанова)

Любить перемены (Пер. М. Платовой)

За дверью (Пер. М. Платовой)

Дыра (Пер. М. Платовой)

Сливки и сахар (Пер. А. Степанова)

Диагноз (Пер. М. Платовой)

Паскаль (Пер. М. Платовой)

Канареечный цвет (Пер. А. Степанова)

Иди, Ада, не останавливайся! (Пер. А. Степанова)

Мой отец – террорист? (Пер. М. Платовой)

Любовь и волосы (Пер. А. Степанова)

Счастьеведение

Самоубийство Хелен Мор (Пер. А. Степанова)

Счастьеведение: Обоснование темы диссертации (Пер. А. Степанова)

Три потери (Пер. А. Степанова)

Тевтонский рыцарь (Пер. М. Платовой)

Журналистская карьера (Пер. А. Нитченко)

Стеклянный дом (Пер. А. Степанова)

Признаться в любви (Пер. А. Степанова)

Собеседование (Пер. М. Платовой)

Чужие лица (Пер. А. Нитченко)

Осень у дверей (Пер. А. Нитченко)

На пути к новой архитектуре (Пер. А. Степанова)

Новогодняя традиция (Пер. М. Платовой)

Хлоп-страна (Пер. А. Степанова)

Погода в Дублине (Пер. О. Логош)

Больные, больные, больные, ужасно больные дети (Пер. А. Степанова)

1. Джейк

2. Поздний ребёнок

3. Что-то не так

4. Ложный диагноз

Главное – подлинность (Пер. А. Степанова)

«Тоска» (Пер. М. Платовой)

В облаке (Пер. А. Степанова)

Недовольству тут не место (Пер. А. Степанова)

Права

Примечания