Иосиф Раскин

Записки бродячего врача

Предисловие автора

Эта книга была написана кусочками на протяжении сорока лет. Сначала это были записки от руки в блокнотах, потом на компьютере, потом публикации на сайте «Сноб» и посты в «Живом Журнале» и Фейсбуке.

Автор родился, вырос, окончил мединститут и проработал первые три года своей карьеры в Баку. Потом холера (она же патологическая страсть к бродяжничеству) схватила его за шкирку и потащила из города в город, из страны в страну, с континента на континент.

Сначала это был бросок на край Ойкумены – в Набережные Челны, на шесть лет. Потом Союз нерушимый республик свободных затрещал по швам и стал разваливаться на глазах, и края Ойкумены начали стремительно раздвигаться…

Израиль, город Нью-Йорк, штат Нью-Джерси, штат Нью-Мексико (автор обещает больше никуда не ездить).

Больницы большие, больницы маленькие, отделения терапевтические, отделения приемные, блоки интенсивной терапии, скорая помощь, медицинская служба израильской армии, медицина академическая и медицина сельская… И истории, истории, истории…

Некоторые из немедицинских записок написаны в ответ на какие-то события под влиянием сильных эмоций и не отвечают стандартам политической корректности или даже прописного гуманизма, столь характерных для автора в нормальном состоянии. Некоторые написаны в интервале между женами и изначально не предназначались для детей до шестнадцати лет или для борцов за моральный облик.

Но я оставил все как есть.

И самое главное: я не имею никакого отношения к тому Иосифу Раскину, ныне покойному, который написал «Записки хулиганствующего ортодокса». Вы же все равно спросите.

Автор выражает самую искреннюю признательность своим друзьям: Денису Проценко – за то, что он уже много лет понукал автора опубликовать свои рассказы; Пете Воробьеву и Маше Божович – за советы и помощь в подготовке книги; и моей жене Оле, которая мужественно предоставила мне возможность работать над этой книгой (вместо того чтобы делать что-нибудь полезное).

Вместо пролога

Поля Вечной Охоты

В госпитале где-то на юге Соединенных Штатов в одной из палат на пятом этаже лежит шаман. Самый настоящий, главный шаман своего племени.

Индейцы, покоренные здесь испанцами в конце XVI века, в конце концов после многих баталий (скальпирование миссионеров и сожжение церквей, четвертование индейцев и сожжение их поселений) и прочих издержек интеграции культур все-таки обратились в христианство, но в очень специфическое христианство. То ли в Святой Троице место Духа Святого занял великий вождь Гитчи Маниту, то ли, наоборот, Иисус Христос скачет по правую руку Гитчи Маниту по небесным прериям – хотя из Иисуса охотник так себе. Во всяком случае, по всем резервациям священники мирно сосуществуют с шаманами, а шаманы исповедуют веру в Христа.

Шаман умирает. Ни печень, ни почки его уже почти не работают, и лекарства от этого нет. Он сильный пятидесятилетний мужик, этот шаман, и на его месте любой белый человек, наверное, давно бы помер. А он все держится.

Каждое утро я обхожу своих пациентов один, до того как соберутся резиденты[1] и студенты на общий обход. Он лежит с закрытыми глазами, весь желтый, с несколькими каплями темно-коричневой мочи в прозрачном мешке, притороченном к мочевому катетеру.

На вопрос, как он чувствует себя сегодня, отвечает: «Мне хорошо. Я сильный, и Иисус Христос еще не собирается меня забирать».

Возле него постоянно кто-то сидит: то ли родственники, то ли просто люди его племени.

Время от времени мы собираем их в кучу и объясняем, что дела плохи. В индейской культуре прямой разговор о смерти неприемлем, поэтому мы изъясняемся экивоками.

В индейской культуре положено не сдаваться никогда, поэтому они никогда не подписываются под предписанием «Не реанимировать» (DNR). Лечите до последнего патрона, до последнего лейкоцита. Мы вызываем на подмогу врачей хосписа, они-то знают, как объяснить про просушку досок[2], но индейцы их просто посылают подальше.

Родственников возглавляет шестидесятилетняя матрона, жесткая, очень умная баба, сестра шамана, которая все понимает, но совершенно не собирается идти против культурных кодов. На все наши разъяснения она отвечает: «Да, но будет чудо». На это я отвечаю, что чудо, может, и случится, но трудно строить какие-либо расчеты на возможности чуда… С тем мы и расстаемся до следующего раза.

Каждое утро я прихожу в госпиталь в полной уверенности, что уж точно прошедшей ночью шаману сильно поплохело, на него бросились, подключили к вентилятору, и теперь он будет долго и мучительно умирать в блоке интенсивной терапии с трубками во всех отверстиях тела.

Ан нет. Вот он на своей койке, желто-серый, после трех доз морфия за ночь. «Я себя чувствую хорошо, доктор, я сильный, мне скоро будет лучше».

Мне остается отработать еще четыре дня, а потом хоть трава не расти. И, если повезет, шаман умрет не у меня, а у моего сменщика.

Я зашел утром к нему в палату, каким-то чудом там никого из родичей не было, сел на стул у кровати и сказал: «Я не знаю, сколько тебе осталось. Я не знаю, будет ли чудо или нет. Чудо может случиться, кто его знает. Но я совершенно точно знаю, что ты не хочешь быть здесь, со мной, а хочешь быть у себя дома, со своими детьми и собаками, со своим народом, дышать воздухом пустыни, а не больницы…» Он лежал тихо, никак не реагируя. Иногда он решает, что понимает только язык навахо. Я посидел немного и пошел по своим делам.

И был вечер, и было утро.

На следующий день ближе к вечеру меня вызвали к шаману в палату. Там сидела матрона и было еще человек пять. Шаман раскрыл глаза и сказал: «Ты знаешь, доктор, я хочу быть дома. Хочу увидеть всех моих родичей, всех людей моего племени. Хочу проехать на машине по городу, увидеть места, где никогда не был. Отпусти меня».

Это был самый короткий процесс выписки за последний год. Я своей властью обрубил все бюрократические канаты, удерживающие шамана в больнице, и через сорок минут его в палате уже не было.

А дальше? Знаю доподлинно, что он не умер ни в лифте, ни внизу, пока его усаживали в машину. То есть какое-то чудо все же случилось… А дальше…

Думаю, что все же доехал шаман до своей резервации и успел увидеть всех своих чад и домочадцев, собак и мустангов… И теперь он дышит полынным воздухом Полей Вечной Охоты в компании великого вождя Гитчи Маниту и его младшего брата Иисуса Христа.

Книга медицинских джунглей

Барон Мюнхгаузен славен не тем, что он летал на Луну. Он славен тем, что никогда не врет.

Григорий Горин. Тот самый Мюнхгаузен

Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно.

Гиппократ

Баку, 1974—1984

Очерк травматологии

Летом 1978 года, окончив четвертый курс бакинского мединститута, я поехал на выездную практику в один из райцентров Азербайджана.

Однажды утром в больницу привезли семнадцатилетнюю девушку, ехавшую на подножке грузовика и свалившуюся прямо под колеса того же грузовика. Ноги были размозжены чуть повыше колен, девушка была в шоке от боли и потери крови. По канонам медицинского искусства (которые, кстати, не изменились и по сей день) ее следовало посадить на механическую вентиляцию легких, перелить кровь, много крови, и срочно ампутировать необратимо поврежденные ноги…

В районной больнице не было ни блока реанимации, ни работоспособного аппарата искусственного дыхания, ни хотя бы минимально достаточного количества крови для переливания; местные хирурги готовы были произвести ампутацию как операцию отчаяния, но семья (набившаяся в больницу к тому времени в количестве человек пятидесяти) воспротивилась этому и потребовала вызвать «профессора» из Баку – чтобы спасти ноги.

«Профессор» был вызван; хотя это называлось «санитарная авиация», хирург и анестезиолог из Баку ехали на машине – два часа езды. Пока что девушка лежала в операционной со жгутами повыше месива, оставшегося от ног, и ей лили жидкости – физраствор и импортный полиглюкин открытой струей.

К тому моменту, когда бакинские врачи вошли в операционную, у девушки уже начался отек легких, пошла розовая пена изо рта и она перестала дышать… Анестезиолог оглядел имеющееся реанимационное оборудование, подавился тем, что ему нестерпимо хотелось сказать, и закрыл обратно свой чемоданчик…

Все врачи как-то незаметно испарились, и в операционную стали входить родственники, биясь головами об стены и раздирая на себе одежды. Медсестры рыдали вместе с ними.

Туберкулез в период застоя

По окончании мединститута я был распределен в туберкулезную больницу в одном из пригородов Баку. Больница располагалась в трехэтажном здании, построенном когда-то под пожарную часть и находившемся в глубине большого оливкового сада.

Больница была не слишком фешенебельная, туда госпитализировали пациентов без связей или денег, позволявших попасть в Институт туберкулеза или в Центральный тубдиспансер. Трудяги из рабочих поселков, алкоголики и наркоманы, профессиональные преступники в интервалах между серьезными отсидками, бродяги, которых снимали с поезда на бакинском вокзале и отправляли в приемник-распределитель. Туберкулеза было много.

У некоторых пациентов не было ни семьи, ни документов, и, если они умирали, похоронить их законным способом не было никакой возможности. Но больница с этой проблемой справлялась. Если умирал такой совершенно бессемейный и беспаспортный пациент, организовывалась похоронная команда из относительно здоровых больных. Лечащий врач покойного отстегивал пятерку, больница выставляла литр спирта. За пятерку нанимали какой-нибудь проезжающий грузовик, и вся команда с трупом ехала на заброшенное кладбище, не очень далеко, где происходила быстрая процедура погребения и затем непритязательная гражданская панихида с распиванием больничного спирта.

Ни пациенты, ни главврачи образцовыми гражданами не были. Непосредственно перед моим появлением в больнице тамошний главврач был снят с должности и посажен за систематическое нанесение побоев пациентам. Старослужащие врачи еще долго ностальгически вспоминали его пребывание на этом посту как времена, когда «в больнице был порядок». Следующим главврачом был симпатичный молодой человек из хорошей семьи, который ходил в должность, только чтобы пить вино и курить анашу у себя в кабинете, и не вмешивался ни в какие медицинские процессы. К сожалению, его довольно скоро посадили за пьяную драку в ресторане, и мы опять остались без руководства. Правда, через некоторое время нам прислали тетку, которая для разнообразия ничего не пила, ни с кем не дралась и даже что-то понимала в туберкулезе.

В начале первого моего ночного дежурства в ординаторскую зашел пациент, один из уважаемых воров, и сказал: «Доктор, какая удача! Мне вовремя сказали, что ты дежуришь, а то я совсем уже собрался зарезать этого армянина! Но у тебя будут неприятности, поэтому я его зарежу в следующий раз. Не волнуйся!» Я выразил ему свою благодарность и сразу перестал волноваться. И продолжал не волноваться до самого утра. Даже когда в полночь ко мне приволокли совсем уже другого пациента, которого товарищи по палате в процессе карточной игры совершенно случайно пару раз уронили головой об фаянсовую раковину умывальника. Впрочем, с казенным фаянсом ничего плохого не случилось.

А утром упомянутый армянин (который на самом деле был не армянином, а курдом) сбежал из больницы, и расправа не состоялась.

Сабирджан – белобрысый невысокий татарин из рабочего пригорода Баку. Его прислали в нашу больницу с диссеминированным туберкулезом, и в процессе осмотра я спросил:

– А как вы обнаружили, что больны? Кашель там, температура, похудание?

– Нет, доктор, – ответил он. – Мне стало трудно пить. Раньше-то никаких проблем не было, а вот уже полгода, как первые три бутылки портвейна приходилось загонять внутрь просто силой. Ясно стало, что что-то неладно.

Со времен Некрасова парадигма русского мужика, который до смерти работает и до полусмерти пьет, оставляя горящие избы и скачущих коней на произвол своей жены, несколько изменилась. Капитализм начала XX века привел к тому, что в аккуратных нобелевских поселках у бакинских нефтепромыслов мужики русские (а также татарские, армянские, азербайджанские и всякие многие другие) уже и работали, и пили до смерти. Правда, приключившиеся вскорости советская власть и электрификация всей страны принесли некоторое облегчение, так что к моменту моего повествования мужики до смерти уже только пили, а работали не до.

Сабирджана госпитализировали и принялись лечить. Скоро ему полегчало, силы вернулись, и он принялся пить по-прежнему, чему полупроницаемые больничные стены помехой не были. Делать целый день все равно было особенно нечего, а в те времена больных со вновь выявленным туберкулезом держали в больнице десять месяцев.

Однажды вечером у Сабирджана заболел живот, совершенно зверски. Соседи по палате, занятые карточной игрой, некоторое время терпели его стоны, но в конце концов не выдержали и привели дежурную медсестру, а следом и меня. Сбор анамнеза обнаружил неумеренное употребление портвейна «Долляр» в последние два дня, а живот при пальпации напоминал хрестоматийную доску, фигурирующую во всех учебниках хирургии. Я легко поставил диагноз – острый панкреатит (а может быть, перфорация желудка, а может быть, еще чего-нибудь острое) – и истратил на больного единственную дежурную ампулу промедола, что помогло не сильно. Пациент прыгал по кровати и кричал благим матом.

Подтверждать или исключать диагноз было особенно нечем. Больничка маленькая, специализировалась на туберкулезе. Была в ней лаборатория, где могли делать только общий анализ крови и посев мокроты на туберкулезную палочку, и рентген-кабинет, где в клубах озона стоял древний рентгенологический аппарат, очевидно брошенный англичанами при эвакуации из Баку в 1920 году. Ночью ни лаборатория, ни рентген не работали.

Исчерпав свои диагностические и терапевтические ресурсы, я занялся переводом больного в большую, настоящую больницу с хирургами, анестезиологами, приемным покоем и прочими атрибутами современного лечебного учреждения.

Сделать это было непросто в первую очередь из-за отсутствия в моей больнице телефона. То есть телефонный аппарат был – с крутящимся диском цвета кофе с молоком. Такие сейчас продаются на антикварных развалах. Но за три года моей работы там телефон функционировал по прямому назначению от силы месяца четыре, а в остальное время был предметом декора. Поэтому мы по установившемуся уже алгоритму послали наиболее трезвого пациента на большую дорогу, проходившую прямо у ворот больницы. Там он проголосовал, сел в попутную машину и доехал до ближайшего поселка, откуда и вызвал по телефону-автомату скорую помощь для перевозки.

Не прошло и двух часов, как к нам прибыл дряхлый уазик с красным крестиком и с крайне расстроенными водителем и фельдшером, явно имевшими какие-то другие планы на этот вечер. Когда экипаж перевозки увидел больного, внешность которого не сулила никаких материальных знаков благодарности, и предназначенную в сопровождение высоченную медсестру с лицом и выправкой старослужащего прапорщика, расстройство это усугубилось на глазах. Тем не менее, выразив свое неудовлетворение происходящим вообще и мной лично, они все-таки погрузили пациента и медсестру и отбыли.

Перевозка доехала неспешно до больницы в Сабунчах и выкинула пассажиров на подступах к главному зданию, и, пока те шли ножками по двору в приемное отделение, медсестра пнула притомившегося было Сабирджана в бок и прошипела ему на ухо: «Ну вот теперь кричи громко». Что, наверно, помогло, потому что в результате бедолагу все-таки в больнице оставили и даже таки нашли панкреатит. Назавтра.

Город Брежнев

(Набережные Челны), 1984—1990

Бугульма и гений

Эта история произошла в те времена, когда полная электрификация всей страны уже давно закончилась, компьютеризация была в зародыше, а конверсия оборонной промышленности – в самом разгаре. Вторая половина восьмидесятых. Советский Союз дышит на ладан, но его пытаются реанимировать.

Конверсия – это когда по указанию партии танковый завод вместо боевой машины пехоты должен произвести десяток кастрюль или там медицинский прибор для ультразвукового обследования. В результате с кастрюлями лучше не стало, но вот приборы стали-таки появляться на свет, при этом отличие от исходника было не в весе, как вы могли подумать, и не в количестве затраченного железа (тут-то никаких существенных отличий не наблюдалось), а в том, что в смотровую щель БМП еще можно было что-то увидеть, в крайнем случае открыв люк, на экранчике же новорожденного УЗИ-прибора, как правило, не было видно абсолютно ничего, кроме бессмысленного мельтешения белых сигналов по зеленому полю.

И вот медсанчасть в городе Брежнев, где главврач был падок на блестящие цацки, получила по разнарядке плод конверсии – прибор для ультразвукового исследования сердца. Путем напряжения мышечных ресурсов всего наличного персонала машину втащили по частям на третий этаж и установили в предназначенном для нее кабинете, но тут выяснилось, что непонятно, кто, собственно, должен на ней работать (и поехать на стажировку в какое-нибудь хорошее место, поскольку в самом городе таких приборов просто еще не было). Рентгенологи сцепились с кардиологами, и в конце концов руководство решило обратиться к ближайшему медико-технологическому гуру. Мы поехали в город Бугульму.

Бугульма на карте генеральной кружком отмечена не всегда. Пугачев вез в кибитке молодого Гринева где-то в ее окрестностях, и метели с тех пор слабее не стали. В 1919 году комендантом этого города непродолжительное время был Ярослав Гашек, потом Чапаев отбивал ее у Деникина. В описываемые времена Бугульма была вполне глухой провинцией, хотя там и гнездилось управление татарской нефтедобычи.

Туда во времена еще предзастойные был сослан по распределению некий доктор Сигал, который, однако, не спился, не впал в просвещенный шаманизм и не сбежал в столицы, а, наоборот, открыл первый в Среднем Поволжье блок кардиореанимации. Да, не в академических Казани или Саратове, а именно в захудалой Бугульме. Кардиомониторов у него, естественно, не было, и местные инженеры перепаивали промышленные осциллографы. О количестве медицинского спирта, перешедшего из рук в руки, можно было только догадываться. С тех пор слава Сигала выплескивалась далеко за пределы Татарии.

Мы приближались к месту нашего назначения, кругом расстилались безжизненные пустыни, с ними прекрасно гармонировала искомая медсанчасть – трехэтажное здание непримечательной гражданской архитектуры; со стен еще не вполне облупилась та самая блекло-охряная краска, которая, встреченная мною где угодно – на задворках Рамаллы или на домиках индейской резервации в Аризоне, – неизменно вызывает ассоциации с нарядами по кухне и разведением носков на ширину ружейного приклада.

Интерьер тоже не поражал воображения. Ни стекла и бетона, ни ковров и деревянных панелей. В реанимации было чистенько, у коек висели вполне современные по тем временам мониторы и контрастировали с общей обстановкой… но их я уже видел и в других местах. Но зато в центре реанимационного зала стояло оно…

Читатели моего возраста или старше, наверно, помнят электромеханические справочные автоматы, стоявшие когда-то на больших железнодорожных вокзалах задолго до электронных табло. Это были массивные сооружения вроде афишной тумбы. Спереди у такого автомата был набор клавиш и большое окно, за стеклом которого при нажатии соответствующей клавиши с вопросом (расписание поездов на Бологое иль Поповку, как сдать в багаж диван, чемодан, саквояж) начинали со скрежетом вращаться установленные на вертикальной оси большие алюминиевые страницы и в конце концов останавливались, открывая взору вопрошающего слегка выцветший ответ.

Такой автомат был установлен в центре реанимационного зала. На клавишах значились «острый инфаркт миокарда», «отек легких», «передозировка дигоксина», и нажатие на них открывало алгоритмы действий, написанные доктором Сигалом, – простые, практичные, современные и подлежащие неукоснительному выполнению, как батальонный боевой устав, если вы знаете, что такое боевой устав. Для пришедших на ночное дежурство цеховых терапевтов, окулиста и отоларинголога (а кто еще дежурит в захудалой медсанчасти?) это просто был спасательный круг, позволяющий им быстро сделать что-нибудь полезное для больного, а не только лихорадочно рыться в медицинском гроссбухе и черными словами костерить своих родителей, пославших их когда-то учиться в мединститут.

Сам Сигал, которому тогда было под семьдесят, дал нам кратенькую аудиенцию, поскольку уезжал в тот же день в Москву – учиться эхокардиографии, без которой уже было совсем никак. Аппарат у него уже был, естественно, не конверсионный, а настоящий, немецкий. Наш спор он сразу разрешил в пользу кардиологов, и даже мой знающий абсолютно все босс Лева Теллер, вождь лагеря рентгенологов, ничего не пикнул поперек.

С тех пор много воды утекло в Каме, и судьба свела меня со многими удивительными людьми или провела по местам, где совсем недавно ступала их нога.

Мне довелось работать с врачом, в 1976 году бежавшим с пятнадцатикилограммовой медицинской укладкой на спине под кинжальным огнем к зданию аэропорта в Энтеббе спасать заложников; я слушал лекции и общался с отцом американской неотложной медицины. Я выпиваю регулярно с профессорами физико-математических и прочих умных наук и с миллионерами, произошедшими из наиболее предприимчивых и талантливых из числа этих самых профессоров; проходил довольно часто мимо чистенького домика, где в Принстоне каких-то семьдесят лет назад жил Эйнштейн, и даже состою в законном браке с женщиной, которая понимает в деталях, как дезоксирибонуклеиновая кислота чинит саму себя (честное слово!).

Но почему-то горючие слезы невыразимой зависти наворачиваются на глаза только при воспоминаниях об этом дурацком справочном автомате в центре убогой медсанчасти, захороненной в глубине татарских степей… Ну, блин, вот есть же абсолютно гениальные люди, которых не остановили ни советская власть, ни бесплатный спирт, ни Бугульма…

Социалистическое планирование

В году 1988-м я был очень короткое время исполняющим обязанности заведующего терапевтическим отделением в маленькой больничке в городе Брежневе на просторах Татарстана.

Хозяйство было плановое тогда, будущее четко определено, и в один прекрасный день старшая сестра отделения затащила меня в свой кабинет заказывать медикаменты на 1998 год, на десять лет вперед. Был декабрь, все медикаменты, благоразумно вписанные когда-то в план на истекающий 1988 год, давно кончились, и лечили мы больных бог знает какой отравой.

Мы долго размышляли, какая у нас годовая потребность в кокарбоксилазе, и решили потребовать сто коробок. Все равно не дадут, но лучше потребовать побольше. Так и записали.

В 1998 году я вспомнил об этом эпизоде. Я жил и работал в Израиле, город Брежнев превратился обратно в Набережные Челны, советская власть давно накрылась медным тазом вместе с социалистической системой хозяйствования, но хотелось надеяться, что хоть сколько-то кокарбоксилазы та больница все же получила.

Израиль, 1990—2003

О дне субботнем, собачке и красивом языке иврите

Эта правдивая история произошла, как пишется в реляциях армейского пресс-атташе, на одном из военных объектов на контролируемых нами территориях на западном берегу реки Иордан в субботу, часа в два дня, когда личный состав только начал погружаться обратно в сладостную дремоту, прерванную ланчем.

Вообще-то, по уик-эндам израильская армия разъезжается по домам. Ну, не вся или не совсем вся… Впрочем, не будем раскрывать военную тайну.

Остающиеся несут караульную службу, или исполняют кухонные обязанности, или что там им еще положено по штатному расписанию. И если начальство, подстегиваемое не перегоревшим за неделю адреналином, не придумает каких-нибудь блестящих операций, и не произойдет никаких форс-мажорных катаклизмов, и если поселенцы из ближайшей еврейской деревеньки не решат сходить на экскурсию в лесок на вон ту горку (и тогда их будут сопровождать два джипа с пулеметами и доктор), то время в военном лагере будет посвящено отдохновению духовному и физическому (дрыхнуть, лопать, читать, травить байки, смотреть видик до одурения и т. д.).

Так вот, в два ноль-ноль пополудни медицинская команда, в которой я был врачом, получила приказ срочно прибыть на соседнюю военную базу. Что такое?

Там нашли вроде дохлую собаку. Как, совсем дохлая? Наша или палестинская? Не морочьте голову своими шуточками, а давайте быстренько туда. А пострадавшие – покусанные? Пока неизвестно, там разберетесь.

Это известие вызвало некоторое оживление – все-таки не обычная авария на дороге, куда мы, как правило, добираемся уже после того, как потерпевшие развезены куда надо гражданской скорой помощью или просто разошлись по домам. Почему после всех? В основном потому, что мы едем на армейской карете скорой помощи, полевом амбулансе – это грузовичок с закрытым кузовом, изяществом очертаний напоминающий полуторку времен Второй мировой, с решеткой от камней на пуленепробиваемом ветровом стекле и мигалкой.

Он обшит якобы броневым листом, который пуля из калашникова, говорят, на излете может и не прошить, и способен развивать скорость километров сорок по шоссе при попутном ветре…

Так вот, мы быстро надели бронежилеты, каски, автоматы, стетоскопы и жилеты с надписями «врач» или «фельдшер» – кому чего положено, схватили ранцы с табельным медицинским имуществом и погрузились в этот рыдван. Минут через двадцать прибываем на место и действительно обнаруживаем в дальнем конце базы совершенно мертвую небольшую собачку без следов насилия на теле, в окружении нескольких мающихся бессонницей непокусанных бездельников и дежурного сержанта, осуществляющего оперативное руководство происшествием. Труп обнаружил какой-то идиот и, вместо того чтобы взять собачку за хвост и зашвырнуть через забор на вражескую территорию, сообщил по команде. А мертвое дикое животное на военном объекте – это дело сурьезное… Положено в таких случаях вести труп в ветеринарную больницу в Бейт-Даган (пригород Тель-Авива – полтора часа езды), где ему сделают секир-башка и определят по анализу мозговой ткани наличие или отсутствие вируса бешенства. И если анализ положительный, то всех облизанных покойным зверем ожидает серия болезненных уколов.

Ситуация ясная; я говорю сержанту: «А нас-то зачем звали? Давайте организуйте транспорт, везите в Бейт-Даган». Сержант звонит дежурному по части, тот отвечает: «Что?! Вы в своем уме?! Дохлую собаку?! Машину на три часа?! Ну вы, орлы, совсем спятили. Нет у меня ни машины свободной, ни шофера. У вас там доктор с амбулансом, вот пусть и везет к себе пока, а завтра и отправите».

Тут мой старший фельдшер, перед мысленным взором которого сиеста уже сменилась генеральной помывкой и дезинфекцией машины, делает строгое лицо и говорит: «Ну вы, ребята, оборзели вконец. А если через пять минут нас вызовут на автокатастрофу или на теракт? Прикажете нам проводить реанимацию и транспортировать пострадавших на машине с дохлой псиной на полу? Нет уж, вы лучше положите ее здесь на ночь в какое-нибудь прохладное место, а завтра и отправьте». Я многозначительно молчу и уже больше не суюсь.

А дело происходит летом на холмах Самарии, и единственное прохладное место – это кухонный холодильник с продуктами. Сержанту, которому хочется спать до умопомрачения, такое решение представляется вполне благоразумным, собаку заворачивают в какой-то мешок и всей толпой торжественно несут к холодильнику. И тут, к счастью, выясняется, что холодильник заперт на замок, а ключ – у заведующего кухней прапора, который спит и будить себя не велел ни под каким видом – дир баллак тому, кто сунется (непереводимое арабское выражение).

Но медицинская команда наседает, потому что суббота проходит, а мы еще ни в одном глазу, в конце концов заведующего кухней поднимают под тем предлогом, что доктор его срочно требует. Появляется прапор, коренастый мужичок марокканского разлива с помятым подушкой лицом, не любящий докторов вообще и не в самом лучшем расположении духа прямо сейчас; окончательно он просыпается уже у двери холодильника, обнаруживает собаку, и тут до него доходит, зачем его разбудили.

Должен признаться, что до этого момента я сильно недооценивал выразительные возможности языка иврит, не говоря уже о том, как расширился мой лексикон. Я узнал, как на иврите звучит слово «падаль», что в дальнейшем облегчило процесс понимания моего следующего босса, человека добрейшего, но гурмана в выборе слов; библейское выражение «пэгер хамитхолех» (ходячая падаль) относилось к числу его любимых и использовалось для выражения умеренного неудовольствия. Кроме того, я узнал, что «куда-то далеко» обозначается старинным еврейским словом «къебенимат» (в Тель-Авиве даже есть кабачок с таким названием) – занесенным, по-видимому, еще основоположниками современного иврита в конце XIX века. Ну что делать, иврит сафа яфа (иврит – язык красивый).

Собаку очень быстро поднимают с земли, и вся процессия отступает на исходные позиции.

После еще одного раунда переговоров принимается соломоново решение: дежурный по части сдается и выделяет машину с шофером – «ну только на сорок минут и чтоб никакого заезда за пиццей по дороге, а то знаю я вас…» Дохлая собака на персональном грузовичке, с почетным караулом в виде бронированного амбуланса с вооруженными до зубов доктором и четырьмя фельдшерами перевозится на нашу базу.

Меня выгрузили у медпункта, где уже дожидался пациент, так что я так и не узнал, где песик провел ночь. А на следующий день он был отправлен в больницу на вскрытие в сопровождении фельдшера, которому все равно надо было в Тель-Авив. И никакого бешенства найдено не было. Полный хеппи-энд в переводе на иврит.

Батальная сцена

В конце совершенно безумного дня в приемном отделении, когда доктора уже ничего не соображали и не помнили, как зовут их самих, когда медсестры от усталости перестали огрызаться и пациенты, ожидающие осмотра, выписки домой или отправки в отделения наверх, лежали, сидели и бродили штабелями… старший по команде доктор Раскин обозрел хаос, в который обратилось вверенное ему поле битвы, поправил треуголку и сказал старшей медсестре:

– Потеряно все, кроме контроля над сфинктерами.

– …

Назад к природе

Около семи вечера Моше захотелось пописать.

Он как был, в шортах и босиком, вышел из своего аккуратного коттеджа под красной черепицей, где на просторах кафельного туалета журчал итальянский кремовый унитаз, обогнул дом по аллее между стеной кухни и изгородью из ошалевшей вконец бугенвиллеи и ступил на задний двор, выходящий прямо на невысокие холмы и весь в густом пожелтевшем бурьяне.

Ласковое предзакатное солнце заливало и двор, и заросли кустарникового дуба на холмах, тянувшихся почти до самого Иерусалима. Несметные полчища невзрачных, но сладкоголосых птиц вели свою вечернюю спевку, и воздух был напоен запахами подсохшей полыни, шалфея и еще чего-то несказанного… Моше вздохнул и, расстегивая ширинку, сделал два шага в глубь двора. И тут его укусила змея…

Через неделю Моше, слегка похудевший и желтовато-бледный, сидел у себя в гостиной перед телевизором и пивом «Маккаби» восполнял потерю крови, высосанной врачами в больнице.

Около семи вечера ему захотелось пописать…

Частная практика

В детстве я был болезненным ребенком, даже более болезненным, чем положено среднему ребенку из средней приличной еврейской семьи. Родители не доверяли меня участковому педиатру – симпатичной и, как я сейчас понимаю, вполне толковой докторше, а водили к частным врачам. Это были профессора медицины, все как на подбор кавалергардского роста мужики с сильными и точными руками. Со мной они не сюсюкали, разговаривали на равных, а к родителям относились как к проштрафившимся новобранцам. Они принимали пациентов в недрах своих профессорских квартир, в кабинетах с диванами и креслами темной кожи, с книжными шкафами мореного дуба во всю стену и письменными столами, где Дон Кихот каслинского литья соседствовал с деревянным стетоскопом и царственным письменным прибором из меди и черного мрамора.

И когда моя мама наконец уговорила меня поступать не на биофак, а в мединститут, ее воображение, несомненно, рисовало картину меня, строгого, но доброжелательного, встающего из-за своего профессорского стола с письменным прибором и Дон Кихотом навстречу частному пациенту.

Надо прямо сказать, что ничего подобного со мной не произошло. Кроме каслинского Дон Кихота, который действительно стоит у меня на шкафу рядом с чугунным же бароном Мюнхгаузеном австрийского отлива. Деревянный стетоскоп у меня тоже был, но я его утерял на путях эвакуации.

Но ближе всего к частной практике я оказался в Израиле, когда стал патентованным специалистом в своей области медицины и работал старшим врачом в одной из больниц в центре страны.

В один прекрасный день меня попросили посмотреть частным образом больную старушку, которую сердобольная семья не хотела тащить в госпиталь.

Кожаного дивана у меня по-прежнему не было, поэтому я пошел с домашним визитом и обнаружил, что старушка действительно выглядит не очень хорошо. Пока я собирал историю заболевания у позвавшей меня дочери, пациентка начала издавать какие-то странные хрипы, и я понял, что она входит в отек легких. Пришлось вызывать скорую; приехала реанимационная бригада, старушку заинтубировали, подключили к вентилятору и повезли в госпиталь. Дочь старушки меня потом нашла и всучила гонорар, что только усугубило дискомфорт от всей этой истории.

Прошло каких-то полгода, и меня очень попросили проконсультировать частным образом тяжелобольного русского старика, которому эти бестолковые израильские доктора никак не могли помочь. По глупости я дал себя уговорить; приехал к нему домой, пациент выглядел очень плохо, и к тому моменту, когда я дочитал список его диагнозов (терминальный рак печени, терминальная сердечная недостаточность, тяжелый диабет и пара других малосимпатичных болезней), он таки умер. Я вызвал скорую помощь, они установили факт смерти, а я в состоянии легкого шока убрался восвояси.

И с тех пор я в частную медицину – ни ногой. Конечно, можно было бы купить кожаный диван и попробовать еще раз, но что-то меня останавливает…

Клетка со слоном и надписью

Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», не верь глазам своим.

Козьма Прутков

Ухмыляющиеся ребята из скорой помощи вкатывают в приемное отделение пациента – молодого человека лет тридцати, лежащего на каталке вполне спокойно, но со скорбным лицом. Я спрашиваю у них: «Чего привезли?» – чтобы определить, нам ли, терапевтам, заниматься пациентом или отправить его прямо к хирургам. Старший из скорой немедля говорит мне с серьезной миной: «Боль в животе, а вообще-то, док, спросите у него самого». Я спрашиваю, и пациент отвечает: «Да вот мой адвокат подсыпал мне в суп крысиного яду…»

И хотя все то, что я знаю о сословии адвокатов (в основном по детективным фильмам), говорит о том, что такое обращение с клиентами вполне характерно для них, все-таки пациента придется, наверно, положить на дальнюю койку, предназначенную для неспешного ожидания психиатра.

Но рутина есть рутина, я кладу молодому человеку руку на живот, и диспозиция сразу меняется. Мы его посылаем на снимок живота, оттуда к хирургам и в операционную. Прободение язвы. То есть пациент, страдающий психиатрическим расстройством, свою совершенно реальную физическую боль интерпретировал в рамках параноидального бреда. Ну поди знай…

Медсестры просят посмотреть побыстрее пациентку со «страшной болью в животе». Она была принята вчера вечером; компьютерная томография живота, сделанная в приемнике, нормальная, анализы ничего себе, и диагноз был поставлен – гастроэнтерит, то есть нечто вроде гриппа, но в кишках, с болями и рвотой, состояние неприятное, но неопасное и проходящее само.

Я подхожу к палате и еще у дверей слышу, как она бодро щебечет по мобильнику. Страшные боли, как же… Я вхожу, беседую с пациенткой, и впечатление синдрома тревожности с тяжелой же ипохондрией прочно укрепляется в моем мозгу. Под разговор (обеспечив концентрацию внимания больной на моих вопросах, а не на том, что я делаю с ее животом) начинаю ощупывание. Она прыгает от боли, но разговора не прекращает. Тут я вообще перестаю понимать что-либо.

Минут через пятнадцать приходит консультант-хирург, осматривает больную с тем же впечатлением в результате. Мы с ним немножко беседуем об этих ипохондриках, от которых житья нет, и решаем повторить томографию, чтобы развеять последние скребущие сердце сомнения.

Через два часа пациентка в операционной. Прободной аппендицит, перитонит… Сейчас, по прошествии трех дней, она бегает по отделению с инфузионной стойкой в руках и телефоном и доводит всех нас до исступления.

Да, жизнь коротка, путь искусства долог… опыт обманчив, суждение… Не будем о печальном.

Негероические записки времен второй интифады

К весне 2002 года Арафат окончательно решил, что он не хочет быть президентом маленького, нищего и коррумпированного государства и заморачиваться поддержанием системы канализации и выплатой жалованья учителям, а хочет продолжать быть несгибаемым вождем национально-освободительного движения и быть на короткой ноге с лидерами всего мира. Его сподвижники тоже начали ощущать на себе болезненные последствия превращения из Че Гевар, героев и борцов, в председателей горисполкомов, министров культуры и шефов транспортной полиции…

Теракты стали случаться ежедневно. Центр Иерусалима вымер, и во всех других городах Израиля люди перестали выходить из дома без особой надобности. Было понятно, что долго так продолжаться не может. Наконец была взорвана гостиница в Нетании, в ресторане которой обитатели дома престарелых ели пасхальный ужин. Израильское правительство, судорожно пытавшееся спасти остатки мирного процесса, оказалось приперто к стенке. Было решено отмобилизовать две дивизии и занять обратно главные палестинские города на Западном берегу. Это решение еще держалось в глубокой тайне, но буквы уже зажглись на стене, точнее, на первых страницах газет и экранах телевизоров…

Краткое практическое пособие по чтению утренних газет в государстве Израиль

Если в утренних новостях вам первым делом сообщают, что уровень озера Кинерет опять понизился и засуха угрожает в самом ближайшем будущем существованию государства Израиль, а также всей мировой цивилизации, а министры, эти козлы, вместо того чтобы срочно организовать транспортировку айсбергов из Антарктиды в порт Ашдод или учинить принудительный сбор мочи у всего населения на нужды сельского хозяйства, опять преступно бьют баклуши, – это значит, что жизнь прекрасна и удивительна, что в Багдаде все спокойно и никаких бедствий и катаклизмов не предвидится, по крайней мере до обеда.

И можно этим новостям верить, потому что нынешние обозреватели с нынешними же майорами генштаба и подполковниками разведки вместе сиживали в окопах в Ливане, или, по крайней мере, вместе ели свиные отбивные у Альберта в Азуре, или и то и другое – и все, что надо, просочилось бы, уж будьте спокойны.

Но если, наоборот, утренний обозреватель с повседневно озабоченным лицом, вопреки обыкновению, вдруг не сообщил, что кабинет министров – это лежбище расслабленных идиотов, развратников и казнокрадов (в чем тот же обозреватель убеждал вас ежеутренне последние два года), а наоборот, что это сплоченная команда заслуженных ветеранов последних трех войн, трезвых и харизматических политиков; если лидер оппозиции, вопреки своему обыкновению, не хочет выдрать печень у премьер-министра и съесть ее в сыром виде на ланч, а, напротив, вспоминает, как они вместе служили в спецназе генштаба, и собирается обсудить насущные проблемы с ним сегодня же вечером, – это значит, что наши дела очень-очень плохи.

Не далее как завтра начнут исчезать со двора военнообязанные соседи (Шмулик и Орен появятся обратно недели через две-три, похудевшие, невыспавшиеся, но с отличным артиллерийским загаром, а жена Шимона будет навещать его еще долго в ожоговом центре в госпитале Тель-ха Шомер). Вам самому тоже позвонят скоро. Вы обрадуете своего босса сообщением о том, что ему срочно придется думать, кто заменит вас на ближайших ночных сменах в блоке реанимации, а потом, оставив неутешного его за этими горестными размышлениями, пойдете набивать карманы тонкими внутривенными катетерами, иглами шестого номера и прочим нужным имуществом, которого в армии нет, а оно ой как может пригодиться…

Мысли офицера запаса отдохновенным субботним утром до и после получении мобилизационного предписания

…И который же нынче час?.. Пол-одиннадцатого утра… это разврат… вставать надо бы… или все же повернуться на другой бок…

Телефонный звонок: «Док? Мобилизация. Прибудьте на сборный пункт, там будут ждать автобусы. Ваши люди уже здесь».

Это война. Пожалуй, придется-таки вставать. Конечно, насчет того, что все мои люди уже собрались, это брехня, но следует все же туда попасть до темноты…

Еще позавчера Шурики звонили из Америки, напуганные сообщениями о ежедневных взрывах, и спрашивали, не хочу ли я отправить к ним детей; и я им говорил, что на самом деле еще не очень плохо, меня вот еще не забрили… «Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие…» А вот начала анекдота не помню…

Ладно, ближе к делу. Война – недели на две, наверно, не меньше… Взять чистых подштанников побольше… О, черт… (следует непереводимая игра выражений на всех трех доступных языках). Всю стирку отвез маме только вчера… И что же, сейчас позвонить и сказать: «Да, между прочим, меня тут слегка мобилизовали… мои трусы еще не выстираны?» Всё, бегу покупать…

И никаких автобусов. Еду на машине прямо в часть… В тот единственный раз, когда послушался приказа и добирался до Рамаллы на перекладных, проклял все на свете… война, господа, дело серьезное… я уже не мальчик с одним рюкзаком…

…Чего поесть дня на два, а то не покормят же, заняты делами поважнее… А что в моем пасхальном холодильнике? Котлеты мамины средней степени кошерности… хлеб… пиво… Что другие евреи скажут, когда их поведет на запах котлет?.. Будем волноваться поэтапно.

…Стетоскоп, батареек побольше… а то когда еще откроют склады, и буду я интубировать пальцем… шалишь… детектив толстый, страниц на семьсот… погоны, погоны мои капитанские… нигде нет, ну и черт с ними, до следующего раза… форма полевая… хорошо, что спер в прошлый заход, почти новая… ботинки туристские… не пойду же в сапогах их дурацких… ноги не казенные…

Готово…

Главное все-таки маме не проговориться…

День третий

Сидим под холодным дождем в палаточном лагере между Афулой и Дженином. Из Дженина доносятся звуки артиллерийской канонады, и видно, как висят над городом осветительные бомбы.

Бульдозеры выровняли площадку под лагерь, содрав с весеннего лужка верхний слой почвы с травой и всеми обитателями, в результате чего образовалась грязь по уши. Метрах в трехстах от нас – какая-то мерзкая палестинская деревня, из которой, по общему мнению, ночью поползут гости с кривыми ножами.

Лагерь окольцован колючкой, периметр держат ребята из мотопехоты танковых войск. Это гусары еще те: в военное время они должны нестись на мотоциклах с коляской и открытых джипах с пулеметами поперед танков в пекло и выкуривать гранатометчиков; но ночью мне все равно поплохело, когда я увидел, как в нарушение всех существующих приказов мои фельдшера, укладываясь спать, примкнули магазины к автоматам, на всякий случай. Даже щелканье проверяемых предохранителей не очень обнадеживало. Я очень живо представил себе, что вот встаю я ночью по… м-м-м… встретившейся надобности, спотыкаюсь об какой-нибудь предмет медицинского обихода и… После этого примкнул магазин к собственной М16, положил ее на соседний снарядный ящик с перевязочным материалом и завалился спать.

Мои медики (фельдшера), резервисты, коренные израильтяне, – очень симпатичные ребята, лет им по тридцать с копейками. Один – директор маленькой компьютерной фирмы в Тель-Авиве, другой – хозяин сети магазинов фешенебельной мебели, только что объявивший о своем банкротстве. Что, впрочем, не помешало ему отправиться в субботний поход на джипе по пустыне Негев, где его и застала повестка. То есть у него с трусами еще хуже моего.

Оба они срочную служили уже давно, все их медицинские навыки завяли к чертям собачьим… чем они занимались в свои ежегодные заходы на резервную службу – непонятно… По крайней мере, мой третий боец только что отслужил ротным фельдшером в одной из элитных пехотных бригад, и тут я спокоен…

Приятной неожиданностью оказалось, что вся компания разделяет одинаковые политические взгляды, а ведь могло быть иначе. Проводил я как-то уик-энд на форпосте пограничной полиции в городе Хевроне, и один из моих фельдшеров был активистом крайне левой партии «Мерец», а другой – махровым правым экстремистом, почитателем покойных уже к тому времени рава Кахане и Баруха Гольдштейна. Политические разногласия не мешали им тянуть упряжку вместе, но вот по ночам они забирались на второй этаж нар и с пеной у рта решали судьбы Израиля часами… Еще одна ночь – и я бы порешил их обоих… но тут меня перебросили еще куда-то, и все обошлось.

На сей раз мы все, обитающие в медицинской палатке, оказались умеренно левыми; все мы в свое время голосовали за Рабина и потом – против Нетаньяху, все понимали ультимативную тщету военных операций, что не мешало нам тоже всем вместе испытывать не очень рациональное, но искреннее желание размазать всех их по стенке…

В первый день вся компания собралась только к вечеру. Амбуланса нам никакого не дали, но часам к двум ночи вывели со складов военного времени полуторку времен вьетнамской войны, с брезентовой кабиной, и велели получать имущество и грузиться, чем мы и занимались следующие три часа. Медицинское оборудование оказалось вполне современным, электрифицированным, но выяснилось, что склады с аккумуляторами и батарейками откроют только послезавтра, что меня не удивило… привезенные из дома батарейки пошли в наиболее необходимые приборы… по крайней мере, готов ко всяким неотложностям.

Порадовался на собственную предусмотрительность уже на следующий день, когда сразу после приезда в лагерь пришлось мне реанимировать прямо на дороге проезжего селянина, у которого развился жесточайший приступ астмы, а скорая из Афулы еще была в пути. Правда, заодно я выяснил, что один из моих фельдшеров не умеет пользоваться обычным шприцем.

Остаток первой ночи я провел в комфорте заднего сиденья собственной «шкоды», припаркованной в зарослях чахлой верблюжьей колючки на задах штаба дивизии, а утром нам нашли шофера, полуторка, на удивление, завелась, и выяснилось, что она все-таки едет, правда содрогаясь всем телом и скрежеща, как танковая колонна, и даже может развивать километров сорок по шоссе, и мы отправились с базы в Южном Израиле к театру будущих военных действий в Северном.

В конце второго дня мы таки разместились в большой медицинской палатке, разложили имущество, и тут проснулся голод. Кухня, естественно, еще не работала; я стал мучительно соображать, как бы воссоединиться со своими котлетами, не оскорбив религиозных чувств сослуживцев (напоминаю, что дело было на Пасху). Но тут мои фельдшера, кондовые израильтяне, дружно полезли в рюкзаки и стали доставать колбасу, хлеб и прочую снедь, ароматы которой не оставляли никаких сомнений в степени ее кошерности… Кроме того, в процессе первоначальной экипировки со склада была сперта большая жестянка с чудными ржаными крекерами, запрещенными к употреблению на Пасху; она долго украшала центр нашей палатки, и все люди, ищущие синагогу и по ошибке заглядывавшие к нам, пеняли нам за несоблюдение, что, впрочем, не испортило нашего аппетита.

Как приятно быть добрым доктором

Обычно мобилизация резервистов – процесс очень болезненный, и для врача тоже. В день призыва стоит в очереди у медпункта толпа мужиков, вооруженных письмами от своего домашнего врача и результатами рентгенологических и всяких других умных исследований, подтверждающих медицинскую неспособность сержанта М. или младшего лейтенанта Ш. оставить на три недели семью и неотложные дела. С другой стороны наседают встревоженные командиры, доводящие до моего сведения, что у них шоферов, поваров и стрелков и так не хватает, и не верьте, док, этим симулянтам. Обычно к концу дня у меня уже сводило скулы от непрерывной демонстрации своего звериного оскала как тем, так и другим.

В мирные времена на учения или на рутинную службу посылают повестки гораздо большему числу резервистов, чем надо, поскольку понятно, что много народу таки отбрыкается. Весной 2002-го сделали так же и промахнулись – пришли и прилетели из-за границы все. Арафат сделал все от него зависящее для максимального остервенения израильской нации. Впрочем, ситуация, когда при повышении концентрации пороха в воздухе выше критической самолеты еще летающих в Тель-Авив авиакомпаний везут в основном детей к бабушке в деревню в Брюссель или Лос-Анджелес в одну сторону и резервистов и волонтеров – в другую, вполне характерна.

Так что я, несколько выбитый из колеи отсутствием очереди за брезентовой дверью своего импровизированного кабинета, с легкой душой поддался столь присущему каждому врачу гуманизму.

Первый из пациентов, мужик лет под сорок, получил повестку, будучи в Нью-Йорке. Он все бросает, прыгает в самолет, и тут-то у него вступает в когда-то поврежденную спину по полной программе. В обычное время он бы положил бы на всех с прибором и залег дома или даже в больнице, но тут дело другое, десантника какая-то спина не остановит… В общем, налопался он болеутоляющих, дополз до сборного пункта, предъявился; там ему: «А что ты такой кривой?» А он: «Вот спина, блин…» А ему: «Ничего, братан, езжай в свою часть, там тебе дадут ортопедический матрац».

Рассказывал он, держась за центральный столб палатки, поскольку сесть не мог из-за боли, а мы слушали, сидя на продавленных до земли раскладушках, которых на всех все равно не хватало, и на бывших снарядных ящиках. В этом месте рассказа, про матрац, все присутствующие рухнули и бились в корчах некоторое время, а пациент смущенно улыбался, поскольку все попытки смеха пренеприятнейше отдавались в левой ноге. Отсмеявшись и обретя вновь способность держать ручку, я отправил его домой, но с тех пор, когда вспоминаю эту историю в израильской компании, реакция публики та же самая.

Вторым пациентом был молодой человек, часть которого отмобилизовали, одели-вооружили и выбросили ночью в поле под Дженином под проливным дождем, велев держаться. К утру он мог только плакать неудержимо. Его привезли два очень промокших сержанта; мои ребята напоили их всех горячим кофе, и я, не заморачиваясь психиатрическими процедурами, своей властью послал мальчика к матери (его собственной) до самого конца военных действий.

Вначале военные действия шли ни шатко ни валко. Бригада резервистов вошла в Дженин, солдаты осторожно продвигались по закоулкам старого города; общая директива была не разбить слишком много горшков. Политическая корректность еще стояла на повестке дня в надежде отсрочить неизбежное вмешательство Европы…

Я осматривал немногочисленных пациентов в своем медпункте, в основном тех самых самоубийц – мотоциклистов, у которых поголовно текли сопли и болело горло, и офицеров штаба дивизии с головной болью от бессонного сидения за компьютером и ругани с начальством… и раза два в сутки выезжал на передовой КПП, куда доставляли прямо с поля боя на бронетранспортерах легкораненых из Дженина (тяжелых сразу отправляли вертолетами в центральные госпитали страны). На КПП по ночам долго задерживаться не рекомендовалось, поскольку темные заросли вокруг просматривались не очень хорошо.

Раненые пересаживались в наш амбуланс, и после быстрого осмотра (не отяжелел ли кто по дороге) мы везли их в Афулу, в больницу, где травматологическая команда встречала их уже на подступах к приемнику. На обратном пути была быстрая заправка шаурмой, пиццей, сигаретами и еще чем надо для поддержания жизни…

Дней через восемь меня отпустили домой на сутки. Заменяющий доктор бросил свой баул и винтовку на мою верную раскладушку, а я прыгнул в попутный грузовик, ехавший обратно на юг, где ждала уже порядочно запыленная «шкода». Потом был вечер дома, очень долгий душ, застоявшийся компьютер, неразобранная почта, лихорадочная постирушка, объяснение всем родственникам в очередной раз, что все хорошо, очень спокойно и безопасно, кормят прилично; невообразимая роскошь сна на простынях в собственной постели…

Утром по дороге обратно стал получать звонки на мобильник от друзей, спрашивающих, все ли в порядке. На четвертом звонке я заволновался.

Выяснилось уже по приезде в лагерь, что ночью в Дженине попал в засаду в заминированном переулке и был полностью перебит наш патруль, около четырнадцати ребят. Смутные слухи просочились немедленно по всей стране еще до каких-либо официальных сообщений, и друзья проверяли, жив ли я. Вся катастрофа заняла несколько минут, и сделать ничего было нельзя. Они гибли в прямом эфире на экранах штабных мониторов, куда транслировали видеокамеры с висящего над Дженином аэростата, запись прокручивалась еще и еще; ко времени моего приезда на базу некоторых из дежуривших ночью офицеров штаба еще отпаивали, а в самом Дженине под прикрытием танков эвакуировали тела.

После этого игры кончились. В последний раз попросили относительно мирных жителей убраться подобру-поздорову, потом ввели бронированные бульдозеры и сровняли с землей несколько кварталов вместе с последними боевиками. Штурм был завершен в два дня. К тому времени международное сообщество уже окончательно проснулось, выкрутило, как водится, Израилю руки, и весенняя кампания закончилась вскоре. Интифада продолжалась на медленном огне, но взрывы в центре страны почти прекратились.

Большая лужа перед входом в медпункт окончательно высохла; пришло лето, а с ним и демобилизация. Медицинскую команду, как водится, отпустили только тогда, когда последний столб в сворачиваемом лагере был уже выдернут и не мог ни на кого упасть.

Я подбросил моих фельдшеров обратно к парковке, где всю войну простояли их машины… потом мы выпили по бутылке пива «Голдстар» с шаурмой в придорожном кабачке возле Ашкелона, никуда уже не торопясь.

Договорились, что хорошо бы встретиться через месячишко… мысли уже были заняты предстоящими дежурствами, ипотечными ссудами, ожидающими женами и прочими повседневностями… и разъехались – до следующего призыва.

Лондон

В один прекрасный день (или, скорее, в одну прекрасную ночь, поскольку дело было на ночном дежурстве) в приемное отделение одной тель-авивской больницы пришел англичанин. Это был молодой человек, прилетевший незадолго до того погулять по Израилю. В какой-то момент он решил, что жизнь ему не мила, и съел в один присест сто пятьдесят таблеток ацетаминофена. Ацетаминофен – это лекарство от головной боли и температуры, но большая доза вполне может посадить печень безвозвратно. А жизнь без печени – это не жизнь, а медленная и очень неприятная смерть, так что врачи не рекомендуют, даже если жизнь совсем уж не мила.

Съел он свои таблетки, подождал пару дней и все-таки пришел в приемник. Сам он был еще ничего, разговаривал разумно и дышал, но все анализы уже поехали.

Я его госпитализировал, доработал ночь, потом день и отправился домой на заслуженный отдых. А тем временем весть о пациенте достигла администрации больницы, и там всполошились. Уже было понятно, что ему нужна пересадка печени – процедура, стоящая кучу денег, мы же бедная больница в небогатой стране, не говоря уже о том, что печени, они на дороге не валяются обычно.

В общем, решено было отправить его восвояси в Англию, и уже договорились с трансплантационным центром в Лондоне.

Я собирался рухнуть в постель, когда мне позвонили из больницы и спросили, не хочу ли я сопроводить этого молодого человека в Лондон вот прямо сегодня.

В Лондон я мечтал попасть с детства. Моим первым любимым писателем был Конан Дойл. Я штудировал все восемь черных томов его собрания сочинений так, как правоверный еврей читает Тору: от корки до корки и опять с самого начала. Я закрывал глаза, и передо мною появлялись дома потемневшего кирпича с рядами закопченных дымоходов на черепичных крышах, полисмены в фетровых шлемах, омнибусы на запруженных улицах и мистер Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, одетые в твид и раскуривающие свои трубки под мерзким моросящим дождиком.

В конце концов родители Конан Дойла у меня отобрали и заперли на ключ, но и потом английские писатели (от Вальтера Скотта до Джона ле Карре) стояли высоко в списке любимого чтива.

В общем, оделся я и поехал обратно в больницу. К тому времени я уже работал в Израиле давно и разнообразно, включая всяческую неотложную помощь и интенсивную терапию, был молод и самоуверен и решил, что справлюсь в случае чего, хотя перспектива серьезных осложнений, например массивного кровотечения, когда пытаешься интубировать пациента, он бьется в судорогах, а ты лезешь в горло ларингоскопом и не видишь ничего, кроме крови, – маячила перед моим внутренним взором.

Надо было собирать медицинскую укладку с лекарствами и шприцами и, кроме того, на всякий случай следовало раздобыть портативную машинку для вентиляции легких со всякими причиндалами, которой можно было бы пользоваться в самолете, а ее как раз в больнице не было. Конечно, такие машины были у службы скорой помощи и у военных, но кто ж нам это все даст так вдруг прямо сейчас.

В конце концов в тот же вечер разными каналами мы добрались до благотворительной организации, существовавшей под крышей Хабада и обеспечивающей медицинскую транспортировку ультраортодоксальных евреев из их гнезд в Израиле в лучшие клиники Европы, Америки и Южной Африки. У них все это оборудование таки было, и, что особенно важно, они взялись доставить его в аэропорт, установить на самолете «Эль Аль», которым мы должны были лететь, и потом сами забрать его из самолета, когда тот вернется в Израиль.

Вылетели мы ночным рейсом. Больница закупила три ряда кресел, пациента уложили на носилках вдоль окон, а мы с еще одним молодым доктором, командированным мне в подмогу, сидели рядом с ним со шприцами наперевес и ждали, когда он начнет кровоточить, или перестанет дышать, или будет содрогаться, или что там еще ему было положено делать согласно медицинским учебникам.

Но наш англичанин, совершенно очевидно, никаких медицинских учебников не читал, что ему положено делать, не знал, и, наверно, поэтому все пять часов полета прошли совершенно благополучно.

Мы приземлились в Лондоне, остальные пассажиры выгрузились, и тут в переднюю дверь самолета вошли медики лондонского амбуланса, а в заднюю – детективы из Скотленд-Ярда. Выяснилось, что нашего молодого человека в Англии ждали с нетерпением. В недавнем прошлом он приторговывал тяжелыми наркотиками и имел нездоровую привычку пырять ножиком своих партнеров в процессе трудовых споров. Словом, Скотленд-Ярд не чаял с ним воссоединиться.

Нас перегрузили в амбуланс, один из детективов сел с нами, и мы поехали в больницу куда-то в центр Лондона.

Конан Дойл меня не обманул. Мимо окон амбуланса проносились дома из потемневшего кирпича с рядами закопченных дымоходов на черепичных крышах, полисмены в фетровых шлемах, красные двухпалубные автобусы на запруженных улицах, и, вне всяких сомнений, где-то там, за углом, мистер Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, одетые в твид, раскуривали свои трубки под мерзким моросящим дождиком.

Мы сдали молодого человека с рук на руки в центре печеночных болезней, дали какие-то бессмысленные показания полиции, добрый инспектор Лестрейд поймал нам такси, и мы поехали в гостиницу, расположенную совсем рядом с Кенсингтонским дворцом.

Был полдень, мы бросили рюкзаки в отеле и отправились исследовать Лондон. Мы прошли через Кенсингтонские сады, Гайд-парк, Грин-парк, мимо прудов со всякой водоплавающей живностью, мимо клерков, поглощающих свой ланч на парковых скамейках, мимо платанов и конских каштанов, вышли к Букингемскому дворцу, оттуда еще куда-то…

И тут я осознал, что сейчас упаду прямо здесь, на Даунинг-стрит, и засну. Мой напарник, тоже к тому времени функционировавший больше тридцати шести часов, был в том же состоянии. Мы сели в автобус, вернулись в отель и решили поспать пару часиков, а потом отправиться гулять по вечернему Лондону…

Проснулись мы уже утром, еле-еле успели на обратный самолет… Вечерний Лондон остался до следующего раза, через пару лет. Но это уже совсем другая история.

Из записок резервиста

…Я побросал в багажник верной «шкоды» трехнедельный запас чистых носков и подштанников, колбасу твердокопченую, полдесятка толстых детективов и парочку руководств по внутренним болезням, туристские ботинки Hightech, резиновое кольцо для пристегивания запасного магазина к автомату, чай English Breakfast в пакетиках и прочее имущество, совершенно необходимое для несения службы в армейском резерве, запер квартиру и выехал из города Хулона в направлении Иерусалима.

На въезде в Иерусалим повернул налево, поднялся к Французскому холму и там после большой развязки проехал КПП и оказался на Ramalla Bypass – объездной дороге, построенной вокруг Рамаллы после того, как контроль над этим довольно большим городом был передан палестинцам. Еще через сорок минут безмятежной езды я оказался в месте своего назначения – на медицинском пункте военной базы Бейт-Эль, расположенной на окраине той же Рамаллы, но с другого конца.

Кругом простиралась безжизненная пустыня, поросшая ошалевшими розовыми кустами (один из предыдущих хозяйственников базы свихнулся на розах), с заборами из колючей проволоки и охрянобетонными казармами. Следующие полчаса заняли дела первой необходимости – представление начальству, получение полевой униформы и длинноствольной автоматической винтовки М16 с пятью снаряженными магазинами. Пристрелка винтовки была назначена на вечер, и я наконец зашел в кабинет врача.

Там на столе лежали: дешевый стетоскоп, журнал амбулаторного приема, нунчаки и самоучитель японского языка. Вскоре появился и хозяин нунчаков – преогромнейший дядя в черной кипе, запотевшей белой рубашке и черных же штанах, которого звали доктор Илюша П. Илюша был ортодоксальный еврей, невероятный бабник и лихой гусар во всех остальных аспектах бытия. Впрочем, сексуальная жизнь его протекала за пределами базы, но я был склонен верить его рассказам, видя, как загорается масляный огонек в его глазах при приближении любой особи женского пола. Согласно рассказам, ему пришлось маркировать цветными наклейками халатики и шлепанцы любовниц, чтобы не перепутать, в какой день недели кто приходит.

После аспирантуры и работы в какой-то московской элитной больнице он не прижился в суровых джунглях израильской гражданской медицины и не без некоторых мытарств совершил мягкую посадку на должность вольнонаемного армейского врача. Илюша каждый день путешествовал из Иерусалима в Бейт-Эль и обратно в слегка бронированном рейсовом автобусе, что, на мой взгляд, было гораздо опаснее всех тех ночных вылазок, в которых приходилось участвовать мне самому.

Присутствие Илюши заметно облегчило мою армейскую жизнь. Он принимал на себя главный удар в виде амбулаторного приема с девяти до пяти, и на мою долю оставались выезды на дорожные происшествия, транспортировка больных в иерусалимские госпиталя, осмотр арестованных и медицинское обеспечение операций разных спецподразделений по ночам.

После бешеного темпа тель-авивской больницы это была полная расслабуха. Я спал, читал детективы, гулял по территории с автоматом через плечо, готовый чуть что прыгнуть в амбуланс, смотрел дурацкие фильмы на видике вместе с медсестрами и фельдшерами, готовил контрольные вопросы для своих резидентов и студентов…

Постепенно к концу второй недели все эти радости мне остое…

Часа в два дня начинались военные действия.

К этому времени палестинские боевики заканчивали свои неотложные повседневные дела, съедали ланч и начинали обстреливать наши передовые патрули и саму базу, которая стояла на околице Рамаллы и была отделена от ближайших домов заброшенной дорогой и полосой пустыря метров в двести шириной с редкими кустами.

Медицинская команда неизменно получала приказ выдвинуться к линии огня. Мы быстро забрасывали в бронированный амбуланс ранцы с табельным медимуществом, книги, шахматы, пару матрацев, набор для варки кофе, сухие пайки; надевали каски, бронежилеты и автоматы через плечо, садились сами, проезжали по территории базы метров триста и занимали позицию в мертвой зоне под прикрытием трехметровой высоты бетонного забора, за которым эта самая Рамалла и начиналась.

Вся обращенная к городу часть базы вымирала на это время; окна штаба уже давно были прикрыты броневыми листами с оспинами от предыдущих попаданий. За оградой где-то недалеко слышались очереди из палестинских калашниковых, над головой на неопределяемой высоте посвистывали пули, изредка с окрестных акаций падала срезанная пулей ветка; им отвечали частыми одиночными из М16 и автоматов «Галиль», и время от времени бухала танковая пушка.

Мои подчиненные фельдшера мгновенно располагались на привезенных матрацах и носилках и засыпали как есть – в бронежилетах и прочей сбруе, а я садился спиной к теплому забору и читал детективы или медицинские учебники.

К шести вечера у всех участников начинало подводить животы; усталые, но довольные, они прекращали стрелять и расходились по домам; мы кидали имущество обратно в машину и ехали наверх, туда, где у дверей амбулатории уже били копытом недообслуженные пациенты.

На следующий день часам к двум дня начиналась стрельба…

Очерк практической психиатрии

Работал я в больнице в городе Реховот, недалеко от Тель-Авива, в тридцати километрах от моего дома, и одним прекрасным вечером находился на домашнем дежурстве, то есть должен был давать умные советы по телефону работающим в ночную смену резидентам, которые обычно и без меня прекрасно справлялись. И тут звонит мне медсестра из ортопедического отделения и говорит: «Приезжайте, доктор, в Африку скорей и спасите, доктор, одного нашего пациента, которого надо срочно реанимировать».

– А где ваши хирурги?! – завопил я, пытаясь попасть ногой в штанину.

– Они в операционной, выйти не могут. Я звала терапевтов, но они заняты в приемнике, выйти не могут. Велели звать дежуранта из дома.

– А кто с больным сейчас?

– Психиатр.

– Психиатр?!

Выяснилось, что послеоперационный больной стал заговариваться. Хирурги, недолго думая, позвали психиатра. Психиатр пришел не торопясь – в психиатрии, как известно, никаких неотложных состояний нет – и (умница! Умница! Умница! Снимаю шляпу до сих пор!) первым делом померил больному давление. И оказалось, что никакого давления там почти не наблюдается. А если давления нет, то кровушка в мозг не течет и можно не только заговариваться, но и вообще дуба дать.

Психиатр не спасовал, он закричал: «Караул!» (действие, рекомендованное всеми международными ассоциациями реаниматологов и кардиологов). И в ожидании, пока подтянутся настоящие доктора, начал лить жидкости в вену, заказал кардиограмму, анализы и тому подобное. После первой пары литров физраствора появилось какое-то давление; тем временем ортопеды довернули все свои шурупы и пришли из операционной; терапевты поднялись из приемника и перехватили руль. Когда я на взмыленной «шкоде» ворвался в больницу, ситуация была уже под полным контролем.

И с тех пор, когда мне хочется помянуть ласковым словом психиатров и их мать за все хорошее, я вспоминаю Реховот и затыкаюсь.

Хеврон

В бытность свою израильским военным врачом довелось мне как-то провести уик-энд на форпосте пограничной стражи в Хевроне. Это был март, самое начало, и до этого момента у меня было твердое ощущение, что вся наука про обморожения и общую гипотермию, втиснутая в нас на курсе офицеров медицинской службы, к нашей стране с почти африканской жарой не относится. Но в Хевроне я свое мнение сразу поменял. Так холодно мне было в последний раз только на автобусной остановке в Набережных Челнах зимой.

Около полуночи медицинская команда была поднята по тревоге. Что случилось? Двенадцатилетняя девочка, играя, впрыснула себе атропин из набора в противогазной сумке. В таком наборе действительно лежит автоматической шприц с двумя миллиграммами атропина (это очень большая доза) на случай фосфорорганического отравления, и эффект атропина может быть крайне неприятен – сердцебиение, нарушение ритма сердца, сухость во рту, нарушение зрения, помутнение сознания и прочие прелести.

В общем, мы лихорадочно оделись и, стуча зубами, поскакали и довольно быстро приехали к трех-четырехэтажному дому, где по арабскому обычаю живет целый клан. Дальше мы шли с медицинским имуществом и винтовками на плечах по бесконечным коридорам и лестницам, где на всех углах стояли наши парашютисты (бывали случаи, что такие вызовы оказывались ловушкой, и армия всегда проверяет место происшествия, прежде чем медики туда заходят).

В конце концов мы добрались до большой комнаты, где были очень перепуганная девочка и ее очень перепуганные родители. Слава богу, срок годности атропина давно истек, и девочка отделалась этим самым испугом. Когда я понял, что реанимировать никого не надо, и у меня тоже отлегло от сердца, я из любопытства через переводчика спросил отца: «А вы не пытались вызвать свою палестинскую скорую?» Он ответил: «Ну, они бы приехали через два часа и еще содрали бы с меня немало, а вам позвонили – и вы уже здесь…»

Неотложная медицина по-тель-авивски, 2001

Тель-Авив. Вечер. Приемное отделение одного из городских госпиталей. Обычная мясорубка. Все пятьдесят коек заполнены людьми с поносом, инфарктами, насморком, сепсисом, переломами, странными болями в правой половине груди; пять австралийских туристов, налопавшихся каких-то галлюциногенов; пьяный румын, стукнувшийся головой; наркоман, перебравший героина; два монгола, работающие в модном мясном ресторане, отравившиеся чем-то и не говорящие ни на иврите, ни на английском.

«Йосси, ты не говоришь по-монгольски?» – «Нет, но попробуйте по-русски». Небось хоть один из них да заканчивал университет Патриса Лумумбы. На удивление, это оказывается правдой. Родственники, дети, шум невообразимый, говорят по сотовым телефонам все… б…и, хотя уже сколько раз просили… где эти орлы из охраны?!

Я старший дежурант на терапевтической половине, моя задача – прогонять весь этот поток вперед и не дать нам утопнуть… Пять минут на посмотреть больного, заказать анализы, рентген, в ожидальню, следующий. Сделать общий обход со всей командой. Выписать домой, выписать домой, нет, обойдемся без анализов… да, я тут главный, моя фамилия Раскин… имеете полное право… да, конечно, выписать домой… этого положим в терапию… не хотите в больницу, важные дела завтра? Голубчик мой, вот давеча с подобным состоянием один тоже отказался, так дошел до ворот и умер прямо там… Уже согласны? Ну и славно… Здесь переснимите кардиограмму, разве не видно, что отведения перепутаны?.. А этого сейчас в реанимационный зал и зовите кардиолога… Все это на трех языках, а попросить подышать поглубже еще на арабском и румынском. Нормальное дежурство. Ноги будут болеть только до одиннадцати вечера, потом я перестану их чувствовать, а к четырем утра, глядишь, и спать расхочется.

8:17. Из диспетчерской скорой помощи сообщают: взрыв в ресторане в южном Тель-Авиве. Второй на этой неделе. Суки, суки поганые…

Больше ничего пока не известно, кроме того, что раненых легких и средних повезут в больницу «Вольфсон» (совсем близко, но там нет нейрохирургов и маленький блок реанимации), а политравму – к нам и в «Тель-Хашомер». У нас есть около тридцати минут, пока начнут поступать первые пораженные.

За это время полиция оцепит место взрыва и погонит в шею прохожих и журналистов; появившиеся как из-под земли саперы проверят дымящиеся развалины и припаркованные машины на предмет дополнительных взрывных устройств и после этого пустят внутрь бригады скорой помощи (бывало, что вторая бомба или второй самоубийца взрывались, когда сцену происшествия уже наводнили спасательными службами). Амбулансы – обычные, реанимационные, частных кардиологических служб, вот еще военный появился – уже стоят в длинной очереди, мимо них пока прогоняют пожарные машины…

Первый прибывший на место врач скорой помощи начинает сортировку, потом к нему присоединятся офицеры штаба гражданской обороны в роли и. о. заместителя Господа Бога по медицинской части: мертвый – в сторону; живой, безнадежный – в сторону; парень визжит неконтролируемо, кровь течет по лицу – живой, легкий, легкий, сидеть в сторонке, сейчас тебя заберут, сказано, сидеть, ты не умираешь… солдат, братан, подержи его пока крепко; живой, дышит, в сознании, похоже, закрытая травма живота, тяжелый, первый реанимобиль сюда, катетеры в две вены и первый литр физраствора – уже по дороге; живой, дышит, без сознания, травма головы, зрачки разные, тяжелый – второй реанимобиль пропустить сюда, Моше, замени меня, у них не получается интубация… затрубить, вентилировать мешком – и вперед, вперед в «Тель-Хашомер» – восемь минут на всё…

С бешеными сиренами по узким бульварам, где полиция уже разогнала по сторонам дикую толпу водителей и заткнула поперечные улицы патрульными машинами, а то и собственным потным брюхом… Светофоры, дайте визу… какие светофоры, к … матери, кто на них смотрит…

Подавляющее большинство населения Израиля живет в получасе или меньше от приемного отделения какой-нибудь большой многопрофильной больницы, и система скорой помощи американская – scoop and run по-английски (хватай и беги), – когда на месте проводится самая минимальная стабилизация больного и сразу бегом в больницу, где условия для оказания помощи намного лучше. Даже из глубин контролируемых территорий неуклюжий военный амбуланс домчит до госпиталя в Иерусалиме или Петах-Тикве за те же полчаса. Вертолет, правда, долетит быстрее, но поднять его в воздух, запросив через штабы, займет больше времени…

А вот во Франции система другая – stay and play (оставайся и играй), когда больного пытаются стабилизировать максимально, не считаясь со временем, прежде чем везти его куда-то. Вот так они и мудохались на улице в Париже с принцессой Дианой полтора часа, в то время как в пятнадцати минутах езды был огромный наисовременнейший госпиталь с отличными хирургами. Кто знает…

А в это время мы очищаем приемник. Идет быстрый обход с набежавшими из отделений сестрами. Госпитализируются все подряд. На каждую койку с больным бросаются санитар и медсестра, и пациентов быстро укатывают к лифтам, в отделения. Истории болезни выглядят так: «Диагноз: пневмония. Госпитализировать. Подпись». Остальное оформят наверху.

Туда уже едут вызванные из дома старшие врачи. Кого надо – выпишут сразу, кого надо – будут лечить дальше. На место увезенной выкатывается пустая койка, на стойку вешается система с внутривенными жидкостями, готовая к употреблению.

У передних трех коек выкладываются наборы для реанимации, и я расставляю там старших резидентов и рассказываю им относительно свежий анекдот про члена кнессета и недержание кала – чтобы руки не дрожали.

Через пятнадцать минут приемник пуст и начинает напоминать медицинское учреждение, а не Казанский вокзал в августе. Рентгенологическое отделение и оперблок готовы. В самом приемнике реанимационный зал на три койки и малая операционная на два стола. Там уже кучкуются хирурги и анестезиологи и роют землю копытом, а заведующий травмой и его старший заместитель мчатся на быстрых «харлеях» из фешенебельного пригорода (среди них ходит легенда, что полицейские радары ловят скорость только до ста шестидесяти километров в час, так что надо держать сто восемьдесят).

Во дворе, на подступах к дверям приемного отделения, – группа сортировки: зав. приемным, хирург и главная медсестра. Они решат, кого отправят прямиком в операционную (двадцать секунд бегом до лифта, там уже кто-то стоит и держит кабину, десять секунд спуститься, еще полминуты добежать до комнаты и переложить на стол), кого – в реанимационный зал, пятнадцать метров от входа, кого – на обычную койку.

Рядом заняли позиции санитары, охранники, вот какой-то корреспондент просочился… Приезжает дежурный замглавврача полковник в отставке доктор Н., но не суется с советами и командами, за что все присутствующие ему сразу благодарны. Он будет подставлять свою отягощенную боевыми наградами шею минздраву и прессе потом, если что пойдет не так.

Еще через семь минут из передового штаба сообщают: к нам везут шестерых. Сложная травма, ожоги, на вентиляции, давление пока держат. Анестезиологам, грудным хирургам и травматологам – спуститься в операционную, там две бригады уже помылись, но этого недостаточно. Терапевтическому приемнику – отбой. Нейрохирургам – отбой.

Слегка разочарованные резиденты, которым не достался экшен, расходятся по своим отделениям. Мы открываем шлюзы, и еще через полчаса наша половина приемника возвращается в состояние первозданного хаоса.

До следующего раза.

Этюды скорой помощи

1960-е годы. Город Сиэтл, США. На случаи с потерей сознания (подозрение на остановку сердца) скорая приезжает в среднем за три-четыре минуты.

1980. Баку. Я уже женат и живу отдельно от родителей. Приезжает очень бледный бывший сосед и говорит: «Твоему отцу плохо, он просил, чтобы ты приехал». Мы прыгаем в такси, езды пять минут. Оказывается, отец вернулся с дачи, начались сильные боли в груди. Он позвал соседа, который жил на два этажа выше. Тот позвонил в скорую, дождался их (приехали быстро, за полчаса) и побежал за мной.

Поездка туда-сюда со мной заняла еще минут двадцать, наверно. Вбегаю в дом, отец лежит на диване совсем серый, рядом сидят врач и фельдшер скорой и абсолютно ничего не делают. Впрочем, у них никакого оборудования и нет. Ждут кардиобригаду. Отец передает мне какое-то дурацкое поручение с дачи и умирает.

Я стаскиваю его с мягкого дивана на жесткий пол (с помощью фельдшера) и начинаю массаж сердца. Сосед меняется в лице, из белого цвета в почти такой же серый, и я его прогоняю, две реанимации сразу мне не потянуть. Фельдшер и врач наблюдают. Через минут пять-десять приезжает кардиобригада, но уже поздно. Они расходятся.

Я даю первому врачу пятерку, он смущается, но берет.

1994. Тель-Авив. Сижу в центральной диспетчерской частной кардиологической службы (ЭКГ по телефону, скорая помощь, визиты врача). Диспетчерами там подрабатывают медсестры из кардиологических блоков интенсивной терапии. Это все ушлые тетки; они понимают, когда можно детально расспрашивать позвонившего клиента о болях в груди, потом снять кардиограмму и организовать посещение врача в течение дня, а когда сразу же после первых слов («он мне не отвечает!..») надо нажать кнопку и выкинуть бригаду за ворота… Я им не так уж и нужен…

Фельдшер Ицик спит. Фельдшер Рони клеит девушку на соседнем этаже. Санитар-водитель Эдит поглощена мыльной оперой. Звонок: «Муж упал в туалете, заклинил собой дверь, с ним что-то случилось!» Пока диспетчер нажимает маленькую черную кнопочку справа на столе, я уже бегу вниз.

Мимо меня проносятся Эдит с сэндвичем в зубах и бутылкой воды, Ицик с развязанными шнурками и брюхом, недоупакованным в штаны, и Рони с очень широкой улыбкой на роже. Сорок секунд (норматив – одна минута после отмашки). Все плюхаются на сиденья, металлические ворота отъезжают в сторону, и мы выкатываемся к кромке проезжей части и врубаем сирену с мигалкой (мигалка на иврите называется странным импортным словом «чокко-лакка»). Эдит в коротких, но энергичных выражениях описывает свой имевший место быть контакт с родительницами тех мудаков, которые и не подумали затормозить (на самом деле первый десяток машин пронесся мимо, потому что их водители не успели зарегистрировать наше присутствие).

Через нестерпимо долгие четыре секунды весь трафик встает как вкопанный и мы мягко выезжаем на мостовую.

Тем временем по рации уже сообщили, куда, собственно, ехать и что больной, оказывается, в состоянии разговаривать… Это хорошо.

Еще минут через пять въезжаем в маленькую боковую тель-авивскую улочку и становимся у дома там, где есть место – то есть посреди проезжей части. Мы с Рони хватаем укладку врача и бежим наверх, а остальные тащат имущество – кресло-носилки, дефибриллятор, баллон кислорода и т. д.

Выясняется, что мужик лет восьмидесяти упал в туалете между унитазом и открывающейся вовнутрь дверью туалета и не может встать. Поскольку мы в хрущобе израильского разлива, то это пространство имеет ширину сантиметров пятьдесят и дверь открыть никакими силами нельзя. У нас, правда, есть в машине топор и прочие инструменты для добычи пострадавших из поврежденных автомобилей, но хорошо бы избежать такого хирургического вмешательства. По счастью, во всех туалетах в Израиле есть маленькое окошко под потолком для вентиляции и, по еще большему счастью, здесь это окошко выходит не на улицу, а на закрытый балкончик.

Самому маломерному из нас предстоит героическая миссия по проникновению в туалет через окошко, и жертвой, естественно, оказываюсь я. Подходы к окошку прикрыты антресолью; меня подсаживают, и я ползу там через залежи пыли времен Шестидневной войны и даже ухитряюсь развернуться так, чтобы спикировать на унитаз ногами вперед, а не наоборот. Я беру пациента за плечи и слегка оттаскиваю в сторону, достаточно, чтобы в приоткрывшуюся щель просочился Рони и взял ситуацию в свои гораздо более мощные руки.

Все последующее уже было делом техники, и мужика даже не пришлось везти в больницу.

Восточное побережье США, 2003—2012

Саймон

Я проходил резидентуру в заштатной больничке, расположенной на задворках города Нью-Йорк. Если вы едете из Манхэттена или Бруклина, то огибаете аэропорт Кеннеди, едете еще минут пятнадцать и, не доезжая моста на фешенебельный Лонг-Бич, сворачиваете направо в район обшарпанных одноэтажных таунхаусов и скучных кирпичных пятиэтажек.

В общем, не доходя, упретесь. Не забудьте запереть двери машины изнутри, а в темное время суток бронежилет и дробовичок тоже не помешают.

В этой больнице резидентов-выпускников американских медицинских школ отродясь не было, и руководство программой набирало народ со всего мира – каждой твари по паре.

В наборе каждого года присутствовали и двое-трое русских (русских, евреев, татар), как правило. Это были ребята, которые выигрывали грин-карт-лотерею или реализовали какие-то родственные связи. Они приземлялись на Брайтон Бич, бедствовали лет пять, пока им удавалось сдать экзамены на врачебную лицензию, и попадали в резидентуру, уже вполне пропитавшись брайтонским духом, но по-прежнему с тяжелым акцентом первопроходцев.

Сам я проходил под маркой израильтянина, поскольку приехал по рабочей визе прямо из Израиля, говорил с не поддающимся идентификации бакинско-тель-авивским акцентом и, когда волновался, непроизвольно переходил на иврит.

По причине этого местечкового духа (или потому, что русские, в отличие от остальных резидентов, квартировавших в радиусе пешего хода от больницы, жили у себя в Бруклине за сорок минут езды и ни в какой внеслужебной резидентской жизни не участвовали) я ни с кем из них не сдружился, а общался и пил с румынами, сербами, индусами, кубинцами.

Но самым близким моим другом был Саймон – эфиоп-христианин из Эритреи, очень черная такая дылда в полтора раза выше меня, один из самых милых, добрых, цивилизованных и остроумных людей из когда-либо встреченных мной.

С ним было замечательно и дежурить по ночам, и играть в теннис, и пить пиво под совершенно несъедобный эфиопский салат, пока наши женщины – вывезенная из эритрейской деревни Месерет и выпускница МФТИ молекулярный биолог Оля – оживленно точили лясы на кухне.

Потом резидентура закончилась, нас разбросало по городам и весям Америки, Саймон оказался в далеком Теннеси, и с тех пор мы с ним обмениваемся по электронной почте хохмами и неизменно терпящими фиаско планами встретиться и выпить на какой-нибудь медицинской конференции.

Русские идут

Мистер Джонс, ветеран Афганистана, так и не вросший обратно в мирную жизнь, опять промахнулся с дозой героина и был найден друзьями в своей комнате в мотеле уже практически не дышащим. Скорая приехала мгновенно; ему сунули трубку в дыхательное горло, подключили к вентилятору и привезли в приемник больницы на дальних подступах к Филадельфии. Там ему покапали пару часиков антидот героина в вену; мистер Джонс проснулся и задышал, и тогда через некоторое время трубку из горла вытащили.

Я его осматривал еще через часик. Дышал он вполне прилично сам, но, чтобы добиться хоть какой-то реакции, пришлось энергично потрясти его за плечо и крикнуть в ухо: «Добрый вечер, мистер Джонс! Что с вами приключилось?»

Мистер Джонс, не открывая глаз, ответил заплетающимся языком: «Дурной у тебя голос, однако…» и на все последующие вопросы повторял этот текст. «Нет, твой голос нехорош…» Где-то я это уже слышал…

Ночь пациент продрых в блоке интенсивной терапии. Утром я зашел к нему в палату, нежно потрепал по плечу и спросил: «Мистер Джонс, как вы себя чувствуете сегодня?»

Гораздо более бодрый мистер Джонс взглянул на меня дикими глазами и твердо сказал: «Я американский гражданин!» И я быстро ретировался из палаты, пока он не потребовал вызвать консула.

Госпитальная жизнь

6:55 утра. День в небольшой больничке в среднезажиточном дальнем пригороде Филадельфии начинался хорошо. Ночная смена ни о каких катастрофах не доложила, больных у меня было всего четырнадцать, и всех их я уже знал прилично. Особо тяжелых или запутанных случаев не было, с родственниками я пообщался уже за день до того, потратив часа три в общей сложности на разговоры о пневмонии, искусственном питании, о том, почему деменция у девяностолетнего человека, наверно, уже не пройдет, и о разнице между продлением жизни и продлением процесса умирания. Так что сегодня намечался относительно короткий обход, часов до трех, ну а потом можно будет протянуть ножки в библиотеке.

7:30. Я начал обход в блоке интенсивной терапии и в 7:50 утра добрался до больного Н. Это был пожилой афроамериканский мужик (ну негр, негр, успокойтесь уже) с закупоренными в результате многолетнего курения артериями ног. Ему только что успешно открыли одну из этих закупорок посредством введения тромболитического вещества, но Н. все равно находился не в очень хорошем настроении, поскольку накануне у него заодно нашли в печени метастазы некогда вырезанного рака желудка. Он ни на что не жаловался, и я велел переводить его в обычное отделение, написал соответствующие назначения и пошел дальше.

9:20. Мне, уже обходящему блок телеметрии на другом этаже, на мобильник позвонила медсестра из интенсивной терапии и сообщила, что пациент H. вспомнил, что у него с утра болит голова и вот сейчас правый глаз стал хуже видеть… Что мне понравилось уже меньше, тем более что час назад он вроде был в порядке… Учитывая, что H. до сих пор был на антикоагуляции, надо бы сделать томограмму головы… хотя предыдущие 999 томограмм у 999 других больных в аналогичных ситуациях ничего не нашли. Стоп, гепарин, стоп, аспирин.

10:10. Зашипел пейджер (в шестой раз за последние десять минут), и, когда я отзвонился, рентгенолог Н. сообщил, что на снимках у Н. свежее внутричерепное кровоизлияние. Ну чтоб вам всем было пусто. Это – уже обращаясь к городу и миру, галопируя с третьего этаже на второй. У больного началась рвота. Заказать антидот гепарина (который в результате не пригодился), поговорить с больным, поговорить с его женой по телефону и одновременно набрать на второй линии нейрохирургический центр – двадцать пять миль от нас, двадцать минут езды.

Все-таки капиталистическая медицина имеет некоторые преимущества перед медициной социалистической. Если в Израиле приходилось изощряться в искусстве манипуляции ближним своим и выслушивать всякие нелицеприятности от суровых хирургов, прежде чем удавалось переслать пациента в другую больницу, то в Америке даже задолбанный ночной резидент склонен пациента скорее принять, чем нет.

10:20. Через еще семь минут вытащенный со своего обхода неумолимым пейджером нейрохирург дал телефонное согласие на перевод, а в 10:55 парамедики полурысью вкатились в интенсивный блок и забрали Н.

Что, однако, не спасло мой день, поскольку беда не приходит одна, прогресс или не прогресс, и до библиотеки в тот день я так и не добрался.

Путь искусства

Когда я был совсем молодым врачом и маялся на скучных дежурствах, в мою голову зачастую приходила следующая мысль: «Конечно, я никому не желаю плохого, но если уж кому-то суждено сегодня вечером подцепить сепсис, инфаркт или отек легких, то почему бы этому кому-то не попасть ко мне в лапы, чтобы я мог продемонстрировать свои выдающиеся медицинские доблести и даже отполировать их на благо человечества?»

С годами я стал менее кровожаден, но того количества реанимаций, медицинских катастроф и просто неотложных состояний, выпавших на мою долю независимо от моего желания, кому-нибудь другому хватило бы на две профессиональные жизни.

Тем не менее иногда и теперь в голову забредает нечто вроде: «Хорошо бы, чтобы пациентом был молодой, в меру здоровый человек, приятный и интеллигентный, с отвратной, может быть даже опасной болезнью, которую современная медицина, однако, умеет лечить так, что она (болезнь) пройдет без следов – как от самой болезни, так и от тех средств, которыми ее лечили. Чтобы на второй день его температура и лейкоциты поползли вниз, а давление, количество выделяемой мочи и уровень кислорода в крови, наоборот, наверх и чтобы вскорости он ушел из больницы и забыл напрочь и про болезнь, и даже как меня зовут.

Что может быть лучше?

При этом славно было бы, чтобы мне пришлось напрячь (до эйфории) свой интеллект, погрузиться в умные руководства и выкопать там что-то удивительное для себя и для коллег, погрязших в повседневных пневмониях и стенокардиях, а может, даже употребить свои макиавеллиевские способности для того, чтобы заставить тугую больничную машину сделать для пациента то, что я считаю нужным, а не то, что положено по протоколу.

Конечно, пациент предпочел бы проболеть чем-нибудь банальным и скоропроходящим, обойтись без всех этих прибамбасов (простительный эгоизм), но кто же его спрашивает… Впрочем, и меня тоже…

Девяностошестилетняя дама в здравом уме и твердой памяти живет себе одна, перезванивается с дочерью раз в неделю, по средам играет в бридж с молодыми семидесяти– и восьмидесятилетними партнерами, раз в год посещает своего доктора и пьет пару обязательных таблеток от несуществующих болезней. И ничего не имеет против того, чтобы прожить таким образом еще десяток лет.

В один не очень прекрасный день она падает у себя дома и ломает шейку бедра.

Встать сама она не может; дело происходит в четверг, бридж уже сыгран, дочь позвонит в субботу; дама лежит на полу до пятницы, когда ее обнаруживает пришедшая с регулярным визитом педикюрша и вызывает скорую.

За время лежания на полу наступает некоторое обезвоживание, небольшая пневмонийка и пара-тройка других менее значительных проблем.

И вот меня вызывают принимать ее в отделение, и надо решать вопрос об операции на бедре. То есть я сам операции не делаю, моя работа – поддерживать жизнь в пациенте до и после того, как ортопед своими шурупами и гвоздями соединит обломки бедра, ну и оценить сопутствующий операции риск.

Конечно, легко решать, когда имеешь дело с молодой семидесятипятилетней женщиной, не обремененной никакими существенными болезнями, кроме диабета там или гипертонии.

Гораздо труднее, когда женщине девяносто шесть лет и ее анализы пестрят красным цветом, обозначающим неблагополучие. И у анестезиолога на лице не наблюдается особых признаков энтузиазма, и сам хирург-ортопед тоже не имел бы ничего против, если бы я сказал, что эта операция не для нее.

Да, операционный риск велик, но не делать операцию – это смертный приговор. Неподвижность, пролежни, инфекции одна за другой – и так всю оставшуюся жизнь: полгода или сколько ей выпадет…

В общем, мне отводится двадцать четыре часа на подлатать то, что поддается латанию, а потом – в операционную. И все эти двадцать четыре часа, включая ночь, я периодически думаю о том, что вот еще не поздно сдрейфить, позвонить в отделение и скомандовать полный отбой.

…В день операции я захожу к ней в палату около часа дня. Дама лежит в кровати и шутит с окружающей семьей, количество капельниц вокруг не отличается от вчерашнего. Стоп, а операция? «Доктор, уже сделали, с утра пораньше…»

Уф-ф, отпустило…

Тетка семидесяти лет, весом килограммов полтораста. Ее организм, безропотно таскавший на себе этот вес все предыдущие годы, наконец забастовал, и теперь она живет в больницах с краткими походами домой между госпитализациями. Легкие, травленные табаком, уже не снабжают кровь кислородом, сердце не проталкивает эту кровь как надо, и все остальные части тела ведут себя соответственно.

Каждое утро я прихожу в больницу в ожидании, что прошлой ночью ее уже точно посадили на механическую вентиляцию, с которой ее уже никто не сможет снять, но она все дышит сама, хотя и плохо, со свистами и хрипами, слышными из коридора.

И так всю неделю. Специалист по легочным болезням, у которого в рукаве не осталось никаких трюков, уже откланялся и оставил меня наедине с пациенткой и ее семьей. Сама тетка на все вопросы отвечает: «Спасибо, доктор, уже лучше» и все решения делегировала своим двум дочерям, которые присутствуют в палате постоянно. Удивляюсь, скольким людям в этой стране не надо каждый день ходить на работу.

Я ежедневно объясняю дочерям, что происходит, каковы шансы выздороветь или прожить какой-нибудь разумный промежуток времени вне больницы, и спрашиваю, каковы будут инструкции на случай остановки дыхания: подключать к машинам или отпустить с миром?

Дочери мне отвечают, что Бог знает и умеет больше, чем доктора, и все будет хорошо.

Ну, кто бы спорил… Особенно если неизбежное произойдет в Его смену, а не в мою.

Вопросы без правильных ответов

В начале своей медицинской карьеры я обычно находился в одном из двух душевных состояний.

В первом я был очень умный, неимоверно образованный и постигший всю врачебную премудрость доктор. Если я чего-то не знал и не мог, это вот «не знал» было неизвестно современной медицинской науке и то, что «не мог», просто лежало за пределами ее возможностей.

Во втором я был полный кретин. То есть читать-писать я научился и синие корочки медицинского диплома с грехом пополам получил, но не более того. Невежеству моему не было предела, и выбор медицины своей профессией мог случиться только из-за тяжелой умственной недостаточности, и теперь и мои пациенты, и я сам должны были пожинать плоды тотальной профнепригодности.

Интенсивность этих ощущений измерялась в мегатоннах. И они могли меняться одно на другое несколько раз в течение дня.

В течение последовавших тридцати лет амплитуда таких переживаний постепенно уменьшилась, а период удлинился, но, в общем, они никуда не делись. Хотя, после всех резидентур, бесчисленных курсов повышения квалификации и всего того, чего я повидал в пятнадцати больницах, разбросанных уже по четырем странам, в общем-то, наверно, можно быть за себя спокойным… Тем более что пить боржом все равно поздно.

Ночное дежурство перед Рождеством в небольшой больнице на дальних подступах к Филадельфии.

Мужик лет пятидесяти весь покрыт татуировками, хотя не пьет и не курит ничего вредного. Какой-то легкий диабет в анамнезе. Я его принимаю с острым панкреатитом. Выглядит вполне хорошо. Живот болит, но не безумно. Была пара рвот, но сейчас он даже спрашивает, не позволят ли ему съесть чего… Анализы – ничего особенного… ну амилаза высокая, а в остальном полный порядок. Компьютерная томография – банальный панкреатит, ни некроза, ни кровоизлияния… Таких пациентов десятки за год проходят через мои руки. Голод пару деньков, внутривенные жидкости не жалея, морфий… Нет, не бином Ньютона…

Через пять часов у него развивается шок, почечная недостаточность, мерцательная аритмия; экстренный перевод в реанимацию… что-то я недосмотрел там с самого начала?

Мужик сорока лет. Почти полный паралич всех четырех конечностей после травмы шейного отдела позвоночника, случившейся лет двадцать тому назад. У койки сидят его родители, привычные ко всему уже. Температура, кашель. Небольшая пневмония на снимке. Давление, уровень кислорода, сердечный ритм на мониторе – полный ажур. Правда, выглядит он очень испуганно – от температуры, наверно… Нет, не нравится он мне. Кладу его в блок интенсивной терапии, хотя, если меня прижмут к стенке и спросят: «Почему не в обычную палату?» – не смогу дать полноценный ответ.

К утру он теряет давление, и меня зовут катетеризировать центральную вену. Обычно у нас это делают хирурги, но сегодня ночью хирурга просто нет, и я вспоминаю молодость и довольно заржавевшими руками ставлю центральный катетер. Впрочем, в бедренную вену я попаду и во сне…

Больной продолжает мне интенсивно не нравиться, и, хоть оксигенация в порядке, дышит он плохо… пожалуй, надо взять артериальные газы и повторить снимок. Время шесть утра, и мне надо продержаться всего только часик до конца смены…

И тут по громкой связи объявляют: «Code blue, Seventh Floor!» (Остановка сердца, седьмой этаж!) И я все бросаю и скачу со второго этажа на седьмой реанимировать старушку с агональным дыханием, которую обнаружила случайно бродячая медсестра, вызванная посмотреть пациентку на соседней койке. Интубация, вентиляция, перевод в блок…

Только отдышался, ко мне подходит медсестра больного с пневмонией и говорит: «Док, хочешь посмотреть на газы своего мальчика?» Нет, определенно не хочу. Глаза бы мои не видели эти газы. Готовьте интубацию. Он уже ни на что не реагирует, так что, по крайней мере, усыплять не надо. Зубы – как у жирафа, на шее шрам, наверно, фиксировали шейный позвоночник после травмы. Да, это будет еще та интубация. Зовите анестезиолога. Сейчас уже 6:45, у них там тоже, наверно, пересменка в разгаре и свои утренние катастрофы, так что я начинаю сам, никого не дожидаясь…

Рот вроде раскрывается, но за надгортанником я в упор ничего не вижу. Меняю клинок ларингоскопа на длинный – с тем же результатом. Пока вентилирую маской с мешком; хоть оксигенацию держит – и то слава богу. Приходит анестезиолог, потом второй. И у них тоже занимает двадцать минут поставить трубку, в конце концов с помощью фибероптической машины… Потом повторяем снимок. Легкие уже полностью белые… Молниеносное развитие пневмонии? Отек легких?

Перелил ли я его жидкостями? Надо было интубировать на три часа раньше?..

Прогресс, последние достижения, победа разума над сарсапариллой, доказательная медицина, просвещенья дух… Чтоб вы все провалились!..

Эх, хорошо бы все-таки позвать доктора…

О болезни Альцгеймера

Как-то осматривал я очень симпатичного мужика лет семидесяти пяти, попавшего в больницу не помню по какой причине, и в списке его прошлых болезней наткнулся на деменцию Альцгеймера.

Поскольку мое первое впечатление было, что вот как раз с головой у него все в порядке, то я попросил рассказать подробнее. Пациент сразу обрадовался и поведал, что не так давно он вышел на пенсию, обнаружил, что иногда забывает какие-то вещи (что со мной происходит лет тридцать по крайней мере) и пошел проверяться к уважаемому профессору в знаменитый медицинский центр. Там ему провели батарею психологических тестов, сделали МРТ и еще что-то, и профессор подтвердил: «Да, Альцгеймер».

С тех пор этот мужик с большим удовольствием проводит значительную часть своего времени в интернете, отслеживая последние исследования по Альцгеймеру и общаясь с учеными, врачами, больными этой болезнью и их родственниками. Он мне коротенько изложил последние данные по патогенезу, иммунологии и генетике разных видов деменции – что сильно превышало мои собственные на данный момент знания по этому вопросу.

Я уже было открыл рот, но вовремя подумал, что негоже мне, заштатному терапевту, на основании пятиминутного разговора оспаривать выводы уважаемых профессоров, и к тому же: кто я такой, чтобы лишать этого приятного человека с кристально-ясной головой такой замечательной интеллектуальной игрушки?

Альцгеймер так Альцгеймер. Чем бы дитя ни тешилось…

Штат Нью-Мексико, 2012 – по день сегодняшний

Очерк социальной медицины

В одном довольно большом городе на самом юге Соединенных Штатов жил-был бездомный. Прямо из стихотворения Джанни Родари:

Жил на свете Джонни, знаете его?

Не было у Джонни ровно ничего.

Нечего бояться, нечего терять.

Весело живется, нечего сказать.

Имущество Джонни действительно ограничивалось старым армейским рюкзаком и спальником.

Надо сказать, что в этом городе бездомным было-таки неплохо. Там лето долгое, спать по ночам в парках и на стоянках у универмагов можно девять-десять месяцев в году без риска замерзнуть насмерть, дождь идет всего три недели в году, и на это и остальное время есть приюты, дружественные полицейские участки и даже особая поликлиника, где бездомных принимают бесплатно.

Так вот, Джонни жил себе безбедно на большой автомобильной стоянке у универсального магазина «Волмарт». В один из немногих дождливых вечеров он поленился тащиться в приют, залез в контейнер для мусора (такая вот металлическая вагонетка на колесиках), закрыл за собой крышку, выпил бутылочку бурбона – того самого, который пьет Ален Делон, – и заснул сном младенца. Хотя, возможно, что он сначала расправился с бурбоном, а потом сделал все остальное.

Под дождь, барабанящий по крыше мусорного контейнера, спится особенно крепко.

В четыре утра, по своему обыкновению, приехал мусоровоз эвакуировать мусор. Это такая огромная машина, она цепляет крюками уличный контейнер, поднимает в воздух и опрокидывает в свое чрево. А потом утрамбовывает содержимое там у себя внутри.

Я не знаю, что снилось моему герою, когда машина поднимала его спальню в воздух и опрокидывала, входил ли он в вираж, сидя на спине крылатого ящера, или вываливался из бомболюка навстречу ощерившейся зенитками земле, но он продолжал себе спать – пока машина не начала утрамбовывать добычу. И тут он проснулся, закричал и стал брыкаться. И глас вопиющего в чреве рычащей машины был услышан! Что на самом деле не так тривиально, как вам может показаться.

По счастливой случайности мусорщики не занимались в это время чтением Иммануила Канта или журнала «Нью-Йоркер». Они сразу вырубили свое смертоносное чудовище и позвонили куда следует.

И в мгновение ока мирная ночная парковка наполнилась мигающими красно-синими огнями и сиренами; понаехали полицейские, скорые помощи, и даже пожарные прикатили на своей длиннющей красной фуре. Джонни извлекли, отделили от мусора и отвезли в приемное отделение. Он отделался несколькими царапинами и трещиной в одной из мелких костей стопы.

Прожил он в приемном отделении три дня, отъелся и отогрелся. И причиной тому, что обычно безостановочный больничный конвейер споткнулся об Джонни, была профессиональная деформация врачей – деформация чувства юмора. Врачи видят смешное в том, от чего люди с нормальной психикой хватаются за сердце или, по крайней мере, печалятся. Это такой вот механизм защиты, уродливая броня с рогами и шипами для сохранения здравости рассудка… Но я отвлекся. Не принимайте меня всерьез.

Врачи, лечившие Джонни и передававшие его со смены на смену (а этот процесс сопровождается подробным рассказом о каждом пациенте), начинали хрюкать уже на первых словах этого печального повествования, и к тому моменту, когда следует сформулировать диагноз и дальнейшие планы, оба врача – сдающий и принимающий смену – уже валялись под столами и ни к каким осмысленным действиям были не способны, так что к концу второго дня весь приемник знал, кто такой Джонни, но никто не имел понятия, что с ним делать дальше.

К концу третьего дня Джонни попал в лапы ко мне. Мои резиденты и студенты, стоически сохраняя серьезное выражение на лицах, выслушали ему легкие и прощупали животик, а я сам дрожащими руками отменил все бессмысленные анализы, для которых из него сосали кровь три дня подряд, и отменил все антибиотики, которыми его травили от несуществующей инфекции.

Завтра мы снабдим его палочкой и жестким сапогом на сломанную стопу и отправим домой. На стоянку у «Волмарта». Тем более что дождя до будущего года уже не предвидится.

Медицина излишеств

В небольшом городке в глухой провинции живет себе пожилой джентльмен. То есть он скорее старый, чем пожилой, но мне – по мере моего собственного взросления – становится все труднее называть вещи своими именами.

В общем, живет он там довольно долго и потихонечку развивается у него болезнь Альцгеймера; с памятью и соображением становится все хуже и хуже, и жена (у которой с головой как раз все в порядке) в конце концов помещает его в дом престарелых.

Там за ним ухаживают, кормят, поят и дают лекарства.

Медицинская наука много чего достигла за отчетный период, и есть лекарства, которые в научном эксперименте улучшают память у белых крыс и даже у людей, при этом, заметьте, не убив насмерть никого. Ему дают антидепрессанты тоже, поскольку в умных книгах написано, что у пациентов с Альцгеймером, как правило, есть и депрессия, ну и еще десяток-другой полезных лекарств.

Сильно лучше пожилому джентльмену не становится, но вроде и не хуже тоже.

Потом в один прекрасный день у него резко едет крыша, он начинает бродить по дому престарелых и сексуально домогаться других жильцов и персонала без различия пола и возраста. Понятное дело, администрация этого терпеть не может, и нашего героя отправляют в местную больницу, где его поведение поначалу лучше не становится.

Но в больнице разговор короткий, там безобразиев не допускают, опять же современная медицина в плане успокоения достигла-таки высот, и старого джентльмена быстренько накачивают транквилизаторами и прочими новейшими образумляющими препаратами с полным успехом. На второй день он ни разговаривать, ни ходить, ни принимать пищу уже не может.

Тем временем местные доктора чувствуют, что сами справиться с этим загадочным психозом не могут, и договариваются с психиатрами академического центрального госпиталя о переводе.

Пациента грузят в амбуланс и везут четыре часа из небольшого провинциального города по горам, а потом через пустыни и прерии в большой столичный город, в психиатрическое приемное отделение. Там обнаруживается, что у него давление слишком низкое и сердечный ритм у него ни к черту, и психиатры с чистой совестью отдают пожилого джентльмена нам, терапевтам.

В общем, иду я в палату. Лежит мой пациент довольно такой серый, глаза закрыты, при попытке разбудить начинает бормотать что-то сам себе невнятно и весь трястись. Вокруг стоят родственники, и лица у них того же пепельного цвета.

Прочел я переводные документы, поговорил с семьей, и стало мне более-менее понятно, что у пациента делирий – такое вот временное помешательство, которое у старых людей может возникнуть из-за инфекций, или какой-другой болезни, или под действием лекарств. Собственно, к психиатрии это состояние отношения не имеет, проходит само по себе, когда причина устранена, и иногда проходит само собой, а причина так и остается неизвестной. В деревенском госпитале его вроде обследовали прилично, инфекций не нашли, и то хорошо.

На вопросы родственников, не пора ли готовиться к неизбежному, отвечаю: «Да, возможно, пора, но никаких гарантий дать не могу. Раз уж довезли досюда, будем посмотреть».

В общем, держу я его в отделении два дня, отменил все лекарства ва-аще, даю физраствор в вену и сурово пресекаю все попытки инициативных медсестер полечить его чем-нибудь активно («Док, а не дать ли ему чего-нибудь антипсихотического?» – «Нет, не дать». – «Док, а вот у него пульс сорок пять и давление девяносто… Не позвать ли кардиолога?» – «Нет, не позвать»).

На третий день утром пожилой джентльмен сидит у себя в кровати весь розовый, в очках, поевши пюре на завтрак, жмет мне руку неуверенно и считает крокодильчиков на потолке.

Нет, все-таки современная медицина много чего может.

Отдых в сельской местности

Когда речь заходит об американской медицине, в голову сразу лезут Клиника братьев Мейо в Рочестере, штат Миннесота, или госпиталь Джона Хопкинса в Балтиморе, или Кливлендская клиника в Огайо… Это огромные медицинские центры, в которых безмерно талантливые и безумно образованные люди куют медицину XXII века, учат студентов и делают уникальные операции, которые потом станут рутиной по всему миру.

Рядом с этими центрами стоят обычные городские больницы, которые тоже достаточно большие, и во многих из них тоже учат студентов и резидентов; там оказывается медицинская помощь обычно не столь уникальная, но по стандартно высоким стандартам американской медицины. Это – муравейники, где бесчисленные полчища дрессированных докторов всевозможных специальностей, медсестер и других медицинских профессионалов прогоняют бесчисленные полчища пациентов по медицинскому конвейеру (см. соответствующий эпизод с участием Чарли Чаплина).

Но больше всего в Америке госпиталей маленьких и совсем маленьких, размазанных по бескрайним штатским просторам, где за пределами больших городов живет двадцать процентов населения страны. Там может не быть узких специалистов, и не в каждом из них вам сделают МРТ или катетеризацию сосудов сердца, но в общем они работают по тем же протоколам, что и первоклассные столичные центры, и, как правило, окажут вполне приличную базовую помощь.

В большом госпитале один день похож на другой. Доктор-терапевт пришел на работу и бежит вдогонку за собственным хвостом. Пациенты меняются, катастрофы случаются, ты подключаешь специалистов по катастрофам, переводишь свою катастрофу с плеч долой в блок интенсивной терапии и бежишь дальше принимать, лечить, выписывать, принимать, лечить, выписывать… Романтика, если кто понимает.

И так пять или семь дней подряд, та же гонка с утра и до вечера, пока не кончился твой рабочий забег, и тогда надо крепко выпить вечером, потом утром уехать с собакой в горы на весь день и выгнать весь этот госпиталь из крови до следующего раза.

В маленьком госпитале все не так, хотя там и блок интенсивной терапии на тебе, и спихнуть катастрофу не на кого…

Есть дни, когда приходишь на работу, а твои больные все обустроены, все чего-то ждут: результатов посева крови, эндоскопии, операции, конца курса антибиотиков, места в реабилитационном центре. К полудню ты уже всех посмотрел, поговорил со всеми родственниками, медсестрами и консультантами, написал все дневники и выписки впрок и тоже переходишь в режим ожидания новых поступлений, результатов исследований, которые позволили бы выписать больного домой или принять какие-нибудь решения. Можно почитать, потрепаться с коллегами, прикорнуть минут тридцать пять в дежурке…

Есть дни, когда ночная смена оставляет тебе мужика, которого нашли дома в бессознательном состоянии, с остановкой сердца. Провели реанимацию, отвезли в госпиталь, в приемном отделении сердце опять остановилось, его запустили, сделали томографию головы и нашли обширное кровоизлияние в мозг, не поддающееся никакой нейрохирургии, положили в блок интенсивной терапии, под самое утро отреанимировали опять и передали тебе со словами: «Ну, в последние полчаса он вроде стабильный».

И следующие четыре часа ты занимаешься только им, регулируешь вентилятор, чтобы хоть какой-то кислород прошел из его заполненных кровавой пеной легких в кровь, поддерживаешь давление, объясняешься с семьей, со всеми двадцатью родственниками по отдельности и затем всеми вместе, реанимируешь опять шесть раз подряд – уже в присутствии его родителей и жены. И лечишь всех остальных пациентов дистанционно – по телефону с медсестрами. И, слава богу, все остальные ведут себя смирно и не требуют немедленного внимания, хотя могло бы быть и по-другому.

В интервале между реанимацией номер пять и номер шесть твое объяснение, что мужик умирает и нет пути назад, начинает проникать в головы его матери и жены.

После шестой реанимации они решают отпустить его, и он умирает окончательно в эту самую минуту.

И только после этого ты начинаешь свой обычный трудовой день.

Есть дни, когда все вроде хорошо и после ланча ты уже изготовился перейти в режим ожидания, и тут тебе из приемного отделения доставляют преогромнейшего мужика в совершенно спутанном сознании. И ты пытаешься назначить всякие исследования и смирительные лекарства, но ничего не работает, даже дозы, способные свалить слона, и, чтобы взять даже простой анализ крови, весь наличный персонал должен висеть на нем, а тебе надо еще запихнуть его в МРТ и продержать там хотя бы полчаса.

И так проходит пара часов (украденных у послеобеденной дремы). В конце концов ты ломаешься, парализуешь его, интубируешь и ставишь на вентилятор, и делаешь МРТ и спинальную пункцию, и в результате все равно ничего не понимаешь. И рядом с тобой нет инфекционистов с невропатологами, которые тоже, наверно, ничего не поймут, но облекут свое непонимание в такие красивые слова, что тебе сразу станет легче.

Но тебе продолжает быть нескучно, потому что ты его так хорошо успокоил, что давление уже по нулям и надо это лечить. По крайней мере, это что-то, что ты умеешь делать. И он не прыгает по палате, и можно дожить до утра, когда начнут поступать результаты посевов и всего прочего.

А назавтра опять тихо…

И после пяти дней ты садишься в верный «форд», желтый и рычащий всеми своими 250 лошадьми, и возвращаешься домой тоже не особенно отдохнувший, но все же не выжженный весь внутри.

Лучший отдых – смена занятий.

Конец недели в преддверии рая

Всю пятницу с семи утра я лечил очень старого пациента в септическом шоке, с дыхательной и почечной недостаточностью, на вентиляторе, и периодически общался с его семьей, чтобы удостовериться, что мы все вместе идем правильной дорогой.

К шести вечера мы все вместе согласились, что правильная дорога ведет в никуда, я начал ему лить морфий, отключил от дыхательной машины, и он мирно ушел ровно за десять минут до конца моей смены.

Всю субботу я лечил не очень старого пациента в септическом шоке, с обширным инфарктом миокарда, с почечной и печеночной недостаточностью и периодически общался с его семьей, чтобы удостовериться, что мы все вместе идем правильной дорогой. Пациент сам никогда не хотел быть ни на каких трубках и машинах, семья, с одной стороны, не понимала, как это все плохо, с другой стороны – одновременно была готова дать ему умереть спокойно, но у меня было чувство, что вот-вот я его протолкну через перевал и он начнет выкарабкиваться…

В воскресенье утром перевал был еще не пройден, мы все вместе решили перевести его в большой госпиталь с большим количеством приборов и специалистов, и я провел некоторое время, общаясь по телефону со специалистами большого госпиталя, объясняя, что, как и почему. Они согласились принять его, и мы стали ждать, пока там откроется койка в блоке интенсивной терапии.

Все воскресенье я продолжал его лечить, но он шел по синусоиде вниз, семья металась между решением лечить и решением отпустить, и я вместе с ними. За два часа до конца моей смены, когда уже прибыла команда медицинского вертолета, он умер. Мы вместе с парамедиками его качали некоторое время, пока я не сказал присутствующей при том жене его, что, похоже, он никуда не летит. И она его отпустила.

Когда я добрался до дома, у меня болели все зубы, трещала голова, бил несильный, но очень мерзкий озноб. Не вирус, а набравшийся за три дня дурной адреналин… И его пришлось лечить горячим душем, стаканом бренди и шестью часами сна.

А потом уик-энд кончился и началась рабочая неделя.

Дом престарелых докторов

Глубоко-глубоко на юге Штатов, в недрах квинтэссенциальной американской Колымы, на клочке пустыни, зажатом между горами и огромным ракетным полигоном, стоит Городок.

Городок живет обслуживанием своего собственного населения, военных и их семей и толп туристов, которые стройными рядами двигаются по главной улице от ближайшего (полтора часа езды) большого аэропорта в центр местного туризма в соседних горах (час езды) с индейским казино, скачками, кабаками и горнолыжной зоной.

Кроме того, в Городке есть больница, маленькая, но обеспечивающая работой тьму народа, и в которую съезжаются пациенты из соседних поселков и деревень.

Основу врачебного персонала составляют так называемые госпиталисты – терапевты, которые специализируются на работе в больнице. Это очень разношерстная команда.

Доктор М. – самый молодой, ему только за пятьдесят. Он христианин-меннонит из Южного Судана (да, бывает и такое). Когда-то он бежал (в буквальном смысле слова) из своей чудесной страны, добрался до Штатов, поехал учиться на медицинский факультет в Мексике и вывез оттуда не только медицинский диплом, но и совершенное знание испанского языка, жену-мексиканку и выводок детей. Доктор M. очень большой, очень черный, очень громкий и очень славный. В него влюблены все медсестры. Когда он приезжает из своего техасского обиталища к нам поработать недельку, весь персонал бежит с ним обниматься. Вообще, он живет в восьми часах езды от Городка, работает там на полную ставку, но ездит сюда подрабатывать для поддержки своей общины в Судане.

Доктор И. – это автор. Ему слегка за шестьдесят, он родился худосочным ашкенази в Баку и там же окончил мединститут. Потом он лихорадочно менял страны и континенты, но в конце концов приземлился в глубине американского юга, где все его устраивает, кроме острого перца чили, который местные повара кладут даже в компот. Он охотится на уток, ходит на рыбалку и по грибы, а в промежутках между этими занятиями приезжает поработать в Городок из довольно большого города в трех часах езды. Сам доктор И. может жить где угодно, но для его жены граница ойкумены пролегает в полумиллионном городе с приличными школами, Институтом фламенко и магазином «Трейдер Джо».

Доктор Д. – ему уже под семьдесят. Он потомок ливанских христиан в третьем поколении, и, как положено выходцу с Ближнего Востока, он очень мягкий и незлобивый мужик. Вообще-то, он специалист по легочным болезням, но в какой-то момент ему надоела головная боль с содержанием собственного кабинета, и он ушел в простые терапевты. При этом в болезнях легких он понимает, естественно, больше, чем остальные мы, и мы этим беззастенчиво пользуемся, когда нужен совет.

Доктор Л. – маленький округлый карикатурный японец лет около семидесяти, вылитый персонаж из боевиков для подростков, который первую половину фильма безропотно терпит издевательства злодеев, а во второй легкими движениями рук и ног крушит их направо и налево, сохраняя при этом благожелательное спокойствие. При этом я подозреваю, что сам доктор Л. вполне в состоянии учинить что-нибудь подобное, поскольку он когда-то отказался от карьеры профессионального спортсмена в пользу медицины, а его дети и внуки не без его влияния служили и служат в разных морских пехотах и прочих спецназах. Доктор Л. до самого недавнего времени приезжал в больницу на «харлее». Но однажды с него свалился и ушибся больно, жена мотоцикл отобрала и выдала антикварный кабриолет «ауди» со своего плеча.

На самом деле доктор Л. только наполовину японец, он сын японки и американского солдата времен оккупации Японии после Второй мировой. Таких детей там было довольно много, американские солдаты вернулись домой, и этих детей японское общество выкинуло на помойку. В конце концов американцы их всех усыновили скопом и вывезли несколько десятков в Городок, под крылышко военно-воздушных сил. В то же время в Городке жили немецкие ракетные инженеры во главе с Вернером фон Брауном, так что маленькому доктору Л. математику в школе преподавал немецкий профессор.

Доктор Х. – единственный коренной белый американец, уходящий корнями в Средний Запад. Он опоздал родиться лет на сто. Ему надо было жить в эру патерналистской медицины, когда старый анекдот, заканчивающийся фразой: «Сказал в морг, значит, в морг!» – еще не был анекдотом.

Он очень прям и никаких излишеств не признает и лечит в пределах медицинского здравого смысла, а со здравым смыслом у него все очень хорошо. Он продолжает читать специальную литературу, но собственному разумению доверяет больше. Надо сказать, что на самом деле изменения, произошедшие в медицине со времен изобретения аспирина и пенициллина, сильно переоценены.

Вся эта пестрая компания довольно хорошо уживается друг с другом. Их объединяют сохранившийся интерес к тому, что они делают, и здоровая доза цинизма, впрочем уже заклейменная всеми медицинскими организациями и недоступная поколениям врачей, идущим нам на смену.

Эра коронавируса, 2020

Старая шутка и новый коронавирус

– Хаим! Иди скорее помой шею!

– А зачем?

– К нам гости придут.

– А если они не придут, я как дурак с чистой шеей ходить буду?!

Старый еврейский анекдот

Штат Нью-Мексико. Маленький городок на тридцать тысяч населения, затерянный в пустыне у подножия гор, с другой стороны переходящих в Техас. Нью-Мексико – это такая американская Колыма, только там не холодно, а жарко.

Маленький госпиталь, тридцать коек, десятикоечный блок интенсивной терапии плюс родилка, психушка и реабилитация. До большого города (сто тысяч населения, два госпиталя с нейрохирургией, операциями на сердце и прочей цивилизацией) полтора часа езды через ракетный полигон со скоростью 130 км/час.

Начало апреля. Ждем COVID через неделю-две, если его не загрызут койоты по дороге.

Городок вымер. Наша губернаторша, дай Бог ей здоровья, очень заблаговременно закрыла школы и кабаки и разогнала всех по домам. Исчез поток туристов, следовавший из большого аэропорта в ближнем Техасе через нас в вертеп в новомексиканских горах с казино, ипподромом, кабаками и лыжной зоной. Вечером после работы я бью мячик об стенку один на всех восьми городских кортах.

Госпиталь являет собой картину Айвазовского «Море перед бурей».

Закрыты лишние входы-выходы, у оставшихся стоят медсестры с термометрами наперевес и меряют температуру у всех входящих. Родственников больных внутрь не пускают, и они бегают вокруг и липнут к окнам палат, благо больница одноэтажная.

И сам госпиталь, и приемное отделение полупусты. Отменены плановые операции. Люди с невротическими болями в груди и других частях тела почуяли, что от больницы надо держаться подальше, и исчезли как не было. Даже наши привычные алкоголики и наркоманы с передозами и белыми горячками рассосались куда-то. Видно, не до того стало. Кроме того, похоже, мы сгоряча нашим карантином перешибли хребет сезонному гриппу. Мелочь, а приятно.

Через блок интенсивной терапии прогоняют табунки медсестер из клиник и амбулаторий, которым там делать сейчас особенно нечего (все перешли на телемедицину), а у нас они будут ой как нужны, и восстанавливать свои больничные навыки им надо прямо сейчас.

Подтягиваются единичные семейные врачи освежать свое знание больничной системы. Когда нас захлестнет, они будут вести пациентов не на вентиляторах. В кулуарах обсуждается мобилизация всех врачей, но до этого, похоже, не дойдет.

В ординаторской складированы ящики с защитными костюмами, халатами и масками.

Инженеры устанавливают системы пониженного давления в палатах реабилитационного этажа, который переделали в изолятор.

Начмед ночами сидит в интернете и из селевого потока информации пытается выловить руководства и советы для создания протоколов лечения у нас. Утром он раздает нам (сидевшим в том же интернете) кипы распечаток ночной добычи, и мы проводим часы в обсуждении, как жить дальше. На следующую ночь руководства и советы меняются на сто восемьдесят градусов, и процесс распечатки и обсуждения начинается с начала.

В общем, все-все заняты лихорадочными приготовлениями, но теплится надежда, что, может быть, удастся походить, как дуракам, с чистой шеей.

Старинный рецепт

Если больного коронавирусной инфекцией погрузить с головой в раствор… гидрохлороквина, ивермектина, мелатонина, интерферона, къебенимицина и толченого чеснока, взятых в равных пропорциях, и подержать его там какое-то разумное время, скажем, минут сорок… то ни один вирус живым не уйдет.

Гараж во время чумы

По часовой стрелке:

зимнее спортивное оборудование, из-за прерванного сезона так и не доиспользованное, но брошенное как было под разными углами: лыжи беговые, лыжи горные простые, лыжи горные с хитрыми креплениями для хождения вверх по склону, приблудная доска, снегоступы…

Еда: лук и яблоки, продезинфицированные и оставленные на просушку…

Посылки, пришедшие по почте и оставленные на выдержку здесь…

Имущество спортивное летнее: велосипеды, включая детский, из которого дочь уже выросла, а мы так и не удосужились пристроить в хорошие руки… каяк надувной сдутый и каяк пластиковый с веслами и сиденьями, висящими на велосипедах… Доступ к озерам пока закрыт, но когда-нибудь… Насосы для всего…

Коробка летающих тарелок для стрельбы по летающим тарелкам…

Опять еда… ящики консервированных бобов…

Стеллаж со спальниками, матрацами и палатками. Никто никуда уже не летит, но вот в лес… если удастся пробраться через баррикаду из лыж.

Имущество рыболовное: удочки вперемежку с лыжными палками, сумки с блеснами и крючками, садок…

Ящик вина на пятнадцать бутылок… предыдущие два мы уже выпили с начала карантина… бобы в банках…

Имущество путешественное… когда еще оно нам понадобится… чемоданы, саквояжи и сумки на колесиках…

Лампа ультрафиолетовая, предназначенная для убийства вирусов…

Еда в морозильнике, о необходимости которого давно предупреждали большевики, но купить мы собрались только с приходом вируса… Включая осьминога в натуральную величину из мексиканского супермаркета…

Шкафчик с горными ботинками и резиновыми сапогами…

Полки с туалетной бумагой и бумажными полотенцами, а также одноразовыми туалетами для кота…

Еда опять какая-то… бобы, наверно… Врешь, нас голыми руками не возьмешь…

Автомобиль. И как он сюда попал?!

Гром победы

Были, были у меня в жизни свершения. Свершения с большой буквы.

Вот, например, как-то я собственноручно поменял внутренности сливного бачка унитаза, благодаря чему заметно приблизился к эталону Настоящего Мужчины в глазах моей жены.

Были успехи и в профессиональной области, хотя, конечно, не столь драматичные, как починка бачка.

Вот намедни лежал у меня пациент с КОВИДом. Нестарый такой мужик, с ожирением и плохо леченным диабетом. Просто иллюстрация к факторам риска для плохих исходов КОВИДа. Всю жизнь он прослужил где-то в среднем звене американской армии, и после первого же раунда общения с ним я живо вспомнил хрестоматийного прапорщика из советских анекдотов. Да, того самого, который «А зачем думать? Трясти надо!»

В первый день, когда его привезли, дали сорок литров кислорода в минуту, ему сразу резко полегчало, и он решил, что отделается от нас через день-другой. На второй день это были те же сорок литров кислорода, с которыми (и даже с двадцатью литрами) никто никуда из больницы не уходит, и настроение у него резко ухудшилось. Уже после моего обхода, в самом конце дня, он рассказал медсестрам, что жить больше не хочет, что он круглый сирота и дома у него есть дробовик для последних расчетов с жизнью. Конечно, привязанный мониторами и кислородными трубками к кровати, с поминутно заглядывающими медсестрами, он ничего глупого сделать себе не мог, но все это мне сильно не понравилось.

На следующее утро я зашел в палату и обнаружил его в том же дурном расположении духа, с идеями безысходности и конца всему. Психиатры все еще налаживали свою телесистему для дистанционного консультирования. И тут я понял, что мне надо сменить маску.

Маску, точнее маски, я ношу на службу уже очень давно, вне всякой связи с инфекциями и эпидемиями, еще с тех незапамятных времен, когда посетители туберкулезной больницы № 6 в одном из пригородов Баку полностью игнорировали мой белый халат и стетоскоп и обращались не иначе как: «Мальчик, как пройти…»

И действительно, не могу же я идти лечить пациентов таким, каков я есть, со всей патологической нерешительностью, сомнениями в собственных знаниях и в достижениях науки, невыспавшийся и с ужасно противным кусочком мяса, застрявшим между коренными зубами в правом верхнем углу рта!

Поэтому на входе в больницу надевается маска. Обычно стандартная, называющаяся Доктор Раскин, Великий и Ужасный. Эта маска основана на моих собственных чертах, только слегка шаржированных и подогнанных по фигуре.

Доктор Раскин сдержан, уверен в себе и профессионален во всех своих проявлениях (аллилуйя!) Невербальные проявления сочувствия (с вербальными проявлениями эмоций у него врожденная напряженка) и юмор (extra dry) используются в точных дозах в стратегических пунктах; демонстрируется готовность обсудить с пациентом и родственниками план лечения и альтернативы, но никакого самоуправства допущено не будет. И самое главное – Доктор Раскин знает в мельчайших технологических деталях, что, когда и как именно должно будет сделано для больного, и позаботится, чтобы это было таки сделано не больно-то расторопной госпитальной машиной в разумные сроки (без каких либо гарантий результата, ес-с-но).

Но сейчас требуется другая маска. Маска Гусарского Полковника (Гафт; слуга царю, отец солдатам). Каждой маске полагается свой голос, и, слава богу, в отличие от волка из известной сказки, для смены голоса мне не приходится прибегать к услугам кузнеца.

В голосе Полковника особенно хорошо слышен русско-израильский акцент и есть много лязгающих интонаций.

Я посмотрел на пациента сверху вниз, сверху вниз – с высоты своего гусарско-полковничьего роста, всех 165 сантиметров, и спросил:

– Так до какого воинского звания ты дошел?

Он несколько ошалел от такого неожиданного виража, но ответил:

– Noncommissioned officer.

Ну да, прапор по-нашему.

Я ему сказал:

– Ты знаешь, мой чин – капитан. Капитан Армии обороны Израиля в отставке (что на самом деле чистая правда). Я собираюсь злоупотребить моим превосходством в чине (по-английски это звучит так: I gonna pull rank on you). С этого момента ты будешь делать то, что я приказываю, и то, что велят тебе делать медсестры. Ты будешь менять позицию в постели часто и будешь лежать на брюхе столько, сколько выдержишь. Ты будешь есть что дают и пить таблетки. И, что особенно важно, ты выбросишь всю дурь из головы. Это твоя часть работы, остальное мы для тебя сделаем. Team effort! (Работаем командой!) Understood?! (Понял?!)

Пациент сделал попытку распрямить спину (трудно распрямить спину, лежа в больничной койке), втянуть живот (полная неудача) и развернуть носки на ширину ружейного приклада. Слабым голосом он рявкнул:

– Ye-s-s-s, sir!

Я разрешил ему лежать по стойке вольно и ушел.

Верьте или нет, но с этого момента его потребность в дополнительном кислороде пошла резко вниз, и еще через три дня я выписал его домой всего на двух литрах кислорода. Психиатры отпустили его легко, после моей ударной психотерапии им там делать стало нечего.

Из-за вечной спешки мне не удалось выслушать рассказ о том, как когда-то он участвовал в совместных с израильтянами проектах по противоракетной обороне. Ну поди знай…

Никакого научного, или хотя бы рационального объяснения такому чудесному воскрешению мне придумать не удалось. Весьма стройная теория о произошедшей перерегуляции легочного кровообращения под воздействием неизвестно чего была придумана мною, рассказана Жене Пинелису и с позором им отвергнута. Если у кого есть идеи, срочно сообщите.

Искренне ваш,

Доктор Раскин, Великий и Ужасный

Книга странствий

Чикаго, 2003

Город Чикаго, штат Иллинойс. «Грузите меня в “роллс-ройс”, везите меня в Иллинойс» (А. Щербаков). Впрочем, можно и без «роллс-ройса».

Бульвар Голды Меир, угол Калифорнии-стрит. Слева направо: ирландский паб, пакистанский ресторан, магазин русской книги. Дальше следует большая вывеска «Лучшие мозги!», под которой скрывается, однако, не русский ресторан, а студия по изучению английского, математики и абакуса. На другой стороне, напротив, грузинский магазинчик, где Илья Рабинович продает квас, хинкали и маринованные джонджоли, и прямо за ним – непонятное заведение под вывеской «Итальянский экспресс. Спасибо Аллаху».

Это не Чикаго, а Вавилон какой-то. Осталось сесть на берегу реки и запеть…

Приехав в Чикаго, надо идти слушать джаз или блюз. Один раз я, правда, попал впросак и сжег свой драгоценный вечер в расположенном в фешенебельном центре города Доме блюза, где под невыразительные стейки происходит вялая реанимация номеров из джазовой аллеи почетного захоронения.

Но зато в остальные приезды я ходил уже туда, куда ходят чикагские аборигены – те из них, кто любит и понимает джаз. А ходят они в клуб «Грин Милл», куда хаживал в свое время сам Аль Капоне и где тщательно поддерживается плюшево-бронзовый декор тех легендарных времен, а также допускается только обжигающий, пульсирующий, концентрированный до стадии абсолютного спирта джаз в его всяческих современных ипостасях.

В район, где расположен «Грин Милл», во времена Аль Капоне можно было ходить только в сопровождении Филиппа Марлоу или по крайней мере с парой смит-вессонов в подплечных кобурах, но с тех пор народ измельчал, и теперь уже вполне безопасно запарковать машину в одном из ближайших переулков и пройти ножками пять-семь минут до хвоста очереди, клубящейся у входа в этот вертеп.

На воротах стоит белый мужик, который мог бы сыграть без всяких усилий гримера сподвижника Бармалея. Бритый череп, усы, вызывающие в памяти строку о том, как «Климу Ворошилову письмо я написал…». Черная кожаная жилетка на голое, заботливо оттатуированное тело, расписные джинсы, ниспадающие книзу с уровня двух дюймов ниже волосатого пупка, и многочисленные кольца в обоих ушах и на всех десяти пальцах.

Понятно, что внутри никаких свободных мест нет, но происходит некий почти незримый, но постоянный обмен материей (публикой) между недрами клуба и окружающей средой, и в результате рано или поздно вы все-таки попадаете внутрь, оставив двадцатку в зубах окольцованного цербера на входе. Вы минуете смешную, на два с половиной пальто, вешалку справа, протискиваетесь мимо облепленного в три ряда бара слева, и дальше уже вам следует проникнуть посредством диффузии сквозь сплоченные шеренги стоящих в проходах слушателей куда-нибудь поближе к сцене, где вы сможете (без всяких гарантий) вздохнуть время от времени полной грудью, а если повезет, вам может достаться сантиметров двадцать пять погонных плюшевого диванчика сбоку. Но никакая толчея не помешает бритоголовой официантке в черной кожаной мини добраться до вас, принять заказ на бокал горячительного и даже принести его вам в умопомрачительно короткое время.

И если каким-то частицам материи позволяется вырваться из этого жаркого и громыхающего ада на заснеженную улицу, то каждый джоуль энергии остается внутри и плодит себе подобных. Термоядерная реакция запущена музыкантами, соорудившими из смеси музыки африканской, кубинской и бразильской поистине дьявольское варево, но и публика вносит посильный вклад.

Бо́льшая часть посетителей – это средневозрастное и среднеклассовое профессорско-университетско-богемное рванье обоего пола и всех цветов кожи, в джинсах, свитерах и кожанках, в крови которых джаз вступает в гремучую смесь с пивом Самуэля Адамса, мартини и каннабиноидами, но есть и совсем юные мальчики и девочки, которым следовало бы быть в это время дня на техно-, рэп-, танцплощадках, а они вот здесь…

А бывают и персонажи совсем удивительные.

Дважды (с интервалом в год-другой) я обращал внимание на высокого породистого мужика лет под сорок с аккуратной стрижкой и в дорогом костюме. Если вы смотрите американские сериалы на ТВ, то это типаж успешного адвоката или молодого вице-президента дружественной к окружающей среде фирмы, причем типаж шибко положительный.

Он, по-видимому, приходил очень загодя и оба раза сидел на том же месте – недалеко от сцены на небольшом возвышении, со стаканом чего-то крепкого на столике перед собой. Оба раза в небольшом перерыве уже ближе к концу второго отделения он протискивался на сцену, обменивался полуобъятиями и похлопыванием по спине с музыкантами, сменял ударника и в последующие двадцать минут выдавал совершенно феерическую работу на барабанах и тарелках. Я так и не узнал, профессиональный ли он барабанщик или действительно бизнесмен, игравший в джазе в студенческие годы и до сих пор поддерживающий форму, а также связи с музыкальной мафией.

Там же как-то раз я стоял в очереди на зимней улице недалеко от компании, которую сразу окрестил про себя «колумбийцами». Это были плотные невысокие ребята околотридцатилетнего возраста с улыбчивыми смуглыми лицами и маслиновыми глазами, человека четыре, все как один в мягких шляпах и в мягких длинных расстегнутых пальто, из-под которых виднелись белые шелковые кашне, серые двубортные костюмы с острыми лацканами и белые же рубашки с негромкими галстуками. Блеску их лаковых штиблет позавидовала бы рота почетного караула. С ними были такие же невысокие, плотные, смешливые брюнетки на каблуках, в маленьких мехах и неумеренных драгоценностях.

Попав внутрь, «колумбийцы» живо добыли себе столик с диванчиком, куда складировали своих женщин и пальто, а сами стояли вокруг с бокалами в руках, подтанцовывая, но не расставшись со шляпами и кашне.

Я все ждал, что вот-вот придут их брать, раздадутся крики «ФБР! Ни с места!», и из-под пиджаков появятся автоматы Томпсона с дисковыми магазинами или, на худой конец, парабеллумы, и даже приглядел себе пространство между диванчиками, куда падать в случае чего, но эта часть представления так и не состоялась…

Заповедник

К зубному врачу когда-то я ездил в Филадельфию, в ее северные русские кварталы.

Дорога занимает целых сорок минут, тамошний офис лишен изыска своих принстонских собратьев, но лечат там прилично и вдвое дешевле.

И вдобавок для меня каждая такая поездка превращается в культурно-этнографическую экспедицию.

В приемной стоматолога лежит журнал «Здоровье» в его русско-американской инкарнации, где глянцевую обложку украшают раздетые до бикини хорошие актрисы, а внутри содержатся статьи о лечении болезней щитовидной железы грецкими орехами, о похудании за месяц на шестьдесят кило, а также статья для девушек, где их учат отличать мужиков, прошедших спецподготовку по современным методам соблазнения, от мужиков, такой подготовки не имеющих.

Неотъемлемой частью экскурсии является поход в русский гастроном за гречкой, квашеной капустой и осетриной горячего копчения. Правда, в отличие от магазинов на Брайтоне, где любовно сохраняется ностальгическая атмосфера хамства периода застоя, в Филадельфии работают хорошо говорящие на обоих языках и вполне вежливые девочки.

Но зато где еще можно найти в радиусе протянутой руки баночку барсучьего жира, флакон репейного масла и уж совсем маленький, на два глотка, флакончик «Тройного одеколона»?

Правда, судя по цвету, производители этого одеколона перепутали его с «Шипром», но это могут заметить только старые зануды вроде меня.

Город Джексон

Касвиль-роуд, 316 – это адрес православного Свято-Владимирского кладбища в городе Джексон, расположенном в сельской местности штата Нью-Джерси в часе с небольшим езды от Нью-Йорка.

Городок состоит из одной центральной улицы, одного торгового центра и многих частных домов, стоящих на довольно больших участках в переплетении дорог. На одной из этих дорог, узкой и извилистой, путешественнику после поворота открываются кладбище и белая небольшая церковь, стоящая на пригорке. Я обнаружил ее уже довольно давно, но собрался побродить там только прошлой зимой, через несколько дней после сильного снегопада. Небо было плотно закрыто тучами цвета маренго, и моросил противный холодный дождик…

Хоронить на этом кладбище начали в конце 30-x годов прошлого века, хотя православная община существовала там уже с 1890-х. Церковь – храм Рождества Пресвятой Богородицы – была построена в сороковых годах и реконструирована в шестидесятых.

Там лежат белоэмигранты, в большинстве своем казаки, их дети и уже, наверно, и внуки. До 2005 года покоился там и прах генерала А. И. Деникина, перенесенный по решению белоказачьей общины США на это православное кладбище в Нью-Джерси с кладбища Детройта. В 2005-м с согласия дочери И. А. Деникина его прах был перевезен Россию и захоронен на кладбище Донского монастыря.

В глубине кладбища стоит монумент казакам, а между ним и церковью – памятник солдату, погибшему при высадке американского корпуса в Нормандии в 1944 году – по-видимому, сыну одного из эмигрантов.

Возле многих могил лежат цветы, и потомками, бережно сохраняющими русский язык, воткнуты в землю маленькие звездно-полосатые флажки – как и на всех остальных кладбищах в этой стране.

Я ходил под мерзким холодным дождиком вдоль ровных рядов памятников, и какой-то странный поток ассоциаций формировался в голове – из книг и фильмов моего детства и юности.

Каппелевцы… «Красиво идут!..»

Вот товарищ Сухов с чайником по пустыне…

Адъютант его превосходительства…

«И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной…»

Молодой Никита Михалков идет по шпалам и грызет яблоко…

Потом следует, как в театре, поворот сцены, и с интервалом в несколько секунд белое солнце пустыни заволакивается серыми нью-джерсийскими облаками, и я иду мимо могил, где лежат каппелевцы, только что маршировавшие в черных мундирах на экране и срезанные Анкиным пулеметом, и господа юнкера, и капитан Мышлаевский…

Но надо было уезжать, и за окном машины поплыли и растворились за поворотом могилы и купола…

Мадрид, 2006

Людям, приезжающим в Штаты с двухнедельным туристским визитом, или трехдневным деловым, или даже постоянно живущим на Брайтон-Бич, эта страна представляется в виде двух полосок: Бостон, Нью-Йорк, Вашингтон – справа на карте и Лос-Анджелес, Сан-Франциско – слева.

И c диким полем между ними, ограниченным сверху Ниагарским водопадом и снизу – Гранд-Каньоном. По улицам одноэтажных городков бродят мустанги и медведи гризли, по краям бесконечных автомагистралей растут бензозаправочные станции и «Макдоналдсы», а проводящие жизнь у экранов телевизоров с нескончаемым бейсболом добрые реднеки[3], индейцы и потомки черных невольников без отрыва от производства варят себе кристаллический метамфетамин прямо из таблеток от кашля.

И это чистая правда, которая, однако, соотносится с настоящей Америкой приблизительно так же, как один мазок в углу полотна соотносится со всей «Джокондой».

Штат Нью-Мексико зажат между Техасом и Аризоной. Он не очень велик. Можно его проехать поперек часов за девять даже в пределах разрешенной скорости 120 км в час. Вдоль, правда, за день не уложишься.

Там нет чудес света вроде Гранд-Каньона или Ниагары или чудес цивилизации вроде моста Золотые Ворота, хотя пустыни, прерии и покрытые лесом горы ошеломляюще красивы, а в лабораториях Лос-Аламоса в свое время создавалась американская атомная бомба – но туристов туда пока не водят.

Я работал временно в самом большом городе Нью-Мексико – Альбукерке; жена раз в месяц прилетала ко мне на несколько дней из Нью-Джерси, и мы путешествовали вокруг. В один субботний вечер нам неудержимо захотелось музыки, и оказалось, что ближайший концерт будет происходить в Мадриде. Этот Мадрид «на карте генеральной кружком означен не всегда».

Из полумиллионного Альбукерке до стольного града Санта-Фе можно доехать меньше чем за час по новому прямому хайвею. Но если вы никуда не торопитесь, то ехать надо по старинной боковой дороге, которая петляет по отрогам горного массива Сандия и называется Бирюзовый тракт.

В конце XIX века там находились рудники, где добывали эту самую бирюзу и серебро, а также уголь. Потом рудники иссякли, и горняцкие городки (числом около десяти) с салунами, публичными домами и китайскими прачечными умерли и превратились в призраки.

С течением лет в остовах этих городков поселились художники. Точнее, даже не художники, а ремесленники – гончары, серебряных дел мастера и просто кузнецы. Один из возродившихся на пепелище поселков называется Мадрид.

«Красивое имя – высокая честь…» Мадрид имеет население человек сто пятьдесят и состоит из одной живописной улицы, на которой расположены музей горного дела, паб и дюжина магазинов, где можно купить приятные серебряные украшения с неизбежной бирюзой, художественные подковы, индейские ковры и керамику.

Проехав двадцать миль под звездами по пустынной извилистой дороге, мы добрались до Мадрида и припарковались под слабоосвещенными окнами паба рядом с дюжиной джипов и монстр-траков остальных посетителей. Внутри действо было уже в разгаре.

На сцене гастролирующая группа из Техаса исполняла некую региональную разновидность кантри, помноженную на рок. Дирижером, певцом и электрическим гитаристом был небольшой кругленький мужичок лет пятидесяти, похожий на благожелательного управляющего провинциальным отделением банка «Чейз», но в расшитой рубашечке, ковбойской шляпе и крокодиловых сапожках на каблуках. Впрочем, с темпераментом и армстронговской хрипотой у него все было в порядке, и он крепко держал зал в своих округлых ручках. Контрабасом управляла очень высокая, тонкая и гибкая девица, вившаяся вокруг своего инструмента, как плющ вьется вокруг телеграфного столба. Остальные музыканты поддавали жару, но умело оставались в полутени.

Поток туристов здесь иссякает еще до наступления темноты, и мы были единственными чужаками; все остальные места были заполнены местными – жителями Мадрида и окрестными владельцами ранчо, ранчерос по-местному. Большая часть из них относилась к тому типу американцев, от которого я тащусь откровенно и бесповоротно. Если вам знаком актер Сэм Эллиотт, вы знаете, о чем я говорю…

Эти люди стройны, уважительны к себе и ближним своим и раскованны без хамства, одеты – как в гвардейские мундиры – в облегающие джинсы Wrangler, приталенные рубашки, сапоги из шкуры ящеров и шляпы с подвернутыми полями – с коими (шляпами) они расстаются только во время сна, и то я не уверен. Мужики с ухоженной растительностью – усами подковой или подкрученными гусарскими, с аккуратными бачками а-ля Элвис или полноразмерными есаульскими бакенбардами и с выбритой до блеска и медно-загорелой кожей на остальном лице.

Женщины – с простыми ясными лицами, без косметики, в тех же шляпах и джинсах, сидящих туго на в самую меру плотных бедрах; это тот тип, который коня на скаку, может, и не остановит, но обращаться с винчестером, джипом на бездорожье и с мужиком определенно умеет.

Они сидели за своими столиками с сигарами (да! в Америке!) и кружками пива и вежливо не таращились на пару чужаков за крайним столиком. Потом, когда градус поднялся, публика пошла танцевать, оставив сигары на столах.

Это была не бесформенная трясучка моей юности и не танго, а некая смесь румбы и рок-н-ролла (кантри тустеп, как потом мне объяснили). Пары двигались в однообразных, но вполне формальных па, кавалеры в шляпах нежно кружили дам, дамы в шляпах послушно следовали направлению кавалеров. Красиво, черт… Кажется, что сейчас встанешь и сможешь делать то же самое, ан нет…

…Усадив жену за столик, я пошел к бару, украшенному транспарантом «У нас нет городского пьяницы. Мы все дежурим по очереди». По-видимому, паб представлял собой действительно кооперативное предприятие, поскольку по ту сторону стойки находились два в дупель пьяных мужика, похожих как братья-близнецы, – приземистые крепыши, круглолицые, с байкерскими бородами веником и в джинсовых комбинезонах, заляпанных слегка какой-то смазкой. Они чем-то неуловимо напоминали Винтика и Шпунтика из сказки про Незнайку и не понимали ни слова с моим акцентом, так что попытка заказать пиво себе и мартини для жены провалилась.

Я уже почти совсем сдался, но тут появился профессиональный бармен, приглашенный из Санта-Фе специально на это мероприятие, и все-таки мне удалось добыть два бокала вина (на беседу о том, какой именно мартини надо, меня уже не хватило).

Ближе к полуночи дверь в паб была открыта чьим-то черным влажным носом, и в зал вбежала стая местных собак, пришедших проверить, чем таким интересным занимаются их хозяева. Это были шавки размером от болонки до овчарки, откровенно беспородные, но при ошейниках и очень вежливые. Они обежали весь зал, лизнув подставленные ладони, и попытались забраться на сцену, но тут контрабасная девица возмутилась и, лихо фехтуя смычком, обратила меломанов собачьих в беспорядочную ретираду.

Но уже становилось поздно, надо было возвращаться в город, вставать утром на работу и вообще всячески продолжать жить и исполнять свои обязанности. Но я обязательно вернусь в Мадрид и тогда уж точно спляшу. А может быть, даже спою. Ничто меня не остановит.

Утиная охота

В нежном детстве, по свидетельству очевидцев, я выходил во двор играть не иначе, как строевым шагом, сжимая в руках какой-нибудь пистолет-пулемет или меч. Одними из любимейших воспоминаний у меня являются воспоминания о службе в израильской армии.

Несмотря на все это, уровень милитаризма в моей душе обычно флуктуирует на достаточно низком уровне. Конечно, как все мужчины, я люблю всякие блестящие игрушки. С удовольствием рассматриваю рыцарей в музеях или витрину с разными ружьями, от мелкашки до полуавтоматической боевой винтовки, в местном хозяйственном магазине. Но все же не настолько, чтобы принести что-нибудь такое домой. И нож, которого не постеснялся бы Настоящий Мужчина, у меня только один. С резиновой рукоятью, хищно искривленным лезвием и весь черный. Лежит в ящике письменного стола вместе с прочей канцелярской мелочью. И страсть к душегубству у меня очень умеренная. Вполне удовлетворяется рыбной ловлей.

Но вот недавно меня приятель пригласил на утиную охоту. Он страстный охотник, мой приятель. Дома у него стволов десять. Когда охота не открыта ни на кого, он ездит в пустыню и палит по железным мишеням. Чтоб форму не терять.

В общем, утки меня соблазнили. Такие вот – в духовке, прожаренные до мозга костей, с печеной айвой. И с корочкой. Действительно, сезон проходит, а у нас, как говорится, ни в одном глазу. Купил я охотничью лицензию. Она в штате Нью-Мексико недорогая. На эти деньги можно купить всего лишь уток семь. Замороженных. Но что за удовольствие покупать утку в магазине?!

Отправились мы с вечера. Можно, конечно, было поспать у себя дома и встать ранехонько, но печальный жизненный опыт подсказал нам, что встать ранехонько еще можно, но вот выйти из дома ранехонько ни за что не получится. Начинается чистка зубов, кофий, кота покормить, в туалет опять же… То ли дело на природе… Встал ранехонько, вышел из палатки и сразу упал в реку. Или наступил на дикого кабана. Никакой потери времени.

Выехали мы вечером, как стемнело, и ехали до утиных угодий долго, целых сорок пять минут по большой дороге. Там, совсем близко от этой дороги, метрах в трехстах, находится заказник – три с половиной озерца, окруженные несколькими квадратными километрами болот и зарослей. Съехали мы с шоссе и стали биваком у ворот в этот самый заказник, метрах в ста от ближнего кювета. Обстановка самая романтическая, даже во тьме ночной обзор со всех сторон до горизонта: с запада – шоссе, где время от времени яркими вспышками света обозначаются большегрузные фуры, они в работе, несмотря на субботнюю ночь; с севера – силуэт большого террикона из шлакобетона, выгруженного здесь неизвестно когда и неизвестно зачем; с юга – пустыня вся в очень колючих кустах и дохлых домашних животных; и с востока – вид на дальние селенья, мерцающие огоньками. «Казбек предо мною, один…» я. А озерца – где-то там, пониже, их и не видно.

Мы поставили свои джипы мордой к морде, сели на раскладные стульчики, зажгли газовый примус вместо костра и под изумительным звездным небом, прямо под Большой Медведицей, пили виски, закусывая колбасой, и травили истории из нашего общего израильского прошлого. Почти сразу выяснилось, что согреть на примусе виски в кружке-термосе до температуры горячей ракии практически невозможно.

А поутру…

Вообще, охота на уток – дело тонкое. Помимо ружжа и охотничьей лицензии, надо иметь манок – такую вот гуделку, звучащую, как ежик резиновый с дырочкой в правом боку, набор подсадных уток разной степени изощренности – от простых резиновых до механических с дистанционным управлением. Кроме того, существуют очень жесткие правила, призванные облегчать жизнь уткам, а охотникам – наоборот. Охотиться можно только в определенное время дня, стрелять в сидящую на воде утку нечестно, надо ее уговорить взлететь и т. д. В общем, я всего этого еще не выучил.

Поутру мы встали еще затемно, нагрузились оборудованием и отправились на позицию. И тут настал астрономический восход, окрестные горы залились розовым светом, и в ту же секунду над озерами разразилась канонада. Не знаю, сколько там было охотников, опередивших нас, но пальба шла минут десять.

Мы дошли до берега, расставили особую камуфляжную палатку, отказались от идеи лезть в ледяную воду расставлять подставных уток, зарядили ружья и стали ждать. Манок я, естественно, забыл в машине.

Утиная охота – это занятие для людей философического склада, фаталистов. Не для меня. Через пять минут ожидания мне стало понятно, что место выбрано совершено неправильно, ни одна утка в здравом уме здесь и близко не пролетит. Кроме того, их всех давно убили конкуренты. Я выбрался из палатки и с двустволкой наперевес отправился на другой берег озера. Рекогносцировка показала, что берега озерца утыканы охотниками каждые метров семьдесят, что было очевидно по стаям подсадных уток и руладам манков, доносящихся из кустов…

Я вернулся назад, мы опять заговорили за жизнь, и тут над нами пронеслась пара уток.

О боже мой! Куда делся налет цивилизованности… многовековая история еврейского народа… клятва Гиппократа?.. Остались только утка, я и ижевская двустволка… «Погоня, погоня, погоня, погоня – в горячей крови!»

Я вскинул ружье, прицелился и спустил оба курка… И не попал.

И всё. Было понятно, что я с места не сойду, пока не подстрелю себе пару уток. Тем более что это так просто. Увидел, прицелился, нажал курок… Нет, не бином Ньютона.

И вот так четыре часа пролетели… Разговоры за жизнь, затем один из нас замечает, что вот утка… почти уже пролетела… Огонь!

Когда отведенное законом время истекло, мы отправились домой, усталые, но довольные. В следующее воскресенье обязательно поедем опять.

Herodotus

Еду по неглавной дороге, которая только что петляла серпантином в теснинах между горушек, покрытых соснами и голыми еще осинами, и наконец вырвалась на простор с раскинутыми на плоских холмах полями в сетке проволочных изгородей и маленькими поселками в полтора дома. Людей не видно, и живут ли они здесь вообще?..

У дороги изредка – маленький памятник: велосипед, покрашенный белой краской и украшенный гирляндами искусственных цветов, под ним – выводок то ли пластиковых, то ли гипсовых облезлых мадонн.

Ранняя весна, поля покрыты жухлой прошлогодней травой, на которой тут и там пасутся коричневые лошадки и разбросаны колодцы с неутомимыми ветряками.

Нечастые ранчо – одно– и двухэтажные дома с плоскими крышами, окруженные оградой из настоящего адоби (глина с нарубленной соломой), на заднем дворе у каждого – семейное кладбище автомобилей. Дюжина проржавевших насквозь фордовских грузовичков-пикапов чуть ли не девяностолетней давности и крылатые олдсмобили и доджи семидесятых.

Едешь полчаса по такой дороге – и появляется ощущение вневременности и некоторой неопределенности в пространстве…

Но вот за поворотом появляется стоящий на площадке аккуратный виниловый домик со звездами и полосами на флагштоке перед ним и смешной белой машинкой с правым рулем у коновязи…

«Ни дождь, ни снег, ни зной и ни мрак ночи не остановят этих посланников на их пути» (Геродот, История, 8:98).

Надпись «Почта Соединенных Штатов» над дверью. Я все-таки дома.

Торнадо

По городу – предупреждение о возможности торнадо. Что делать – непонятно. Ураганного погреба, как у Элли и Тотошки, в Нью-Джерси все равно ни у кого нет. На всякий случай пошел со своим постоянным партнером вечером играть в теннис.

Торнадное предупреждение тут оказало самое благотворное действие: кроме нас на университетских кортах были только две пожилые англичанки. Они нас спросили, мы тоже британцы или просто сумасшедшие?

Слушаем джаз

Я не люблю слушать джаз в больших концертных залах. То есть на концерты я хожу, но нет, нет там того многослойного наслаждения, что можно получить только в маленьком баре с бокалом красного или кружкой пива в руках, в семи метрах от пианиста, вколачивающего клавиши в беззащитный рояль – то каждую отдельно в изощренной каденции, то все вместе уже в невообразимом темпе. Вы видите каждую струйку пота, стекающую у него со лба на нос, вы видите, как он поет про себя и смеется вслух в радости…

И притертые к вам плечами две хрупкие старушки из Миннесоты, и квадратный корпоративный чиновник, примчавшийся сюда прямо из своего офиса в скучном сером костюме, – все они свистят, вздыхают в унисон над своими стаканами и визжат от восторга…

…А потом пошел дождь.

Точнее, дождь «потом пошел» у Хемингуэя, а у нас дождь шел не переставая все пять дней, проведенных в Париже. Был ноябрь месяц, в парке Люксембургского дворца громоздились брустверы палых листьев…

Мы уже сходили на топлесс канкан с кордебалетом из славных украинских девочек, отметились в Лувре, насладились Чюрленисом в музее д’Орсе, прошлись по Елисейским полям и по задним улочкам Монмартра, мимо памятника Далиде и скульптуры странного мужика, вылезающего прямо из стены… В довершение культурной программы мне пришлось в одиночку слопать большое блюдо сырых морских гадов, поскольку моя спутница спасовала, когда звери были уже на столе.

Одним из последних вечеров дождь продолжал стучать по крыше; мы сидели в мансарде в мерзкой арабской гостиничке, расположенной, однако, в одном из центральных аррондисманов, и вдруг захотелось прямо сейчас пойти послушать музыку. Порылись в местной газете, нашли вечер джаза в каком-то кабачке, где в качестве входной платы требовалось заказать пару рюмок чего-нибудь, и двинулись.

Кабачок находился глубоко за Сорбонной, в недрах Латинского квартала, куда не ступала нога человека… миль пардон, туриста. В объявленный час мы спустились в полутемную залу с дюжиной пустых столиков; на нас посмотрели с изумлением, но посадили и принесли по бокалу коньяка. Впереди сидели уже посетителя два, а на самой сцене музыканты готовились к выступлению, обменивались шуточками, продували мундштуки и расчехляли контрабас.

В последующие минут двадцать подтянулся еще пяток посетителей, обеспечив численное превосходство аудитории над оркестром.

Я с удовольствием разглядывал их всех. Средний возраст музыкантов был около семидесяти, а вот зрители, наверно, родились между Англо-бурской и Первой мировой войнами, некоторые из них были совершенно пергаментные… Все это время между залом и сценой шел непринужденный обмен новостями, замечаниями, подколками, и, хотя по-французски я не понимаю, было совершенно ясно, что эти люди собираются вот здесь в том же составе играть и слушать джаз последние лет сорок… или пятьдесят…

В конце концов все были готовы начинать, только трубач никак не мог попасть в рукава парадной чистой майки, и все зрители успели насладиться видом густой седой шерсти на его солидном брюшке.

Общими усилиями эту проблему в конце концов решили, и на счет five, six, seven, eight (наконец на понятном языке) они заиграли. О, это был замечательный старинный нью-орлеанский джаз, с банджо и тубой, и очень скоро, к середине второй рюмки, мы унеслись из промозглого Латинского квартала на широкую гладь Миссисипи, под бесчисленные южные звезды: «I’m gonna lay down my heavy load down by the riverside, down by the riverside…»

И мягкое покачивание на ленивых шоколадных волнах привело меня в состояние полнейшего благорастворения духа – с отчетливым терпко-сладким привкусом зависти гражданина мира к людям, прожившим всю свою жизнь на одном и том же месте, в кругу самих себя, Армстронга и Парижа.

Музыкально-божественная фантазия в четырех каньонах

Каньон де Челли (Canyon De Chelly), Аризона

Господь Бог, создавая этот каньон, был явно в самом благостном расположении духа, вроде того, которое бывает после вкусного и сытного, но не чрезмерного обеда, когда и ближние свои, и мир в целом кажутся вполне славными и адекватными. Господь напевал что-то простое и мелодичное вроде «Степь да степь кругом…» или «Don’t worry, be happy», и каньон получился уютный и домашний.

Он змеится среди пустыни, повторяя извивы почти уже высохшей речушки. Вы идете по тропе по краю, и с высоты каких-то пары сотен метров с красных скал прекрасно видите дно каньона в буколических зеленых рощах и хижинах, желтый песок и речку. Безоблачное синее небо, и птицы поют. Благорастворение воздусей и мир в человеках.

Брайс-Каньон (Brice Canyon), Юта

Тут без лишнего бокала шампанского не обошлось. Ну нельзя на трезвую голову сотворить такое восхитительное изощренное великолепие. Господь Бог играл на клавесине Маленькую ночную серенаду, дьявол аккомпанировал ему на скрипке, и из звуков моцартовской музыки сгущались и становились на свои места розоватые, белые и полосатые башенки, зубчатые стены, шпили и канделябры. А сосны выросли позже.

Каньон Зайон (Zion Canyon), Юта

Господь Бог ехал по узкой извилистой дороге на стареньком «форде», слушал Хорошо темперированный клавир, и с обеих сторон дороги вырастали гладкие скалы в правильной, как шахматная доска, сетке трещин.

Потом на перекрестке он переключил станцию… «By the rivers of Babylon there we sat down, ye-eah we wept when we remembered Zion…» Слишком старозаветно, подумал Господь и нашел Дебюсси. И дальше уже изумрудные пруды, водопады, мутная стремительная речка и скалы, скалы в соснах и платанах были нагромождены в совершенно импрессионистском беспорядке.

Гранд-Каньон (Grand Canyon), Аризона

День восьмой начался омерзительно. В предыдущие дни свет был отделен от тьмы, создана Солнечная система и Земля была населена людьми и прочими рептилиями.

Но сегодня Господь вдруг понял, что все ни к черту не годится. Голова трещала ужасно, и в висок бился Бетховен со своей дурацкой патетикой.

Господь метнул молнию, и по поверхности земли прошла страшная глубокая расщелина на десятки километров, и уязвленным человекам не можно было увидеть ее дно с верхнего края… Господь уже собрался было швырнуть еще пару комет и разделать этот шарик, как бог черепаху, но тут пришел дьявол и уговорил оставить все как есть.

Национальные особенности вождения

Город Хеврон, Палестинская автономия, 1998

Автомобиль «Субару-Джасти», 1000 куб. см, ручная передача, без кондиционера.

Водитель – я сам, несколько моложе, в жеваной полевой форме, возвращаюсь уже в темноте с побывки на форпост погранстражи. Слева, между сиденьем и дверью, – полуавтоматическая винтовка М16 с примкнутым магазином, дулом вниз, к мотору, на сиденье справа – мобильник (хотя, если что-то на самом деле случится, не успею воспользоваться ни тем ни другим).

Правила уличного движения:

во-первых, не пристегиваться (говорят, когда в салон залетает бутылка Молотова, все предыдущие навыки по отстегиванию ремня безопасности куда-то пропадают);

во-вторых, не останавливаться на красный свет. Это понятно – в неподвижную мишень попасть легче… Впрочем, тут никто не останавливается все равно…

И если бы даже пару лет назад кто-нибудь мне сказал, что в груди будет разливаться теплое чувство радости при виде синего полицейского джипа, я бы первый не поверил.

Город Тель-Авив, государство Израиль

Автомобиль – слегка заржавленный «Пежо-306», до покупки нынешним хозяином на протяжении трех лет регулярно подвергавшийся изнасилованию с особой жестокостью шестью армейскими водителями по очереди.

Водители – отец восьми детей, пузатый инспектор кашрута в пейсах; или нежная девица иракского происхождения; или студент бухгалтерских курсов Миша Шнеерзон, никогда об автомобиле и не мечтавший у себя в Черновцах.

…Но в тот момент, когда водитель воссоединяется с авто, происходит каталитическая реакция с выбросом термоядерной энергии и от бордюра в бешеный тель-авивский трафик уже врезается «Бондмобиль»; за рулем – берсерк, сплавленный из Шумахера, чукчи – хорошего охотника и Рембо; он отчаянно сигналит при малейшей задержке и без, подрезает все углы, существующие в евклидовой геометрии. Поездка в булочную за хлебом – это заезд «Формулы-1». Бросок в субботу на пляж в Ришоне – ралли Париж – Дакар. Нет, трус не играет в хоккей.

Город Бронкс, штат Нью-Йорк, США, 2003

Автомобили – пикап «Додж» 1986 года, «Тойота-Королла» 1992 года.

Водители – личности устанавливаются местным департаментом полиции.

…Вчера на пересечении 296-й стрит и 118-й авеню после незначительного дорожного инцидента (поцарапанные бамперы) возникла дискуссия между участниками происшествия, в ходе которой водитель «тойоты» достал из багажника многозарядный дробовик и погнал водителя «доджа» в сторону 304-й улицы, но позже сам был доставлен в больницу Св. Барнабаса с множественными пулевыми ранениями. Водитель «доджа» до сих пор в розыске.

Город Принстон, штат Нью-Джерси, США, 2006

Автомобиль – «Линкольн-Таункар» 1984 года.

Водитель – дама, которую сзади не видно (кроме красной шляпки).

…Зеленый свет уже вот-вот сменится красным, а она все не едет, и я начинаю серьезно рассуждать про себя, заснула ли она или просто завод пружины, произведенный в 1922 году, наконец кончился и она умерла тихой счастливой смертью на зеленом светофоре в лоне любимого автомобиля… Тут «линкольн» прыгает вперед и даже успевает проскочить перед носом уже двинувшегося с поперечной улицы грузовика.

Город Фармингтон, штат Нью-Мексико, США

Автомобиль – монстер-трак, пикап «форд», поднятый на тракторные колеса, мотор – шесть литров, клиренс – ну, метра, наверно, все же нет…

Водитель – широкополая шляпа, седые есаульские усы и бачки, выдубленное лицо…

Я его никогда до того не видел, и есть вещи, которые про него не знаю: читал ли он Достоевского (хотя все может быть) и побывал ли он в своей взрослой жизни где-нибудь дальше Лас-Вегаса.

Но есть вещи, которые я знаю про него доподлинно. Когда он откроет дверцу и спрыгнет на землю, на нем будут приталенная рубашка, тугие джинсы и ковбойские сапоги. Если мне надо будет выехать из бокового переулка на даже не очень занятую улицу, он все равно остановится и будет терпеливо ждать, пока я смахну с колен бесполезную карту и завершу свой маневр. Когда я застряну в дороге у развилки на Дурные земли (Badlands), он остановится и спросит, не нужна ли помощь, даже если я на сей раз не длинноногая блондинка.

И самое главное, я не буду в пьяном виде приставать к его бабе. И вам не советую. И шериф, который будет соскребать то, что останется от вас со стены, его поймет.

Город Москва, Российская Федерация, 2007

Автомобили – ой много… Водители…

Вопрос лингвистический: как звучит в переводе на русский слово «камикадзе», но так, чтобы одним словом? Срочно сообщите, а то я не могу улицу перейти.

Открытие Косумеля

Господь Бог и Теодор Герцль – оба совершили промашку, послав народ Израилев в эту худосочную Палестину… Ну что Ему стоило приказать расступиться водам не Красного моря, а Атлантического океана и направить Моисея на остров Косумель у сладких берегов Мексики? A на те деньги, что Ротшильд с Монтефиоре вложили в переселение евреев в Землю обетованную, можно было купить весь Юкатан. Очень обидно.

Обязанности крыс на Косумеле выполняет зверь коати. Он вроде маленького енота, но коричневый и с длинным рылом. Очень симпатичный. Вольный сын джунглей, санитар пригородных свалок.

Мы зашли в воду по колено, и тут же приплыли две рыбки и потерлись о ноги. Как кошки.

В гостинице в пруду стоит табунок фламинго, по деревьям лазают игуаны, а два гордых павлина попрошайничают у столиков ресторана. Но свой хлеб мы скормили рыбкам в океане.

Путешествие из Альбукерке в Тель-Авив и обратно

Альбукерке совершенно замечательный городок, но его основным недостатком (что есть оборотная сторона его же достоинств) является удаленность от центров цивилизации. Туда не плывут пароходы, туда не пыхтят паровозы, и даже упряжке полярных собак в иную погоду… И прямых самолетных рейсов нет практически никуда. Поэтому, когда я экспромтом собрался слетать в Израиль, мне пришлось делать две пересадки – в Солт-Лейк-Сити и Нью-Йорке.

От Альбукерке до Солт-Лейк-Сити полтора часа лета. Про существование Альбукерке в свое время я узнал за месяц до того, как приехал туда работать в первый раз в 2006 году, а вот про Солт-Лейк-Сити знал, наверно, с возраста семи лет – когда прочел «Этюд в багровых тонах» Конан Дойля, в котором старинная мормонская вражда выплеснулась на улочки Лондона.

Красота там ошеломляющая. Самолет заходит на посадку над мириадами озер, луж и каналов, а весь горизонт на триста шестьдесят градусов от аэропорта ограничен горами со снежными шапками. И если бы я знал, что можно успеть сделать в Солт-Лейк-Сити за два-три часа, кроме как доехать туда и обратно, то, наверно, провел бы время до следующего рейса более плодотворно.

Путешествую я через Атлантику в общем немного, и джентльменский набор путешественника у меня еще не сложился, впрочем, скорее из-за собственной лени. Но теперь я купил наконец нашейную подушку, в самолете дали маску для глаз (или как еще это приспособление называется по-русски), флисовый жилет у меня уже был, а старые наушники как раз развалились, и я с удовольствием их выбросил. Чувяки дают, по моему опыту, только на турецких самолетах, но мягкие мокасины для автомобиля вполне их заменили бы (если бы я догадался их взять вместо тяжелых походных сникерсов).

К моменту посадки в нью-йоркском аэропорту Кеннеди в самолет, летящий в Тель-Авив, я уже провел в пути двенадцать часов, проснувшись в четыре утра, так что момент взлета я проспал, а проснувшись, не сразу определил, стоим ли мы на земле с включенными двигателями или уже летим.

В самолете, летящем в Израиль, не было детей. Удивительно!

В полете смотрел кино, хотя наушники уже разрушились. Смотрел сразу на своем и на двух соседних экранах. Что хорошо в популярных фильмах в жанре боевика – их можно смотреть без звука. Это вам не Рязанов и не «Криминальное чтиво». Что они друг другу говорят со скупыми мужскими слезами на глазах между стрельбой и мордобоем – совершенно не важно. Впрочем, текст не важен и в романтический драме, там только пропорция слез и стрельбы в морду другая.

С каждым моим приездом Израиль меня радует все больше и больше. Исчезли вооруженные охранники и бойцы погранстражи с улиц и из общественных мест, в банках появились электронные системы организации очередей, Тель-Авив строится как ненормальный и хорошеет прямо на глазах. Удивительно, как простая штукатурка превращает древний Баухауз из трущобных руин в памятник архитектуры… Омерзительная маленькая промзона за башнями Алмазной биржи в Рамат Гане, где раньше в сумерках на перекрестки между почерневшими лабазами выползали самые страшные проститутки в мире, снесена до основания и застраивается небоскребами. Набережная удлинилась, наверно, раза в полтора, и теперь можно пройти от порта Яффо до порта Тель-Авив прямиком все восемь или сколько там километров или проехать на прокатном велосипеде.

Толпа на улицах (от Дизенгофф и до самого моря) самая удовлетворительная (чем ближе к морю, тем сочнее), и вообще есть ощущение смеси Европы и Калифорнии с тонами Анапы… Сан-Диего встречается с Будапештом… Тель-Авив – это абсолютный рай для фотографа, специализирующегося на жанровой фотографии. Ортодоксальные евреи в пейсах и черных костюмах на велосипедах рядом с девочками в мини-майках и микрошортах, марокканские торговцы арбузами с брюхом, ниспадающим на трусы шириной с Черное море, и прокаленные солнцем мальчики с рельефной мускулатурой, все как один продвинутые программисты и лейтенанты резерва элитных спецназов одновременно… уличные кошки стадами и престарелые хиппи с седыми косичками в протертых до сияющей белизны джинсах…

Наши с вами бывшие соотечественники, по крайней мере старшее поколение, легко узнаются по лишенным радости лицам. Для них, похоже, Исход не завершен, и свои сорок лет в пустыне они еще не оттрубили. Нельзя унести родину на подошвах башмаков, но можно легко унести ее на роже. А молодежь уже не отличить… Кроме тех, кто решил жить в таком родном культурном гетто в трениках и со словом «б…дь» вместо знаков препинания.

В Израиле даже манекены в магазинах более сексуальны, чем в Америке. Наверно, потому, что у них такие острые соски…

В один прекрасный вечер старинные ивритоязычные друзья повели меня в ресторан «Баба-яга», название которого они произносили так, что оно звучало совершенно по-персидски. Но форшмак, борщ и жареные грибы там были отличные, каберне винодельни «Баркан» – выше всяких похвал, и даже была живая музыка под сенью фикусов в будний день.

В общем, пять дней промелькнули незаметно. Не успел повидать половину народа, ни пойти на пляж, ни завалиться в какой-нибудь джаз-клуб… В следующий раз приеду на две недели.

Чувство дома

А где он, дом-то, на самом деле? Легко ответить тем, кто прожил свою жизнь на одном месте и если и отъезжал куда дальше Лас-Вегаса или Жмеринки, то все равно возвращался к родным пенатам.

А я? Я вырос в Баку и уехал оттуда в 1984 году в Набережные Челны в возрасте двадцати семи лет, когда Союз нерушимый республик свободных еще радовал сердце советского человека и ни о каких грядущих неприятностях никто не догадывался.

Вернулся я в Баку в 1989 году – эвакуировать родителей. Уже прошли кровавые столкновения, уже «Народный фронт» отпраздновал независимость, уже мой собутыльник студенческих времен Саша Мархевка был расстрелян со всем экипажем скорой помощи вошедшими в город советскими войсками.

Под моим домом на проспекте Строителей стояли бронетранспортеры, и по улицам ходила совершенно незнакомая мне угрюмая толпа.

Потом я долго жил в Израиле, и моя совесть время от времени мучилась полным отсутствием ностальгии. И вот около 2000 года я поехал с израильской делегацией читать лекции в Баку. Была задняя мысль: ну вот пройду по знакомым местам – и проснется эта самая ностальгия… Увы…

В нашей квартире, выходящей прямо на угол проспекта Ленина и улицы Двадцати шести бакинских комиссаров, открыт какой-то магазин. Больница Семашко, когда-то огромная и роскошная, вдруг съежилась… Низкие потолки, пыль на неработающих мониторах… По отреставрированному садику «Парапет» бродят стайки детей и просят милостыню у прохожих.

Нет, с тем городом, где я вырос, ничего общего не осталось. Тот город умер, и сквозь его остов пророс новый, совершенно замечательный, наверно, но не мой.

Теперь я живу в Америке. Довольно давно. И домов у меня два. Один здесь, в Альбукерке, между пустыней и горами, на узкой улочке среди одноэтажных домов в соснах и кактусах.

Время от времени я сажусь в самолет, лечу долго-долго. Потом в лазоревом море внизу открывается песочного цвета берег с полосой крошечных небоскребов у полосы прибоя и серых городских кварталов, переходящих в белые красношапочные предместья и зелень апельсиновых садов. Самолет пролетает половину страны, разворачивается и уже окончательно идет на посадку.

И пока я прохожу по длинному пандусу к паспортному контролю, во мне начинают разжиматься давно затянутые пружины, и я впитываю звуки языка иврит из окружающего воздуха, как завязавший курильщик, наверно, впитывает запах хорошего табака.

Здесь живут мои друзья, мои дети… Здесь в каждой тель-авивской больнице есть люди, с которыми я работал вместе двенадцать или двадцать лет назад и с которыми можно выпить пива в прибережном ресторанчике и поговорить за сегодняшнюю жизнь… Здесь мне бывало как-то особенно мерзко и бывало нестерпимо хорошо…

«А может, милый друг, мы впрямь сентиментальны?» – зададимся вопросом Андрея Вознесенского.

Добро пожаловать домой, доктор Раскин.

Дети и другие звери

Социальная жизнь в Принстоне в 2012 году

У моей жены интенсивная светская жизнь.

Раз в месяц она ест ланч в компании своих старинных принстонских подруг – ученых, программистов, преподавателей… Они собираются в итальянском ресторанчике в середине рабочего дня ненадолго, едят лазанью и какой-нибудь вкусный десерт, запивают его домашним лимончелло и треплются по-русски обо всем на свете – за строгим исключением мужей, детей и неприятностей на работе.

По воскресеньям жена водит дочку в русскую школу. Там дети учат русский, естественно, язык, математику и шахматы, танцуют и поют, а мамы пьют кофе и точат лясы по-русски обо всем на свете – уже без ограничений. Из школы вся компания перетекает на детскую площадку, а оттуда – друг к другу в гости.

По средам – цирковая студия у сумасшедшей англичанки. Там дети помладше кувыркаются на матах, кидаются мягкими мячиками и носятся друг за другом, а мамы и дети постарше крутят хулахуп, жонглируют, ходят по канату (невысоко) и крутятся в шелковых петлях, свисающих с потолка. Беседуют они опять же обо всем на свете, но уже на английском, поскольку русская критическая масса разбавлена национальными меньшинствами вроде белых американцев, венгров и китайцев.

У моей четырехлетней дочери Сани интенсивная светская жизнь.

Пять раз в неделю она ходит в детский сад на задворках Принстонского университета, где довольно большая часть времени посвящена общению и где подтянутые пожилые воспитательницы в фиолетовых сединах приучают детей принстонских ученых, съехавшихся со всего мира, говорить: «Can I have a glass of water, please?» и «Thank you very much».

Воспитательницы говорят на прекрасном английском с самыми разнообразными акцентами – от арканзасского до хорватского, но все как одна ведут свое происхождение от Мэри Поппинс. Саня учит других детей и воспитательниц русскому, а сама, наверно, скоро заговорит на корейском и хинди.

По воскресеньям она ходит в русскую школу, и, пока мама пьет кофе и точит лясы, Саня учится русскому и танцам, разрисовывает себе рожицу, затем до кучи расставляет шахматы и лазает по детской площадке, а уж потом вся компания ходит друг к другу в гости до упаду.

По средам – цирковая студия у сумасшедшей англичанки. Смотри выше. Кроме прочего, иногда там удается покрутить за ногу маму, застрявшую в шелковой петле, свисающей с потолка.

У нашего кота Кузи интенсивная светская жизнь. Днем он дрыхнет и изредка снисходит до общения с нами, но с наступлением темноты стремглав выкатывается из дверей наружу, где за стриженой лужайкой тянется метров на полтораста в длину и на двадцать в ширину полоса первобытного леса – со старыми акациями, лианами толщиной в руку и непроходимым – для человека без мачете – подлеском. Там Кузя общается с котами из соседних домов, дерется всласть с ними, гоняется за белками и птицами (безуспешно) и за мышами и землеройками (иногда результативно – судя по находкам на коврике у входной двери). В общем, полноценная жизнь джентлькота, на интенсивность которой прискорбный факт кастрации, похоже, совершенно не повлиял.

К полуночи Кузя возвращается домой – перекусить чем бог послал и даже вздремнуть немного, но к четырем утра у него накапливаются совершенно неотложные дела, он будит меня, иногда с применением умеренного физического давления (поскольку сам открывать запертую дверь еще не научился), и отбывает уже до того часа, когда соседи начинают выгуливать собак.

Один только я бедный сиротинушка…

Кошка

Еще вечером это была девочка Саня. Она пошла спать после обычной серии усыпительных процедур: поджаривания сосисок и конфет на костре, просмотра ну очень маленького мультика про льва и девять гиен и чтения вслух первой главы сказки «про девицу» (ну, помните, три девицы под окном что-то пряли вечерком?).

Сегодня утром тоже вроде проснулась девочка. Ее удалось выманить из постели предложением посмотреть в зеркале, как здорово ей папа вчера подстриг челку. Но вот сразу после умывания девочка Саня – по моему недосмотру – превратилась в кошку. А кошки, как вы прекрасно знаете, ходят на четырех лапах, изъясняются с помощью единственного слова «мяу», маек и трусиков не носят и уж конечно не ходят ни в какие дурацкие детские садики.

В конце концов был достигнут некоторый разумный компромисс. И если вам встретится рыжая кошка с криво постриженной челкой, в черном бархатном платье и розовых сандалиях, вы знаете, как ее зовут.

Женская доля

Нос Александры неопровержимо свидетельствовал о том, что его обладательница сегодня в детском саду рисовала белой краской.

– Саня, ты была сегодня в детском саду?

– Нет, потому что я ведьма и поливаю цветочек. Он миленький.

– Хорошо, пошли наверх, спать пора.

– Нет, нельзя! У меня болит нога, потому что я не могу ходить.

Ну вот, а вы говорите, что женской логики нет.

Нам уже надо было выходить, а она все еще выбирала наряды, чем довела меня до полного исступления. В конце концов я пригрозил, что брошу ее дома и уйду куда глаза глядят, и она выбрала черное бархатное платье, красные леггинсы и черные носки в белый горошек с малиновыми туфлями. Когда я отвернулся, она накрасила губы ярко-красной помадой и веки – оранжевыми тенями.

И только теперь я смог усадить ее в джип и увезти из дома. В детский сад.

Охота

Дело происходило на территории Института фундаментальных исследований (теоретическая физика, математика, вычислительная экономика) в Принстоне, созданного в свое время под Эйнштейна.

Сегодня на ужин у меня не было оленя. Точнее, лани. Изящной такой, с белым хвостиком и пятнышками в детстве. Бэмби, одним словом.

Лань сделала все от нее зависящее, чтобы таки присоединиться ко мне за вечерней трапезой. Она выскочила среди бела дня из придорожного куста и взлетела в воздух в полуметре перед капотом моего «форестера».

Лани, еноты и канадские гуси чувствуют непреодолимую склонность к фундаментальным исследованиям, особенно с тех пор, как охоту на территории института разрешили только с арбалетами и только по лицензиям, выданным до 1965 года.

И только скорость пять миль в час – чтобы не задавить очередного рассеянного профессора – не позволила мне слиться в экстазе с ланью. Чукча – плохой охотник…

В мире животных

На территории гольф-клуба, где-то на границе между зеленой травкой и не оприходованной еще землей, в кактусах, камнях и каких-то норах живет заяц. По-английски – Antelope Jackrabbit, то есть антилоповый заяц, если по-русски.

Это вам не трусишка зайка серенький и не обычный скромный дикий кролик.

Это мускулистая зверюга в полтора раза больше моего немаленького кота, с длиннющими ушами с черными кончиками. Не удивлюсь, если он питается отставшими от хозяев карликовыми терьерами.

Пару раз по вечерам я видел, как он гоняется наперегонки с молодыми овчарками. Потом собаки возвращаются к своим хозяевам с языком на плече, а зайчик сидит на пригорке и смотрит на них с презрением.

У меня по двору бегает птичка Roadrunner – калифорнийская земляная кукушка, дорожный бегун в переводе. Больше всего она напоминает удода-переростка (крупнее раза в три). Тот же хохолок, та же серьезность во взоре, та же походка. Если я не двигаюсь, она может пройти в метре от меня, подозрительно подняв бровь, и поклевать хлебные крошки (как я понимаю, из вежливости).

Очаровательная и забавнейшая птичка. Питается, кстати, гремучими змеями. Мой кот, по-видимому, это знает и держится подальше.

В семь утра первого января я шел на работу через совершенно пустой кампус Университета Нью-Мексико. Было довольно холодно, градусов семь мороза, но безветренно и ясно.

Вдруг краем глаза я уловил некоторое смятение и махание крыльями у входа в медицинскую библиотеку метрах в пятнадцати от меня. Остановился и обнаружил, что коршун загнал там в угол голубя почти такого же размера, как и он сам. Почувствовав мое бесцеремонное внимание, оба участника застыли и уставились в свою очередь на меня.

После некоторого колебания я решил не мешать естественному развитию процесса и пошел работать.

Возвращаясь домой в пять вечера, обнаружил на том месте несколько сизых перышек и две капли крови. Засохшие.

Нашествие

Место действия – город Принстон, Нью-Джерси (старинный университет, домик Эйнштейна, час езды до Манхэттена).

Время действия – семь утра в мой выходной день.

Раздается телефонный звонок, я, полупроснувшись, поднимаю трубку. Городской департамент полиции оповещает горожан, что в районе улицы Нассау (центральная улица города) замечен черный медведь. Просят соблюдать осторожность (в смысле не дразнить и не кормить). Славно.

Что-то в последнее время медведи повадились в Принстон. Ходил тут один по городу месяц назад и довольно быстро попал под машину на ближнем шоссе. Правда, автомобилю, убившему медведя наповал, тоже ничего, кроме кладбища, уже не нужно…

Полиция «следит за ситуацией». Ага. Помнится, не очень давно житель города Анкоридж (Аляска, население 290 000 человек, 300 черных медведей и около 40 медведей гризли) позвонил в полицию и сказал, что у него на заднем дворе медведь задрал лося и теперь сурово пресекает все попытки хозяев дома выйти на этот самый задний двор. Полиция ему меланхолически ответила, что придется подождать, пока не доест.

Вообще, эти братья меньшие совершенно распоясались. От ланей просто проезду нет. Приходится ползти со скоростью двадцать миль в час – на случай, если какой-нибудь задумчивый лань все-таки решит пересечь дорогу (обычно они это делают, когда автомобиль уже в двух метрах).

Городские власти сначала пытались с ними как-то бороться гуманными, хотя и не католическими методами – разбрасывали противозачаточные приманки, чуть ли не кондомы раздавали; потом с кем-то случилось помутнение рассудка и наняли артель арбалетчиков… правда, быстро очухались, так что жертв и разрушений вроде не произошло.

Белки жрут все, что растет. Вот сидит одна такая у меня за окном, аккуратно выкапывает любовно посаженные женой луковицы цветов и цыкает зубом на кота Кузю. Эх, коршуна на нее нет…

И даже безобидные кролики… Вот еду я по немощеной дорожке, скрытой в негустых зарослях между гольф-клубом и Институтом фундаментальных исследований. На дорожке сидит серо-бурый дикий кролик и никуда уходить не собирается. Пришлось мне затормозить метрах в двух от него, выйти из машины и звериным рыком прогнать его все же в кусты.

Недавно в Принстоне произошла неприятная история. Пара бобров облюбовала пруд в центральном городском парке и стала строить плотину на впадающем в него ручье. Бобров долго уговаривали этого не делать, но напрасно. Парк начало заливать. В конце концов инспектор соответствующего отдела пришел и застрелил их из ружья, причем при свидетелях. Городские власти отмываются до сих пор, а шкурка инспектора так и висит на здании горисполкома.

Еще раз про любовь

Он был огненно-рыж, она – пепельная блондинка. Она жила в двух кварталах вверх по улице.

Почти каждый день вечером она приходила к нашему дому и садилась под окнами. Проходило некоторое время, дверь открывалась, и он стремглав вылетал на улицу. Они шли под старое тутовое дерево, садились там на травке и долго молча смотрели друг на друга.

Потом мы переехали на другой конец города. Как-то я оказался около нашего старого дома и обнаружил ее, бродящую под окнами. Она разрешила мне погладить себя.

И мяукнула. Я так ему и передал.

Дружба

Когда-то, чтобы подружиться, надо было съесть со мной пуд соли или хотя бы выпить несколько галлонов вина – ну не за один присест, конечно…

Надо было вместе сидеть на скучных лекциях, читать стихи до полуночи под белое вино с абрикосами, дежурить вместе ночью в приемном отделении, когда после четырех утра уже не хочется спать, а хочется только умереть тихонечко; идти ночью с полной выкладкой по лесу между Ришоном и Иерусалимом из пункта А к заброшенной гробнице шейха на высотке, перебрасывая друг другу с плеч на плечи пятнадцатикилограммовую рацию; трепаться до опупения о смысле жизни и о сексе…

А теперь достаточно, чтобы вы искренне похвалили мою собаку, и буду я вам друг.

Идеальный собеседник

Хуже всего разговаривать с человеком разумным (Homo sapiens).

Человек, как правило, сосредоточен на самом себе и тебя просто не слышит, занятый глубокими мыслями о себе любимом. Кроме того, у человека никогда нет времени, по крайней мере нет времени на то, чтобы тебя выслушать. И в довершение всего животрепещущая тема, которая безумно интересна тебе прямо сейчас, как правило, ничего общего не имеет с животрепещущей темой, интересной прямо сейчас для твоего собеседника.

Разговаривать с котом лучше, но ненамного. Кот, конечно, не будет тебе прямо так возражать, но, во-первых, он сидит и делает вид, что тебя не слышит, ты говоришь в пустоту, а во-вторых, презрительное выражение, застывшее на его морде, дает тебе понять, что всю эту ересь он уже слышал многократно и отвечать тебе не будет то ли из лени, то ли из снобизма, не позволяющего снисходить до спора с низшим существом.

И остается собака. Собака смотрит тебе в глаза, она никуда не спешит, ее внимание безраздельно принадлежит только тебе, и ее глаза выражают глубокое понимание, эмоциональное участие и поддержку всех твоих гениальных идей. Все то, чего тебе всегда так не хватало.

Кормление птичек

Я зашел в гараж и обнаружил на заднем сиденье машины слегка окаменевшую французскую булку, над которой поработала трехлетняя дочь.

Булка называлась французской во времена моего уже почти незапамятного детства, потом ее в рамках борьбы с западными веяниями переименовали в городскую, а тут, в Штатах, она зовется португальской. Она такая удлиненная, очень белая, с хрустящим продольным гребешком. Саня ест ее, наверно, как я ел в ее возрасте, – выедает мякиш, так что конечный продукт напоминает подзорную трубу. Мы, в общем, не возражаем, поскольку самое вкусное все же достается нам, если останки булки не забываются в машине.

Я сказал дочери: «Давай покормим птичек», и мы пошли к заднему крыльцу, в пяти метрах от которого начинается полоска первобытного леса с полчищами черных скворцов, синекрылых соек и даже ярко-красных кардиналов. Булка была разломана на небольшие кусочки и уложена на бетонную площадку под садовым столиком.

Но тут в Сане проснулся аппетит, и она съела все кусочки сама прямо с бетона. Видала бы это моя мама… Оставалось там, правда, довольно много крошек, и я не терял надежды, но тут пришел кот Кузя, занял позицию в двух метрах от крошек и сказал нам, что даст знать, когда птички станут актуальны.

Книга кулинарная с эротическим акцентом

Особенности еврейской кухни

На ужин была свинина в глиняных горшочках.

В одном – запеченная с сыром, баклажанами и луком, в другом – кошерная, без сыра, но с розмарином и чесноком.

Баллада о супе

Я родился в Баку в семье бедных, но честных советских служащих.

В системе семейных ценностей суп занимал очень важное место. Только тот, кто ест суп, должен был вырасти высоким, сильным и здоровым. С другой стороны, тот, кто супа не ел, был обречен на общее худосочие, язву желудка и на прочие ужасные бичи человечества. Наиболее полезным и подлежащим неукоснительному употреблению внутрь был овощной суп, в котором плавали совершенно запредельные по своей мерзости кусочки вареного лука и жареной морковки.

Надо ли говорить, что на шкале моих нелюбвей суп занимал самое почетное место – чуть пониже манной каши с маслом и комочками, но сильно выше хлористого кальция и основ марксизма-ленинизма.

Но не дожил я и до сорока лет, как мое отношение к супу изменилось.

Исторический перелом произошел в одну прекрасную ночь, когда ребята из спецназа погранвойск, с которыми я коротал уик-энд в городе Шхеме, попросили меня постоять на часах. Вообще, в израильской армии врачи караульной службы не несут, тем более гордые обладатели лейтенантских погон. Но к тому моменту мы просидели в осаде в маленьком анклаве посреди стотысячного палестинского города уже два с половиной дня, намеченной драки не произошло, замирения тоже; все припасенные детективы я уже прочитал и начинал тихо дуреть от скуки. Ребята-спецназовцы же были совершенно замечательные, абсолютно не докучали мне медицинскими вопросами, и я с удовольствием согласился.

Смена была с двух ночи до шести утра. Сержант-разводящий показал мне мой участок периметра – двадцатиметровый кусок высокого каменного забора, оплетенного виноградом и отделяющего нас от здания женской школы, объяснил коротенько правила открытия огня («Увидишь кого на стене – стреляй, за хорошим не полезет») и оставил одного в компании двадцати примерно сверчков и автомата «Галиль» со складным прикладом. Я уселся в продранное автобусное кресло, притащенное кем-то из соседнего переулка, где валялся труп упомянутого автобуса, напомнил себе, что «Галиль», в сущности, это тот же калашников и пользуются им так же, и приступил к несению службы.

В четыре часа утра часовых обносили супом, сваренным Ициком, который в свободное от ловли террористов время подвизался в роли вполне профессионального повара. Это был томатный суп-пюре, круто посоленный, с большим количеством чеснока и листиками базилика, поданный в пластиковой миске с огромным ломтем белого хлеба. Ничего более вкусного в своей жизни я не едал. Это было яство порядка нектара, амброзии или даже завернутого в лаваш и посыпанного сумахом люля-кебаба из молодого барашка, как его готовили когда-то в Шемахе.

С тех пор суп прочно угнездился в моей диете. Он может быть луковым, с отягощенным сыром гренком, в придорожной харчевне среди кукурузных джунглей Огайо, на перегоне Принстон – Чикаго; или буйабесом в развратных недрах Атлантик-Сити; или ностальгическим грибным, из сушеных селигерских белых, провезенных контрабандой в Штаты, и с перловкой, которую найти не так просто…

И огорчает только то, что вырасти сильным и высоким мне уже не удастся. А может быть, вовсе даже и не огорчает.

Очерк эротической кулинарии

Если вы привели гостью к себе домой в 11:45 вечера, после театрального спектакля, сдобренного бокалом-другим шампанского в антракте, или после вечера в итальянском ресторане, где паста болоньезе и бутылочка кьянти уже сделали большую часть работы за вас, то кулинарная ситуация проста, как трехлинейная винтовка системы Мосина.

Горсть жареного миндаля и дополнительный бокал охлажденного белого вина (рислинг), тарелочка с испанским овечьим сыром и несколькими ломтиками сушеного инжира – только для того, чтобы вашей гостье было чем занять свой беспокойный ум, пока вы снимаете с нее плащ, очки, бюстгальтер и черные ажурные чулки, а она в свою очередь рассказывает вам, что проведение ночи в вашей постели совсем-совсем не входило в ее планы.

Если же дама еще неокончательно решила принять ваши ухаживания и ей любопытно заглянуть в вашу берлогу, но оставить себе при этом путь к отступлению, и вам приходится принять ее днем, дав торжественные клятвы о хорошем поведении; если третье свидание уже состоялось и даме нескучно в вашем обществе ни в интернетном чате, ни в вашей холостяцкой спальне, где по монитору стоящего напротив компьютера плавают тропические рыбки по изумрудному полю, но ей нужен дополнительный взгляд на вашу практическую жизненную философию, прежде чем дать окончательную отставку своему предыдущему партнеру; если с вашей стороны планы более наполеоновские, чем две-три эякуляции, и вы хотите продемонстрировать даме, что ваш интерес к ней не ограничен копытами очень стройными и тем местом, которое в специальной индийской литературе называется передними воротами рая, а включает и ее нежную душу, своеобразный интеллект и развитые вкусовые сосочки, и для достижения этой цели вы готовы привести указанные сосочки в контакт не только с вашим пахнущим химической клубникой пенисом, но и с вкусной и здоровой пищей… то тут задача гораздо сложнее и имеет три грани.

Во-первых, вы должны продемонстрировать, что вы настоящий мужчина, не хуже Д’Артаньяна или Джеймса Бонда, и не дадите ни себе и ни своей женщине умереть ни от голода, ни от поедания открытой на прошлой неделе банки марокканских сардин или сработанной в ближайшем «Приюте людоеда» и привезенной на мотороллере пиццы. То есть никакой готовой, заказной, консервированной или быстро доводимой в микроволновке до съедобного состояния пищи, ни даже деликатесной салями-супрессанта в качестве главного блюда. Только горячие яства, создаваемые вами ex tempore на глазах у восхищенной жертвы.

Во-вторых, вы должны осторожно, не пережимая, показать, что ваши гастрономические потенции все-таки несколько ограниченны и в вашей жизни есть, есть место для совершенствования вашей кухни с использованием навыков прекрасной женщины не только в сексе на жестких поверхностях.

Типичная ошибка: приготовленный вами обед с шестью переменами блюд, поданный на крахмальной скатерти с хрустальными кубками и серебряными приборами, включающими четыре вида вилок, может заронить в даме ощущение собственной неполной нужности на этом желудочно-кишечном празднике, а также подозрения в том, что какие-то сокрытые ужасные пороки держат вас, вполне эректоспособного самца и столь совершенного домохозяина, на рынке свободных мужчин, и ей захочется копнуть поглубже. А именно этого мы с вами хотим избежать.

В-третьих, кулинарный процесс должен быть достаточно прост и пригоден к спонтанным остановкам по возникшей необходимости без ущерба для конечного продукта.

Если, например, вы обжариваете на чугунной сковороде в смеси оливкового масла и бальзамического уксуса из Вероны кубики баранины и кружочки красного лука для придания необходимого пурпурного оттенка будущему жаркому, и не дай бог передержать их там даже на минуту, а в то же самое время вы неожиданно обнаруживаете в разрезе черной шелковой рубашки, к юго-западу от тонкого ожерелья из старинного серебра, восхитительно твердый розово-коричневый сосок, то у вас просто не будет выбора, кроме скоростного орального секса прямо в горячем цеху с оглядкой на таймер.

В то время как стратегически правильным было бы остановить технологическую цепочку полностью и произвести отделение рубашки, ожерелья и прочей создающей препятствия шелухи от рационального (ну, может быть, не очень рационального в этот самый момент), чуть-чуть брыкающегося ядра на шуршащих простынях, под любопытными взглядами компьютерных рыбок, полностью отдавая себя прохождению мелкими поцелуями от мягких впадин на шее гостьи, через перевал ключицы на манер Суворова, к левому ее соску, и позволив ей проделать тот же маршрут по вашему телу и даже спуститься ниже, в предгорья… Но с жаркое на плите вы этого сделать не сможете.

Так о чем бишь я? Да, так вот, принимая во внимание все вышеизложенные соображения, я бы остановил выбор на старосоветском блюде – шпикачках.

Шпикачки – это сосиски, поджаренные на сковородке до образования коричневой корочки по крайней мере с двух сторон. При этом их концы надо надрезать в продольном направлении крест-накрест на глубину полутора-двух сантиметров, и в процессе жарки они раскрываются, как бутон дикого тюльпана в пустыне Негев под первыми лучами солнца ранней весной.

Как во всякой военной кампании, подготовка решает все. Имейте в виду, что почти в любой стране стандартные сосиски из гастронома, даже кошерные, являются прямыми потомками «сосисок сраных», упомянутых незабвенным тов. Л. И. Брежневым и состоящих из гомогенизированной смеси рубленой бумаги, мышиных хвостиков и мышиных же какашек.

Так что не подвергайте опасности ваши шансы и отоваривайтесь в этнических магазинах (чем хуже говорят хозяева на государственном языке вашей страны, тем вкуснее сосиски).

К шпикачкам положены: нежнейший зеленый горошек, черный бородинский хлеб и соленые (соленые, не маринованные!) огурчики. Самые лучшие огурчики когда-либо я покупал у старого румынского еврея Йоселе в забитой деликатесами маленькой лавке на северной оконечности Яффо (о, несказанный аромат! о, хрустящая свежесть! Муза, воспой Одиссея). Но вы можете не успеть смотаться туда до прихода гостьи…

Вино (если ваша гостья не пьет пиво) – красное и без изысков. «Желтый австралийский хвост» [yellow tail] – каберне или пино нуар – в самый раз. Не буду заморачивать вас деталями жарки – они элементарны, дорогой Ватсон.

Теперь – бон аппети! И – вперед, господа офицеры! Вперед, господа нижния чины! Разворачивайтесь в марше. Бороться и искать, найти и не сдаваться! Самая сладкая ошибка в вашей жизни уже стучится в дверь.

Универсальный гастрономический протокол

Любезный друг,

в своем недавнем письме вы спрашиваете, в чем основные секреты приготовления вкусной и здоровой пищи.

Элементарно, дорогой Ватсон.

Во-первых, вы прогоняете с кухни женщин, детей и собак. Кота можно оставить – он единственный из всех домочадцев умеет себя вести и не омрачит деликатный кулинарный процесс полезными советами, умными вопросами и изъявлениями любви в самый неподходящий момент.

Затем вы открываете бутылку вина, добытую из погреба заблаговременно и уже достигшую правильной температуры, и наливаете себе первый бокал. Вино должно быть красное, каберне или испанское темпранильо. Оно укрепит ваши члены, прояснит мысли и сдерет слой повседневных напластований со вкусовых сосочков.

Некоторые школы мысли утверждают, что на этом этапе следует выпить псевдобельгийского нефильтрованного пшеничного пива, например Blue Moon. Это несомненная ересь, сравнимая с ересью ариан или катаров. Прочитайте соответствующий раздел у Джерома К. Джерома «Трое в лодке…», и вам станет все ясно самому.

Между вторым и третьим глотком вина наступает очень ответственный момент, может быть самый-самый ответственный во всем гастрономическом процессе. Вы прекращаете делать что-либо на шестьдесят секунд, закрываете глаза и опустошаете свой разум (Р. Джордан. Дракон родился. Раздел об искусстве фехтования). Никаких мыслей об ипотечной ссуде, работе и даже послезавтрашней рыбалке… Вы слышите течение крови через свой митральный клапан (некоторые неосторожные эритроциты со скрежетом соскальзывают с передней створки, и это причиняет вам почти физический дискомфорт)… вот согретый воздух виртуозно, как горнолыжник, проходит в вираже разветвление бронхов… вот молекула алкогольдегидрогеназы со сладострастным хрипом впивается в молекулу этилового спирта… Чтобы достичь такой степени релаксации, некоторым шеф-поварам приходится проходить полную школу ниндзя… Но мы с вами люди простые, и пары лет занятий йогой или карате вполне хватит для достижения удовлетворительных кулинарных результатов.

Тем временем ваша подкорка напоминает кабину пилота в последние секунды перед взлетом. Проверяются бесчисленные тумблеры, циферблаты и мониторы – Check! Check! Check! Все ли готово? И действительно, что может быть хуже, чем скакать в магазин за забытыми каперсами или правильным бальзамическим уксусом, когда до прихода гостей осталось тридцать шесть минут?

Секунда шестьдесят первая! Гонг! Ан гард[4], господа! Процесс пошел. Теперь обратной дороги нет.

Сначала следует щедро посыпать исходный продукт грубой солью. В пораженных многочисленными пороками капитализма Соединенных Штатах аборигены такую соль называют кошерной. Это лингвистическое открытие я сделал, наткнувшись как-то утром в «Нью-Йорк таймс» на рецепт запеченной свиной ноги. Впрочем, упоминаю об этом здесь с единственной целью продемонстрировать собственную образованность и знакомство с обычаями примитивных народов мира. Ничто человеческое, знаете ли…

Кстати, хотя вы и доктор, забудьте хотя бы на один вечер о том, что вы узнали о смертоносном действии соли из учебника внутренних болезней, а также из беседы с господином интеллигентного вида в очереди к парикмахеру. В последние два десятилетия наука сделала много благотворных шагов вперед. Красное вино и шоколад, куркума и даже марихуана перестали быть бичами человечества. Так что я искренне надеюсь, что много еще «открытий чудных готовят просвещенья дух и опыт…», и мы с вами станем свидетелями полной и безоговорочной реабилитации поваренной соли и холестерина еще при нашей жизни.

Следующий этап неоднозначен и, в отличие от изречений председателя Мао, а также решений российского правительства, присланных на утверждение в российский же парламент, не всегда вызывает трогательное единогласие в народе. Речь идет о добавлении черного перца. Не все гастрономические авторитеты это одобряют.

Я, к сожалению, Ватсон, не могу решить за вас все, так что это ответственное решение вам придется сделать самому, мой друг. Мужайтесь! Единственное, что могу сказать: если вы все-таки собрались поперчить, то вам придется найти деревянную ручную мельницу, затиснутую куда-то на верхнюю полку, и смолоть необходимое по вкусу количество перечных горошков прямо сейчас. Забудьте про купленный два года назад перец черный молотый. Им можно перчить только компот.

А тем временем как-то незаметно подошла очередь для второго бокала вина. Я бы рекомендовал прямо сейчас открыть еще одну бутылку и дать ей подышать, потому что к тому времени, когда можно будет приступить к трапезе, от первой останутся только воспоминания с букетом вишни, черной сливы, коры сладкого дуба и легких тонов корицы.

Теперь – чеснок.

Лучших результатов когда-либо я достигал с чесноком, выращенным на озере Селигер без применения вредной химии и ввезенным в Штаты контрабандой, упрятанным в старые туристские ботинки и завернутым в две пары особо выдержанных грязных носков – для отпугивания пограничных собак. Впрочем, с обычным магазинным получается вполне приемлемо. Чеснок следует нарезать вручную на небольшие кусочки, но ни в коем случае не сокрушать чеснокодавилкой – это полный перевод продукта. Количество? Запомните, Ватсон, золотое правило – чеснока много не бывает.

Мы уже почти подошли к концу, и перед переходом в горячий цех осталось только полить свежевыжатым лимонным соком и посыпать тертым сыром.

Секрет выращивания по-настоящему кислых лимонов был утерян в процессе развала социалистической системы хозяйствования и Варшавского договора. В странах капитала лимоны по своей сладости не сильно уступают апельсинам, поэтому вам придется всерьез подумать об использовании лайма.

Лайм – это родственник лимона, он, собственно, выглядит как маленький, зеленый и тонкокорый лимончик, очень кислый, но с некоторым пряным оттенком. Когда Господь создавал лайм, он предназначил его для употребления ломтиками вместе с мексиканским пивом «Корона», но мы не будем формалистами.

Сок из лайма, как и из остальных плодов семейства цитрусовых, добывается путем вращения фрукта вокруг стеклянного ребристого конуса с приложением умеренного физического давления (moderate physical pressure – терминология израильской службы безопасности ШАБАК). Общество защиты лимонов и «Амнести Интернэшнл» могут иметь к вам претензии после этого.

Конечно, можно выжать сок и старым способом, но тогда придется облизывать пальцы и косточки могут попасть в конечный продукт.

Теперь посыпаем тертым сыром. Во времена незапамятные мне приходилось натирать засохшие огрызочки голландского, российского и пошехонского сыра на металлической терке собственноручно, но все это кануло в мемуары современников, потихонечку погружающихся в волны Альцгеймер-ривер (музыка И. Штрауса-старшего)…

Сегодня же любая готовая смесь шести итальянских сыров из соседнего гастронома вполне пригодна к употреблению. Сыпьте не жалея.

Теперь – в разогретую до четырехсот градусов Фаренгейта духовку – и терпение, терпение… Доставать можно будет, когда сырная корочка приобретет коричневый оттенок или когда бесстрастность державшегося до сего момента кота не выдержит этих божественных ароматов и он потребует свою порцию.

Подавать – на однотонной скатерти, в тяжелых керамических тарелках. Серебряные приборы не обязательны, но семейный мельхиор, сохраненный на всех этапах эвакуации, придаст шарму и послужит поводом вспомнить прошедшие дни в интервалах между блюдами.

В качестве аперитива подойдет недорогой испанский бренди «Херес Солеро» или ностальгическая «Плиска». Изысканные коньяки отложим до десерта. С едой – то же каберне или, если жара за окном нестерпима, можно подать розовое португальское вино с пузырьками.

Вроде бы все, но меня не оставляет мысль, что я упустил какую-то деталь…

Ах да, исходный продукт… Это совершенно не важно, дорогой Ватсон. Что бы вы ни подвергли описанной обработке – седло горной козы из Андалузии или подошву ваших старых теннисных туфель, конечный результат будет великолепен.

Так что не будем заморачиваться несущественными мелочами. Тем более что нас уже ждет черный турецкий кофе в джезве. Не дадим ему убежать!

Ваш Холмс

Готовим рыбу

Если настал вечер и очень хочется кушать, жена уехала далеко за океан и надолго в гости, в кабак идти неохота, а любовницу с кулинарными наклонностями вы так и не завели (из трусости, скупости, лени или по другим причинам, тоже не имеющим никакого отношения к десяти заповедям или к моральному кодексу строителя коммунизма), то ни в коем случае не отчаивайтесь.

Откройте морозилку и достаньте оттуда кусочек рыбы махи-махи в отдельной упаковке. Конечно, было бы оптимально, если бы вы с присущим вам пророческим даром достали рыбку и положили ее размораживаться еще утром, но можно с этой целью воспользоваться микроволновкой. Правда, в раннишние времена я бросал рыбу на сковороду в чем была (она, рыба).

Из двух сковородок, перманентно (с момента отъезда жены) находящихся на плите, возьмите ту, которая предназначена для жарки рыбы (на второй жарится все то, что не рыба). Включите под ней огонь посильнее и налейте, не жалея, украинского нерафинированного подсолнечного масла, купленного в супермаркете «Волмарт». Когда масло начнет скворчать, бросайте туда махи-махи и постарайтесь не обжечься горячими масляными брызгами. Тут же хватайте пачку кошерной соли и слегка посыпьте рыбку, потом ее же посыпьте средиземноморской специей под названием «заатар». Это такой зеленый порошок, который можно купить в любом арабском или турецком магазинчике даже в Оклахоме. Ливанцы заявляют, что заатар придумали именно они, но на самом деле это высушенные и размолотые семена тимьяна с размолотыми же семенами конопли, старинный русский рецепт.

Сверху полейте обильно соком половины лимона. Вся эта операция должна занять несколько секунд. Теперь быстро поверните рыбку на другую сторону и повторите все вышеперечисленное. Остатки лимона можно бросить на сковородку, хуже не будет.

Теперь у вас есть пара минут, за которые нужно выскочить во двор, добежать до грядки и срезать веточку майорана и пару веточек пурпурного базилика.

Возвратясь на кухню, переверните махи-махи еще раз, можно сбрызнуть еще раз лимоном, и выключите газ. Немедленно посыпьте рыбку листочками майорана, чтоб они слегка прожарились тоже.

Весь процесс жарки должен занимать минут пять или шесть. Подавать с неформальным салатом из помидоров и базилика и запивать светлым бельгийским пивом с непроизносимым названием или охлажденным белым вином.

И главное – объяснить собаке, что рыбка предназначена вам, а не ей.

Яблоки, запеченные с чесноком и розмарином

Покупается мешок (кулечек) небольших яблок, лучше зеленых, но можно и красных. Яблоки режутся на четвертинки, сердцевина с косточками вырезается и предлагается собаке, следящей за процессом, а шкурка остается на месте. Головка чеснока разделяется на дольки и очищается от шелухи. Чеснок смешивается с яблоками в равной пропорции и обильно посыпается розмарином.

Получившаяся смесь закладывается внутрь гуся. Лучше всего подстрелить гуся самому; по полной программе нужно при этом упасть в озеро вместе с ружьем и выливать потом воду из всех карманов и телефона, но можно ограничиться короткой программой и в озеро не падать. Более того, можно купить мороженого гуся в магазине, но тут автор снимает с себя всякую ответственность за результат.

Яблоки вместе с гусем укладываются в гусятницу, туда же добавляется мелкая картошка в шкурке, все это безобразие посыпается крупной солью, поливается текилой и устанавливается в духовку при температуре 370 градусов Фаренгейта часа на четыре. Время от времени гусятницу надо проверять и доливать в нее жидкость (белое вино или пиво).

Через четыре часа яблоки готовы. Приятного аппетита.

Книга сказок для взрослых

Век ICQ, конец 90-x

…Это были времена, когда разговаривать в реальном времени и показывать видео собеседников компьютеры еще не научились и люди с разных континентов переписывались друг с другом в разнообразных чатах…

Из новейшей истории Виртуального Мира

Придя со службы в восьмом часу вечера, умывшись и перекусив наскоро, Дон Жуан включил компьютер, набросил на плечи шкурку Чеширского Кота и осторожно по витым электронным лестницам стал спускаться в темные джунгли ICQ и Odigo. Виртуальный мир, соединенный мириадами кабелей с миром реальным, уже кипел на полном огне, пузырился и бил в глаза тысячами ритмов на сотнях языков. Жгучие мысли и свежеохлажденные чувства переливались из одного мира в другой, и иногда становилось трудно определить свое местонахождение…

И вот, по прошествии четырех часов… где-то на другом конце мира – во Владивостоке или Торонто, а может быть, на седьмом этаже той же тель-авивской многоэтажки… царь Соломон сидел под кипарисом, уже справившись с индейкой, и мирно похрапывал под двести семьдесят шестую серию «Рабыни Изауры». У ног его, как воплощенный миф, приросла к клавиатуре домашнего компьютера Суламифь; она молниеносно стучала по клавишам и в изысканных сложноподчиненных предложениях медленно и тщательно продвигалась розовеньким кончиком единственного в мире язычка по впадинам и выпуклостям донжуанового пениса.

Согласно последнему, двадцатисекундной давности, сообщению от Дона Жуана, пенис уже развернул плечи на манер королевского гвардейца, приобрел благородный лиловатый оттенок и был готов уподобиться Бахчисарайскому фонтану («фонтан любви, фонтан живой») как только, так сразу.

В реальном же мире в это время Дон Жуан, одетый в любимый халат бордового, слегка потертого бархата, сидел у себя в кабинете, грызя ломтик копченого желтого полосатика и допивая вторую бутылку пива Blue Moon; на мониторе его компьютера были открыты четыре окна ICQ и Odigo.

В первых двух происходил сеанс синхронного художественного секса на английском языке, и Дон Жуан перебегал от одного к другому, стараясь не потерять темпа и не перепутать стадии процесса и имена участниц забега.

Виртуальный секс не возбуждал Дон Жуана, но тренировал живость реакции, богатство лексикона и гибкость ассоциаций.

Конечно, вначале пришлось поработать со специальной литературой, проштудировать «Тропик Рака» и даже мысленно законспектировать эту в высшей степени познавательную книгу, но в результате очень скоро поступательно-вращательное введение – на всех доступных языках – слегка пульсирующего члена, эластично-твердого, как полицейская дубинка, и приятно толстенького, как аэрозольный баллончик с освежителем воздуха фирмы «Джонсон и Джонсон», в скупо освещенный тоннель влагалища уже не представляло собой лингвистических сложностей, а, наоборот, с первых восьми сантиметров начинало вызывать легкие судороги оргазма в тазовых мышцах партнерши по переписке, сидящей где-то на острове Ямайка под легким бризом на веранде отеля, с лэптопом на коричневых коленках.

B третьем окне шел непринужденный треп с девочкой из армянской глубинки, сбежавшей от семьи учиться на кинорежиссера в Англию.

До самого киноискусства дело пока не дошло, она все еще мыла посуду в пабе в Челси, но впечатления от ночной жизни Лондона булькали, переливались через край и растекались по ICQ во все концы света. С головой, чувством юмора, британским сленгом и русской грамматикой у нее все было в порядке. Кроме того, она ухитрилась сохранить приверженность к некоторым элементам армянского домостроя, что очень развлекало Дон Жуана. Он уже подумывал, что давненько не бывал в Туманном Альбионе и хорошо бы выкроить недельку… Впрочем, эти мысли были совершенно платонические.

Девочка разнообразила категорию интеллектуального общения, до знакомства с ней заселенную исключительно виртуальными скандинавками.

Скандинавки, обе – плотные брюнетки, жили в небольших городках с непроизносимыми названиями, преподавали умные науки в местных университетах, пили пиво «Карлсберг» с утра, бехеровку на ланч и шестидесятиградусный ликер «Джаггермейстер» после работы; в их жилах эритроциты и лейкоциты плавали в смеси алкоголя и крепчайшего турецкого кофе (в соотношении один к пяти); при этом все они были очень озабочены собственным здоровьем и поэтому курили не вредный табак, а исключительно полезную марихуану и пополняли запасы серотонина путем традиционного секса с хорошими рок-музыкантами – образ жизни, совершенно отличный от образа жизни самого Дон Жуана, у которого единственная в жизни попытка попробовать бехеровку кончилась приступом аппендицита, а с музыкантами он так и не решился.

Если верить присланным фотографиям, дамы были покрыты художественными татуировками с ног до головы и носили серьги во всех точках, предписанных Аюрведой. При этом они владели в совершенстве восточной и западной философией (включая марксистскую), знали досконально новости изобразительного искусства и современной серьезной музыки, не говоря уже про джаз и кино, и Дон Жуана спасали только навыки словесного фехтования, державшие его всегда на одно туше впереди собеседника; но все равно приходилось напрягать всю свою нащипанную на этапах эвакуации эрудицию, а зачастую лихорадочно лезть за словом в карман ближнего своего, то бишь в Британскую энциклопедию, чтобы удержаться в седле при такой бешеной скачке.

Но самым удивительным было то обстоятельство, что даже при общении на неродном для обеих сторон английском Дон Жуана не покидало ощущение, что он говорит с людьми, с которыми в юности вместе учился в университете, читал того же Оруэлла, слушал вместе «Пинк Флойд» и пил вино «Кямширин» в одних и тех же компаниях… Объяснение этому феномену Дон Жуан так и не нашел, как и тому печальному обстоятельству, что упомянутое чувство так и не пришло при общении с русскоязычными партнершами…

В четвертом окне Дон Жуан, вооруженный лексиконом, заимствованным у собственной дочери, и приняв образ длинноногой брюнетки Мариэтты (черная кожаная мини-юбка и черный же топ, приоткрывающий маленькую розу, вытатуированную в области левой лопатки) с соответствующим аватаром, отбивался (отбивалась) от юного программиста, выросшего в Черновцах и теперь дорабатывающего последний час рабочего дня в какой-то тель-авивской фирме.

Метод Гарун аль-Рашида был применен для лучшего понимания вероятного противника. Дон Жуан пытался поставить себя на место дамы, открытой для встреч с элегантным и остроумным джентльменом – но пока что без особого успеха. В сорока восьми встречах из сорока девяти мимолетные одиговские знакомцы требовали от Мариэтты немедленного секса в особо извращенной форме, а Дон Жуану так хотелось поговорить…

С программистом получалось не слишком интересно… Тот был совершенно очарован, бил копытом и с большим количеством орфографических ошибок требовал немедленного свидания в реале на ночной тель-авивской набережной под пальмами, но Дон Жуану уже начинало становиться скучно, он лениво взвешивал, не продемонстрировать ли поклоннику свой звериный оскал, но вообще надо было закругляться, так как время уже позднее, два ночи, а завтра с утра в должность…

На следующий вечер, придя со службы и перекусив на скорую руку, Дон Жуан включил компьютер, поправил начавшую было сползать с правого плеча шкурку Чеширского Кота и начал осторожно спускаться…

Золушка (модель 2010)

Действие происходит в наши дни в центральноамериканской стране с правильной пропорцией экзотики и цивилизованности – 7:4.

Почти все персонажи – наши русскоязычные люди, рассеявшиеся по американским просторам.

Главный герой, или скорее полномочный представитель автора – Дон Кихот (коротко ДК). Дон Кихотом он был прозван друзьями по результатам теста Майерс – Бриггс, и прозвище прижилось. Он действительно имел привычку ввязываться в безнадежные битвы и впадать в безнадежные любови, но с возрастом, годам к пятидесяти, научился избегать и того и другого.

ДК по иронии судьбы занимается компьютерным обеспечением ветряных электростанций и работает в таком режиме, что может себе позволить провести часть промозглого декабря и января не дома где-то около Больших озер, а на берегу теплого океана, в раскрашенном в красный и желтый цвета маленьком отеле с увитой бугенвиллеей верандой, на отшибе от гранд-курортов. И никаких ветряков.

Дон Кихот бегает по утрам вдоль кромки воды, плавает, ловит рыбу, соблюдает сиесту и по вечерам читает хорошие детективы, смотрит дурацкие боевики или пьет пиво в уличных барах небольшого приморского городка под живую музыку. Он в состоянии поддержать случайную беседу со случайным знакомым, но, в общем, прекрасно чувствует себя в полном одиночестве.

В один прекрасный день перед Новым годом в гостинице появляются две дамы. Им где-то тридцать пять плюс (что бы это ни значило). Старшая, и явно лидер, – очень симпатичная Ведьма, миниатюрная (когда-то) жовиальная брюнетка с рвущимися на свободу из скудной летней одежды округлостями, с короткой, под мальчика, стрижкой; младшая – Белоснежка, классическая русская красавица с русой косой, голубыми глазами, высокая и стройная, но словно плывущая в каком-то полусне, укрытая невидимым ледяным саркофагом.

Ведьма счастливо живет в режиме благодатной автономии со своим очередным немужем, Белоснежка находится в долгой безрадостной связи с хорошим человеком, но… Они обе умницы, интеллектуалки, профессора неточных наук в небольших захолустных университетах.

Девушки быстро знакомятся с Дон Кихотом за вечерними маргаритами и приходят к выводу, что он вполне ex notres, из наших то есть. Ненавязчивый, староват, но в терпимых пределах, с чувством юмора и драйвом все в порядке, брюха нет, и прямо сейчас совершенно не занят. Дон Кихоту девушки тоже приятны.

Девушкам скучно, их мужики прилетят дня через три-четыре, и они хотят мотануться на это время в городок на берегу противоположного океана, часах в шести езды, где есть фантастический пляж, и там якобы происходят знаменитые новогодние фестивали. Но они никогда в таких местах не были и слегка побаиваются ехать одни из-за наркомафии, мачо, полиции и других опасных зверей.

На следующий день, посовещавшись, девушки предлагают главному герою присоединиться к ним. Предложение и последующая дискуссия идут в форме полушутливой, чтобы в случае чего каждая из договаривающихся сторон могла отыграть назад без потери лица.

– На каких условиях? – спрашивает ДК.

– Старым способом, койка и харчи, – отвечает Ведьма.

– Насчет койки попрошу подробнее.

– От каждого по способностям, каждому по потребностям…

– Аллилуйя! – говорит ДК и сразу становится похож на очень довольного кота.

– Ну ничего себе старичок, – одобрительно замечает Ведьма, а Белоснежка делает вид, что этот низкопробный дискурс к ней не относится.

Тут же после ланча Ведьма утаскивает ДК к себе в номер обговорить технические детали и заодно проверить психологическую совместимость, все же три дня вместе будут…

Вернувшись к Белоснежке, она сообщает, что результаты ходовых испытаний самые обнадеживающие, даже обошлось без обычных заклинаний.

Для ДК ситуация не вполне обычная, но крайне лестная, поэтому соглашение заключено легко, и наутро они берут машину и едут поперек страны на запад.

По дороге Ведьма тиранит Белоснежку, определенно не в первый раз, насчет личной жизни… «Давно пора послать твоего тоскливого мудака…» – «Но он очень хороший…» – «Эх, не превратила я его в свое время в крысу…» – «А я привыкла… Потом, уже жизнь все равно прошла…»

ДК ведет машину, смотрит на дорогу и время от времени издает звуки, означающие вежливое внимание к беседе, согласие с обеими сторонами и полное невмешательство в столь деликатные материи.

Они прибывают к месту назначения без приключений и снимают все же не одну, а две хижины, стоящие рядом у кромки воды. Ротация коек будет происходить по мере надобности.

Там действительно сказочный пляж, населенный красочной толпой – от седых бывших хиппи до татуированных тинейджеров, тела прикрыты с разной степенью наготы, и народ пребывает под влиянием тех или иных психотропных веществ… Вокруг – сказочные джунгли, где действительно живет много диких обезьян.

Ведьма наслаждается мужским обществом, Белоснежка носит закрытый купальник и читает книгу. Поскольку Дон Кихот на нее откровенно не бросается и строго придерживается интеллектуальных тем, она начинает чувствовать себя с ним в безопасности.

Ближе к ночи ДК и Белоснежка оказываются на смежных топчанах у входа в хижину, пьют какие-то самодельные коктейли вполне платонически. Они треплются о том о сем, о книгах, прочитанных когда-то, о пройденных университетах, потом разговор переходит на прошлую жизнь, бывших партнеров…

Как-то незаметно в качестве иллюстрации к рассказу о том периоде своей жизни, когда он пытался понять, плейбой он или нет, ДК начинает исследовать Белоснежку… мочку уха… шею… впадину между ключицами… В какой-то момент по телу Белоснежки проходит судорога, она отпускает тормоза, и между ними происходит взаимоприятный секс. Потом они продолжают трепаться, пока постепенно не засыпают.

К утру ледяной саркофаг, покрывающий Белоснежку, дает трещину. Она выходит из хижины топлесс, уверенная в себе и независимая, сосцы ее – юные серны, и груди как две виноградные кисти… Вокруг нее немедленно образуется рой виляющих хвостами и высунувших язык от восхищения мужиков, которых она с грацией королевы держит на подобающей дистанции. Ведьма и Дон Кихот с одобрением (а ДК еще и с чувством законной гордости за квалифицированно проведенную работу) наблюдают за этой метаморфозой.

Новогодний вечер. Обитатели пляжа пляшут и всячески бузят вокруг араукарии, отслужившей уже не одно Рождество, а наши персонажи лежат в шезлонгах с холодными напитками в руках лицом к прибою и лениво обсуждают дальнейшие терапевтические вмешательства по приведению Белоснежки в человеческую форму.

Ведьма настаивает, что в качестве следующего шага Белоснежке следует незамедлительно трахнуться с теми вот двумя оливковыми латинскими мальчиками. Белоснежка лениво интересуется, так ли уж необходимо сразу с двумя или можно по очереди с тем же целительным результатом. Дон Кихот воздерживается от комментариев. Его вполне устраивает положение старшего друга, и ничего в своей жизни он менять не собирается.

Тут раздаются звуки матчиша[5], позади хижины останавливается открытый винтажный «корвет», из него вылезает Принц. Принц, вообще-то, собирался идти куда-то еще, но его взгляд падает на Белоснежку, он резко меняет курс и просит разрешения присоединиться к нашим героям.

На нем треугольная шляпа (оставшаяся с недавнего Хеллоуина), белая льняная рубашка и некогда голубые джинсы, чистые, но давно прошедшие свой период полураспада. У него седая косичка и бронзовый загар, он высок, аристократичен и подтянут, как лейб-гвардии полковник. Следом из «корвета» выскакивает очень благовоспитанный ротвейлер и занимает позицию у ноги хозяина. В руках у Принца запотевшая бутылка шампанского.

Принца на самом деле зовут Джон, он родом из самой штатовской тмутаракани, чуть ли не из Айовы, но при этом окончил элитный Массачусетский технологический институт и объездил весь свет. Он инженер-механик, изобретший что-то очень полезное для нефтяной промышленности и успешно продавший свой стартап, что позволяет ему теперь иметь замок в этой центральноамериканской стране, ездить на музейном «корвете», платить бешеные алименты бывшей жене, носить повсюду дырявые джинсы и предаваться разным другим излишествам.

Он присоединяется к нашим героям. Ведьме сразу понятно, что Принц запал на ее подругу; происходит рокировка, в результате которой ДК оказывается рядом с Ведьмой, а Белоснежка выпихивается поближе к Принцу.

Ротвейлер устраивается на песке. «Дракон, вылитый дракон ваш песик», – комментирует Ведьма. «А его так и зовут», – отвечает Принц. Дракон поводит ухом.

Они пьют и беседуют на всякие необязывающие темы, включая прелести океанской рыбалки (у Принца своя небольшая яхта), последнюю постановку в Метрополитен-опера (у Принца туда абонемент) и детали боевой подготовки американской морской пехоты (в которой Принц по глупости провел несколько лет в молодости). Дамы в восхищении, Дон Кихот превращается в Санчо Пансу и всячески подыгрывает Принцу.

Потом Принц предлагает всей компании съездить в близлежащий городок, где новогодние концерты и карнавальные шествия будут продолжаться всю ночь.

Новогодние празднества действительно очень яркие и шумные, и довольно быстро утомленные Ведьма и Дон Кихот обращаются в летучих мышей и линяют обратно на пляж, а Принц и Белоснежка их отсутствия не замечают и остаются в городе.

Белоснежка возвращается под утро хмельная и счастливая, в руках порванная босоножка, вторая утратилась неизвестно где…

Ведьма просыпается, чтобы выспросить про интимные подробности.

– Бродили, танцевали, пили…

– А дальше?

– А дальше привез он меня сюда…

– И что, всё?

– Всё вроде. Ему уезжать по делам в Штаты надо…

– А телефон, имейл, Фейсбук, Инстаграм?..

– Не знаю, не взяла… да и зачем? Это не про мою жизнь.

Тут Ведьма хрюкает от возмущения и падает спать обратно.

Днем Дон Кихот приезжает в городок закупить кое-какие припасы и натыкается на Принца. Они друг другу вполне симпатичны, выпивают по бокалу зеленого вина с пузырьками, Принц передает привет дамам и вежливо осведомляется про их планы, ДК сообщает, что они вечером собираются уехать обратно в отель на Восточное побережье. Дон Кихот и Принц договариваются съездить на рыбалку вместе когда-нибудь в неопределенном будущем, обмениваются координатами и расстаются, очевидно, навсегда.

К вечеру наша компания отбывает со сказочного пляжа, чтобы успеть в отель до прилета девушкиных партнеров, и по дороге настроение Белоснежки падает постепенно до нуля по Фаренгейту.

Тем временем Принц доезжает до своей скромной гасиенды, начинает собираться к полету в Штаты, и тут Дракон приносит ему отрытую из кучи хлама на дне «корвета» женскую босоножку. «Good boy!» – говорит ему Принц.

Наутро – завтрак на веранде отеля. Дон Кихот сидит с лэптопом за угловым столиком и боковым зрением наблюдает за девушками, к которым между тем из заснеженного далека прилетели их мужики.

Ведьма воркует со своим таким же округлым и жизнерадостным ведьмаком.

Бойфренд Белоснежки, высокий молодой человек, косая сажень в плечах, очевидно, был задуман как Витязь, но в процессе сборки произошла какая-то ошибка, и у него внушительные бицепсы скомбинировались с лицом человека, которого в детстве кормили рыбьим жиром, и на лице с тех пор застыло выражение недоверия к злобной судьбе… На нем пиджак тигровой раскраски не по сезону.

Витязь выговаривает Белоснежке за то, что отель занюханный, и на завтрак нет круассанов, и не звонила ему ежедневно… Нудит… нудит… нудит… нудит… Дон Кихот начинает удивляться, как такой большой крепкий мужик может так нудить.

Белоснежка холодна, но она определенно не в полусне. У нее взгляд человека, который уже бесповоротно решился прыгнуть с парашютом и в последние секунды перед прыжком пытается вспомнить, не забыл ли он спустить воду в унитазе. ДК поеживается и думает: «Опаньки… Что-то сейчас будет». И отодвигается подальше в угол на случай, если пойдут клочки по закоулочкам.

Белоснежка встает и совершенно случайно опрокидывает миску овсянки Витязю на тигровую шкуру, но извиняться и вытирать не торопится. Все присутствующие перестают жевать, но не успевают они отреагировать вслух, как звучит матчиш и к отелю подруливает «корвет».

Принц поднимается на веранду, весь в белом – седая косичка, рубашка, дряхлые джинсы. У него в руках найденная босоножка. Вместе с ним приходит вежливый Дракон и ложится на пол веранды так, чтобы держать всех присутствующих в секторе обстрела.

Белоснежка немедленно расцветает, но спохватывается. Она грациозно принимает босоножку и говорит Принцу: «О, огромное спасибо, Джон! Но, к сожалению, пара к ней порвалась, пришлось выбросить. Не подбросите ли вы меня в обувной магазин?»

У Витязя челюсть падает на стол, он судорожно пытается решить, не следует ли ему что-нибудь сказать или сделать, но очень трудно совершить что-либо героическое, когда ты весь в овсянке.

Принц мгновенно обращается в неуклюжего провинциала из Айовы, в силу своей толстокожести не понимающего пикантности ситуации. Он предлагает Белоснежке руку и уводит с собой.

Витязь пытается наконец встать, но Дракон меряет его тяжелым неодобрительным взглядом, в пасти полыхает сдерживаемое пламя. Витязь плюхается обратно на стул.

На следующее утро веранда пуста. Попутчицы Дон Кихота и их мужики разъехались.

ДК пьет утренний кофе и читает новости на лэптопе в полном одиночестве.

«Унылая пора, очей очарованье…» Остаются еще две недели отпуска.

Очерк мифофизики

Жили-были профессор Булик и профессор Цверофф. Они были очень похожи друг на друга, за исключением того, что профессор Булик был очень сладкий, а профессор Цверофф – нет. Объяснялась эта разница тем, что в Булика в процессе изготовления залили патоку, а на Цвероффа пожмотились.

Пока у профессоров в штанах была косая, но твердая в состоянии возбуждения сажень, они занимались наукой Физикой.

С течением времени твердая сажень из штанов напрочь исчезла и профессора занялись наукой Мифофизикой и наукой Козлогонией.

Наука Мифофизика – это та же Физика, но с основополагающим концептом всеблагого Абсолюта, регулирующего все процессы во Вселенной с позиций Абсолютной Нравственности, а основным инструментом для непознания Непознаваемого служит Вера.

Наука Козлогония изучает возникновение Козлов и законы их вращения по орбитам и взаимодействия друг с другом и с Антикозлами. Специалистов по Козлогонии называют козлогонистами.

Тем временем Время продолжало идти от прошлого к будущему, и у профессора Булика и у профессора Цвероффа исчезли твердые элементы не только из штанов, но и из всех прочих мест тоже, и профессора занялись спасением человечества от Злоумия, Скудоумия и какого-либо Умия вообще.

По утрам, после зарядки по системе Мюллера и легкого завтрака, у профессоров начинался приступ столпняка.

Они брали зонтики и лэптопы и шли на Столпное поле.

Там профессор Булик забирался на мраморный столп и начинал обличать Разум, Науку, Просвещение и прочие ужасные бичи человечества, а профессор Цверофф стоял внизу с березовым веником наперевес и отгонял собак и матерьялистов, которые так и норовили пописать на столп, несмотря на висевшую на видном месте табличку с надписью: «Собакам и матерьялистам вход воспрещен».

Потом профессор Цверофф забирался на столп тоже и в свою очередь обличал Гомократию и Корректный Политфеминизм, а профессор Булик рукоплескал ему снизу и ронял сладкие слезы умиления.

По всему Столпному полю были понатыканы мраморные столпы с козлогонистами и мифофизиками. На ближайшем столпе стоял известный козлогонист Шмокинс, но ни он, ни остальные обитатели столпов не имели никакого шанса правильно гонять Козлов или изрекать правильные истины, потому что абсолютное право на абсолютную истину было даровано Абсолютом только профессору Булику и профессору Цвероффу.

В углу поля находился Зоопарк. Его украшением были Тролль Максвелла и Кит Шредингера.

Тролль Максвелла тряс решетку с криком: «Колбаса! Колбаса! Позор Христофору Колумбу!» и бил себя в волосатую грудь с армянским акцентом, а Кит Шредингера одновременно лакал кальвадос в углу клетки и нырял в Баренцево море, но не переставал жаловаться на раздвоение личности и угрожал записаться на марафон к Ройтману, если Шредингер не сделает что-нибудь прямо сейчас.

После праведных усилий по спасению человечества наши профессора ужинали в итальянском ресторанчике, а потом шли в оперу с чувством выполненного долга. Ах, что может быть лучше Доницетти…

Ночью им снился Карл Маркс, обивающий своей твердой саженью груши с Древа Познания, и они просыпались в холодном поту.

Баллада о голубой кобыле в стиле кантри

Далеко на юге, на бедном ранчо среди зарослей серебристой агавы и цветущих кактусов жил-был Ковбой Джо. Он был мужик простой и надежный, как револьвер системы Кольта, сильный и добрый, но очень робкий.

Впрочем, робость его вылезала наружу не тогда, когда он на узкой дорожке сталкивался с медведем, или с горным львом, или с ватагой мексиканских бандитов, а только в присутствии Красотки Мэри. Тогда он лишался дара речи и по всем, абсолютно всем членам его большого мускулистого тела разливалось непонятное оцепенение.

Красотка Мэри жила-была на соседнем ранчо, в каких-то ста милях от Ковбоя Джо.

Она была королевой красоты в масштабе пяти соседних графств, скакала на диких мустангах и могла набросить лассо на молодого бычка и повязать его по рукам и ногам за одну минуту, говорила на шести языках, включая мандарин и язык индейцев навахо, и вдобавок была полным профессором искусствоведческих наук (со специализацией по искусству Китая позднего периода династии Цзинь). Короче, это была еще та штучка, и она, конечно, смотрела сквозь всяких ковбоев, как вошь сквозь поток легких частиц из протонного ускорителя.

По крайней мере, так думал Ковбой Джо и очень мучился. У него даже начались поллюции еженощно, и ему приходилось менять исподние портки почти каждую неделю.

В конце концов Джо решил поехать к Психотерапевту в Большой Город.

Большой Город находился совсем близко, в трехстах милях. Официально он назывался Скажи-Правду-а-то-Будет-Хуже, но этим названием почему-то никто не пользовался. В городе была одна улица, называвшаяся Главной улицей, и одна площадь, называвшаяся по-испански Площадью – Плазой. Население города составляли Судья, Шериф, Доктор, Психотерапевт и Гробовщик с чадами, рабами и домочадцами. Кроме того, там было довольно уже большое христианско-басурманское кладбище, куда неизбежно попадали все путешественники, задержавшиеся больше чем следует в Большом Городе.

Ковбой Джо доехал до Большого Города, привязал кобылу к виселице на Плазе и зашел к Психотерапевту.

В приемной Психотерапевта на столе сидел попугай марабу и кричал: «Пиастры! Пиастры!» В прошлой жизни Психотерапевт был пиратом, но потом ему надоел карибский климат и он переквалифицировался.

Сам Психотерапевт лежал на своем психоаналитическом диване под большой звездой Давида на стене и ел баранью ногу, запеченную в сметане. Справа от него на полу лежал заряженный винчестер на случай осложнений групповой психотерапии. Судя по количеству пулевых пробоин в стене, осложнения случались довольно часто.

Психотерапевт спросил: «Ну, шо надо?» – и Ковбой Джо изложил ему свою проблему.

Психотерапевт с сожалением швырнул обглоданную кость в окно, подумал минут двенадцать над этой уникальной ситуацией (а может, просто прислушивался к продвижению бараньей ноги по своему пищеварительному тракту) и сказал:

– Элементарно, дорогой Ковбой Джо! Раскрась свою кобылу в голубой цвет – банка с краской в приемной, – поезжай к Красотке Мэри и встань под ее окном. Красотка Мэри откроет окно, удивится и спросит: «What a fuck?! Почему у тебя кобыла такая голубая? Ты что, гей?» А ты ей скажи: «Нет, Мэри, я не гей. Давай трахнемся!» Должно сработать. А если нет – приезжай опять сюда, что-нибудь придумаем. Положи гонорар в ту жестянку с патронами.

Сказано – сделано.

Выкрасил Ковбой Джо свою кобылу в голубой цвет, доехал до Красотки Мэри и терпеливо встал под ее окнами.

На третий день Красотка Мэри оторвалась от интернета, взглянула в окно и закричала: «Джо!!! Где тебя носило? Скорее поднимайся наверх и давай трахнемся!»

…Когда они уже больше не могли и просто лежали рядышком на шкуре бизона, Красотка Мэри потянулась и сказала:

– Да, кстати, Джо, когда будешь в Большом Городе в следующий раз, не забудь пристрелить Психотерапевта. Смотри, что он с бедной кобылой сделал!

Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда в XXI веке

Неделя у доктора Джекилла вышла какая-то особенно плохая.

Белые и черные бездомные наркоманы, гордые своими правами, третировали его как хотели, не отрываясь даже от своих телевизоров и телефонов, когда он приходил с ежедневным обходом.

Вполне интеллигентные люди спрашивали, на основании чего он решил, что девяностолетнему очень больному человеку нельзя сделать операцию по удалению всего толстого кишечника? И он на протяжении сорока минут терпеливо объяснял, что отрезать кишку и сшить то, что осталось, конец в конец, можно, но вот дожить потом до выписки из больницы уже не получится. И что трудно принимать какие-либо решения согласно анализам, которые по четным дням показывают улучшение, а по нечетным ухудшение. И что заключение компьютерной томографии на полутора страницах переводится на человеческий язык всего двумя словами: «Плохи дела». И что человеку необязательно умирать нанизанным на десяток трубок во всех частях тела, есть и другие варианты.

Интеллигентные люди бились в тенетах своей информированной ответственности не в силах принять никакого решения, и доктор Джекилл бился и кровоточил вместе с ними. И так шесть дней подряд, причем каждый день дискуссия начиналась с одного и того же места. А больной никак не умирал.

Остальные пациенты тоже выздоравливать отказывались.

Начальство присылало ему электронные письма с требованиями по дальнейшему улучшению имиджа и финансовой стабильности, он привычно их игнорировал, но появилось ощущение, что это ему вот-вот аукнется.

К концу недели ночью доктору Джекиллу приключился сон…

Он спускался по дороге среди выжженных солнцем песчаных холмов к маленькому городку, застроенному охряными хрущевскими пятиэтажками. По городку бегали полуголые кошки. С каждой из них было содрано полшкуры, что не мешало им бодро бегать, хотя и было понятно, что скоро они все умрут, потому что так жить нельзя.

На детской площадке между домами сидели и свежевали живых кошек двое. Один был огромный амбал пещерного вида, но главным был его напарник, маленький вертлявый идиот с текущей изо рта слюной, который, однако, все понимал и умело действовал ножом. Вокруг стояли и наблюдали стайки счастливых детей, а взрослые шли мимо по своим делам как ни в чем не бывало.

Инстинкт самосохранения не покидал доктора Джекилла даже во сне; он четко осознал, что если сказать что-то этой парочке, то его в лучшем случае засмеют, а в худшем забьют ногами…

И тут он проснулся от ужаса и бессилия. До подъема оставался еще час, и надо было попытаться заснуть опять, но увидеть на сей раз что-нибудь приятное, например женщин в цветастых платьях с открытой спиной под ласковым карибским солнцем…

…Теперь он шел к тому же городку, но уже была непроглядная ночь, и он поднимался от реки через луг, заросший тростниками. Он был уже не доктор Джекилл, а мистер Хайд.

Две жизни назад Хайд был большим пятнистым камышовым котом; теперь его разжаловали в человека, но по-прежнему каждый запах и каждый шорох были знакомы и шаги оставались бесшумны. Все, абсолютно все окна в городке были темны, но та парочка еще сидела на пустынной детской площадке под фонарем.

В руках у мистера Хайда оказался автоматический карабин М4, и он положил амбала еще издалека первым же выстрелом в мохнатую переносицу. Маленький идиот получил пулю в бедро и теперь извивался по песку. Не торопясь, прикладом Хайд перебил идиоту оба предплечья; зрение на какую-то секунду переключилось на рентген, и стали отчетливо видны сломанные, как сухие хворостинки, кости в обеих руках. Идиот визжал истошно, но свет так и не зажегся ни в одном окне, и никто не вышел на улицу. Следовало еще раздробить кисти рук, но вдруг начало светать, и пора было уходить, уходить… уходить…

Мистер Хайд проснулся с мерзким привкусом во рту, привкусом не доведенного до конца дела, поплелся в душ, и только там на четвертой минуте под горячими струями окончательно превратился в доктора Джекилла. Надо было ехать на работу, до конца рабочей недели оставалось двенадцать часов сорок шесть минут.

Рукопись, найденная в ящике стола

…Через неделю после объявления ржевским городским судом приговора по делу И. Х. в рыбный ресторанчик на набережной Яффо вошли и сели под ласковым прибрежным ветерком рав Мордехай М. и его старинный друг Йоселе. Когда-то, много лет назад, они перебежками, прикрывая друг друга, продвигались по улицам Бейрута под огнем из калашниковых изо всех окон и потом тряслись в отчаянно вонявшем козлом алюминиевом бронетранспортере… С тех пор Мордехай отрастил могучую бороду и не менее могучее брюхо, продвинулся довольно высоко в хасидской иерархии, но не утратил былой жовиальности.

Йоселе остался таким же поджарым, хотя и утратил большую часть былой роскошной шевелюры. Он занимался какой-то, очевидно, бумажной работой в незаметном учреждении, на дверях коего мелкими буквами было написано: «Канцелярия главы правительства». Работа была отчаянно скучная, поскольку Йоселе никогда никому о ней не рассказывал, и даже его жена не знала, чем, собственно, он занимается.

Ресторан был сомнительной кошерности, но Йоселе принципиально не ходил в суперкошерные заведения, а рав Мордехай прекрасно помнил старинное хасидское изречение о том, что даже самый святой праведник в течение жизни съедает хотя бы маленького поросеночка…

«…Так вот, с головой у него, конечно, не очень в порядке, но он наш, наш человек…» – заключил рав Мордехай, расправляясь с остатками жареного мушта[6]. Йоселе ничего не ответил, наверно потому, что в этот момент допивал свое пиво, но по слегка отстранившемуся взору было понятно, что жетон благополучно упал в соответствующую прорезь и где-то там, за старомодными роговыми очками, колесики арифмометра пришли в безошибочное движение…

Полгода спустя в колонии строгого режима, расположенной в городе Н. Тверской губернии, случилось чрезвычайное происшествие. Перед самой вечерней поверкой на здание тюремной канцелярии с библиотекой упал метеорит и вызвал небольшой, но просто идеальный пожар: все здание выгорело дотла. На перекличке недосчитались заключенного И. Х., незадолго до того за ученость и примерное поведение назначенного библиотекарем с привилегией сидеть в библиотеке допоздна. Тело его на пожарище так и не было обнаружено, но начальник колонии решил не огорчать и так расстроенное руководство такими мелочами.

Четвертый секретарь израильского посольства в Москве лично убедился в том, что огромный сундук с диппочтой благополучно загрузили в чрево самолета «Эль-Аль», и, осторожно неся спину, вконец поврежденную сумасшедшей скачкой по тверским проселкам, направился к машине…

Еще только один год здесь, а потом перевод в какое-нибудь спокойное место с мягким климатом… Куда-нибудь в Колумбию.

Книга фраз и миниатюр

* * *

У врачей, не сбежавших вовремя в какой-нибудь немедицинский бизнес, постепенно отмирает фантазия. За ненадобностью.

* * *

Не далее как вчера я написал российскому интеллигенту, что он антисемит. И он не дал мне в морду. Даже виртуально. До чего дошло падение нравов!

* * *

…Это бывшие художники, возвышенные из относительного ничтожества в тот момент, когда запасы адреналина и тестостерона, необходимые для творчества или хотя бы шалопайства, иссякли, и в ответ на мобилизационное предписание Аполлона, призывающее их к священной жертве, им уже предъявить совсем нечего, кроме поникшего органа творчества.

* * *

Процесс старения имеет одно неоспоримое преимущество – с моим возрастом категория молодых женщин становится все шире и шире.

* * *

О реализме в искусстве: «Коллеги, вы в самом деле хотите, чтобы я еще раз увидел действительность, теперь уже за свои деньги?»

* * *

Ротонда на карибском курорте для совершения бракосочетаний. Туда ведет только одна довольно узкая дорожка, и со всех сторон – ров с водой, замаскированный под экзотический бассейн с лилиями и аллигаторами. Поздно, значит, поздно…

* * *

Память работает как центрифуга – она отжимает и выбрасывает пустые вечера, унылые уик-энды и бесцельно прожитые годы, и остается концентрат счастливого детства, кипучей молодости и плодотворной зрелости.

* * *

Число детей, зверей и гостей в доме достигло такого уровня, что для того, чтобы побыть наедине с женой, приходилось уезжать в мотель, снимать комнату на вечер и регистрироваться под чужим именем.

* * *

Саня (три с половиной года): «Когда я была большая, я любила папино пиво».

Бывают же причуды памяти…

* * *

Медицина – дело мутное. И только поэтому мне до сих пор платят зарплату, а не заменили меня на дрессированный арифмометр.

* * *

Я, наверно, происхожу не от обезьяны, как все приличные люди, а от белки.

Собираясь погулять по Нью-Йорку, поехать на два дня с палаткой на озеро, переехать на жительство в другую страну, я лихорадочно рассовываю деньги, документы (в бесчисленных копиях), батарейки, солонки, носовые платки по разным карманам, кошелькам, сумкам и чемоданам. На всякий пожарный, медицинский и геополитический случай.

И нахожу это все не тогда, когда надо (то, что на самом деле оказалось надо, я благополучно забыл дома), а лет через пять при ремонте жилища, переезде в очередную страну или при какой-нибудь еще катастрофе глобального масштаба.

Так вот, доктор, это следует лечить или пройдет само?

* * *

Впервые песнопения шакалов я услышал недалеко от ливанской границы и был совершенно уверен, что население ближайшей деревни оплакивает уход дорогого человека, но тут мимо меня в направлении от источника горестных звуков рысцой проскакали кибуцные коровы, до того мирно пасшиеся в негустых зарослях кустарникового дуба, и случившиеся рядом лесники открыли мне истину.

* * *

Я человек, ушибленный еврейским воспитанием, и, наверно, поэтому ребенок, прыгающий босиком по особо глубокой, холодной и грязной луже, а потом моющий в той же луже голову, не вызывает у меня никаких позывов употребить родительскую власть.

* * *

Есть страны, в которых государственная статистика генерирует не данные, а поздравления гордому народу и его мудрому руководству.

* * *

Если бы на этом свете вовсе не существовало докторов, и в особенности психиатров, то было бы прекрасно; по крайней мере, люди не так бы часто стреляли в ближних своих разрывными пулями и убивали бы их насмерть.

* * *

В целях борьбы с язвой либерализма все дома терпимости переименовываются в дома нетерпимости.

* * *

Стремление образованность показать относится к самым простительным из грехов.

* * *

Доводы разума бессильны, если людям доставляет удовольствие биться в истерике.

* * *

Если человек готов отдать жизнь за право антисемита публично отрицать Холокост – этот человек еврей.

* * *

Современная психология, будучи по-прежнему разновидностью шаманизма, перешла на эзотерический язык, чтобы отпугивать непосвященных.

* * *

Ружье и гуманизм висели рядышком на стене и терпеливо дожидались третьего акта.

* * *

Ничто так не стимулирует дискуссию, как подмена сущностей в процессе оной.

* * *

Урок марксизма. Как свобода, так и необходимость познали нас в особо жестокой форме практически одновременно.

* * *

Аскеза: последние тридцать пять лет пью чай из одного и того же хрустального стакана в серебряном подстаканнике с лебедями.

* * *

Чем отличается вражеский след от абсолютно черной кошки?

Тем, что для того, чтобы долго и упорно искать абсолютно черную кошку, непременно нужна абсолютно темная комната. А вражеский след можно искать и при свете экрана телевизора.

* * *

Проблема наркомании в русских народных сказках: «… а смерть Кощея на конце иглы…»

* * *

Если с гремучей змеей обращаться как с человеком, она, скорее всего, будет продолжать вести себя как гремучая змея.

Если с человеком обращаться как с гремучей змеей, то ситуация менее предсказуема, но высокие сапоги и крепкая длинная палка определенно не помешают.

* * *

Самым последним решением Палаты мер и весов стало утверждение новой единицы миролюбия. Теперь миролюбие будет измеряться в мегатоннах тротилового эквивалента.

* * *

В магазине спорттоваров на прилавке в соответствующем отделе стоит некая штуковина, больше всего напоминающая противотанковое ружье времен Второй мировой войны и, по-видимому, им и являющаяся.

В спальню она не влезет, но если установить ее у дома на крылечке так, чтобы было видно прохожим, то на табличках «Осторожно, злая собака!» и «Я не буду звать шерифа» можно вполне сэкономить.

* * *

Занимательная физика

Непредубежденный наблюдатель, следящий за событиями в некоторых странах, не может не прийти к заключению, что процесс озверения человека занимает гораздо меньше времени (t) и энергии (Е), чем процесс очеловечивания зверя. И единственное объяснение этому феномену лежит в законе гравитации. Падать легче, чем взбираться.

* * *

Греция потребовала репарации от Ирана за пограничный инцидент, приведшей к гибели трехсот греческих военнослужащих и их командира с позывными «Леонид».

* * *

Зарывание головы в песок обеспечивает достаточный уровень национальной гордости во всех оставшихся на поверхности частях тела.

* * *

Если вы уж совсем не в силах сопротивляться импульсу облагодетельствовать человечество, пожалуйста, наденьте бронежилет, примите таблетку Plan B (morning after)[7] и, самое главное, постарайтесь избегать жертв и разрушений сверх совершенно необходимых.

* * *

И вечный бой… никак не повзрослеет…

* * *

Неверие есть разновидность веры, а верой я обычно не страдаю.

* * *

Существование Божие было доказано столько раз подряд и с такой изощренностью и даже изыском, что последние мои сомнения в Его несуществовании развеялись как дым.

* * *

Фактов скопилось столько, что прозреть истину сквозь них стало совершенно невозможно.

* * *

Сегодня произошло знаменательное событие: впервые за двадцать лет я проспал и опоздал на работу. Есть ли это признак духовного усовершенствования?

* * *

Простительный грех членоугодия.

* * *

Что такое Америка? Это Нью-Йорк и Бостон на Восточном побережье, Лос-Анджелес и Сан-Франсиско – на Западном и Алабама посередине.

* * *

Глупость и невежество не есть необходимые компоненты исключительно религиозного сознания. Среди людей, исповедующих самый ортодоксальный атеизм, таки встречаются безграмотные недоумки.

* * *

Книга простояла на полке так долго, что описанное в ней недалекое будущее превратилось в удивительно достоверное недавнее прошлое.

* * *

Из местной тюрьмы привезли в приемник слегка белогорячечного джентльмена. Он уже успел сурово обличить весь попавшийся по дороге персонал и теперь лежит себе спокойно в отдельной комнатке в компании двух вооруженных полицейских.

Джентльмен прикован к койке за обе руки металлическими наручниками удивительно приятного цвета – одна пара розовая и одна нежно-фиолетовая. Я не удержался и сделал комплимент его чувству цвета.

* * *

«Чем меньше видишь, тем лучше», – сказал офтальмолог.

* * *

Мздоимством поражен не только род человеческий, но и, наверно, все живое.

Вот моя собака, когда я прошу ее сделать что-то, смотрит мне не в глаза, а в руку… Так что вы хотите от чиновников?

* * *

Любовь к истине требует человеческих жертв.

* * *

Дата проведения референдума еще не установлена, но все желающие уже могут ознакомиться с его результатами.

* * *

Никто не поднимается до таких высот благородного негодования, как пойманный вор.

* * *

Некоторые путают духовность с отсутствием либидо. Им хочется создать этакую шкалу духовности – бездуховности, где духовность была бы обратно пропорциональна количеству сексуальных партнеров, выпитого алкоголя и съеденных калорий. Просто и удобно.

* * *

Любая идея, доведенная до абсурда, в абсурд и превращается.

* * *

Легко и приятно любить человечество в целом, абстрактно. Это как онанизм – море кайфа и никаких побочных эффектов: ни тебе детей, ни разбитых сердец, ни счетов за ресторан.

* * *

Взбираясь на пьедестал, помни, что ничто человеческое тебе не чуждо, иначе придется стоять там в лавровом венце и в мокрых штанах.

* * *

Заботиться о водоснабжении, канализации, медицинском обслуживании, топливе и электричестве не так фотогенично, как бороться за национальное освобождение… но жизнь вообще не пикник с барбекю, как говорят американцы…

* * *

Главный педагогический закон: слово «нет» не должно иметь множественных интерпретаций.

* * *

Манифестъ

Нам, интеллектуалам, нечего терять, кроме своих социальных сетей.

Обретем же мы… ну, как обычно… фигу, наверно…

* * *

Избегайте сетовать на свою рассеянность публично. Она у вас могла уже плавно перейти в болезнь Альцгеймера, а вы и не заметили.

* * *

Иногда самое важное медицинское вмешательство – это оставить пациента в покое прямо сейчас.

* * *

Согласно Ходже Насреддину, сколько ни повторяй «халва, халва», во рту сладко не станет. Не знаю насчет халвы, но если настойчиво повторять «говно, говно», то во рту очень скоро появится вполне определенный вкус. Именно поэтому я ограничиваю свое участие в политических дискуссиях.

* * *

Цивилизованный мир довольно часто находит себя перед двуединой задачей: решить, которую именно из сцепившихся фракций разбойников нужно бомбардировать, и одновременно чувствовать себя полными идиотами за то, что вообще вмешались.

* * *

Ведь если бы царские сатрапы удушили Толстого и Достоевского в колыбели, а мы все многими поколениями проходили в школе только Пушкина и Чехова (в крайнем случае Сашу Черного), то сегодня мы бы жили в совершенно другом, гораздо лучшем мире.

* * *

Ничто так не улучшает память, как боль.

* * *

Снимку легких были назначены антибиотики и мочегонные. Потом пришел д-р Раскин, велел отправить снимок в мусорную корзину и сделать новый, и пациент скоропостижно выздоровел.

* * *

В век доказательной медицины мы уже знаем, что Щербаков был не прав, заявляя: «Того не вылечишь, кто не больной».

Наоборот, чем здоровее пациент, тем лучше результаты лечения.

* * *

Чума приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

* * *

У КОВИДа, несомненно, есть еврейские корни. Он прощается (до следующей волны), но не уходит.

* * *

Человеческий организм имеет омерзительную привычку не соответствовать самым блестящим биомедицинским теориям.

* * *

Очень соблазнительно предоставить всё-всё-всё естественному течению вещей. Потому что со временем или шах, или ишак сдохнут, а если подождать, то вообще все там будем.

Но при этом надо помнить, что, предоставляя всё-всё-всё естественному течению вещей, мы делегируем нашу ответственность за то, кто, когда и в каких количествах сдохнет, тем инстанциям, которые за последние по крайней мере 5000 лет доказали свою неспособность ни к адекватному планированию, ни к разрешению проблем малой кровью.

Впрочем, в Йом Киппур все всем спишется.

* * *

Разница между прогнозированием и гаданием зачастую заключается только в аксессуарах (математические модели или кофейная гуща с чучелом крокодила под потолком), но не в результатах.

* * *

Эффект глобализации: если раньше только Россию умом было не понять, то теперь этим местом не удастся понять и весь мир.

* * *

Если есть выбор, надо жить в стране с небезнадежным прошлым.

* * *

Ехидство – это когда плохой характер сочетается с хорошей памятью.

* * *

Винный бокал правильного размера должен вмещать пинту пива.

* * *

Рецепт счастья: и жить не торопиться, и чувствовать уж точно не спешить.

* * *

В отношениях дополнительность (комплементарность) работает лучше одинаковости.

* * *

Космополит – это не тот человек, кто живет сразу везде. Космополит – это тот, кто остро ощущает свою непринадлежность ни к какой этнической стае. Включая ту, в которой его родили.

* * *

Занимательная токсикология

Из тяжелых металлов острое отравление с поражением центральной нервной системы вызывает только свинец (Pb, атомный номер 82), даже в умеренных дозах.

Девять граммов в сердце, и голова уже никогда работать не будет.

* * *

У очевидных вещей и у стереотипов есть один общий недостаток: они довольно часто оказываются правдой.

* * *

Стоящего над схваткой забрызгивает с обеих сторон. Поэтому надо стоять как можно выше.

* * *

Я всегда любил находиться в обществе людей более образованных, более умных, более успешных, чем я сам. Но раньше это были люди старше меня, а теперь младше.

* * *

Звериный оскал в правильной дозировке является важным инструментом простого человеческого общения.

* * *

На моей голове седина и лысина давно уже вступили в соревнование, но в последнее время лысина уверенно выходит вперед.

* * *

Несчастная любовь полезна только поэтам. Всем остальным полезна любовь счастливая.

* * *

Социальные сети вообще и Фейсбук в частности дают возможность нормальному цивилизованному человеку реализовать свои звериные инстинкты и параноидальные психозы в социально приемлемой форме.

* * *

Чтобы сохранить молодость, не жалейте нафталина.

* * *

К ипохондрии надо относиться бережно и поддерживать на приемлемом для обеих сторон – для врача и для пациента – уровне.

Книга всякой всячины

О вреде образования

В раннишние времена, когда знания черпались по устаревшей технологии из книг, были всего две вещи, которые, согласно старой хохме, знали все, – как строить дома и как лечить людей.

Теперь, с развитием сетевых технологий, абсолютно все знают абсолютно всё. Человек, умеющий читать и писать, может с одинаковым запалом спорить о роли церкви в татаро-монгольской Руси, о доказательствах существования Божия согласно ядерной физике, о художественных ценностях постпостмодернизма и о деталях водноспортивного судейства в городе Петропавловске-на-Камчатке.

«Уж коли зло пресечь, забрать все книги бы да сжечь».

Опоздали, товарищ полковник. Теперь одним только огнеметом не отделаешься.

Самоучитель «Жизнь для чайников»

Американцы любят самоучители. «Как стать миллионером – десять легких шагов». «Ядерная физика для чайников». «Интенсивная терапия и кардиореанимация – до смешного просто».

Но мой любимый – это один из многочисленных самоучителей успешной жизни. Не Карнеги, но тоже страниц полтораста. И самое мое любимое правило оттуда: «Позволяй себе излишества!»

Я до сей мудрости и сам дошел, правда, это заняло первые пятьдесят лет.

Собственно, сначала надо осознать, что денег нет и не будет и отказ себе любимому в чем-то совершенно ненужном глубины этой пропасти не изменит.

И поэтому надо купить желтый «форд» в цветочках и отправиться на горное озеро ловить окуней. На красную икру.

Проблема общего языка

Мне приходилось находить общий язык – в профессиональных медицинских целях – с девяностолетним йеменским евреем, у которого и иврит совсем не такой, как у меня.

Мне приходилось находить общий язык – по ICQ – с финской девушкой, живущей в Швеции, и даже затаскивать ее в виртуальную постель для виртуального секса. При этом в свободное от секса время у меня было ощущение, что мы с ней ходили в ту же школу, читали те же книги и пили то же вино в студенческие годы.

Мне приходилось находить общий язык с эфиопом христианином из Эритреи – роста в полтора раза длиннее моего, играть с ним в теннис и дружить семьями.

Мне приходилось находить общий язык и дружить с сербом из Белграда, потомком турецких генералов и губернаторов, занудой каких мало и гусаром во всех своих внеслужебных проявлениях.

Но никогда я не ощущал такого непробиваемого культурно-языкового барьера, как при общении с некоторыми… правильно, носителями русского языка.

Ви говорити по-рюсски?

Печальные сентенции о дизайне одежды

Если вы оцениваете сексуальность женской одежды площадью открытого тела – это значит, что вы застряли в собственном тринадцатилетии или в Урюпинске времен вашего дедушки.

Если вы оцениваете сексуальность мужских брюк наглядностью вашей эрекции для взора окружающих – это значит, что ваше половое созревание прошло в начале семидесятых.

Если вас раздражает одежда ходящих по улицам молодых людей – это значит, что ваш моральный возраст наконец догнал и перегнал возраст календарный.

Из Книги несудей

Для судящих (judgmental) культур характерно трепетное отношение к собственным эмоциям, поскольку эти эмоции есть сублимация незыблемых моральных кодексов. И такое общество, подобно королевской кобре, бросается на нарушителей кодекса, чтобы их уничтожить, потому что когда нет человека – нет и проблемы. Методы несколько меняются в зависимости от времени и места.

Примитивные общества, патриархаты и матриархаты, общества, построенные на ортодоксальных религиях, были, несомненно, судящие.

Но что произошло дальше? Дальше пути разделились.

Иудаизм, еврейский дух, претерпел сильнейшие изменения со времен Судей и Пророков, когда Господь Бог бросал все дела и бежал карать смертью онанистов, содомитов и прочих нарушителей морального кодекса.

Сегодня израильский мейнстрим совершенно несудящий (non-judgmental).

Там даже террористов отстреливают до того, как они убивают кого-нибудь, не потому, что террористы есть зло, а только чтобы сэкономить деньги налогоплательщиков на суд, адвоката и содержание на всем готовом по гроб жизни.

Одной ногой израильская ментальность вырастает из ашкеназийской культуры, хасидских баек, всего этого Шолом Алейхема. Штетл[8] – это место, где сами живут и дают жить другим. В субботу нельзя изменять мир ни под каким видом, но если очень-очень надо, то можно. Свинину нельзя есть ни под каким видом, но вчитайтесь в хасидскую мудрость: «Каждый великий праведник в течение своей жизни съедает хоть маленького поросеночка».

Другой ногой израильская ментальность растет из сефардского мира, из потомков великих врачей и философов периода арабского Ренессанса, всех этих базарных торгашей, веселых жуликов, бесстыдных проходимцев. Ходжа Насреддин был, несомненно, сефардом. Там тоже жесткому моральному коду было взяться неоткуда.

Третьей ногой… но, впрочем, двух ног вполне достаточно даже евреям.

Альтернативный взгляд на расселение евреев

В свое время Беня Крик утверждал, что Господь Бог совершил ошибку, когда поселил евреев в России, а не в Швейцарии, где первоклассные озера, горный воздух и сплошные французы.

Надо сказать, что все решения Господа Бога по расселению этого неудобного народа оказались неоптимальными.

Сначала праотцы иудеев жили в Ираке, между двумя большими реками. И кому это мешало? Превратились бы со временем в мирно пашущих курдов… Нет, надо было переезжать в Египет – классическая колбасная эмиграция. Ничем хорошим этот переезд, естественно, кончиться не мог, учитывая неуживчивый еврейский характер.

Ко времени, когда лидерство иудейской общиной попало в руки Моисея, межнациональная рознь достигла точки кипения – сто градусов по шкале Карабаха.

Тут Господу Богу пришла в голову идея, казавшаяся гениальной. Евреям была выделена Земля обетованная, находившаяся на перекрестке торговых путей между великими империями – Египтом, Вавилоном и Ассирией. Маленький такой, симпатичный Люксембург, но с ближневосточным акцентом. Увы… с течением времени империи рухнули, а последняя из них, Римская, перед кончиной умудрилась разогнать евреев по всем просторам ойкумены.

Господь Бог отдыхал почти две тысячи лет, пока сионисты не поставили Его перед необходимостью вновь заняться жилищным вопросом. Но на сей раз Господь решил напрямую с евреями не связываться и делегировал полномочия по этому вопросу новорожденной Организации Объединенных Наций.

К тому времени перекресток торговых путей между колыбелями цивилизации превратился в кусок пустыни, зажатый между дряхлыми феодальными обломками Османской империи, лишенный каких-либо природных ресурсов и скудно населенный нищими арабскими племенами. Идея сослать туда с глаз долой не дорезанных Гитлером европейских евреев представилась вполне разумной мировым державам.

Правда, впоследствии эти евреи, вместо того чтобы подохнуть от голода и малярии или быть вырезанными соседями согласно изначальному замыслу, вполне очухались, расквасили носы всем этим соседям, приняли на себя многие сотни тысяч собратьев из мусульманских стран, а потом и из Восточной Европы и создали вполне жизнеспособное, демократическое и цивилизованное государство – к вящему неудобству мирового сообщества, успевшего уже обо всем этом горько пожалеть.

«Никому ничего нельзя поручить!» – сказал в сердцах Господь Бог, которого вопли прогрессивной общественности вконец достали.

Может, надо было все-таки отправить их в Уганду?

Господин присяжный заседатель

На прошлой неделе я наконец исполнил свой гражданский долг перед американским народом, послужил присяжным заседателем.

Мне прислали повестку за месяц до назначенного срока. Я позвонил в суд и сказал:

– Если я не пойду в больницу лечить больных даже один день, не говоря уже о трех неделях, то все народное здравоохранение Нью-Мексико немедленно рухнет. И кроме того, моя жизнь все равно уже распланирована на три месяца вперед.

Они там, в суде, не особенно впечатлились моим значением для системы здравоохранения, но все же скостили мне срок присутствия в суде с трех недель до одной и предложили выбрать эту неделю по моему усмотрению в течение полугода. Что я и сделал: освободил одну неделю в июне от работы и путешествий.

Система вообще такая: присяжный заседатель может быть вызван два-три раза в течение недели, но заранее дату знать нельзя. Тебе ее сообщают накануне вечером.

В понедельник я им был не нужен. Я взял собачку Кайли и поехал с ней в горы, и там мы шли вверх по тропе пять часов до горного озера (очень холодного), а потом четыре часа – обратно к машине.

Во вторник я им был не нужен тоже. Я занялся самыми неотложными (ждущими уже года два-три) делами во дворе и в гараже, сходил дважды поплавать в бассейне.

В среду они меня не позвали. Я пошел и сдал один из моих медицинских экзаменов, побегал с собакой вокруг гольф-клуба, сходил в бассейн и поспал сладко после ланча.

По-видимому, у мелких уголовников был мертвый сезон, и суду не потребовались присяжные заседатели ни в четверг, ни в пятницу. Я опять сходил с собакой в горы (уже другие), поплавал там в другом озере (теплом), посадил последние помидоры во дворе, собрал стеллажи в гараже.

Моя жена и моя собака были просто счастливы.

На таких условиях я готов исполнять свой гражданский долг ежегодно.

Улыбка

Мы уезжали из СССР на постоянное жительство в государство Израиль и пересекали сухопутную границу на станции Чоп. Собственно, вся семья уже была в Венгрии, а моя тогдашняя жена еще стояла перед окошечком, за которым сидел пограничник и сверял соответствие лица отъезжающего фотографии на визе. Делал он это заученными сканирующими движениями, сравнивая каждый из элементов лица в отдельности. И весь этот процесс напоминал одновременно описание герцогини Оливии из шекспировской «Двенадцатой ночи» («…засим две губы, достаточно красные…») и богомоловскую проверку из «В августе сорок четвертого»: «Глаза карие, миндалевидные… два… ажур. Нос – прямой, длинный… один… ажур»

Надо сказать, что жена в интервале между подачей документов в ОВИР и собственно отъездом сделала себе перманент, и теперь у нее на голове вместо прямых волос была каракулевая прическа а-ля Анджела Дэвис.

В общем, стоит она перед окошком и улыбается, а пограничник, по-видимому, начинает испытывать некоторые трудности с определением тождественности фотографии и оригинала, и после дополнительной пары минут он вызывает подмогу. Теперь за окошком стоят уже два пограничника и синхронно сканируют, а жена стоит и улыбается им. Мы наблюдаем за этим процессом из Венгрии, остальная волнующаяся очередь отъезжантов – с территории Союза, и понятно, что дело становится плохо.

За окошечком появляется третий пограничник, на сей раз уже офицер, и все они с озабоченным видом в шесть глаз…

А жена стоит и улыбается. Я до сих пор не знаю, чему она улыбалась тогда. Все мы пережили тяжелый день: бег с чемоданами и детьми в руках по пересеченной рельсами и вагонами местности; общение с такими же взвинченными соседями по очередям; ожидание всех мыслимых несчастий и катастроф вроде взятия власти обратно твердокаменными коммунистами с закрытием границы в последний момент или несанкционированного погрома и разграбления в масштабе одной отдельно взятой железнодорожной станции… Так что патологическая реакция на эвакуационный стресс в виде неудержимой улыбки представляется мне самым разумным объяснением…

…И тут жена наконец осознала, что еще немного – и она останется в Стране Советов одна; улыбка сползла с ее лица, и она немедленно стала похожей на свою фотографию к огромному облегчению всех, абсолютно всех участников и свидетелей этого кризиса.

А вы еще спрашиваете, почему это мы, русские, не любим улыбаться… Элементарно, дорогой Ватсон.

Эволюция обиды

Я в детстве был очень обидчивым ребенком. Обижался на родителей, дедушек с бабушками, сестру, учителей, ребят во дворе, на друзей и одноклассников.

Детство мое несколько затянулось, лет до тридцати восьми наверно, так что я продолжал обижаться – на жену, детей, уже своих, сотрудников, начальство, пациентов…

По неисповедимым законам диалектики эта обидчивость была сцеплена с абсолютной невозможностью потребовать объяснений и сатисфакции или не дай бог извиниться самому – когда есть за что, и извиниться следовало бы по всем возможным соображениям общей справедливости и личной пользы.

Потом что-то вдруг произошло, что-то кликнуло, и практически в одночасье обижаться я перестал. Ну, почти перестал. Стало как-то легко спросить друзей, в самом ли деле они забыли меня пригласить или я чересчур насвинячил в прошлый раз? Стало легко сказать следующей уже жене, чтобы она перестала выражать мне неудовольствие до завтрака по поводу чего бы то ни было, потому что я этого не хочу, а смотреть надо было раньше. И извиниться (даже публично) – почти раз плюнуть. Особенно если за собой никакой вины не ощущаешь…

Подозреваю, конец моей обидчивости пришел по причине гораздо более комфортного самоощущения в том возрасте, когда мордой об разные столы проехато уже многократно, и когда почти все уже самому себе доказал, и когда уверенность в себе при общении и со сверстниками, и с женщинами придают не только петушино-физическая сила и храбрость, но и какие-то другие качества.

А уж как способствует кротости духа и благорасположению к ближним своим осознание того, что не только умеешь разобрать и собрать полуавтоматическую винтовку М16 с дурацким пластиковым прикладом и попасть из нее в поясную мишень из положения стоя, с колена и лежа, с ходу и ночью, но и действительно не поколеблешься использовать этот неудобный предмет по назначению, если надо…

И совпало это в высшей степени отрадное изменение с потерей интереса к тому, что обо мне думают все прохожие на улице.

То есть вообще приятно, когда меня хвалят даже совершенно незнакомые люди, и малоприятно, когда не хвалят или того хуже, но глубже подшерстка это не идет. Наверно, поэтому я воспринимаю критику светотеней на своей фотографии как критику светотеней на фотографии, а не как покушение на собственную честь и достоинство, а также на основы цивилизации.

Остался очень ограниченный круг людей, чье мнение о моей персоне меня на самом деле продолжает интересовать. Эти люди действительно могут меня обидеть. Но почему-то они давно перестали это делать. Наверно, тоже повзрослели…

Человек же, пользующийся моим глубоким и искренним неуважением или просто мне безразличный, может, конечно, временно взбесить или взбеленить, но обидеть меня уже никакими силами не сможет. Ну, стану ли я принимать близко к сердцу какого-нибудь моллюска, оставившего свой неаппетитный склизкий след даже на любимом мною предмете? Взять двумя пальцами и – назад, на травку…

Козы и моральный кодекс

Мы тряслись в военном амбулансе где-то между городом Вифлеемом и Мертвым морем. Армия проводила рутинную операцию и, как всегда, потащила за собой медицинскую команду.

Остановились за околицей палестинской деревеньки под пасмурным декабрьским небом, и фельдшер-резервист, который в свободное от армии время владел козьей фермой, стал нас развлекать историями из жизни козоводов. Оказалось, козоводы – люди, увлеченные своим делом, высоко ставящие интеллектуальные и прочие качества своих подопечных и, кроме того, тонко чувствующие индивидуальные различия между этими славными животными.

Тема интимных отношений с козами занимает почетное место в фольклоре козьего бизнеса. Мне запомнилась одна история, услышанная тогда.

Опытный козопас, посмеиваясь, говорит начинающему: «Не пройдет и полгода, и ты начнешь трахать коз». Тот отвечает: «Никогда!» Проходит полгода, ветеран заходит как-то в козлятник, находит там молодого коллегу, занимающегося любовью с козочкой, и начинает громко смеяться. Тот обиженно говорит: «Что, радуешься, что оказался прав?» – «Нет, чему тут радоваться, просто забавно, что ты выбрал самую некрасивую».

На крыше полуразвалившейся мазанки стоял большой пегий козел и спокойно, но неодобрительно разглядывал группу двуногих в хаки.

На его удлиненном благородном лице явственно читалось: «Какая мерзость! И как может эта молодежь, некоторые козочки, опуститься до того, чтобы соблазнять так отвратительно выглядящих и пахнущих существ? Нет, определенно мир катится в тартарары».

Но тут пришел приказ возвращаться на базу, и я так никогда и не узнал, что еще думало почтенное животное о судьбах мира в масштабах одного козлиного стада.

Бессмертная литература

Два раза в день, утром и вечером, собачка выводит нас на прогулку в окрестные парки.

Совсем недавно мы обнаружили еще один – МакДаффи, лучший из всех. Его со всех сторон закрывают одноэтажные дома, в сам парк можно попасть только по узким проходам между этими домами, и обнаружить его, проезжая мимо на машине, совершенно невозможно.

Представляет он из себя довольно правильный прямоугольник метров пятьдесят в ширину и двести – двести пятьдесят в длину, засаженный травой и старыми деревьями. Дорожек никаких нет, нет и детской площадки, так что весь парк находится в полном распоряжении радостных собак и их счастливых хозяев. Парк замкнут в кольцо задних дворов, и местные жители могут наслаждаться зрелищем собачьих игр без отрыва от.

В уголке парка стоит избушка, а точнее, всепогодно-устойчивый книжный шкаф на курьих ножках – самодеятельная библиотека. Там действительно есть несколько десятков книг, которые можно взять почитать и потом положить на место.

Моя жена шкаф таки открыла и сразу наткнулась на шедевр мировой литературы. Роман Федора Гладкова «Цемент». В переводе на английский.

Мать вашу!.. Ну куда от вас денешься?!

Страна ваших грез

Есть на свете страна, в которой все мечты борцов против вмешательства правительства в какие бы то ни было сферы частной жизни и все мечты борцов против какого-либо контроля за оружием в руках частных лиц воплощены в жизнь.

В этой замечательной стране:

нет вмешательства правительства в частную жизнь граждан, потому что там правительства вообще нет;

там нет контроля за оружием в руках простых граждан, в смысле – нет совсем;

там нет ни либералов, ни демократов (я имею в виду живых либералов и живых демократов);

там учителя носят автоматы Калашникова на уроки в школе для защиты своих учеников;

там доктора носят пулеметы на работу в госпиталь для защиты своих пациентов;

там все простые граждане не выходят из дома без базуки и эрликона – орудие громоздкое, конечно, в кошелку не положишь, но если приладить его на крыше семейного авто, то быстрое и качественное обслуживание вам будет обеспечено везде, даже если вы направляетесь в продуктовый магазин или парикмахерскую. Ну и просто чтоб форму не терять.

Правда, в этой стране нет второй поправки к конституции, но им просто нечего поправлять.

Эта страна называется Сомали.

И я лично не имею ровно ничего против страны Сомали и ее народа, я совершенно уверен: они все там очень милые люди. Но я совершенно не хочу там жить. И уверяю вас, вы тоже не хотите там жить. Более того, даже те люди, которые таки живут в Сомали, не хотят там жить.

Так давайте не будем превращать в Сомали страны, где мы живем. При всех недостатках, присущих нашим странам.

Альтернативная история в сослагательном наклонении

Посвящается Pussy Riot

Если бы дело происходило в маленьком городке, ну не в совсем маленьком, а в таком, ничего себе, с тремя «Макдоналдсами» и пятью церквями, синагогой и еще одним молельным домом мормонским, там, где медведи гризли за лосями по улицам гоняются только в темное время суток, а не днем…

Если бы в этом городе команда панков-рэперов решила спеть какую-нибудь песенку в соборе Святого Патрика. И чтобы в песенке упоминались Дева Мария и мистер Обама, а из всех остальных слов самым приличным было слово motherfucker. И музыка была бы такая, от которой молоко в сосцах сбивается в масло и немедленно горкнет. И рэперы молодые, мальчики и девочки, в кольцах по всему телу и татуировках, в черной клепаной коже или в холсте с цветами. И чтобы забрались они в алтарный отсек и минут пять пели это вот…

Если бы я был отцом Джоном O’Хара, кругленьким ирландцем лет пятидесяти, с остатками рыжей шевелюры вокруг блестящей лысины, только что закончившим подготовку к проповеди и обнаружившим, что его место за кафедрой занято…

…то я бы сразу подумал, что молодость таки прошла и не понять мне уже этой музыки, и только бы я собрался поблагодарить пришельцев за посещение моего храма и вознесение хвалы Господу, хоть и в неконвенциональной форме, как краем глаза увидел бы, что с боковой скамьи встают братья Мэрфи в состоянии своего обычного легкого похмелья и лица у них идут бурыми пятнами. И тут понял бы я, что без мирских властей уже не обойтись, и побежал бы к телефону…

Если бы я был Саймоном Мэрфи, нестарым еще лузером с бородой лопатой и пивным брюхом, ниспадающим на засаленные просторные джинсы, с трудом умеющим читать-писать и не знающим, что такое постоянная работа, но регулярно посещающим церковь, то этим черномазым, независимо от цвета кожи, богохульникам я бы вмазал как следует.

Мой брат Эндрю уже бы вцепился в главного певца и потащил его на улицу, а я побежал бы к своему красному пикапу, но несколько призадумался, что больше подойдет к ситуации – бейсбольная бита или дробовичок? Но тут из-за поворота, визжа сиреной, весь в мыле вырвался бы джип Длинного Тома и встал на все четыре лапы у входа в собор, и я рассудил бы, что дальше они разберутся без меня…

Если бы я был местным шерифом Длинным Томом, серьезным таким пятидесятилетним парнишей семи футов роста и девяносто килограмм мышц и сухожилий, с квадратной челюстью и смит-вессоном сорок пятого калибра у правого бедра, бывшим морпехом, ревностным католиком и образцовым семьянином…

…то этого безобразия я бы терпеть не стал бы ни секунды. Потому что это вам не Нью-Йорк какой или Сан-Франциско сраный с дикими либералами и атеистами, а здесь у меня будет закон и порядок.

И я бы примчался с включенными сиреной и красно-синей мигалкой на джипе, над ветровым стеклом которого прикреплен многозарядный дробовик, а в багажнике – на случай, если дела совсем плохи, – карабин М4 с оптическим прицелом, автоматический дефибриллятор и укладка для приема родов, и повязал бы голубчиков немилосердно. И если бы кто-нибудь из прихожан накостылял слегка этим певцам по шее, я бы просто не заметил.

И посидели бы они у меня целую ночь в кутузке как миленькие, а поутру я бы приволок их пред очи самой Страшилы Джейн, и тут им стало бы не до смеху.

Если бы я был городским судьей Страшилой Джейн, эдакой Маргарет Тэтчер без страха и упрека, подсушенной и накрахмаленной до хруста, которую от отправления правосудия не отвратят (уже пытались) ни ку-клукс-клан и ни преподобный Мартин Лютер Кинг, ни морская пехота с самим губернатором штата; которая на ланч ест адвокатов и федеральных прокуроров и косточек не выплевывает, – то я бы вдул этим панкам по полной программе.

Они бы у меня до сих пор выгуливали собак в городском приюте собачьем. Они бы у меня цельный месяц полы бы мыли в этом самом соборе.

И отцу О’Хара и пастору Шлимментоху, пришедшим просить за арестованных, я бы сказал, чтобы они занимались всепрощением у себя на работе, а со своими обязанностями я как-нибудь справлюсь сам.

И если бы я был девицей Мелани, осужденной за нарушение порядка к трем месяцам принудительных работ на благо общины, то, разгибая усталую поясницу после уборки очередных собачьих какашек, я бы решил, что ноги моей в этом храме…

Сиеста

Рабочая неделя закончилась, и я наслаждаюсь своим первым выходным днем.

Два часа дня. Уже упаковал, погрузил в «субару» и отправил в лес жену с дочерью петь песни и пить алкогольные напитки неумеренно. Уже съел ланч и запил его бутылочкой темного немецкого пива.

Настало время приступить к сиесте.

Где-то я читал, что дневной сон сладок, как простительный грех. Автор этого изречения, наверно, понимал толк и в том и в другом.

В сиесте нет мучительного ерзания по подушке, внезапных воспоминаний о том, что надо было кровь из носу сделать сегодня, нет страха перед переходом в состояние бессознательное… Всего этого нет, а есть только сладостное погружение в теплое… теплое… теплое…

Через десять минут меня разбудил звонок. Чутье моей мамы не изменило ей и сейчас. Уже многие десятилетия она безошибочно звонит мне в самые неподходящие моменты.

Поговорив с ней на некоторые ну совершенно неотложные темы (что написано в интернете про Обаму и Израиль), я тщательно выключил все возможные телефоны и приступил ко второму погружению. Ваши веки опускаются… опускаются… опускаются…

Без четверти три нашему коту срочно потребовалось отлучиться на улицу по необходимости. В детали Кузя не вдавался, но я не стал дожидаться, пока он перейдет от воздействия психологического (трагического мяуканья) к физическому (заточке когтей об не прикрытые одеялом части моего тела).

На самом деле во всем виновата моя жена. Ей обязательно надо полностью контролировать хоть одного из членов семьи, хотя бы кота. В результате у нас до сих пор нет котопроницаемой двери, но при этом обязанности круглосуточного котошвейцара возложены на меня.

Но день еще не был потерян. Я поднялся обратно в спальню и занял исходную позицию на левом боку…

В три двадцать раздался энергичный стук во входную дверь. Так стучит посыльный «ФедЭкса», если он принес что-то ценное, или наряд полиции, вызванный соседями по поводу затянувшихся за одиннадцать вечера песнопений с плясками.

Я поскакал вниз и обнаружил за дверью маленькую упертую женщину, как две капли воды похожую на председателя профкома из какого-нибудь старого советского фильма. При виде моей помятой рожи она принесла неискренние извинения, но от своей цели не отклонилась. От меня потребовалось прямо щас всё бросить и включиться в кампанию против дискриминации гомосексуалистов в Алабаме.

Как все-таки легко ощутить себя героем греческой трагедии…

Занимательная лингвистика

Чтобы объяснить хоть что-нибудь людям, надо говорить на понятном им языке.

Вот, например, вам хочется объяснить наиболее оголтелым исламистам, что вы не вполне одобряете то, что они сделали (убили людей за то, что они голландцы, или за то, что они велосипедисты), и вам хочется, чтобы исламисты этого больше не делали.

Тут спектр лингвистических возможностей достаточно велик, но крайних вариантов всего два.

Вариант 1

Поскольку исламисты живут по понятиям пятисотлетней и большей давности, то наиболее понятен им будет язык библейский. И на этом языке самих этих ваших собеседников следует четвертовать публично, их близких (не далее седьмого колена) родственников и ближних соседей – казнить каким-нибудь более гуманным образом, а их селение сровнять с землей, распахать и засыпать солью.

И тогда вы можете быть уверены, что ваш месседж будет понят правильно, не вызовет никаких разночтений, а педагогический эффект будет максимален и продержится лет двести.

Вариант 2

Язык либерально-профессорский. Вы можете сесть рядом с упомянутыми исламистами, взять их за руку нежно и, глядя в глаза, рассказать о ценности каждой отдельно взятой человеческой жизни, о правах человека, о толерантности к чужому мнению и к чужим культурным кодам, о свободе слова и о чувстве юмора. То есть очень правильный рассказ об очень правильных вещах.

И вы можете быть уверены, что исламисты просто не поймут ни одного слова из сказанного вами.

И что же делать? Мне эта лингвистическая проблема представляется неразрешимой, хотя, наверно, когда-нибудь удастся скомбинировать вариант 1 с вариантом 2 во что-то понятное и эффективное, но без излишних жертв и разрушений…

Природа и цивилизация

Что может быть ближе к природе, к золотому веку человечества, еще не испорченного яблоком цивилизации, чем первобытная стая предоставленных самим себе?

Что может быть чище и благотворнее первобытной стаи, где место в иерархии не зависит ни от богатства, ни от изощренности интеллекта, ни от изысканности нарядов, ни от успешной карьеры, ни от телесной красоты даже?

Что может быть идилличнее затерянного в дебрях Амазонии или в пустынях Австралии племени аборигенов, живущих по домоисеевым законам, в сладком единении с матерью-природой?

И где можно найти больше изощренной или примитивной бессмысленной или, может быть, эволюционно (в дарвиновских терминах) осмысленной жестокости, чем в стае, отпущенной на волю волн?

Где может быть больше повседневного насилия, чем в оторванном от всего остального человечества племени аборигенов, где правосудие, наследственное законодательство и межличностные конфликты измеряются, кодифицируются и функционируют в двоичной системе: каменным топором по голове или нет?

И даже в самом себе…

Вот, например, отдался на волю простых естественных желаний – и проснулся утром с головной болью, изжогой и чувством безвозвратно испохабленного вчера.

Нет уж, дудки. Хочу в цивилизацию. Хочу мороженый гамбургер из пакета, седан «королла» и кино «Быстрый секс» по интернету. Хочу цивилизованную вежливость по умолчанию вместо натурального фейерверка сырых эмоций.

И никакого дояблочного рая, плиз. Жизнь дороже.

Эрекция как нравственный императив

Для некоторых людей (и стран) твердый член является точкой отсчета системы ценностей, нравственным абсолютом, мерилом государственной мудрости и всего прочего. Поэтому они так любят своих лидеров, которые в их глазах олицетворяют эту восхитительную твердость.

Не можешь пенетрировать – сиди оппонируй.

Кашрут

Нельзя, нельзя правоверному еврею есть свинину ни под каким видом. Но вот кусочек тщательно прожаренного бекона, сделанного из счастливой свиньи, которая бегала по травке, слушала музыку Бетховена и питалась органическими желудями, можно. И нужно.

Потому что Господь Бог, как всякий начальник, любит умеренных грешников и подозрительно относится к праведникам. Потому что от праведника неизвестно чего ждать, а грешник – он свой человек, понятный и управляемый.

Поэтому, господа, не отказывайте себе в маленьком кусочке бекона.

Радость дискуссии

Очень приятно иметь в качестве оппонента дебила (дебилку) с примитивными дешевыми эмоциями, не имеющего (не имеющую) за душой ничего, кроме примитивной лжи. Приятно одержать над ним (ней) победу среди единомышленников в рамках одного отдельно взятого элитарного клуба. Не менее приятно считать его (ее) персонификацией всех наших неединомышленников, всего того, уже не столь молчаливого большинства.

Но боюсь, это все самообман. Впрочем, в нашем положении самообман – единственная радость.

Об эмоциях

Простые эмоции консервативны.

Год 2001-й. На экранах телевизоров в приемном отделении тель-авивской больницы падают башни Близнецы. Ужас, ничем не замутненный ужас.

Год 2002-й. Взрыв в ресторане гостиницы в Нетании, где пожилые люди едят пасхальную трапезу. Десятки убитых. Ярость. Ковровую бомбардировку, а потом послать бульдозеры и закатать всю эту автономию в асфальт!

Год 2020-й. Мародеры громят магазины на Пятой авеню. Ярость. И немного страх. Сейчас достать дробовик, зарядить картечью и пойти наводить порядок.

Размышление либерально и отстает от эмоций во времени.

Поэтому консерваторам легче добежать первыми.

Робинзонада

И совсем не надо терпеть кораблекрушение в каком-нибудь теплом океане. Достаточно отправить на три недели жену со всеми чадами и домочадцами в деревню к тетке, в глушь, в Москву и остаться совершенно одному (не считая кота и двух собак) в совершенно необитаемом доме, затерянном на просторах полумиллионного города.

Борьба за выживание в такой ситуации занимает практически все время, не оставляя его ни на какие сумасбродные проекты.

Учитывая, что ближайший берег моря, на который волны могут вынести сундуки с припасами, находится за пару тысяч миль, а ждать милостей от природы мы не можем (очень кушать хочется), остается все делать самому, голыми руками:

накормить и выгулять зверей дважды в день; поесть самому четыре раза в день;

сходить в магазин, заказать на «Амазоне», затащить посылки в дом;

запустить стирку, повесить сушиться, снять и разобрать;

поддерживать запасы пива и розового вина в холодильнике;

загрузить посуду в машину и потом выгрузить;

выполнить домашнее задание, оставленное женой, – отделить рис от чечевицы, выгрести золу из камина, вскопать грядки (те, которые еще не вскопаны собаками) и отловить улиток, питающихся нашими насаждениями, положить лед орхидеям и рагу из баночки коту, не дать собакам подраться из-за горсточки сухого корма;

поддерживать собственную форму, чтобы быть в состоянии продолжать борьбу – теннис, бассейн, бег по утрам…

Бедный Робинзон… Я так его понимаю…

Потом на горизонте появляется спасательный самолет, из него выгружается жена со всеми чадами и домочадцами – и жизнь возвращается в нормальное русло.

Самоубийство для чайников

Много уже лет тому назад в доме у своей любимой старшей родственницы я обнаружил самоучитель по самоубийству. Это была книжечка на английском, в которой доступно описывалось, как уйти из жизни без мучений, где добыть необходимые средства, как при этом избавить ближних своих от излишней головной боли и, очень важно, как сделать так, чтобы тебя не нашли непрошеные доброхоты и не отреанимировали обратно в постылую жизнь.

Родственнице моей тогда было лет шестьдесят пять, она все еще работала на всю катушку, но, по-видимому, задумывалась о будущем, в котором она будет больная, немощная и обуза всем вокруг и самой себе, и о том, как этого будущего избежать.

С тех пор прошло лет двадцать или тридцать. Родственница действительно постарела, у нее развилась деменция, но вот настроение улучшилось на все 180 градусов, и ни о каком самоубийстве она совершенно не помышляет.

Золотой лосось

Инженерный корпус американской армии работал не покладая рук с двадцатых по семидесятые годы, строя плотины на реке Рио-Гранде в горно-пустынном штате Нью-Мексико.

В результате образовалась сеть водохранилищ, предназначенных для оросительных нужд местных индейцев и потомственных испанцев, но, чтоб не выкачанная еще вода не пропадала зря, эти водохранилища заселили рыбой. Где похолоднее – радужной форелью, где потеплее – сомами. Ну а щуки, окуни, судаки и всякая прочая мелкая тварь поселились уже сами. Индейцы и власти штата понастроили на каменных берегах лагеря отдыха, лодочные станции, кемпинги… Буржуины и колонизаторы, одним словом.

Среди прочих поселили там американского пресноводного (landlocked) лосося, который похож на горбушу, но только очень маленький и в ни в какое море не ходит.

Лососю в этих искусственных новомексиканских горных озерах понравилось, он прижился, стал расти, а вот в возрасте четырех лет ему начинает хотеться плодиться и размножаться. А идти-то ему из озера некуда! Сбивается он сломя голову в огромные стаи и приобретает красно-малиновый цвет от неизрасходованного тестостерона, выпрыгивает из воды и бросается головой о брег скалистый и пустой. И гибнет весь без всякой пользы – ну, кроме небольшой части, которую отлавливают рыбоводы и добывают из нее икру и молоки для последующего осеменения, чтобы не оскудела земля американская рыбой.

И поэтому на время нереста – с октября по декабрь – опять же чтоб добро не пропадало, разрешается вылов этого лосося в пять раз больше обычного лимита, но довольно варварским способом…

Но этих всех деталей я еще не знал, когда в середине ноября отправился на рыбалку на удаленное горное озеро на границе с Колорадо. Рыбак я, в общем, никакой, и в уравнении, описывающем количество кайфа от такой поездки, количество пойманных рыб обычно стремится к нулю, но не влияет на конечный результат.

Было уже холодно, и, проехав три часа от Альбукерка, я оказался один-одинешенек в кемпинге в окружении совершенно изумительной красоты: свинцовые воды в обрамлении серо-песочных скал, нарезанных природой на правильные огромные блоки, россыпь маленьких кривых сосен и не менее кривого можжевельника, случайный луч солнца из туч цвета маренго… Из живых существ был только огромный орел (или гриф), смотревший на меня неодобрительно с ветвей уже облетевшего тополя. Тишину нарушал лишь приглушенный равномерный стук станка-качалки, добывающего природный газ в окрестностях паркового туалета.

Поставил я палатку, набрал сухого можжевельника для костра и сжег его, выпил сливовицы из железной фляжки и лег спать. Сначала прислушивался, не идет ли черный медведь или кугуар по мою душу, но потом решил, что у них могут быть дела поважнее, и уснул.

А утром пошел на рыбалку.

Неподалеку в маленьком заливе на понтонах расположилась марина (лодочная станция), впрочем, уже закрывшаяся на зиму. Вокруг полно плакатов, запрещающих стоянку вблизи берега и рыбалку с понтонов, но я решил, что все эти запреты в силе, только когда марина открыта, и ничтоже сумняшеся поставил машину у кромки воды и стал удить с понтона. Но ни одна из десятков рыб, просто кишащих в мелкой воде, не обратила ни малейшего внимания ни на червей, ни на блесны трех видов…

А через час приехал лесник (рейнджер) и выписал мне повестки в суд за парковку и рыбалку в неположенном месте в границах природного парка, что есть уголовное преступление по законам штата Нью-Мексико. Вообще-то, парковая полиция в подобных случаях зачастую ограничивается внушением, но то ли ему не понравился мой акцент, то ли нью-джерсийский номер на машине, то ли изжога с утра мучала…

В общем, отвел я машину туда, куда надо, а сам встал на бережок – тоже уже куда надо, и продолжал ловлю с тем же неуспехом, пока не приехала компания веселых латинов из города Санта-Фе. Они удивились моему акценту, подарили полдесятка тройников и объяснили, что надо делать.

А надо забрасывать спиннингом утяжеленный тройник так, чтобы он лежал на дне в прямой видимости от берега, и резко дергать, когда над ним проплывает стайка лососей. Лосось зацепляется то брюхом, то жабрами, и ты выволакиваешь его на берег. Не бином Ньютона, но требует некоторой сноровки.

В общем, поймал я с помощью добрых аборигенов пять лососей, каждый на полкило, и с такой неслыханной добычей отправился домой.

Но с повестками в суд дела оказались не столь хороши, поскольку вызывали меня не в какой-нибудь транспортный, а в самый настоящий уголовный суд, и грозило мне стать «лицом с уголовным прошлым». Начал я искать адвоката, и выяснилось, что суд расположен в такой дыре, что адвокаты там просто не живут. Адвокаты живут в больших городах на расстоянии по крайней мере двухсот миль от этого суда. То есть адвокат готов туда ехать, но только то время, которое он проведет в пути, обойдется мне в кругленькую сумму…

В общем, не буду вас утомлять подробностями, но нашел я адвоката, который жил не очень далеко от суда, миль за сто. Это был замечательный мужик испанского происхождения, лет семидесяти, в свое время служивший на авианосце в Тонкинском заливе во времена случившегося там кризиса, с предками, живущими в Нью-Мексико уже лет триста. Я приехал к нему в офис в городе Эспаньола, и он показал мне фотографию авианосца и оригинал вольной, которую один из его прапрадедов дал своим черным рабам в середине XIX века, еще до гражданской войны.

Благоприятным для меня обстоятельством послужило то, что я оказался единственным в этот день подсудимым, и судье совершенно не хотелось пилить сто пятьдесят миль в один конец от своего основного места работы только ради меня. Джентльменское соглашение было заключено в баре, где судья и мой адвокат наткнулись друг на друга за день до суда.

Так что меня без суда и следствия приговорили к доброму деянию на пользу общества, а именно пожертвованию в размере ста долларов в пользу местного молодежного футбольного клуба.

И обошелся мне каждый лосось всего в сто семьдесят пять долларов – в основном адвокатского гонорара.

Красная рыба, одним словом. Не жалко.

Следующей осенью опять туда поеду. Присоединяйтесь.

Имя розы

Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет.

У. Шекспир

В один прекрасный день один человек решил, что роза называется розой совершенно неправильно. Не то чтобы у него были личные счеты с этим названием, но с чисто научных позиций неправильно это.

Сам он ученым не был, но намедни прочитал, что у древних ацтеков роза называлась попокакацетлькактус. И совершенно ясно, что такое имя, особенно сокращенное до «кактус», гораздо больше соответствует этому растению. И колючки, и лепестки дикой, не испорченной цивилизацией, розы напоминают лепестки кактусов в пустыне Калахари. Просто одно лицо, особенно на спутниковой фотографии.

И стал человек называть розы кактусами, и, представьте себе, никакой всемирно-исторической катастрофы не произошло. Правда, разговоры с соседями о цветах каждый раз удлинялись на полчаса – пока собеседники догадывались, о чем, собственно, речь. Но, в конце концов, что может быть дороже радости человеческого общения? Чем дольше, тем лучше.

В один прекрасный день человек (уже другой) решил, что дальше так жить нельзя.

В детстве его родители уделяли все внимание не ему, а своим розовым клумбам. И не далее как вчера продирался он через розовые кусты и не получил от этого процесса никакого удовольствия. И что именно все эти идиоты (то есть человечество за вычетом его самого) находят в таких мерзких сорняках?

Был он человеком относительно интеллигентным, хотя сам страшно не любил это слово – ну, почти как слово «роза». Просто рука его тянулась к пистолету при слове «интеллигент» – и упиралась в мобильный телефон… Хотя он вполне мог по-албански изъясняться и писал в писсуар, а не в подъезде, легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно, пользовался поисковиком и даже когда-то прочел Стругацких – а что может быть более отвратительным родимым пятном интеллигента свинячьего, чем чтение Стругацких?

В общем, сел он к своему интеллигентскому компьютеру и вычитал на интеллигентском сайте, что в Африке существует разновидность роз с совершенно омерзительным запахом, ядовитыми шипами и к тому же питающаяся маленькими симпатичными животными, если те сваливаются в разинутую цветочную пасть. Называлась эта роза – в переводе с суахили – дерьмоцвет поганый.

Человек ужасно обрадовался и с тех пор в разговорах с соседними розовладельцами только этим словом и пользовался. «Ну как, отцвели ли уже дерьмоцветы в саду? Я слышал, что кабаны подрыли ваш любимый дерьмоцвет». Соседи почему-то волновались и норовили заехать ему в голову каким-нибудь нехрупким предметом. Но не попадали.

И только розам было совершенно плевать. Они по-прежнему распускались по утрам и читали про себя сонеты Шекспира.

Круговорот вещей в природе

Главное, что отличает одну вещь от другой – это период полураспада.

Например, период полураспада у серебряного подстаканника с лебедями, сработанного еще до советской власти, и даже у относительно нового стакана чешского хрусталя, живущего у нас в семье с семидесятых годов, очень длинный.

И у полувоенных ботинок фирмы «Диодора», в которых я еще хаживал на резервистскую службу в Рамаллу и Хеврон, с полураспадом все в порядке. Вот только протектор на подошве таки распался, и пришлось приклеить новый. В остальном с ними полный ОК.

А вот с темными очками, перчатками, бейсбольными кепками полный караул.

Например, прошлую зиму я начинал с тремя парами тонких флисовых перчаток в январе; в марте, после поездки на лыжи, осталась одна (перчатка, не пара), но к началу весны остальные две пары самовозродились в недрах комода, так что у меня сейчас пять перчаток.

Загадочнее же всего ситуация с круговоротом ручек (которыми пишут) в окружающей среде. На работе количество ручек в моих карманах флюктуирует от нуля до восьми, и у меня нет никакого контроля над этим процессом. Если у кого есть научно обоснованное решение этой загадки природы, срочно сообщите.

Выбор мудрости

Жизнь невообразимо долга. Наше поколение, по-видимому, будет жить лет до девяноста, и промежуток времени, в котором мы уже не сможем работать, но будем продолжать есть, пить, платить алименты и коммунальные услуги, может составить пару десятилетий.

И поэтому сейчас, пока мы еще в своем уме и в какой-то сносной телесной форме, надо работать как можно больше, урезать всякие необязательные расходы и копить, сбирать и закладывать в закрома. Это есть мудрость.

Жизнь невообразимо коротка и с течением времени становится все короче, не говоря уже об отличной от нуля возможности того, что она может прекратиться вдруг без всякого предварительного уведомления свыше.

И поэтому сейчас, пока мы еще в своем уме и в какой-то сносной телесной форме, надо работать как можно меньше и тратить деньги на предметы второй необходимости: на вкусные рестораны, спортивные машины желтого цвета и путешествия в экзотические страны или к старым друзьям. И это тоже мудрость.

Две мудрости сразу. И когда я научусь их комбинировать, я наконец буду жить правильно.

Шестьдесят

Когда мне должно было стукнуть сорок лет, будущее мое было вполне определено. Впереди меня ждали безо всяких промежуточных станций старость, немощь, импотенция, дом престарелых, и жизнь моя к тому времени совершенно уже прошла. Если бы у меня был хоть какой-то суицидальный потенциал, я бы, несомненно, убил себя тогда.

С тех пор прошло уже скоро двадцать лет. Я поменял место работы (многократно), страну с континентом заодно (один раз), жену (один раз), родил еще одного (четвертого) ребенка, завел собаку (первую), научился ездить на горных лыжах (плохо), играть в теннис (очень плохо) и стрелять диких уток (из рук вон).

И сейчас, в преддверии шестидесятилетия, моя обычная амбивалентность просто зашкаливает.

То есть, пока я на работе, я вполне еще готов работать. Тем более за зарплату, с годами достигшую вполне удовлетворительного размера. Я получаю все еще удовольствие от сложных случаев, от манипулирования пациентами и медсестрами, от хорошо сделанной процедуры и от узнавания нового. Я езжу на конференции и изучаю новые для себя методики и целые области медицины. Инфекционные болезни, ультразвук и эхокардиография, лечение незаживающих ран, интенсивная терапия, невропатология… Сколько всего надо узнать, чтобы оставаться в седле…

Когда я не на работе, я готов уйти на пенсию немедленно, еще вчера. Тридцать шесть лет жизни проведено в этих сраных госпиталях, в ночных дежурствах, реанимациях, беседах с родственниками уже почти покойного, в беспредметном трепе в бесчисленных ординаторских и бессмысленных спорах с умалишенными (начальниками, подчиненными, коллегами)… Ну сколько можно?!

И сколько всего есть вокруг… Пора наконец сесть, отредактировать и издать все написанное за последние много лет, научиться живописи и формальному рисунку, довести теннис до удовлетворительного уровня, поездить по свету, навестить старых друзей и относительно новых интернетных знакомых, о душе подумать наконец, а также навести порядок в гараже, в компьютере и на письменном столе.

А времени остается так мало, непредсказуемо мало… Впрочем, посмотрим, что я запою к восьмидесяти…

Возраст эгоизма

Когда-то меня впечатлило китайское изречение: «Только после пятидесяти лет человек начинает жить для самого себя».

Конечно, во времена, когда это изречение было изречено, это было чистой правдой. К пятидесяти годам среднего тогдашнего индивидуума его дети успевали переболеть и повзрослеть, родители успевали переболеть и помереть – и можно было уже блудить (наслаждаться жизнью) без оглядки вперед или назад.

Но золотой век прошел. Родители норовят дожить до девяноста лет, жены рожают после сорока, а то и ближе к пятидесяти, так что мы, послепятидесятилетние и околошестидесятилетние, по-прежнему осчастливлены и предками, и препубертатными потомками, и за всеми ними нужен глаз да глаз.

Утешает меня только то, что нашим детям будет еще хуже. У них будем мы.

И как же я им, нашим детям, не завидую!

Бедная Муму

Если бы мне не было жалко Муму, я бы поговорил о концепции искупления греха страданием.

Простой вариант – искупаю я. Например, целый год я прелюбодействовал, убивал и учинял клятвопреступления пять дней в неделю, с восьми до пяти, на полную ставку, а потом взял неделю отпуска и умерщвлял плоть тем или иным способом. И мне все списалось.

Сложный вариант – кто-то искупает за меня. Например, целый год я прелюбодействовал, убивал и учинял клятвопреступления пять дней в неделю, с восьми до пяти, а потом кто-то – ради меня – взял неделю отпуска и умерщвлял собственную плоть тем или иным способом. И опять мне все списалось.

Или, скажем, у меня ужасно болит зуб. И немедленно Высшими Силами кому-нибудь в Руанде учиняется геноцид. Впрочем, не надо таких страстей. Скажем, у меня ужасно болит зуб – и немедленно кто-то падает на льду и ломает ногу. И мне об этом становится известно.

Но, господа, хотя несчастье ближнего моего может быть бальзамом для души, но мой-то зуб от этого меньше болеть не будет! Хотя, возможно, я неправильный такой…

И я все бы это написал, если бы мне не было жалко Муму.

Ну сколько можно тянуть бедную собачку?

Волшебная сила искусства

Один молодой человек, одержимый нездоровой страстью к чужому имуществу, забрался в чужой дом и только начал присваивать это имущество, как неожиданно вернулся хозяин дома и, не говоря дурного слова, схватил верную электрогитару и проломил ею череп молодому человеку.

Нейрохирурги долго боролись за грабительскую жизнь и таки спасли. Гитара не пострадала.

Сей поучительный эпизод еще раз доказывает необходимость классического образования и, в частности, обучения музыке. Конечно, от какой-нибудь худосочной скрипки или неподъемного фортепиано пользы может быть меньше, чем от электрогитары, но если уронить крышку рояля на пальцы грабителю, то педагогический эффект может быть вполне удовлетворительным.

Учитесь музыке, господа. Сила прекрасного не имеет предела.

Из семейной истории

Дед Яков Давыдович был цельнометаллическим сталинистом, и до конца жизни газета «Правда» была для него источником истины в последней инстанции. С моей теткой, которая ошивалась в кругах таки диссидентских, у них бывали дискуссии не на живот…

Дед служил военфельдшером в Гражданскую, стал членом партии в 1920-м. Окончив мединститут, оказался, по распределению, заместителем декана медицинского факультета Астраханского университета – наверно, как старый (уже по тем временам) большевик. Одной из его обязанностей была организация выхода рыбаков на путину. И инструментами для выполнения этого задания партии были наган и термометр, которые жили мирно в одной и той же кобуре и демонстрировались трудящимся попеременно.

Потом он был главврачом в разных местах, включая медсанчасть Сталинградского тракторного, куда его бросили бороться с какими-то эпидемиями… В какой-то момент городская газета опубликовала обличительную статью о докторе Зеликмане, который якобы во вражеских целях распродавал больничное имущество. Пару недель вся семья спала не раздеваясь, ожидая, что придут, но пронесло. Добрые люди убрали деда из медсанчасти с глаз долой.

Отечественную войну он встретил директором Сталинградского фельдшерско-акушерского училища, на базе которого в первые же дни войны был сформирован полевой госпиталь, дошедший впоследствии в составе одного из Белорусских фронтов до Австрии.

Репутация у деда была человека жесткого, что по тем временам заработать было не очень просто. Как я понимаю, в «хозяйстве» Зеликмана был порядок: врачи занимались своим делом, а не поисками лекарств и перевязочного материала; все оборудование работало, пациенты и персонал всегда накормлены, и все, что можно было выжать из командования и снабженцев, было выжато до капли, принесено в норку и поставлено на пользу дела.

Мне в свое время не удалось расколоть его на какие-нибудь героические истории. Я знаю, что он не носил ничего серьезнее пистолета ТТ и только однажды летал к партизанам через линию фронта на кукурузнике…

Я как-то беседовал с одним довольно близким родственником, который в конце войны, к счастью, не очень сильно, но обгорел в танке. Дед к тому времени уже командовал реабилитационным санаторием в Баден-Бадене, и этот родственник совершил горькую ошибку, когда решил, что ему (уже в команде выздоравливающих) стоит провести некоторое время под крылышком у дяди Яши.

Рассказывая мне это в годах восьмидесятых, он все еще поеживался, поскольку дядя Яша имел обыкновение снимать шкуру с подчиненных, две – с самого себя, а пытавшиеся примазываться родственники получали по полной…

После войны армию сократили, деда отправили в отставку в чине подполковника, он осел в Киеве и работал главврачом разных больниц и поликлиник, которые до его прихода разваливались на глазах, а после – начинали блестеть чистотой и трудовой дисциплиной.

Яков Давыдович приходил на работу первым, до уборщиц, отпирал поликлинику своим ключом и в начале рабочего дня молча стоял у входных дверей, маленький и крючконосый; очень скоро на работу уже никто не опаздывал; его побаивались все подряд, включая и его собственное начальство; и когда в возрасте около восьмидесяти лет деда наконец прогнали на пенсию с должности заведующего статистическим кабинетом, вся больница вздохнула с чувством глубокого облегчения.

Барьер

Я эмигрировал из бывшего Советского Союза в 1990 году. На выезде меня лишили гражданства и лейтенантских погон (что не причинило мне особого огорчения), содрали две бутылки водки за отправку багажа с Казанской таможни и разрешили купить сто пятьдесят долларов на нос по курсу шестьдесят копеек за доллар.

Во время путча в Москве я сидел приклеенным к CNN, но потом мой интерес к происходящему в России как отрезало на много лет. Родных там у меня не осталось, друзья или тоже уехали, или потерялись на путях эвакуации, и все мое время и энергия уходили на вгрызание в израильскую медицину и израильское общество.

В середине девяностых я подсел на интернет. Это совпало с разводом, и следующие несколько лет все свое свободное время я провел, круша свою личную жизнь в реале и, гораздо удачнее, переписываясь на ICQ и Odigo с дамами со всех концов съеживающегося на глазах земного шара со степенью интимности от общего трепа за жизнь до виртуального секса.

Возвращение в русскоязычное пространство состоялось в начале двухтысячных, когда стал тусоваться на русских фотографических сайтах. Тогда я обнаружил, что не только русский язык там, в России, не стоял на месте за прошедшие с моего отбытия десять или двенадцать лет, но и выросла стена неполного понимания между мной и людьми, оставшимися в России.

Эта стена не зависела ни от образования, ни от интеллекта, ни от возраста, ни от политических убеждений. Мои российские собеседники могли быть умнее или глупее меня, быть профессорами физики или дворниками, либералами или путинистами, но стена все равно стояла; было вполне определенное ощущение принадлежности к разным стаям.

В дальнейшем мой русский язык улучшился, я попал на «Сноб» и общался там, но чувство инакости так и не прошло.

И в один прекрасный день я кодифицировал это чувство в идее барьера – культурного барьера между теми, кто уехал во времена великого исхода народов из рушащейся советской империи, и теми, кто остался. Сразу оговорюсь, что этот барьер необязательно проходит по государственной границе Российской Федерации.

Барьер – это инакость, но не привязанная к шкале «плохо – хорошо». Люди по ту сторону барьера не лучше и не хуже меня по факту потусторонности. Они просто другие.

В чем состоит эта инакость? Где эта разница и каковы ее механизмы?

Наверно, у нас разные культурные коды, происходящие из разных реальностей вокруг нас.

Одна из черт различия – это принятие инакости как самоценной сущности. Люди по российскую сторону барьера не видят инакости вне шкалы «плохо – хорошо». Они верят в то, что люди, вещи и явления могут быть лучше или хуже друг друга, но не видят, что эти люди, вещи и явления могут быть просто разными, без морального ценника, прицепленного к их ноге.

Вообще, шкалы по ту сторону барьера представляются мне имеющими меньше градаций, чем по мою. Например, российская шкала представлений о степенях свободы имеет всего две отметки – тюрьма строгого режима и дикое поле. И ничего между.

Тот факт, что все люди имеют две ноги и все хотят кушать, делает всех представителей вида Homo sapiens одинаковыми при взгляде с той стороны барьера, но оставляет их бесконечно разными при взгляде с моего.

Ну и что? Даже если барьер существует не только в моем воспаленном воображении?

А то, что осознание существования барьера есть серьезный шаг к взаимопониманию, а презумпция одинаковости по факту общеязыкости или по факту рождения в том же роддоме есть серьезное этому взаимопониманию препятствие. Мы просто разные, и чем быстрее мы это поймем, тем легче нам будет друг с другом.

При условии, конечно, если нам действительно хочется этого бытия вместе.

Проблема бороды

Непредубежденному наблюдателю должно быть ясно, что ношение бороды увязано с экстремизмом. А экстремизм очень легко превращается в терроризм, точнее, терроризм есть насильственная форма экстремизма. Ортодоксия тоже есть разновидность экстремизма, но ее мы исключим из настоящего анализа.

Борода является маркером экстремизма ее носителя независимо от исповедуемой религии. Экстремисты всех крупнейших вероисповеданий – христиане, мусульмане, иудеи – отмечены бородой. Некоторые мыслители даже считают, что длина и густота бороды прямо пропорциональны степени экстремизма, но никаких исследований с двойным слепым контролем не было проведено, чтобы подтвердить эту гипотезу.

Несомненно, еще Петру Первому было известно о связи бороды и экстремизма, и поэтому проведенное им повальное брадобритие мы можем считать первой операцией в рамках глобальной кампании по борьбе с терроризмом. Во времена Петра существовала еще одна в высшей степени эффективная профилактическая процедура – удаление бороды вместе с головой, но, к сожалению, эта процедура больше не считается этической в современном цивилизованном мире.

Можно спекулировать о механизмах связи бороды и экстремизма. Возможно, человек, ежедневно по утрам чисто выбривающий свое лицо, получает такой выброс эндорфинов от этой процедуры, что становится более склонным радоваться немедленным благам жизни, а человек, у которого расческа постоянно застревает в бороде, подвержен активации серотонин-дофаминергической системы и в силу этой активации озабочен благом всего человечества любой ценой, даже ценой кровопускания.

Принимая во внимание ингерентную связь формы и содержания, разумно будет предположить, что повальное удаление бород должно привести к значительному снижению уровня экстремизма и, соответственно, ослаблению склонности к терроризму среди мужского населения нашей планеты. И обойдется это гораздо дешевле, чем повышение благосостояния и образования, пропаганда ненасилия, повальная слежка за Фейсбуком и прочие методы профилактики экстремизма и терроризма, которые уже доказали свою несостоятельность.

Камни и крабы

На берегу моря лежали камушки и нежились на солнце. Они делали это уже так давно, что совершенно не помнили своего происхождения – то ли из брызг магмы, вырвавшейся из подземного заточения в поисках чего-нибудь прохладительного, то ли из дерьма динозавров путем умного процесса петрификации…

Время от времени на пляже и в его окрестностях появлялись и другие персонажи, но как-то быстро сходили со сцены… Ихтиозавры закусывали сельдью иваси, саблезубые тигры приходили поточить зубки о скелеты гигантских китов… Но все прошло… и камни неизменно оставались одни…

Впрочем, один вид таких пришельцев задержался. Это были крабы, похожие на малые десантные баржи, с широким овальным панцирем, скрывающим маленькие клешни и ножки. Крабы прекрасно себя чувствовали в теплых прибрежных водах и никуда уходить не собирались.

Манеры новых соседей сперва раздражали исконных обитателей пляжа – достопочтенные камни. Особенно невыносимы были дни, случавшиеся, правда, только раз в год, когда крабы массами выбегали на берег и с удивительным бесстыдством устраивали сексуальные оргии, сопровождавшиеся такими страстными стонами и криками, что некоторых из камней просто в краску вгоняло… уже хотели было жаловаться властям на подрыв исконных ценностей, да так и не собрались…

Впрочем, за триста миллионов лет и не к такому привыкнешь.

Сюр

Полная луна.

В нижнем левом углу поэт с декадентской папироской в длинном черном мундштуке объясняет физику-теоретику в кепке с ушами и на лыжах принципы эволюции членистоногих. На примере Обломова и страуса.

За ними и до линии, делящей полотно по закону золотого сечения, – ряды Обломовых, засунувших голову в песок и в таком виде пережидающих плоды просвещения, всеобщее избирательное право, толерантных демократов и прочие чумы на оба наших дома…

В правом верхнем углу – Эйнштейн, задержанный при попытке объяснить специальную теорию относительности пятилетнему ребенку и приговариваемый судьей Данилкиным к химической кастрации без права переписки на десять лет.

Сальвадор Дали. Холст. Масло.

Добрая сказка

Посвящается британскому королевскому дому

Сказка про Золушку, только много-много лучше.

И принц всамделишный, офицер и джентльмен, правда, не такой красивый, как Киркоров или там Ален Делон, но вполне симпатичный и надежный.

И никакой вам злой мачехи или глупой сестры.

И добрые горожане платочками машут и пляшут.

Но самое главное – пробьют часы в полночь, а гвардейцы в медвежьих шапках и юбочках все равно не превратятся в ментов, «роллс-ройс» – в старый «запорожец», и никому не придется бежать по лестнице, теряя туфельки из чешского хрусталя…

Очерк практической фонетики

Не много есть в русском языке слов, сравнимых по трудности выговаривания со словом «Азербайджан». Ни один генеральный секретарь ЦК КПСС на моей памяти его правильно не произнес. Правда, Леонид Ильич Брежнев большую часть своей каденции вообще мало какие слова мог выговорить, но и Горбачев при попытке произнести название этой братской республики начинал напоминать Лаокоона, удушаемого сразу двумя змиями. Что же говорить о бедных иностранцах, которые пасуют уже на подходе…

Год 2000-й. Я еду в родной Баку в составе израильской делегации читать лекции. Поездка происходит под эгидой МИДа, поэтому перед отлетом всех участников вызывают в Иерусалим – получать документы и проходить разные инструктажи.

В отделе безопасности к нам вышел симпатичный, очень плотный молодой человек с бритой головой, в широкой такой рубашечке, под которой легко помещаются керамический бронежилет, пистолет-пулемет «Мини-Узи» с двумя магазинами, портативная рация и среднего размера бутылка кока-колы. Он привычным взглядом просканировал присутствующих справа налево и сказал: «Ребята, будьте осторожны, в Баку… э-э… узбеки стали неспокойны». И у меня сразу отлегло от сердца.

Год 2011-й. Получаю американское гражданство. Торжественная церемония включает в себя оглашение алфавитного списка стран, где родились новообращенные граждане. Поскольку я во всех документах чистосердечно указываю Азербайджан как страну рождения (на всякий случай пишу и СССР в скобках), то готовлюсь встать и предъявиться народу первым или одним из первых.

И вот на трибуну выходит улыбающийся чиновник с пачкой свежих сертификатов в руках, бросает взгляд на первый, улыбка с лица исчезает, но быстро возвращается. Чиновник молниеносно перебрасывает сертификат куда-то вниз, за Уругвай, и провозглашает: «Бангладеш!»

Заметки об американской культуре

Американской культуры не существует.

Старинная русская мудрость

Город Таос, штат Нью-Мексико. Население – 5500 человек без туристов. Среда, 11 утра.

В переулке, ведущем к старинной Плазе, стоит молодой человек с косичкой и серьгами в обоих ушах. Все открытые части тела покрыты художественными татуировками. Этих открытых частей тела, правда, немного, поскольку сейчас середина марта и температура около десяти градусов Цельсия. У ног его – раскрытый футляр от виолончели, где сиротятся несколько долларовых бумажек. Сама виолончель с раскрашенной фантастическими цветами и зверьми декой – в руках у молодого человека. Он играет Вила-Лобоса.

Город Нью-Йорк, Манхэттен, население… ну… очень много там народу…

Еврейский музей. Выставка не очень известных работ Модильяни.

Выставка должна закрыться через два дня, так что все, кто на самом деле хотел ее посмотреть, должны были вроде уже это сделать. Мы стоим и мерзнем снаружи, на улице, в середине очереди, растянувшейся почти до светофора на углу. За нами две поджарые пожилые дамы с лиловатыми сединами и в пальто верблюжьей шерсти, обсуждая между собой с классическим нью-йоркским акцентом, что сегодня народу практически нет, а вот вчера тут бог знает что творилось.

Город Принстон, штат Нью-Джерси. Население 13 400 человек (включая студентов, полных профессоров и нобелевских лауреатов).

Ежегодная благотворительная распродажа книг на уик-энде. Твердая обложка – два доллара, мягкая – один доллар. По залам бродит несколько дюжин посетителей, пускающих сладострастные слюнки при виде разложенных богатств… Русских пока не видно.

Часть публики вполне соответствует описанию внешности интеллигента или профессора из старинных советских анекдотов: только что вошедшие обратно в моду очки образца семидесятых, рассеянный взгляд, пальто, застегнутое не на ту пуговицу, кепка не бейсбольная, а европейского образца или даже берет. Но есть и вполне ничего себе девочки в тугих джинсах, уже пристраивающиеся на полу или на свободном подоконнике почитать добычу, и вот какое-то гишпанское семейство с детьми, и пенсионеры…

Мы добываем жене альбом по истории одежды, мне – не читанного еще Гришэма, а для дочери – пару прекрасно иллюстрированных книжек аглицких народных песенок («Где ты гостила, киска? У королевы у английской» – в оригинале). А то до завтра, когда жена вернется за детективами (пять долларов большая картонка), все хорошее уже уведут…

Одним словом – Азия-с, господа…

Записки автомобилиста

Я получил права в Баку в незапамятные времена непонятно зачем. Ни у кого из предков автомобиля отродясь не было, мой с тогдашней женой – два рядовых советских врача – совокупный доход никаких перспектив в плане автомобилизации не сулил ни тогда, ни в обозримом будущем, а родители жены, только-только сменившие «запорожца» на фешенебельную «ладу», доверять руль ни своей дочери, ни ее мужу вовсе не собирались.

Потом, лет через восемь, я уехал в Израиль. Там права советские меняли на местные автоматически, без всяких переэкзаменовок. Но когда настало время на самом деле купить машину, я пошел брать уроки вождения. Мой инструктор, флегматичный юноша иракского происхождения, сразу вывел меня на большую дорогу, хотя и не переставал пенять на то, как я отжимаю сцепление. По прошествии пяти уроков я остался в убеждении, что ездить самому мне еще рано, и попросил добавки. Инструктор ответил: «Нет уж, иди ломай свою собственную машину. На дороге ты неопасен».

Наверно, на дороге я неопасен до сих пор, хотя изначальное убеждение, что все остальные автомобилисты выехали сегодня на дорогу с единственной целью совершить самоубийство посредством столкновения со мной, несколько ослабло с годами.

Тем не менее за отчетные тридцать лет автомобилевождения мне удалось попасть в дорожно-транспортные происшествия целых три раза. Пока.

Я опаздывал на вечернюю подработку в южном Тель-Авиве и заплутал в местных переулках. Вдобавок ко всем прочим неприятностям то был период безжалостного крушения личной жизни, и мысли о собственной горестной судьбе шли постоянным вторым планом и вполне ощутимо снижали эффективность всякого функционирования (ну, кроме чтения лекций на своем еще более кривом тогда английском и проведения сердечно-легочных реанимаций, когда надо).

Короче говоря, доехал я до перекрестка, все стороны которого были заставлены припаркованными в неположенном месте машинами, и, все еще погруженный на двадцать пять процентов в личные переживания, только стал медленно выдвигаться из-под знака «Стоп» на середину, как в меня на всем скаку врезался молодой человек на мотороллере, прибывший с правой стороны.

Единственной на самом деле пострадавшей стороной оказался мотороллер, у которого при падении разбился сигнал поворота. Молодой же человек вскочил, отряхнулся и немедленно полез бить мне морду, но, впрочем, легко дал себя успокоить подтянувшимся изо всех щелей очевидцам. Приехала полиция. Наверно, физиономия моя настолько зримо отражала соответствующие эмоции, что полицейские сразу бросились меня утешать. Через пару недель был суд, меня приговорили к штрафу и месяцу лишения прав, и с тех пор я держусь от всех двухколесных источников повышенной опасности еще дальше, чем до этого инцидента.

Прошло еще лет десять. Я завершил свою трехлетнюю американскую резидентуру, наконец переехал в Принстон к новой московско-американской жене (а до этого мы вели дистанционную семейную жизнь на расстоянии ста десяти километров), и мы решили отметить это дело поездкой на неделю в штат Мэн, в совершенно потрясающий национальный парк Акадия.

На четвертый день отпуска случился день рождения жены, и мы отправились пить в близлежащий курортный городок.

Стоим на шоссе, соединяющем наш домик с тем городком, в умеренной очереди к светофору, метрах в ста до перекрестка, уже начали было ползти вперед, и тут с поперечной дороги на свой красный вылетает какая-то девушка на обшарпанной синей шевролетке, делает левый поворот, не вписывается в свою достаточно широкую полосу, а вписывается, совсем наоборот, в мою, в ту самую благоразумную дистанцию между моим «акцентом» и едущей впереди меня машиной, и впечатывается нам в лоб.

В последнюю секунду перед ударом у меня в голове прокрутился красочный ролик со всей известной мне информацией о механизмах смертельной травмы при лобовом столкновении. А потом раздался отвратительный треск, подушка безопасности больно ударила по носу, машина очень медленно покатилась назад и в салоне откуда-то возник белый дымок. Наверно, сейчас будем гореть.

И тогда, как обычно в экстремальных ситуациях, мое астральное тело, спокойно наблюдавшее с некоторой высоты за происходящим, взяло на себя команду над парализованным телом физическим. Оно отстегнуло моими трясущимися руками оба ремня, мой и жены, нажало непослушной ногой на тормоз и голосом сержанта морской пехоты приказало такой же парализованной от ужаса жене сейчас же выскочить из машины.

Никакого возгорания, однако, не произошло; мы доплелись до ограждения дороги и тут осмотрелись приблизительно так же, как в «Криминальном чтиве» персонажи Траволты и Сэмюэла Джексона осматривали себя и друг друга после выпущенного по ним полного барабана кольта… Вроде живы…

Покусительнице на нашу жизнь повезло не так сильно. Она не была пристегнута и в результате крепко въехала мордой лица в ветровое стекло.

Тут понаехали и полиция и скорая; безвременно умерший «акцент» был увезен на место вечного успокоения, а девушка – в приемное отделение ближайшей больницы.

Мы же ехать в госпиталь отказались, попросили доброго шерифа вызвать такси и поехали в ресторан, поскольку к этому моменту уже не было совершенно никаких причин не выпить как следует.

Но все это я вспомнил потому, что буквально несколько дней назад, выезжая с Манхэттена после вечера, проведенного в ресторанчике со стародавними израильскими коллегами, и будучи в самом прекрасном расположении духа, я ослабил бдительность и дал подрезавшему мне нос лимузину слегка долбануть в правое переднее крыло.

Никакой драмы тут не было, наоборот, наверно, мы все четверо – маленькая белая машинка с маленьким белым водителем и очень длинный и очень черный «линкольн» с очень длинным и очень черным водителем, мирно стоящие рядышком и ждущие приезда полиции, – представляли собой довольно забавное зрелище… И если бы я был не участником, а очевидцем, то получил бы гораздо больше удовольствия.

Дом, который построил Джек

Записки админа фейсбучной группы

Вот дом, который построил Джек. Это такой маленький теремок на кораблике, пришвартованном к берегу. Джек построил его без единого гвоздя сам, один, на случай если ураган разрушит его настоящий дом. Урагана не случилось, но теремок Джеку понравился, и он решил жить там и гостей пригласить.

Вот это – дверь в дом, который построил Джек. На двери написано: «Хозяин – барин. Никакой демократии, справедливости и прав человека здесь не дозволяется».

Написано крупными буквами на языке межнационального общения, с тем чтобы всяк сюда входящий решил для себя, хочется ли ему войти туда, где главным законом является хотение задней левой ноги Джека, или, наоборот, ему, потенциальному гостю, хочется справедливости, демократии и прав человека.

Вот гости дома, который построил Джек.

Вот Дама Высоких Качеств, сделавшая много хорошего для человечества. Вся в кудряшках и энтузиазме. Как королевский пудель. Несмотря на все эти качества, включая кудряшки и энтузиазм, а возможно, из-за них, Джек на дух не переносит Даму Высоких Качеств. Вот бесит она его тем, как себя ведет, трясет энтузиазмом, и всё тут. Хотел Джек ее с самого начала выгнать, да вступились Общие Друзья. В общем, договорились, что Дама Высоких Моральных Качеств пусть остается, если уж ей так приспичило, но чтоб больше себя так не вела.

Стали они жить-поживать. В доме, который построил Джек, жизнь бурная, полно народу ходит туда-сюда, на входе фейсконтроль самый минимальный… Дама Высоких Моральных Качеств, однако, кудряшками и энтузиазмом трясет, хотя отчетливо понимает, что Джека это бесит неимоверно, но продолжает. Джек ее просит не трясти, а Дама наслаждается ситуацией.

В один прекрасный день Джек понял, что дальше так жить не может.

И стала перед ним трилемма:

1. Он уходит куда глаза глядят из домика, который сам построил, только чтобы не видеть, как Дама трясет себя.

2. Он созывает народное вече, объясняет свои невнятные претензии к Даме перед лицом широкой публики, публика над Джеком смеется про себя и топит его в тысяче разумных умных советов.

3. В общем, выбрал Джек третий вариант. Не говоря дурного слова, взял он Даму за шиворот, выволок из Дома, который построил Джек, и скормил близлежащему крокодилу вместе со всем ее энтузиазмом.

На следующий день, когда это кровавое преступление стало известно народу Дома, поднялась большая буря. Одни наконец прочли то, что было написано на двери, остро прочувствовали отсутствие демократии и удалились молча. Другие, исполненные благородного негодования, закричали, что дом, который построил Джек, построен неправильно и его надо перестроить, а то так жить нельзя. И сразу ушли, не дожидаясь никакой перестройки. В общем, раскачали кораблик с домом до того, что чуть тот не потоп.

Однако большинству гостей эта Дама была до фени, а некоторых она таки достала своей клинической простотой, и, в общем, качка стала успокаиваться…

Но тут появилась Педагогическая Дама, вся строго правильная и перпендикулярная, которая перед всеми гостями строгим командирским голосом стала отчитывать Джека за неправильное поведение и несоответствие высоким правильным Принципам Всего на Свете. Джек к тому моменту уже немного перенервничал (хотя никому не признался бы в этом), поэтому он взял Ученую Даму в охапку вместе с ее высокими правильными принципами и скормил все тому же близлежащему крокодилу.

Крокодил принял даму на ура, но жаловался, что у него случилась изжога от высоких правильных принципов.

Опять народ стал волноваться, кричать: «Демократия! Свобода! Но крокодилы – никогда!» Опять… В общем, Джек переждал и эту бурю.

И только начало успокаиваться брожение умов, как откуда ни возьмись, наверно прямо из космоса, появилась Макароническая (верит в бога Макарона, почему верит – кто ее знает) Дама и завела общественную дискуссию о высоких качествах Дамы номер один (Высоких Моральных Качеств) и о ее благодеяниях человечеству, и не попросить ли крокодила выдать нам обратно обеих предыдущих Дам, и как нам перестроить дом, который построил Джек, в лучших принципах гуманизма и макаронической этики…

Народ опять начал соображать, не забродить ли ему умами и не раскачать ли домик, но у Джека технология уже была отработана к тому времени: левой рукой очередную Даму за шкирку, правой рукой открывается дверь, крокодил открывает ротик… Ложечку за маму, ложечку за…

А потом… а потом Дамы как-то кончились, Джек и народ занялись повседневными делами, и только крокодил некоторое время при скрипе двери в доме, который построил Джек, автоматически открывал пасть, одновременно жалуясь на переедание и обещая начать сбрасывать вес прямо завтра…

Несданные экзамены

Если я что и могу делать хорошо, так это сдавать экзамены. Если бы я знал врачебное дело так, как я умею сдавать экзамены, я был бы уже Гиппократом. Поэтому, естественно, в моей памяти запечатлелись именно те из экзаменов, на которых я потерпел фиаско. Без права на переэкзаменовку.

Экзамен на сексапильность

Во времена ICQ и прочих интернетных чатов переход знакомства виртуального в знакомство реальное представлял собой очень болезненный момент. Никакие часы, проведенные в болтовне на интеллектуальные и эмоциональные темы, никакие обмены фотографиями не могли полностью подготовить тебя к первому живому свиданию, поскольку образ партнера приходилось достраивать с помощью собственной фантазии, и шансов, что этот образ развалится на куски сразу, было гораздо больше, чем наоборот…

Я приехал к назначенному месту у большого торгового центра, где мы наметили выпить кофе ранним вечером, минут на пятнадцать раньше условленного времени и курсировал по тротуару. На мне был наряд, в котором я прожил большую часть своей израильской жизни, – на нешироких плечах майка бежевая чистая, джинсы опять же чистые и сандалии.

Ну, лицо мое вам знакомо, и даже в раннишние времена меня с Аленом Делоном объединяло только неупотребление одеколона внутрь.

На тринадцатой минуте я обнаружил, что моя девушка уже приехала и смирно сидит в своей «тойоте» уже несколько минут, видимо пытаясь вычислить меня среди всех прохожих…

Я подошел поближе. Она сидела вся такая, в очень маленьком черном платье и дизайнерских очках, благоухая строгими духами. Я нагнулся к окошку и представился. Девушка обратила на меня свои миндалевидные глаза и, не отрывая рук от руля, сообщила, что очень спешит и из отведенных на меня десяти минут семь уже прошли. Не хочу ли я посидеть рядом с ней оставшиеся три минуты и поговорить? Тут я засмеялся, забрал зачетку и ушел.

Экзамен на финансовую состоятельность

В один прекрасный день мне захотелось копченой рыбки. Я вообще люблю копченую рыбу, хотя в этой любви нет никакого исступления. Но иногда всеми, наверно, нами внезапно овладевают столь сильные желания, что продолжение жизни без немедленного их исполнения представляется совершенно невозможным…

Доработав все-таки свой день, я поехал в роскошный русский гастроном, незадолго до этого отбивший очередную попытку местного раввината завернуть его в лоно кашрута.

Зашел в сияющие стеклянные двери, миновал колбасный развал, где сервелаты и салями всех мастей и всех степеней копчености и примазавшиеся к ним всяческие окорока и рулеты источали одуряющие некошерные запахи, миновал прилавок солений с огурчиками малосольными домашними и черными маслянистыми маслинами из Марокко и оказался у рыбного отдела.

О, кисть Рембрандта замерла бы здесь в безмолвном восторге. Теплые янтарные тона развратных астраханских балыков переходили в более строгие прохладные краски сушеных лещей… почти черный тунец и вызывающе красная семга… Их было двадцать… или шестьдесят… или сто пятьдесят видов восхитительных копченых, вяленых и сушеных ихтиозавров, подобно блудницам вавилонским взывавших из-за стекол…

К тому времени я был уже довольно давно патентованным израильским специалистом в своей области медицины; давнишнее иррациональное ощущение, что денег нет, сменилось не менее иррациональным ощущением, что деньги есть и бросить иногда шекелей сорок – шестьдесят, а то и сто в пасть собственному чревоугодию представлялось грехом вполне простительным.

И тут я понял, что совершенно не в состоянии выбрать из всего этого богатства… Проклятая амбивалентность…

Прокурсировав вдоль прилавка минут пять, я в конце концов сломался и попросил томящуюся у весов продавщицу порекомендовать мне какую-нибудь рыбку… Девушка, словно сошедшая с полотна «Победительница соцсоревнования получает почетный вымпел райпищеторга», просканировала меня быстрым профессиональным взглядом и произнесла: «Вот макрель за четыре шекеля. Вам подойдет».

Экзамен по русскому языку (устный)

Тогда еще новая, американская жена Оля повезла меня в Москву знакомить со своими родными и близкими. Родные и близкие, как и в советские времена, продолжали работать, как папа Карло, так что мы общались с ними по вечерам, а днем бродили по городу.

Как-то мы зашли на ланч в открытое кафе где-то в центре. В меню среди прочего был заявлен неизвестный мне дотоле зверь – желтый полосатик, и я спросил официантку: «Девушка, а желтый полосатик – это кто?»

Она ответила довольно небрежно: «Ну, это рыбка такая копчё…», потом вдруг споткнулась на полуслове, посмотрела на меня внимательнее и добавила: «Fish».

Записи последнего атеиста

Каким-то образом мы засветились, хотя и живем далеко от ближайшего русского гетто, и к нам повадились ходить русскоязычные миссионеры свидетелей Иеговы.

Они приходят днем, когда я обычно на работе, так что обходится без кровопролития. Дверь открывает моя православная жена (тоже страдающая полной атрофией религиозного чувства) и указывает им на оставшуюся от предыдущей хозяйки мезузу, висящую последние пятнадцать лет на косяке двери вроде совершенно бесполезно. Миссионеры удаляются несолоно хлебавши. Но зато теперь мы знаем, зачем эта мезуза нужна.

Если же приключится опасность с иудейской стороны, то на кухне висит привезенная мною из Нью-Мексико икона со святым Себастьяном, покровителем поваров и кухарок.

Нет, господа, голыми руками нас не возьмешь.

Занудные мысли о медицине

Десять заповедей доктора Раскина

1. Доктор, не думай!

У пациента лихорадка?.. Ммм… я думаю, что… Не думай! Пойди и померь температуру, олух! Раздумье, а точнее, та его разновидность, которая на английском называется speculation, а по-русски, наверно, суемудрие, не заменяет такой тягомотный сбор данных.

2. Доктор, думай!

Хотя бы ради наслаждения самим этим процессом.

3. Доктор, будь стервью

Для стервей обоего пола характерно то, что они всегда получают то, что хотят. А что ты хочешь? Ты хочешь, чтобы медсестры, консультанты и администрация больницы сделали для твоих пациентов то, что ты считаешь нужным, и тогда, когда ты считаешь нужным, а не то и когда согласно их дурацким правилам. Так что не стесняйся. Цель оправдывает средства.

4. Доктор, не будь стервью!

В конце концов, никто не любит стервей.

5. Доктор, ленись!

Потрать десять минут на разговор с пациентом и его семьей сейчас, и ты сэкономишь себе часы разъяснений потом, почему болезнь развивается не так, как нам всем хотелось бы.

6. Доктор, не ленись!

Пока ты еще учишься и у тебя за спиной стоит этот нудный старший врач, иди и сделай все те ошибки, которые он уже сделал много лет назад и теперь знает, как из них выкарабкиваться. Не оставляй их на потом, когда ты будешь один-одинешенек у постели больного.

7. Доктор, занимайся своим делом!

Дорогой психиатр, пожалуйста, обрати внимание на душевное состояние моего пациента, а не только на его анализ мочи.

Дорогой терапевт, оставь, пожалуйста, паранойю и злостную симуляцию на самый конец списка возможных диагнозов, объясняющих состояние пациента. Займись первым делом внутренними болезнями!

8. Доктор, занимайся не только своим делом!

Пациент состоит не только из того единственного органа, являющегося объектом твоей специализации.

Кардиолог, не назначай очень правильную антикоагуляцию для сердечного заболевания, если пациент одновременно кровоточит из прямой кишки.

9. Здравый (в нашем случае медицинский) смысл вечен.

Доказательство (проплаченное грантами от фармацевтической промышленности и основанное на ущербной статистике) преходяще.

10. Доктор, поддерживай свое душевное благополучие!

Будь счастлив со своими решениями и пересматривай их, если не ощущаешь полного счастья.

Разрозненные мысли

В разные времена мне приходилось участвовать в разных дискуссиях о врачах. Здесь обрывки…

– Есть ли и как много таких врачей, которые любят созерцать мучения больных, ставить опасные медицинские опыты на не подозревающих пациентах и т. п.?

Я полагаю, что среди врачей встречаются психопаты в той же пропорции, что и в населении вообще, и возможно, даже в большей, уж очень у нас работа стрессовая. Но эти деформации развиваются в процессе долгой работы, а не являются пререквизитами при выборе профессии.

Я не думаю, что кто-либо становится врачом только для того, чтобы созерцать мучения. И не думаю так, потому что любой психопат (включая психопата-садиста) не в состоянии отложить удовольствие. Поэтому садист найдет какой-нибудь более короткий путь, чем шесть и более лет обучения на медицинском факультете.

Под словом «психопатия» можно понимать разные вещи, но я говорю об очень широкой области отклонений в психике – серой зоне между нормой и откровенной патологией, которая не ограничена импульсивностью, садизмом и пр.

Скажем, в молодости я был совершенно не в состоянии заговорить с незнакомым человеком (включая продавцов в магазине). Такая вот патологическая застенчивость на самом деле есть некоторая психопатия (шизоидность).

Так вот, неверно рассматривать психопатию и преступления в одном ключе.

Импульсивный психопат не каждый день режет людей, и, более того, подавляющее большинство импульсивных психопатов никогда никого не зарежут. Но зато они нахамят и собственному начальнику, и судье, и прочим совершенно неподходящим людям просто потому, что не могут остановиться.

Психопатию следует рассматривать как хронический зуд. Если у вас зудит, то вы не будете ждать, пока придете вечером домой и почешетесь в свое удовольствие. Вы будете чесаться немедленно в самых неподходящих ситуациях.

Человек с патологическими садистскими наклонностями не может планировать задолго, он не может идти на такие, скажем прямо, неординарные затраты времени, денег и интеллектуальной энергии, как шесть лет учебы в мединституте. Скорее он окажется техником (не исследователем!) в лаборатории, где ставят опыты на животных, санитаром в психушке и т. п. А еще более вероятно – ни тем и ни другим.

Ни Брейвик, ни Раскольников не убивали из садизма. Они убили из чувства долга, а это совсем другая психопатия.

Черный юмор, цинизм, мат иногда – это не признаки плохого отношения врача к своим пациентам, а способы защиты собственного психического здоровья в ситуации, когда вся профессиональная жизнь состоит в повседневном столкновении со смертью, болезнью, страданием и с теми зачастую неадекватными реакциями, которые это страдание порождает в пациентах и их семьях.

Один из моих бывших боссов в Израиле (уже давно на пенсии), профессор медицины, человек бесконечно добрый и бесконечно преданный своим пациентам (которые то и дело умирали, подхватывали всякие ужасные сопутствующие болезни, нарушали лечебный режим и вообще всячески его огорчали), в приватной беседе иначе как ходячей падалью их не называл. Что не мешало ему тут же бежать и вылизывать их языком.

Если я спрашиваю невропатолога, что мне делать с пациентом, который поступает с очередным инсультом шестой раз подряд, а невропатолог мне улыбается сладко и отвечает: «Только пристрелить», это значит, что его (невропатолога) все локти уже обкусаны, голова уже разбита об имеющуюся современную литературу и, увы, он не может ничего поделать и где-то в глубине чувствует себя не лучшим образом.

История сострадания

Дегуманизация медицины началась в XIX веке, когда впервые между врачом и пациентом (именно между волосатым ухом врача и потной спиной пациента) встал инструмент – деревянная трубочка с раструбами на концах, впоследствии названная стетоскопом. Потом появились анализы крови и мочи, рентген, изотопные исследования, электрокардиограмма, компьютеры… Две классические школы медицины: одна, декларировавшая примат тщательного сбора истории болезни над физикальным (прослушивание, прощупывание, простукивание) обследованием, и другая – наоборот, примат физикального обследования над историей, умерли обе в одночасье.

Специализации медработников становились все уже и уже. Врачи такие и сякие, медсестры и их помощники, флеботомисты, диетологи, физиотерапевты, дыхательные техники и прочая мелкая тварь – все они прибегали один за другим, чтобы полечить свой маленький кусочек пациента – правую ногу или левое легкое, и бежали дальше, не поговорив.

К последней четверти XX века пациент в большом современном госпитале, несмотря на все клятвы Гиппократа и высокопарные декларации всяческих медицинских сообществ, перестал быть человеком и стал случаем пневмонии или аппендицита, одним из винтиков в сложном механизме медицинского учреждения. Процесс лечения с гуманитарной точки зрения утратил всякие различия с автомобильным конвейером на заводе Форда или с производством колбасы сервелат в полиэтиленовой оболочке.

Функция общения с пациентом ушла куда-то в небытие – а точнее, в сферу проповедников, знахарей и деятелей альтернативной медицины…

И тут кто-то завизжал…

Я не знаю, кто это был. Пациенты, журналисты, медсестры?.. Вряд ли врачи, они были слишком заняты… Но те, кто визжал, визжали долго, громко и очень эффективно.

Система скомандовала: «Поворот все вдруг!» – и произошел тектонический сдвиг. Пациент был объявлен человеком, личностью, и болезнь оказалась только частью его.

Сострадание было объявлено неотъемлемой частью медицинского профессионализма, врачей и прочих медработников, включая беззащитного меня, стали бить по головам, учить состраданию и требовать его неукоснительного употребления ежедневно – до и после еды.

Сострадание вообще штука тонкая. Оно подразумевает существование двух сторон – сострадающего и объекта сострадания.

Знаю по себе, что сострадать гораздо легче, когда я выспался, поел и не обременен чрезмерным количеством пациентов. Тогда я готов сострадать сколько влезет в разумных пределах. А вот когда целую неделю меня имели все, кто хотел, с особой жестокостью, недосып достиг критической отметки и в довершение всего мне не дали съесть ланч из-за взбесившихся родственников почти здорового пациента, которому уже все равно помочь нельзя, – тут с состраданием и человеколюбием дела могут быть плохи.

Но и с объектами сострадания все не так просто.

Легко сострадать нормальному мужику с кучей детей и зависящих от него престарелых родственников, вдруг пораженному ужасной болезнью, пустившей под откос всю его жизнь и жизнь его семьи вместе с ним.

Труднее сострадать откровенному мерзавцу, асоциальному психопату, грязному наркоману и уголовнику, не проработавшему и дня в своей жизни и сейчас терроризирующему весь персонал своим мерзким поведением.

Но выбора никакого нет.

Ошибки

О чем не любят рассказывать врачи? Они не любят рассказывать о своих ошибках.

В самом деле, ну что в этом может быть интересного? Вот пришел я на работу, посмотрел невнимательно на рентгеновский снимок и пропустил пневмонию. Или забыл назначить аспирин. Скучно, господа. Кроме того, скромный интеллигентный человек не будет привлекать внимание общества к собственной персоне.

О чем любят рассказывать врачи? Врачи любят рассказывать о своих успехах.

Вот врач, только что окончивший университет, приезжает на дровнях в относительно недалекую, всего пятьдесят верст от железной дороги, деревню и начинает спасать жизни направо и налево. Трахеотомии, ампутации… и все так успешно… Старые заскорузлосердые фельдшера проливают скупые слезы просто рекой… Читаешь – оторваться не можешь.

Но ничто так не скрашивает многотрудного существования врача, как вид и обсуждение чужих ошибок.

Особое удовольствие приносит работа патологоанатома, когда чужие ошибки видишь каждый день. Поэтому патологоанатомы славятся своим незлобивым характером. Но и простым терапевтам или хирургам тоже этой радости перепадает.

Представители смежных специальностей являются законной добычей.

Старинная хохма о том, что такое исследование с двойным слепым контролем (это когда два ортопеда смотрят на электрокардиограмму), родилась в терапевтическом отделении.

Не менее старый афоризм о том, что терапевты много знают, но мало могут, а вот хирурги знают мало, а могут как раз много, происходит из хирургической дежурки.

Ну и повседневное обсуждение того, как эти козлы хирурги пропустили абсцесс в брюхе (а вот мы его нашли почти сразу), а эти козлы терапевты неделю лечили пневмонию, а у больного оказался калькулезный холецистит, который надо было резать…

Узкие специалисты доставляют удовольствие врачам общего профиля (генералистам) неспособностью сделать даже простые вещи за пределами своей компетенции (кардиолог не может грамотно назначить инсулин), а генералисты в свою очередь радуют специалистов непониманием хоть и специальных, но достаточно элементарных вещей (терапевт не замечает такого очевидного зубца J на электрокардиограмме).

Жизнь врача все-таки не лишена своих маленьких радостей. Не будем омрачать ее мыслями о собственных ошибках.

Каллиграфия

Once upon a time…

Давно уже тому назад в одной далекой стране некая старушка попала в больницу из-за серьезного сердечного заболевания. Ну, отек легких ей вылечили, она стала поправляться, и незадолго до выписки младший доктор назначил ей сердечное лекарство под названием Tram-pam-pin. Было это еще до введения электронных историй болезни (которые все сейчас ругают). Писал доктор, согласно докторскому обыкновению, как курица лапой, и медсестра, просматривая назначения, прочла название лекарства как Tram-pam-pol (средство от диабета), тем более что дозы были такие же.

Обычно медсестры любят макать докторов носом в лужу, но тут что-то не сработало, и старушку, у которой никакого диабета не было, стали кормить трам-пам-полом. Еще через день ее отправили домой, и тот самый доктор, умный, внимательный и очень грамотный мальчик, вконец задолбанный недосыпом и бесконечными дежурствами, переписывая лекарства из медсестринской карты в выписные инструкции, тоже не врубился и выдал рецепт на Tram-pam-pol…

Лирическое отступление про врачебный почерк

Врачебный почерк со всей его уродливостью – явление транскультурное и вневременное.

В 1982 году мы, несколько врачей в маленькой больнице под Баку, пытались прочесть недельной давности запись своего коллеги, но тщетно. В конце концов мы обратились к самому автору, но и он потерпел позорное фиаско. За мной самим тянется длинный хвост криптограмм на русском, иврите и английском.

Компьютеризация не ликвидировала эту проблему, а лишь заменила другой. Если раньше врач самостоятельно создавал полностью относящуюся к делу, но не поддающуюся расшифровке запись строк в пятнадцать, то теперь компьютерная система поддержки выбрасывает семь страниц легко читаемого текста, где девяносто восемь процентов посвящено подстиланию соломки на случай чего, а попытки разрыть эту навозную кучу в поисках жемчужного зерна приводят лишь к обострению ощущения краткотечности жизни (vita brevis, ars longa) и тщеты бытия вообще. Так что в результате все равно швыряешь компьютер об стенку и звонишь коллеге с просьбой рассказать своими словами…

…Дома старушка ревностно принимала лекарства, выписанные умными докторами; вскоре сахар в крови таки упал, ее привезли обратно в приемное, опять спасли и положили к нам в отделение. Старушка лежит на койке, довольная полученным лечением, младший доктор рвет на себе волосы и думает о смене карьеры, а родственники больной рыщут по госпиталю и громогласно жаждут крови (с полным на то правом, заметьте себе). Заместитель заведующего отделением, известный своей страстью к провозглашению непреложных истин, уже начинает сотрясать воздух сентенциями о дальнейшем улучшении медицинского обслуживания, о недопустимости и суровой ответственности, но ничего сам не делает.

И тут меня вызывает сам заведующий отделением профессор Ф.

По некоторым людям сразу видно, какого поколения процессор у них в голове. У одного в голове последний «Мак», и ты не успеваешь дойти до середины вопроса, как тебе выдается ответ, и даже не один. У другого в голове «Железный Феликс» (для сопливой молодежи: был такой механический калькулятор-арифмометр, напоминавший пишущую машинку «Ундервуд» из фильма «Ленин в Смольном» и приводившийся в действие кручением ручки сбоку). Скажешь такому человеку что-нибудь – начинается в ответ натужное скрежетание зубчатых колесиков, и очень хочется покрутить какую-нибудь ручку или капнуть масла, чтобы ускорить этот мучительный процесс.

Впрочем, сразу оговорюсь, быстродействие совершенно необязательно означает правильность ответов и адекватность реакций. И наоборот.

У моего босса в голове был процессор все-таки электронный, хотя и не очень новый; наверно, первый «Пентиум». Прежде чем что-либо сказать, он замирал на полторы секунды со взором, обращенным за правое плечо собеседника, и было отчетливо видно, как электрический импульс бежит по платам и синапсам. Результат был безукоризненно логичен, жесткий диск его был загружен неимоверным количеством информации, и в медицинских вопросах босс не ошибался никогда. Правда, эмоциональный уровень, а также (как мне казалось до того) заинтересованность в судьбах сотрудников соответствовали тому же «Пентиуму».

Так вот, вызывает меня завотделением и ставит почетную задачу разобраться в ситуации: младшему врачу вдуть как следует, а семье потерпевшей – наоборот. Я осторожно спросил, в каком ключе мне следует разговаривать с семьей, босс ответствовал: «Надо подчеркнуть положительные аспекты случившегося». И я пошел, судорожно стараясь обнаружить хоть какой-то положительный аспект… Ну разве что не удалось нам ухлопать старушку совсем насмерть…

Разговор с младшим врачом получился короткий, поскольку все, что я мог ему сказать, он уже сам себе высказал; так что я велел ему утереть сопли, идти работать и не попадаться на глаза вообще никому пару дней.

У меня есть теория, что ошибки (желательно нелетальные) совершенно незаменимы в процессе созревания врача. Никакие умные книги, никакие блестящие лекции или разносы от начальства не сравнятся по своему педагогическому воздействию с волнами холодного пота, прошибающего тебя при осознании того, каких дров ты наломал.

Беседа с родственниками старушки не относится к числу моих любимых воспоминаний. Я выслушал много отвратительно справедливых слов про медицину вообще, про врачей в этой отдельно взятой стране и про наше отделение в частности. Но люди они были, в общем, мягкосердечные, пороху в них хватило всего минут на сорок, и на этом дело было закрыто без последующих экзекуций.

И надо сказать, почерк у всех моих коллег в отделении чудесным образом сразу улучшился. На некоторое время.

Инерция мышления

Пациент № 1

В кабинет врача входит пожилой человек с палочкой и осторожно присаживается на стул, предназначенный для пациентов.

Доктор (лихорадочно что-то дописывает):

– Здравствуйте, Алексей Васильевич… Как вы себя чувствуете?

Пациент:

– Доктор, говорите громче, я плохо слышу…

Доктор после двух попыток говорить погромче набирает полную грудь воздуха и начинает кричать. Теперь все в порядке.

Пациент № 2

В кабинет врача входит старый человек и осторожно присаживается на стул, предназначенный для пациентов.

Доктор (роется в карманах в поисках пишущей ручки):

– Здравствуйте, Галимзян Закуанович… Как вы себя чувствуете?

Пациент:

– Доктор, говорите погромче, я плохо слышу…

Доктор после попытки говорить погромче набирает полную грудь воздуха и начинает кричать. Теперь полный ажур…

Пациент № 6

В кабинет врача входит очень старый человек и осторожно присаживается на стул, предназначенный для пациентов.

Слегка охрипший к этому времени доктор делает глубокий вздох и начинает кричать.

Пациент:

– Доктор, а что это вы так кричите?! Я же не глухой!

Немая сцена.

Макиавелли

В полседьмого вечера, когда мой рабочий день еще не кончился, а персонал уже начал подбивать бабки за день и передавать больных ночной смене, звонит медсестра из блока интенсивной терапии и говорит:

– Док, тут я прошлась по истории болезни, и оказалось, что вот кардиолог сегодня рекомендовал сделать то-то и то-то, а вы никаких назначений не дали. Не хочется ли вам таки назначить то-то и то-то и заодно сделать что-нибудь для давления и калия (следует полный список того, чего мне необходимо захотеть сделать)?

И по тону, которым это все сказано, становится совершенно ясно, что в том случае, если мне по злому умыслу не захочется назначить то-то и то-то, меня незамедлительно отконвоируют на холодный двор, поставят к кирпичной стенке и выведут в расход старым конармейским способом без длинных процедур.

Ох, не люблю я этот тон.

Но, с другой стороны, следует помнить, что медсестры блоков интенсивной терапии и реанимации – это специально выведенные элитные войска, способные сделать довольно сложные вещи для тяжелого больного самостоятельно или держать его в живых, пока врач бежит с другого этажа, и поэтому не надо давать себе волю и демонстрировать наработанный долгими годами медицинской практики звериный оскал, а, наоборот, надо всячески поощрять инициативу и поддерживать иллюзию того, что они держат бразды…

Тут ситуация разветвляется.

Если на самом деле с давлением и калием надо что-то делать и кардиолог, если подумать, все-таки насоветовал не совершеннейшую чушь, а у меня просто руки не дотянулись воплотить эту нечушь в жизнь, то надо с предложениями согласиться, но при этом не создать впечатление, что меня слишком легко уговорить на что угодно.

Хорошо хоть, что у меня в голове процессор уже довольно устарелый и ответ на любой вопрос или предложение занимает две-три секунды, что, надеюсь, производит на окружающих впечатление напряженной работы мысли и внутренней борьбы хорошего с лучшим, а не наоборот.

Если же на мой взгляд и давление, и уровень калия вполне терпимые и если в течение дня я уже объяснил шести заинтересованным лицам, включая самого кардиолога, почему не следует делать того-то и того-то, то дела сильно хуже.

Конечно, если день был не совершенно безумный и лыко я еще в состоянии вязать, то меня должно хватить на терпеливое объяснение про то-то и то-то (версия короткая, но уважительная к собеседнику).

А если меня за предшествующие одиннадцать часов тридцать минут таки разорвали на тысячу маленьких медвежат и жизнь уже недорога, то дело кончится непродуктивными визгами типа «Я доктор, я знаю лучше!» и другими бессмысленными воплями с моей стороны и справедливым негодованием со стороны противной.

Тогда следующим утром придется идти извиняться, что, впрочем, если изящно разыграть партию повинной головы, только добавит мне очков как человеку неравнодушному к своему делу, но способному сделать правильные выводы из трудной ситуации.

Нет, все же следует визжать почаще…

Самсон и его дети

Борода капитана неопровержимо свидетельствовала о том, что ее владелец за завтраком ел яичницу.

Артур Конан Дойль

Снявши голову, по волосам не плачут. Впрочем, здравый смысл требует не плакать по волосам и при неснятой голове. Однако…

Это была роскошная, уложенная в мелкие полуседые завитки курчавая шерсть, рождающая воспоминания о полковничьих папахах и воротниках пальто членов Политбюро на балконе мавзолея седьмого ноября. Она плотно покрывала грудь своего владельца – слегка обрюзгшего мужика лет шестидесяти, приехавшего в Израиль из солнечной кавказской республики.

С мужиком приключился инфаркт, его привезли в наше приемное отделение, и тут он умер. Но это была так называемая клиническая смерть – его стукнули электрическим разрядом из дефибриллятора, сердце заработало, и на том свете он провел всего несколько секунд. На шерстистой груди ни один электрод не удерживался, поэтому в процессе реанимации мужика заодно и побрили – негладко, но эффективно.

Когда на следующее утро я пришел его осматривать, первое, что он мне сказал, было: «Какая сука это сделала?!» – указывая на непотребную бледную просеку в нагрудных джунглях. Возмущение мужика не могло быть сильнее, даже если бы по ходу реанимационных мероприятий его кастрировали. Он продолжал бурчать и кипеть, пока на третий или четвертый день бодрая молодая поросль не начала покрывать бритую грудь, и только тогда мы были амнистированы.

По окончании мединститута я пошел работать в пригородную больницу, но оставался в то время тощим и несолидным. То, что посетители в больничном дворе спрашивали меня: «Мальчик, как пройти туда-то?» – раздражало ужасно, и я отпустил бороду. Это была элегантная эспаньолка, которая прекрасно сработала в плане обозначения возраста, в котором борода уже растет.

Потом я уехал в Набережные Челны и обнаружил, что борода а-ля Карл Маркс прекрасно греет холодным зимним утром на автобусной остановке, а исключение бритья из утренней программы удлиняет ночной сон минут аж на десять.

В последующие годы бороду я сбривал только один раз, и то, как выяснилось, зря. В 1990 году началась первая война в Персидском заливе, Израиль готовился к химической атаке со стороны Ирака, населению раздали противогазы, и я побрился начисто.

Ракеты на Тель-Авив таки падали каждую ночь, каждую ночь по сигналу тревоги или услышав таинственное «нахаш цефа»[9] по телевизору или по радио мы надевали противогазы и задраивались в герметичных комнатах. Постепенно стало понятно, что никакой химической атаки не будет, и противогаз надевался уже прямо на отросшую щетину, только чтобы не разочаровывать мою десятилетнюю дочь, которая ревностно следила за соблюдением инструкций гражданской обороны.

С течением лет несоответствие календарному возрасту стало травмировать все меньше и меньше, и жил я уже не в таких холодных местах, но борода осталась на своем месте, хотя и трансформировалась в короткошерстную арафатку.

И вот при приеме на работу в очередную американскую больницу я не прошел тест на правильное прилегание противотуберкулезной маски. «Придется вам бриться, доктор», – сказала строгая неподкупная тетя. С удивлением я обнаружил, что вот этого я сделать не смогу даже ценой отказа от работы. Права человека, поход к специалисту по трудовым конфликтам… Никогда, никогда англичанин не станет рабом… Просто какая-то буря поднялась в моей довольно-таки конформистской душе. Но к этому моменту уже было нажито довольно мудрости, чтобы не ломать стулья не отходя от кассы, а отложить это дело на утро. Утром проблема была решена старинным русским способом: директор больницы позвонил строгой тете, и меня признали годным к несению службы.

Когда в свое время я в первый раз поехал на рынок в Петах-Тикву, то еще за квартал до самого рынка донесся совершенно душераздирающий вопль, от которого кровь просто застыла в жилах. Так должен кричать человек, которому в кишки вонзают кривой ятаган с зазубринами на тыльной стороне лезвия и медленно поворачивают его там. Правда, потом оказалось, что это продавец арбузов рекламирует свой товар.

Вопль, подобный описанному, если не по децибелам, то по накалу страсти, я услышал вчера утром, входя в блок интенсивной терапии. Там последние четыре дня в палате номер восемь лежал молодой человек лет тридцати с дыхательной недостаточностью и весом под двести килограмм. Ожиревший, с ужасной короткой шеей и маленьким детским ртом. Когда анестезиологов мучают ночные кошмары, им снятся именно такие пациенты: с такой шеей и таким ртом.

При поступлении в госпиталь он перестал дышать, и его интубировали в операционной, где хирурги уже стояли со скальпелями наизготовку на случай, если не удастся ввести трубку в трахею. Но удалось. Он полежал на механической вентиляции дня три, потом ухитрился вытащить трубку из горла, но дыхание к этому времени улучшилось, и следующие двадцать четыре часа его держали на специальной маске, через которую гнали кислород под довольно большим давлением.

Сегодня утром он очнулся окончательно, обнаружил, что его роскошная борода лопатой пострижена с боков (чтобы маска была герметична), и пришел в неописуемую ярость. Когда я подходил к палате, он уже около часа вопил на свою медсестру, а остальные медсестры стояли снаружи и рекомендовали внутрь не заходить. Но деваться было некуда, я вошел и следующие минут семь молча выслушивал то, что пациент имел мне сказать.

Выяснилось, что борода выращивалась любовно четыре года, и как теперь жить дальше? При этом молодой человек размахивал свисающей с подбородка нетронутой частью бороды, ужасно напоминающей облезлый лисий хвост, что только усугубляло трагизм ситуации в глазах несчастливого обладателя этого хвоста.

На восьмой минуте мне удалось вставить словечко, и еще минут пятнадцать тихих уговоров все-таки позволили предотвратить кровопролитие.

Нет, действительно есть нечто мистическое в связи мужчины со своей растительностью. Бойтесь, бойтесь Далил, вооруженных ножницами…

Расплата

Вот бывает – поступает пациент, чувствует себя плохо, я его осматриваю и назначаю двадцать тестов, и все результаты приходят нормальные – случай № 1. То есть анализы, можно сказать, здоровые, а человек – нет. Что делать – непонятно. И я зову на помощь двадцать умных консультантов. Каждый консультант назначает двадцать умных тестов, и все они дают результаты в пределах нормы. И все двадцать консультантов мне честно говорят, что им непонятно. Меня такое признание поначалу очень утешает, но делать-то что-то надо… Потом, конечно, что-нибудь да вылезет, но это будет потом, а в этот самый день худо…

Вот бывает – поступает пациент, чувствует себя плохо, я его осматриваю и назначаю двадцать тестов, и все показатели приходят ненормальные – случай № 2. То есть и человек болен, и анализы плохие, но я не вижу связи между ними. А человек требует сделать ну что-нибудь, и я начинаю «лечить анализы».

Человеку от этого, естественно, лучше не становится. Что делать – непонятно. И я зову на помощь двадцать умных консультантов. Каждый консультант назначает двадцать умных тестов, и по крайней мере один из них выдает результат очень ненормальный. Консультанты с энтузиазмом начинают лечить каждый свой анализ, и пациенту от этого лучше не становится. Мы собираемся все вместе и признаемся друг другу, что всё непонятно. Потом, конечно, что-нибудь да вылезет, но это будет потом, а в этот самый день – худо…

А бывает и совсем наоборот: лечу я человека от чего-нибудь понятного, человеку становится лучше, а его анализам – хуже (случай № 3). Я на всякий случай лечу дальше. Человек начинает ходить, обретает аппетит и цвет лица, а вот его бедные анализы… С такими анализами не живут. И в полном отчаянии я, как вы уже догадались, зову на помощь двадцать умных консульта…

Но, хуже всего, бывают дни, когда все описанные случаи случаются одновременно. И в какую палату ни зайду, там или случай № 1, или случай № 2, или в лучшем случае – случай № 3.

И в такие дни я с особой, кристальной ясностью осознаю, какую ошибку в свое время сделала моя мама, когда уговорила меня поступать в мединститут.

Вместо эпилога

Образ врача в …, или Добрый доктор Айболит в меняющемся мире

Десять ночей Айболит

Не ест, не пьет и не спит,

Десять ночей подряд

Он лечит несчастных зверят.

Как будто так и надо… Хорош же он был к концу уже второй ночи… Впрочем, доктор Айболит не был замечен в приеме пищи и в менее экстремальных ситуациях.

1. Хирург Мишкин

Во времена советской власти врачей продолжали поддерживать в бодрящем по-суворовски состоянии живота в голоде.

Следующей инкарнацией доктора Айболита стал хирург Мишкин, написан хирургом Ю. Крелиным и сыгран Олегом Ефремовым в телевизионной мини-серии в 1977-м.

И Айболит, и Бармалей за прошедшие к тому времени пятьдесят лет советской власти несколько изменились.

Бармалей перестал есть маленьких детей и даже раздавать пряники, а стал заместителем главврача по медицинской части и занялся укреплением принципов советского здравоохранения – самого прогрессивного здравоохранения в мире, поддержанием трудовой дисциплины и качества медицинской документации.

Айболит помолодел, избавился от бороды, начал пить спирт не закусывая, сохраняя при этом твердость руки и безошибочность хирургического глазомера. Ездить в Африку, когда ему в голову взбредет, он уже не мог, но запредельная бескорыстность (на зарплату сто двадцать рублей плюс дежурства) и готовность жертвовать собой, карьерой и терпимыми отношениями с окружающими ради одного отдельно взятого больного остались.

2. Теледоктора (не Хаус)

Почти на каждом ночном дежурстве наступает тот час – ближе к четырем утра, когда уже понятно, что спать все равно не дадут, никакой катастрофы в отделениях прямо сейчас не происходит, а делать что-нибудь разумное уже никаких сил нет. Тогда я сижу в ординаторской с ногами на столе и смотрю ТВ – что ни попадя: от реклам чудодейственных средств, удлиняющих ваш пенис на зависть всем окрестным жеребцам, до медицинских сериалов. Больше пятнадцати минут подряд посмотреть не удается, и бесчисленные отрывки недосмотренных за много лет мыльно-спиртово-йодоформных опер в полнейшей мешанине существовали в моей голове поначалу как некий первичный бульон, из которого в конце концов выкристаллизовался образ Телеврача.

Телеврач существует в двух ипостасях – Молодой и Старый.

Молодой Телеврач – он герой непременно положительный. У него квадратный затылок, квадратная нижняя челюсть и мускулистая эпилированная грудь. Цвет глаз, как правило, гармонирует с цветом скрабов[10]. Мыслительная деятельность не наложила никаких отпечатков на лицо героя – и это понятно, потому что в основном амплуа этого актера – «зеленые береты», патрульные полицейские, положительные грабители банков и прочие представители интеллектуальной элиты.

Телеврач – он просто врач от Бога (Айболитовы гены сказываются). Он спасает человеческие жизни минимум дважды за серию, а успех проводимых им реанимаций близок к ста процентам.

Кстати, именно это обстоятельство – тотальный успех по воскрешению умерших, ничего общего не имеющий с реальными пятнадцатью процентами, заставляет самых занудных из моих коллег писать возмущенные письма в редакции серьезных медицинских журналов по поводу того, что публика воспитывается в духе совершенно нереалистичных ожиданий…

Но поскольку серьезные журналы обычно не продуцируют мыльные оперы, то воз и ныне там.

Помимо проведения блестящих операций, Молодой Телеврач произносит время от времени очень правильные слова о врачебной этике, а также неумеренно предается сексуальным радостям – как правило, чуть ли не в шкафах с медицинскими принадлежностями, иногда прямо на россыпи одноразовых шприцов, с Молодой Врачой – тоже сугубо положительный персонаж с замечательными ногами и глубоким вырезом на скрабной блузе… Ныне любовь в рабочее время с медсестрами уже неполиткорректна и осталась в ностальгическом прошлом.

Старый Телеврач представлен в сериалах двумя типажами – Хороший и Плохой.

Хороший Старый Врач просто истекает опытом и добрым юмором, но поскольку пользоваться компьютером он так и не научился, а Альцгеймер уже вступил в свои права, то в современной больнице он пригоден только для оказания моральной поддержки Молодым героям. Печальна Айболитова судьба…

Плохой Старый опасен для здоровья публики по причине либо воинствующего кретинизма, либо изощренного злодейства (врач-убийца). Впрочем, Молодой ему спуску не даст довольно скоро, к середине 26-й серии.

3. Доктор Хаус

Хотя прототип Хауса взят не из медицины, а из рассказов о мистере Шерлоке Холмсе, родимые пятна доктора Айболита можно проследить и на нем. Изможденный, слегка асоциальный гений, парадоксов друг; равнодушный к светским условностям, политкорректностям и прочим хорошим манерам, силой своего интеллекта и суперсовременных методик решающий единолично сложнейшие медицинские шарады Хаус – подобно Айболиту, опять энциклопедический универсал и подвижник, готовый ради пациента крушить все вокруг… И даже обезьяна Чичи и собачка Авва, сотрудники Айболита, реинкарнировались в целую свору докторов Ватсонов, выполняющих мелкие технические задачи и оттеняющих гениальность Шерлока… простите, Хауса…

И если Холмс трескал кокаин, Мишкин – спирт с коньяком, а Хаус – оксиконтин, то методом обратной дедукции получается, что Айболит точно сидел на мухоморах…

Что доказывает только то, что нам, докторам, ничто человеческое не чуждо…

Примечания

1

Начинающие врачи, проходящие подготовку по выбранной специальности сразу после окончания медицинского факультета.

2

С бакинского детства привычное мне выражение, означающее заблаговременную подготовку к неминучей кончине – просушку досок для гроба.

3

Реднеки (redneck – красная шея по-английски) – жаргонное название необразованной и небогатой части белого населения Штатов.

4

En guarde! (фр.) – К бою!

5

Матчиш – танцевальная мелодия, со времен Ильфа и Петрова используется в автомобильных сигналах.

6

В России эту рыбу тилапией называют, а еще ее называют рыбой святого Петра.

7

Таблетки для неотложной контрацепции, принимаются наутро после наиболее приятного и безответственного секса.

8

Любой маленький городок, местечко в черте оседлости, где до Февральской революции было разрешено селиться евреям.

9

В 1991 году во время ракетных атак Ирака на Израиль это название на иврите одной из ядовитых змей служило кодовым словом – сигналом бежать в бомбоубежища.

10

Скрабы – рабочая одежда для медперсонала.

Content

Иосиф Раскин
Записки бродячего врача

Предисловие автора

Вместо пролога Поля Вечной Охоты

Книга медицинских джунглей

Баку, 1974—1984

Очерк травматологии

Туберкулез в период застоя

Город Брежнев (Набережные Челны), 1984—1990

Бугульма и гений

Социалистическое планирование

Израиль, 1990—2003

О дне субботнем, собачке и красивом языке иврите

Батальная сцена

Назад к природе

Частная практика

Клетка со слоном и надписью

Негероические записки времен второй интифады

Из записок резервиста

Очерк практической психиатрии

Хеврон

Неотложная медицина по-тель-авивски, 2001

Этюды скорой помощи

Восточное побережье США, 2003—2012

Саймон

Русские идут

Госпитальная жизнь

Путь искусства

Вопросы без правильных ответов

О болезни Альцгеймера

Штат Нью-Мексико, 2012 – по день сегодняшний

Очерк социальной медицины

Медицина излишеств

Отдых в сельской местности

Конец недели в преддверии рая

Дом престарелых докторов

Эра коронавируса, 2020

Старая шутка и новый коронавирус

Старинный рецепт

Гараж во время чумы

Гром победы

Книга странствий

Чикаго, 2003

Заповедник

Город Джексон

Мадрид, 2006

Утиная охота

Herodotus

Торнадо

Слушаем джаз

Музыкально-божественная фантазия в четырех каньонах

Национальные особенности вождения

Открытие Косумеля

Путешествие из Альбукерке в Тель-Авив и обратно

Чувство дома

Дети и другие звери

Социальная жизнь в Принстоне в 2012 году

Кошка

Женская доля

Охота

В мире животных

Нашествие

Еще раз про любовь

Дружба

Идеальный собеседник

Кормление птичек

Книга кулинарная с эротическим акцентом

Особенности еврейской кухни

Баллада о супе

Очерк эротической кулинарии

Универсальный гастрономический протокол

Готовим рыбу

Яблоки, запеченные с чесноком и розмарином

Книга сказок для взрослых

Век ICQ, конец 90-x

Золушка (модель 2010)

Очерк мифофизики

Баллада о голубой кобыле в стиле кантри

Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда в XXI веке

Рукопись, найденная в ящике стола

Книга фраз и миниатюр

Книга всякой всячины

О вреде образования

Самоучитель «Жизнь для чайников»

Проблема общего языка

Печальные сентенции о дизайне одежды

Из Книги несудей

Альтернативный взгляд на расселение евреев

Господин присяжный заседатель

Улыбка

Эволюция обиды

Козы и моральный кодекс

Бессмертная литература

Страна ваших грез

Альтернативная история в сослагательном наклонении

Сиеста

Занимательная лингвистика

Природа и цивилизация

Эрекция как нравственный императив

Кашрут

Радость дискуссии

Об эмоциях

Робинзонада

Самоубийство для чайников

Золотой лосось

Имя розы

Круговорот вещей в природе

Выбор мудрости

Шестьдесят

Возраст эгоизма

Бедная Муму

Волшебная сила искусства

Из семейной истории

Барьер

Проблема бороды

Камни и крабы

Сюр

Добрая сказка

Очерк практической фонетики

Заметки об американской культуре

Записки автомобилиста

Дом, который построил Джек

Несданные экзамены

Записи последнего атеиста

Занудные мысли о медицине

Десять заповедей доктора Раскина

Разрозненные мысли

История сострадания

Ошибки

Каллиграфия

Инерция мышления

Макиавелли

Самсон и его дети

Расплата

Вместо эпилога Образ врача в …, или Добрый доктор Айболит в меняющемся мире

Примечания